ЛЕВИ Владимир Львович

"ИСПОВЕДЬ ГИПНОТИЗЕРА"

(в 3-х книгах)

…Перешвыривая прибрежные камушки, набегают волны. Медленно, словно оставляя за собой право еще подумать, отходит плавучий дом. Смотрите, прощайтесь…

Еще различима поседевшая пристань и дорога с провожающими, они уже смотрят в другую сторону: букашечные ребятишки, собачонка, деревья… Виден ветер, один ветер… Отчаливающий корабль Времени…

На день, когда нагрянет испытанье, на час, когда решается судьба, на миг отчаянья, на праздник боли, на участь, если Бога нет, — прими, а если есть и веришь, — не отвергни — на жизнь, в которой нет черновиков, на вдох, на распрямление, на вырост, на право быть собой, на детский смех, на встречу долгожданную, на счастье — прими и сохрани, и передай — на холода, на переход пустыни, на зов бессмертия…

Книга 1. ДОМ ДУШИ

Правило из исключения

Невидимка ищет себя

КАК СМОТРЕТЬ НА ЧАСЫ

Авторы пишут, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Хотя бы с собой.

«..Вы защитите докторскую, получите руководство отделением психбольницы, заведование кафедрой или еще какое-нибудь повышение. Вам дадут писательский билет. Внимание общества довершит свое черное дело, и вы непоправимо изменитесь: несмотря на интерес к человеческой природе, вам будет наплевать на чьи-то болезни… Что вы думаете о моем характере и интеллекте по этому письму?»

Написанное живет жизнью самостоятельной. Как фотография — дверца в другое измерение. Видишь не только себя, но и пространство, в которое заключен, и его движение.

… — Алло. Извините, я вас, кажется, разбудил. Извините, доктор. Я хотел задать только один вопрос…

Звонят рано утром. Встречают и провожают на улице, подходят в кино, в театре, на выставках, в ресторанах, в частных домах, во время прогулок и в местах общего пользования. «Как чудесно, что я вас встретил, вы уж извините, пару вопросов насчет дочки… Ничего-ничего, я подожду…»

Все в порядке, — говоришь ты себе, — все так должно быть. Никто из этих людей не обязан знать, что он не один на свете и что в сутках только 24 часа.

… — Я ждала этого разговора целую вечность, но когда вы взглянули на часы…

Во время приема часы нужно держать перед собой так, чтобы взгляд мог упасть на них незаметно.

С некоторых пор, выходя из дома, ежедневно вынимаешь из почтового ящика толстую пачку писем и прочитываешь, что успеваешь, в метро, автобусе или в такси. Кладешь на стол, в надежде между приемами и сеансами успеть пробежать еще пару строчек, а может быть, исхитриться что-то и черкнуть. В перерыве, за чашкой чаю — еще, по дороге домой — еще. Письма постепенно заселяют твой дом…

«…Сейчас я, кажется, разобралась во всех тонкостях человеческих взаимоотношений. Но мне все так же хочется повеситься».

«…В первом письме я просил вас помочь мне подойти к психологии. Теперь я хочу попросить вас о другом, Владимир Львович. Помогите мне написать диплом».

«…На портфеле я написал: «Чем хуже — тем лучше!» Со всеми учителями перессорился».

Читать письма — почти то же самое, что вести психотерапевтический прием, где человека необходимо слушать. Люди — это те же книги, говорю я себе, но читать их труднее — не захлопнешь, если не нравятся.

«…Как не допустить ошибок при подборе кадров? Принимаю — кажется, нормальный человек. Через два-три месяца выясняется — принял шизофреника. А если их четыре-пять, а то и более?..»

«…Конфликтная ситуация является для меня высоко поднятым бревном. Самостоятельно снизить это бревно не удается».

«..Вот уже несколько лет я неудержимо хочу обладать гипнозом».

«…Теперь за дело. Значит, так. Как бы ни было трудно и неприятно, на танцы — только трезвым».

Пять раз в жизни я писал письма авторам, поразившим меня своим талантом и человечностью. Преисполненный благодарностью, просил о немногом: дочитать мое письмо до конца, если можно, ответить хоть парой слов…

Из этих писем четыре осталось без ответа. Осведомившись по случаю о судьбе одного, узнал, что оно полетело в мусорную корзину нераспечатанным. Было очень обидно. Лишь много лет спустя выяснилось, что любимый мой автор не вскрывал писем от читателей принципиально. Они мешали ему работать. Человек огненный, безмерно отзывчивый, он себя знал: развернешь — пиши пропало, подставишься любой отраве, начнешь отвечать, не на бумаге, так мысленно. Делать что-либо, экономя себя, он не умел. Надо было дописать задуманное, он догорал…

На одно получил ответ. С любезностью, сдобренной ошибками правописания, мой кумир благодарил меня за понимание его исключительной занятости и подтверждал, что на все вопросы, мною задаваемые и сверх того, можно найти исчерпывающие ответы в его сочинениях. Неприличная описка, размашистый автограф.

Узнал позже — в доме у него нечто вроде филиала психолечебницы. Тяжелобольная жена, двое дефективных детей.

Еще одно письмо к знаменитости переписывал не единожды, присовокупляя новорожденную поэму (адресат — прекрасный поэт); перечитывал, устыжался, рвал на клочки, писал снова. Вышло, наконец, так гениально, что об отправлении не могло быть и речи. Не помышлял тогда, что через несколько лет у нас состоится встреча по его надобности. Совсем другой человек оказался передо мной, не похожий на того, которого я так обожал, принимая его и его писания за одно. Не хуже, не лучше, просто иной.

Я уже начинал догадываться, что это закономерность.

«…Мне кажется, психопатия не болезнь, а неосознанная специальность».

«…Сейчас много говорят о женственности. Но как этого добиться? У меня в городе нет знакомых женщин, не с кого брать пример. Поэтому я вынуждена обратиться к вам».

«…В своих книгах вы дали много советов краснеющим. А что делать бледнеющим?»

За не очень еще долгую свою жизнь автор успел надавать столько советов и краснеющим, и бледнеющим, что если бы он сумел выполнить хоть тысячную долю из них сам, он давно бы стал совершенством и не имел нужды писать книги.

«…Но в вашей книге разобраться я не смогла, тем более что она была у меня в руках только один день и 56 страниц кем-то выдрано… Совершенно не владею собой, совсем одинока… А тут еще эта проклятая щитовидная железа… Вам пишут, наверное, очень многие, но поймите — мне не к кому больше обратиться…»

«…И еще расскажите мне про гипноз, про систему йогов, про борьбу самбо и каратэ. Я буду очень ждать».

«..B редакции мне ваш адрес не дали, в связи с чем произошел очередной сердечный приступ. Как же добиться вашего приема? Я приезжий, в Москве у меня много родственников, все больные и занятые…»

«..Два года назад вы любезно разрешили мне написать вам о своей жизни. Все это время ежедневно стучала на машинке, сегодня закончила, ровно на пятисотой странице. Правда, за это время случилось много других событий, так что придется, наверное, писать продолжение. Сообщите, пожалуйста, когда и где…»

«Лечу к вам из далекого Забайкалья. Не будете ли вы так любезны заблаговременно заказать мне номер в гостинице, чтобы мне не пришлось затруднять вас ночевкой…»

«…Вы моя последняя надежда. Если вы мне не поможете…»

Надежда не бывает последней. Но существует закон Неучтенных Последствий, он же принцип джинна, выпущенного из бутылки. Счастье кузнеца, который сам же его кует. Каждому, кто живет и действует, знакомо напряженное положение, выражаемое формулой: «За что боролись, на то и напоролись».

Если через месяц не придет ответа, тот шестиклассник будет считать, что я его предал.

ЦВЕТОК ЧЕЛОВЕКОВЕДЕНИЯ

Потребность писать можно отнести к более древней потребности — говорить.

Пишущий обращается к Невидимке.

В 7 лет я написал первый рассказ — про охоту на леопарда; придумал себе заодно и брата, которого не хватало. До сих пор считаю этот рассказ самым удачным своим произведением.

Писал книги во время ночных дежурств, в промежутках между обходами, вызовами, урывками сна, партиями в шахматы и всем прочим, чем занимаются врачи и не врачи…

Мне возвращали рукописи с терпеливыми увещеваниями, что не надо смешивать мозг с политической географией («Страна памяти», «Королевство эмоций», «Государство потребностей»), не стоит также описывать работу души в стихах.

… Что ж, коли так, перепиши, редактор, мозги мои перепаши, как трактор, у каждой буквы выверни карман.

А я за это дело, по знакомству, на высший суд отдам тебя потомству, я памятлив, как всякий графоман…

Варианты, написанные уже без надежды и в страшной спешке, вдруг нравились. В сигнальных экземплярах обнаруживалась масса нелепостей, пошлостей — полный букет авторской непригодности для жизни на этом свете.

«Ну что ж, как-нибудь переживем, будем считать это ошибкой молодости. Еще не поздно начать сначала».

С обложки смотрит чья-то чужая, антиврачебная физиономия. Думают, что это ты. Так тебе и надо.

Начались письма…

Они-то и убедили меня, что Невидимку-читателя интересует не красота слога, не знания, даже не советы, как жить, хотя все это может и пригодиться… Невидимка ищет в книге себя.

Если красота не воспринимается, тем хуже для красоты. Если знание не нравится, тем хуже для знания.

Пытался объяснить, что человековедение — не набор рецептов и не свод формул, а многомерная ткань, океан, который везде; что человеку не чуждо ничто нечеловеческое; что суть всюду…

В чем суть цветка? И можно ли добраться до нее, обрывая лепестки, один за другим?..

НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ И ДРУГОЕ

Часто выступаю.

Обычная программа: нечто вроде лекции о том, как быть собой. Плюс зрелище — сеанс для иллюстрации.

Зал человек на семьсот. После сеанса закрываешь глаза и видишь… глаза. Ищущие, сияющие, полные мысли, пустые, недоверчивые, слишком доверчивые… Дня три еще потом они следят за тобой, спорят, о чем-то спрашивают…

Горка записок начинает расти с первой минуты. На все ответить не успеваю, но все уношу с собой. Мини-письма.

Первым делом отсеиваю стандартные, дежурные:

Верители вы в телепатию?

Как вы относитесь к йогам (Фрейду, лечению биополем, гипнотизеру Р., летающим тарелкам, своей жене)?

Можно ли полюбить под гипнозом?

Как попасть к вам на прием?

Встречи можно превращать и в исследования. Бывают аудитории и по тысяче человек, это уже статистически представительно.

Задается вопрос:

ЧЕГО ВЫ ХОТИТЕ ОТ САМИХ СЕБЯ?

Или:

В ЧЕМ ВАМ МОГЛА БЫ ПОНАДОБИТЬСЯ ПОМОЩЬ ВРАЧА-ПСИХОЛОГА?

(Психотерапевта или психолога, лучше не психиатра.)

Отвечать прошу короткой запиской.

Раскладываю по темам, разделам, рубрикам… РАЗНОЕ, или НЕСБЫТОТДЕЛ. Всевозможные недоумения, недопонимания, недо….

Что же все-таки у вас за специальность?

Либо непонятливость, либо выступавший был недостаточно убедителен.

А нам и так хорошо!

(Почерк нетрезвый.)

Крепкий мужчина, могучим нажимом прорывал бумагу, желает избавиться от робости перед тещей, а также стать гениальным. Кто-то поскромнее мечтает хоть один раз выиграть в Спортлото.

Хочу быть молодой.

Как избавиться от желания иметь деньги?

Очаровательная наивность, пыльные шуточки, знаки скепсиса, недоверия… Ну чего ты пристал, зачем лезешь в душу без приглашения? Неужели не понимаешь, что наши желания лежат в сферах недосягаемых? Забыл, что ли, что есть невезение, старость, болезни, которые не вылечиваются? А тысячи прочих неустройств и несчастий, а все бытовое, все безумие неотложностей — о чем разговор?..

Я хочу слишком многого.

Один дает понять, что ему не о чем с тобой толковать (зачем же вообще отвечать? Или не вполне убежден?); другой не понял вопроса; третий понял слишком буквально.

Мне хотелось бы получить трехкомнатную квартиру на троих, с мужем и сыном.

Избавиться от лысины. Волосы!!

Это серьезно.

Помочь маме. Стареет, теряет память.

Понять своего ребенка.

Наконец-то по делу.

Избавиться от чувства ревности.

Еще… целое общество по борьбе с ревностью.

«Разучиться краснеть» — в каждой аудитории пяток, а то и десяток, но каждый уверен, что краснеет один он в целом свете.

Обобщенно: управлять своими эмоциями!

Кто не желает?..

Но как различны желания. Один хотел бы быть сдержаннее, другой — быть абсолютно невозмутимым, третий — страстно влюбиться! Страстно желать!! Быть агрессивным!!!

Не так просто отделить наш Несбытотдел от Отдела Реальных Запросов. Еще труднее понять, где кончается Приспособление и начинается Самоусовершенствование.

Непритязательное «не бояться зубного врача» — трижды, это еще мало.

Хочу, чтобы у меня хватило силы отречься от соблазнов и сосредоточиться на работе.

В самую точку, подписываюсь.

Всяческий САМОКОНТРОЛЬ (главы и тома Книги Жизни):

преодолеть свою лень,

бросить курить,

не терять последовательности мысли в разговоре,

бросить пить.

Редкая записка. Легионы желающих бросить пить обычно почему-то об этом умалчивают либо утверждают, что им и так хорошо.

Вылечиться от заикания.

Избавиться от бессонницы.

Избавиться от сонливости.

Похудеть с помощью самовнушения. Можно?

Да, можно. Но как насчет низкокалорийной диеты и повышения физической активности?..

Больше знать.

Научиться мыслить.

Хочу меньше думать.

А если соединить?.. «Думать меньше, да лучше?»

РАБОТА. САМООРГАНИЗАЦИЯ И РАБОТОСПОСОБНОСТЬ

Быть постоянно в состоянии вдохновения!

Прекрасно, но для этого придется и уметь отдыхать в условиях постоянного шума, сохранять энергию, неутомимость, деловой тонус, научиться расслабляться на службе.

Неплохая идея. Но… Не описка ли?.. Может быть, «научиться не расслабляться на службе?»

Работать непринужденно.

Требуют от себя большего те, кто и так работает лучше других.

Уметь экономить время.

Быть собранным, знать, что делать каждую минуту.

Все во всем. Связь, всеобщая связь. Рубрики мои трещат, рвутся, сквозят.

Победить страх перед работой в форме обычной лени с искусными самооправданиями на каждый случай.

Повысить объем оперативной памяти — могу запоминать и вспоминать только в неответственных спокойных ситуациях.

Чем заказчик моложе, тем заказ основательнее.

САМОУСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ

Хочу перекроить себя сверху донизу. Верю в возможность, не хватает реальных знаний. Нужна система понятий, переходящая в систему приемов. Все до сих пор прочитанное неудовлетворительно. 18 лет, студент.

Осторожней насчет системы понятий, а особенно системы приемов.

Тоже общее:

не думать о смерти.

А почему бы и не подумать?

Впрочем, кажется, это случай невроза…

Однословная:

остроумнее!

ОБЩЕНИЕ

Хотелось бы научиться по возможности глубже анализировать отношения с мужем, а не воспринимать все положительные и отрицательные факты семейной жизни как цепь само собой разумеющихся событий. Цель — по возможности исключить стихийность в отношениях.

Исключить?.. Вряд ли. Включить — можно.

Я хотела бы быть менее обидчивой, покончить с раздражительностью.

НРАВСТВЕННОЕ САМОУСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ

Хочу стать менее эгоистичным.

Быть терпимее, сохранять юмор в семье.

Научиться дарить радость, перестать быть занудой.

Вы отвечаете друг другу лучше, чем я.

Написавший «я хотел бы стать искренним» — уже искренен.

Научиться любить людей. Не умею ни получать, ни давать тепло. Уже много лет пустой манекен, фальшивый актер. Внешний успех. Лгу всем, не могу лгать себе.

Признающиеся в таком бывают удивительно симпатичными. Нередко приходят с побочными симптомами, в виде депрессии или алкоголизма.

Хочу научиться не завидовать другим людям.

Уже надежда… Уже почти получается…

Хотел бы быть приветливым с человеком, вызывающим антипатию.

А это как понимать? Возлюбить или стать вежливым? Самоусовершенствование или Приспособление?..

Всяческая УВЕРЕННОСТЬ.

Хочу избавиться от боязни разговора с малознакомыми людьми.

Хотела бы более уверенно чувствовать себя со своим знакомым.

Перестать бояться собак.

Хочу чувствовать себя уверенно в коллективе.

Не бояться себя.

Неуверенные не хуже и не лучше уверенных. Но вопиющая несправедливость распределения…

Хочу избавиться от наглости, перестать быть хамом — таких нет, галлюцинация, но:

хочу быть более уверенным в себе в построении личного счастья.

знать себе цену в отношениях с противоположным полом.

ЛЮБОВЬ, многоликая любовь, всяческая любовь. Сюда вместе с самопожеланиями ревнивцев, соискателей совместимости и многих не по делу краснеющих стягиваются всевозможные подтексты и полуподтексты:

Очень хочу стать проницательной в общении с…

Приобрести артистизм, непринужденность манер и чуть-чуть нахальства.

Помогите, пожалуйста, в несч. любви.

Достичь хоть небольшой привлекательности при крайне невыигрышных внешних данных.

Быть менее раздражительной и больше любимой.

Второе, вероятно, зависит от первого? Или наоборот?..

Отвлечься от свободной любви.

— ?..

Перестать краснеть при исполнении супружеских обязанностей.

— ?!

Найти совместимого человека, верную, самоотверженную спутницу жизни, любящую готовить и с веселым характером.

Для одной спутницы достоинств не многовато ли?

Хочу научиться любить. Хорошо общаюсь, но любить не могу.

Научившись любить, почему-то разучиваются общаться. А я все твержу, что уметь любить и уметь общаться — одно и то же.

Хочу быть любимым.

Не хочу никого любить.

Полюбить своего мужа.

Я прошу вас помочь в несч. любви.

Пожалуй, довольно?.. Уже повторения.

ПОИСК КРЕДО И СМЫСЛА ЖИЗНИ

Понять или почувствовать, зачем живу. Уйти от яростного ощущения бессмысленности существования.

На записке следы губной помады. Почерк круглый, веселый, немного детский. Фауст женского пола.

Всегда и при всех обстоятельствах сохранять жизнерадостность.

Найти лекарство от скуки. Перепробовал все. Для творчества не хватает веры.

Еще один, в роде мужском.

Простите, что отвечаю длинно. Не примите за сумасшествие: хочу осчастливить мир. Понимаю фантастичность и чудовищную скромность возможностей, но не могу дышать спокойно… В практическом выражении хотелось бы стать врачом-психологом, не по званию, а по сути…

ПРИЗВАНИЕ. А где адрес, телефон?..

СОБАКА, КОТОРУЮ ЗОВУТ ИСКЛЮЧЕНИЕ

Вспомнился анекдотический эпизод. По поводу дела одного из своих пациентов я сидел, ожидая очереди, в юридическом учреждении. Открывается дверь кабинета, в ней показывается рассерженная молодая особа и любезно выпроваживающий ее пожилой юрист.

— Я же вам объясняю, гражданочка дорогая. Специалист по изнасилованию в кабинете напротив.

Ничего не поделаешь, век узкой специализации…

…Странная повторяющаяся история, говорю я себе, странная и повторяющаяся. Ты психиатр, врач-психолог, психотерапевт и так далее. Кое-что узнал, кое-кому помог, хочешь помогать дальше. Пишешь статью, пишешь книгу — «что», «почему» и «как». Излагаешь, кажется, ясно, доступно: читай, осмысливай, действуй. Вам плохо? Объясняю почему. Рассказываю, что и как делать, чтобы стало насколько возможно лучше. Не получается?.. Объясняю еще, показываю…

Идут письма.

Вот — ура, браво! Дошло!.. Подействовало, помогло!.. Вот — дошло чуть-чуть… Но вот — одно, другое, третье… После очередной статьи о том, как избавиться от чрезмерной застенчивости, после целой книги — для них, для застенчивых, для любимых в первую очередь! — идут письма. От кого бы думали? От застенчивых. Все от них же. Да, я читал, великолепно, спасибо огромное, все понятно, замечательные советы… А теперь, дорогой, скажите мне, как же избавиться от застенчивости? Умоляю, ответьте.

Вот тебе на.

Особый случай, который ты не сумел учесть?.. Нет. Совершенно типичный.

Плохой читатель? Не умеет читать, не желает осмысливать?

Нет, не дурак.

Парадоксальная слепота?.. (Один увидит лишь фразу, относящуюся, по его мнению, лично к нему; другой, из-за сверхзаинтересованности, не заметит и книги…)

«Ну а теперь МНЕ скажите… МНЕ помогите».

Это написано обо всех и для всех — КРОМЕ меня. Ведь лично МЕНЯ в этом мире еще не встречалось, ведь я как раз тот, которого никто на свете не понял.

Ведь пишут о том, что бывает КАК ПРАВИЛО. И советы дают— как ПРАВИЛО, и у всех правильно все выходит. Только у меня не выходит. Я — не правило. Я — Исключение!.. Кроме меня, кроме меня! Не хочу, не могу быть правилом — черт возьми, это было бы даже неинтересно! Это было бы страшно! Этого просто не может быть!.. Не хочу на полочку!.. Дайте мне узкого специалиста — по моим личным, единственным в мире проблемам! Уникального специалиста по моей исключительности!

Да, он действительно Исключение. И вы — Исключение. И я — Исключение.

Зачем-то, как правило, мы умираем; почему-то, как правило, хотим быть исключениями из этого правила. Как и из многих других.

Вот здесь, здесь зарыта собака.

Мои ночные санитары приходят тихо, не спросясь, убрать излишки стеклотары, промыть сосуды, счистить грязь.

Они работают неслышно. Пот проступает, как роса.

Я вижу, что из жизни вышло. Я слышу чьи-то голоса.

«Послушайте… Скажите, кто вы?.. Откуда голоса звучат?..»

Они заговорить готовы, но не решаются. Молчат.

Когда кончается работа, подходят медленно ко мне и смотрят медленно. И кто-то мурашки гонит по спине.

Взглянув на доску расписаний, уходят. Остается ночь, наполненная голосами, которым некому помочь.

Встань, Адам!

Как и зачем принуждать себя жить

…Я сплю и вижу сон, что я сплю и вижу сон, что я сплю и вижу сон…

…Выпустите меня, я не хочу, не хочу этой слепой бесконечности, не хочу спать и видеть сон, что я не хочу спать и видеть сон, что… Отпустите же, отпустите… Я сознаю, что мне снится мое зародышевое сознание, вполне сознаю, я эмбрион сейчас, да, мы все, в сущности, эмбрионы, не более того, до конца, а впрочем… Я не хочу, слышите вы там, кто бы ни были, что бы ни ожидало меня — пустите!.. Я не хочу оставаться зародышем, но и рождаться допрежь своего времени не желаю, я не хочу спать, но пуще того не хочу просыпаться. Я пребываю в судороге несогласия с собою самим, и эту свою судорогу ненавижу до беспредела и беспредельно люблю. Ой, что это наплывает темное, светлое, жгучее, нежное, невероятное… Это я, это я, я, я-а-а-а-а!!!..

ГДЕ ВЗЯТЬ ТОНУС?

В. Л.[1] Мне скоро 30, и из этих 30 лет я могу насчитать едва ли 30 дней, проведенных в нормальном человеческом самочувствии. Эти 30 счастливых дней я наскреб из редких минут и часов бодрости; все остальное вялость, хроническая усталость с мучительными стараниями пересилить себя, подавленность физическая и моральная. Чего стоит один только утренний подъем… Стыдно признаться, но иногда я просто плачу от бессильной злобы на себя. Ведь если бы не эта дохлость, я бы, возможно, добился кое-чего в жизни. Учителя в школе считали меня незаурядно способным, особенно к математике; у меня и сейчас неплохая память. Но к систематическим занятиям из-за своего тонуса, вернее, из-за отсутствия я не способен, институт пришлось бросить. Армию едва дотянул. Работаю сейчас в какой-то конторе, отсиживаю часы.

Не стану перечислять, что я перепробовал для изменения своей проклятой натуры — наверное, все… Питаюсь нормально, стараюсь есть больше фруктов, витаминов. Не худ и не толст, на вид, кажется, вполне нормальный мужчина.

Терапевты и невропатологи признают меня здоровым. (Один сказал, правда, что-то о «астеническом синдроме» и «астенической конституции», хотя я не астеник по телосложению). Советы обычные, вам и мне хорошо известные: «возьмите себя в руки», «не валяйте дурака» и т. п. Один врач обвинил даже в симуляции, тут уж я не удержался (…) Ходил к эндокринологу — думал, каких-нибудь гормонов не хватает. И опять: вполне здоров, больше оптимизма, зарядка и прочее. Зарядка, зарядка. Посмотрели бы вы на это зрелище: ворочаю себя, как мешок. После такой зарядки хочется утопиться. Свежий воздух иногда действует ободряюще, но где его взять? Ведь я живу в большом промышленном городе. Аутотренинг? Успокаивает. Но вялость еще хуже, после занятия хочется глубоко уснуть, что иногда и происходит. Тонизирующие средства совершенно не действуют. Если бы я дал себе волю, то, наверное, валялся бы сутками с сигаретой в зубах. Забыл добавить, что курю, бросить мог бы, но не нахожу нужным. Полтора года некурения ничего, кроме мук, не дали.

Говорил с одним психологом. Он выслушал мою полуторачасовую исповедь и сказал: «Вы замечательно нормальный и уравновешенный человек, вы исключительно интеллектуальны. (Еще пяток комплиментов — слегка затошнило.) По-моему, вам просто неинтересно жить, вас съедает скука. Не хватает увлеченности, горения, страсти. Может быть, сделать зигзаг, сменить профессию, образ жизни? Может быть, стоит влюбиться?»

Что я мог ответить? Неинтересно жить?.. Неинтересно. Но не потому, что не интересна жизнь, а потому, что я не могу СООТВЕТСТВОВАТЬ ее интересам — я сам не интересен жизни, не интересен себе. В коротеньких просветах нормального тонуса все вспыхивало, интересен был каждый миг, каждая травинка.

Не хватает увлеченности? Не хватает. Но я же знаю, что увлеченность с неба не падает, на блюдечке не подносится. Я бы нашел сотни увлечений — было бы ЧЕМ увлекаться: я имею в виду «чем» внутри себя — то горючее, которое во мне не горит, а гниет. Сменить профессию? Никакой профессией не сотворишь из бревна человека. Образ жизни? Да попади я и в рай, он будет мне адом. И в аду хуже не станет, поскольку и так хуже некуда. «Зигзаги» делал — и в командировках, и в попытках охоты, рыбалок и турпоходов… Лучше не вспоминать. Влюбиться по рецепту? Да позвольте, я же и так люблю свою жену, страстно люблю, но не могу соответствовать. Вы меня понимаете?.. В постели все в порядке, дело совсем в другом. Съедает скука?.. Съедает, да, потому что я вкусный. Вкусный для скуки, понимаете ли. Страшно нудный тип, а между тем друзья находят, что иногда могу быть и остроумным.

Надо жить и работать, в скором времени ожидается прибавление семейства.

Неужели я обречен на это полусуществование до конца жизни? Иногда подумываю: не лучше ли ускорить конец, чем так мучиться?.. Где взять тонус?(.)

Из типично моих. Когда больше не к кому. Когда диагноза либо нет, либо бесполезен. Болезни бездомные, болезни безымянные и неуловимые. Здоровье, прячущееся в болезнь.

Вас, конечно, не удовлетворит ни о чем, в сущности, не говорящий диагноз «астено-депрессивный синдром», или «астено-депрессивная конституция», который и я мог бы поставить вам, имея в виду хронически пониженный тонус. Вряд ли утешит и сообщение, что таких, как вы, много и чересчур много, что вы образчик довольно распространенного типа. Тип не есть обреченность. Есть люди всю жизнь толстые, как бы ни питались, как бы ни жили; есть и всегда худые; есть добродушные, беззаботные, и есть всегда тревожные или злобные. Это конституция, тип, склад индивидуальности — целый комплекс практически постоянных свойств.

Но законсервированных, всю жизнь одинаковых людей очень и очень мало. Гораздо больше тех, кто толст или худ в зависимости от питания и двигательного режима; беззаботен или тревожен в зависимости от обстоятельств; добр или зол в зависимости от отношений… Однако одни легче толстеют, другие легче худеют; одни легче влюбляются, другие легче приходят в ярость. Это тоже можно назвать «конституцией»: склонностью, тенденцией к определенному состоянию, к преобладанию того или другого.

Так же и с тонусом: неизменная, постоянная бодрость или вялость — крайняя редкость; но заметна почти у каждого та или иная склонность. Проявление склонности зависит от образа жизни. Генетики уже давно выяснили, что у всех организмов есть наряду с активно действующими генами еще и множество подавленных, не проявляющихся или слабо проявляющихся. Это относится и к организму в целом. В большинстве случаев, казалось бы, за сложившимся типом таится другой, как бы теневой, конституция как бы спящая или дремлющая — имеющиеся, но нереализуемые возможности. Мне приходилось не раз наблюдать, как человек по тем или иным причинам переходит из одного типа в другой (увы, не всегда в лучший). Отчасти удалось изменить и тип собственный, об этом чуть погодя…

Таков и ваш случай: для вас ВОЗМОЖНО иное жизненное состояние, вы это сами знаете, оттого и мучаетесь. Если бы у вас не было в активе хотя бы этих 30 бодрых дней, если бы совсем не было с чем сравнивать, вы бы и не жаловались, а считали, что живете нормально, были бы глубоким флегматиком, только и всего…

Мозг мозга. Начнем с физиологии?..

Тонус имеет центр. В глубине мозга, в самой его сердцевине, находится «мозг мозга». Главный энергетический регулятор, дозирующий расход внутренних сил; пульт, подающий напряжение для всех приборов и систем организма.

У вас активность «мозга мозга» по большей части держится вблизи нижнего предела.

Почему, отчего?

Нехватка неких рабочих веществ? Наличие лишних, подавляющих — внутренних ядов?.. И то, и другое?..

От чего мы зависим. Биохимия мозга зависит от солнечных протуберанцев и направления ветра. От прирожденных свойств нервных клеток. От того, чем мы дышим; от того, что и как всасывается в органы пищеварения, а значит, и от самих органов пищеварения, и, конечно, от того, что вы едите и пьете. От того, что и как выводится — от работы органов выделения: почек, кожи, кишечника, легких, соединительной ткани. От количества и качества крови — питания, которое получает мозг…

Но и это еще не все: мозг связан с мышцами; в «мозг мозга» непрерывно идут импульсные и химические сигналы о том, как им, мышцам, живется-можется, что им надо и чего от них можно ждать.

И эта связь очень важна, ибо мышцы — и слуги мозга и в немалой мере энергоснабженцы, через обратную связь. Мышца — действующее продолжение мозга, дальше мышцы способна действовать только мысль.

…Ну, так что же?.. Картина не так уж проста, не правда ли? Зависимостей страшно много, и все обоюдные. На тонус влияет все, тонус влияет на все. Какое-то звено не срабатывает — вот и порочный круг… Но какое же? Где круг начинается? Как его разорвать?..

Продолжать искать некую таинственную болезнь, чтобы потом найти еще более таинственное лекарство?..

А вот что очевидно. Вам не хватает того, что делает жизнь жизнью, — ДВИЖЕНИЯ.

Организм ваш пребывает в застое. В глубокой инерции. В самоотравлении малоподвижностью. Тело ваше почти не работает. «Мозг мозга» не получает необходимой стимуляции. И никакое питание поэтому не идет впрок, а наоборот, становится источником внутренних ядов. Что-то к этому добавляет и отравление табаком, что-то — отравление скверными мыслями…

Не спешите разочаровываться. Сейчас вы услышите то, что уже многократно слышали. Возможность новой жизни зависит от того, как отнесетесь вы к старым истинам.

Пять минут назад. «Новое — хорошо забытое старое».

Мы очень хорошо забываем собственную Природу. Перестав жить, как жили тысячи и миллионы лет, — исторически всего минут пять назад, — перестав в связи с появлением денег, автомобилей, телевизоров и т. д. жить по Природе, а короче говоря, быть собой, мы тут же забыли, как это делается. Как есть, как спать, как дышать, как двигаться…

Но не забыли о том наше бедное тело и наша глупышка психика. Стараются нам напомнить. Бьются изо всех сил. Что-то лопочут на языке наших болезней, недомоганий, всяческих отклонений… А мы тупы и глухи. Не вспоминаем…

Насилие необходимо. Глупо ошибаются те, кто думает, будто следовать Природе — значит ни к чему себя не принуждать, а повиноваться только своим желаниям. Давайте вспомним: произвели нас на свет вовсе не по нашему заявлению об уходе из чрева, а путем грубого физического насилия. Вспомним: спасаться от голода, холода и врагов, бегать, бродить целыми днями, сражаться, лезть в ледяную воду, карабкаться на скалы — все это отродясь делалось далеко не по доброй воле. Вспомним: зачем нам ноги и плечи, позвоночник и мощный таз, зачем это изобилие малонужных мускулов и скрипучих связок? Зачем столько горючего адреналина в крови? Да все затем же: чтобы выдерживать вынужденные нагрузки. Необходимость природного насилия предусмотрена нашей генетической программой — и мы испытываем в нем потребность, хотя и не осознаем ее. Нам нужны напряжение и борьба.

Перегруженность недогруженностью. Говорим: стресс, чертов стресс, нас достают, видите ли, эмоциональные перегрузки. Да, все так. Но какой стресс и какие перегрузки, позвольте спросить? Знаете ли вы, какой самый взрывчатый материал в мире? Скука! Отсутствие настоящего стресса, даваемого природной борьбой за жизнь, а не телефонными звонками, домашними скандалами и руганью в очередях. Перегрузки — от недогрузок… А знаете ли, почему так тяжело ехать в переполненном транспорте в часы «пик»? Толкотня, духота, давка. Но главное — неподвижность: нельзя повернуться, изменить позу, нельзя подпрыгнуть, толкнуть!.. Конечно, нельзя! Но хочется!..

Спорт. Спросим себя— зачем?.. Не затем ли в основе, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся в результате исчезновения вынужденных нагрузок? До спорта ли пахарям и охотникам, воинам на войне, пастухам в горах?

Массовый современный факт, наш с вами факт вот каков: мы физически недогружены; мы дьявольски стеснены в движениях; мы неудержимо переедаем; мы всячески отравляем свою кровь, свой мозг и свою душу; мы ленивы и избалованы; мы духовно обеднены.

Первая формула здоровья. Так что же? «Назад в пещеру»?..

Ну нет. Те прелести невозвратны… Но ясно одно: если в условиях резкого снижения природного насилия мы хотим жить полноценно, если не хотим физически и психически деградировать, нам остается лишь заменить Природу: принуждать себя к активности — физической и духовной.

Формула здоровья: равновесие желания и принуждения.

Приверженцы и пренебреженцы. По отношению к своему телу и здоровью можно выделить две крайности, два «лагеря» (как и во всем). Приверженцы и пренебреженцы — назовем так.

Позиция пренебреженцев: человек — не животное. Человек — духовное существо и должен к тому стремиться. Надо жить духовно, надо мыслить и общаться на высочайшем уровне. Тело этому мешает. Тяжкая обуза, обитель греха и страдания. Не за что любить тело и нечего с ним считаться, ну его к черту, плевать на него. Все равно никогда не знаешь, что тебя ждет, все равно неизбежно будешь болеть, стареть… Так пропади же пропадом все эти зарядки, беги трусцой, водные процедуры, аутотренинги и режимы питания. Будем жить интересной духовной жизнью.

Проверено: ничего не выйдет.

Ну вот и к делу. Чтобы преодолеть инерцию, надо приложить силу. Чтобы иметь тонус, надо работать. Иного нет.

Сначала понять. Не стоит злиться на себя тупо. Сперва попробуем себя понять, а потом решим, злиться или не злиться.

Не будем требовать от себя невозможного и в результате помышлять об уходе из жизни.

Обычнейшее возражение втянутых в порочный круг астении: «Чтобы иметь тонус, надо работать? А где взять тонус, чтобы работать?» Начните без тонуса. Через «не могу». Преодолейте инерцию. Некоторое время помучайтесь — тонус придет. «А если не придет?» Придет. «Пробовал — не приходит. Делается еще хуже, валюсь с ног…»

Значит, не пробовал.

Как вы работаете? Что именно делаете для своего тонуса? И главное: сколь регулярно и продолжительно?

Всю жизнь себя пересиливаете?.. Но скажите, положа руку на астению: из прожитых 30 лет посвятили ли вы хотя бы 30 дней целиком и исключительно врабатыванию в новый энерготонус? Провели ли вот так, целенаправленно, хотя бы один отпуск?

Уверены ли, что установили точные границы между своей астенией и своей ленью? По своему опыту знаю, как это трудно. Много, слишком много раз переходил из лентяев в астеники, из астеников в депрессивники, из депрессивников в Лучше-не-Вспоминать…

Тонус — слагаемые. Если вы жалуетесь на свой тонус, но, несмотря на это:

1) ежедневно двигаетесь, физически работаете любым способом — копаете ли землю, играете ли в настольный теннис — примерно в два раза больше, чем вам хочется (а это значит, округляя, в два раза меньше, чем можете), и притом хоть единожды разогреваетесь до пота;

2) едите что хочется — раза в два меньше, чем можется (или примерно в полтора), то есть следуете своим естестственным желаниям, но не до полного насыщения, не до отвала; и точно так же

3) относитесь к интимным общениям;

4) проводите на свежем воздухе хотя бы 14 часов в неделю (лучше всего по 2–3 часа ежедневно или, хуже, только полные выходные);

5) спите и пьете (минус алкоголь) ровно столько, сколько хочется;

6) по крайней мере через день— прохладные купания или ежедневные (а лучше два раза в день) интенсивные обтирания и самомассаж;

7) и наконец, раз в день, а лучше 2–3, в течение 5 минут в состоянии полного покоя и расслабления занимаетесь самовнушением (спокойствие, уверенность, бодрость), то вы тем самым уже делаете ВСЕ ОТ ВАС ЗАВИСЯЩЕЕ для своего тонуса.

…Все?? Да нет же, конечно! Семь слагаемых можно довести и до 70, и до 700!

Это только минимум-миниморум. Реальнейшее из реального. Но спросите себя, делаете ли вы ЭТО?

Если нет; если делаете, но не все; если не делаете, но…

Как говорят на Востоке, можно подогнать ишака к воде, но пить его и шайтан не заставит.

Ориентироваться и продолжать. Арсенал ОК[2] бесконечно богат и гибок. Для повышения тонуса к вашим услугам: разные виды движения и спорта, всяческая гимнастика; упражнения хатха-йоги, солнечные и воздушные ванны; бани и сауны; самомассаж…

Все перечисленное и множество прочего в разнообразнейших сочетаниях. Уйма кажущихся пустяков, мелочей, частностей, каждая из которых может стать той крупинкой, что перевесит чашу весов в пользу бодрости. Ели ли вы в больших количествах свежую морковь? Пробовали ли сочетать яблоки и орехи? Съедали ли по лимону через день? Дороговато?.. А по головке хорошего чеснока? Не способствует общению?..

Гуляли ли при луне в сосновом лесу?.. Полоскались в талой воде, как голубь, а потом энергичное растирание и быстрое движение?..

Потратили на овладение хатха-йогой год, и другой, и третий, как она того требует, — и без малейшего результата?..

Если «да», то позвольте не поверить. Не знаю ни одного человека, РЕГУЛЯРНО занимающегося хатха-йогой, который жаловался бы на свой тонус. Не бывает, исключено.

Воля к нездоровью. Ах вот оно что! «Все это мне тяжело, неприятно, неинтересно, наконец, скучно. Все это надо, а мне не хочется. У меня нет воли. Безнадежно, мне себя не заставить…»

Переведем:

«Я себя не знаю и знать не хочу. У меня нет опыта движения к здоровью. Я не знаю вкуса настоящей свободы. Я боюсь шагнуть в неизвестное. Я предпочитаю стонать, жаловаться, скрипеть, гнить, заживо разлагаться, но не двигаться. Я и не хочу быть иным. Я все еще надеюсь получить благодать задаром».

Отсутствие силы воли?.. Скорее, воля в другую сторону.

Не продолжил— не начал. Самопринуждение?.. Да! Мир новых желаний и радость отдыха. Обучение чувству меры. Самопринуждение развивает волю, как физический труд развивает мышцы.

Самопринуждение?.. Нет! Всего лишь начало — и продолжение.

Главная беда наша в том, что начало не продолжается. Отступление, поспешное отступление!..

Начало не продолженное— не начало. Невозобновленная попытка — попытка наоборот, вклад в копилку самопрезрения. Нет, не безволие, а выбор образа жизни, основанного на недоверии к жизни.

Все эти начинающие и бросающие подобны тем, кто, задав вопрос собеседнику, отворачивается и не слушает.

Кое-что из личного опыта. Заверяю вас, я не ас самопреодоления, отнюдь не сверхчеловек. Победил себя далеко не во всем и далеко не в той мере, в какой это удается людям более организованного и систематического склада, в том числе и некоторым моим пациентам, по сравнению с которыми я выгляжу образцовым «сапожником без сапог». Нет, не могу порекомендовать себя в качестве эталона примерного поведения. Но вкус целительного самопринуждения мне знаком.

В моей жизни было немало кризисов здоровья и того более — кризисов жизни, когда все казалось законченным на самой печальной ноте… И было (и надеюсь, будут еще) несколько периодов, которые я назвал ВВ (Волна Возрождения, Война Выкарабкивания, Вперед-Вперед— как вам понравится).

Расскажу вкратце только о двух.

Родился повышенно здоровым. Крупный, отлично сложенный, неугомонно подвижный. Превосходно развивался.

Война. Пожизненный рубец. Разлука с родными — какой-то чужой эвакоинтернат — первая депрессия. Онемел на месяц, почти паралич. Далее голод и болезни, тяжелый рахит, дистрофия. Несколько состояний на грани смерти.

К шести годам как-то выправился, но уже был далеко не тем, чем обещал.

Школа и дом… Любимые мои родители, отчаянно необразованные, замороченные, как все родители, старались уберечь меня от болезней и несчастий. Старались, как понимали: перекармливали, перегревали, ограничивали подвижность.

С первого класса начал опять киснуть, болеть, хиреть, а с третьего вместе с родителями, увы, рыхлеть и толстеть. Вот фотография одиннадцатилетнего сутуловатого рохли с отвисшим животиком и пустым взглядом — неприятно и сейчас смотреть, тяжело вспоминать. Все было наперекосяк, решительно все. Из этого времени я не вынес, кажется, ничего, кроме отупелой тоски и комплексов. Впрочем, не буду неблагодарным, было и другое… Каждое лето я все же как-то вырывался на волю и сумел стать звездой нападения одной детской футбольной команды.

С 13 лет— первая ВВ. Спорт, спорт, спорт! Бег, гимнастика, коньки, лыжи, плавание, гантели, футбол, еще черт-те что — и бокс, бокс, бокс! Вот что я возлюбил. И конечно, танцы. А еще играл на фортепиано, еще…

17-летний амбал, переполненный самоутверждением, ужасно гордился своими мускулами и талией и при всякой возможности и даже без таковой ходил на руках. Но начала уже заботить и недостаточная подвижность языка, и пустота в черепной коробке…

Следующий десяток лет я посвятил ВВ на интеллектуальном уровне, а на физическом бессовестно транжирил добытое.

И вот опять месть забытой Природы, по счастью (именно так — по счастью), довольно рано приперла меня к стене. Неважная сосудистая наследственность; образ жизни сидячий и аритмичный, курение, дурное питание (колбасы, консервы!), плюс брошенный спорт, плюс нервная работа, плюс еще многое. Уже в 28–30 лет узнал, что такое грудная жаба. Сначала просто «сдыхал», когда случалось поиграть в бадминтон или в любимый футбол. Сдавливало грудь, заходилось дыхание… А потом вдруг обнаружил, что не могу пробежать и 30 метров, не ощутив холодный кол за грудиной; не мог больше играть и в волейбол, не мог быстро ходить, появились сердечные боли даже в покое, поползла вниз умственная работоспособность… Таскал с собой валидол; была уже и плоховата кардиограмма, диагносцировали «ишемическую болезнь»… В то время книга Гарта Гилмора «Бег ради жизни» не была еще широко известна; стенокардию лечили лишь химией и «покоем»…

И вот опять что-то во мне взбунтовалось: я понял, вернее, какой-то глубиной вспомнил: спасение в ДВИЖЕНИИ! В том самом движении, которого меня хочет лишить проклятая жаба… И долой табак! И да здравствует свежий воздух!..

Эта ВВ началась с жестокого поражения.

Бросив курить, оказался вышибленным из творческой колеи: за год некурения не сумел написать ни странички связного текста— ни толкового письма, ничего… Узкое место — зависимость, захватившая высшие умственные механизмы. Стыдно, унизительно, гнусно — курящие писатели поймут, о чем речь. (Хотя знаю и некоторых бросивших с превеликим плюсом.) Моральный ущерб перевеСил физическую прибавку — и пополз я в депрессию. Решился на компромисс: отложить ВВ с курением до первой книги стихов, а пока… Постараться, насколько возможно, нейтрализовать вред табака обходными мерами. Отобрать свое на других фронтах.

Хватило ума не запрезирать себя.

Я узнал уже кое-что о Человеке — Изнутри, и не применить из этого хоть чуть-чуть к себе было бы просто глупо.

Изменил питание. Подружился с водой и холодом. Стал фанатиком свежего воздуха. И — в моем случае главный фронт: начал РАСХАЖИВАТЬСЯ. Много и быстро ходить, ходить ТОЛЬКО БЫСТРО.

Пробивание. Сперва, как и следовало ожидать, очень скоро наступал момент спазма, боли — и… Несколько раз пришлось останавливаться— казалось, вот-вот, сейчас — все… Боль ворчала, угрожала и скалилась. Но после какого-то момента, который назвал ПОРОГОМ ПРОБИВАНИЯ, начинала слабеть. Съеживалась, отступала»

Уже не останавливался, лишь на время снижал скорость.

Новый уровень жизни. Так я снова начал вытаскивать свое тело из пассивной глухой защиты (она же самоубийство) — в активность, в полноценную жизнедеятельность.

Освобождение сосудов от трусливого сжатия. Прочистка капилляров и клеток. Включение в действие дотоле преступно простаивавшей, заживо распадавшейся биотехники. Переход на новый энергобаланс.

Теперь прохожу почти каждый день не менее 8—10 км вперемежку с бегом, и с непривычки угнаться за мной сложновато. Стенокардия осталась далеко позади. Лыжи, плавание, велосипед — живу в радости движения и при всякой возможности с упоением играю в подвижные игры. Контрастный душ, а зимой еще и снежные ванны. На моржа не тяну, но не могу передать вам, какое наслаждение растирать снегом обнаженное тело, какой праздник сосудов и торжество тонуса!

Теперь я знаю, что сердце, как волка, ноги кормят; что сосуды аплодируют скорости; что за час интенсивной ходьбы на открытом воздухе — ходьбы радостной, ходьбы до пота, до счастья — мозг платит тремя-четырьмя, а то и пятью-шестью часами прекрасного тонуса…

Нет, здоровье идеальным не стало. Но форма, в которой себя держу, позволяет работать по 12–14 часов в сутки.

Во время прогулок и гимнастики мозг мой не только отдыхает, но и выполняет множество рабочих операций. Найти подход к сложному пациенту, ключ к решению какой-то проблемы, найти слово, музыку — все это делается за столом лишь на 15–20 процентов, а остальное — в движении. (Еще процентов пять-десять — лежа, в расслаблении.) Лучшими страницами, любимейшими мыслями, интереснейшими решениями я обязан двум своим друзьям: свежему воздуху и собственным мускулам. И когда пишу книгу или большое письмо, то, возвращаясь с прогулки, обычно несу в голове несколько готовых страниц, которые останется лишь побыстрее перенести на бумагу. (Это письмо выхожено в парке «Сокольники»)

Пробивать снова. Каждый раз сызнова! На каждом очередном сеансе спасительного движения! Разница между еще не втянувшимся и уже втянувшимся только в том, что для первого это тяжкий труд, для второго— радостный.

«Тело глупо», — сказал великий учитель здоровья Поль Брэгг. Тело глупо, сказал человек, исцеливший тел множество, и свое в том числе.

И не согласиться нельзя: да, тело глупо. Тело упрямо, как упрямейший из ослов. Тело трусливо, капризно, коварно.

Но сказано это о теле, забывшем свою Природу.

Не будем неблагодарны. Тело податливо. Тело восприимчиво и внушаемо, как ребенок. Тело мудро — как зверь, как растение. Тело, знающее Природу, одухотворенное, — прекрасно и гениально.

Что делать сегодня. Вы вялы, у вас нет энергии? Вас гнетет какая-то полусонливость, полусуетливость, полугневливость-полуплаксивость? А вам надо жить, действовать, мыслить? Вам надо, надо и еще раз надо?.. А этому телу с его непонятной мудростью все до лампочки, да?.. Гасится мозг, приходят в бездействие самые нужные нервно-мускульные приборы, и — и…

Спать?.. Прямо вот так— взять да и завалиться?.. Если бы это было возможно в любой момент… И если бы после сна всегда прибегала к нам ожесточенная бодрость и новоиспеченная свежесть. И если бы во сне можно было бы заодно, между делом, исполнять и наши многочисленные обязанности — о, тогда, пожалуй, и я бы не переставал спать… Стимуляторы? Это всему конец.

Но у нас есть ДВИЖЕНИЕ. У нас всегда есть в запасе движение! То единственное, чем мы можем ответить на всю неизбывность мировой глупости, в нас поселенной.

Не спать — значит двигаться. Не отдыхать — значит работать.

Отдыхать — значит работать!

…Гулять?.. Да, гулять! Если не в лес, то в парк, если не в парк, то на двор, на улицу, на бульвар! (Только подальше от загазованных магистралей). Ходить, бегать! Играть в мяч, играть во что угодно, лишь бы во что-то подвижное, бегать взапуски с ребятишками во дворе!

Э-э, не та комплекция, не тот возраст… Неудобно, да и не примут ребятишки, разбегутся, пожалуй… А потом — вон погода какая… Хороший хозяин собаку не выгонит…

Ладно, погода… И впрямь, кошмарная слякоть. Останемся в четырех стенах.

Как двигаться у себя дома. Что сейчас на нас надето — пижама, халат, брюки, куртка?.. Снимем, снимем это утомительное барахло. Останемся в трусиках либо в наилегчайшем, наисвободнейшем спортивном костюме.

Откроем окно или форточку. Отодвинем подальше стол, стулья, что там у нас еще — к черту мебель, освободим жилплощадь для здоровья. Встанем свободно.

Прочь ужимчивые гримаски. Прочь скованность и брюхосолидность. Приготовились?.. Начали!

..А ЧТО начали?..

Вот те раз…

Оказывается, мы не знаем, с чего начиналась жизнь. Мы стоим, мы мнемся, мы жмемся. Мы забыли, как можно двигаться. Ну чего там? Наклончики, приседания? Или ходьба на месте?.. Притоп-прихлоп?..

Учиться у тех, кто не забыл. Посмотрим на любого младенца — он еще не забыл, он нам подскажет. Вот приседает, вот и топает-хлопает, вот и ползает, и кувыркается, и отжимается, и подтягивается… А посмотрите, сколько у него упражнений для брюшного пресса, для таза и спины; как вращает ногами в воздухе, подтягивает'пятку ко рту — чем не йога?.. А вот и прыжки «в партере»: упершись руками в пол, отбрасывает ноги назад, и снова вперед, на корточки — прекраснейшее упражнение, разгонка крови…

Посмотрим на ребятишек, посмотрим и на спортсменов, посмотрим на балерин, на цирковых акробатов, посмотрим, наконец, на обезьян в зоопарке или на своего собственного кота, когда он играет, — они еще не забыли, они помнят и дают вспомнить нам…

Вы так не можете?.. МОЖЕТЕ!

Все мы с детства имеем стремление подражать, копировать, брать пример. Ну так что же, возьмем подборку журналов с комплексами разных упражнений, перефотографируем, перерисуем, развешаем у себя перед носом?.. Нам подсказывают, демонстрируют, предлагают. Гантели, эспандеры, резиновые бинты, турник, кольца, трапеция, шведская стенка, всевозможные гимнастические станки и снаряды — натащим все это к себе в дом, во двор — что сможем! — насытим свою жизнь пособиями для движения!..

Учиться у себя самих. Но и без всего этого — есть ли у нас, наконец, хоть капля воображения? Неужто нельзя представить, что мы ползем, прыгаем, прячемся, атакуем, прыгаем с ветки на ветку, катаемся по земле от счастья, тащим на себе что-то тяжелое и сопротивляющееся, боремся за добычу, за жизнь, кого-то очаровываем, соблазяяем — неужели нельзя все это вспомнить? А мы… Сидеть, стоять, ходить кое-как? Рукой помахать, наклон враскоряку, побежать вприсядку — и все?..

Не ждать вдохновения. Если мы не в агонии и не в бессознательном состоянии, если сердце худо-бедно гоняет кровь!.. Если у нас хоть как-то двигаются ноги, руки, шея и поясница, даже при тяжком радикулите (хуже все равно некуда!), оседлаем-ка своего осла, не раздумывая, не куксясь, не ожидая прилива вдохновения, — да, НАСИЛЬНО! — заставим работать! Ну же, вот теперь-то и разозлимся! «Баран, медуза, моллюск, спасайся от неподвижности! Марш к здоровью!»

— НАЧАЛИ!!!

…Ну вот, помахали руками, словно птичка крылышками, — но почему же так вяло, невдохновенно?.. А чуточку поэнергичней?! Покрутить головой, пошевелить ушами, повращать шеей, чтобы потрещали, как хворост, заиндевевшие позвонки!..

…Кое-что ПРОБИЛОСЬ, не так ли?.. Могу сказать по секрету, что вы совершили подвиг.

..А теперь вот что: сядем на пол, отдышимся.

Сели… Отдышались… А теперь задерем-ка повыше ногу — попробуем как-нибудь водрузить ее вот на это плечо. Это уже элементы творческой йоги. Не получается? Великолепно! Ну а теперь — нога остается за плечом, а мы ее — в руку. Да-да, ноги в руки — не в эту? В другую!.. И вытягивать, да-да, распрямлять— рукой ногу! Выше, еще выше!..

Глупость требует осторожности. Чуточку тише, самую малость поосторожней… Видите ли, с глупым телом нужно быть… как бы сказать? Слегка обходительным. Дураки ведь шуток не понимают, они обидчивые. Мой, например, однажды, когда я слишком ретиво на него поднажал, занимаясь с резиновым эспандером (после бессонной ночи, многочасовой неподвижности — сдача рукописи, цейтнот…), выдал мне сердечную истерику, сбой, да какой… Не надо, не надо шутить с дураками. Обращаться с ними следует, с одной стороны, вежливо, с другой — внушительно; с одной стороны, не идя на поводу, а с другой — не давая повода…

Мера и Постепенность.

Давайте себе время на адаптацию — приспособление к новым требованиям, оно же вышеупомянутое «пробивание». Раскисшие ваши мышцы должны успеть встрепенуться, раскачаться, взыграть; залежалый жир — возгореться и принести жертву самосожжения; сосуды — умножить свою упругость и проходимость; капилляры — раскрыться, освободиться от застоявшейся мути; сердце— успеть напитаться освеженной кровью, развить ударную силу, наладить ритм. Всем клеткам тела нужно какое-то время, чтобы перейти на новый энергобаланс. Этот переход имеет свои графики, определяемые скоростями биохимических циклов. Клеткам мозга и «мозга мозга» тоже нужно успеть вжиться в новую ситуацию, сообразоваться с ней. Слишком быстро и сильно — плохо; слишком слабо и медленно— тоже плохо, не включишься…

Семь разминок как минимум. Спортивная разминка — вы наверняка с ней знакомы, хотя бы издали. Но есть подразминка — и разминка. Вы видели по телевизору, как разминаются футболисты, перед тем как выбежать на ноле? Это разминка легкая, поверхностная, главным образом для нервов и сухожилий. Когда я занимался боксом, узнал, что бывает разминка до пота: одной такой разминки новичку хватало на пятидневные боли в мышцах. И это была лишь первая разминка, а дальше еще и еще… Разминка тканевая, глубокая, до седьмого пота, воистину до седьмого. (Число «семь», кстати сказать, не зря так часто фигурирует в народной мудрости, это действительно магическое число и для тела, и для души; очевидно, оно каким-то образом запечатлено в генах: семь усилий подряд, большой цикл из семи рабочих циклов по всем, а потом — подведение черты, полный отдых, переключение.)

Не забудем же, что каждое упражнение, каждое трудное и новое движение— каждый подвиг повторять следуй не менее семи раз С ЧУВСТВОМ МЕРЫ.

Тайные компромиссы. Но как же ее узнать, эту меру? Предел нагрузки, предел резкости и напряжения? Как, если глухота к своему телу столь застарелая?

Слушайте. Просто слушайте.

И внимайте. Вот, слышно: болью в мышцах, стеснением дыхания, сердцебиением, дребезжанием в печени, еще чем-то — слышно, как, едва начав шевелиться, тело уже вопит: «Стой! Хватит! Больше не могу. Ой, мамочки родные, пощадите!..» Протест бурный, отчаянный. Страшновато.

Но слышно и другое — как оно где-то там, про себя, во глубине клеточек лопочет украдкой: «Ну, еще три-четыре движения вытяну, ну еще пять-шесть, может быть…»

Глупое-то оно глупое, но и хитрое тоже, а лени сколько накоплено, а всевозможных сорных веществ — неудаленных отбросов — какие помойки внутри, какие завалы!.. И вы тоже будьте хитры: пойдите на компромисс. Остановитесь. Расслабьтесь. Но все-таки не сразу, как услышите вопль, а где-то на предполагаемой середине между началом протеста и тем крайним пределом, до которого еще далеко. (А если б спасались от настоящей гибели!..)

Говорю проще: в самые первые разы останавливайтесь пораньше, поближе. А потом — дальше. Перевести дух — и дальше.

Движение: приход радости. Вдруг или постепенно — станет легче, спокойнее…

И в один прекрасный миг, воистину прекрасный, — услышите, как тело обрадуется.

Почти во всех тканях — и в коже, и в клетчатке, и в сосудах, и в мышцах, и в слизистых оболочках — есть «приемники ада»: рецепторы боли и других отрицательных ощущений. Но в еще большем количестве разбросаны «приемники рая» — рецепторы положительных ощущений. Самых разных видов, масштабов, красок, тембров, оттенков… Будем признательны: в этом Природа не поскупилась, одарила нас щедрее, чем заслуживаем.

Двигаясь, следуйте не за неприятными ощущениями, а за ПРИЯТНЫМИ — ищите их, ориентируйтесь, опирайтесь на них! Момент перехода усилия, напряжения, трудовой муки — в трудовое удовольствие, в радость напряжения, в наслаждение от усилия — чрезвычайно важный, великий миг!

Ага, вот оно! Выдалось! Оказывается, этот давешний протест, этот писк и это хныканье были не предел вовсе, а лишь предупреждение о приближении к пределу. О приближении к приближению!..

Телу хорошо. Мышцам вкусно. Нервы поют песни счастья. Сосуды играют победный марш. Клетки ликуют и рукоплещут.

Это значит — предел отодвинулся. Это значит: тело наконец вспомнило свою Природу, свою изначальную мудрость.

Награда за труд!

Вот и пробилось. Теперь будет легко, будет радостно продолжать — будет просто жалко, трудно не продолжать. Теперь мы уже не на осле — на коне.

Используйте маятники. И тело, и мозг имеют разномасштабные рабочие временные шкалы, графики, связанные с биохимией обменных процессов. У всех этих процессов природа колебательная: трата— восстановление, отклонение в минус — отклонение в плюс. Действие равно противодействию— так поддерживается подвижное равновесие.

Не в нашей власти устранить колебания, но мы можем в какой-то мере управлять их амплитудой и продолжительностью. Можем в определенных пределах смещать точки устойчивого равновесия, регулировать уровни своего бытия.

Глубокое здоровое физическое утомление обязательно возвратится к нам в виде глубокого здорового тонуса. Но не сразу. Если, например, без привычки совершим большой пеший или лыжный поход, то после него, всего вероятнее, день-два, а то и три-четыре не почувствуем ничего, кроме разбитости. Однако — если только сами не испортим праздник какими-нибудь вредностями — тонусная награда все же придет — на второй день или на четвертый, на пятый… Тяжесть и разбитость сменятся легкостью, звенящей упругостью. Будем же внимательны: это знак, что тело усвоило нелегкий урок и просит: «ЕЩЕ продолжать! Я уже могу больше!..»

Сперва заставим тело нас уважать. И подчиняться — «поставим» себя, как это приходится делать укротителям диких зверей. Ну а потом — если только не пережмем — получим от него то, что можно сравнить с любовью.

Это и есть одухотворение плоти.

Втянувшись в высокотонусный режим, вы обнаружите интересную закономерность: двигательный покой, ранее безрадостный и бесплодный, теперь работает на тонус. Полежав-повалявшись изредка, по типу «зигзага», почувствуете себя свежим, по-настоящему отдохнувшим — заслуженная награда за многодневные двигательные труды. Так отлеживаются иногда кошки, собаки, львы, лоси…

Но перевалявшись сверх меры, пеняйте на себя: то, что должно было стать бодростью, превратится в неприятное беспокойство, в недомогание, в апатию… Все покатится назад.

Научимся схватывать исследовательским вниманием крупные промежутки времени. Наладив дружеское общение со своим телом, вскоре обнаружим, что оно поразительно поумнело, а может быть, даже — я не шучу — сделало чуточку умнее и своего хозяина.

Изучайте себя движением. Двигательное питание выбирайте на вкус. А если вкуса нет? Развивайте.

Все виды движения по-своему хороши. Стать ходоком, бегуном, пловцом, велосипедистом или гимнастом, лыжником или конькобежцем, играть в волейбол или в теннис — неважно, важно лишь, чтобы это нравилось и продолжалось. И радиозарядка, и хатха-йога, и танцы— все может принести чудесные плоды и телу, и сердцу, и уму, если влюбиться в движение. Потеть творчески, а не уныло-школярски.

Самую лучшую гимнастику можете создать для себя только вы сами.

Ищите, испытывайте! Двигайтесь по-своему! Танцуйте по-своему!

У вас есть какие-то мышцы или группы мышц, особо голодные, особо жадные до движения, особо неутолимые. Когда-то они просили, умоляли: дайте нам работу, дайте нам жить! Но вы не вняли… И вот они умолкли, завяли в апатии и мстят вам адом распада. Теперь ваша задача — отыскать этих страдальцев и оживить. А через них — и себя.

У вас, возможно, есть какие-то слабенькие, дохловатые от рождения клетки — то ли в печени, то ли в костном мозгу, то ли в кишечнике, — клетки-заморыши, нуждающиеся в строго отлаженном режиме, бесперебойном кислородном питании. Есть, возможно, и какие-то сосуды с ослабленной проходимостью, легко засоряющиеся, — их нужно прочищать и упражнять в кровотоке с двойным усердием. Какие же именно? Если бы знать… Далеко еще не всегда медицина способна вовремя отыскать таких вот заморышей и поддержать их. Но вы сами — вы можете это сделать.

Не надо уточнять, что за клетки, что за сосуды, тревожиться за них. Ваш исследовательский прибор — собственное самочувствие, и его достаточно. Плюс— двигательные эксперименты.

У вас есть какие-то особенности взаимосвязей тканей и органов, которые присущи только вам и более никому в целом свете. Может быть, у вас кишечнозависимый мозг, может быть ваше сердце особо влюблено в ваше левое ухо или правую пятку— не знаю. Но вы сами можете это узнать, изучая себя движением.

Одни движения, позы (равно как и еда, питье, музыка или человек) почему-то нравятся больше, другие — меньше. Если нравится движение — бесспорный знак, что оно полезно. А если не нравится — вопрос, в чем причина. Может быть, просто неизведанность. Но может быть и предупреждение: не надо этого, нехорошо, слабое место (допустим, сосудистая аномалия или готовность к грыже). Кроме вас, постичь это некому.

Вспоминайте свою Природу — изобретайте движения. Можно повысить шансы на гениальность. Вживайтесь в свое тело! Вносите в него творческий дух, — и оно возвратит вам сторицей, воздаст обновлением. Тело жаждет вашего творчества! Новых движений, новых сочетаний движений — непривычного, небывалого, оригинального! Ведь и оно со временем ко всему привыкает.

Каждая мышца, работая, тонизирует мозг; каждое движение — симфония импульсов. И каждый импульс от каждой мышцы не просто вспыхивает и гаснет — нет, все продолжается! Импульсы в мозгу перебегают с узла на узел, с клетки на клетку, возбуждают новые…

Каждое новое движение — толчок к новой жизни.

Лучше поздно, чем никогда. Обращали ли вы внимание, что у слов «двигаться» и «подвиг» — один корень?

Уже третий год я встречаю в парке бегающего старичка. В любую погоду в легком спортивном костюме — двигается, двигается не быстро и не легко, это даже бегом назвать трудно… Суставы и позвоночник давно заиндевели, нога припадает, рука не совсем слушается… Никогда не заговариваем, стараюсь и не взглядывать; но до чего же важно мне всякий раз с ним встречаться…

Это человек. (.)

В. Л., пробилось!

Только что из бассейна. Час в день — гимнастика. Не курю, чего и вам настойчиво желаю. Большое письмо напишу позже; еще не все ясно, боюсь спугнуть, но пока — КАК УЧАТСЯ ЖИТЬ

Люди не замечают, где надо учиться у себя. Даже не представляют, что такое возможно.

Встань, Адам, поднимись, не будь глиной, будь человеком.

Ты первый мой опыт, ты еще не бывал.

Ну, что же ты опять падаешь, как кусок грязи.

Встань, ходи и смотри.

Ведь я сделал тебе глаза, сделал ноги и остальное.

А-а… Постой…

Теперь ясно? Глаза — чтобы смотреть, ноги — чтобы ходить, а все остальное — согласно предназначению. Понял?

Опять упал!

Я же сказал… Извини, забыл включить уши…

Если бы дети учились читать раньше, чем ходить, они бы никогда не научились ходить.

Если бы прежде, чем начать ходить, дети спрашивали у взрослых: «а как ходить?»; просили: «научите меня ходить», «помогите мне научиться ходить» — они бы никогда не пошли. Им не помогли бы даже наиквалифицированнейшие руководства и справочники по ходьбе. Они бы не ходили, а только читали и изучали этот немыслимо трудный предмет — ходьбу.

…Итак, внимание. Говорю тебе: встань и иди.

Ну, ну, смелее…

Пошел, браво! Стой!..

Стой, кому говорю! Чересчур длинны руки, И слишком мал череп.

Не идиота хотел я сделать. А ну-ка ложись…

Ну-ну, не дергайся.

Так… Вот теперь по образу и подобию…

Стой, куда ты? Я не давал приказа, куда тебя понесло?!

А, теперь не желаешь повиноваться?

Ну черт с тобой!..

Сотворю другого.

В. Л.

Вот уже четыре года, как канул в прошлое мой психологический «ад» и с детства сложившееся чувство, что я не такая, как все (…) Когда я стала нормальным человеком, я остановилась, чтобы перевести дух, и обнаружила себя, мягко говоря, в плохом состоянии.

Не буду писать вам, сколько я тогда весила, — вы все равно не поверите. Утро я обычно начинала с того, что падала в обморок. Меня положили на два месяца в больницу. Там мне кололи(…). Спала целыми днями. После больницы год была здорова. Кровяное давление поднялось до нормы, забыла, что такое слабость, сердцебиение, отсутствие аппетита. Изменилась даже внешне: исчезли прыщи, потливость, слабость десен, жирность волос. Приобрела свежий цвет лица. Это было как в сказке…

Прошло два года. (…) Мое давление упало до 90 на 60, одно обострение гастрита за другим… К концу семестра теряю последние силы. Звенит в ушах, пропадает сон, аппетит. Я не высыпаюсь, даже когда сплю по 10 часов в сутки. По ночам не дает спать сердцебиение. Месяцами держится температура 37° с десятыми.

Вот перечень моих диагнозов: вегетососудистая дистония, гастрит, дисфункция яичников, гиперплязированная щитовидная железа, хронический насморк. (…)

А ведь мне всего 22… Когда в конце семестра я с трудом входу в кабинет и жалуюсь на слабость, меня спрашивают: «Что же вы хотите? У вас ведь пониженное давление. Для вас это естественно». Стоит мне заикнуться, что у меня третий месяц температура 37°, в ответ слышу: «А вы ее не мерьте. Это все самовнушение…»

Разумеется, я встречала много милых и хороших врачей, но они не смогли мне помочь, противоречили друг другу. Например, одни рекомендовали солнечные ванны, другие утверждали, что солнце категорически противопоказано. Невропатолог посоветовал заняться плаванием, но отоларинголог предостерег, что это грозит перевести хронический насморк в хронический гайморит. После пребывания на солнце бывают несколько часов, а иногда и несколько дней хорошего самочувствия. Но не раз в жаркие дни было что-то ужасное. Загар пристает плохо. Купание и водные процедуры действуют то прекрасно, то наоборот…

Один доктор сказал, что мне могла бы помочь йога и что он сам с ее помощью избавился от целого букета болезней. Но когда я заинтересовалась, как и у кого заниматься, он ответил, что это секрет. А другой, когда я заикнулась о йоге, лишь скептически ухмыльнулся… Еще один врач рекомендовал лечение голоданием. Я стала наводить справки у других, но мне сказали, что голодать ни в коем случае нельзя, наоборот, надо питаться как можно лучше…

Что же мне делать, В. Л.? Я совсем запуталась.

Стыдно и глупо обращаться к психотерапевту с хроническим насморком, и я понимаю, что, например, гастрит совсем не ваш профиль. Но мне кажется, что все мои болезни имеют один общий источник, глубоко скрытый в организме… Я также думаю, что выздоровела бы, если изменила бы образ жизни. Да и зачем мне было избавляться от духовной ущемленности, любить кого-то, выходить замуж, если жизнь не приносит радости? (…)

Я ненавижу свою болезнь. Не хочу, чтобы со мной мучился мой муж, мечтаю сама воспитать троих детей. Но чтобы жить, нужны силы.(.)

«Обратитесь к врачу по месту жительства. Обратитесь в клинику такую-то, в институт такой-то…»

Не надо, наверное, объяснять. Уже обращались.

Ответственность заочной диагностики и лечения. С ней знаком едва ли не каждый врач. Кто-то звонит по телефону — вот и опрос, и диагноз, хочешь, не хочешь, и рецепты-советы…

Все пройдено, и все продолжается: сомнения и ошибки, преступная самонадеянность и не менее — не менее! — преступная нерешительность…

Правильно догадываетесь: все ваши недомогания одной породы. Это нервно-гормональная разрегулированность плюс недостаточно налаженная очистка организма от продуктов его же собственной деятельности — обменных шлаков. Одно поддерживает другое, замкнутый круг.

Конечно, это лишь самый обобщенный, грубо упрощенный диагноз. Возможно, в организме нарушается выработка всего лишь какого-то одного вещества… Гадать не будем — не знаем, да и не так уж обязательно это знать. Можно победить и неопознанного врага.

Вы можете вылечиться. Посылаю вам индивидуализированное описание ОК.

ОК — питание. Преимущественно растительно-молочная диета. Побольше свежих овощей, зелени, фруктов, при возможности орехи. Мясо (только свежее, мягкое, нежирное, отварное) — не чаще 3 раза в неделю. Из круп предпочтительны овсянка, гречка, рис, ячмень. Исключить: консервы, колбасы, сосиски, копчености, кондитерские изделия типа тортов, пирожных, конфет, пряников и т. п. Хлеб — подсушенный, лучше черный, в небольших количествах. Можно сухое печенье. Соли и сахара — меньше, взамен фруктовый сахар или патока. Мед — хорошо, но не слишком много. Размоченные сухофрукты. Масло — главным образом растительное. Творог, молочные продукты — в меру желания.

Кофе и чай только некрепкие; кофе желательно вообще исключить; из сортов чая предпочтительнее желтый или зеленый. Обзаведитесь соковыжималкой, и дома у вас появятся прекраснейшие из напитков — натуральные овощные и фруктовые соки. (Из овощных особенно хороши морковный и капустный.) Минеральные воды— по кислотности; «Боржоми», впрочем, годится практически для всех. Есть 4–5 раз в день. Первый завтрак очень легкий, не ранее чем через два часа после пробуждения; ему должна предшествовать физическая активность: организм должен заработать еду, иначе он не усвоит ее полноценно. Второй завтрак и обед — поплотнее; ужин — опять полегче, не позднее чем за два-полтора часа до сна. Этот режим питания — ПЛЮС ВЕСЬ ОК! — будет поддерживать внутреннюю чистоту организма.

Я не знаю особенностей вашего организма (может быть, например, ваш кишечник плохо переносит клетчатку каких-либо фруктов или овощей); не знаю бытовых возможностей; не знаю, наконец, ваших вкусов, а это тоже имеет значение… Поэтому рассматривайте сказанное не как категорическое предписание, а как направление, где вам следует искать нечто свое. Единственное, на чем настаиваю, — исключение продуктов, которые перечислил, не дающих организму, по существу, ничего, кроме шлаков, то бишь хронического самоотравления.

Старайтесь меньше смешивать, зато разнообразнее чередовать (день гречки, день мяса, молочный, фруктово-яблочный и т. д.).

Возможности перемен в питании описанными не ограничиваются. Это лишь примерная «компромиссная» диета ОК — нечто среднее между обычным питанием и «чистой» диетой сторонников строго натурального питания и сыроедения.

Организм нуждается в отдыхе от еды. Вам говорили о лечебном голодании, говорили разное… Внесем ясность в понимание слова.

Допустим, вы с утра позавтракали, пропустили обед — есть совсем не хотелось, а к вечеру почувствовали, что аппетит появился, и с удовольствием поужинали…Голодали ли вы с завтрака до ужина? Нет. Вы воздержались от еды. В организме все это время было достаточно питательных веществ и энергоресурсов. (Питательные вещества находятся, кроме пищеварительного тракта, и в крови, и в клетках тканей. Да и в кишечнике их остается немало еще долгое время после того, когда, казалось бы, все усвоено, а неусвоенное выведено наружу.)

Допустим, вы неважно себя чувствуете, болел живот, было отвращение к пище, и вы ничего не ели два с половиной дня, хотелось только пить… Голодали ли это время? Нет. Хоть и успели несколько похудеть, это была только разгрузка. Воздержание от еды.

Никакое животное добровольно не голодает, но всякое, заболев, на какой-то срок отказывается есть. Подобные воздержания — в природе живого. Их цель — внутренняя очистка.

Чувство голода и голодание тоже разные вещи. Бывает и так: у человека аппетит огромный, чувство голода почти постоянное, а комплекция о недостатке питания отнюдь не свидетельствует. При некоторых болезнях (диабет) человек может есть сколько угодно, питательных веществ в организме полным-полно, а клетки их не усваивают, фактически голодают…

Итак: голодание — это одно, а пищевые ограничения и воздержания от пищи — другое.

В строгом смысле голодание начинается только тогда, когда абсолютно исчерпан запас питательных веществ, поступивших извне, — когда все высосано из кишечника, все подчищено, все «сгорело», и организму приходится расщеплять свои собственные ткани, поддерживать одни органы за счет других — «есть себя». Точно установить момент, правда, довольно сложно, ибо у разных людей и в разных условиях скорость «сгорания» разная, разные жировые запасы и т. д. В среднем переход на «внутреннее питание» наблюдается после пятого-шестого дня отказа от пищи, а окончательно устанавливается по истечении второй недели.

Теперь — мнение и рекомендация. Проводить многодневное лечебное голодание можно только под наблюдением опытного специалиста; в крайнем случае — под заочным наблюдением, и в самом крайнем случае… Самого крайнего не надо, это будет уже эксперимент за гранью медицины. Категорически — и для тех в первую очередь, кто опыта лечебного голодания еще не имеет.

Что же касается кратковременного воздержания от пищи — разгрузок, очищающих организм, то его вполне можно проводить самостоятельно: эта естественная мера входит в ОК.

Пищевое воздержание может быть частичным и полным. Многие века практиковались традиционные посты. Это время, когда запрещается или ограничивается употребление животных продуктов. Посты, в свою очередь, бывают более или менее строгими. Строгий пост предусматривает отказ от всякой животной пищи, чистое вегетарианство. Какой смысл, зачем? Очищение организма плюс упражнение воли.

Диетологи часто рекомендуют «разгрузочные» дни — фруктовые, молочнокислые и т. д. В некоторых же случаях назначается и периодический полный перерыв в еде, обычно на срок от 36 часов, максимум — до трех суток. Еще раз: это не голодание, а воздержание от пищи, которое может иметь и просто профилактическое значение.

Вам, я думаю, будет полезно ввести в свой обиход еженедельный «пищевой выходной» длительностью от 24 до 36 часов. Такой способ очистки организма, предельно естественный, применяется в амбулаторной практике очень давно и широко, с самыми разными целями, и, кроме некоторых специальных случаев (язвенная болезнь, диабет), противопоказаний не имеет. При соблюдении правил дается нетрудно.

ПИЩЕВОЙ ВЫХОДНОЙ

Семь главных моментов

1. Время и срок установите заранее. Можно, например, воздержаться от еды с 7 вечера до 7 вечера следующего дня, то есть от ужина до ужина (с пятницы на субботу, допустим), или с ужина до завтрака послезавтра (это будет уже около 36 часов).

2. День «до» и день «после». День перед воздержанием и день после него предпочтительно сделать строго постным, молочно-растительным. Почему? Потому что животная пища, особенно жирно-мясная, создает наибольшую шлаковую нагрузку. Лучше, если эта нагрузка будет и убавляться, и прибавляться постепенно. (См. пункт 7.)

3. Очистка кишечника клизмой или, хуже, легким слабительным. Цель та же — освобождение от отходов, облегчение и ускорение общей очистки. Очень важно и потому, что тело, когда пища извне не поступает, начинает усиленно всасывать из кишечника все, «что плохо лежит», все застойное (а его там много) и тем может вместо очистки себя отравить. Это одна из причин осложнений у несведущих. Если воздержание продолжается более суток, — очищать кишечник каждые сутки, лучше по 2 раза.

4. Очистительное питье. Часто и понемногу пить. За 24 часа выпить не менее 2,5 литра жидкости. Пить можно щелочную минеральную воду («Боржоми»), и просто кипяченую с добавлением лимонного сока (или полчайной ложки меда на стакан), и водопроводную, если она у вас хорошего качества. Зтчем пить? Все затем же: помогать организму выводить скопившиеся отходы, промывать ткани.

5. Не мешать! Во время пищевого воздержания — никаких лекарств. Очистка должна быть очисткой. Вмешательство химии может подействовать непредсказуемо. В том числе — алкоголя и никотина, внимание!

6. Поведение и настрой. Тем, кто не привык к воздержаниям от еды, кто боится их, у кого есть склонность к тревожным опасениям за свое здоровье, проводить «пищевой выходной — поначалу трудно. «А вдруг не выдержу, а вдруг упаду в обморок?..» Наконец, наступает момент, когда просто здорово хочется есть!

Все это легко преодолимо, если сразу твердо поверить в необходимость и целебность разгрузки. Сами убедитесь: грамотно воздержаться от пищи сутки-двое не тяжело, даже в рабочие дни. Но лучше все-таки посвящать этому предвыходные и выходные.

Во время пищевых воздержаний и физические, и психические нагрузки должны продолжаться (да и куда от них деться), но распределяться гибко. И работать, и отдыхать стараться по принципу «часто и понемногу», интенсивных напряжений по возможности избегать. Но, в общем, движений может быть даже больше привычной нормы. (Я, например, в такие дни стараюсь как можно больше ходить пешком и легко прохожу по 20 километров.) Равномерная ходьба с перерывами, разнообразная гимнастика несколько раз в день с неторопливыми, не слишком сильными движениями…

Если остаетесь дома, то нужно особо заботиться о свежести воздуха.

Не бойтесь слабости и кратковременных недомоганий. В первые несколько воздержаний такие эпизоды возможны — это признак, что организм начинает усиленную самоочистку, начинает шевелить шлаки… Полеживайте только при явной слабости и неподолгу, а потом снова принимайтесь за дела. Если аппетит разыграется чересчур ощутимо, не приближайтесь к едящим, устремляйте свои мысли на более возвышенные предметы. Если худы, то не страшитесь и падения веса. Поначалу за 24 часа можно потерять около 1–1,5 килограмма. Но при регулярном правильном пищевом воздержании вы ничуть не похудеете, если не захотите этого; вес может даже увеличиться, причем не за счет переедания в другие дни (упаси боже), а исключительно за счет лучшего усвоения пищи.

7. Правильный выход. Уточняю, что такое «день после». Первая еда — фрукты, или пара помидоров, или кусок арбуза, дыни, или стакана два свежего натурального фруктового сока. Или — немного овсянки… Пока все. Уверен, скромная эта трапеза покажется вам и отменно вкусной и сытной. Но, конечно, аппетит скоро возьмет свое. Вторая еда (через 3,5–4 часа) — картошка или какая-нибудь каша (овсяная, гречневая), снова фрукты или овощи, но уже побольше. Третья (еще через 4–5 часов) — опять каша или овощное блюдо, позволительно и немного творогу. Если вы воздерживались от пищи только с вечера, то «восстановительный» ужин может состоять, скажем, из тарелки овсянки и стакана простокваши или кефира. Тогда следующая еда будет уже обычным завтраком.

Вот и все основное.

Положительное влияние «пищевых выходных» вы почувствуете сразу же, в тот же день, либо в «день после», и в дальнейшие. Но всего вероятнее, что ощутимые результаты появятся, когда эти «выходные» войдут в расписание вашей жизни, сделаются привычкой, даже потребностью. Она и будет знаком того, что организм принял очистку как свой естественный долг и право и наладил добросовестное выведение шлаков. Внутренняя чистота не приходит за один раз — ведь засоряем мы себя чем попало годы и годы…

(…) Если же не решитесь или выявятся какие-то непредусмотренные противопоказания, полезно систематически проводить разгрузку на соках, на двухдневной простокваше (сыворотке), яблоках, сухофруктах или арбузах. Придерживайтесь такого рациона 1–2 и даже 3 дня в неделю. Можно, если нет непереносимости к молоку, проводить и чисто молочные дни.

Немного о йоге. Вы спрашиваете, стоит ли и как… Да, без сомнения, стоит. А вот как — ответить сложнее.

То, что называют «йогой» в нашем обиходе, — лишь небольшая часть единого грандиозного целого: часть, касающаяся главным образом телесного уровня: хатха-йога — а из нее только «асаны», гимнастика и дыхание — пранаяма. Но целое неразделимо, и понять, что такое настоящая йога, без руководства учителя трудно. «Самодеятельность» несет крупные потери в духе и качестве занятий, а если добавляются фанатизм и невежество, может стать и небезопасной…

Йога — учение очень древнее, гораздо старше, например, алхимии: она произросла из культуры, мировоззрения и условий жизни, совсем непохожих на наши. Есть в ней и свои противоречия, и темные места, и наивность.

При всем том удивительно, насколько и в целом, и в частностях йога совпадает с тем, к чему приходят современная наука и медицина, как много в ней великолепных прозрений и глубочайшего здравого смысла, сколь многое предвосхищается.

Йоговская гимнастика — прекраснейший способ погружения в океан Движения, музыка здоровья, пробуждающая взаимную любовь тела и духа. Это гимнастика далеко не только для мышц. Упражнения хатха-йоги превосходно массируют нервы, сосуды, капилляры и ткани внутренних органов. Каждое упражнение проводится с предельной внутренней сосредоточенностью и сопровождается мощным положительным самовнушением. Итог — свежесть, бодрость, спокойствие, чувство гармонии. Могут отступить и некоторые болезни.

Хочу предупредить и ободрить: если вам и не доведется заполучить йоговские руководства, не считайте себя обделенной невосполнимо, а заполучив, не впадайте в догматическое ученичество. Изучая и применяя любой человеческий опыт, в том числе и многовековой опыт йоги, относитесь к нему творчески, испытывайте с доверием и энтузиазмом, но в то же время и критично, памятуя, что никакой опыт не исчерпывает реальности. И на йоге не сошелся свет клином; как всякая система, она больше подходит одним и меньше другим.

Я заметил, что йогу легче воспринимают люди самоуглубленного склада, «интроверты», склонные к длительным однотонным напряжениям; но обычно йога интровертирует таких людей еще сильнее и фиксирует на себе. Односторонность чревата неприятностями. Труднее прививается «экстравертам» — живым и подвижным, общительным, с вниманием, устремленным вовне, острым, но неустойчивым, неглубоким. Таким людям йога может дать очень многое, и физически, и психически, но, чтобы получить, нужно уметь брать.

ОК — солнце. Можно ли вам загорать?.. Поставим вопрос так: насколько вы овладели искусством общения с солнцем?

Хорошо ли к вам пристает загар, может быть, существенно эстетически, но не главное в смысле здоровья. Главное в том, какова истинная реакция всего организма на ту или иную дозу солнечного облучения — разовую и суммарную — за один, скажем, летний сезон; главное — почувствовать и узнать в осторожном самоисследовании, каков ваш оптимум. Хотя бы примерно.

Ваш случай, очевидно, требует особой осторожности. И все же совсем отказываться от солнца не стоит, ибо слишком уж крепко заложена потребность в его прикосновениях в каждом живом существе. Почти все животные, обитающие на земле, время от времени вылезают погреться на солнышке… А ведь мы не только животные, мы еще в какой-то дальней своей глубине и растения — да, растения! — мы растем, мы зависим и от земли, и от воды, и от неба… В самой древней основе все живое едино.

Если в общении с солнцем соблюдать принцип «часто и понемногу», которому стихийно следуют природные существа, живущие под открытым небом, среди деревьев и лужаек, где чередуются свет и тень, — а мы именно такие по происхождению существа; если, как это делают звери, в ясные дни пользоваться солнцем утренним, мягким, еще не жарким, а также вечерним; если, наконец, неукоснительно следить, как воспринимает организм солнце, с приятностью или нет (а этот знак безобманен), и повиноваться его указаниям, то солнце не принесет вам ничего, кроме великой пользы и наслаждения.

ОК — СОЛНЦЕ

Пять главных предупреждений

1. Не пребывайте в длительной неподвижности на солнце, даже не жарком. Общераспространенное пляжное «загорание» в застывших позах — глупость, насилие над организмом, за которое кое-кто расплачивается очень жестоко. Лежать неподолгу, как звери и дети, менять положение.

2. Избегайте сильных облучений головы. Особенно прямыми, зенитными лучами. Человеческая голова — слишком тонкий прибор, солнца побаивается. Непродолжительные мягкие облучения могут быть полезными.

3. Избегайте солнечных облучений под сильным ветром, даже не холодным. Такое сочетание чревато сшибкой слишком разных воздействий, на которые организм реагирует срывом защитных сил. Обратите внимание: звери никогда не лежат на солнце под ветром.

4. Солнце солнцу рознь. В горах — самое жгучее и проникающее, на море — самое коварное, в степи и поле — самое беспощадное. Городское солнце много обещает и мало дает. Самое честное и безопасное — в лесу, у реки, на лужайке, в саду.

5. Особая осторожность — в конце весны, в первые ясно-теплые дни: зимняя отвычка, а солнце очень активное…

Зимой в нашей средней полосе солнышко, как известно, светит, но не греет. Но и зимнее ясное солнце несет благодать: даже укутанные, мы воспринимаем его через глаза. Да, смотрите иногда, осторожно, чтобы не ослепиться… Через зрительный нерв солнечные лучи тонизируют «мозг мозга», от которого зависит тонус всего организма.

Солнечное голодание с пароксизмами переедания — одна из причин хилости цивилизованной публики. Пусть тело познает солнце в пределах своих возможностей.

Мой фанатизм. Круглый год — свежий воздух! Будем жадны до природного воздуха, станем фанатиками чистоты дыхания! Не устану трубить в уши всем!

Наша избалованность загоняет нас в затхлые норы. Не покидайте, не предавайте воздух! Парк, сад, лес исцеляют всегда, в любую погоду!

Не забудем — дышат не только легкие, дышит всё. Одевайтесь и обувайтесь как можно легче, свободнее, проще, а при всякой к тому возможности вовсе освобождайтесь от оболочек. Для здоровья нет лучше одежды, чем собственная шкура. Требования приличий и моды расходятся с требованиями Природы. Увы, неестественности приходится уступать. Но ежедневные платья и обувь должны быть помощниками жизни, а уж потом — знаками отличия и украшениями (впрочем, на мой взгляд, удобство и красота не могут не совпадать). Никакой закупорки, никаких панцирей. Поменьше синтетики. Ткани льняные и хлопчатобумажные, шелк и шерсть — вряд ли у них есть соперники, так же сохраняющие земное дыхание.

Зачем ходить босиком. Затем, чтобы тело вспоминало Природу через опытнейших посредников, общавшихся с ней напрямую сотни и сотни миллионов лет. Наши ступни — на них (как и на руках, па голове, на спине, на утиных раковинах…) находится множество проекционных зон, точек связи со всеми органами, включая, конечно, и орган органов — мозг.

Ноги — вовсе не только ходильные принадлежности, но еще и разведчики, и сигнальщики — могучие, чуткие исследователи среды. Имеют, как руки и все прочее, что-то вроде собственного слуха и зрения… Своей мудреной обувью мы сбиваем их с толку с раннего детства — не дает учиться жить и учить нас; не даем дышать, превращаем в идиотов, не дарящих нам ничего, кроме внеочередных простуд и мозольных хромит; да еще удивляемся, куда деваются закалка, тонус и свежесть чувства… Постепенно привыкайте — все больше, все смелей — при любой возможности — босиком. И всего целительнее — по голой живой земле! Тело вспомнит, а дух воздаст.

Ближе к дереву. Да, приближайтесь, трогайте, приникайте… Дерево — волшебный источник: помимо насыщения воздуха кислородом и множеством драгоценных летучих веществ имеет еще и особое тонкое биополе…

Прикосновение к древу пробуждает в нас память древесности — благодарный отзвук тысяч веков спасения, записанных каждой клеткой. Не услышать это, не любить дерево может только совсем тупая душа.

Деревья — друзья нашего природного детства, друзья вернейшие. Не хватит и тысячи книг воспеть им хвалу.

Тайна, из которой мы состоим, — вода. Не бойтесь воды! Узнайте, что она такое… Первая среда жизни и главная составляющая… Мы выходцы из воды, мы из нее и состоим более чем на две трети. Тело человеческое знает, любит и помнит воду. С незапамятных времен оно овладело спасительным искусством извлекать из нее необходимое — всеми своими порами, всеми клетками, нервными и сосудистыми приборами. Как именно, нам пока что мало ведомо, но мы можем довериться наследственной памяти.

Подружившиеся с водой избавляются от нужды во многих лекарствах, получают долгосрочный кредит свежести.

Очищает изнутри и снаружи, обновляет, охлаждает и согревает… Но, как и с солнцем, войти в доверительные отношения с таинственной мощью воды — не просто… Не говорю о лечебных водах, нужна специальная квалификация. Но особо активные физико-химические компоненты — свободные ионы, атомы микропримесей и поляризованные молекулы, сильные «не числом, а умением», — содержатся во всякой воде: в дождевой, талой, речной, морской, озерной и водопроводной. Соприкосновение водных масс с воздухом заряжает его целительной силой — ионизирует. Вот почему любая река, озеро, ручеек и особенно фонтаны и водопады несут благодать. Вот почему и снег, особенно свежий, делает воздух волшебно-легким…

ОК — ВОДА

Семь пожеланий

1. Вода во что бы то ни стало! При всякой возможности! И при болезненных состояниях, например при простуде, шансы на то, что водные процедуры принесут пользу, гораздо выше, чем шансы на осложнение. Научившись внимать своему телу, вы сами легче будете чувствовать, в какой мере и как пользоваться водой.

2. Предпочитайте естественные водоемы — искусственным; воду проточную — воде стоячей. Вода морская — мощное и великолепное средство оздоровления, но требует осторожности, ибо мы, хотя и происходим именно из нее, от нее же всего более успели отвыкнуть. На последнее место приходится поставить хлорированную воду плавательных бассейнов.

3. Особое внимание воде ключевой, талой, дождевой и росе — водам естественнейшим и чистейшим. При всякой возможности умывайтесь, брызгайтесь, обтирайтесь — и пейте! Пять-семь капель свежей росы ежедневно в течение летних месяцев могут дать вам больше, нежели пять флаконов лекарств. Обратите внимание: собаки и маленькие дети часто закусывают свежим снегом.

4. Для купаний вначале предпочтительна вода при 17–22 °C— это практически безрисковая температурная зона, к которой организм адаптируется оперативно; такая вода и тонизирует, и успокаивает, и закаляет. К воде более холодной и к температурным контрастам постепенно, но неуклонно развивайте привычку.

5. Ни в какой воде не пребывайте в долгой неподвижности — это не по-природному. Даже лежа в ванне, в глубоком расслаблении, слегка пошевеливайтесь, меняйте положения, потихоньку массируйтесь. И перед, и сразу после пользования водой делайте физические упражнения, интенсивно двигайтесь. Любые водные процедуры сочетайте с одновременным или последующим самомассажем.

6. Для воды, как и для еды, для движения, как и для наслаждения, «лучше сорок раз по разу, чем один раз сорок раз».

7. Все водные процедуры хороши натощак и проблематичны после еды.

Домашняя водоионизация. Если можете приобрести кондиционер, увлажнитель или водный ионизатор, — не упустите. Но и без этого нетрудно устраивать домашние сеансы водоионизации, в некоторых случаях буквально спасительные. Вот один из простейших способов. Подышав минут пять-восемь на расстоянии около полуметра от максимально сильной струи из-под крана, разбивающейся о раковину (только холодной! Горячая и теплая вода дают пар, это уже совсем другое качество, не всегда желательное), — вы можете освежить кровь, облегчить дыхание (особенно при насморке, а иногда и при астматических приступах), унять головную боль и всевозможные спазмы. Вблизи разбивающейся струи образуется облачко мельчайших водяных брызг, возникает микрозона повышенной ионизации. Свежесть, бодрость и ясность. Вода разбивается лучше, если на кран насаживается колпачок с точечным рассеивателем.

Еще одна прелесть, доступная каждому, у кого в доме есть горячая вода, — КОНТРАСТНЫЙ ДУШ. КАК ПРИНИМАТЬ?

1. Пока нет привычки, будьте умеренны. Три, пять, семь процедур — только нерезкие контрасты. Постепенно, раз от разу увеличивайте амплитуду.

2. Начинайте всегда с воды тепловатой. (Температура крови.)

3. Первый контраст: от умеренно теплой до умеренно-холодной, бодрящей и чуть-чуть, поначалу, может быть, неприятной. Под холодом — от 10 секунд до минуты. Сам переход из тепла в холод в период привыкания — плавный, но не слишком затянутый; в дальнейшем — быстрее и резче. (Впрочем, по реакции). Возврат: опять в умеренно теплую воду или погорячее, на полминуты-минуту. В этот момент, как правило, и ощущается «сосудистое удовольствие».

4. Следующие контрасты: от все более горячей струи — ко все более холодной, с развитием привычки — до ледяной. Соотношение во времени тепла к холоду примерно 2:1. (Регулируйте по опыту и самочувствию.) Всего контрастов 5–7. На последних организм уже испытывает радость от холодной воды — значит, он «понял, в чем дело», и готов отозваться высоким тонусом и закалкой.

5. Заканчивать умеренно прохладной, нейтральной водой. Если выработалась привычка, можно и холодной (с последующим растиранием и самомассажем).

6. Под душем двигайтесь, разминайтесь, массируйтесь, не направляйте струю подолгу на одно место.

7. Осторожность — в контрастах на голову, чтобы избежать нежелательных сосудистых реакций. Потихоньку, однако, привыкайте: прекрасно освежает мозг и, кстати, укрепляет волосы. Самая последняя струя для головы — чуть потеплее нейтральной; для ног и поясницы — похолоднее.

Главное! В любой воде — полнейшая беззаботность! Сбрасывайте вместе с одеждой тревоги, сомнения и проблемы, смывайте грехи, обиды, недоумения! Пойте, мурлычьте, рычите!.. Целиком отдавайтесь отдыху и наслаждению!

Дозреть до гармонии. Нужно ли ненавидеть болезнь? Не нужно. Болезнь достаточно понимать.

Полюбить здоровье. А это значит — ради него работать и телом, и духом.

P.S: Беременности не бойтесь. Дайте себе лишь время на подготовку. Рожайте, как только почувствуете, что втянулись в ОК. Обычно беременность приводит женский организм к дозреванию и гармонизации, даже если протекает трудно. Вам нужно именно ДОЗРЕТЬ до гармонии. ОК поможет, если примете его как творческую стезю. (.)

«У» и «Э» Воздух: вчера, сегодня и завтра, — если оно будет…

Хоть я и психиатр по происхождению, но никак не возьму в толк некоторых человеческих странностей. Вот вижу, сидят в погожий денек на лавочках по дворам и паркам мамаши-папаши с малышами да в большом количестве там и тут крепенькие пенсионеры и пенсионерки. Сидят. Подолгу сидят. Разговаривают. Молчат. Закусывает кое-кто кое-чем. Забивают кое-куда козла. И опять сидят. Странно. Ведь могли бы и походить. И в футбол поиграть могли бы. В лапту, в волейбол, в городки?.. Нет, сидят.

Зашел однажды в громадный спортзал посмотреть, с научной целью, как занимаются каратэ. Вижу: около сотни залитых потом молодых людей в кимоно прыгают, машут реками и ногами, наносят теням друг друга удары, кричат: «И-а-а!» Но боже мой, что такое… Шесть огромных фрамуг, но чуть-чуть приоткрыта только одна, при 7 градусах тепла на улице. Скорей зажать нос и бежать отсюда…

Что важнее для здоровья: воздух или движение?

Кто более велик— Бах или Моцарт? Пушкин или Толстой? Шекспир или Данте?

О чем, кажется, толковать?

Свежий воздух — это хорошо, это полезно. Мы знаем. Только вот дует что-то, прикроем форточку.

Человечество болеет хроническим идиотизмом. Сейчас докажу.

Начнем с того, что свежий воздух, открытый воздух — просто НОРМАЛЬНЫЙ воздух. Воздух Природы, взрастивший нас, — ионно-газовый океан, среда и питание нашей крови, клеток, мозга, питание первейшей, величайшей необходимости. На свежем воздухе прожил Мафусаил свои 900 с лишним лет (ну, может быть, чуть поменьше, не спорю); на свежем воздухе взросли наши гены.

Надо еще заметить, что свежий воздух — не один, их очень много: воздух лесной, степной, морской, горный, воздух лиственной чащи, сосновый, луговой, пасечный… Что ни местность, ни уголок, то и свой особенный свежий воздух. НОРМАЛЬНЫЙ воздух — не роскошь, а средство жить.

Человеческий организм, однако, имеет немалые резервы приспособления к воздуху городов и закрытых помещений — спертому, отравленному, ненормальному. Можно удивляться, как человек выдерживает это грандиозное хроническое отравление.

Впрочем, как сказать…

История этого приспособления уходит корнями в непроглядную тьму веков, когда кого-то из наших предков осенило забраться в пещеру и развести там огонь…

Долго ли, коротко ли — сидят обезьянолюди в пещере, заваленной преогромным камнем. Тепло, сытно, уютно. Но почему-то вдруг один из них встает, пошатываясь, вращая помутневшими глазами, фыркая, кашляя и указывая лапой на камень, произносит:

— У!

Что означало: душновато здесь стало, братцы. Давайте-ка этот камень отвалим. Глотнем свежего воздуха.

Двое других ему возражают:

— Э!Э!

Что означало: ничего, зато тепло, и саблезубый тигр не кусается, и палеошакал не украдет наш шашлык. Сиди, короче говоря, и не рыпайся. И тут еще один обезьянолюдь сказал: «э», и еще двое — «у».

Тогда тот, первый, произнесший «у», подошел к камню и отвалил его. Но двое первых, возразивших «э», привалили обратно. Началась драка, кому-то откусили ухо, но это уже исторически несущественно. Камень же и поныне — то отваливается, то приваливается.

С той-то поры ценой потери свежего воздуха стали расплачиваться за тепло, сытость и безопасность, и разделилось человечество на две непримиримые партии: тепловиков и свежевиков.

Будучи убежденным, идейно и физически закаленным свежевиком, не могу далее вести повествование с позиций гнилого объективизма. Провозглашаю: да здравствует свежий воздух! Долой трусливый отравный перегрев! Прочь одуряющие радиаторы, источники ядовитой пыли, головных болей, сердечных спазмов, склероза и, — прошу поиметь в виду — импотенции. Да, без шуток, экспериментально доказано: избыток тяжелых ионов…

Меня перестают читать, машут руками, кричат «э!», фанатически законопачивают форточки, машинально включают газ, все до одной горелки, на полную катушку… Да еще и электрокамин! На улице, понимаете ли, северный ветер, зуб на зуб… Неужели вам не хватает даже этих комнатных плюс восемнадцати? Ведь это почти тропическая жара! А что бы вам скинуть с себя неуклюжие шкуры да потанцевать хорошенько?..

Жмутся, хмурятся. Обкладывают поролоном, замазываются замазками, баррикадируются матрасами — и ни одной, ну ни одной щелочки!

И вот так во веки веков. Свежевик робко приоткрывает окошко — тепловик угрюмо и решительно закрывает, законопачивается, как барсук. Свежевик проделывает малюсенькую дырочку — у? — подышать? Тепловик замечает, нечленораздельно мычит свое «э» и затыкает плотнее. В автобусах, поездах, залах ожидания, кинотеатрах, читальнях — везде и всюду диктатура тепловиков. «Закройте, дует…» И закрывают. Даже никого не спросив — закрывают, с яростным кипением правоты. И свежевик понуро отступает, смиряется. И приходится ему дышать тем, что один мудрый доктор прошлых времен назвал (вы уж меня простите за точность цитирования) газообразным калом других людей. Да и своим тоже, поневоле.

Но почему, собственно, свежевики обязаны подчиняться? Что у них — права не такие? Или потому только, что в меньшинстве?.. А ведь и не всегда в меньшинстве. Но даже в летнюю теплынь на любой вагон непременно найдется дяденька или тетенька, производящие деспотическую закупорку. «Ребенок простудится…»

Что за бред! Кто это сказал, что дети простужаются от свежего ветерка, а не перегрева, дурной пищи, отсутствия нормального воздуха и закалки? Кто постановил, что терпеть зловонную духоту легче и безопаснее, чем терпеть — и не терпеть, а просто принять — не холод даже, а некоторую прохладу, дуновение свежести?..

Дело, думаю, еще в том, что изменение качества воздуха не так быстро и не так явственно ощущается, как изменение температуры. Кожные температурные рецепторы поверхностны и оперативны по действию, а рецепторы свежести воздуха… Вот в чем беда. Их почти нет, этих рецепторов. Мы их не выработали, не успели. Ведь в те дальние времена, когда развивалась наша чувствительность, качество воздуха под вопросом еще не стояло: менялась температура, влажность, давление, что-то еще, но постоянная свежесть воздуха была гарантирована, нужных ионов и кислорода хватало с избытком. В борьбе за сытость и безопасность мы научились различать в воздухе малейшие физико-химические примеси — запахи; но запах самого воздуха, его физико-химию мы не чувствуем, ибо она принимается организмом за неизменный фон, за постоянную величину. Вот почему рецептором свежести воздуха может служить только наше самочувствие — состояние наших клеток и органов, крови и мозга. Успеваем порядочно отравиться, а еще не отдаем себе отчета, что же, собственно, происходит. Да и как отдать себе этот отчет, если как раз сами механизмы самоотчета, тончайшие, химически самые хрупкие, чувствительнейшие мозговые структуры отравляются в первую очередь?

Обращали ли вы внимание, как быстро и чудодейственно преображаются горожане на свежем воздухе? Умиротворяются, добреют, отчасти даже мудреют… А знаете ли, что от дурного воздуха можно впасть в слабоумие?

Предупреждаю вас, мой читатель, что ОТ ХРОНИЧЕСКОГО НЕДОСТАТКА СВЕЖЕГО ВОЗДУХА:

— снижается потенция мужчины и интеллект женщины, не говоря уж о красоте;

— происходит множество супружеских и иных конфликтов, которых могло и не быть;

— возникает большинство детских болезней, и прежде всего так называемых простуд;

— дети делаются нервными, капризными и неуправляемыми, не желают учиться и не усваивают уроков; не ждите здоровья, ни физического, ни психического, у ребенка, зачатого, выношенного, воспитанного в духоте;

— взрослые становятся раздражительными и мрачными, теряют память и соображение, страдают бессонницей, перестают отличать существенное от несущественного, утрачивают ориентиры внутренних ценностей — так же точно, как на своем уровне глупеет их тело;

— молодые люди хиреют, впадают в меланхолию и теряют волю к жизни, люди среднего возраста быстро делаются пожилыми, а пожилые стареют, впадают в маразм и преждевременно умирают.

Заявляю всерьез: лишить человека свежего воздуха — значит казнить его одной из коварнейших казней, значит, попросту душить духотой.

Теперь объясню, почему я, человек общительный, не люблю сборищ в закрытых помещениях, каких бы то ни было. Потому что там душно. Не верю, заранее не верю ни в какую пользу от общения в духоте, соберись за столом хоть созвездие супергениев. Не произведете вы хороших идей удушенными мозгами, будьте спокойны.

Увы, я далек от наивной мысли, будто все вышесказанное сможет хоть на микрон сдвинуть с места заскорузлые мозги ослабоумевшего тепловика. Прочтет, ничего не поймет, пробурчит «э» — и закроет форточку.

Обращаюсь к вам, братья по разуму. Не дадим себя удушить. Осознаем наконец непреложность своих прав и святость обязанностей. Право на свежий воздух священно, как право на жизнь. Тепловики будут обвинять нас в злостном стремлении переохладить их драгоценные личности, простудить детей, заразить воспалением легких и прочая, будут рычать, скулить и стонать. Будем же и тверды, и гибки. Рычащим — не уступать, скулящих — подбадривать, а уступать только стонущим, действительно зябнущим, с плохими сосудами и нарушенным теплобалансом. Не окно, так хоть пол-окна, не форточка, но полфорточки.

И не ограничимся борьбой за свежий воздух в замкнутых помещениях, поведем наступление на всех загрязнителей атмосферы, производителей духоты и зловония.

И давайте же сами, пока мы еще хоть отчасти в своем уме, пользоваться свежим воздухом, покуда он, какой-никакой, еще есть на нашей планете. Ведь открытые форточки или даже распахнутые настежь окна в наших бетонных пещерах — это еще далеко не свежий воздух. И даже балкон, и открытая веранда деревянного дома — не то, хотя уже лучше. И городская улица, покрытая удушающим асфальтом, — не то.

Свежий воздух — это живая земля, целительная ее зеленая нагота, наполняющая пространство волшебными излучениями. Свежий воздух — это сады, леса и поля, озера и реки, горы и море.

Чистая земля и чистое небо.

ПОПРАВКИ НА ЭКОЛОГИЮ

В. Л.

Это письмо Вы вправе не читать. Потому что я не прошу Вас о помощи. Напротив — хотел бы помочь Вам.

Не очень нагло? Мне глубоко симпатична Ваша деятельность, но я кое в чем не согласен с Вашей книгой. Никакой другой помощи, кроме критики, я предложить не могу. А уж эту помощь — Ваше полное право — принять или нет.

Ваш рецепт — несколько капель росы. Дождевая вода, талая вода. Владимир Львович, несколько капель современной росы содержат в себе гербициды и пестициды с соседнего поля, тетраэтилсвинец от бензиновых выхлопов и много ингредиентов от последнего кислотного дождя. В принципе получается классическое гомеопатическое лекарство. Сильные яды в микроскопических дозах и — «подобное подобным»: отравленный со всех сторон горожанин лечится от отравления. А вот дождевые и снеговые воды — ого-го. Особенно если рядышком работает химзавод или завод по производству кормовых белков. Или бум-комбинат. Или ТЭЦ. Когда даже Минздрав СССР предупреждает — хождение под дождем без зонтика опасно для вашего здоровья. Единственное, на что можно надеяться пока, да и то относительно, — на родниковую воду.

Вы все время проводите параллель между древним человеком и современным. Но ведь условия обитания совершенно различны. Я имею в виду экологические условия обитания. Помести первобытного в наш цивилизованный век — не выживет. Ей-богу, не выживет. Первая же понюшка тетраэтилсвинцового выхлопа его вверх лапками уложит. Овощи тож. Древние, они нитратов не знали — не ведали. А наша овощная диета… Нитраты, если верить ученым, обладают способностью творить депрессии, расшатывать психику. Как же лечиться овощами?

Свежий воздух. В теории я с Вами согласен. На практике же — более 66 % населения страны — горожане. Где взять чистый воздух в городе или поселке, где обязательно есть какая-нибудь чадящая ТЭЦ или промкомбинат, где по дорогам грохочут чудища, источающие солярочный перегар?..

Не совсем я согласен с Вами и в отношении сквозняков. Тут человек-индикатор. Сидит себе, сидит, вдруг начинает чихать, как заведенный, или кашлять. Что это?.. А, дверь открылась, сквозняк. Дверь прикрыли — перестал. Открыли — опять начал. Организм подает знак — не сиди под сквозняком, под локально направленным потоком прохладного воздуха. Ходи. Бегай. Прыгай. Сквозняки — дело рук цивилизации!

Солнце, к тому ж. Прошлогодним июнем у нас по радио давали Объявление — всем загоревшим в такие-то и такие-то дни необходимо пройти медицинское обследование. Что там, ионный ли слой издырявили или наши знаменитые ПДК на солнышке ведут себя чересчур активно и реагируют друг с другом в немыслимых сочетаниях? Солнце, воздух и вода — увы, далеко не лучшие наши друзья стали. Альтернатива — дышать ли свежими выхлопами всяких разных ПДК, или газообразным человеческим калом. Тут, знаете ли, однозначно не скажешь. Морская вода. У нас бумкомбинат в Долинске дает выброс в море 556 (!) ПДК по фенолам. Друг ли нам такая морская вода? Минздрав предупреждает: в Прибалтике купаться нельзя, в Черном море нельзя, в других морях вообще нежелательно.

Если я своим письмом хоть чуть-чуть помог Вам — очень рад. Если помешал — сами виноваты, я предупреждал. (.)

Помогли, спасибо. Сразу же после прочтения Вашего письма я изобрел и запатентовал УДАВ-I (Универсальный Дозиметр Альтернативного Вымирания). Прибор, популярно говоря, помогающий выбрать, от чего лучше подохнуть. Усовершенствованная модель УДАВ-2 помогает и совершить это. В любой момент на табло ярким синим огнем горят буквы и цифры, по которым можно узнать, какой из вредоносных факторов окружающей среды превышает ваш ИПУПУК (Индивидуальный Предел Устойчивости Позволительного Уровня Концентрации) и насколько.

С помощью УДАВ-I и УДАВ-2 удалось сделать ряд важных открытий. Одно из них состоит в том, что убежденность в воздействии вредоносного фактора производит действие более вредоносное, чем сам фактор. И еще одно: наиболее вредным фактором для живых существ является жизнь. Их собственная, то есть со всеми вытекающими из нее, да-да… Это как бы совпадает с известной шуточкой; но на самом деле архисерьезно.(.)

ДИКТАНТ. ОТВЕТ НА МНОЖЕСТВО ПИСЕМ

Говорят: одному здоровье дается, другому нет. Как одному дается арифметика, а другому не очень.

Дается-то оно дается. Но отнимается и у тех, кому дано, и с избытком.

Дается не здоровье, а способность к здоровью. Наследственная память — аванс. На способностях могут продержаться разве что гении, да и то до поры. А простые смертные?.. Говорят, повторяют: здоровью надо учиться.

Где?.. У кого?.. Где взять преподавателей?..

На что тратятся прекрасные школьные годы? И все поселедующие, более или менее прекрасные?..

С пеленок мы разучиваемся быть здоровыми, забываем, как быть здоровыми.

Прошу от имени коллег: не требуйте от нас невозможного. Нас учили борьбе с болезнями, но здоровью не обучали. Иначе бы мы сами болели не так часто и тяжело, не правда ли?.. А мы (говорю уже от имени пациентов) — мы с такой бесшабашностью тратим свои авансы, каждый день так последовательно и систематически учимся нездоровью, у нас такие квалифицированные наставники, мы такие способные…

Настоящих Учителей Здоровья, физического и духовного, на земле было и есть очень немного. Вес они самоучки, все приходили в главном к одному, каждый своим путем. Труд этой выучки велик и рискован. Двое из трех величайших йогов, и в числе их Вивекананда, жили совсем недолго…

Мечтал писать романы, а пишу азбуку. Дежурный первоклассник просит вас, уважаемые дошкольники, открыть тетрадки, взять ручки. Напишем диктант и выучим наизусть:

НЕ ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ЧИСТИТЬ ЗУБЫ КАЖД0МУ!

ХОТЯ БЫ РАЗ В ДЕНЬ:

1. Заставить поработать, подвигаться как угодно все мышцы тела, все суставы и сухожилия, сверху донизу и обратно, а вместе с ними промассировать, провентилировать движением все сосуды и нервы. Кто не работает, тот не живет!

2. Вспотеть в результате физических усилий — каких угодно. Потение от горячего питья, бани или просто жары — не в счет, хотя и это может быть хорошо. (Потение от нервозности или болезни, разумеется, случай особый.) Прочистка капилляров — вот что это такое.

3. Продышаться свежим воздухом так, чтобы почувствовать ОБНОВЛЕНИЕ КРОВИ. Вот главные составляющие этого чувства: облегчение дыхания и движений, оживление памяти и мышления, улучшение настроения или хотя бы прекращение его ухудшения; облегчение боли, если была; появление аппетита и других естественных желаний. С непривычки можно и слегка опьянеть.

4. Ощутить самопроизвольный аппетит, без которого ничего не есть! Ничего?! Исключение допустимо для свежих фруктов, ягод и овощей (морковь, помидоры), а также для соков, усваивающихся и без аппетита. Страдающие язвенной болезнью, колитом и диабетом не должны дожидаться голодных пароксизмов, а есть заблаговременно, но помалу. Все остальное — запомним: еда без аппетита — один из скучнейших способов самоубийства.

5. Подвергнуть тело ощутимой смене температуры. Прохладные купания (степень прохладности, как знают «моржи», вещь относительная), холодный душ с последующим энергичным растиранием или контрастный; обтирание снегом, воздушная ванна с энергичными движениями и т. п. — по вкусу, по выбору, сочетания всевозможнейшие. Усвоим: температурные контрасты для тела столь же естественны и необходимы, сколь смена дня и ночи в Природе.

6. Найти повод хоть для одной маленькой радости и улыбки.

7. Помимо ночного сна, днем хоть несколько минут побыть в состоянии полного покоя и мышечного расслабления. Доверительное общение с собой. Восстанавливать и укреплять связь тела и духа. Самовнушение — медитация, аутотренинг… Или просто чуть подремать, отключиться, с непременным убеждением в святости этого дела, с настроем: «Здоров, спокоен, живу, готов ко всему». То же самое — утром, проснувшись и перед самым засыпанием, хотя бы несколько секунд…

Ни дня без общения с собой!..Все успели? Проверим…

ДОМ ДУШИ

Признаюсь в любви к человеческому телу.

Люблю дом души — временный, но родной, — как музыку, которая начинается и кончается, но всегда была, есть и будет. Как дом своего детства, оставленный навсегда, не лучший из домов, нет, далеко не лучший, но — такого больше не будет…

Как жаль людей, не уважающих, не любящих дом своей души, не желающих быть его хозяевами, не горящих страстью постигнуть вложенный Замысел. Слепые и глухие к основе основ — к жизни собственной — что они могут? И чем могут быть, кроме испорченных автоматов?..

Отчего так сильна привязанность наша к своему телу — даже к слабому и ничтожному, ни на что не годному, кроме страданий? И почему любовь влечет нас к другому?

Потому что есть Тело Единое — всечеловеческое, все-природное. Потому что живет в нем Единая Душа — живет и растет, и хочет жить дальше, расти бесконечно. О, конечно, когда-нибудь она этот дом покинет. Такого больше не будет — будет другой…

И взойдешь однажды на гору,

И увидишь огонь.

Встанет прямо перед тобой высокое пламя,

Нога потеряет опору,

Вскрикнет ладонь

И другая ответит ей —

Птицей с запрокинутыми крылами

Полетишь не дыша…

Так родится твоя душа.

Бродит по белу свету старуха Корь. Злющая, страшная. Двоюродная племянница самой, страшно сказать… И внешне похожи, только у Кори, как вы догадываетесь, поверх скелета еще имеется кое-какое мясцо, прикрытое красно-пятнистой шкурой. Уж как затаивается, караулит незнамо где — а потом — хвать за горло мертвою хваткой! — и треплет, терзает и мает!..

Чахотка, сводная сестрица ее, характером поскрытней, поизменчивей. Бывает — набросится и в три дня изведет; но обычно внедряется исподволь, заползает как червь — и сосать начинает, изнурять силу, излихораживатъ…

Как вы представляете себе Гипертонию? Я, например, не иначе как в виде мужеподобной тетки с маленькими злющими глазками, тройным подбородком и торчащими усиками. За людьми ходит, ручищей толстой, лоснящейся за сосуды хватает — и жмет, мнет, давит…

БОЛЕЗНЕЙ НЕТ

По преданию древних греков, Болезни вместе с Пороками и Обидами выпустила в мир первая смертная женщина, Пандора, сотворенная по приказу Зевса. Имя — Пандора — означает Всеодаренная, что подразумевает и все хорошее, и все дурное, включая и неуместное любопытство — характер, аналогичный библейской Еве. Дама сия была создана специально для соблазна Прометея. Ему она и предложила в дар сосуд (черный ящик или несгораемый чемодан был бы, пожалуй, более подходящей тарой) с таинственным содержимым. Дар был отвергнут, и тогда Пандора ознакомилась с ним сама. Содержимое разбежалось по белу свету. На дне тары осталась прихлопнутая крышкой Надежда…

Когда-то люди верили в духов, в заполненность ими всего и вся, в души деревьев, камней, топоров… Как раз в те времена создавался язык, все обретало свои названия. И с той-то поры всякое существительное мы склонны представлять себе существом. Если и не одушевленным, то все же каким-то предметом, какой-то штукой…

Признаюсь вам, за все годы врачебной практики я никаких штук ни разу не повстречал, почему и пришел к умозаключениям несколько странным.

БОЛЕЗНЕЙ — НЕТ

ЕСТЬ РАЗНЫЕ СПОСОБЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ.

Болезнями называются некоторые из них.

БОЛЕЗНЕЙ — НЕТ

ЕСТЬ РАЗНЫЕ СПОСОБЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ — между нами и миром, между нами и нами… Болезнями называем некоторые из конфликтов.

БОЛЕЗНЕЙ-НЕТ

ЕСТЬ ГАРМОНИЯ И ДИСГАРМОНИИ.

Болезнями называем некоторые из дисгармоний.

БОЛЕЗНЕЙ — НЕТ

ЕСТЬ РАЗНЫЕ СПОСОБЫ УМИРАНИЯ, ОНИ ЖЕ СПОСОБЫ ПРОДЛЕНИЯ ЖИЗНИ,

называемые болезнями, когда нам это угодно.

…Что-что? Как это так, доктор? Да вы, позвольте, в своем ли уме? Нет болезней?.. А грипп, а скарлатина, а свинка? А сифилис, а туберкулез? А инфаркт, а гипертония, а ревматизм? А…

«Болезнь» — сразу ясно: то, с чем надлежит бороться, справляться, что необходимо побеждать, изгонять. И признаки есть — симптомы; и совокупности признаков — синдромы, клинические картины; и развитие, оно же течение; и судьба, она же прогноз… Диагноз, лечение, профилактика. И справки, и больничные листы, и путевки, и льготы. И антильготы…

Мы говорим: болезнь — это когда больно и плохо, когда тяжело. Так. Но бывает, что и больно, и невыносимо — а нет болезни, невозможно найти никакой. А бывает, что есть болезнь — и не больно, и все вроде бы хорошо, все в порядке… Говорим: болезнь — это когда умирают. Но бывает ведь, что болезней куча, а человек живет и живет. А другой — безо всяких болезней…

Не в том дело, как называть. Дело в том, как понимать.

Замечено очень давно: организм похож на государство. И наоборот: государство — на организм.

Не поверхностная аналогия. Думать и думать… Государство и организм. Обоим есть чему друг у друга поучиться. И на достижениях, и на ошибках. Есть единые принципы существования сложных систем, взаимодействия их частей, развития и умирания.

И единые законы Гармонии.

Цели внутренние и внешние; совпадения и несовпадения интересов; взаимозависимость и взаимопротиворечия; просчеты и недальновидность; обольщения и угрозы; взаимонепонимание и ложные сигналы, создающие псевдореальность; попытки перестроиться и губительная инерция; эгоизм, до некоторых пределов спасительный, а далее самоубийственный, — все это проза существования тканей и клеток. Личностей, семей, государств…

Едины, устремлены к одному, а в то же время — кто в лес, кто по дрова… Дивное молодое тело, но неудержимая лысина; замечательная выносливость к холоду, но предательская беспечность костного мозга — отсутствие иммунитета; общий развал на почве инсульта, почти маразм, но все еще неукротимо полыхает юная половая сфера; отличный могучий мозг при никуда не годных сосудах и никогда не бывавшем влечении к размножению; беспомощное сердце, убиваемое взбесившейся селезенкой; кровь, отравляемая слепою кишкой и провоцирующая бунт почек; великолепно работающая часть психики — увы, только часть: гениальнейший шахматист и совершеннейший психопат; все в полном порядке, но в мозговой сердцевине барахлят некие клетки, и вот все ни в чем не повинное тело содрогается в периодической агонии… А не насмешка ли тот знаменитый скандинав, проживший 211 лет и умерший от очередного запоя?

Что угодно дается живому, кроме гарантий. Но сама жизнь — разве не длящаяся гарантия?.. Кто заглянул в темноту взглядом исследователя, каждый день удивляется, что живет.

ОВЦЫ И ПЕТУХИ

В. Л.

Моя подруга уже год, как собирается вам написать. Состояние ее таково…

(…) Мы дружим еще со студенчества. Сейчас К., как и мне, 37 лет. Всегда была жизнерадостной и общительной, красавица, умница, любимица курса. Но при неудачах и особенно при болезнях близких сильно и надолго расстраивалась. Была и склонность к панике. (…) И вот похоронила одного за другим родителей. А через 8 месяцев операция молочной железы. Глубокая депрессия, невозможность работать, пришлось лечь в больницу. Лечение препаратами (…) и физиотерапией дало слабый эффект. Больничные врачи порекомендовали заняться AT по вашей книге «Искусство быть собой». Раздобыть книгу удалось только через год после выписки. Глубокое расслабление не получилось, но все же появились признаки улучшения, настроение поднялось настолько, что сумели оставить лекарства. Но вот новый удар: автомобильная катастрофа. Муж погиб, у К. — травма головы, два перелома. Дочка осталась невредимой, но сильнейший испуг. (…) После выписки из травматологии опять больница.

Продолжала заниматься AT, с его помощью удалось уменьшить дозы снотворных, но состояние оставалось очень подавленным. Присоединился страх транспорта и закрытых помещений. Тут выяснилось, что в районном диспансере появился психотерапевт X., лечащий гипнозом. Он принял К. и согласился провести ряд сеансов.

Однако возникло непредвиденное осложнение. Перед первым сеансом, узнав, что К. занимается по вашей книге, доктор X. категорически потребовал, чтобы она выбирала одно из двух: лечиться либо у него, либо у вашей книги. Он сказал, что это руководство по самолечению. К. спросила, читал ли он эту книгу сам. X. ответил, что просмотрел, но читать не счел нужным. Затем предложил ей брошюру «Вред самолечения» со словами, что всякому самолечению нужно объявить войну не на жизнь, а на смерть. Когда он это произнес, у К, как она мне сказала, словно что-то оборвалось внутри. Брошюру читать не смогла (ужасный язык) и теперь не ходит больше к X., не занимается и аутотренингом. Отчаяние, угроза инвалидности. Книгу вашу все же почитывает, это хоть как-то успокаивает.(…)

В. Л., чем можно помочь К., если можно? Действительно ли самолечение так опасно, что с ним следует бороться «не на жизнь, а на смерть»? Как же тогда понимать призыв: «Человек, помоги себе сам!» И как обойтись без самолечения в случаях, когда практически обратиться не к кому? Является ли AT самолечением или это что-то другое? Признаюсь, мне тоже хотелось бы разобраться в этом получше, так как я тоже не идеально здоровый человек. Но не буду отнимать ваше внимание еще и своими болячками. (.)

О самолечении. Вы затронули чрезвычайно, хотел было сказать «больной», но меняю на «здоровый» вопрос.

Да, врачи обязаны предупреждать об опасностях самолечения, хотя формулировка «не на жизнь, а на смерть» и не представляется особо удачной.

Самопомощь, без которой не обойтись. Вечером, после напряженного рабочего дня, у вас сильно разболелась голова. Головная боль, как и всякая боль и недомогание, может возникнуть от десятков разных причин. Может быть и признаком начала тяжелого заболевания, и проявлением простого утомления, перенапряжения или недостатка свежего воздуха. Но вы-то сами не знаете, почему у вас так страшно разболелась голова, с вами это случается, допустим, в первый раз. Что же делать вам, человеку без медицинского образования? Немедленно вызывать врача, «скорую»?.. Если следовать строгому уставу, то да, вызывать. Мало ли что, а вдруг… Ну а если это всего лишь пустяк, не стоящий вызова? Три дня без передыха работали, питались чем попало, и еще есть одна вероятная причина, весьма прозаическая… Беспокоить доктора, отнимать его время, столь драгоценное для действительно тяжелых больных?.. Не лучше ли сперва попробовать принять вот эту таблетку от головной боли из домашней аптечки, пойти на самостоятельный шаг?.. Но это уже самолечение… А если просто пройтись по воздуху, продышаться? Или попытаться расслабиться и снять боль самовнушением?.. Ну вот — все прошло… Так что же это — прогулка и расслабление — тоже самолечение?

И да, и нет. Смотря как понимать. Не правда ли?

Да, врачи протестуют против безграмотного самолечения, они правы. Но никакой здравомыслящий врач не станет протестовать против самопомощи, которую пациент может себе оказать в тех пределах, где не требуется врачебная квалификация. Каковы же эти пределы?..

А вот это уже когда как. Бывают положения, когда врача нет, неоткуда его вызвать, а нужна срочная и довольно сложная помощь, например обработка раны, вправление вывиха или накладывание шины на перелом, промывание желудка, мало ли еще что… Если пациент справляется с этим сам, то чего, кроме восхищения, он заслуживает?

Самолечение, самопомощь, самопрофилактика, самоконтроль — кто проведет между этим демаркационную линию?

В арсенал врачебных средств всегда входило и знание, передаваемое пациенту. Каким путем передается — устным советом, книгой, письмом — все едино. Но пользование всегда предполагает некую степень самостоятельности, хоть какую-то, но голову на плечах. Нельзя ответить однозначно, являются ли самостоятельные занятия AT «самолечением» или нет. Никто еще не проложил точной границы между самолечением и индивидуальной интерпретацией врачебных советов — действием другой «заинтересованной стороны», без которого никакого лечения быть не может. Нет помощи без самопомощи.

Два слишком правильных рассуждения. Самолечение бывает вопиюще безграмотное — и бывает, хотя и редко, грамотное, если, скажем, лечит себя сам врач или фельдшер, хорошо знающий свою болезнь. Бывает рискованное — и бывает осторожное; бывает безответственное — и бывает героическое… Есть, в немалом числе, жертвы самолечения, но есть и его триумфаторы, победители своих болезней, и это не только те, которым просто повезло.

Как бы ни предостерегали врачи против опасностей самолечения, некая часть населения, и довольно изрядная, будет продолжать гнуть свое, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И мне кажется, что наиболее реалистическая врачебная политика по отношению к этому слою — не проклинать самолечение, не запрещать (результат только обратный), а преподавать, со всей мыслимой увлекательностью, грамоту практического человековедения, включающую и возможную самопомощь.

В практике приходится иметь дело с самолекарями чуть ли не ежедневно. Больше, конечно, с жертвами. Называю их про себя петухами. Из них довольно многие, набив шишки, переходят в противоположный лагерь — послушных, опасливых и пунктуальных овец, шагу не ступающих без врачебного на то указания…

Кредо Овцы. Всякое недомогание есть признак болезни. Всякая болезнь требует лечения. Если я вовремя не начну лечиться, я рискую запустить свое заболевание до осложнений, до необратимости. Если мне вообще можно помочь, то мне поможет только доктор, и только очень хороший доктор, но в крайнем случае хоть какой-нибудь. Если я нарушу врачебное предписание, то осложнения еще более вероятны. Если я попытаюсь помочь себе самостоятельно, то, скорее всего, наврежу себе еще больше, так, что мне уже никто не сможет помочь. Я ничего не знаю, ничего не умею, всего боюсь. Ответственность за себя слишком велика. Долой самолечение!

Кредо Петуха. Большинство болезней проходят сами по себе, если их лечением не задерживают. Врачи тоже люди, а людям свойственно ошибаться, настаивать на своих ошибках, а если возможно, то и скрывать их. Хождение по врачам — большая трата времени и нервов с сомнительными результатами, и всегда есть риск благодаря их услугам и информации приобрести новые болезни. Врачи обязаны делать вид, что все понимают и все могут и что нам ничего нельзя. Но мы-то ведь не малые дети? Зачем же сами и пьют, и курят? Никто на этом свете более меня не заинтересован в моем здоровье, и, в конце концов, я знаю самого себя столько лет, сколько живу на свете. А ну-ка, человек, помоги себе сам! Да здравствует самолечение!

Примерно так выглядят два ярко выраженных подхода…

Не разделяю твердой убежденности, звучащей в известном лозунге «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Однако полагаю, что и утопающим есть некоторый резон научиться плавать. Лучше заранее…

Истина, как говорят мудрые, находится между крайностями. Увы, и это еще мало о чем говорит, ибо пространство между крайностями довольно обширно. Посредине?.. Нет, и там ее не всегда сыщешь. В точке «золотого сечения»?..

Доверяя себе, вы доверяете не только себе. Вам и вашей подруге пока единственное пожелание: относитесь к самопомощи в каждый момент так, как подсказывает внутренний голос. Никаких «принципов» — чувство здесь надежнее всяких умозрений. Обращаться к врачу или нет? Не мудрствуйте, поступайте по первому побуждению. Доверяйте себе, и это доверие всегда подскажет вам и свои пределы.

У вас есть не только инстинкт самосохранения, но и огромный общечеловеческий опыт, действующий в виде интуиции и здравого смысла. Даже если вы всю жизнь занимаетесь преступнейшим самолечением, то в применяемых вами способах с большой вероятностью присутствует то, что уже открыто или рекомендовано кем-то другим. Все велосипеды в основном изобретены, вопрос лишь в том, на каком поехать… Некоей доли самопомощи не избежать, находясь и в палате реанимации: можно дышать так, а можно эдак, многое зависит и от того, на каком боку лежишь, какие думы думаешь… Никто за нас не проживет и секунды. (.)

ЧЕЛОВЕК И ЛЕКАРСТВО

Хотел написать гимн миру фармакологии, таинственному, чудесному, грозному. И гимн, и предостережение…

Ста жизней не хватит.

Вопросы. Совместим ли ОК с лекарствами? Как вы относитесь к лекарствам? Назначаете ли своим пациентам? Принимаете ли сами?

Ответ. Да. Отношусь хорошо. Назначаю и принимаю.

По мере надобности. Лекарство есть средство, которое исцеляет; в более узком значении — лечебное вещество или смесь веществ, целебная химия. О лекарствах знаем не только мы, люди. Когда собака, живущая в деревне, заболевает, она убегает в лес искать лекарственные травы. Что подсказывает ей, какая травка поможет? Загадка. Но факт: самолечение в данном случае помогает. Так же, как и зализывание раны.

Первые и главные наши лекарства происходят из нас самих, вырабатываются организмом. Назвать ли естественнейшие жидкости, исцелившие исторически больше всего народу?.. Но этого нам не хватает: мы ищем лекарства в пище (чего стоит тот же мед), изыскиваем особые воды, соли и минералы. Ищем траву, коренья, цветы, ищем зверей с необыкновенными свойствами, срезаем рога маралов, доим муравьев, давим змеиный яд. Все живое родня, мы готовы извлечь пользу из любых родственников…

Но и этого нам не хватает. Мы изучаем химическую механику своего организма, уйму сложнейших реакций и взаимодействий. Синтезируем новые, Природе неизвестные вещества, которые по расчетам, должны нам помочь. Проверяем их действие вначале на подопытных, потом на себе…

Первый вопрос. Знатоком лекарств назвать себя не могу — знания общепрактические. Поэтому (и не только поэтому) первейший вопрос, который себе задаю, принимая пациента, такой: можно ли в данном случае обойтись БЕЗ лекарств?..

Тише едешь — дальше будешь. Лекарство — спасательный круг утопающему. Но нехорошо, если круг сам тянет ко дну. Лекарство — артиллерийский снаряд, обрушиваемый на супостатов здоровья. Но ни в коей мере не желательно, чтобы снаряд бил по своим. Лекарство — рука упавшему, костыль — инвалиду, протез — калеке. Но плохо, если рука подается могущему подняться. (В следующий раз он, пожалуй, и не захочет встать.) Плохо, когда костыли отучают двигаться. Нельзя сделать протез души.

Если все это учитывается, то лекарство — нужнейшая вещь на свете.

Вот молодой человек в угнетенном настроении, с уймой проблем и недомоганий, отчаявшийся, кажущийся себе безвольным… Тело в пренебрежении, дух в загоне, никакого представления об ОК, девственная безграмотность в образе жизни, условия тоже не способствуют… Дать тонизирующий препарат, антидепрессант? «Иди, мальчик, глотай трижды в день, все будет в порядке»?.. Пойдет мальчик. Будет все, допустим, в порядке: настроение поднимется хоть куда. Но велика ли цена такого улучшения?..

Не его заслуга в том, не его воля. Зависимость от помощи извне, какой бы то ни было, — нет, это не то, что можно пожелать вам ли, мне ли, ему ли. Да и добро бы гарантия… Только вероятность.

С другой стороны: не назначаешь лекарство — рискуешь. А вдруг серьезнее, чем показалось?.. Не поддержишь — может упасть…

Компромисс: сперва что-то легкое, в небольших дозах. Не протез, а подвязка. Не костыль, а тросточка. Чтобы миновать кризис. Главный упор — на ОК и психологическую сторону, сообразуясь со всеми реальностями. Наблюдаешь. Если идет к лучшему, можно уменьшить дозу, еще меньше, еще…

Ну, а если к худшему, то, конечно, — спасательный круг.

При прочих равных условиях: ребенку — минимум, старику — максимум (но — полегче!). Беременной — минимум миниморум.

Уважаю гомеопатию. Сам, болея, принимаю лекарство, когда совсем уж невмоготу, в малых дозах. Предпочитаю медленное выздоровление средствами ОК быстрой искусственной «поправке», чреватой непредсказуемым разбалтыванием организма.

Но у всякого и свой характер, и свой запас сил.

Лекарства и ОК по большей части вполне совместимы.

Лишь меньшинство препаратов из числа сильнодействующих ограничивают возможности движения и пользования водою и солнцем, и ни один не ссорится с чистым воздухом и самовнушением. Ни одно лекарство не имеет права мешать питанию.

Слабое — слабее лечит, сильное — сильнее… Вмешивается, скажем, так. Любителям сильных лекарственных ощущений назначают дистиллированную воду под гипнозом — результат потрясающий.

Минимум сочетаний. Все, что говорилось о сочетаниях пищевых, справедливо и для лекарственных. Препарат плюс препарат плюс препарат… Что происходит при взаимодействии в организме, в котором все связано и ничто друг другу не безразлично? Нечто неизвестное в лучшем случае. Комбинирование препаратов — одно из величайших врачебных искусств. Есть превосходно себя зарекомендовавшие, чудодейственные комбинации; некоторые препараты нуждаются в препаратах-спутниках; но большинство лекарств друг друга не любят, и справедливо.

Старый друг лучше новых двух. Как-то еще можно понять тех, кто гоняется за модной одеждой. Но предпочитать какое-то лекарство только потому, что оно новое, — это уже не смешно. И обидно за старые, добрые, давно проверенные средства, незаслуженно забываемые. Так же как и за старые книги, за музыку, за старых людей, за добрые мысли…

Неостановима победная поступь вечно юной старушки глупости.

Лекарственная самопомощь — в каких пределах? Лучше всего — ни в каких.

Но конечно же принять несколько капель валерьянки на ночь или пососать валидол при сердечном приступе — не преступление.

Многие безрецептурные аптечные средства (аскорбиновая кислота, легкие болеутоляющие, спазмолитики и т. п.) могут применяться по личной инициативе, если только при сем присутствует маломальский опыт и здравый смысл. Также не грех, если нет возможности посоветоваться с врачом, самостоятельно возобновить лечение препаратом, которым уже лечились с успехом раньше. Нельзя только ни в коем случае назначать себе препарат, о котором узнали из медицинской литературы или на том лишь основании, что он помогает Ивану Ивановичу. Даже врачу перед подобным решением желательно посоветоваться с другим.

Особая статья — траволечение и народные средства типа прополиса, медвежьего жира, мумиё… Древний, огромный, могучий мир, малоизвестный большинству нынешних врачей, чем, к сожалению, пользуются шарлатаны. Несведующие энтузиасты действуют наугад. Может помочь что угодно — была бы вера, но…

Оборотная сторона. От незнания шаг до перестраховки. От перестраховки — до привычки чуть что хвататься за пузырек, глотать то и се. От привычки — до привыкания. От привыкания — до зависимости. От зависимости — до болезни, уже лекарственной. Начинаем глотать лекарства от лекарств…

Слишком важная и слишком сложная вещь лекарство, чтобы можно было сказать «принимайте» или «не принимайте» и на том успокоиться. Вокруг лекарств создалась целая психология.

Когда я начинал работать психиатром, в почет входили так называемые психотропные средства — новые (теперь уже относительно старые) препараты с мощным (теперь уже относительно слабым) воздействием на психику. Сообщали о фантастических результатах, говорили, что это революция в психиатрии. Казалось, еще немного, и с психическими заболеваниями будет покончено.

Психотропные средства в обиходе и нынче, их стало гораздо больше, они действуют сильнее, прицельнее, разветвленнее. Есть люди, живущие на них годами и даже десятилетиями, для них это действительно решающая поддержка. Но увлечение уже меньше. Уже поговаривают, что неплохо бы ограничиться тем-то и тем-то; что побочные эффекты иногда перевешивают эффект лечебный, что и эффект лечебный ограничивается лишь воздействием на симптомы, но не устраняет причин; что в препаратном буме забыли о таких испытанных средствах, как человеческое слово, человеческий взгляд, человеческое прикосновение…

«Только не назначайте лекарств. Наелся. Больше не могу».

Такое все чаще слышишь от пациентов. Видишь — в надежде, появляющейся в глазах, когда отодвигаешь пузырек с препаратом; в опасливом взгляде на рецептурные бланки…

Встречаются еще и такие, среди пожилых в основном, кого отпустить без рецепта никак нельзя: сочтет шарлатаном, обидится. Работает и так называемый плацебоэффект: любой препарат, даже дистиллированная водичка, действует нужным образом при надлежащем «оформлении» назначения, при авторитете и обаянии назначающего. Внушение, переходящее в самовнушение. Но и плацебо, этот давний дружок эскулапов, в последнее время как-то скисает.

Если попробовать оглянуться еще дальше назад, то можно заметить, что в лекарства особенно горячо верили в 20—30-е годы, после появления первых сильных иммунных и гормональных препаратов, и два десятилетия после войны, когда восторжествовали мощные антибиотики. Сейчас вера эта пошатнулась, хотя должно бы наоборот: никогда еще мы не знали такого изобилия лекарств — и хороших! — чуть ли не на все случаи жизни.

В чем же дело?

Люди ко всему привыкают. Всякое увлечение имеет подъем, за которым следует неизбежный спад. Всеобщий закон волнообразности, никогда не останавливающийся маятник. От этого зависит и отношение к любому средству, и результат применения.

Побочные эффекты выясняются постепенно. Зависимости боятся, и тоже с перестраховкой.

«Для человека нет ничего полезнее человека». Люди не хотят, чтобы врачи закрывались от них лекарствами (равно как и приборами, аппаратами, иглами и прочей амуницией). Люди хотят живого общения и непосредственного влияния. Как и в стародавние времена, они хотят видеть во враче Человека, Которому Можно Верить. Чтобы он на них смотрел, слушал, чтобы разговаривал. Они ждут живого прикосновения и улыбки, хотят — ну не осталось ли? — ласки, немножко врачебной ласки. Им необходимо, понимаете ли, чтобы с ними возились. Таблетка же, будь это даже великий, знаменитый и всемогущий веломотоциклин, — таблетка безлична…

И наконец, есть люди, которым недостаточно и общения с Человеком, Которому Можно Верить. Те, кому хочется не просто верить, но знать. Чтобы одно поддерживало другое. Таких любознательных все больше, и они правы.

Заглянуть же в инструкцию, прилагаемую к препарату и написанную, как правило, далеко нехудожественно…

Вот поэтому и выходит, что лекарства, прекрасные лекарства, помогают уже не так, как хотелось бы и как помогали недавно. И поэтому же не принимаются даже, когда назначаются Человеком, Которому Можно Верить.

Будем соавторами своего здоровья. Вчера и позавчера действовало прекрасно; но сегодня переменилось питание, и в организме возникла другая ситуация; изменилась погода, а вслед за ней и кровяное давление, состав крови и реактивность мозга; вчера приняли еще что-то, совсем от другой болезни, но в сочетании с данным препаратом в организме образуется принципиально иной продукт; сегодня доза достигла критического порога — и общая картина резко меняется; наконец, в самом организме, независимо ни от чего, произошло некое изменение — настало тому время, — и вот все уже по-другому.

Не все можно учесть.

Наблюдая за собой, тактично и сколь возможно спокойно постараемся помочь доктору понять нас и, если уж так случилось, исправить недоучет или ошибку.

Есть десятки препаратов, спасающих жизнь, восстанавливающих работоспособность, улучшающих самочувствие; есть лекарства, сделанные с великолепной точностью, попадающие в цель практически без отклонений; есть и прекрасные доктора, оперирующие этими лекарствами, как хирурги скальпелями…

Но будем все-таки помнить, что лекарственная химия — это экспериментальная хирургия организма; будем относиться к ней с благоговением и не применять всуе.

В мире, где мы живем, переходы от естественного к искусственному и к противоестественному неуследимы. Заменим атом, положение иона в молекуле, и вот свое вещество превращается в чужое, фермент — в антифермент, лекарство — в яд и наоборот. Никакое лекарство ни стопроцентно «естественно», ни стопроцентно «искусственно» — у каждого есть некое родство с химией жизни, корни, связующие с естеством мира. Круговорот веществ, этот грандиозный мировой рынок, несравненно таинственнее и богаче, чем можно себе представить.

Я верю в потенциальное могущество химии точно так же, как в самотворческую предназначенность разума, которому в схватке за вечность придется пересоздать Природу, и не в последний черед — собственную. Все должно стать, да простится невольная игра слов, сверхъестественным. Человек — фантазия Природы, и если только удастся фантазии этой выжить, границы между «искусственным» и «естественным» окажутся лишь памятными отметинами нашего сегодняшнего невежества.

НУ И ЧТО?

В. Л.

Вам пишет группа студентов-медиков, членов научного студенческого общества Н-ского медицинского института. Мы прочитали все ваши книги. (…) Рассказывая о гипнозе, вы касались и телепатии. В последнее время много говорят о лечении парапсихологическими методами. Нам хотелось бы узнать ваше мнение о лечении биополем, об операциях филиппинских хирургов, о диагностике по фотографиям… (.)

Извините за нескорый ответ. (…)

Чем только не лечат нынче, как, впрочем, и во все времена. Гипноз, травы, йога, гомеопатия, иглоукалывание — старина заслуженная и прекрасная. Но время идет вперед. Работают, трудятся вовсю экстрасенсы, как их ни бьют. Лечат какие-то дяденьки и тетеньки биоэнергией, астральной аурой, реинкарнацией, анимотрансформацией. (…) Не берусь расшифровывать — сам не все понимаю.

Не презираю, не осуждаю, не отговариваю никого из тех, кто в отчаянии или из любопытства обращается к знатокам методов вышеназванных и неназванных. Бывают случаи, когда и рукопожатие помогает. И реверберация помогает. Нет вообще ни одного средства, которое хоть кому-нибудь когда-нибудь не помогло.

Очень обижаются посвященные в эти дела, если я осторожно замечаю, что панацеи все-таки нет; что при всех анимотрансформациях не исключен элемент внушения и самовнушения; что старушка психотерапия, то бишь лечение верой, во всем этом что-то значит, хотя бы в косвенной форме. Какие глупости! Психотерапия давно-давно выдохлась, отжила свое!.. Астрал — другой разговор. Вот, к примеру, что скажете: целитель Игрек по фотографии ставит 16 точнейших диагнозов, включая, например, трещину между пятым и шестым позвонком после автомобильной аварии, неполадки в печени в результате пьянства, а также ушиб левой пятки на нервной почве. А целитель Икс и без фотографии, просто по имени-отчеству, определяет склероз аорты и вывих большого пальца. Одной только трансовой медитацией.

Некоторые диагнозы известны заранее. Ну и что, отвечаю я. И я тоже, худо-бедно, и по фотографии могу что-то сообразить, и по фамилии схватить кое-какой астрал. Даже без фамилии. Вот, допустим: молодая, еще не замужем… Стоп, больше никакой информации.

Отвечаю: гипотония, астения, гастрит, аллергия, невроз страха, депрессия, воспаление придатков… Могу сказать и причину… Угадал?

Обижаются, презирают: козлище ты упрямое, профессиональная в тебе ревность. Сам не можешь, вот и не признаешь. Разрушаешь веру.

Да признаю же, признаю. Но могу я или нет иметь насчет признаваемого свое мнение?..

А насчет веры?

Говорят: что-то есть. Не отрицаю: да, что-то есть.

Но при этом, согласитесь друзья, чего-то все-таки и не хватает. Чего-то нет. А то бы давным-давно всеобщее бессмертие наступило, не говоря уж о каких-то болячках.

Не хватает чудес. Маловато на душу населения.

«Объясните, каким образом филиппинские хирурги делают операции одними руками, без разреза кожи, тканей и органов. Объясните, как узнает все о человеке и как предсказывает события слепая болгарская ясновидица Ванга».

Отказываюсь объяснять. Феномен есть феномен. Чего не проверил — не отрицаю, не утверждаю. Хочу верить — придется проверить.

Откуда этот замшелый предрассудок о науке, будто она наделена полномочиями объяснять всё и вся? А что объяснить не может, того, стало быть, и не признает?..

Настоящая наука есть нечто совершенно обратное.

Всякий факт, если это воистину факт, действительно имеет какое-то объяснение. То есть: некую связь с цельнобытием мира. Но не всякий факт можно объяснить из наличного объяснительного материала. То есть: на основе других, известных нам фактов.

Еще о правиле из исключения. Солнце взойдет — солнце зайдет. Родимся — умрем.

Непреложность.

Загипнотизированные беспощадным законом: ДОНЫНЕ ИНАЧЕ НЕ БЫЛО

(а вдруг было? а вдруг будет?), замечаем и другую его сторону.

Тонкая вязь колебаний и отклонений, сопротивляющаяся ткань живобытия обвивает железный каркас необходимости. Эти временные, частичные, непринципиальные исключения, которым, кажется, и нечего больше делать, как подтверждать правило…

Один ребенок заговорил в год, другой — едва в пять. Один старичок умер в 75, другой — в 150. Все равно умер, но ведь черт же возьми… А вдруг просто не догадался жить дальше? Прошляпил бессмертие?! А некоторые йоги, говорят, поднимаются в воздух, сантиметров на двадцать, и преспокойно висят, пока не надоест, а когда надоедает, перемещаются в иные миры. А буддийские ламы прыгают метров на двадцать и преспокойно летают… Соблазн! Кто же из нас не надеется быть исключением — в способностях, в любви, в старении, в исходе болезни, на худой конец, в лотерее? Кто не верит в тайная тайных, что он-то и есть исключение, что еще будет тому доказательство?.. И как же легко подцепить этой верой на крючок…

В том и дело, что во всей этой закономерности, неизбежности и, как там ни назови, — с неискоренимой закономерностью присутствует и частица Свободы, дразнящее «может быть»… Не везло так, что дальше некуда, полный тупик — и вдруг повезло! Безнадежная болезнь — и вдруг исцеление, отсрочка, равноценная вечности. «И дурак раз в жизни бывает умным». Бывает. Раз в жизни! Значит, не безнадежно?.. Значит, возможно?..

Есть действительность реальная и есть потенциальная, именуемая возможностью, тоже действительность, для создания которой нужны некоторые условия. Есть возможность и есть возможность возможности, правильно?.. А еще есть, значит, и возможность возможности возможности…

Восходящие в бесконечность степени Чуда.

Надежда, всегдашняя наша Надежда — не просто выразительница наших безнадежных желаний. Ее рождает всегдашнее обещание — вкрапленность Чуда во все сущее.

Ничего не значит. Не встречал еще никого, в ком не сверкала бы искорка Чуда — чего-то выходящего за грань объяснимого… Одна видит вещие сны, другой тонко предчувствует маловероятное, третий, сам того не ведая, предсчитывает чью-то мысль, четвертый, хоть и слепой, видит насквозь, пятая обладает волшебным прикосновением…

Большинство не замечает этого ни в себе, ни в других; те же, кому довелось заметить, впадают иной раз в такое, что лучше бы не замечали…

Верю во Всевозможность; знаю, как может вводить в нее вера. Знаю, увы, и то, что творит эта вера на уровне ширпотреба — какие чудовищные заблуждения, какие психозы…

Убедился, как боится Чудо публичности, как убивает его побуждение «овладеть»; какой соблазн и ошибка выставлять, а главное, считать источником Чуда свою собственную персону, как жестоко это наказывается…

Когда чудоносец берет на себя роль чудотворца (самовольно или навязанно — все едино), начинается обязанность подтверждения, обязанность повторения. Обязанность демонстрации, обязанность показухи. Перевод из «можно» в «должно» — противоречие с самой сутью…

Станислав Лем превосходными рассуждениями доказывает, что вероятностный принцип Природы допускает принципиальную возможность ЧЕГО УГОДНО, но никакое сказочное событие само по себе ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ. С некоторой вероятностью, фантастически малой, но все же имеющейся, и Солнце может упасть на Землю, произойти может все, что можно представить и сверх того, — НУ И ЧТО?..

Сегодня я без ключа, едва коснувшись рукой, открыл захлопнувшийся замок соседки — непостижимо, как это сразу мне удалось, а она и еще два соседа мучились два часа со стамесками и топором. Вчера немного дольше обычного повисел в воздухе во время перелета через лужу; позавчера сгоряча взглядом погасил фонарь в парке, а потом устыдился и потрудился опять зажечь — переживание потрясающее, есть свидетель, — но я вас спрашиваю: НУ И ЧТО?

Человек равен воображению. Нельзя вообразить ничего такого, чего не было бы в человеке.

Нет такой работы, за которую кто-нибудь бы не взялся. Нет роли, исполнить которую кто-нибудь не согласился бы. Выдумаем любую историю — она либо уже произошла, либо произойдет. Нарисуем портрет — обязательно встретим оригинал или им окажемся. Представим любую красоту, любое уродство, любое божество, любое чудовище — и рано или поздно, далеко или близко, найдется точное воплощение.

Нет чудес, есть только недоделанные дела. (.)

Случай, произошедший со мной.

Выросла наружная опухоль.

Росла довольно быстро и неприятно, с распространением… Через три месяца (нужно было раньше) после того, как заметил, обратился к онкологу.

Назначена была срочная операция, через четыре дня. И никаких гарантий…

Эти четыре дня я жил как обычно. Стараясь не думать.

Нет, глупости, сказал я себе. НАДО ДУМАТЬ. Все будет как надо. На пятый день, утром я расстанусь с этой штукой совсем, навсегда, подчистую — или…

Никаких «или».

Представь себе, как все будет, точно: беспощадное УДАЛЕНИЕ. Изъятие, освобождение. (Еще пять синонимов.) Сонастройся, прочувствуй, вживись — изыми, вытолкни, отдели…

Вечером накануне операции, улегшись дома в постель, еще раз произвел удаление мысленно (здесь нужно другое слово, слишком долго искать), ощутил внезапное невероятное спокойствие и крепко уснул.

Проснувшись утром, увидел чудо, которому сперва не хотел поверить.

Опухоль удалилась сама.

Отвалилась.

На ее месте уже подрастала свежая здоровая ткань.

Оставалось только извиниться перед коллегой.

Прошло много лет. Вспоминая, не нахожу уже чудесного; допускаю, что была диагностическая ошибка, что опухоль была доброкачественной (тоже странное словечко в применении к гадости); что она и так бы, сама… Помог самовнушением, только и всего. Предвосхитил. Создал внутренний образ события, он сработал — ведь знал же, что именно этим утром…

…Перечитал только что написанное вместе с читателем и испугался: а вдруг кто-нибудь обольстится и вздумает мне подражать — вдруг, в сходном случае, вместо того чтобы пойти к врачу, начнет самовнушаться или побежит к какой-нибудь экстрабабке и потеряет время, равное жизни.

Поэтому обращаю ваше внимание, читатель, на то, что:

самоудаление опухоли произошло непроизвольно; я не добивался его и не ожидал;

перед этим я был у врача и готовился к его действию, стал внутренним соучастником;

хотя способность к направленному самовнушению развита у меня недурно, в данном случае я не делал на нее главной ставки, а лишь подключил к ходу событий; как раз это, видимо, и дало подсознанию сработать во всю мощь.

Иначе говоря: случай мой ни в коей мере не означает, что операция не была нужна. Это лишь нечаянно получившаяся демонстрационная модель того, что происходит само собой при положительном отношении к любому лечению. Чудо произвело усилие встречной веры: для меня достаточной оказалась ИДЕЯ операции. (Может быть, что-то подобное и у филиппинцев?»)

К врачу при серьезной опасности или подозрении нужно обращаться немедленно и доверяться ему всецело, пусть это и далеко не бог. Тогда справедлива будет и перефразировка известной рекомендации, а именно: на врача надейся, а сам не плошай.

Доверяемся не врачам — доверяемся вере.

ПЕЙЗАЖ ИЗ ОКНА

Я работал в той самой больнице… Дежурствуя, ходил на вызовы и обходы, в том числе в старческие отделения, в те, которые назывались «слабыми» и откуда не выписывали, а провожали. (Ходил потом и в другом качестве. Провожал.)

Меня встречали моложавые полутени со странно маленькими стрижеными головками; кое-где шевеление, шамканье, бормотание, вялые вскрики. Сравнительный уют; сладковатый запах безнадежности. Деловая терпимость обслуживающего персонала. Если позабыть о душе, что в силу упомянутого запаха в данном случае довольно легко, то все ясно и очевидно: вы находитесь на складе психометаллолома, среди еще продолжающих тикать и распадаться, полных грез и застывшего удивления биологических механизмов. Одни время от времени пластиночно воспроизводят запечатленные некогда куски сознательного существования, отрывки жизни профессиональной, семейной, интимной, общественной; другие являют вскрытый и дешифрованный хаос подсознания, все то подозрительное, что несет с собой несложный набор основных влечений; третьи обнажают еще более кирпичные элементы, психические гайки и болты, рефлексы хватательные, хоботковые и еще какие-то. Это не старики и старухи. Это уже что-то другое, завозрастное…

Врач слабого отделения был созерцательным оптимистом. Что-то писал в историях болезни. За что-то перед кем-то отчитывался — то ли оборот койко-дней, то ли дневной койко-оборот, статистика диагнозов и т. п. Но фактически не ставил своим больным никаких диагнозов, кроме одного: «Конечное состояние человека»; различиям же в переходных нюансах с несомненной справедливостью придавал познавательное значение. Доктор неистощимо любил больных и называл уменьшительными именами, как детей: «Саша», «Валя», Катюша». (Некоторые реагировали на свои имена, некоторые на чужие…) Себе он наметил угловую койку в палате, из окон которой виднелся прогулочный дворик с кустами то ли бузины, то ли рябины.

Я возвращался в дежурку, чтобы пить чай, курить (после этого хотелось курить), болтать с медсестрой, читать и, если удастся, поспать, а если не удастся, поесть. Когда как. Бывало и некогда: вызовы один за другим; бывало, что и ничего не хотелось… Забыл добавить, что я был тогда чрезвычайно молод и увлекался живописью.

Открой же глаза. Не обязательно слушать похоронные марши. Но нельзя ни понять, ни полюбить жизнь без знания смерти.

Если ты врач, исследователь, любящий или художник (четыре чистых состояния духа), — смертная нагота тебя не смутит и не отвратит. Беспомощная даже при самых могучих формах — вот она, вот ее завершение. Патологоанатомический зал — первое посещение в медицинском студенчестве. (Первое, но не последнее…) Хищные холодные ножницы с хрустом режут еще не совсем остывшие позвонки, ребра, мозги, железы. Помутневшая мякоть… Все видно, как при разборке магнитофона: все склерозы и циррозы скрипят и поблескивают на ладони, вон сосуд какой-то изъеден, сюда и прорвалось. Прощальная, искаженная красота конструкции, всаженная и в самые захирелые экземпляры…

Я не испытывал ничего, кроме любознательности. Да, все это так кончается. Сегодня он, завтра я — что же по сравнению с этим какие-то несообразности?..

Но ВСЕ ли кончается?

«ЖИЗНЬ-ЕСТЬ БОЛЕЗНЬ, НО ЗАЧЕМ?»

Памятка для неисцеленных

Ты знаешь только свое. Ты хочешь исцеления или возмещения своего ущерба, на худой конец — утешения…

Обвиняешь судьбу в немилости, а Природу — в ошибках. «Я живу один раз, во веки веков, всего лишь один. Зачем же эти угри, вылезающие, как звери из нор, и не выводящиеся годами? Зачем запах изо рта, почему гниют зубы и не желает работать кишечник? Зачем эти ноги, кривые колеса, ведь я никогда не был и не буду кавалеристом? Где моя талия, кто украл бюст? Почему такой нос, такая жуткая несправедливость? Зачем эта аллергия, непутевое сердце, и кожа, покрытая лишаем? Это искривление позвоночника, этот несоразмерный таз, этот жалкий пенис?.. К черту, к дьяволу! Дайте лекарство! Сделайте операцию! Гены? Заменить, переставить! Почему я не могу контролировать свое внимание и свои мысли? Почему я не могу улыбаться, шутить? Откуда такой характер? Почему я чувствую не так, как другие? Кто отнял мою радость, мою волю? «В человеке все должно быть прекрасно — и лицо, и одежда, и душа, и мысли» — разве не так? Ведь должно! И тело, мое тело, должно быть здоровым, красивым и вдохновенным, и соблазнительным, черт возьми! И одежда — должна! И душа — должна! Ведь я живу один раз, один раз! Должно же мне быть приятно жить или хоть просто, ну просто-напросто — выносимо!..»

Ты совершенно прав. Забыл только об одном: никто тебе ничего подобного не обещал.

Все это ты наобещал себе сам. Помогли тому и детские сказки.

Создать тебя здоровым и обольстительным, сильным и умным, обеспечить и прекрасным лицом, и душой, и одеждой, обезопасить от болезней и несчастий, от нехороших мыслей и некрасивых чувств — никто такого обязательства на себя не брал, а если брал, то не разумея…

Может быть, и в наинижайшей болезни нашей есть высочайший смысл, только не до того нам.

Что кому обломится, какой билет выпадет в лотерее, называемой жизнью. Знает ли об этом продавец билетов? Живчик, вонзающийся в яйцеклетку, не ведает ни о чем.

Клинический идиот с мутными глазами и лицом ящерицы. Некто немыслимо нескладный, какофонический, весь измятый и перекошенный еще в материнском чреве — жертва родительского алкоголизма. (А может быть, скорбный гений неизвестной породы?..) Тело, исковерканное подлыми генами, — некий обрубок, несущий в себе здоровый мозг, обреченный все видеть и понимать. Существо женского пола, но столь далекое от возможности… А есть еще и Венеры с больными душами, и Аполлоны с кривыми мозгами. Есть и талантливые, и прекрасные со свищами в сердце, с несращением нёба, с недоразвитием хрусталика или влагалища, с предательски перепутанными кусочками хромосом…

Ты не знаешь, повезло тебе или нет. Ты не знаешь, что такое Судьба. Ты знаешь только свое.

Не позабудь же: на всякое несчастье найдется другое — еще страшней. Вопроси и узнай, что тебя миновало?.. И благодарствуй, и пойми — тебе повезло.

Ты живешь, ты имеешь на это право.

А там, куда ты обращаешь свои жалобы, требования, надежды, нет ни святых, ни ангелов, ни чудотворцев. Везде только люди, всего лишь люди, глупые, болеющие, страдающие, умирающие — как и ты.

«Жизнь есть болезнь, но зачем?»

Не уходи, посмотри…

За рабочую жизнь собралась кое-какая статистика — не цифровая, в цифрах не выразить…

Неуклюже говоря: степень несчастья и чувство несчастности имеют тенденцию к обратной зависимости.

Маленькое несчастье — большие жалобы. Несчастье большое — жалобы маленькие или нет совсем.

Так выходит у большинства, и не только в перипетиях здоровья. Так и у меня. Почему?..

ТЯЖКАЯ ОБЯЗАННОСТЬ БЫТЬ ЗДОРОВЫМ

Самоубийства бывают быстрые и медленные.

Один из мотивов, почти рефлекс — «к черту!».

Отвращение к обязательному, ненависть к необходимому. Ненависть, до тошноты, до судорог — аллергия на слово «надо», еще со школы, еще с пеленок: не давите на меня. Хватит! Не хочу никому и ничему подчиняться! Никому ничего не должен, в том числе и себе! Хочу жить как хочу и умирать как хочу!..

Совокупный рефлекс на воинствующий воспитательный идиотизм. Из-за него (плюс всякие побочные обстоятельства) одни целеустремленно пьют, другие яростно плюют на диету, третьи доканывают сердце изуверской малоподвижностью, четвертые вдохновенно не чистят зубы…

Болезнь как способ привлечь внимание. Когда мы болели — далеко, в детстве — ах, было, было… За нами ухаживали, над нами тряслись. Нас любили, как никогда, и мы это запомнили. За это — о да, за такое заплатить можно и кашлем, и насморком, и температурой, и сыпью, и даже болью, да, настоящей болью, лишь бы не слишком и лишь бы вот так посмотрели, погладили. И ни в детский садик, ни в школу… Ну а теперь? Где-то в глубине мне запомнилось, что болеть — может быть, и хорошо, славно, а быть здоровым бывает и скучно, и грустно… Не хочу болеть, нет, сознательно не хочу, упаси боже. А вот подсознательно — тем детским своим нутришком…

Истерическое, слишком истерическое. Любой маломальский квалифицированный врач легко отличит болезнь от сознательной симуляции. Но сознательная симуляция есть не воля к нездоровью, а воля производить впечатление нездоровья. Как правило, симулянты крайне плохие артисты, крайне вульгарны. Но вот от симуляции подсознательной, неведомой самому человеку — невроза, способного в серьезнейшей форме воспроизвести картину любой болезни, со всеми симптомами и последствиями, и, сверх того, рождать много новых, — от такой псевдоболезни отличить истинную можно уже не иначе как путем лечения, да и то не всегда. Ибо это уже и есть сама воля к нездоровью, осуществившаяся, воплотившаяся.

Простого «невозражения» подсознания в соединении с сознательным пренебрежением к самоконтролю достаточно, чтобы открыть широкую дорогу недугу. Ну, а там уже…

«Жизнь вредна, от нее умирают». У 50-летнего творческого работника, излеченного внушением и ОК от множества хворей и многолетней несостоятельности, рождаются от юной жены один за другим двое детей. Вопроса «зачем быть здоровым?» для него нет. Но вот 60-летняя мать взрослых детей, уже давно живущих своей жизнью, живущих далеко… Вот 19-летний философ с законченно пессимистической концепцией бытия как наказания, которое остается терпеть. А если терпеть невмоготу, то… Вот одинокая сорокалетняя. Шансов стать матерью уже нет, предмет любви разочаровал, интересы не развиты…

Гениальная шутка Олеши «жизнь вредна, от нее умирают» могла бы стать эпиграфом к томам превосходнейших сочинений, обосновывающих волю к нездоровью простым фактам конечности существования.

ЗАЧЕМ? ВСЕ РАВНО. От судьбы не спрячешься. Всего не предусмотришь, не переборешь, не перелечишь. Все равно какая-нибудь болячка тебя достанет, расковыряет, разрушит. Все равно жизнь — та или иная разновидность самоубийства, более или менее растянутого. Все равно впереди старость, а далее…

Если ВСЕ РАВНО, то не все ли равно?.. Десятью годами пораньше, пятью годами попозже… Что значат какие-то жалкие четверть века, даже и полтора века в масштабах вечности? Зачем, кому нужно это микроскопическое долголетие? Вот Н. — вел исключительно правильный образ жизни, не пил, не курил, моржевал, йожился, бегал по утрам — ну и в одно распрекрасное утро, едва успев набрать скорость, столкнулся с поливальной машиной, набравшей скорость чуть раньше. А вот М. — ест за четверых, пьет, как лошадь, дымит, как паровоз, и не пропускает ни одной дамы, в чем единственно и состоит его физзарядка. Позавчера сей почтенный юноша отпраздновал восьмидесятилетие, как всегда, шумел, ко всем придирался и рассказывал неразборчивые анекдоты. Ну-с, так как же насчет физзарядки?.. А вот Т., великий спортсмен, еще совсем молодой, — за два месяца съеден раком, неизвестно откуда взявшимся. Так как насчет физзарядки?..

ЗАТЕМ, ЧТО НЕ ВСЕ РАВНО. Всех самовредителей я бы сам, собственными руками, со скорбным удовольствием подвергал общественно-показательной гигиенической порке, именно по местам, безвредным для организма. Чтобы чувствовали, что жизнь полезна. Что от нее оживают.

Миру нужны и здоровые, и больные. Но здоровые не имеют права делать себя больными, потому что в мире и так слишком мало здоровья. Наше здоровье есть общечеловеческое, общевселенское, космическое достояние. И нездоровье наше — проблема вселенская, и никак не меньше. Но всего прежде и важнее — проблема наших детей.

Убийство же есть убийство — важно ли, чьими руками оно совершается? Убивающий себя — такой же убийца, как и убивающий другого. Самоубийство в любом виде, совершаемое не ради другой жизни, есть преступление перед жизнью.

ЩЕЛИ В ОБРАЗЕ ЖИЗНИ

ОК, правильный образ жизни. Найди, выбери образ жизни.

Легко сказать.

А если выбора нет? А если — ночные дежурства, день в шахте, в горячем цеху, в шумной душной конторе, а потом автобус битком, больной ребенок, неуклонная супруга, уклоняющийся супруг, умопомрачительная теща, ни сна, ни отдыха…

ЭТО все, разумеется, тоже выбрано. Но что-то и навязано, а что-то обрушивается. Сам, собственными руками завязал узел судьбы, но уже не развяжешь. А разрубить — значит разрубить жизнь, и не только свою.

Насколько переводим опыт одной жизни в другую, даже опыт миллионов — в одну-единственную, но другую?

Правильно питаться, правильно воздерживаться, правильно восстанавливаться?.. Магазинный рацион ограничен. Зима, мало фруктов и овощей. Не хватает денег, нет времени, нет никакой возможности. Прогулки, ходьба, бег трусцой?! А если у человека нет ног? Что же ему?

Нет ног? Тем более — двигаться! Обязательнейшие упражнения, деятельность всяческая. Трудом всех оставшихся мышц будут жить сосуды, сердце и мозг.

При наличии духа нехватка ног, равно как и любых других частей тела, — не катастрофа, примеров тому немало.

Но наличие духа… Где взять его, дух, где найти?.. С таблетками не заглатывается, с инъекциями не впрыскивается. Не позаимствуешь, не возьмешь напрокат.

Сидим, тупо уставившись в телевизор.

Пьем пивко, если доступно, осваиваем технологию самогоноварения. В парках находим все больше пустых бутылочек из-под самых лучших одеколонов.

Бережем энергию: ездим в лифте на четвертый, третий этаж. А что бы пешком, да на своих двоих? Потренировать лишний раз сердце?..

Идем в кино на необязательный фильм. Не идем ни в парк, ни в лес, а валяемся взакупорку на тахте в грустных помыслах о самоусовершенствовании. В рабочий перерыв сидим, дымим, маразмируем под видом общения. Приглашаем гостей не ахти каких, отправляемся сами куда-то — не то чтобы охота, но надо…

Болтать не обязательно. Что, поймал?.. Никуда не денешься. Болтовня, болтовня. Огромная выхлопная труба. Утечка энергии, отравление атмосферы. А ведь мы болтать не обязаны. Мы можем быть заняты, у нас может болеть горло. И доктор может нам дать медицинскую справку с личной печатью о катастрофической противопоказанности болтовни.

Не будем болтать. Серьезно. Всмотримся в свои позабытые, в свои пренебрегнутые силы, время, свободу. Внутри образа жизни, диктуемого обстоятельствами, всегда прячется масса других — неизведанных. Кто ищет — найдет.

Пешком, еще раз пешком. Простая щелка в самооздоровление, доступная, наверное, более чем половине читателей этой книги: на работу и с работы — пешком ходить, топать, на все тех же своих двоих. Быстрым шагом, как можно более быстрым. В большом городе — стараться по возможности не по самым загазованным магистралям… Очень далеко?.. Ну а полпути, четверть хотя бы? Десятую?.. А на велосипеде попробовали?

Полчаса — это здоровье. Не получается?.. Ну а если вставать каждый день на полчаса раньше? Только на полчаса, всего-то на полчаса. Да, брать эти полчаса у драгоценного сна, у сладчайшего утреннего сна — отбирать. Но — отдавать занятию, обеспечивающему за эти самые полчаса бодрость и уравновешенность целого дня: хатха-йоге. Или просто пробежка, гимнастика, а затем душ и самомассаж. Эти полчаса, отнятые у сна, возместятся, окупятся втрое, впятеро. Лечь на полчаса раньше… Как просто и как трудно!

Не однажды я с ужасом и отчаянием убеждался, что самосовершенствование подобно ходьбе по кругу: начинаешь с того же места, опять и опять, продвижения нет. Но если не двигаться, если не начинать каждый день, каждый час — с начала, с того же места, — круг быстро сужается и превращается в засасывающую воронку, тебя затягивает, ты гибнешь.

Продержавшись на круге с переменным успехом без малого тридцать лет, имею право сказать: он не замкнут. Труд одухотворения дает счастье.

Меньше, да лучше. «Человек все может», «взять себя в руки», «заставить себя», «переломить себя», «победить себя» — все это демагогия и опаснейшая из глупостей, если нет знания возможностей и пределов.

Ну вот и еще… Рьяно поднимал тяжести, качал силу — докачался до грыжи, и близорукость пошла вперед. Испугался, бросил упражняться совсем, отказался от всяких нагрузок, стал толстеть безудержно, стал нервным, тревожным, вспыльчивым, пошли головные боли, расклеилось сердце… Голодала, свирепо блюла талию — доголодалась до дистрофии, перепортила внутренности, сорвала психику… Занимался йогой, делал регулярно стойку на голове, хотя почему-то именно это упражнение делать не хотелось. Однако ж превозмогал себя… Как-то решил, испытывая волю, постоять подольше — и вдруг померкло в глазах: кровоизлияние в сетчатку. А ведь это тот самый слабый сосудик — предупреждал, не хотел… Геройски бросил курить — все прекрасно, но начал неудержимо переедать, весь расползся; а дальше и того хуже; вдруг нечем стало противостоять эмоциональным нагрузкам, разъехались нервы, покатился в депрессию, попал в клинику. А ведь другие бросают спокойно — и все в порядке, цветут!.. Смиряла себя в неукоснительном альтруизме, везла воз, никому ни слова, тянула — и не выдержала, свалилась сама, стала обузой… Преодолевал трусость: прыгал с вышек, прыгал с парашютом. Но трусость не отступала, возвращалась опять, ныла, подзуживала. И вот однажды полез на скалу.

Неудача похожа на своего хозяина. Тут и однобокое понимание «силы воли», и непонимание себя, и некритически воспринятые внушения со стороны, и зависть к тем, кто устроен иначе…

Чувство меры, стереоскопия противоположностей — ДИАЛЕКТИКА ЖИЗНИ — даются всего труднее. Кошмар кривотолков. Скажи абзацем повыше: «Нужно заставлять себя, принуждать…» — «Ну опять, старая песня. Вы требуете невозможного». Скажи абзацем пониже: «Нужно уметь отпускать себя, уметь быть внутренне свободным». — «Ага, так вы за распущенность!»

Как втолковать, что одни гибнут от распущенности, другие — от внутренней несвободы, а третьи, коим несть числа, — от того и другого одновременно?.. Что научиться пользоваться свободой стократ сложнее, чем свободу завоевать? Что нельзя бороться с собой, не научившись с собой дружить?..

Не предавать себя. Сладок вкус и малой победы, драгоценен и опыт поражения.

Но не знающий себя после чересчур резвой попытки подняться рискует скатиться еще ниже.

Печален опыт пытающихся похудеть сразу, наскоком. Держимся день, другой, пятый, сбрасываем геройски килограмм за килограммом, прокалываем новую дырочку в поясе… А потом — ух!.. Пропади все пропадом!

Взобраться наверх — мало. Надо еще там привыкнуть, научиться держать привычку. Тяга вниз — она ведь всегда…

Я удивлялся одно время недолговечности многих бывших великих спортсменов. Один едва дотягивает до шестидесяти, другой, глядишь, в 42… «В чем же дело?» — спрашивал я себя. Спорт, казалось бы, такой могучий заряд жизненности, на годы вперед. Спортсмены, тем более выдающиеся — физически одаренные, повышенно здоровые люди… Почему же, стоит только сойти с арены, так быстро начинают многие из них пухнуть, жиреть, расползаться, покрываться морщинами, седеть и лысеть, терять живость реакции?..

Спортивная изношенность?.. Не исключено. Но не в том ли главное, что эти повышенно здоровые люди позволяют себе становиться бывшими?

Останавливаются, прекращают. С безоговорочной внушаемостью принимают свой «неспортивный» возраст, свой статус «ушедших». Разрешают себе жить без прежних ограничений и прежних нагрузок: хватит, свое отыграл, отвоевал, отпрыгал, отбегал — теперь поучим других…

Месть за самопредательство: все оборачивается вспять, ржавеет, разваливается.

И наш мир, и мы сами устроены так, что все требует пополнения, поддержания — и, что всего труднее, развития: перехода на другие уровни. Про запас не набегаешься, не надышишься, не налюбишься. Кто больше имеет, тот и больше теряет. Организм живет ритмами и циклами, маленькими и большими, которые не только изначально вписаны в гены, но и создаются, образуются на ходу, образом жизни. Меня легко поймет всякий бросивший, допустим, курить, пить или принимать сильнодействующее лекарство. Бросить, как заметил наблюдательный Марк Твен, — проще простого. Трудно держаться — жить дальше, заполнив образовавшийся вакуум новым содержанием. Трудность отказа набирает силу не сразу, а вонзает звериные когти, когда подходит тому время. После долгого голодания не сразу, не с первой едой приходит главный аппетит, а потом…

Тот, кто бегал и прыгал годами, а потом стал лишь сидеть и похаживать, — не сразу, не через месяц, а через год-другой-третий, но обязательно обнаружит, что суставы его ног превратились в скрипучие деревяшки, а сердце заплыло удушающим жиром. Образ жизни, который прекратился, обязательно, скоро или медленно, даст отдачу — в контраст, в собственную противоположность. Прекращенное действие переходит в противодействие. У бывших спортсменов происходит, очевидно, какая-то глубокая отмашка всех биомаятников — вся наработанная масса повышенного здоровья начинает ползти назад…

Но еще страшнее, когда назад уползает и смысловой пик жизни. И душа, и тело могут жить, только когда этот пик впереди — только впереди!..

Некому об этом заботиться, кроме нас самих.

Они это выбрали. А вот другое. Вот 89-летний марафонец, которого нельзя назвать стариком: человек без возраста, с юными сосудами. Он знает, что перестать бегать нельзя, потому что это значит перестать жить. Вот ослепительно седой Чарли Чаплин, гений подвижности, ушедший под девяносто и не совместимый со смертью; он знал, что прекращать играть и снимать — нельзя: он держался и рос. Вот великая Балерина. Сколько ей лет?.. Да какая разница! Она все та же, она все лучше.

Они держатся. Они продолжают и не прекращают развития.

Финиш может быть разным. Да, и это придет… Но это задумано как миг торжества.

Финал — в танце; финиш — на бегу; уход — в работе, в полете; воспарение — в наслаждении, в тихом сне… Славный Поль Брэгг утонул, катаясь в океанских волнах на бревне, без малого 96 лет от роду.

Уже философия. Когда это изучается в курсе логики, все вроде бы ясно. С=А+В. «А» необходимо для получения «С». Но одного «А» недостаточно. Нужно еще и «В».

Понять в жизни труднее. Жизнь не складывается из А+В.

«Почему у меня повышенное давление и сердечные спазмы? Я не пью и не курю, делаю по утрам зарядку, по воскресеньям бегаю кроссы — разве этого недостаточно?»

Недостаточно, уважаемый. Вы едите чересчур много соли, мяса и хлеба, а двигаетесь все равно меньше, чем нужно; у вас хроническое воздушно-солнечное голодание; вы не овладели гимнастикой для сосудов, вы не прочищаете капилляры; наконец, вы внутренне напряжены и тревожны, вы слишком узко зависимы, вы суживаете свои сосуды узким отношением к жизни, не обижайтесь. А если бы впридачу еще и курили, пили и лишили себя движения?! А что, если почаще ходить смотреть мультики?.. Нет, и этого недостаточно!! Срочно завести фокстерьера и бегать кроссы с ним вперегонки…

«…У меня бессонница, головные боли, печеночные колики и боли в суставах из-за солевых отложений. Я периодически воздерживаюсь от еды и соблюдаю строгую диету, много хожу, занимаюсь плаванием и йогой, практикую аутотренинг, об алкоголе и курении нет и речи — и все равно. Разве этого недостаточно?»

Недостаточно, сударыня. Необходимо, но недостаточно. Все вы делаете хорошо, живете гигиенически правильно, это и помогает держаться, честь и хвала. Если бы не делали — давно бы уже…

Может быть, нужна смена климата, а может быть, препарат, который еще и не изобрели. Чтобы прошли головные боли, следовало бы, вероятно, ввести в гимнастику новые упражнения, добавить самовнушение… Чтобы прошла бессонница… Может быть, вы еще слишком молоды и темпераментны?..

Проза врачевания: надевая халат правоты, скрываешь чувство вины. Каждому хочется дать бессмертие. Каждую книгу сделать исчерпывающей…

Недостаточность необходимого. Это наша видовая философия.

Точку ставить нельзя. Я видел и быстрые, как снегопад, постарения, и поздний, сладостно-затяжной возврат весны, которая вдруг обрывалась ударом грома. Наблюдал мгновенное повзросление и столь же мгновенное впадение в детство.

Есть времена года. Но есть еще и погода, могущая время опровергать, что, как известно, немаловажно для урожая. Есть запрограммированная дистанция жизни, от старта до финиша — пробег между двумя инобытиями. Но программирование не во всем жестко — программа открытая, подвижная и, может быть, включает в себя и какие-то антипрограммы. Есть гены и гены-«антагонисты». Есть характер врожденный, есть созданный обстоятельствами, судьбой и есть выработанный, саморожденный — последний, если и не всегда сильнее, то несравненно важней. Есть явный возраст, со всеми его непреложностями и необратимостями. Но есть и другой возраст — таинственный, духообязанный, и он иногда снисходит на тело и торжествует над временем, над генами и врачами…

ПРИНЯТИЕ ПУТИ

В. Л.

Мне 60 лет. Восемь лет назад у меня начался сильнейший диабет, в 55 лет — тяжелый инфаркт миокарда, через три года — еще один инфаркт. Лежа в больнице, я поняла, что должна выйти из нее другим человеком, на 180° повернуть всю свою жизнь, если хочу жить и не быть в тягость близким.

По образованию я филолог, по работе — редактор, так что «не от хорошей жизни» засела я за книги по диетологии и медицине, относящиеся к натуропатии. Я постаралась понять, о чем пишут в своих трудах Бирхер-Беннер, Шелтон, Брэгг, Джеффери, Уокер, Ойген Хойн, Алиса Чейз, Роджерс и др. Прочла кое-что и из йогов. (Что могла достать…)

Три с половиной года назад я составила себе программу «естественного оздоровления», которой и следую по сей день. Во многом пришлось нарушить каноны «официальной медицины».

Теперь можно уже подвести некоторые итоги: ушел диабет, вес с 93 кг снизился до 73, был большой кальцинат, в дуге аорты — теперь, говорят, «в пределах нормы», были холестериновые камни в желчном пузыре и страшные приступы — теперь их нет (и приступов, и камней), стабилизировалось давление (120/70), не болят и не отекают ноги…

Четвертый год я не ем животных белков (это не просто вегетарианство, а «энергетическая диета»), освоила дыхание йогов, некоторые посильные асаны и шавасану. Конечно, я очень далека от совершенства (да ведь у него и нет предела), но стараюсь.

В прошлом году прошла два курса лечебного голодания — 42 и 28 дней — под руководством опытного «голодаря». Много раз проводила курсы сокотерапии по 5, 7, 8 дней.

Я делаю все по дому, и без устали. Помогаю воспитывать маленькую внучку. У меня хороший муж и добрые дети, которые полностью поддерживают меня во всех начинаниях и понимают.

Но… все же осталась при мне стенокардия, и даже как-то мучительней и обидней стала она в последнее время. Сильных приступов нет (уже почти год не держала во рту нитроглицерина), но в редкие дни я могу свободно ходить по улице не останавливаясь — внезапный «зажим» появляется через каждые 50-100 шагов и проходит через несколько секунд покоя. В последнее время я как-то потеряла дух, свою опору в борьбе за здоровье. Кажется, что причина приступов лежит где-то уже не в физической области, а в психической (если можно так сказать). Память тела о перенесенной боли? А может, души?.. Мечта — посоветоваться, понимаю, что это трудно. Немного поразмыслю о своих бедах и думаю, что найду верный путь борьбы за здоровье, ведь жить «по воле волн» я уже никогда больше не смогу… (.)

Не буду распространяться, как обрадовало и вдохновило меня ваше письмо. Вы просто молодец.

Жаль мне только, что не у всех столько духа, сколько у вас, и "не всем желающим последовать вашему примеру доступны руководства, которыми вы воспользовались.

Стенокардия, при вас оставшаяся… Вы все понимаете. Да, это память — и органическая, тканевая, и психическая, душевная. Но дух вы не потеряли, нет — дух при вас. Это ведь он с великим мужеством решил задачу, казалось, немыслимую, — вытащить вас из преждевременной погибели и инвалидности. Это дух дал вам новую жизнь. Но сейчас дух ваш ищет опору для другой жизненной задачи, которую ему предстоит решать…

Другую опору.

А именно — опору для принятия того всеобщего, но для каждого единственного факта, что с телом, своим временным пристанищем, духу так или иначе приходится расставаться.

Чтоб стало ясно, о чем речь, хочу рассказать вам о людях иного склада, чем вы, но все же на какой-то глубине родственниках. (Все мы родственники в самом главном.)

Страх. Навязчивый страх смерти. Мучаясь этим сам в свои плохие времена, а в хорошие долго и малоуспешно пытаясь помочь множеству страдальцев, я долго не понимал, в чем тут дело.

У некоторых из таких в прошлом — эпизоды действительной серьезной угрозы (сердечно-сосудистые кризисы, травмы, ранения), но далеко не у всех. Иногда всю драму многолетней фобии провоцирует какая-нибудь мелкая случайная дурнота или просто — увидел, узнал, услышал… С кем-то, где-то… А иной раз и просто так, ни с того ни с сего.

Но всегда и у всех страх «этого» (они боятся и слова «смерть») и признаки (жуткие ощущения) меняют причинно-следственный порядок на обратный. Не признаки вызывают страх, а наоборот.

Поэтому-то очень многие быстро доходят до «страха страха» — отгораживаются ото всего, что может вызвать хоть малейший намек… Сосредоточивают всю свою жизнь на пятачке условной безопасности. «Борьбой за здоровье» — лишают себя здоровья, «борьбой за жизнь» — отнимают жизнь.

Была у меня пациентка, физически очень здоровая, на восемь с лишком лет буквально привязавшая себя к домашнему телефону, — чтобы в любой миг можно было вызвать «скорую». Однажды телефон у нее не работал целую неделю — стряслось что-то на АТС. За это время она и выздоровела. А я-то, тупоголовый, почти полтора года промучился — внушал, убеждал всячески, пичкал лекарствами, пытался вытаскивать чуть ли не силком на прогулки — казалось, вот-вот, еще одно усилие…

Лечил я таких и «сверху», и «снизу».

«Сверху» — убеждения, логические и эмоциональные доводы, вдохновляющие примеры, опыт микроскопических побед с постепенным увеличением масштаба, всяческая психоаналитика… Тяжкий, неблагодарный труд. Редкие победы, очень нестойкие.

«Снизу» — задачка иногда временно решается искусственным забыванием «этого» — с помощью ли лекарств, создающих положительный фон настроения (подчас трудно отличимый от тупости), или гипнотического внушения…

Обращал на себя внимание странный парадокс: гипнозу такие люди вроде бы «поддаются» со всем возможным усердием, замечательно входят в самые глубокие фазы, но… Результаты предельно скромные.

Наконец дошло, что повышенная подчиняемость и «сознательность» таких пациентов — оборотная сторона медали совсем иной. Подсознательно они желают вовсе не вылечиться, а только лечиться, бесконечно лечиться. Внутри у этих милых и, кажется, вполне разумных созданий сидит эгоцентричный младенчик — слепой вроде бы, но и страшно зоркий — мертвой хваткой моментально вцепляющийся во всякого, кто подаст им хотя бы малейшую надежду на духовное иждивенчество.

Для многих, очень многих эта самая фобия как таковая — это вот положение больного страхом — и оказывается пятачком безопасности психологической— от проблем, конфликтов и противоречий реальности — от судьбы, от себя, от жизни, которая…

Которая самим своим началом имеет в виду и…

«Нет!! Нет-нет-нет!.. Только не это!..»

Поверьте, с вами говорит не герой. Эту младенческую психологию я постиг всего более на себе самом. Все пережил: и ужас «приближения», и кошмарную унизительность страха… Больше всего это похоже на судорогу, слепую, животную судорогу, с какой утопающий тянет ко дну своего спасителя. Разница только в том, что спаситель этот не кто-нибудь, а ты сам.

…Ну вот, а теперь скажу вам, кто исцелил меня СВЕРХУ. Многие, очень многие — неявно, а явно — на 90 процентов — мой любимый друг, мудрый Сенека. «Нравственные письма к Луцилию» — там у него все сказано по этому вопросу почти исчерпывающе, как, впрочем, и в общеизвестной формуле: «Одной не миновать, а двум не бывать» (лучше звучит с перестановкой слагаемых).

Процентов девять добавил, пожалуй, и я сам — не какими-то особыми усилиями, а дозреванием. Посильным додумыванием — того, о чем и так думается поневоле и от чего так хочется убежать в бездумье.

Додумывать — до предела возможного и принимать этот предел. Вот и все.

Сейчас я уже понимаю, что это не мужество, а всего лишь реализм, простой здравый смысл, не более. И вера в духовное бессмертие для меня уже не вера, а просто знание.

Остался еще (цифры условны, конечно) один процент недоисцеленности… Наверное, самый трудный. Но я надеюсь, что оставшегося процента жизни на него вдруг и хватит.

Принятие своего пути — вот чего ищет душа целую жизнь, сколько бы ни продлилась. Принятие, а не бегство, подобное общеизвестной страусиной самозащите.

Смятение и подавленность отступят, если вы позволите себе осознать это как главную нынешнюю задачу, — вот это высокое принятие, а не закоснение в стереотипе всепоглощающей «борьбы за здоровье», необходимой как часть жизни, но абсурдной как самоцель и невозможной как вечное состояние.

Убедитесь: в этом нет ничего сверх принятия ЖИЗНИ В ЦЕЛОМ.

Не обещайте себе, что приступы непременно отступят. Но если уже поняли, что дело в памяти, то призовите на помощь память добрую. Память радости. Память здоровья. Ее ведь у вас много, несравненно больше, чем памяти боли. Память здоровья, память счастья — ее тоже хранят и тело ваше, и душа, и само сердце.

Обращайтесь в себе — к этой памяти, выходите на улицу—с этой памятью, оживляйте ее в себе.

При такой установке будет ЛУЧШЕЕ ИЗ ВОЗМОЖНОГО. (.)

ПОСВЯЩЕНИЕ

(Из романа)

Молодой герой этих страниц чем-то напоминает автора в студенческой юности.

Герой старший — личность таинственная, человек сверхживой. Есть смысл читать эту главу как учебник.

Тропинки к Тебе начинаются всюду, концов не имеют. Смертному в джунглях земных суждено заблудиться. Ищут Тебя молодые, ответствуют старцы, будто нашли, а в душе безнадежность.

Видишь Ты каждого путь. Знаешь заранее, кто забредет на болото, кто в ледяную пустыню; кто, обезумев в тоске, брата убьет или себя уничтожит. Больно Тебе наблюдать, как рожденные радостью обращаются в скучных чудовищ. Страшно смотреть, что творят они с вечной любовью, которою созданы. Ложь производят из веры, насилие из свободы. Племя самоубийц!

Ищешь Ты, в чем ошибка. Просишь снова и снова: ищи…

КУИНБУС ФЛЕСТРИН

— Мир не тесен — дорожки узкие, вот и встретились. Коллеги, значит. На третьем? Придешь ко мне практикантом. Гаудеамус!..

«Gaudeamus igitur» (лат.) — «Итак, будем веселиться» — начало старинной студенческой песни.

Психиатр из нашего мединститута.

Вот уж не помышлял о таком знакомстве, да еще в питейном заведении…

— Мечтал хирургом, да куда однолапому. Пришлось — где языком. Ну, химия… Зато клиника наша всюду. И здесь лечатся, кто как понимает. Вон тот приятель, слева, с подбитым носом, видишь? Из депрессии вылазит посредством белой горячки. Через месячишко пожалует ко мне в буйное.

«Куинбус Флестрин, — чуть не вслух вспомнилось из любимого «Гулливера». — Куинбус Флестрин, Человек-Гора».

— Там буду в халате, «вы» и «Борис Петрович Калган». Здесь — «ты» и «Боб», покороче.

— У нас во дворе кричали: как дам по калгану!

— Во-во, голова, как котелок, голая — вот такая. А еще цветок, корень вроде жень-шеня, ото всех хворей. Батя, сапожник рязанский, болтал, поддамши, будто предки наши каштановый секрет знали, знахарствовали. А бокс ты вовремя бросил — мозги нокаутами не вставишь…

Как он узнал, что я занимался боксом?..

Правая рука этого громадного человека была ампутирована.

Правая нога оторвана целиком, левая нога — от колена. Протез. Костыль. На лысом черепе глубокие вмятины, вместо правого глаза — шрам. Голос низкий, золотистого тембра.

Через несколько секунд я перестал замечать, что у него один глаз. Выпуклый, то серо-сиреневый, то карминно-оранжевый, глаз этот был чрезвычайно подвижен; не помню, чтобы хоть одно выражение повторилось. В пространстве вокруг лучился мощный и ровный жар, будто топилась невидимая печь, и столь явственно ощущалось, что серьезность и юмор не разграничиваются, что хотелось наглеть и говорить, говорить…

— Обаяние, — предупредил он, стрельнув глазом в рюмку. — Не поддавайся. А ты зачем сюда, а, коллега? Я тебя приметил. Зачем?..

— Ну… Затем же, зачем и…

— Я? Не угадал. Научная, брат, работа. По совместительству. Сегодня, кстати, дата одна… Это только глухим кажется, что за одним все сюда ходят. Этот, сзади, не оглядывайся — завсегдатай. Знаешь, какой поэт!.. Помолчи, вслушайся… Голос выше других…

Действительно, над пьяным галдежом взлетали, как ласточки, теноровые рулады, полоскались где-то у потолка, вязли в сизой какофонии: «…тут еще Семипядьев повадился. Художник, он всегда ко мне ходит. Ну знаешь, во-во, распятия и сперматозоиды на каждой картинке. Да видал я их выставки, подтереться нечем. Слушай, говорю, Семипядьев, поедем вместе в сожаление, ночной курорт на полпути в одно мое стихотворение, не помню, господи прости… Не одобряю, когда при мне ходят в обнимку со своей исключительностью, сам исключительностью обладаю, другим не советую. Опять сперматозоидов своих притащил. А я ему, как всегда: а пошел ты, говорю, как всегда, на улицу. Мне, говорю, на твой сексреализм… Ты послушай, говорю. Резво, лазорево, розово резали зеркало озера весла, плескаясь в блеске. Руны, буруны, бурлески… Убери от меня свою исключительность, я свою-то не знаю куда девать. Он — как это, как это? Ты что ж, Мася, лажаешь гения, история не простит. А я ему: а пошел, говорю, тебе, спрашиваю, что-либо непонятно? Могу повторить: пошел, пошел со своей гениальностью, история говорю, и не такое прощала…»

— Слыхал? Экспромтами сыплет. И все врет, не ходит к нему никто. А ты фортепиано не забывай, а то пропадешь».

А это откуда знает?

— Борис Петрович…

— Здесь Боб.

— Боб… Если честно, Боб. Если честно. Мне не совсем понятно. Я понимаю, есть многое на свете, друг Горацио…

— Не допивай. Оставь это дело.

— Ослушаюсь. Повинуюсь. Но если честно, Боб… Я могу, Боб. Я могу. Силу воли имею. Гипнозу не поддаюсь. Могу сам…

— Эк куда, эрудит. Сказал бы лучше, что живешь в коммуналке, отца слабо помнишь.

— Точно так, ваше благородие, у меня это на морде написано, п-психиатр видит насквозь… Но если честно, Боб, если честно… Я вас — с первого взгляда… Дорогой Фуинбус Клестринович. Извини, отец, но если честно…

— Ну, марш домой. Хватит. Таких, как ты… Вдруг посерел. Пошатнулся.

— Доведи, — ткнул в бок кто-то опытный. — Отрубается.

…Полутьма переулка, первый этаж некоего клоповника.

Перевалившись через порог, он сразу потвердел, нашарил лампу, зажег, каким-то образом оказался без протеза и рухнул на пол возле диванчика. Костыль прильнул сбоку.

Я опустился на колено. Не сдвинуть.

— Оставь меня так. Все в порядке. Любую книгу в любое время. Потом следующую.

Выпорхнуло седоватое облачко. Глаз закрылся.

Светильник с зеленым абажуром на самодельном столике, заваленном книгами; свет не яркий, но позволяющий оглядеться. Книги, сплошные книги, ничего, кроме книг: хребты, отроги, утесы на голом полу, острова, облака, уже где-то под потолком. Купол лба, мерно вздымающийся на всплывах дыхания. Что-то еще кроме книг… Старенькая стремянка. Телевизор первого выпуска с запыленной линзой. Двухпудовая гиря. Метроном.

Мстительная физиология напомнила о себе сразу с двух сторон. В одном из межкнижных фьордов обнаружил проход в кухоньку.

На обратном пути произвел обвал: обрушилась скала фолиантов, завалила проход. Защекотало в носу, посыпалось что-то дальше, застучал метроном.

«Теория вероятностей»… Какой-то арабский, что ли, — трактат? — знаковая ткань, змеисто-летучая, гипнотизирующая… (Потом выяснил: Авиценна. «Трактат о любви».

«Теория излучений». Да-да… И он, который в отключке там, все это… На всех языках?..

У диванчика обнаружил последствие лавины: новый полуостров. Листанул — ноты: «Весна священная» Стравинского, Бах, Моцарт…

А это что такое, в сторонке, серенькое? Поглядим.

«Здоровье и красота для всех. Система самоконтроля и совершенного физического развития доктора Мюллера».

С картинками, любопытно. Ух ты, какие трицепсы у мужика! А я спорт забросил совсем. Вот что почитать надо.

Подошел на цыпочках.

— Борис Петрович… Боб… Я пошел… Я приду, Боб.

Два больших профиля на полу: изуродованный и безмятежный, светящийся — раздвинулись и слились.

…Утром под мелодию «Я люблю тебя, жизнь» отправляюсь на экзамен по патанатомии. Лихорадочно дописываю и рассовываю шпаргалки — некоторая оснащенность не повредит… Шнурок на ботинке на три узла, была-а-а бы только тройка… Полотенце на пять узлов, это программа максимум… Ножницы на пол, чайную ложку под книжный шкаф, в карман два окурка, огрызок яблока, таблетку элениума, три раза через левое плечо, ну и все, мам, я бегу, пока, ни пуха ни пера, к черту, по деревяшке, бешеный бег по улице, головокружительные антраша выскакивающих отовсюду котов…

ВОЗВРАТ УДИВЛЕНИЯ

…Как же, как же это узнать… откуда я, кто я, где нахожусь, куда дальше, что дальше, зачем… зачем… нет, нет, не выныривать, продолжать колыхаться в тепловатой водице… света не нужно… я давно уже здесь, и что за проблема, меня просто нет, я не хочу быть, не хочу, не надо, не надо меня мять, зачем вам несущество — ПРИДЕТСЯ СОЗДАТЬ НАСИЛИЕ — застучал метроном…

Я проснулся, не открывая еще глаз, исподтишка вслушался. Нет, не будильник, с этим старым идиотом я свел счеты два сна назад, он умолк навеки, а стучит метроном в темпе модерато, стучит именно так, как стучал… Где? Кто же это произнес надо мной такую неудобную фразу… Что создать?.. А, вот что было: я валялся на морском дне, в неглубокой бухте, вокруг меня шныряли рыбешки, копошились рачки, каракатицы, колыхались медузы, я был перезрелым утопленником, и это меня устраивало; а потом этот громадный седой Глаз… Метроном все еще стучит, — стало быть, я еще не проснулся, это тот самый дурацкий последний сон, в котором тебя то ли будят в несчетный раз, то ли опять рожают, и можно дальше — ПРИДЕТСЯ СОЗДАТЬ НАСИЛИЕ — метроном смолк. Что за черт, захрипел будильник. Проснулся. Вот подлость всегда с этими снами: выдается под занавес что-то страшно важное — не успеваешь схватить… Вставать, увы, пересдавать проклятую патанатомию.

О благодарности

(Из записей Бориса Калгана)

(…) Не все сразу, мой мальчик, ты не готов еще, нечем видеть.

Мы встретились для осуществления жизни. Важно ли, кто есть кто. Мимолетностью мир творится и пишутся письмена.

Потихоньку веду историю твоей болезни, потом отдам, чтобы смог вглядеться в свое пространство. Болезнь есть почерк жизни, способ движения, как видишь и на моем наглядном пособии.

Будешь, как и я, мучиться тайной страдания, благо ли зло — не вычислишь. Только цельнобытие даст ответ. Я уже близок к своему маленькому итогу, и что же? Для уразумения потребовалось осиротение, две клинические смерти и сверх того множество мелочей. Не скрытничаю, но мой урок благодарности дан только мне, а для тебя пока абстракция… Разум — только прибор для измерения собственной ограниченности, но как мало умеющих пользоваться… Поэтому не распространяюсь, придешь — займемся очистительными процедурами (…)

Человека, вернувшего мне удивление, я озирал с восторгом, но при этом почти не видел, почти не слышал.

Однорукости не замечал отчасти из-за величины его длани, которой с избытком хватило бы на двоих; но главное — из-за непринужденности, с какой совершались двуручные, по сути, действия. Пробки из бутылок вышибал ударом дна о плечо. Спички, подбрасывая коробок, зажигал на лету. Писал стремительно, связнолетящими, как олимпийские бегуны, словами. (Сейчас, рассматривая этот почерк, нахожу в нем признаки тремора.) Как бы независимо от могучего массива кисти струились пальцы — двойной длины, без растительности, с голубоватой кожей, они бывали похожи то на пучок антенн, то на щупальца осьминога; казалось, что их не пять, а гораздо больше. Сам стриг себе ногти. Я этот цирковой номер однажды увидел, не удержался:

— Левша, да?

— Спросил бы полегче. Ты тоже однорукий и одноглазый, не замечаешь. Хочешь стать гением?

— Припаяй правую руку к заднице, разовьется другая половина мозгов.

Рекомендацию я оценил как не самую удачную шутку.

Его пещера была книгочейским клубом. Являлся самый разношерстный народ. Кто пациент, а кто нет — не разграничивалось.

Я обычно бывал самым поздним гостем. Боб, как и я, был «совой», спал очень мало; случалось, ночи напролет читал и писал.

Любопытствовать о его писаниях не дозволялось.

БУТЫЛКА

…Углубившись в систему Мюллера, я возликовал: то, что надо! Солнце, воздух, вода, физические упражнения. Никаких излишеств, строгий режим. Какой я дурак, что забросил спорт, с такими-то данными. Ничего, наверстаем!.. Уже на второй день занятий почувствовал себя сказочным богатырем. Восходил буйный май. В парк — бегом! В упоении ошалелых цветов, в сказку мускулистой земли!..

— Аве, Цезарь, император, моритури те салютант! — приветственно прорычал Боб. Он воздымался, опершись на костыль, возле того же заведения, в обществе неких личностей. — Как самочувствие?

— Во! — не останавливаясь, дыхания не сбивая. — А ты?

— Царь Вселенной, Гробонапал Стотридцатьвторой, Жизнь, Здоровье, Сила. Не отвлекайся!..

Прошла первая неделя триумфа. Пошла вторая.

И вот как-то под вечер, во время одного из упражнений, которые делал, как по священному писанию, ни на йоту не отступая, почувствовал, что во мне что-то смещается.

— БОЛЬШЕ НЕ МОГУ… СИЛА ВОЛИ!..

…Тьфу! Вот же! Мешает этот бренчащий звук с улицы, эта гитара. Как мерзко, как низко жить на втором этаже.

Ну кого же там принесло? Окно — захлопнуть!..

«Все упражнения необходимо делать в проветренном помещении…»

…В окно медленно влетает бутылка.

Винтообразно вращаясь, совершает мягкую посадку прямо на мой гимнастический коврик — и, сделав два с четвертью оборота в положении на боку, замирает.

Четвертинка. Пустая.

Так филигранно ее вбросить могла только вдохновенная рука, и я уже знал, чья…

…Прихватив «Систему Мюллера» и кое-что на последние, потащился к Бобу.

Обложенный фолиантами, он сидел на своем диванчике. Пачки из-под «Беломора» кругом.

— Погоди чуток… (Я первым делом хотел вытащить подкрепление.) Сейчас… Садись, отдохни.

Сел неловко, обвалил несколько книг.

— Покойник перед смертью потел?

— Потел.

— Это хорошо. На что жалуется?

— Скучища.

Поднял глаз на меня. Я почувствовал горячее уплотнение во лбу, как бы волдырь.

— Не в коня? Желаем и рыбку съесть, и…

— Неужели молодому, нормальному парню нельзя…

— Нормальных нет, коллега, пора эту пошлость из мозгов вывинтить. Разные степени временной приспособленности. Возьми шефа. (Речь шла о ныне покойном профессоре Верещанникове.) Шестьдесят восемь, выглядит едва на пятьдесят, дымит крепкие, редко бывает трезвым. Расстройства настроения колоссальные. Если б клиникой не заведовал, вломили бы психопатию, не меньше. Ярко выраженный гипоманьяк, но сам этого не знает и суть тонуса усматривает не в этом.

— А в чем?

— Секрет Полишинеля. Ну, выставляй, что там у тебя. Я выставил.

— Погоди… ТЫ МЕНЯ УВАЖАЕШЬ?.. Серьезно.

— Ну, разуме…

— Борис Петрович Калган для тебя, значит, авторитет?

— Разуме…

— А зачем Борису Петровичу пить с тобой эту дрянь? — Ну…

— Этому покалеченному, облезлому псу уже нечего терять, он одинок и устал от жизни. Что ему еще делать на этом свете, кроме как трепать языком, изображая наставника. Алкашей пользует, ну и сам… Примерно так, да?

— Будь добр, подойди вон к тому пригорку… Лихтенберг, «Афоризмы», в бело-голубом супере. Открой страницу 188. Первые три строки сверху. Прочти вслух. И погромче, Калган плохо слышит.

— КНИГА ОКАЗАЛА ВЛИЯНИЕ, ОБЫЧНОЕ ДЛЯ ХОРОШИХ КНИГ: ГЛУПЫЕ СТАЛИ ГЛУПЕЕ, УМНЫЕ — УМНЕЕ, А ТЫСЯЧИ ПРОЧИХ НИ В ЧЕМ НЕ ИЗМЕНИЛИСЬ.

— Замечено, а? (Понизил голос.) А ведь это всерьез и для всех времен, для всего. И речь именно о хороших, заметь. Скажи, если это верно — а это верно, — какой смысл писать хорошие книги?..

— Если верно… Пожалуй, что никакого.

— С другой стороны: книги вроде бы пишутся для того, чтобы глупые люди умнели хоть чуточку, а прочие изменялись. А?..

— Вроде бы для того.

— Стало быть, если дураки, для поумнений коих предназначены книги, от книг дуреют, значит, дураки их и пишут?

— Логично, Боб, Ну…

— Погоди, погоди. Умные — мы о них забыли. От хорошей книги умный делается умнее. Это что-нибудь значит?

— Умнеют, значит. Всё больше умнеют.

— А дураки все дуреют. Всё глубже дуреют. От хороших книг, стало быть, между умными и дураками всё более увеличивается дистанция. Так или нет?

— Выходит, что так, — промямлил я, уставясь на бутылку. Дистанция между мной и ею увеличивалась нестерпимо.

— Какой вывод?..

— От хороших книг жизнь осложняется.

— Емко мыслишь. А что, если написать книгу: «Как понимать дураков»?

— Да их нечего понимать.

— Ну ты просто гений, нобелевскую за такое. Теперь поpa. Выпьем за дураков. Согласен?… По-дурацки и выпьем. Возьми-ка, друг, сосуд счастья обеими лапками. Теперь встань. Смирно. Вольно. А теперь вылей. Вылей!!

От внезапного рыка я едва не упал.

— Кр-р-ругом — марш! В сортир-р-р! По назначению, без промежуточной инстанции!.. Подержи немного вверх дном. За здравие дураков. Спускай воду. Брависсимо! Доброй ночи.

Никогда с того вечера я не видел спиртного у него дома.

Впоследствии некто Забытыч, тоже фронтовой инвалид, рассказал мне, что Боба пьяным не видывали и в том заведении. Затмения, случавшиеся с ним, имели другую природу. Батя-Боб, объяснил Забытыч, держал разговоры.

О заражении

(Из записей Бориса Калгана)

(…) Стыдно мне обращаться с тобой как со щенком, в эти моменты обнажается и моя слабость, но что же еще придумать? Твое духовное тело еще не образовалось, а мое физическое уже не дает времени для размышлений.

Иногда кажется, что у тебя вовсе нет кожи. Ты уже почти алкоголик… Болезнь выглядит как инфекция обыкновенности, пошлость, но язва глубже. (…)

КОСМИЧЕСКОЕ НЕУДОБСТВО

— Винегрет в голове, бессмыслица. Не учеба, а мертвечина. Ну зачем, зачем, например, все эти мелкие кости стопы?.. — (Я осекся, но глаз Боба одобрительно потеплел.) — На пятке засыпался, представляешь? Все эти бороздки, бугорки, связки — и все по-латыни!.. Я бы стал педиатром или нейрохирургом, а ортопедом не буду. За одно медбратское дежурство узнал больше, чем за весь курс. А еще эта политэкономия, а еще…

— Выкладывай, выкладывай, протестант.

— Девяносто девять процентов ненужного! Стрелять надо за такое образование!..

— Подтверждаю. Шибильный кризис.

— Чего-чего?..

— Я говорю: каким чудом еще появляются индивидуумы, что-то знающие и умеющие?.-..Извини, антракт.

(Проплыл сквозь книжный архипелаг туда и обратно.)

— Вон сколько насобирал консервов. — (Глаз совершенно желтый, бешено запрыгал с книги на книгу.) — Иногда думаю: а что, если это финальный матч на первенство Вселенной между командой ангелов и бандой чертей?.. А может быть, хроника маленького космического сумасшедшего дома?.. Как еще можно понять судьбу нашей планетки? Почти все неупотребительно, почти все лишено ДЛЯ ТЕБЯ смысла. А я здесь живу, как видишь… И для меня это храм, хоть и знаю, что все это понатворили такие же олухи, как и я. Все, что ты видишь здесь, на всех языках — люди, всего-навсего смертные, надеющиеся, что их кто-нибудь оживит.

(Длительное молчание.)

— Вот о чем посчастливилось догадаться… Если только находишь ЛИЧНЫЙ ПОДХОД, смысл открывается, понимаешь?.. Способ вживания. Меня это спасло…

Закрыл глаз. Я понял, что он имеет в виду войну, о которой не говорил со мной никогда; но смысл всего сказанного оставался темным.

— Пока не хватало кое-каких документов, пришлось наняться сменным уборщиком в общественный туалет. Одновременно учился. Мозги были еще не совсем на месте. Пришиб сгоряча одного, который писал на стене свои позывные. Мне этот фольклор… Отскребать приходилось… Тебе интересно узнать, как я выучил анатомию?

— Как?

— Вошел в образ карикатурного боженьки. Тот — настоящий, там — знаю, такую игру любит… Так вот, просыпаюсь, значит, однажды на облачке, блаженно потягиваюсь. Чувствую — что-то не то, дискомфорт. Вспоминаю: кого-то у меня не хватает на одном дальнем шарике… Но вот на каком и кого — вспомнить, хоть убей, не могу. Повелеваю Гавриилу-архангелу: труби срочно, созывай совет ангелов. Затрубил Гаврила. Не прошло и ста тысяч лет, как собрались.

Предстаю во всемогуществе, молнией потрясаю. — «Кого у нас не хватает на шарике… Этом, как его…» — «На 3-земле…» — подсказывает змеиный голосок. — «Цыц! Кто мешает думать? На Земле моей голубой, спрашиваю, кого не хватает?» — «Всех хватает, Отче святый! Все прекрасно и благолепно! Солнышко светит, цветочки благоухают, зверюшки резвятся, птички поют — вечная тебе слава». — «Вы мне мозги не пудрите, овечки крылатые, а то всех к чертовой бабушке… Кого еще, спрашиваю, недосотворили? Отчетную ведомость!»

Тут один, с крылышками потемней, низко кланяется, кисленько ухмыляется. — «Человека собирался ты сотворить, Боже, на планете Земля, из обезьяны одной недоделанной, по своему образу и подобию. Но я лично не советовал бы». — «Что-о?! Мой образ и подобие тебя не устраивают?..» — «Не то я хотел сказать, Святый Отче, наоборот. Образ твой и подобие хороши до недостижимости, а вот обезьяна — материал неподходящий». — «Ка-а-ак!!! Обезьяна, лично мной сотворенная и подписанная — не подходящая?! Я, значит, по-твоему, халтурщик?! Лишаю слова, молчать, а то молнией промеж рог. Развели демагогию… Пасть всем ниц, слушать мою команду. Да будет на Земле — Человек! А тебя, Сатана, в наказание за богохульство назначаю научным руководителем. Сам наберешь сотрудников. Даю вашей шарашке на это дело два с половиной миллиона лет. После чего представить на мое высочайшее рассмотрение. Совет объявляю закрытым. Труби, Гаврила!»

Просыпаюсь снова от какого-то космического неудобства. Смотрю — под облачную мою перину подсунута книга толстая, «Анатомия человека». На обложке отпечаток копыта. Понятно, проект готов. Что ж, поглядим, насколько этот рогатый скот исказил мой вдохновенный замысел. Ну вот, первый ляп: хвост приделать забыл. Важнейшая часть тела, выражающая благоговение. У псов есть, у мартышек есть, а у человека, долженствующего меня славить… Ладно, черт с ним. Ну вот это, пожалуй, еще сойдет, передние лапы, в принципе, такие же, как у макаки, я это уже подписывал. Проверить, не напартачили ли с запястьем, а то будет потом жаловаться, что на четвереньках ходить удобнее. А почему так ограничена подвижность пальцев ноги? Халтурщики!.. Вены прямой кишки при напряжениях будут выпадать — черт с ним, перебьется, да будет у каждого пятого геморрой. А это что за довесок? В моем образе и подобии этого нет. Однако же у макаки… Вот и мозги, уйма лишних, с ума сойти можно. Сколько извилин, зачем? Чтобы во мне сомневался? Добро же, пускай сходит с ума. Этот височный завиток, похожий на морского конька, да будет горнилом галлюцинаций, да будет каждый шестой психопатом, каждый десятый шизиком, каждый второй невротиком, алкашей по надобности…

Маленькое резюме: анатомии нет, есть человек. А у человека — например, кости стопы…

Схватил свой протез и, яростно уставившись на него, произнес как заклинания полтора десятка латинских названий.

СЦЕНКИ ИЗ ПРАКТИКИ

— Пирожок моржовый, куда пришел? Просверлите лампочку.

— Избегнуть мешать тайным системам…

— Вы Финляндия, да? Вы Финляндия?..

Огромная толстуха с растрепанными волосами ухватила меня за шиворот.

— Вы Финляндия, да? Прекратить наркоз.

— Норвегия, деточка, он Норвегия. — Калган полуобернулся. — Пожалуйста, пропусти.

Больная эта была преподавательницей в вузе, без очевидных причин вдруг стала слышать некие голоса… Вечерний обход, беспокойное женское.

— Мальчик, покажи пальчик, покажи самый большой…

— Избегнуть мешать тайным системам…

Сотни раз потом подтверждалось, что беспокойные женщины гораздо несноснее беспокойных мужчин.

Курс психиатрии мы должны были проходить на пятом году. С Калганом я начал его на третьем. Кроме дежурств в клинике — амбулаторный прием, на котором Боб не позволял мне до времени вставить и словечка, а только смотреть и слушать.

Чтение в основном по старым фундаментальным книгам, где больше всего живых описаний.

Он научил меня радоваться моему невежеству жадной радостью, с какой выздоравливающий обнаруживает у себя аппетит.

— Ступени врожденного слабоумия в нисходящем порядке.

— Дебил. Имбецил. Идиот.

— Умница. А кретина куда?

— Хм… Между дебилом и имбецилом.

— Морон?..

— В учебнике нет.

— Дуракус обыкновенус. Между дебилом и нормой. Необычайно везуч, может заполучить царство. Назови признаки имбецила.

— Мышления нет. Рефлексы некоторые вырабатываются. Реагирует на наказания и поощрения. Может кусаться.

— Прекрасно. Основные свойства дебила.

— Память может быть очень хорошей. Способен ко многим навыкам. Может быть злобным и добродушным. К обобщениям неспособен. Логика в зачаточном состоянии. Повышенно внушаем. Слабый самоконтроль…

(«Автопортрет», — сказал внутренний голос, но очень тихо.)

— Как воспринимает нормального?

— М-м-м. Как высшее существо.

— Не попал, двойка. Дебил тебе не собака. Нормальных держит за таких же, как он сам, только начальников или подчиненных, когда как.

— Ясно.

— Если ясно, назови, будь любезен, три ступени умственной ограниченности здоровых людей. В восходящем порядке.

— В учебниках нет.

— Примитив…

— Другая шкала, не путай. Человек с относительно низким культурно-образовательным уровнем. Может быть гением.

— Бездарь. Тупарь. Бестолочь.

— На какое место претендует коллега?

— Вопрос не по программе.

— Тогда еще три ступени.

— М-м-м… Серость. Недалекость. Посредственность. Звезд-с-неба-не-хватательство.

— Пять с плюсом. Как вы полагаете, коллега, существуют ли индивидуумы без ограниченности? Имеют ли они, я хотел спросить, право на существование?..

Урожай этой беседы был скромен: трагедия дурака не в глупости, а в притязании на ум. Легче признать в себе недостаток совести, чем недостаток ума, потому что для признания в себе недостатка ума нужен его избыток.

Ума собаки хватает уже, чтобы радоваться существованию Превосходящего. Вера есть высший ум низшей природы. Этим умом низший с высшим не сравнивается, но соединяется.

СНЯТИЕ МАСКИ

Можно ли при росте под два метра и богатырской комплекции казаться хрупким и маленьким?

Так бывало каждый раз, когда Боб путешествовал с кем-нибудь из пациентов в его детство.

Для беседы и сеансов ему не требовалось отдельного помещения — этим помещением был он сам; для уединения с ним достаточно было его психического пространства. Мое присутствие никому не мешало.

Я видел его молодым, старым, хохочущим, плачущим, нежным, суровым, неистовым, безмятежным… Никакие эпитеты не передадут этих перевоплощений, и не угадать было, каким он станет — с каждым — другой и непостижимо тот же.

Сеансы внушения и гипноза Боб не выделял из общения как что-то особое. Пять, десять минут, полчаса, а то и более беспрерывной речи, то набегающей, как морской прибой, то ручьистой, то громовой, то шепотной, то певучей, то рваной, с долгими паузами, то чеканной… Не раз и я засыпал вместе с пациентами под его голос, продолжая бессознательно ловить каждый звук и что-то еще, за звуками.

А бывали сеансы без слов. Сидел возле пациента, упершись в костыль, закрыв глаз и слегка покачиваясь. Некоторые при этом спокойно спали, другие бормотали, смеялись, кричали, рыдали, производили странные телодвижения, разыгрывали целые сцены. Трудно было понять, управляет ли он этим.

Однажды набрался духу спросить, не тяжело ли ему даются профессиональные маски.

— А? — глаз напряженно заморгал. — Поближе подойди. Не расслышал.

Я придвинулся — вдруг громадная лапа метнулась, сгребла мою физиономию и сдавила.

— Напяливаю… А потом снимаю… С одним сдерживаюсь. На другом разряжаюсь… Доза искренности стандартная. Разные упаковки.

Отпустил. Больше к этому не возвращались.

Приснившееся в ту же ночь.

Объявление:

ПРАЧЕЧНАЯ «КОМПЛИМЕНТ» ПРИГЛАШАЕТ НА РАБОТУ ПОЛОТЕРА. Адрес: Проспект Боли.

Иду. Улица, знакомая по какому-то прошлому сну.

Знойный день. Прохожие в простынях, с наволочками на головах. Младенцы в автоколясках, крошечный милиционер на перекрестке сидит на горшке. Крестообразный тупик. Синий дом. Надпись над дверью: КАЮК-КОМПАНИЯ. Мне сюда.

Узкий плоский эскалатор, движение в непонятную сторону. Рядом со мной стоит некто. Отворачивается, не показывает лица. Узнать, кто. Не хочет, поворачивается спиной. Забежать вперед, посмотреть — не пускает, удерживает. Страшное нетерпение, хватаю за шею санитарским приемом. Это я сам, другой я. Наконец-то. Взгляд узнавания. — «Здравствуй. Сейчас расскажу. Прости, что ТЕБЯ НЕТ». — «Какая разница. УБЕРИ ОРГАНИЗМ».

Затемнение.

ПОЧЕМУ НИ ОДНА МЫСЛЬ ДО КОНЦА НЕ ДОДУМЫВАЕТСЯ

— Боб, а Боб. Что такое ШИБИЛ?

— Не что, а кто. Шизодебил.

— Помесь, значит, дебила и шизофреника? Излечимо?

— Вырастешь — узнаешь.

К его манере раздразнивать я уже приспособился.

— Боб, если честно: я шизофреник?

— Не знаю. Решай сам. Вспоминай.

— Распад личности. Расщепление психики. В тяжелых случаях разорванность мышления, речи…

— То бишь нецельность, так?.. Хаотичность души и лоскутность жизни в разнообразнейших проявлениях.

— Не понимаю, почему я все еще не на койке.

— Степени относительны, только поэтому. У клинического шизофреника разорванность превышает среднестатистическую, как и у нас во сне. Нашей бодрственной здоровой разорванности, однако ж, достаточно, чтобы перестала жить эта планета. Речь бессвязная воспринимается как ненормальность; зато бессвязная жизнь считается нормой. Попытки цельности могут привести к неприятностям… Мы считаем, что дважды два — сколько полагается, а шизофреник — сколько его душе угодно. Примерно так.

— А дебил?

— Дебил точно знает, что дважды два — сколько скажут. Что-нибудь непонятно?

— Все непонятно.

— Итак, ШИБИЛ — это обыкновенный человек, кажущийся нормальным себе и шибилам своего уровня. Человек этот есть дебил и шизофреник по отношению к собственным возможностям — к замыслу о Человеке. Человек, разобщенный с самим собой.

Иногда вместо рассказа о какой-нибудь болезни или симптомокомплексе Боб принимал образ пациента, а меня заставлял входить в роль врача и вести беседу. Позднее, когда я поближе познакомился с клиникой, наоборот, заставлял перевоплощаться в пациентов меня, требуя не изображения, а вживания, на пределе душевных сил. Сначала шло туго, зато потом…

На этот раз Боб был кем-то вроде маниакального параноика.

— Учтите, доктор, я за себя не отвечаю. Я невменяем.

— Ничего, ничего, больной. Я вас слушаю. На что жалуетесь?

— Зачем жаловаться?! Жизнь прекрасна и удивительна!! У меня эйфория, настроение расчудесное! Некритичен! А вы почему сразу так помрачнели? Имею я право на хорошее настроение или нет?

— Смотря по каким причинам.

— Причины у меня очень даже замечательные! Науку придумал я для всемирно-исторического лечения. На что жалуетесь?

— Не забывайте, больной, это я — доктор. Давайте по-существу. Как называется ваша придуманная в связи с болезнью наука?

— Как нравится, так и называется. Мне лично нравится ИНТЕГРОНИКА.

— Об интегралах?

— Ну, в том числе. Обо всем, доктор. Наука обо ВСЕМ.

— Философия, значит?

— Извините, доктор, мне вас хочется обозвать. Можно?

— Можно, вы же больной. Обзывайте.

— Мне уже расхотелось. Хотите знать, почему?

— Почему?

— Не люблю полочек, по которым вы все раскладываете, как в крематории. И папочек не люблю, в которые пишете свою отчетную галиматью, к живому глаз не поднимая. И обзывать не люблю. А у вас, доктор, полочное зрение, папочное мышление и обзывательное настроение, по-научному диагнозомания, и вот через то я и оказываюсь больной, а не человек, за что и присваиваю вам звание профессионального обывателя.

— Больной, успокойтесь. Никто вас не обзывает, больной. Это вам кажется, больной. Это ваш бред, больной. Ближе к бреду.

— Добро. Начинаем. Жизнь, в основе своей, есть цельность, согласны?.. Взаимосвязь, единство, гармония. Или, другим словом, понаучнее — интеграция. Противоположность дезинтеграции — распаду, разложению — смерти. Понятно?

— Понятно.

— И это на всех уровнях: молекулярном, клеточном, организменном, психическом, социальном, духовном… Понятно, доктор?

— Понятно, больной, понятно.

— Это нехорошо, что понятно. Плохой, значит, бред. Надо, чтобы мозги лопнули, вот тогда дойдет… Внимание! Приготовились? — Я открыл ИНТЕГРУМ. Сумма суммарум и далее, в бесконечной степени… Записывайте синонимы. Мировой Разум. Смысловая Вселенная. Космическая Любовь. Одухотворенность Материи. Абсолют. Всеединство, Вселенская Совесть… Вы еще не опупели, доктор? Переживали ли вы хоть раз в жизни этот сладчайший праздник опупения перед Истиной?

— Ничего, ничего. Бывает.

— Должен, правда, признать, что бред мой не оригинален. Все на свете несчастные, имевшие неосторожность додумать хоть одну мысль, к этому Интегруму с разных сторон прилипали, как мотыльки к лампе. Ваш покорный больной претендует только на своеобразие интербредации.

— Больной, а можно вопросик?.. По причине своей эйфории вы перечислили несколько очень хороших несуществующих вещей. А вопросик такой: Мировое Зло, дорогой больной, вы случайно не обнаружили?

— Толково спрашиваете, док. — (Высшая похвала, которой я когда-либо от него удостаивался.) — Представьте, не обнаружил. Нет у нас мирового зла, отчего и пребываю в превосходнейшем вышеупомянутом настроении. Валяются всюду только неприкаянные куски добра — оторванные, вот, видите — и тут тоже один находился. — (Тряхнул пустым рукавом.) — Такой кусок, если только с целым не воссоединяется, неизбежно уничтожается. А точнее — воссоединяется в нижнем уровне, в переплав идет. Иногда успевает и захватить кое-что вокруг, вроде раковой опухоли, гангрены или фашизма… Штуки эти могут расти, размножаться, маскироваться; но Интегрум с ними, в конце концов, управляется и иногда даже вынуждает работать… Будь добр, принеси воды. (Внезапные приступы жажды накатывали на него.)

— А как вы его представляете себе, этот… Интегрум?

— Да его не представить, вот в чем история мировой болезни. На этом и разбрызгивается по шарику наш возмущенный шибильный разум. Как представить себе То, что не есть ничто, а притом есть, или Того, кто не есть никто, а все-таки существует? Сразу головокружение, боженька за облачком чудится… А вот примите, док, для наглядности, что Интегрум — это вы сами, маленькая модель. Вы ведь — тоже целое, состоящее из частей, не так ли? Субинтегрум, малый интегрум. Может ли какая-либо ваша часть вас представить? Рука, нога, клетка?.. Разве только частично как-нибудь, соответственно своему назначению. Ваши отдельности могут вам только служить или не служить, быть в гармонии — или не быть, отпадать. И вы от этих отпадений страдаете, ведь страдание — это и есть сигнал угрожающего отпадения, разговор части с целым, взаимный вопрос — быть или не быть. Разрушение вашей целостности есть ваша смерть. На физическом уровне это разрушение неизбежно, и вся ваша свобода есть только выбор способа смерти.

— Почему?.. Как?..

— Додумайте сами, доктор. Помыслите о причинах исчезновения малых интегрумов другого порядка — групп, организаций, цивилизаций… Сколько их сгинуло?.. Только большой Интегрум, вселенский, никуда не девается, все малые присоединяет к себе путем смерти, а некоторые и путем бессмертия.

— Как, как вы сказали?

— Путем смерти. Путем бессмертия.

— ?!

— Непонятно? Порядок! Подкрутите шарики, док, на том скучном факте, что вы сами — клеточка мирового Целого, песчинка Всебытия, частичка Интегрума. Чем же вам представить его?..

— У меня есть мозг.

— Вы серьезно, док?.. Тогда будьте любезны: представьте мне в кратком сообщении Мозг Бесконечности, или Бесконечный Мозг, как угодно.

— Такого нет.

— Чем докажете?

— Если бы это было…

В этот момент у меня закружилась голова. Психодрама прервалась. Помолчали.

— Фантастику любишь?..

— Люблю.

— А что думаешь о более совершенных существах? О высших цивилизациях?

— Мечты и гипотезы.

— Встань, прошу тебя. Подойди к окну. Видишь — звезды. Необъятное небо. Мириады миров. Мириады лет все это живет, движется, развивается. И ты можешь думать, что мы единственные во всем этом, одни — единственные? Что нигде, кроме?..

— Нет достоверных научных фактов.

— Если б ты жил во времена Шекспира, а я бы вывалился из нашего и сказал: «Вот тебе, дружок, телевизор, попользуйся». А?.. — (Посмотрел на телевизор, по которому ползла муха.) — Стрептококк, от которого у тебя ангины, тебя видит, о тебе знает?

— У стрептококка нет глаз. И нет мозга.

— Стрептококку нечем тебя увидеть, не так ли?.. Для него ты не факт, тебя просто нет. А муха эта тебя видит?

— Частично видит, фасетками. Ей кажется, что меня много.

— Совершенно правильно, но когда у тебя запор, мухе кажется, что тебя мало, а в существование твое вряд ли может поверить. Кто тебя доказал, какое ты насекомое?.. Фасетками души кое-что прозреваешь, а что мог бы увидеть, не сходя с этого места…

Посмотрел в сторону окна. Помолчал.

— Духовный Интегрум… Соединение высших существ Вселенной…

— Читал эти сказочки. Где же они, высшие? Чего же им стоит… Почему бы им нам не помочь? Почему нет всеобщего счастья?

— А ты спросил когда-нибудь: почему всеобщее несчастье не так велико, как могло бы быть? Или хоть нам с тобой почему так повезло, почему мы живые? Почему можем сейчас сидеть тут в сытости и тепле и даже пытаться мыслить?.. Не косись на мои деревяшки. Счастье, видишь ли, требует дозировки. Дай нам лишнего на часок, власти вселенской потребуем, чего уж там мелочиться. Одну маленькую деталь забыли.

— ?..

— Три минуты назад были кистеперыми рыбами.

— Три космические минуты. Эволюция, а не сказочки. Законы развития — думаешь, пустяки, проскочим через ступеньки?.. Сравни примерное время существования на Земле людей и периоды обращения галактик, созидания звезд. Мы ведь в этом живем, из этого происходим, это наш дом — Вселенная, это родина. По звездному времени часы наши пущены только что, мы еще всего-навсего солнечные сосунки. Настоящего мозга еще нет на земле, но там… (Он взмахнул глазом, буквально взмахнул — в небо, через окно.) Там у кое-кого — да… Допусти хоть для простоты, что человечеству по отношению к кому-то взрослому во Вселенной сейчас лет четырнадцать. Шибильный возраст, неблагодарный, эгоцентричный. Мускулатура обогнала сознание. Агрессивная ограниченность, торжествующий идиотизм, бессилие духа — кажется, ничего больше нет. Как ядовитая плесень тут завелись, как плесень же и должны сгинуть. Но если вглядеться в историю, или хоть в ребенка любого, то открывается, что нас ВЫРАЩИВАЮТ. Не получится — в переплав. Шибил с развитой мускулатурой может натворить много бед. Близится миг решения, возиться ли с нами дальше или отпустить в бездну. Счастье… Самый простой, самый старый бред.

— А ты разве не хотел быть счастливым?

При воспоминании об этом вопросе я до сих пор краснею, но тогда не успел: розовая волна прикрыла мой мозг.

«…Который тут Кистеперый? Наверх… Приготовить жабры…»

Мягкие пощипывания, толчки, пузыри, щекотка в спине — помогаю себе плавниками… взныр, всплеск, свет…

— Очнулся, гипотоник?.. Давай заварим чайку.

О детских вопросах

(Из записей Бориса Калгана)

Знаю, требую от тебя непомерного, но другого нет. Под любым наркотиком достанет тебя непосильность жизни без смысла. А смысл жизни непостигаем без постижения смысла смерти. Идешь к людям не чудеса вершить. Не целитель, а спутник, разделяющий ношу. Не спаситель, а провожатый.

Мало знания истины, нужно найти в ней свое место. Как соединить с Беспредельным ничтожность собственного существования, мрак страданий, неизбежность исчезновения? Вот о чем будут тебя спрашивать заблудившиеся дети, как ты сейчас спрашиваешь меня. Ложь убивает, молчание предает. Если не дашь ответа, побегут за наркотиками. Если будешь учить только счастью, научишь самоубийству.

Спасает не знание, но простая вера, что ответ есть.

Самый трудный язык — обычные события. Голос Истины всегда тих, оглушительный жаргон суеты его забивает. Силы тьмы все делают, чтобы мы умирали слепыми, не узнавая друг друга, но встречи после прощания дают свет…

Пишу в недалекие времена, когда догадаешься, что и я был твоим пациентом. (…)

Все эти записи я прочитал потом…

Я спешил к Бобу, чтобы объявить о своем окончательном решении стать психиатром. По пути, чего со мной ранее никогда не бывало, говорил с ним вслух. «Все-таки не зря, Боб… Не зря… Я тебе докажу…»

У дверей услышал звук, похожий на храп. «Странно, Боб. Так рано ты не ложишься…»

На полу возле дивана — рука подмята, голова запрокинута.

Борис Петрович Калган скончался от диабетической комы, на сорок втором году жизни, не дожив сорока дней до того, как я получил врачебный диплом.

Все книги и барахло вывезли неизвестно откуда набежавшие родственники; мне был отдан маленький серый чемоданчик.

Внутри — несколько аккуратно обернутых зачитанных книг, тетради с записями, ноты, шестнадцать историй болезни, помеченных значком оо, красная коробочка с военными орденами и медалями, записная книжка с адресами и телефонами. На внутренней стороне обложки рукой Боба: «Ты нужен».

Ночной консилиум

Книга в книге: о психотехнике

Иногда так весело, о мой Друг, так весело иногда До и После перегороженной свалки, которую называют жизнью.

В глаза мне лезут напрасно — в упор не вижу.

Вопят в уши зря — не слышу вплотную.

Удары наносят — я принимаю их как зеркало принимает тьму, бессветную пустоту нечего отражать. Спокойствие.

О, как душа моя бесит бесов — беснуются, ненавидят!

Я им сочувствую, но ничем помочь не могу, просто знаю об их мучениях, знаю.

Не допускаю к душе своей злобы дня.

Высоко душа — там — а здесь ПЕРЕХОДНЫЙ ПАНЦИРЬ, бродячий дом.

ЯВДРУГОМ, ЯИНОЕ.

Приветствую жизнь, смерть приветствую До и После.

Так весело иногда, о мой Друг, иногда так весело…

НЕВИДИМАЯ РУКА

«Искусство быть собой» (ИБС). Аутотренинг (AT). Книги как дети — уходят и возвращаются с какой-нибудь неотложной нуждой…

…у меня впечатление, что Вы все-таки чересчур неровно дышите к психотехнике, преувеличиваете значение и технического (не говорю: практического) прицела моих книг. Если бы я не понимал, почему — обижался бы, что не замечают художника. После маленького ИБС, верней, сразу же после той первой статейки в «Юности»…

Как нас учили?.. Чтобы не болеть, нам надобно себя преодолеть.

СЕБЯ?! Вот-вот. Привычная нелепость. Как можно? Осадить себя, как крепость? А кто внутри останется?.. Скребя в затылке, снова задаюсь вопросом: как может глаз увидеть сам себя без зеркала? Чьим глазом? Даже с носом не можем мы поделать ничего без любопытства друга своего.

Но как же, как гипнозу не поддаться, когда очередной великий спец дает набор простых рекомендаций, как жить (читай: как оттянуть конец) и умереть красивым и здоровым. Продашь и душу за такой гипноз. И хоть интеллигент воротит нос, и он непрочь найти обед готовым…

Жаждущий, страждущий, алчущий океан, черная дыра — армия психопотребителей, несметные полчища, сонмы… Мне говорят теперь — вы, мол, первым интуитивно учуяли этот бездонный, безумный вакуум совпсихологии, бросили туда парочку спасательных кругов, вызвали сверхреакцию (на безрыбье…) — и сотворили нечто вроде импритинга, запечатка, определяющей первомодели — из себя самого. Психописатель, Советчик по всем вопросам, Универсал-Консультант, Проблеморешатель. Причем тут художественность?..

Я отвечал: какая уж тут интуиция, орут криком. Я сам психопотребитель среднего уровня; и здесь не одна только совпсихология. Всечеловеческая Черная дыра эта есть всеобщее несоответствие желаемого и возможного. И всеобщая смертность, между прочим. Совпсихология отличается, может быть, лишь привычкой к мнимой бесплатности (манна небесная падать должна, обязана), да привкусом восторженного хамства. Что же до отпечатка, то да, безрыбье. Я оказался первой и надолго единственной ласточкой психобума, набравшего силу лишь пару десятков лет спустя. Угодил в классики и почти в пророки. Кошмарная ролевая яма (ее запечаток несравненно древнее, чем можно вообразить, древнее даже шаманства). Зато — превосходная обратная связь. Длительный массовый подетальный обзор — как воспринимается, как воздействует эта самая психотехника — по разным путям-каналам и в том числе через печатное слово. Думаю, не было еще на свете писателя, вынужденного так изучать своего читателя, как пришлось Вашему покорному слуге. Психологию психопотребителя (да и психопроизводителя тож) я, наверное, знаю лучше, чем расположение мебели в своем доме.

И что же, каков итог?..

Прежде всего, несоответствие, вопиющее. Посулы и упования — грандиозные. Результаты — скажем так, скромненькие. У большинства тех, кому психотехника (и AT в том числе) обещает, как минимум, избавление от несчастий и, как максимум, счастье — не получается, попросту говоря, ни шиша. (Я употребил это выражение, вспомнив вопрос одной читательницы ИБС: «На какие шиши быть собой?») Есть, однако же, всегда есть и осчастливленное меньшинство, как в лотерейных играх. Такое неравенство полюсов, видимо, и поддерживает рыночное напряжение. Спрос на жанр в общем не падает, хотя отдельно взятые авторитеты (например, Карнеги) выдыхаются очень быстро.

Вы спросите, почему так. Причин несколько. Одну я назвал бы так: барьер овладения. Лишь меньшинство добивается чего-то существенного при изучении любого серьезного предмета — скажем, иностранного языка, остальные застревают где-то на подступах. Разочаровываются, бросают, во вкус не войдя и не углубившись. Еще большее большинство даже и не пытается подступиться — ведь это путь в неизведанное, сразу боятся. (То, что кажется благородной ленью, на самом деле обычно самый элементарный животный страх, на уровне подсознания.) Другие никак не возьмут в толк, что обучение психотехнике — не совсем то, что обучение, допустим, вождению автомашины. (А и там все главное начинается после получения прав — на дороге.) Имеются и граждане чрезвычайно серьезные, начинающие с психотехники и кончающие психолечебницей. Они и так там бы кончили, но психотехника помогает им быстрей двигаться по избранному пути. С этой частью своей заочной пациентуры я пережил немало неприятных моментов…

— т. е. такое эта самая психотехника, как ее все-таки понимать?

Как искусство взаимодействия человека и мира. Человека и человека. Человека — и самого человека Искусство внутреннего и внешнего поведения.

Как двигаться, как питаться, дышать; как глядеть на людей, на себя; что принимать за ценность и смысл жизни; к чему стремиться, во что верить — и КАК, всевозможные КАК, в том числе — как умирать… И это все психотехника. Ведь все связывается со всем через психику, не иначе. Не «как» чтобы «что», а «как» чтобы «зачем». Не инструкции, а духовное проникновение, очарование знанием и самопознанием — вот что такое настоящая психотехника.

Любопытно, кстати: подавляющее большинство самых благодарных отзывов на ИБС я получил от тех, кто, прочитав книгу, не стал заниматься по ней AT, а просто… просто с удовольствием прочитал, да не единожды. Это как раз те, кто почувствовал психотехнику в самом духе книги, написанной, между прочим, почти исключительно для себя. Я этой книгой лечился и большего не желал. AT для меня не цель и даже не средство, а только повод для нового подхода к себе и к жизни. Тех многих, кого спасло ИБС, — спас не AT, а вера; не психотехника, а ее связь с духовно-телесной целостностью, саморазвитием. (.)

Из почты ИБС и моих ответов.»

На первых порах, случалось, так увлекался, что за ночь-другую накатывал какому-нибудь разбередившему душу корреспонденту целую книжечку — вариант психотехники для него лично: индивидуализированный AT, персональные медитации — И вот что интересно: чем более лично, поштучно работал — тем больше оказывалось в результате общего, годного для других, для многих!.. В чем дело, неужто же люди все-таки одинаковы? Нет, разные — и сугубо; но есть общий Дух…

В.Л.

Мне 21 год, живу в городе Н-ске, работаю строителем, студент-заочник. Ваша книга «Искусство быть собой» была у меня в руках только 4 часа. Я «проглотил» ее и сразу же понял, что это именно то… Но, увы, книга была чужая…

История моей жизни (…)

Мои физические недомогания (…)

Мои психологические отклонения (…)

Как же быть? — AT для меня срочно, жизненно необходим! Я должен постичь сущность самовнушения, должен овладеть техникой аутотренинга во что бы то ни стало, иначе… (.)

Письмо, типичное из типичных. Суть пересказываю в «диагностической» части ответа.

Запас авторских экземпляров, к сожалению, давно израсходован. (…)

И психически, и физически ты здоров. А ту дисгармонию твоего духовного и физического развития, которую описываешь, можно свести к трем главным источникам, общим для многих и многих.

1. Подсознание против сознания. Напряжение против себя. (…) В твоем случае, кроме прочего, это и причина «навязчиво неравнодушного» отношения к вещам. «Вещизма» как мировоззрения у тебя нет — знаешь, понимаешь сознанием истинную ценность барахла, но до подсознания свое понимание доводить не умеешь. Иначе говоря: не научился чувствовать то, что знаешь, — творить в себе, поддерживать, развивать ценности внутренние.

Отсюда и неуправляемые импульсы, хаос побуждений. Отсюда же скованность в общении, нехватка непринужденности, неумение быть небрежным в несущественном — и трудность сосредоточения на существенном…

AT сгодится вполне, но только в том случае, если ты уже знаешь, что для тебя важно, ценно, — УЖЕ УВЕРЕН.

2. Усталость, которой может не быть. Мозг отказывается от хаоса. Реагирует защитным торможением: притупление восприятия, отказ памяти, слабость мысли, спазм сосудов (головные боли) и т. п. А сколько еще ненужных нагрузок! Накладок всяческих — от неумения себя организовать, распределить время и силы, от общей неграмотности — в отношении к своему телу и мозгу, к своей душе… Залавливаешь себя малоподвижностью, душишь себя дурным воздухом, отравляешь тем, что считаешь питанием…

Только в сочетании с ОК и здоровой жизненной философией аутотренинг поможет тебе отдыхать и работать.

3. Эгоцентризм. Живо почувствовал, как ты напрягся, — и… «Ну, старая пластинка, врачебная демагогия. Сейчас начнет объяснять полезность самоотверженного труда и участия в общественной жизни. Интересно, а сам какой?»

Для справки сообщаю, что уличающих меня в проповеди утопического альтруизма ровнехонько столько же, сколько и обвиняющих в пропаганде разнузданного эгоизма. И те и-другие правы.

Пожалуйста, пойми, а если трудно понять — просто поверь, что «эгоцентризм» во врачебно-психологическом смысле — не моральная оценка, не ярлык. Только диагноз жизненного состояния, человеческого состояния. Нет, наш брат эгоцентрик (за редкими выдающимися исключениями) не считает себя пупом Вселенной. Не считает, но чувствует. Почему и предлагаю, ради вящей точности, называть нас не эгоцентристами, а пупистами. Вчера был пупистом, потому что был несчастен, болел живот, сегодня — потому что пишу книгу о Вселенной, а Вселенная мне мешает, завтра буду потому, что наконец найду счастье, послезавтра — потому, что пупист по убеждению.

Учуять свой пупизм так же трудно, как свой запах, обычно очень легко улавливаемый любым ближним и даже дальним. Крупнейшая из общечеловеческих проблем. Мы с тобою вдвоем ее вряд ли решим; но если желаешь себе добра — поверь мне, уже слегка в себя внюхавшемуся, что нам же самим сильнее всего вредит чрезмерная пупистика. Что можно видеть, что понимать, упершись в собственный пуп? Много раз проверял — ничего.

Эгоцентризм — и следствие, и причина множества твоих неурядиц, на всех фронтах. Эгоцентризм непроизвольный. Эгоцентризм понятный, оправданный. Ты ведешь трудную, одинокую борьбу — и доныне почти вслепую — за здоровье, за будущее, за свою судьбу… Не на кого рассчитывать, кроме себя, не на кого опереться. А в работе над собой ведь опять надо заниматься собой — как же выскочить из этого круга?..

Заниматься собой без ограничеююсти собой. Угрозу внутреннего одиночества и духовного обеднения ты уже сам почувствовал. Отсюда и потеря ощущения смысла жизни.

Не окажет ли AT медвежью услугу? Не вызовет ли еще большей фиксации на себе, застревания в себе — новый приступ пупизма, уже безвылазного?..

Справишься ли ты со своими проблемами, зависит не от «овладения» AT, а от того, сумеешь ли обрести новый взгляд на жизнь и на себя самого.

Все во всем. В ИБС, ты успел заметить, подробно описывается около 30 «упражнений» и «приемов» AT.

Жалею, что не сумел обойтись без этих школьно-техничсских понятий, пробуждающих ассоциации с зубрежкой. Как ни растолковываю, что это 30 путей к себе — выбирай любой, находи свой, — некоторые читатели (как раз самые старательные!) спотыкаются, не сделав и шага. Не овладевают чувством тяжести в левом мизинце.

Не так-то просто освободиться от заскорузлого ученичества.

Не «система», не «курс», а творческое пособие. Не в приемах суть, а в новом подходе к себе и жизни.

Я против функционального подхода к человеку, против утилитарной психологии. Но уверен, что если подсчитать экономический эффект AT, уже худо-бедно освоенного и применяемого, он выразится в миллионах и миллионах рублей. Повышение работоспособности, расставание с инвалидностью. Снижение расходов на больничные. Подъем настроения людей. Открытие творческих потенциалов.

Знаю и семьи, и рабочие коллективы, в которых благодаря AT наступили, казалось, недостижимые мир и дружба. Один «заочник» сообщил мне, что, занимаясь AT, неожиданно резко продвинулся в игре в шахматы: стал побеждать соперников, ранее не оставлявших никаких шансов. Другой вскоре после начала занятий обнаружил у себя призвание к изобретательству (он инженер-нефтяник) — за три года получил 20 авторских свидетельств. А целью сперва было облегчение засыпания…

Получая такие вести, радуюсь и своему труду, благодарю ИБС, как ни слаба эта книжка на мой нынешний взгляд.

Так работает Внутренняя Свобода.

Не в словах дело. Я писал ИБС во время собственного увлечения — радостного по открытиям для себя и людей, которым помогал.

Сердцевина человековедения, сгущение тайных связей Тела и Духа. Многие мои дороги пошли отсюда: интерес к ролевой психологии, интерес к детству…

Сами слова «аутотренинг», «аутогенная тренировка», однако же, никогда не нравились. Какие-то технические, неживые, без присутствия души, какая-то автогенная сварка неизвестно чего. Как и во многих других случаях (тот же «эгоцентризм»), строго соответственного слова в родном языке не отыскалось. Самовнушение?.. Тоже не ахти, что-то от насморка. К тому же, как сообщила одна уважаемая газета, вместе с поп-артом и физикой уже в который раз вышло из моды.

Может быть, ВЕРОИСКУССТВО?..

Когда хорошо быть наивным. «Возьми себя в руки!» — слышишь ты то и дело.

Какие же руки имеются в виду?..

Всю жизнь ты учился пользоваться своими руками, учишься до сих пор. Все ясно: рука — инструмент. Вот она — действуй.

Самовнушение — рука твоего духа. Невидимая рука. Инструмент незримый. Как воспользоваться невидимым, как с ним обращаться?

Только одним способом: поверив в него. Наивно. По-детски. Никакая «сила воли» не создаст веры, если ее нет. Но самовнушение развивает силу воли.

САМОВНУШЕНИЕ И СИЛА ВОЛИ — ОДНО.

Если ты наблюдал за маленькими детьми или сам помнишь детство, еще не очень далекое, то мог обратить внимание, как дети иногда разговаривают с собой, особенно после пережитых обид или разочарований: «Я все равно вырасту большим… Я буду самым-самым сильным, самым хорошим, самым красивым… Я куплю мотоцикл и поеду на Луну» — и в таком духе.

Это уже самовнушение. Формы затем, конечно, изменятся, станут менее наивными и более скрытыми, но суть останется той же: воздействие на себя самого, самонастрой, основанный на горячей, наивной вере. Усиливающий эту веру — ДО СОСТОЯНИЯ.

В этом суть. Непроизвольное самовнушение появляется у нас одновременно с проблесками самосознания: это как бы другой человек внутри нас — наш первый утешитель и первый доктор. Но тем, кто закрыл от себя живую связь со своей природно-духовной основой, не встретиться с этим доктором без внутреннего труда, без восстановления связи.

ВЕРА И СИЛА ВОЛИ — ОДНО.

AT без курса AT. Ты УЖЕ знаешь и умеешь почти все, что входит в AT. Ты умеешь и управлять своим вниманием, и расслаблять мышцы, и поднимать тонус, и расширять и сужать сосуды, и приводить себя в состояние той или иной степени сна. Ты умеешь и регулировать свой внутренний темп, и общаться с сердцем и прочими органами. Ты успешно устремляешь свой мозг ко множеству целей, ты далеко не раб своих мыслей, они тебе подчиняются, они даже тебя боятся… Ты в большой степени владеешь своим настроением. Ты умеешь внушать себе очень и очень многое, как всякий человек.

Но ты об этом почти не ведаешь, все это — почти безотчетно. Дело за тем, чтобы этим пользоваться.

Настрой. Приказ духа. Приказ командира собирает солдат и заставляет их без всяких рассуждений выполнять нужные действия. Приказ самому себе собирает нас изнутри воедино и направляет к цели.

Научиться приказывать себе спать и не спать, быть спокойным и энергичным, быть сосредоточенным и веселым?.. Приходить в состояние вдохновения?!

Стопроцентно?.. Ну нет. Есть ограничения — и характером, и способностями, и тонусом, и настроением… Раз на раз не приходится, даже у асов самовнушения, каковыми являются лучшие из актеров.

Самовнушение — не нажатая кнопка, а творческая импровизация. Словесные или образные выражения самоприказов, «формулы», как ты понял, могут быть самыми разными — любое слово или сочетание слов, любое представление, любое сравнение или метафора сгодятся, если только ты сам почувствуешь: это то. Никакая формула не может быть навязана или предписана — может быть лишь предложена.

Одна из моих личных:

СОБРАЛСЯ!

— (резко, коротко, мысленно), чтобы внушить себе что угодно в пределах реально возможного: допустим, сосредоточенность и уверенность для сеанса гипноза или написания этой страницы.

Еще:

РАСТВОРИСЬ

— для глубины восприятия при чтении, слушании музыки, для полноты внимания к собеседнику…

ВСТАНЬ-ПОБЕДИ!

— для поединков с неприятными, чрезвычайными состояниями (крайнее утомление, подавленность, растерянность, боль).

Это приказы кратковременного, оперативного действия; есть еще и долговременные, стратегические — собираются и вызревают довольно долго; действуют бессознательно, непроизвольно. Иногда приходится возобновлять, вживаться заново, освежать, искать что-то иное… Заметил, что для меня, по складу характера, предпочтительней самообращения юмористического звучания. И тебе ни в коей мере не возбраняется найти свои слова или образы, сколь угодно фантастические, смешные или даже задевающие приличия, лишь бы они ощущались тобой как твои.

Управлять вниманием. Сосредоточенность. Чтобы заниматься самовнушением, надо им заниматься.

Не предлагаю специальные упражнения для внимания, описанные в ИБС, можно обойтись и без них. Самовнушения и AT, в любом виде, внимание развивают.

Особая хитрость: не все самовнушения любят прямое внимание — во множестве случаев лучше отвлечься, переключиться.

(См. далее «Эхо — магнит». — В. Л.) Косвенное самовнушение, если суть уловлена, может стать великолепным творческим инструментом.

Степень категоричности может быть разной. Приказ?.. Да, самоприказ.

Но ты хорошо знаешь, что большинство людей не любит, когда к ним обращаются в приказном тоне; не всегда это нравится и тебе. И подсознание твое подчинится не любому приказу сознания, а лишь тому, который соответствует его собственной расположенности, его скрытой воле.

Я человек, любящий поспать, но в то же время и расположенный к бессоннице. Если я, например, говорю себе железным внутренним голосом:

СПАТЬ!

— когда еще не хочу спать (не валюсь с ног, не клюю носом), мое подсознание показывает мне большой внутренний кукиш и начинает мыслить о человечестве или, еще того хуже, писать стихи. Но если я вместо этого говорю что-нибудь вроде: «Эх, а работы-то вон еще сколько… Всех дел не переделаешь… Пожалуй, не мешало бы сочинить поэмку, а заодно и…»

ПОДРЕМАТЬ

— подсказывает подсознание. «Но не спать, нет ведь, не спать?» — «Ну а это уж как мне заблагорассудится». — «Ну хорошо, хорошо…»

Степень строптивости твоего подсознания в тех или иных случаях известна тебе лучше, чем мне. Разберись же с ним и действуй соответственно: где прикрикнуть, а где и употребить тонкий дипломатический подход.

Исходное состояние. Добрых полкниги ИБС я посвятил подробному, подетальному описанию: как снимать внутреннее напряжение, как расслаблять мышцы и сосуды, освобождать дыхание, успокаивать сердце и все остальное.

Все это пути к одному. Все может достигаться сразу, почти мгновенно — принятием удобного, спокойного положения и просто представлением о приятном покое. Если только ты веришь, что приходит Покой, он придет к тебе и на электрическом стуле.

Состояние саморасслабления (релаксация) в максимуме подводит к границе сна (самогипноз); в минимуме снимает усталость и напряжение. Оно же наилучший фон для любых целенаправленных самовнушений, будь это ДВА ЧАСА ПОЛНОЙ НЕПРИНУЖДЕННОСТИ

И УВЕРЕННОСТИ стратегическое:

МЫСЛИТЬ — ТВОРИТЬ или что угодно.

Кратко опишу тебе состояние умеренного расслабления, из которого с равной легкостью можно перейти и в бодрость с повышенной работоспособностью, и в глубокий самогипноз, и в самый обыкновенный сон.

(Сидя, полулежа или лежа. При отработанности — даже стоя или на ходу, в любом действии.)

Легко. Хорошо, удобно, спокойно.

Все тело мягкое, расслабленное, все теплое, теплое, мягкое, наслаждается отдыхом…

Легко дышится, ровно дышится, приятно дышать, погружаться в покой…

Все растворяется в тепле и покое приятная тяжесть, теплота, приятная тяжесть и теплота…

Легкая прохлада овевает виски и лоб, весь расслаблен, полный покой…

Почувствовал?.. Не надо эти слова выучивать! Они могут быть и совсем другими. Вчуствоваться, вжиться в то, что за ними.

Релаксация. При всех словесно-образных оформлениях, состояние это включает в себя расслабление мышц (ощущение покоя и приятная тяжесть), расширение сосудов (чувство тепла), выравнивание ритма дыхания (оно начинает приближаться к дыханию спящего) и успокоение сердца, происходящее само собой.

«Обязательных», в привычном смысле слова, элементов в AT нет: всякая «формула» — слова, представления, образы — может быть заменена другой; без любого ощущения, если оно не дается или нежелательно, можно обойтись и обратиться к другим. Тот, кто, допустим, никак не может почувствовать тепла в теле (это, правда, бывает редко), может заменить это ощущение представлением «пощипывания» или «наполнения ртутью» и т. п. — результат будет тот же. Чувство тяжести, дающееся не всем и не всем приятное, не грех обойти. Для небольших (но очень нужных) степеней расслабления, особенно в движении или во время общения, целесообразнее внушать себе как раз чувство легкости, невесомости, порхания или парения… Во время глубоких расслаблений чувство прохлады в висках и области лба тоже не обязательно; однако, если вызывается, помогает углубить погружение (это чувство соответствует гипнотическому состоянию средней степени).

Не детали, а суть: общий настрой.

На сеансе AT освободись от стягивающей одежды. Прими удобное положение, чуть-чуть стряхни, сбрось мышечные «зажимы» легким пошевеливанием или поигрыванием мышцами… И — предайся покою. Думай только о покое. Представляй покой. Рисуй его себе какими угодно словами и образами…

Созерцай Покой.

Наслаждайся Покоем.

Не требуется ни полной неподвижности, ни каких-то усилий — именно наоборот, никаких усилий. Никаких усилий и к тому, чтобы не было никаких усилий…

Нежная ненависть неба сонная совесть солнца волоокий день с поволокой несостоявшегося дождя испарившихся слез нет ошибка не выпавших сегодня думать нельзя и облаку лень

бредить

дремота размытых смыслов

сама приведет в никогда и

если бы

но зачем

грех бередить беременность

знаками препинания

они затаились

и ждут ошибки: вот, я предупреждал

смею смеяться

однако лень

вся лень Вселенной вселилась в меня сегодня

марево смаривает

чья-то рука сверху

бесшумно протерла стихотворение голубой молнией

и исчезла

Одна из моих медитаций на тему Покоя. Для меня хороша. А тебе желаю создать свои…

Научись расслабляться в любое время. А тем более — в моменты, когда ты сам ощущаешь в себе излишнюю напряженность. Последнее не легко, затем и нужен AT. Когда навык саморасслабления «по заказу» придет к тебе, хотя бы частично, ты откроешь, что состояние Покоя имеет неисчислимое множество степеней и оттенков; что в саморасслаблении возможна интенсивная умственная работа (Пушкин многие стихи написал в постели); что и физическая работа может сопровождаться релаксацией (это помогает спортсменам); что саморасслаблением можно предупреждать неуправляемые смены настроения; что и быстрый отдых, и сон — уже не проблемы…

Теперь кое-что по деталям. (Выжимки из ИБС.)

Повелитель мускулов. Да, умеешь… И все-таки ты еще не владеешь своим телом, как мог бы. Ты все еще скован и неуклюж, в движениях у тебя не хватает свободы и пластики. Ты не освободился от лишнего — и суетливость, и напряженность… Все это мешает и работать, и отдыхать, и общаться, и думать, — ты даже не отдаешь себе отчета, сколько энергии у тебя отнимает мышечное бескультурье.

Приучи себя быстро сбрасывать мышечные «зажимы», где бы и когда бы ни появлялись. Да, стряхивай, сбрасывай… Научись во всяком деле и во всякий момент находить наилучшее, наиудобнейшее положение тела, с минимумом напряжения. Влюбись в свои мышцы — не за объем, не за силу, не за красоту, которая не обязательна и не всегда достижима, а за ту радость и внутреннюю гармонию, которые они могут тебе дать, если ты сам отнесешься к ним с должной проникновенностью.

Все физические упражнения, все виды движения тебе в этом помогут, если будешь искать в них красоту ВНУТРЕННЮЮ, если превратишь их в пиршество воображения, в работу творческую. Научись двигаться быстро, как океанский теплоход, но величественно; научись двигаться медленно, как могучая река, но легко…

Нет, ты вовсе не должен непрерывно обращать внимание на свои мышцы и движения — речь идет лишь о каком-то периоде, о необходимом медовом месяце. «Мышечный контролер» скоро привыкнет работать автоматически, без участия сознания. Станешь свободнее — и внешне, и внутренне, работоспособность повысится, а способность к общению и уверенность в себе обретут внутреннюю поддержку. Красота осанки — не самоцель, но прибавится и она.

Не забывай, AT можно проводить всегда и везде, не требуется никаких условий.

Особо важные мускулы. Если хочешь быть гармоничным, — займись. Ты наблюдал, как разительно меняется облик человека при различных состояниях?..

С возрастом заметнее. Преобладающее состояние как бы впечатывается во внешность: постоянно нахмуренные брови, искривленный в застывшей гримасе рот… Морщинки вокруг глаз, свидетельствующие о частой улыбке… Ссутулившаяся, всегда готовая к труду и обороне шея… Гордая, свободная посадка головы, открытый спокойный взгляд… Лоб, вечно наморщенный в безнадежном усилии…

Все это безотчетно, непроизвольно.

Удели внимание и направь в нужную сторону.

Научись освобождать мышцы шеи, а вместе с ними и весь позвоночный столб — почувствуешь, что прибавилась немалая толика уверенности и спокойствия, избавишься от инерции глупой глухой обороны. Полное освобождение мышц шеи и затылка (например, легким, медленным круговым движением — туда и сюда) поможет тебе быстрей засыпать.

Научись освобождать мышцы лица. Полностью расслабив рот, нижнюю челюсть, язык, ты почувствуешь, что как бы «провалился» в расслабление, что уже легко забыться, уснуть… В сочетании с расслаблением шеи и глаз — надежный способ быстрого отдыха, засыпания и стирания нежелательного эмоционального осадка. В трудные, напряженные периоды (скажем, подготовки к экзаменам) хорошо начинать с этого приема каждый сеанс AT.

Привыкни освобождать мускулы глаз, заодно и близкие к ним мышцы лба и бровей — ты получишь способ быстрого и глубокого мозгового отдыха и душевного успокоения. Научись разморщиваться, расхмуриваться, позволь себе, кстати, и улыбаться, хотя бы одними глазами, хотя бы мысленно…

Хозяин дыхания. Ты склонен к избыточному волнению, у тебя подчас «перехватывает горло», «подкатывает комок», испытываешь стеснение в груди, иногда даже заикаешься?.. Это значит, что тебе нужно уделить доверительное внимание своему дыханию. Да, влюбись и в свое дыхание, пообщайся с ним. Не надо стремиться как-то особо дышать или не дышать. Твое дыхание в полном порядке — научись лишь сбрасывать все тот же «зажим», освобождать дыхание от судорожной напряженности. Для этого привыкни в любое время дышать спокойно и равномерно, получая естественное удовольствие от этого великого чуда жизни. «Дыхание всегда мне послушно… Дышу всегда ровно и с наслаждением. Люблю дышать»…

В момент излишней напряженности «включай» дыхательное удовольствие, подражай дыханию спящего… Несколько сеансов начинай с освобождения дыхания, наслаждения его ритмом — это и будет твой дыхательный AT. (Близко к этому и дыхание йогов.) Лучше всего, конечно, проводить его на свежем воздухе, в лесу, в парке, в крайнем случае на балконе. Наслаждайся полным дыханием на быстром ходу.

Господин сосудов. Иногда у тебя неприятно стынут руки и ноги? Бывает чувство познабливания, а температура нормальная? Бывают еще какие-то неясные неприятные ощущения?.. Давление то слегка пониженное, то слегка повышенное?.. Все это означает, что твоя сосудистая система разрегулирована, сосуды склонны к сжатиям, спазмам или, наоборот, неуправляемому расширению. И это значит, что стоит уделить время и сосудистому AT.

Тоже влюбиться?.. Почему бы и нет? Научись вызывать чувство приятного тепла в руках, в ногах, особенно в кончиках пальцев, а затем и во всем теле (кроме головы). Это не сложно, ибо уже одно лишь сосредоточение на какой-то области тела обычно вызывает и это чувство, и действительное потепление. Сосуды начинают расширяться сами, в благодарность за внимание. (Поэтому, кстати, и краснеют от смущения.) Общее саморасслабление, даже если тепло не разумеется, тоже мягко расширяет сосуды и дает чувство тепла.

Через некоторое время сможешь легко и быстро вызывать по своей воле потепление, а при сильном сосредоточении — покраснение любой области тела, ставить себе «психические горчичники». Научишься снимать спазмы, станешь гораздо более холодоустойчивым. Сердце и без особого к нему внимания (и лучше именно так) сделается уравновешеннее.

Когда придет навык самовнушенного тепла, сумеешь внушать себе и противоположные ощущения: охлаждения (обязательно приятного, желанного, как после жары или парилки), легкого познабливания, мурашек в спине и т. п. Эти ощущения соответствуют сужению сосудов, оживлению тонуса и могут способствовать быстрому выходу из расслабления, небольшому подъему давления, если требуется (при гипотонии).

Когда сживешься с навыком саморасслабления, тебе уже не придется тратить беспорядочные усилия на приведение себя в порядок «по частям». Быстро расслабившись, сможешь полностью сосредоточиваться на том, чего от себя желаешь.

Чего именно? Тебе это известно лучше, чем мне. Сейчас, как я понимаю, на повестке дня — умственная мобилизация, учебные хвосты?.. Что ж, AT как раз тот самый топорик, который поможет обрубить их быстро и без потерь.

Но я просил бы тебя не подходить к себе слишком практично.

Святые минуты. В течение дня отводи хотя бы минут пятнадцать-двадцать на глубокое, целенаправленное ничегонеделание. Учитывая громадные фонды времени, расходуемые каждым на нецеленаправленное ничегонеделание, выделить такой момент в своем расписании довольно легко. Святое дело — полнейший отдых. Совершеннейшая отключка от всяких обязанностей. Твое личное время.

Лечь или сесть, удобно, свободно; освободить, распустить, расслабить все мышцы; закрыть глаза или уставить их в потолок, в небо — куда угодно…

Захотелось заняться сосудистым AT и освобождением дыхания?.. Отработкой мышечного расслабления лица?..

Занимайся. Неважно, с чего начинать; все дорожки AT ведут к Внутренней Свободе. Если хочешь просто отдохнуть и сосредоточиться, — не надо как-то специально дышать, вызывать какие-то особенные ощущения. Если ровное дыхание может доставить удовольствие, — есть полное право им наслаждаться; если по мышцам разливается приятное тепло и истомная тяжесть, — можно отдаться этим ощущениям… Но ничто не обязательно в эти минуты. «Отдыхаю, восстанавливаюсь покоем… Общаюсь с Главным в себе и в мире…»

Мозг и тело в глубоком Покое становятся чистой пленкой, на которую можно записать что угодно. В эти минуты ты и можешь легко внушать себе любые желаемые состояния. «Спокойствие, собранность. Сосредоточенность на занятиях. Свобода в общении… Всегда внутренне независим…» Подсознание сделает все что нужно, само.

Основное, как видишь, просто. Но это простое — для жизни — надо прочувствовать и ввести в жизнь.

Два великих момента. Настрой утренний и вечерний. Каждое утро, проснувшись, в естественнейшем расслаблении, говори себе: «Сегодня начинаю сначала. С чистой страницы. Сегодня…»

Любое самовнушение. («На работе спокоен, собран… С людьми четок, непринужден…»)

Вечером, перед засыпанием: «Отдых, спокойствие… Безмятежность… Священная беззаботность…»

И тоже — можно добавить, шепнуть себе — любое самовнушение. Очень велики шансы, что сработает, ибо вводится почти напрямик в подсознание, в естественном самогипнозе.

Спокойствие против равнодушия. Спокойствие отличается от равнодушия, как младенчество от старости, как сон от смерти. Спокойствие — не отсутствие, а высшее равновесие всех чувств.

Многие не понимают. Боятся спокойствия, считая его равнодушием. Может быть, потому, что на тревожном дне души этих людей есть камешки действительного равнодушия и они опасаются, что в прозрачности спокойствия эти камешки станут видимыми…

..А потом ты опять один.

Умывается утро на старом мосту,

вон там, где фонтан как будто

и будто бы вправду мост,

а за ним уступ

и как будто облако,

это можно себе представить, хотя

это облако и на самом деле,

то самое, на котором мысли твои улетели,

в самом деле летят.

..А потом ты опять один.

Эти мысли… Бог с ними, а веки,

веки твои стреножились,

ты их расслабь.

Это утро — твое, и никто его, кроме тебя,

у тебя не отнимет.

Смотри, не обижай себя, не прошляпь этот мост, этот старый мост, он обещан, и облако обещает явь, и взахлеб волны плещутся,

волны будто бы

рукоплещут, и глаза одобряют рябь.

.. А потом ты опять один…

Настоящий Покой соединит тебя и с самим собою, и с целым миром. (.)

ЗУБ МУДРОСТИ

В.Л.

Спешу поделиться с вами случаем, происшедшим со мной.

В один из ноябрьских дней у меня началась резкая зубная боль. Болел зуб мудрости, болела вся правая сторона до виска. Я принимала все меры для утоления боли, но она периодически возобновлялась и усиливалась, что привело меня к необходимости принять жаропонижающую и болеутоляющую таблетки. Эффект был кратковременным. Вечером, пока боль не возобновлялась, я решила перед сном почитать одну из своих любимых книг — «Красное и черное» Стендаля. Но вдруг боль стала резко обостряться. Я где-то слышала совет о том, что при зубной боли надо поплакать, — это снимает температуру с зуба, и зуб перестает болеть. Поплакала, но и это не помогло. Оставалось опять принять таблетки, чего я очень не хотела. Так я лежала в постели, пока что-то в моей памяти не натолкнуло применить AT. Видимо, я ухватилась за эту мысль, как за последнюю возможность. Здесь следует сказать, что я читала вашу статью и книгу «Искусство быть собой» задолго до этого случая, но прямо перед ним заглянула в книгу снова, выхватив из нее некоторые моменты…

Все последующее было настолько удивительно и потрясающе (да, да!), что я решила написать вам, сообщить еще об одном подтверждении магической действенности AT. Хочу воспроизвести все детали с максимальной точностью.

Мой муж, как назло, должен был срочно что-то отпечатать. Вы представляете — зубная боль и рядом печатающая машинка. «Ну все, — подумала я, — какой там сон…» Так я лежала, изнывая от боли, пока вдруг не вспомнила про AT. И начала… Начала с того, что стала уговаривать, заговаривать общую боль — боль всей челюсти. Я не говорила себе, что боль нехорошая, не злилась на нее. Наоборот, я упорно заставляла себя радоваться ей, нежить ее, как бы холить, задабривать. Тут возникло образное представление о боли в виде женщины, но не злой, а доброй, только встревоженной. Я ее уговаривала. Твердила, что она молодец, подбадривала ее мысленными фразами: «Ну еще! Ну, давай!» — пока она не стала вдруг послушной и, по нашему общему с ней сговору, не стала уходить — не куда-нибудь, а в землю, медленно погружаясь… (Тут я еще вспомнила электрический ток, мгновенно уходящий в землю). Временами Женщина-Боль все же высовывала голову из земли и тревожно наблюдала — за кем вы думаете?.. За нервом, чье биение после ухода боли я отчетливо ощущала и концентрировала на нем внимание (заметьте, общей боли, боли всей щеки, уже не было). В этот момент у меня возник образ нерва в виде ребенка, которого я принялась успокаивать, как дитя. Он кричал, и, когда усиливал свой крик, я не говорила: «Тише», а наоборот: «Кричи, кричи, ну еще, еще…» Затем осторожно: «Ну, ну, спи, мой маленький, мой хороший…» И тут же поняла, откуда тревога в глазах у Женщины-Боли. Она смотрит на ребенка-нерв, она боится его оставить! Но я ее успокаиваю и баюкаю нерв… Далее переключаюсь на дыхательную гимнастику. Глубоко, не торопясь вздохнула семь раз, представляя, что с каждым выдохом уходят последние остатки боли и успокаивается малыш-нерв. Для него эти выдохи — благотворные дуновения… Постепенно переключаюсь на формулы, подобные приведенным в вашей книге: «Мое тело свободное, свободное, никаких «зажимов». Какая приятная тяжесть в моей руке… Какая она, правая или левая, мне все равно, они одинаковые, как стороны равнобедренного треугольника… Мне тепло, хорошо, уютно… Как прелестно, тихо…» (Мой муж, не знаю, как это получилось, решил дать мне уснуть и не стучал на машинке, чувствуя мое состояние.)

Я продолжала: «Тихо, спокойно, плавно… Река, спокойная, плавная, удивительно плавно течет… И мы плывем, плывем в сон, кругом солнце, тепло, свет, мелодия…»

Голову заполняют плавные трезвучия первых тактов Лунной сонаты Бетховена. Я понемногу успокаиваюсь вся, ничто не беспокоит, но уснуть не могу. А почему? Потому что я ликую! Потому что я сама сняла себе боль! Потому что я научилась «нащупывать» доступ к своему подсознанию и заставлять его петь в унисон с сознанием! (.)

Читая, потрогал через щеку челюсть, где вместо правого коренного давно живет тихая, спокойная пустота.

Этот здоровый, ни в чем не повинный зуб я потерял при обстоятельствах, любопытных для науки. Добрая моя знакомая позвонила как-то вечером в воскресенье. «Володичка, приезжай, умоляю, нет сил терпеть… Ни полоскания, ни анальгин, ничего… Продержаться как-нибудь до утра…»

Примчался. Воспаление надкостницы, что ли, не понимаю, но флюс заметный. Что может сделать с зубом такой грамотей, как я? Только заговорить, ну как-то еще попытаться заколдовать. Начал: пассы рукой, бормотанье — представляя, что вытягиваю боль вон, наружу. Даже как будто видел — какую-то желто-сизую лохматую жгучую массу…

Минут через двадцать боль начала стихать, через час унялась совсем. И что интересно — зуб этот больше никогда у моей счастливицы не болел.

Но еще более интересное началось ночью со мной. Спал я на редкость спокойно и крепко — и вдруг проснулся как ужаленный от кошмарной боли. Да-да, тот же именно зуб, коренной, второй справа…

Милая моя читательница, я не нашел в себе столько мужества, сколько вы. Прометавшись часа полтора, сломя голову побежал в скорую ночную стоматологию. Пытаться спасти этот зуб оказалось уже бессмысленно, чему я был крайне рад. Впоследствии один из коллег объяснил мне, что я проводил зубозаговаривание вопиюще безграмотно, за что я и поплатился. Зуб мудрости, сказал он, у тебя не прорежется никогда.

САМО, САМО…

В. Л.

У меня есть друг. Он болен. Болезнь поразила головной мозг. Усугубляется все это еще и тем, что друг мой где-то от кого-то услышал, что жить ему осталось самое большее два года. Я разубеждал его как мог, говорил, что сказано это было вовсе не о нем. Но все безрезультатно. Его часто, почти ежедневно, преследуют головные боли, не давая забыть об угрозе. Один-два раза в месяц бывают приступы с вызовом «скорой помощи». (…)

Мне удалось вселить в него надежду, что он вылечится с помощью самовнушения.

Вам я решился написать, надеясь, что вы поможете найти оптимальный вариант именно для этого случая. Мой друг читал все ваши книги, поэтому (…) Тем более что человек он очень впечатлительный. (.)

Тронут вашей заботой о друге. В общих чертах ясно, какая у него болезнь, и могу заверить и вас, и его, что «прогноз», данный кем-то от большого ума, — чепуха. Поправится, должен поправиться.

Самовнушения в таком духе — тема для собственных импровизаций. (Утром, сразу после просыпания, днем в состоянии легкого расслабления 1–2 раза, вечером перед засыпанием):

спокойствие —

все становится мягким,

теплым,

свободным —

само, само;

спокойствие —

голова становится легкой,

свободной,

свежей — сама, сама;

спокойствие — дышу ровно,

свободно,

легко

легко дышится мне и свободно — само, само;

спокойствие —

уверен в здоровье,

само здоровье

ко мне возвращается,

входит здоровье и наполняет меня

само…

Подсознание самолюбиво. Обратим внимание на ритмически повторяющиеся: САМО, САМО… Доверие к своим силам: САМОпроизвольность — САМОстоятелыюсть.

Особенно это важно, когда мозг, орган самовнушения, находится в состоянии неполного послушания самому себе. САМО, САМО — не давление, не насилие, а пробуждение сил. Подсознание и безо всяких слов, САМО знает, что требуется, ему нужно лишь время от времени напоминать, что оно может действовать свободно, уверенно, как САМОлюбивому человеку постоянно необходимо подтверждение его правоты. САМО, САМО — это суть, и когда внушение укрепится, можно будет ограничиваться этим САМО, подразумевающим остальное.

Все слова и образы нужны только как стрелки, указывающие направление к главной дороге. Самовнушение — мобилизация многих и многих миллионов мозговых клеток, выполняющих программу здоровья. Резервные силы организма огромны, они ждут только управления на понятном им языке. Вера в здоровье и есть этот язык. Укрепленная вера САМА перейдет в искомое состояние.

Всего хорошего, хороший человек!.. Это письмо можно показать вашему другу и передать вместе с ним мои пожелания мужества и скорейшего выздоровле-ния. (.)

В. Л.

Ваше письмо сыграло запланированную роль как нельзя лучше. Уже появляются первые результаты: мой друг сделался гораздо спокойнее, жизнерадостнее. Реже стали приступы и резкие изменения настроения. И что самое главное — письмо заставило поверить в выздоровление, поверить беспрекословно.

Спасибо от моего друга и от меня. (.)

Пример эпистолярной «скорой помощи» и совместного воздействия внушения и самовнушения.

Иногда, между прочим, бывает, что человек, не желающий много о себе рассказывать, но желающий побольше узнать, пишет мне о «друге», имея в виду себя. Таков ли данный случай — не знаю, да и не так уж важно, лишь бы человек и в самом деле стал своим другом.

«ПРОХОДИТ…»

В.Л.

(…) Вскоре после рождения ребенка я тяжело заболела. Разладилось сразу все внутри: и сердце, и желудок, и печень, и почки, и голова. Я почти не могла двигаться, каждое движение приносило невыносимую муку. Потеряла сон. В течение четырех лет — сплошные врачи и больницы, чего только не глотала. (…) Потеряла работу, перешла на инвалидность. Муж оставил меня, мальчика месяцами пришлось держать в Доме ребенка. Психотерапевты пытались гипнотизировать — оказалась негипнабельной. Убеждали «взять себя в руки», но не мог никто объяснить, как же это сделать.

(…) Я хочу описать вам, как это произошло. Уже через две недели после начала занятий AT, днем, во время самовнушения тепла и тяжести, которые мне удалось вызвать только во второй раз, я вдруг почувствовала, что куда-то «уплываю». Возникли какой-то сладкий страх и вместе с тем полная отдаленность от себя самой… Затем снова «соединилась» с собой, вместе с ощущением, что поднимаюсь вверх на мягком облаке, и чей-то знакомый мягкий мужской голос (галлюцинация?) шепнул откуда-то из-за затылка: «Проходит». (…) Далее впала в забытье. Очнулась — оказалось, прошло 30 минут. Я с удивлением обнаружила, что все неприятные ощущения в животе и груди исчезли, вместо них до вечера оставалась во всем теле сильная, но приятная тяжесть, похожая на слабость после родов. Усиленно заработали почки. В эту ночь я впервые за четыре года уснула без снотворного, едва коснувшись подушки, и проспала 10 с половиной часов. Утром почувствовала себя так, будто заново родилась, какая-то волшебная легкость, это состояние даже обеспокоило меня — уж слишком хорошо!.. Днем все же наступила некоторая напряженность, неуверенность. Опять внушила себе тепло и тяжесть в теле, «уплыла», «поднялась», но теперь уже без страха и без голоса, просто растворилась в полунебытии. И потом снова приятная слабость, но уже не такая сильная. (…) Ночной сон спокойный, проспала 8 часов, проснулась с ощущением внутренней силы, захотелось работать, действовать… Следующие расслабления сократились до 15–20 минут, ощущения «уплывания» и «подъема» стали уменьшаться и вскоре исчезли, осталось просто растворение в глубокой истоме, в полусознании, но не похожем на обычную дремоту, так как все время сохраняется ощущение какой-то особой благожелательной силы, управляющей моим мозгом и телом. Я знаю, это и есть сила самовнушения.

(…) Сейчас я работаю. Сын живет со мной. Жизни личной стараюсь пока избегать, хотя появились возможности… Хожу плавать в бассейн, а по воскресеньям вместе с сыном в любую погоду отправляемся в лес…

Как бы мне хотелось, чтобы все, с кем случилось несчастье, подобное моему, сумели воспользоваться волшебством AT! (.)

Это письмо не потребовало ответа. В нем прекрасно описано состояние глубокого мышечно-сосудистого расслабления и так называемые аутогенные разряды («уплывание», «подъем», «растворение»). «Голос» был не галлюцинацией, а внутренним выражением того, к чему Н. подсознательно стремилась давно и страстно, — внутренним «оформлением» самовнушения. Непроизвольно подключились, может быть, и некоторые другие, подавленные желания… Произошо самоисцеление.

ЕЩЕ И УЖЕ

Чем отличается самовнушение от самообмана?

Тем же, чем истинный румянец отличается от косметического и хорошая музыка от плохой.

Есть здоровые, чувствующие себя больными, и больные, чувствующие себя здоровыми. Есть графоманы, считающие себя писателями; преступники, считающие себя благодетелями; сумасшедшие, считающие себя божествами…

Ложное самосознание. Искренний самообман. Вредное самовнушение, говорим мы.

А хорошее самовнушение, полезное самовнушение?..

Это вера: то, чего ЕЩЕ нет, УЖЕ есть. Как же найти грань между самообманом и опережением реальности, превращающим возможность в свершение?..

Относится ли это к мобилизации себя, к расслаблению, настрою на общение или преодолению страха — внутренние события неизменно протекают в следующей последовательности: (ДОЛЖЕН) — ХОЧУ — МОГУ — ЕСТЬ.

«Должен» — в скобки: не всегда долженствуем. Не обязательно быть веселым, просто хочется — настраиваемся… Если же не хочется, а все-таки надо (друзья, гости, общение с человеком, которого необходимо развлечь), то задача формулируется как «должен захотеть». Парадоксально, но довольно привычно…

«Хочу» — обойти нельзя. Его переход в «могу» — решающий миг: рождение ВЕРЫ, приводящей к искомому состоянию или действию, к ЕСТЬ.

Предвосхищение — принцип, вложенный во все живое, начиная с гена. Если бы наши желания не содержали в себе действенного опережения событий, мы бы всегда безнадежно отставали от жизни. В любом желании присутствует и свершение. Еще только хотим есть, а желудочный сок уже выделяется. Еще не спим, еще даже не отдаем себе отчета в сонливости, но уже опускаются веки…

Почему так мало людей, не нуждающихся в комплиментах? Эти внушения — комплименты — имеют в виду, что на одном самовнушении по части самооценки простой смертный продержаться не в состоянии.

Когда я внушаю себе:

— спокоен,

— бодр, работоспособен,

— хорошо себя чувствую,

— ощущаю симпатию к этому человеку —

и действительно это чувствую, то не обманываюсь нисколько. Если же: «я мировая знаменитость», «я непревзойденный гений во всех областях», «я лучший из когда-либо существовавших людей», то…

Противовес. Поглядывая на очередную толстую пачку писем, я пожелал бы вам, читатель, найти для себя то, что называю в своем обиходе «внутренним противовесом». Состояние, прямо противоположное тому, к которому мы склонны по натуре или по обстоятельствам. Упражнение в этом состоянии, сознательное культивирование.

У меня, к примеру, есть для меня спасительная «СВЯЩЕННАЯ БЕЗЗАБОТНОСТЬ» — а иногда и почти криминальное «священное легкомыслие». Равнозначно: «Что НЕ делается — к лучшему». Или: «ТЕБЕ виднее…» Это не значит, спешу пояснить, что я делаю легкомыслие принципом жизни. Это означает лишь, что я слагаю со своего сознания обязанности непосильные и доверяюсь подсознанию, интуиции или, что почти то же, судьбе. Противовес этот в считанные мгновения сваливает с меня горы, снимая походя кое-какие спазмы и уменьшая, между прочим, потребность курить.

«ДРОЖАНИЕ МОЕЙ ЛЕВОЙ НОГИ ЕСТЬ ВЕЛИКИЙ ПРИЗНАК…»

Вопрос. Как применять навыки AT и саморасслабления в обыденной жизни, когда необходимо напряжение и ориентировка, а главное — направление внимания ВОВНЕ, а не на себя, как того требует AT? (В рабочем аврале, при встрече с высокозначимым лицом, при выяснении отношений…)

Ответ. Подавляющее большинство жизненных положений в основных чертах повторяется. А следовательно, предвидимы— и авралы, и выяснения отношений…

Чтобы применить навык AT (допустим, быстрое освобождение дыхания и сброс мышечных «зажимов» при нарастании напряженности в разговоре), достаточно лишь опознать тип ситуации — и… включить навык. Продолжая действовать по обстоятельствам…

Направление же внимания вовне или внутрь — не вопрос. Внимание — и в AT, и в жизни всегда направляется и вовне, и внутрь.

Не читать по буквам. При отработанности навыка самовнушения нет никакой нужды сосредоточенно смотреть внутрь себя и посылать приказы каждой части организма по отдельности. Вовсе нет! Все сразу и целиком, в одно мгновение!.. Солдат-новобранцев обучают всем приемам боевой подготовки подетально, отдавая при этом множество разнообразных приказов. Но когда солдаты уже обучены, то для приведения их в боевую готовность достаточно только сигнала. Когда-то мы учились читать и писать по буквам, слогам, но потом слова и фразы стали для нас цельными, слитными. Точно так же сливаются в подсознании отдельные освоенные элементы AT. Они автоматически соединяются в нечто целое — ИНТЕГРИРУЮТСЯ.

Чтобы ускорить и облегчить это, я предлагал своим пациентам находить АТ-СИМВОЛ — личный условный знак для приведения в действие навыков AT.

Это может быть:

легкое пощелкивание пальцами, или

встряхивание плечами, или

головой, или

едва заметное движение стопы, или

прикладывание языка к небу, или

слегка усиленный выдох…

Все, что угодно. Чем проще, тем лучше.

Некоторые люди, и не слыхавшие об AT, время от времени делают какие-то жесты не вполне понятного значения, движения, которые не обязательно выглядят странными. Один усиленно трет себе лоб, другой то и дело щурится, третий постукивает пальцами, четвертый таращит глаза, поднимает брови, пятый пританцовывает и через пять вдохов на шестой надувает щеки…

Это внутренние коррекции. Сброс лишнего напряжения, тонизация… Движение-интегратор. «Дрожание моей левой ноги есть великий признак,» — утверждал Наполеон. Не у всех, надо признать, левая нога столь гениальна, что и приводит некоторых в искушение опробовать правую лопатку или среднее ухо.

МИНУС НА МИНУС

Удивительное создание человек. Нет способности, не имеющей дефекта. Нет характера, не имеющего антихарактера. Нет идеи, не имеющей контридеи. И кажется, нет такой болезни, которая не имела бы своего антипода в виде другой болезни.

Вот два письма, пришедшие ко мне из разных концов нашей страны. Не буду приводить их текстуально. Два случая невроза одного и того же органа — мочевого пузыря. Но случаи прямо противоположные. В одном человек испытывал позывы, как только оказывался в незнакомой обстановке и в обществе незнакомых людей; в другом — наоборот, не мог сделать это простейшее дело в присутствии кого-либо, даже отдаленном, даже за дверью, и никакой возможности в незнакомом месте… В обоих случаях, понятно, тяжкие неудобства. Множество лекарств ни тому, ни другому не дали никаких результатов. Не помог и гипноз (в первом случае), не подействовала (во втором) и рационально-аналитическая психотерапия. «Последняя надежда» — в обоих письмах…

Суть парадокса. Здесь я должен упомянуть о великой заслуге австрийского врача Франкля, впервые применившего в лечении неврозов метод так называемой парадоксальной интенции. Метод заключается в сознательном вызывании того самого симптома, от которого пациент страдает и хочет избавиться. Если, например, у человека «писчий спазм» — неуправляемое напряжение мышц руки, держащей карандаш или ручку, то ему предлагается вызывать у себя этот спазм нарочно и как можно сильнее… Спазм исчезает.

«Вы не спите ночью? — говорил Франкль пациенту. — Прекрасно. Старайтесь не спать! Старайтесь изо всех сил, бодрствуйте! Боритесь с мельчайшей крупицей сна! Посмотрите, что из этого выйдет! Сумеете ли вы одолеть сон?!»

Как не удержится мальчик отведать вина из сосуда, который при нем запечатан,

Как опрокидывает колесницу с возницею вместе нещадно хлестаемый конь,

Так и Фортуна чрезмерность усердия нам не прощает,

И надоедливых псов щелкает по носу Зевс.

Парадоксальный метод по сути своей столь же древен, сколь сладость запретного плода.

Это по-своему чувствовали и стоики, и буддийские монахи, и йоговские мудрецы, и христианские… А недавно вот и психологи экспериментально обнаружили, что оптимальный уровень мотивации, то есть заинтересованности, необходимый для достижения успеха, как правило, не есть максимально возможный. На шкале от нуля до максимума точка оптимума лежит где-то между максимумом и серединой — похоже, что как раз в точке «золотого сечения», таинственно важной для всех видов гармонии…

На это общее правило накладываются различия индивидуально-типологические. У сангвиников и флегматиков ближе к максимуму, у меланхоликов и холериков — к минимуму. Не для всех, следовательно, справедлива, казалось бы, очевидная истина: чем больше хочешь, тем больше добьешься. Справедливо и обратное. («Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»).

Парадокс сверхценности, парадокс сверхзначимости — основа множества неприятностей и конфликтов. Это он вызывает такие разные по виду расстройства, как заикание, бессонница, импотенция, всяческие страхи, застенчивость, невозможность заниматься чем надо, именуемую «безволием»… Напряженная борьба с напряжением, отдаление цели средствами, уничтожение жизни путем жизнеобеспечения… Это происходит на разных уровнях, происходит с вами и со мной, каждый день. Имеющий глаза да увидит.

Парадокс встречный: принять, чтобы освободиться; примириться, чтобы превозмочь; забыть, чтобы вспомнить; отдать, чтобы получить; уйти, чтобы остаться; проиграть, чтобы выиграть…

Что и требовалось доказать. У сексопатологов при лечении мужской проблемы с невротической почвой давно уже в ходу безыскусный, но весьма действенный прием «провоцирующего запрета». Пациенту (и, весьма желательно, другой заинтересованной стороне) торжественно объявляется, что в течение такого-то срока в целях восстановления нервной энергии и т. п. не рекомендуется (да, не рекомендуется) или даже категоричнее — запрещается (да, запрещается!) именно то, в чем проблема… При этом, однако, разрешается находиться в обществе упомянутой заинтересованной стороны, разрешаются некоторые проявления интереса и нежности, разрешается, короче говоря, все, кроме того, в чем проблема… При таком условии, если только пациент не чересчур большой педант…

Вы уже, наверное, догадались, читатель, что я посоветовал двум вышеупомянутым корреспондентам. Да, именно так стараться. Одному — одно, другому — другое… Сознательно делать то, что само собой делает глупое упрямое подсознание — бороться наоборот!

В детали входить не будем. Результаты не заставили себя ждать.

ЧУДО С НАМИ ВСЕГДА

«На вашем Эхо-магните[3] я закончил институт, а дело было, казалось, безнадежное», — сказал мне один парень, с которым мы случайно познакомились на отдыхе. «Ваш Эхо-магнит избавил меня от хождения к сексопатологам, а дело было, казалось, безнадежное», — сообщил в письме другой человек, из-за рубежа. «Эхо-магнит стал для меня тем, чем не могли стать килограммы лекарств, принимавшихся 10 лет подряд». — А это написала женщина, страдавшая тяжелым неврозом страха.

Одно из проявлений, знакомых каждому, — вспоминание забытого слова, фамилии… Чувствуем, знаем, что помним, — но ускользает, не дается… Чтобы вспомнилось, во-первых, даем себе задание — вспоминать. А во-вторых, перестаем вспоминать. Забываем, что надо вспомнить…

И вдруг — приходит само!..

Необходимое происходит как раз в момент, когда сознание перестает приставать к подсознанию, целиком ему доверяется. Подсознание как бы намагничивается сознанием — программа диктуется, потом выполняется.

Совсем отказываемся от сковывающего самоконтроля, доверяемся себе целиком. Обращаемся с подсознанием так, как должен обращаться руководитель с особо ценным творческим работником.

Перед любой ответственной ситуацией, о которой более или менее известно заранее (публичное выступление, общение с любимым или крайне нужным лицом, экзамен, выполнение чрезвычайного задания, зубоврачебная процедура, хирургическая операция, поездка или выход куда-либо, вызывающий страх, и т. п.) — за два часа, час, полчаса или 10–15 минут до этого (варьируйте по опыту самонаблюдений), в течение 5–7 минут предельно сосредоточьтесь в уединении на том главном, что вы от себя в данной ситуации требуете. Представьте обстановку и свои основные действия в наилучшем варианте. Как можно четче! Сформулируйте самовнушение. Если в словах, то как можно категоричнее, проще, короче. «Спокойствие. Внимание. Легко оперирую всеми приборами». Или: «Легко двигаюсь. Непринужденность». Или: «Уснуть глубоко. Проснуться бодрым».

Повторите это раз пять-семь в чередовании с 10—20-секундным расслаблением. Затем минуты на три-пять освободите все мышцы и дыхание, расслабьтесь как можно полнее (с вызовом тепла, прохлады, тяжести, если это уже отработано). Полежите или посидите (можно и походить) в расслаблении, ничего от себя больше не требуя. Затем в течение 1–2 минут — легкие тонизирующие упражнения. ВСЕ.

Эхо-магнит пущен в ход. С этого момента полностью доверьтесь своему подсознанию. О предстоящем не думайте. Если мысли придут сами, не гоните их, но и не задерживайте. Занимайтесь любым делом. Можно принять душ, сделать массаж, гимнастику, погулять, почитать, поработать…

Когда же подойдет время, просто входить в ситуацию… Если перед самым моментом появится напряженность, волнение, — вспомните, что существует небо…

Доверие жизни! Внутренняя Свобода!

Заказать сон среди дня. Эхо-магнит может включаться и два-три раза в день, если, скажем, что-то серьезное предстоит вечером.

Тем, у кого нелады со сном, рекомендую эхо-магнитное самовнушение дважды в день: раз в середине и другой вечером, за час-полтора до того, как намерены ощутить сонливость. Если сонливость придет раньше срока, не огорчайтесь, используйте по назначению.

ПОТЕРИ НА ТРЕНИЕ

Солоноватый вкус практики…

В. Л.

Методика вашего AT оказалась для меня слишком сложной. Ваши образы никак не состыковывались с моим практически-утилитарным мышлением. Формулу я себе сочинял по старому учебнику психотерапии. «Мне спокойно — глубокий вдох — легко — глубокий вдох — хорошо» — глубокий вдох, фиксация на том, что вдох действительно спокойный. «Дыхание — глубокое — вдох, фиксация, — ровное… Сердце бьется спокойно, ровно, ритмично»… Слово на выдохе, вдох, фиксация того, что сердце действительно бьется спокойно. Ну и т. д. Искомая мною суть — не в принципе, а в технологии овладения, в мелких поэтапных операциях, которых, увы, нет в вашей ИБС. Там широкие мазки, которые должны восприниматься как музыка — душой.

А если, как это случилось со мной, нет музыкального слуха? Я в свое время учился на гитаре по самоучителю Каркасси. Настраивал гитару чисто технически — чтобы дрожала от резонанса соседняя струна. Выискивал положения нот. И только лет через пять я обнаружил, что у меня появился слух. И только лет через десять я обнаружил, что могу уловить фальшивую ноту в неизвестном мне произведении, исполняемом оркестром. Ваши же книги заведомо рассчитаны на людей, имеющих слух — не музыкальный так душевный. А что же нам, прагматикам с утилитарным мышлением, нам вы не хотите помогать? Наверно, хотите. Наверное, не учли… На всех не угодишь. Но ведь ваша задача — именно угодить, если не на всех, то на максимальное большинство, правильно я понимаю? (.)

Спасибо за содержательное письмо. Ваш опыт саморазвития поучителен. Но мне кажется, Вы напрасно запихиваете себя в плоские утилитаристы без душевного слуха. Позвольте предположить, что Вы человек до чрезвычайности тонкий, ранимый, с душой нежной и настолько сверхчуткой, что… Этот мозоль практицизма, защита эта — лет, наверно, с 14–15?..

Разумеется, книга моя имеет пробелы, не свод инструкций, о чем и предупреждал. Может быть, и хорошо, что она не удовлетворила Вас, что Вы, поискав, самостоятельно сочинили себе формулу. Еще лет через пяток обнаружите, что прорезался и душевный слух, я уверен.

А насчет «угодить»… Ищу встреч. С Вами встреча произошла. (.)

Есть и письма, где разговор вроде бы ни о чем.

В. Л.

(…) не могу заниматься AT, потому что не могу заставить себя поверить в нелепость. Что может дать аутотренинг человеку, целиком зависящему от условий, от внешней среды? От тысячи обстоятельств, от него не зависящих? Измените условия — изменится человек. Плохой мир — плохое подсознание. AT? Извините, по-моему, это отвлечение от насущных проблем. (…) AT представляется чем-то вроде вечного двигателя, а его по закону природы не может быть, всегда будут потери на трение. Если взять себя в руки, то чем же работать? Ногами, что ли? Выше себя не прыгнешь! (.)

Не могу не согласиться с вами относительно невозможности вечного двигателя.

Барон Мюнхгаузен был, по-видимому, единственным в мире человеком, которому удалось вытащить себя за волосы из болота, да еще впридачу с лошадью. Глаз способен увидеть все, кроме себя, ну, еще уха разве. Рука может схватить что угодно, но опять-таки не себя. По счастью, однако, у человека есть вторая рука, а увидеть свои глаза и уши можно в зеркале или глазами общественности. Нашей внешне-внутренней парности (начиная с двух полушарий мозга) в соединении со способностью воспринимать свои отражения извне в принципе, вероятно, достаточно для полного самообщения и самоуправления. Но для этого нужен еще и язык самообщения. Методы, навыки. Психотехника, говоря иначе.

Все, чем снабдила нас Природа, — не идеально и не безошибочно; все, даже самое здоровое и надежное, требует развития и доработки в действии, «доводки», как выражаются. Технологическая цивилизация с младенчества обучает нас общаться с внешним миром и манипулировать всевозможными предметами и себе подобными существами (в еще большей степени — быть объектами манипуляции). Но в отношении самих себя она стремится оставить нас глухонемыми и парализованными и делает это хотя и не со стопроцентным КПД, но все-таки слишком успешно. И когда мы пытаемся применить к себе наши привычные представления из механического мира и обращаемся к себе на его языке — логичном, слишком логичном, — мы, как правило, терпим фиаско. У нашего тела и духа другие законы, другая логика. Другой язык, близкий скорее к музыке и поэзии. (…) Воспринимаем мы себя не успешнее кошек. Отсюда и отчаяние, и попытки взвалить вину то на несовершенство мира, то на темные силы подсознания.

Где же мы сами?..

Для прыжка выше себя. Да, мы зависим ото всего, начиная с погоды и собственных генов и кончая последними событиями где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Но сумма внутренних сил человека по крайней мере равна сумме сил, действующих извне. Будь иначе, человечество давно перестало бы существовать.

Да, есть случаи, и сколько угодно, когда чуждые силы берут верх. То стихийное бедствие, то транспортная пробка, то болезнь, то неуемное желание выкурить сигарету заставляют нас почувствовать себя абсолютно беспомощными.

Но прикиньте хотя бы в масштабе своей частной жизни: часто ли у вас возникали моменты такой вот полной, роковой, рабской зависимости от неуправляемых условий и обстоятельств? Не постояннее ли периоды относительного благополучия и свободы, когда внешние обстоятельства молча ждут своего часа и когда именно избыток свободных внутренних сил ищет и не находит себе применения?

Нейрофизиологи обнаружили, что при обычной работе человеческого мозга его потенциал используется лишь на 15–20 процентов от возможного. 70–75 процентов неиспользуемых нервных клеток в мозгу — зачем они, не стоит ли призадуматься? А вдруг — для прыжка выше себя? (.)

…В период моды на AT появлялись кое-где, в порядке отрыжки, и попытки литературных интерпретаций. Тема для упражнения в остроумии, правду сказать, благодатная. Один юморист-профессионал, некто Б. Зик, сочинил инструкцию по самовнушению («Я — дубленка»), показавшуюся ему забавной, вдохновил и вашего покорного слугу. Вот кое-что из первых, как говорится, рук.

Итак, уважаемые, запомните навсегда: отнюдь не предосудительно вспоминать прошлые жизни во внутриутробной позе плода, подобрав калачиком ноги, или думать о вечности, стоя на голове, как йоги, если даже пятки при этом выделывают антраша — уметь придавать себе разные очертания вовсе не глупо. До чрезвычайности хороша поза трупа, но и она не единственная из пригодных для самоусовершенствования. Зависит кое-что и от условий погодных. Для обретения вида женственного, к примеру, ночь заполярная не то чтобы очень: шубы из шкур беломедвежьих, как ни крутись, стесняют движения, а сбросишь, враз схватишь воспаление почек. Эскимосы, однако, читал я, находят выход из положения и в любой градус мороза достигают апофеоза. Вообще, было бы чем заняться, найдется и поза.

А еще вот

(ежели наоборот):

руки наугад, ноги назад,

уши вниз, глаза вместе —

точно в том фокусе, где находится

чувство чести,

макушка при этом запрокидывается до предела

(сзади шелковая тесемка, чтобы не отлетела),

живот по диагонали,

спина по спирали,

грудь сикось-накось.

В такой позе сама собой вытанцовывается всевозможная пакость, и можно пролезть без очереди, не боясь быть утопленным в бочке дегтя (очередь, правда, слыхал я, воспитывает чувство локтя), можно читать стихи, воя недужно под бурные раздражительные аплодисменты и можно пить, даже нужно, и не платить алименты, короче — это поза поэта.

Все это, увы, детский лепет в сравнении с пародиями, сотворяемыми жизнью.

АТ-ПАРАДОКСЫ

…У одного возникли неприятные ощущения; другому показалось, что происходит что-то с дыханием, испугался, вызвал «скорую», попал в больницу; у третьего при самовнушении тяжести почему-то свело ногу, стало повторяться, «пришлось бросить, не знаю, что делать, без AT жить не могу, помогите». Еще одна милая, но невероятно тревожная женщина, сообщив, что ИБС спасло ее от самоубийства, высказывает опасение, не вызовет ли AT «раздвоения личности». Стала замечать, что становится «не такой», — она, собственно, и хочет быть не такой… А какой? Не уяснила…

У всех симпатичных старателей обнаруживается букет одних и тех же цветочков, в разных наборах:

— нет ясной жизненной цели и представлений о смысле жизни;

— нет даже и отдаленно верного самопонимания — при избытке самокопания;

— нет понимания сути самовнушения;

— чрезмерная сосредоточенность на технических деталях, подход школярский;

— тревожность, подсознательный страх и во время AT, сочетающийся со стремлением во что бы то ни стало «преодолеть себя»;

— изрядный пупизм;

— поиск панацеи…

Когда на AT делается ставка как на «спасение», как на волшебный ключ к полному здоровью и счастью, когда AT (йога, моржизм, аэробика, В.Л. — подставляйте, что угодно) превращается в сверхценность — подкарауливает и парадокс…

НЕДОСЛЫШАННОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

В.Л.

…Прежде, два года подряд, я успешно беседовал с вами заочно (последнее время, увы, не получается). Вы очень помогли мне. Я перепробовал почти все предлагаемое в книге «Искусство быть собой» и нашел себя в том, что стал доверять внутреннему контролеру, своему внутреннему «я», а потом и поверил в него. Стало намного легче общаться с людьми, работать, просто жить. И что удивительно, я не помню, чтобы мое «я» когда-нибудь подвело меня. Не считая последнего случая. В декабре прошлого года оно сыграло со мной злую шутку. Во время дневного расслабления шепнуло, что я неизлечимо болен… И я поверил: привык верить. Да к тому же действительно побаливало в области желудка, печени и общее состояние было неважное…

Прошел почти год. В «предсказанное» я никого не посвящал, все варилось во мне… Сейчас беспокоят легкие, сердце, голова и много еще чего, даже иногда просто мышцы. Причем болит не все сразу, а друг за другом, как заблагорассудится. Похудел. Аппетита почти нет. Заметил интересную вещь: хоть и просыпаюсь по утрам в тягостном состоянии, но первые минуты после пробуждения у меня нигде ничего не болит. За день и физически и психически устаю сильно, хотя физической работы практически нет. После нервного напряжения, нервной вспышки час-полтора бываю разбитым. Мысли преимущественно вертятся вокруг одного, былая опора ушла из-под ног и превратилась в яму. А новой найти до сих пор не могу…

Казалось бы, чего проще — обратись к врачам, и все станет ясно. Но не верю я ни им, ни их диагнозам, ни себе, ни своему когда-то доброму «я». Вам вот, не знаю почему, верю пока или хочу верить, что по сути одно и то же. Если знаете, подскажите, как выкарабкаться из этой западни? Как бороться, если себе не веришь? Как победить, если в тебе предатель? А может быть, и не предатель вовсе, а?..

О себе: Г-в, живу в северном городе, 30 лет, семья. Шестой год работаю следователем милиции. (.)

Не буду гадать, но то, что вы описали, больше всего похоже на симптомы депрессии. Может быть, гнетет какой-то авитаминоз, нехватка чего-то…

Отчасти, наверное, и профессиональная недоверчивость, бессознательно перешедшая и в недоверчивость к себе. Как противовес — усиленная потребность все-таки верить в кого-то или во что-то. Логично?.. Это и таит парадокс…

Не надо искать в себе предателя. Я думаю, что все у вас на самом деле в порядке, нужно просто и физически, и душевно хорошо отдохнуть (может быть, какой-то «зигзаг», путешествие?..) И снова себе поверить, но уже без чрезмерной требовательности, без установки, что «я» никогда и ни в чем не имеет права нас «подводить». Ведь не бывает же так, и не может быть.

Наша непознанная Природа ищет себя. Поможем ей прозреть… (.)

Этот случай оказался особым. С неожиданной развязкой.

Вестей в ответ на мое письмо долго не было. Я забеспокоился — почему-то сильнее обычного — и позвонил в этот северный город по указанному в письме служебному телефону. Мне ответили, что Г-в в больнице, уже поправляется, должен со дня на день выписаться и выйти на работу. В перспективе перевод на службу в другой город. Я попросил передать привет и просьбу написать, как дела.

Но письма долго не было.

Наконец пришло… Не могу цитировать. Жена Г-ва сообщила мне, что в первый же день, выйдя на служебное задание, он погиб от руки преступника. Пуля попала в голову.

Это был прекрасный человек, не жалевший себя.

До сих пор о нем думаю — и о том, чего ни он, ни я не успели угадать…

НОЧНОЙ КОНСИЛИУМ

Благодарность бессоннице. Как подписать договор с судьбой.

Сегодня болею. Заломало переутомление и ненастье. Нарушил все десять заповедей. Валяюсь.

«Врачу, исцелися сам»…

Все-таки жестоко. Являясь на прием к зубному врачу, я не настаиваю на том, чтобы зубы у него были в идеальном состоянии, не требую, чтобы он открыл свой рот — для проверки профпригодности.

Я сажусь в кресло и открываю рот сам.

Приятно, когда доктор здоров и ведет правильный образ жизни. Но мне почему-то по душе не самые здоровые и не самые правильные. Охотней доверяюсь тому, кто знает мою болезнь не по книгам, а по себе. Если ему не удалось помочь самому себе, это еще не значит, что он не поможет мне. Скорее наоборот.

«Врачу, исцелися…»

Это было сказано о другом, имелось в виду исцеление моральное. И сказавший, наверное, не принимал во внимание, что нет на свете совсем чистеньких и здоровеньких.

Только перед операцией хирург приводит свои руки в абсолютную чистоту.

«Встань, победи томленье…»

Среди моих пациентов есть и врачи, в том числе и по моей части. И среди «заочников» — тоже.

В. Л.

Вашу книгу «Искусство быть собой» прочитал «вдоль и поперек». Занятия AT облегчились. Многое стало понятнее. Но…

Постараюсь покороче. 48 лет, врач-хирург высшей категории. Родился в деревне…

Я человек мужественной профессии, но с мнительно-тревожным характером, раздражителен и застенчив. С детства страдаю головными болями, страхами. Были детские инфекции… Затем, в институте, — невроз сердца, гипертоническая болезнь. Но школу закончил успешно, несмотря на хвори, занимался спортом (велосипед, бег, плавание). В медицине избрал самое физически трудное — хирургию. Работал с большой нагрузкой. Надо было помогать младшим братьям (пятеро из нас закончили разные институты). Изредка лечился амбулаторно, на курортах отдыхал, с работой справлялся, «грома» не было слышно. (…) В интимных отношениях терпел не раз фиаско, потерял веру в себя и остался холостым. Это меня не слишком тревожило (надежду все-таки не терял!).

Беды начались с 1961 года. Приступы страха смерти. Областная больница: диэнцефальный синдром, астеническое состояние. В больнице в Москве в неврологическом отделении остановились на неврастеническом синдроме по гипертоническому типу. Невроз страха. (…)

Овладев AT, стал опять оперировать. Когда нарушался сон, прибегал к химии. Встал опять на лыжи, на коньки, начал снова плавать, хотя временами бывали кризы. Почти ежегодно лечился на курортах. Сменил квартиру.

Жил один, затем с сестрой, затем опять один. Была любовь. (…)

Но вот 197… год, уехала «она»… Оперировать приходилось и ночью, и серьезное. В августе оперировал проникающее ранение сердца. Девушку спас, но после этого болезнь моя обострилась, опять «забуксовал». Снова «умирание». Перехватить такие состояния AT не удается. Коллеги стали рекомендовать оставить большую хирургию. В 197… году умерла мать, очень переживал. Опять скатился к химии. В работе перешел на поликлинический прием, а сейчас вообще не работаю. Боюсь всякой новой обстановки, дороги, леса. Сон без химии 3–4 часа. С вечера могу расслабиться и заснуть, но, проснувшись, уже не засыпаю, лежу, паникую. Астения нарастает. Не хожу в кино, раздражает музыка. Пишу — и то волнуюсь… Встает вопрос о группе инвалидности…

Вопросы: можно ли обойтись без стационирования в психбольницу, которое мне рекомендовали? Как перехватывать приступы? Можно ли продолжить работу хирургом? Кем быть? Как быть? (.)

Дорогой коллега!

Думаю, вы поймете и простите задержку… Время наконец выкроилось.

Ваше мужество в борьбе за жизнь и здоровье — и ваших больных, и свое собственное — достойно восхищения, но не нам с вами устраивать овации. И не надо извинений: пути врачебные неисповедимы, я с той же вероятностью мог бы оказаться у вас на столе, и вам пришлось бы на путь истинный наставлять меня… Вообще, не кажется ли вам, что взаимоврачебные отношения суть просто нормальные человеческие отношения? И даже единственно нормальные?..

К делу.

Не торопитесь в инвалиды. В больницу?.. Если и полегчает вам там, морального удовлетворения не испытаете. Основную проблему — реорганизации вашей жизни в духе оздоровления, телесного и душевного, внутренней перестройки — никакая, даже и наилучшая, больница не разрешит. Есть риск обзавестись и новыми диагнозами… Всякое стационирование, тем более в учреждение данного профиля, чревато непроизвольными отрицательными самовнушениями. Главное и опаснейшее — принятие психологической роли «больного». Инвалидизация самооценки.

Все понимаете. А я совершенно уверен: вы можете продолжать работу. На высшем уровне.

Диагностически вы, конечно, вполне «мой»: вполне нормальны, с вполне нормальным неврозом. Повышенный уровень тревожности представляется скорее следствием, чем причиной. «Следствием чего?» — спросите вы.

Ответить придется уже не нашим привычным клиническим языком, а смесью психологического, физиологического, биологического, философского…

Дисгармония установки. Однобокость миро- и самовосприятия. Односторонность, а по сути неграмотность в отношении к судьбе.

Перевес Ответственности — над Свободой, вами не обжитой. Борьба: долг! — обязанность! — необходимость!.. Прекрасно. Но куда делись желания, игра, радость, раскрепощение, наслаждение безмятежностью, праздник жизни?.. Почему совсем выброшены?.. Я при исполнении своих жизненных обязанностей, и какой там праздник—да?..

Никаких фиаско. Именно это постоянное «при исполнении» представляется мне, между прочим, и основной причиной пресловутой «слабости» в сфере интимной. Мужчина в расцвете лет! Знайте, пожалуйста, что мужчина по закону Природы находится в расцвете лет всегда, до смерти! (В редких случаях даже и после оной.) Не должно быть и понятия эдакого, никаких «фиаско». Все будет стопроцентно в порядке, если только вы будете спокойно общаться с представительницами наилучшего из полов, позабыв «при исполнении» и всегда помня, что вы личность с физиологическими правами, но без физиологических обязанностей, существо духовной породы, а не половой функционер. Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе.

И на операции вы человек, а не робот. Успех настолько же зависит от вашей собранности, насколько от умения быть непринужденным, ведь верно?.. Уметь себя раскрепощать так же необходимо, как иметь не одно, а два мозговых полушария. Но вы не обязаны и раскрепощать себя!..

Атаки на себя. Вы почти всегда держите себя в напряжении, все время с собой боретесь, воюете — не отсюда ли ваш сосудисто-вегетативный комплекс: и подскоки давления, и спазмы? Не отсюда ли неустойчивость сна?..

Приступы… Думаю, что основная их причина — потребность мозга время от времени освобождаться от накапливающегося «оборонительного потенциала». Но так как извне обороняться вроде бы не от чего, мозг разряжается внутрь, трясет организм, трясет себя самого…

Вероятность этого была бы значительно меньше, живи ваше тело в оптимальном биотонусе, имей должную внутреннюю чистоту. Но ведь этого нет.

Опять азбука. Дорогой коллега, со всей очевидностью: вы сейчас двигаетесь гораздо меньше, чем можете и чем нужно, а едите, боюсь и больше, чем нужно, и не то, что нужно. Объяснять азбуку?.. Даже сильное физическое напряжение (операция) не освобождает ваше тело от потребности во множестве разнообразных движений, более того — увеличивает эту потребность. Важна и должная затрата калорий, и постоянная гармоническая проработка всего мышечно-связочного аппарата, а вместе с ним и сосудистого, и нервного… Без этой постоянной поддержки ваши нынешние 48 лет намного раньше срока, отпущенного вам наследственностью, перейдут в 58 и далее.

Уже поняли.

Нижеследующее примите не как рекомендации, а как предложения.

Карта практического самоанализа. Составим «сумму прошлого» — вернее, две суммы: плюсовую и минусовую.

…???…

Такие таблички можно составить и для общего состояния, и для отдельных важных для вас компонентов, — допустим, кровяного давления, сна или частоты и силы болезненных приступов. Несложный рабочий вариант «самоанализа для ипохондриков», как я его именую. Но шутки в сторону, вещь полезная, если мы (я имею в виду прежде всего нас с вами — сапожников без сапог) забывчивы, безалаберны и ненаблюдательны по отношению к себе, при всех наших драгоценных ипохондриях.

Придется немножко повспоминать. Может быть, понадобится всего полчаса сосредоточенности, а может, и месяц-другой. Пусть не будет точности и полноты, пусть где-то будут слабо мерцать лишь вопросительные знаки — неважно; главное — подытожить основные, узловые моменты своего опыта — и положительные, и отрицательные: и борьбы ЗА здоровье, и борьбы СО здоровьем.

Уже мало сомнений, что в плюсовую часть таблицы у вас войдут:

— пребывание на свежем воздухе,

— спорт,

— водные процедуры,

— все факторы, повышающие самооценку (хорошо бы поглубже продумать, какие именно и почему).

— AT,

— некоторые развлечения.

А в минусовую:

— дефицит воздуха,

— малоподвижность,

— перенапряжения и отрицательные эмоции,

— сбои режима,

— переедание и питание как попало,

— неконтролируемая зависимость от чужих оценок и мнений,

— пренебрежение самовнушением…

Это только вчерне. Развернуть, уточнить, привести в связь, насколько возможно. Как влияют изменения погоды?.. Насколько существен секс?..

Питание и питье?.. Всевозможные нагрузки, лекарства?..

Как подписать договор с судьбой. Еще одна анкета.

…???…

Заполнили?.. Вот и конкретность. Теперь вы соавтор своей судьбы и полководец здоровья. Перед вами развернутый план генерального наступления. Ясно: главное значение отныне имеет все ОТ НАС ЗАВИСЯЩЕЕ. Забота номер один — устранение ВСЕГДА отрицательного и культивирование ВСЕГДА положительного.

«Всегда», конечно, понятие относительное. Выполнять зависящее от нас, даже пустяшное, удосуживаемся далеко не всегда. Все сами понимаем и сами портим.

Раз в неделю, допустим, припоминать, а в периоды «падений» — пересматривать, уточнять. В «когда как» — продолжать наблюдение, отмечать связи, осторожно экспериментировать… Кроме нас некому.

В договор можно вносить изменения. Что же касается всего НЕЗАВИСЯЩЕГО… Ну что же, и тут все понимаем. Учитывать, в меру сил предусматривать. И… принимать. Как погоду. Как лето и зиму… Торговаться со стихиями бессмысленно, а переживать по поводу их неуправляемости — самое глупое, что можно делать на этом свете. Но — любопытный момент… Войдя во вкус грамотного самоанализа, вскоре обнаружим, что некоторые пункты из графы «Не зависит» начинают сами собой перемещаться в графу «Зависит». Из «когда как» — в «часто», «обычно»… И это тем вероятнее, чем точнее отделим одно от другого и чем неукоснительнее будем выполнять наши «всегда».

Дорогой коллега, вы чувствуете?.. Стараюсь, добросовестно стараюсь исполнить роль, вами предложенную. Не обязательно составлять таблички. Лишь бы только они заработали у вас в голове.

Режим должен стать другом. Вы знаете мой подход: человеку надлежит быть хозяином своего режима, а не его рабом. Но… Десятки и сотни «но», нам с вами прекрасно известных.

Как раз сейчас, пока временно не работаете, стоит потрудиться именно над режимом. Мне кажется, что вам стоит стремиться к графику максимально четкому, к ритмическому постоянству… Рекомендую это не всем. Вам же — потому что вы ритмически разлажены, очевидно, не по натуре, а образом жизни.

К четкости придется подойти постепенно. Сразу навязывать себе жесткий режим, вгоняться в него вопреки всему — чревато обратной реакцией. Ваша главная задача — постепенно гармонизировать в себе все, сверху донизу. А это всегда достигается путем некоего компромисса: между желаемым и возможным, между самопринуждением и самоприятием… Пока не загружены работой, — присмотритесь, приладьтесь к себе, опробуйте варианты. Не исключено, что придется остановиться и на «скользящем» графике, особенно если выявится заметная зависимость от таких факторов, как погода.

В любом случае предлагаю вам, отныне и далее, предусматривать в своем суточном графике в общей сложности НЕ МЕНЕЕ ЧЕТЫРЕХ ЧАСОВ, ПОСВЯЩАЕМЫХ ЗДОРОВЬЮ. Прогулки, физические упражнения, водные процедуры, AT — распределяйте как хотите, но эти четыре святых часа должны принадлежать вашему здоровью и ничему более. Если на сон условно отведем восемь часов, на питание и сопутствующие хлопоты — два, то на остальное — работу, общение, развлечение и др. — остается десять. Учитывая выходные, вполне достаточно.

Паника лжет. Вот наконец добрались и до сна. Здесь, дорогой коллега, позвольте мне по-нашему, по-врачебному сделать вам, как говорится, небольшой втык.

Спрашивается: почему, проспав 3–4 часа нормальным сном, проснувшись и убедившись, что заснуть более не расположены, то есть что потребность во сне н а данный момент удовлетворена, вы продолжаете лежать и, главное, паниковать?.. По поводу чего паника?

Слышу, слышу.

— Нормальный ночной сон взрослого человека должен длиться как минимум 7 часов…

Так?.. Вы уверены, что всегда именно так — должен?..

— Утром на работу, а я не выспавшись…

Не выспавшись… Причина для паники?.. Мне ли объяснять вам, знающему, что такое ночные вызовы и дежурства?.. Спросите у десятерых подряд в утреннем автобусе или метро: «Вы сегодня выспались?» Ручаюсь, едва ли один ответит вам: да, вполне. А у девяти остальных, если поинтересуемся подробнее, обнаружатся разные поводы для недосыпания: у одного сверхурочные, другой готовится к защите диплома, третий просидел за преферансом, у четвертой плакал ребенок, у пятой не ночевал дома муж, у шестой ночевал, но…

Двое-трое из этой десятки вдобавок к относительному недосыпанию еще и переживают по поводу недосыпания, чем, конечно, ничуть не помогают себе выспаться в следующий раз… Пролежать же, непрерывно паникуя, целых 3–4 часа — это, я вам скажу, работка!..

Как не надо бороться за сон. Не впадайте в ошибку тысяч и тысяч непросвещенных страдальцев, не превращайтесь в Рокового Борца за сон! Как коллега коллеге скажу вам, что эти несчастные ох как трудны. Стабильное сочетание тревожности и упрямства. Никак не могут взять в толк, что Природа не подчиняется режимным установлениям. Всякое отклонение — непременный повод к принятию каких-либо мер. Отчаянная борьба за сон отнимает у них и тот, который их мозг мог бы им предоставить без всяких на то усилий. Непослушный ребенок, которого они яростно запугивают в себе криками: «Спать! Немедленно! Спать и не просыпаться!» — и рад бы послушаться, да уже не может — боится, дрожит: «А вдруг не засну, вдруг проснусь?..» Переходя на иждивение снотворных, разучиваются спать сном естественным, то есть спать сколько спится.

Значит, временно выспался. Дадим свободу своему сну. Возблагодарим наконец великую дарительницу рода людского, Бессонницу — акушерку духа, подругу гениев. Имей Пушкин регулярный и крепкий сон…

(…) Если вы проснулись и больше не спится; если не получается и просто расслабиться и спокойно полеживать; если в теле ощущается неприятное беспокойство, а в голову лезут всевозможные мысли и тревоги, — совет единственный и решительный: не раздумывая ВСТАВАЙТЕ!

Да-да, поднимайтесь. Встряхивайтесь, умойтесь. Все это беспокойство, и хаос мыслей, и «ни в одном глазу» от таблеток означает лишь одно: на данное время ваш мозг выполнил свою норму сна. Больше ему не требуется. Ваш мозг и тело просят активности. Она им нужна! Вставайте же и занимайтесь чем угодно: домашними делишками, чтением, писанием писем… Чем угодно. (Кроме того, конечно, что грозит нарушить сон ближних). Вставайте — и дайте себе свободу не спать. Если вдруг опять спать потянет, — снова ложитесь (только не перед уходом на работу). Если вдруг очень захочется поесть (бывает и так), — перекусите чуть-чуть. Если взбудоражены, выпейте немного теплой воды с ложкой меда или отвара шиповника… Можно и немного валерьянки или успокаивающей травяной микстуры. После этого, минут через пятнадцать, сон может вернуться, а может и нет. Но никакого снотворного.

Главное, будьте совершенно спокойны: нет сна — значит и не надо! Бодрствуйте полноценно. Употребляйте излишек времени, который вам одалживает уходящий сон, на свое же здоровье: идите на прогулку (глубокой ночью и ранним утром в городе и самый чистый воздух, и относительная тишина) или, если на улицу совсем уж не тянет, открывайте пошире форточку и занимайтесь гимнастикой.

Не спеша работайте мускулами, массируйтесь, беседуйте со своим телом, и оно воздаст вам дневной бодростью, воздаст надежнее и щедрее, чем какой-то жалкий полудосып, который, если уж не миновать того, всегда можно перенести на полсуток или на сутки вперед… Кстати сказать, коллега, эти строки я пишу вам ровно в 4 часа 53 минуты по московскому времени. «Временно выспался» — так это называется. Обычная моя последовательность в таких случаях: подъем не раздумывая — контрастный душ — легкие упражнения общеразминочного типа — пара любимых поз собственного производства — умственная работа, пока работается (обычно стихи или письма, ночью душа живее) — прогулка или досыпание, по возможности. Сегодня досыпания не предвидится, поэтому ставлю пока многоточие, отправляюсь погулять по предутреннему городу…

Качество, а не количество. Дописывать приходится через две ночи.

(…) Итак, никакой паники по поводу временного недосыпания. Доспится: не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Заботьтесь о полноценном бодрствовании, которое обеспечивает сон всем необходимым. Понаблюдайте за тонусным графиком: весьма возможно, что в течение суток у вас есть период особо пониженного тонуса, сонливости или хотя бы расположенности полежать. Если удастся сделать этот промежуток свободным от работы, — смело пользуйтесь им для второго сна (или третьего, какой там у вас выйдет), или просто для расслабления, или легкой дремоты. Хотя бы час, полчаса где-то днем могут вполне возместить и трех-, и четырехчасовой ночной недосып…

Всегда ли это действительно недосып? «Норма» ли сна для взрослых эти пресловутые семь—восемь часов?.. Цифра достаточно сомнительная, если учесть массовую ненормальность образа жизни. Была ли у вас когда-нибудь собака или кошка? Всегда ли они соблюдали режим сна, каждый ли день спали одинаковое количество часов?.. (Режим прогулок — другое дело.)

И у нас бывают сутки, а порой и несколько подряд, и недели, когда потребность в сне уменьшается; бывают, наоборот, спячечные полосы. У довольно многих это определяется влиянием солнца, луны и погодных фронтов; у других — зависимостью от сексуального тонуса; у третьих — от съеденного и выпитого; у четвертых — от эмоционального состояния; у пятых — от внутренних циклов мозга; у шестых — от всего, вместе взятого. Есть люди, всегда превосходно высыпающиеся за четыре—пять часов, есть и не высыпающиеся за десять—одиннадцать. Об исключительных случаях полного отсутствия потребности в сне, вам, наверное, известно? И это тоже не патология, а вариант нормы, а быть может, даже намек на идеал…

Так или иначе, дело не в количестве, а в качестве сна.

Пять условий полноценного сна. Качество же обеспечивается (стыдно повторять вам азы, но приходится):

1) правильностью устроения ложа (просторность по комплекции, не слишком выпуклое и не слишком вогнутое, не скрипучее, не мягкое и не слишком жесткое, подушка не высокая и не слишком низкая, одеяло не слишком тяжелое, ноги лучше к югу или к юго-западу, голова к северу или северо-востоку, в максимальном удалении от отопительного радиатора);

2) должным расходом энергии в бодрствовании, гармоничностью нагрузок (кто не работает, тот не спит);

3) чистотой воздуха и его хорошей температурой (чем прохладней, тем лучше, но, разумеется, не до замерзания);

4) внутренней чистотой тела, зависящей от:

— количества и качества питания (кто объелся перед сном, у того мозги вверх дном, но голодное нутро тоже будет колобро…);

— налаженности выведения отходов,

— вышеупомянутой чистоты воздуха,

— нижеупомянутой чистоты духа;

5) чистотой духа, зависящей от:

— вышеупомянутой чистоты тела,

— вышеупомянутого грамотного отношения к Судьбе,

— грамотного отношения к самому сну — в принципе такого же, как к Судьбе («все будет так, как должно быть, даже если…»),

— чистоты совести (самое трудное),

— должным образом проводимых самовнушений…

Вот, пожалуй, и последнее, чем завершим наш ночной консилиум.

Благодарите свой организм за критику. AT для вас уже не новинка, поэтому позвольте не останавливаться на технической стороне и перейти сразу к вопросу «как быть?» — в смысле: как применять в вашем личном случае. И как обходиться с приступами. Именно: не «перехватывать», а обходиться.

Исключим слово «перехват».

Я его сам, помнится, употребил в ИБС, но считаю это своим недосмотром. «Перехват» — ожидание, напряженная готовность, оборонительная настроенность… А вот этого-то как раз быть не должно.

Именно ожидание приступов на 50 процентов, а то и более, их провоцирует. Ожидание подсознательное.

Одуревшее подсознание прямиком не возьмешь. Его можно только перехитрить.

Все, что напоминает вам о возможности приступов, все прямые или косвенные намеки на них, включая и заботы о «перехвате», надо отбросить от себя. Выкинуть, исключить.

Вы возразите: но ведь прогнозировать-то, но ведь сознательно предусматривать — надо?

Надо.

Надо — только однажды спокойно и трезво сказать себе: да, приступы возможны. Да, они могут возникать помимо моей воли. Да, с этим приходится временно (все в жизни временно) примириться. Да, с этим жить.

Вот и все.

Реализм прежде всего. Некую вероятность приступа примем как данность. Пока это то, что от нас НЕ ЗАВИСИТ, это, так сказать, обеспечено. А стало быть, можно об этом не беспокоиться. Не брать в голову.

Вы еще ни разу не умерли от своего приступа, не так ли? Не умрете и от десятка, и от сотни последующих, если будут. Очень может быть, что как раз ваши приступы и стремятся продлить вашу жизнь.

Не шучу: всякое приступообразное состояние есть борьба организма за очищение и обновление — доступным ему в данный момент средством. Приступы дают сигнал, что ваш организм требует налаживания. Эта открытая активная «критика снизу» гораздо желательнее, чем трусливое замалчивание и пассивность. Благодарите свое тело за честность. И отвечайте на критику делом.

Поддерживайте положительный настрой. Не меньше трех раз в сутки (утро, день, вечер) вживайтесь в Покой. Утром и днем — с выходом в рабочую бодрость, вечером — в сонное расслабление.

Так вы будете держать себя в форме.

Как победить страх смерти. Уйдет сам, когда вы себя наладите и вернетесь к активной жизни. Если же, вопреки всему, вас не оставят черные мысли и мыслишки, что никогда и ни у кого не исключено, то и этого бояться ни в коей мере не следует. Напротив, если уж они приходят, эти мысли, не гнать их — бесполезное занятие, а наоборот — встретить с открытым забралом. Додумывать до корней.

Настоящее размышление (порукой тому и опыт вам пишущего) приведет вас к самым глубоким основаниям оптимизма и к твердому убеждению, что с физической смертью жизнь человеческая не кончается.

Коллега!

Вы лучше меня знаете, как выглядит финал земной жизни, и мне ли объяснять вам, что значат для нашей работы открытые глаза.

Уверен, что вы чудесными своими руками спасете еще не одну жизнь. (.)

В. Л.

Ваш труд не пропал даром. Я снова в строю. (.)

Полуостров Омега

Легче выгрузить вагон кирпича, чем общаться.

Каждой зимой, Друг мой, приходит весна, нет, не оттепель — было б о чем — весна настоящая. Друг мой, с ручьями, бурная, разливная, с подснежниками и со многими птицами — каждой зимой она к нам приходит — тайная, неожиданная, среди лютых морозов — весна!..

В каждом сне, Друг мой, как знаешь ты, есть и немного яви, в каждом бреду — что-то от истины, каждый предмет — отчасти галлюцинация, в этом ты убедился давно.

А знаешь ли, что у каждой реки есть третий берег? «А-а-а…» Ты махнул рукой и покрутил пальцем возле виска. «Ясно. Опять поэзия».

Проверь, Друг мой, потом крути хоть двумя. У любой реки, Друг мой, есть третий берег, есть третий берег, я точно знаю, я сколько раз там гулял!..

ТАМ, ЗА ДУШОЙ

Может быть, не ведая о том, вы работаете с Омегой в одной бригаде или бюро, сидите за одним столом, встречаетесь в подъезде или в постели; Омегой может быть ваш ребенок, отец, или мать, или оба вместе…

Может быть, вы с кем-то из Омег дружите или в кого-то из них влюблены, — но, скорее всего, вы сами Омега. Вы можете иметь любую наружность, любой интеллект, любую профессию, считаться или не считаться больным, занимать какой угодно пост, быть уважаемым, быть любимым, вам могут завидовать — и все это не мешает вам быть Омегой.

Определение. В этой книге Омегой называется человек, которому не нравится быть собой.

Не тип. Не болезнь. Человеческое состояние. Самочувствие, которое может перейти в способ существования.

Не нравиться себе могут не только Омеги. Но для Омег это… Чуть было не сказал: профессия. Нет, серьезнее.

В.Л.

Мне всегда было трудно начинать (письма тоже) и всегда было радостно, когда что-то кончается. Наверное, у духовно здорового человека все наоборот.

Мне 29 лет. Рабочий. Образование — среднее специальное. Живу в сельской местности. Холост.

Суть моей проблемы в том, что я потерял себя. Потерял и то малое, что когда-то нашел. Я разучился улыбаться. Разучился видеть мир, даже природу, хотя она была единственным местом, где я мог чувствовать себя свободным.

Меня многое интересовало. Я умел работать, я бы даже сказал, что умел работать с остервенением. Сейчас вижу, что в этом было что-то от отчаяния.

А теперь не могу ничего. Любое занятие сильно утомляет, все раздражает. Могу работать только там, где не надо думать. Ведь я могу думать только о себе. Видеть дома работающую мать всегда было чем-то вроде наказания. Но она всегда работала, и я работал. Ведь когда я что-то делал, я видел ее уже иначе. А теперь я теряю совесть. Теперь видеть ее работающей для меня бельмо на глазу.

Что еще о себе?..

Психологических способностей ноль целых. Простодушен. Глубокий инфантил, переживатель и раб обстоятельств.

А еще — тщеславие, зависть и мазохизм. Не умею любить людей. Интеллект?.. Я человек не умный, но «для сельской местности» начитанный. Нерешительность доходит до смешного. Все так и определяют причину моих сложностей — начитался. Согласен. Но не книги, конечно, виноваты. Все дело, видимо, в том, что во мне самом нет цельности. Душа — из каких-то осколков. В жизни нужна естественность. Но где ее взять, если во мне все искусственное?..

С детства рос застенчивым, диким. Всегда отставал от сверстников, всегда только догонял. Всегда только готовился жить, но не жил. Редко мне удавалось быть самим собой.

…Скоро год, как от меня ушла Она. Сказала, что слабый. Я сыграл, наверное, не свою роль, и меня полюбили. Когда же стал самим собой, произошло обратное…

С того времени и не могу выйти из шока. Можно представить, что это значит для меня, не знавшего женщины.

Любил ли я кого-нибудь? Не знаю…

У меня было много занятий, от астрономии до спорта, от литературы до техники. Мог до самозабвения играть в футбол в нашей местной команде. Пикассо научился плавать в 72 года, а я в 27, и хорошо плаваю. Был и моржом. Но, видимо, все это было лишь для утешения собственного тщеславия, если сейчас ничего не осталось. Осталось только чтение лежа на диване. Но это все дальше уводит от реальности.

Владимир Львович, как научиться не думать? Постоянно в голове вертятся мысли… Иногда настолько ухожу в себя, что не узнаю людей. На эмоции окружающих реагирую с запозданием, отсюда моя неприветливость.

Куча зажимов: спина, дыхание, лицо. Когда волнуюсь, появляется легкое заикание. При более сильном возбуждении начинает трясти. Попадая в компанию незнакомых или малознакомых людей, плохо соображаю.

Я нервничаю трижды: сначала по какому-то поводу, потом — потому что нервничаю, а потом — когда нахожу в своем раздражении какую-то плохую черту своего характера.

Как научиться быть решительным?

Понял необходимость AT, пробовал заниматься, кое-что выходило — успокоение, переживание радости даже, но… Не пошло. Безответственно советовал другим, а сам бросил. «Истина должна быть пережита».

Я понимаю, что меня съедает эгоцентризм, но где выход из него?

Как избавиться от мазохизма? Если мне плохо, то я сделаю себе еще хуже. Я не хочу, чтобы моя боль уходила. По мне, лучше боль в душе, чем пустота.

Нет чувства меры: или замкнут, или растроганно откровенен, или молчалив, или бесконтрольно разговорчив, или равнодушен ко всему, или в рабстве у мелочей… Не могу понять той меры искренности и той меры психологических способностей, которые необходимы в человеческих отношениях. Для меня всегда была загадкой способность смотреть на себя глазами других. Результатами таких попыток были или страх «что обо мне подумают» (мне даже кажется, что и совести у меня не было, а был этот страх), или довольно бесцеремонное отношение к людям. Да, я теперь не только застенчив, но и бесцеремонен.

Мне кажется, что мне было бы намного легче жить, если бы я постоянно видел свое лицо. Так, в зале тяжелой атлетики мне легче было взять «свой вес», если я это делал у зеркала.

Физически устаю от общения, мне легче выгрузить вагон кирпича. Постоянно чувствую фальшь в своих поступках и словах. С друзьями, конечно, легче. Я могу быть неплохим собеседником, если уверен, что ко мне относятся доброжелательно. Но подойти к малознакомому человеку, тем более к женщине… Задача, выполнимая только теоретически.

Понимаю, что надо внушить себе уверенность в доброжелательности окружающих. Но, по-моему, этой вере есть предел.

Сейчас я в отпуске и читаю вдоль и поперек ИБС («Искусство быть собой», одна из моих книг. — В.Л.). В меня, кажется, вселилось что-то нужное… Но потом мне придется зарабатывать насущный хлеб, и все потихоньку обесцветится.

Может быть, мне стоило бы обратиться к местному невропатологу или психиатру? Но боюсь, что они начнут лечить меня пустырником. Может быть, сменить обстановку, уехать куда-нибудь, хоть на время вырваться? Но меня страшит неизвестность.

Отсутствие здравого разума мешает мне жить. Но вряд ли и здравый разум поможет сделать мою жизнь лучше, если нет за душой чего-то. (.)

Разговариваю с вашим письмом.

Можно на «ты»?

Различил два адресата — Человека и Специалиста. Завязка обычная: к Человеку обращаются, а Специалиста зовут на помощь, приглашают исполнить роль. На Человека надеются, а на Специалиста рассчитывают. Человеку в какие-то мгновения открывают душу, а Специалисту, научно выражаясь, мозги.

Должен ли я в свой черед разделить в тебе Человека и Пациента, разъединить?

Специалист. Знаю, как ему помочь, но…

Человек. Не могу. Не хватает времени, не хватает сил. Не хватает жизни.

Ты думаешь, что написал о себе, только о себе? Нет, ты написал и обо мне, и о моем друге. И еще о многих и многих.

Возраст, образование, социальное, семейное положение — они и у тебя могли быть другими, даже пол мог быть другим, а все было бы по существу то же.

Конкретность, подробности?.. Я не всегда отставал от сверстников, но мне всегда казалось, что отстаю, — в чем-то это была и правда… И мой друг, и я справедливо считаем себя не умными. Мы тоже застенчивы, хотя кажемся порой и бесцеремонными. И нас тоже трясет, когда мы волнуемся, нам тоже легче выгрузить вагон кирпича, чем общаться. У нас тоже нет чувства меры, а есть тщеславие, зависть и нерешительность. И мазохизма хватает, а уж эгоцентризма…

И тоже только готовимся жить.

А вот и наше типичное противоречие: «РЕДКО МНЕ УДАЕТСЯ БЫТЬ САМИМ СОБОЙ».

А чуть ниже, рассказывая о неудачной любви: «КОГДА ЖЕ СНОВА СТАЛ САМИМ СОБОЙ…»

В первом значении «быть самим собой», очевидно, не то же самое, что во втором?.. В первом с плюсом, во втором с минусом?

Тоже не знаем, кого же считать собой. Того, кем хочется быть, что слишком редко удается, или того, каким не хочешь быть, но слишком часто приходится?.. Позитив или Негатив?

И мы не уверены, что умеем любить людей, а нервничаем не трижды — пожалуй, восьмижды.

Что на это ответит наш Пациент?.. «Мне от этого не легче»?

И нам тоже не легче.

Специалист готовится отвечать: как избавиться от зажимов в спине, от тяжести в голове, от страха перед грядущей импотенцией, от мазохизма, от еще какого-то «изма». Как общаться, как не общаться, как думать, как ни о чем не думать… Как воспитать в себе… Как освободиться от…

Человек. Погодите, ну сколько можно. Расскажите ему сразу, как избавиться от себя.

Специалист. Этой проблемы нет. Он уже от себя избавился. Сам сообщает, что потерял себя.

Человек. Но он ведь живет.

Специалист. Вопрос, как избавиться от жизни, не в моей компетенции. Посмотрите: «…нет цельности. Душа — из осколков». Обобщающее самонаблюдение, в этом суть.

Человек. Ау вас цельность есть?

Специалист. Ну как сказать… Речь о масштабе…

Человек. (Пациенту, через голову Специалиста). Не слушай его, он сейчас путается. Ты себя послушай… Разные голоса, да? Какофония. Но вот это она и есть, цельность твоя в теперешнем ее виде. Так тебе это слышится. Целое — в нем всего много, ты ведь и вокруг слышишь разное… У тебя еще не успел развиться гармонический слух. Душа из осколков?.. Ты еще не знаешь, не услышал еще, чем они соединяются — там, в тебе…

Специалист. Чем же?

Человек. Тем же, что соединяет и нас с вами, уважаемый, хоть мы и говорим на разных языках. «Нет цельности» — кто это сказал о себе? Кто осознал?

Специалист. Он.

Человек. По вашему опыту: может ли осознать свою нецельность действительно нецельный человек?

Специалист. Может, если в момент осознания цельность присутствует. Если она восстанавливается. Это можно назвать реинтеграцией личности, в противоположность распаду — дезинтеграции. Люди нецельные кажутся себе цельными, хотя в каждый момент частичны. К счастью, редко такое состояние бывает необратимым.

Человек. А у него?

Специалист. Судя по письму, обратимо. Но я бы не торопился с прогнозами. Уровень интеграции и в письме, как видите, сильно колеблется: то «собирается», то «плывет».

Человек. Чередования просветлений и затемнений?.. Это и у меня бывает.

Специалист. Вы подвижны, а у него подавленность, вялость и равнодушие.

Человек. Но ведь настоящее равнодушие никогда не переживается как боль!.. Духовные мертвецы кажутся себе очень живыми.

Специалист. Стабильно дезинтегрированы.

Человек. А вы обратили внимание на его слова? «По мне, лучше боль в душе, чем пустота».

Специалист. Где-то я уже слышал: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…» Вот почему некоторые так протестуют против наших лекарств. А он пустырника боится. Страдать и мыслить то хочет, то нет.

Человек. А вы?

Специалист. Признаться, устал.

Человек. Поднатужимся?

Специалист. Все упирается в его внутренние противоречия. Сопротивление: ничему не верит, всего боится. Любой совет нужно выполнить, а это требует каких-то усилий.

Человек. Если решился написать…

Специалист. На бумаге легко быть и разумным, и смелым.

Человек. «Разум мне не поможет, если нет за душой чего-то…»

Специалист. Что у него за душой, я не знаю. Извините, у меня народ за дверьми. (Уходит.)

Послушай… Вот ты заметил насчет зеркала — что свой вес берешь, если видишь свое лицо. Специалист называет это обратной связью. Сейчас мне легко. Знаешь почему? Потому что я увидел свое лицо в тебе. И хочу, чтобы ты увидел свое — в моем.

..Этот твой шок, повод для кризиса. По-моему, тебе просто подставилось неудачное зеркало. «Слабый» — по-моему, это не лицо твое, а затылок.

«Не свою роль» сыграть нельзя в жизни. Понимаешь? Все роли — наши. Другой вопрос, насколько они нам по душе и как действуют на других. Кто нас любит — любит во всех ролях, хотя и не все роли любит…

Поэтому довольно жестоко могу тебя успокоить: любви ты не потерял. Любовь еще не нашла тебя. (.)

Он приходил ко мне в виде душевнобольного, именовался психопатом, величался невротиком. Старинный друг меланхолик, как и две тысячи лет назад, шептал, что он не желает жить, потому что это абсурд, и что теперь он шизо-циклоид с психастенией и реактивной депрессией. Я добросовестно заполнял истории болезней и громоздил диагнозы. А он оборачивался и алкоголиком, и нарушителем общественного порядка, и добропорядочным гражданином с невинной бессонницей, и домохозяйкой с головной болью. Он тащил ко мне свои комплексы и профили личности. Он скрывался за ними с мешками своих забот, мечтаний, долгов, тревог по делу и не по делу — мучимый то страхом смерти, то мифическими последствиями детских грехов, то экзаменационными хвостами, то развалом семьи, то тем, что о нем подумал прохожий…

Я принимал его, слушал, обследовал. Убеждал, гипнотизировал, развлекал и кормил лекарствами. Ему то нравилось, то не нравилось. С переменным успехом учил тому, что казалось общедоступным: самовнушению, играм, общению, мышлению, жизни. «О, если бы это было общедоступно и для вашего покорного слуги, вот бы мы зажили!» — утешал я его.

Я все еще не догадывался, что краснеющий подросток, заикающийся и не смеющий поднять глаз, и солидный начальник с сердечными недомоганиями — это он в разных лицах; что он же — и неприступная начальникова жена с вымученной улыбкой, и образцовая неудачница дочка, и раздражительный, полный гордых воспоминаний старик тесть, боящийся сквозняков…

Начал писать, и он стал откликаться, наращивая многоголосье, то из дальней глубинки, то из соседней квартиры. И я учился узнавать его в людях, живших в библейские времена, в своих родичах и в себе…

ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТЕНУ

В нашем доме есть люди, чувствующие себя необитаемыми островами. Там где-то — материк, континент. Близко ли, далеко ли — может, и в двух шагах, — не доплыть. И никто не соединяет, не строит мост.

В. Л.

Мне 33 года. Все эти годы я прожила в одиночестве. А в детстве была гадким утенком. Ни одного теплого слова, ни одной улыбки. Ловила на себе только злые, презрительные взгляды. О том, чтобы искать сочувствие и поддержку в семье в трудные минуты, я не мечтала. Тщательно скрывала свои промахи и неудачи, чтобы лишний раз не слышать упреки и едкие замечания.

Я ощущаю себя не человеком среди людей, а какой-то мерзкой букашкой.

Когда первый раз устроилась на работу после школы и почувствовала хорошее отношение окружающих, я испугалась. Для меня было странным такое отношение и мучительно неприятным. Я не знала, как себя вести. А человека, который не скрывал расположения ко мне, я обходила на пушечный выстрел и в конце концов уволилась. Вынести такое я не могла. Заняться любимым делом не имела возможности, так как везде наталкивалась на необходимость общения с людьми.

Вы спросите, почему я не обратилась за советом раньше. Да я просто не осознавала своего положения. Я ничего не знала о взаимоотношениях между людьми. Я даже не подозревала, что таковые существуют. Я жила, в буквальном смысле, низко наклонив голову, боялась посмотреть вокруг, считая, что ничего, кроме насмешливых взглядов, не увижу. Но с годами осмелела и огляделась…

Оказывается, ничего страшного. Я стала наблюдать за людьми. И вдруг сделала открытие, что люди не одиночки, как я, и хорошо относятся друг к другу. Оказывается, счастье в общении. Люди улыбаются друг другу (даже этот факт был для меня новостью), люди ищут и находят друг у друга сочувствие и помощь. Для меня это было потрясающим открытием. Мне казалось, что мытарства мои кончились, — иди к людям, и они тебя поймут!.. Но не тут-то было. Люди, может быть, и поймут, только вот подойти-то к ним я не могу. Между нами стена, глухая, высокая. И бьюсь я об эту стену уже много лет.

Я угрюма, пассивна и безразлична ко всему и ко всем. Я вяла и безынициативна. Вся внутри себя, в реальной жизни не существую. Только изредка всплываю на поверхность и опять погружаюсь в себя, варюсь в собственном соку. Мое настроение ничем не проявляется внешне. И радость, и горе я переживаю в одиночку. Я могу быть в прекрасном расположении духа, но только для себя. Если в это время ко мне кто-нибудь подойдет просто так, поговорить, мое настроение катастрофически падает. Я боюсь людей. У меня никогда не было близкого человека, друга, и я не знаю, что значит чувствовать себя как дома: дома я тоже чужая.

Если малознакомые мне улыбаются, то хорошо меня знающие стараются меня избежать. Меня вроде бы и уважают в коллективе, и в то же время стараются не заметить, обойти. Мое общество всем в тягость, я никому не нужна. Порой удивляюсь, как мне удалось дожить до 33 лет, почему у меня до сих пор не разорвалось сердце.

Мечтала о самоубийстве, даже давала себе срок… Извините меня за такое признание и не беспокойтесь: мне это не грозит. Я слишком труслива и в оправдание ищу отговорки. То мне жалко отца, то боюсь загробной жизни — а вдруг там не принимают непрошеных гостей. Недавно пришла мысль о монастыре… На сколько-нибудь решительные действия я не способна. Мне остается только жить, мучиться и мечтать о естественном конце. Я даже свой адрес вам дать боюсь. (.)

Рад, что написали. Этот шаг, не легко, наверное, давшийся, — уже начало пробивания скорлупы.

У вас открываются глаза. Вы сделали много самостоятельных открытий, а главное — убедились, что существуют в мире тепло и свет.

Теперь основное — поверить, что они доступны и вам. И более того: могут ВАМИ дариться.

Вы можете зажить полной жизнью, соединенной с людьми. Жизнь эта совсем близко, в двух шагах. Но шаги никто, кроме вас, не сделает.

Шаг первый. ПРИНЯТЬ СЕБЯ.

Постарайтесь ответить: почему я защищаюсь от внимания к себе и доброго отношения, почему я боюсь любви?

На каком основании я считаю себя не похожей на других, если других я не знаю?

Почему, чуждаясь людей, я в то же время так завишу от их оценок (всего более воображаемых)?

Что я потеряю, открывшись, как есть, хотя бы одному человеку?

У вас уже есть понимание своего прежнего неведения и заблуждений. Но ведь вы не думаете, что прозрели окончательно? Вы не знаете ни людей, почитаемых вами за счастливцев, «нормальных», кажущихся вам одинаковыми, ни тех, кого среди них множество, — вами не замечаемых, таких же, как вы, одиноко страдающих, жаждущих…

Главное заблуждение — неверие в свою способность дарить.

Шаг второй. ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТЕНУ.

Не биться, а перепрыгнуть! Перелететь.

Вы этого еще не пробовали. Ни разу. А стена, между прочим, не такая уж высокая и не такая глухая, как вам представляется. Она может упасть даже от случайного сотрясения. Потому что это и не стена вовсе, а что-то вроде флажков на веревочке, через которые боится перепрыгнуть загнанный волк. Флажки вы развесили сами, может быть, и не без помощи родителей.

«Иди к людям — они тебя поймут»?.. Ошибка. Опасно, вредно идти к людям за «пониманием». Опасно и мечтать об этом. Нет, не потому, что его нельзя получить, понимание. Можно. Не у всех, не всегда, но можно, порой и с избытком, которого мы не заслуживаем. А потому, что при такой установке мы утрачиваем теплородность.

Вас станут отогревать, а вы, израсходовав полученное, будете снова замерзать и снова искать тепла. Понимания, поддержки, участия… Путь, в конце которого яма безвылазная: душевный паразитизм. Похоже на наркоманию — никаких «поддерживающих» доз в конце концов не хватает…

«Мне нечего дарить. Во мне лишь холод и пустота. Не могу никого согреть. Во мне нет света. Мне нужен внешний источник».

Да, когда гаснем, без него не воскреснуть. Но после реанимации сердце поддерживает себя собственным ритмом.

Идите к людям, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ ИХ.

И не надо беспокоиться заранее, какая там у вас в душе температура и освещенность. Свет вспыхнет при встрече. (.)

Из шахматных наблюдений: фигура, долго бездействовавшая, внезапно может обрести страшную силу. Для этого нужно, чтобы партия продолжалась.

«ОДИНОЧЕСТВО БЕГУНА НА ДЛИННЫЕ ДИСТАНЦИИ»

В. Л.

Мне хочется рассказать вам свою историю. Может быть, она представит определенный интерес…

Отец мой сразу после войны стал жертвой ложного обвинения и пропал навсегда. Кроме меня, у матери было еще трое, я был старший. Была еще престарелая бабушка. Всю семью выставили на улицу. Мама пошла в колхоз, там в гумне нас приютили. Сейчас, когда рассказываешь кому-нибудь из молодежи, слушают с недоверием… Не верят также, например, что в колхозе после восьмого класса я за два летних месяца заработал себе на кепку. Они сейчас за один день зарабатывают больше.

Мама пошла в доярки. За работу в то время почти ничего не платили, но она не умела работать плохо.

Закончил обязательные 7 классов, дальше учиться не собирался, хотел работать. Но мама все-таки заставила меня пойти в среднюю школу. Для этого надо было ехать в город и жить в интернате. Все зимы ходил в одном пиджачке, пальто не было. По выходным дням голодал. Дома не было даже черного хлеба, питались картошкой.

Из школьной жизни основное воспоминание — издевательства и насмешки. На перерывах, а иногда и на уроках в меня кидались огрызками колбасы или свинины, а я отворачивался и глотал слюну. (Гораздо позднее, изучая психологию, я узнал, что есть люди, которых действительно не задевают насмешки и издевательства. Для меня это было невероятно.) С содроганием вспоминаю сейчас, будто это было вчера, с какой изобретательностью надо мной, школьником, издевались взрослые дяди… Сколько помню свое детство и юность — всегда я, хилый, долговязый, рыжий, конопатый, был чем-то вроде шута при средневековом дворе. Так и свыкся с мыслью, что если кому-нибудь захочется поиздеваться над кем-то, то этим последним буду всегда я…

Где-то в девятом классе во мне произошел перелом. Если я раньше учиться не хотел, то теперь решил, что буду учиться во что бы то ни стало.

Я всегда быстро схватывал новое и с особым удовлетворением решал задачи на сообразительность. Читать научился сам, когда мне было всего три года, и очень удивлялся, что 5—6-летние дети у соседей читать не умеют. Еще до школы прочитал много книг, и не только детских.

Поступил учиться в технический вуз. Жил на стипендию. Начал заниматься спортом, бегать на средние и длинные дистанции. Обнаружилось, что голодный долговязый хиляк обладает большой выносливостью. Тренировался фанатически, через 3 года стал чемпионом вузов города, совсем немного осталось до мастера спорта. Думаю, если бы лучше питался, то и мастерский рубеж покорился бы.

Я всегда был одет и обут хуже всех и не мог позволять себе развлечений, доступных другим. Это я компенсировал успехами, превосходством, победами. Не раз были мысли о самоубийстве, но удерживали злоба и беспредельная жажда мести. Злоба, дикая злоба заставляла меня сдавать экзаменационные сессии без единой четверки, двигаться вперед по гаревой дорожке, когда ноги отказывали, в глазах было темно и мозг отключался. Я плакал по ночам, а утром, стиснув зубы, шел опять самоутверждаться.

В студенческие годы я меньше подвергался издевательствам, чем в школе, не было уже таких пыток. У меня был какой-то авторитет, ко мне часто обращались за консультациями. Но сынки родителей «с положением» не упускали случая продемонстрировать свое превосходство.

Особенно драматичными стали мои дела, когда наступило время поближе знакомиться с девушками. Здесь у меня вообще не было никаких шансов…

Институт закончил с отличием. В 24 года был назначен заместителем директора предприятия, проработал там пять лет, неплохо. Ушел: общение с людьми на этой должности оказалось для меня непосильным. По сей день работаю рядовым инженером и от всех продвижений по служебной лестнице категорически отказываюсь.

Я должен был стать выше своего окружения по уровню развития, по кругозору, по эрудиции. Я должен был стать выше всех, причем так, чтобы никто в этом не усомнился.

Более двадцати лет упорно занимался самообразованием — капитально изучал литературу, историю, философию, изобразительное искусство, театр. Всегда занимался одновременно не менее чем на двух курсах, кружках и т. п. Овладел фотографией — есть снимки, отмеченные на конкурсах. Все, за что я берусь, я делаю фундаментально. Владею свободно несколькими языками. Только работой над собой я мог отгонять разные невеселые мысли.

Положение мое тем не менее незавидное. У меня никогда не было друзей, ни одного. Мне 45 лет, а я до сих пор не женат и вряд ли женюсь. Никаких навыков общения с женщинами, никакого умения… Да и откуда ему взяться, этому умению, когда с детства вырабатывалось враждебно-настороженное отношение ко всем окружающим. Насмешки девушек и женщин воспринимал особенно болезненно. При разговорах на сексуальные темы даже в мужской компании становился вишнево-красным.

Менял места работы, чтобы там, где меня не знают, начинать по-другому. Но ничего не помогало. Последние 10 лет вообще не делал никаких попыток сближения.

Получается, что в чем-то я ушел далеко вперед, в чем-то безнадежно отстал.

Иногда узнававшие меня поближе задавали вопросы такого типа: «Вот ты умный, да, эрудит. Но кому какая радость от этого?!»

Это ставило меня в тупик. Жажду мести, можно сказать, я удовлетворил. Стал на пять голов выше. А дальше что?..

Еще «штрих к портрету»: для меня большой интерес быть заседателем народного суда. В каждом деле ищу глубинные причины межличностных конфликтов.

Особое место в программе моего самообразования заняла психология. Я самостоятельно изучил полный ее университетский курс и множество работ зарубежных авторов по первоисточникам. Многое в формировании моей личности стало ясным, почти все… Не согласен с утверждением психологов, что первые три года жизни играют решающую роль. В моем случае, мне кажется, главное началось лет с шести.

Могу все детально проанализировать и объяснить, прекрасно понимаю, что это «суперкомпенсация комплекса неполноценности», но… Ничего не могу изменить. Все течет, как река в глубоком ущелье, не повернуть ни вправо, ни влево…

Закончив исповедь, я почувствовал небывалое и непонятное облегчение. (.)

Вы действительно многое в себе поняли, почти все. Но почти.

Насчет возможностей психологии уже, видимо, не заблуждаетесь. Можно прекрасно ее изучить и при этом оставаться беспомощным и не постигать реальных людей. Даже это «непонятное облегчение» после исповеди понять можно. Однако…

Опасность: незаметные шоры, занавески мнимого понимания. Психоанализ, типология личности, психопатология, экзистенциальная психология, ролевая теория — чего только нет, и все убедительно. А еще йога, еще оккультизм, астрология… И там не все чушь. Всюду некие срезы реальности и отсветы истины. И вот мы за что-то цепляемся. Потом ухватываемся покрепче — и… Начинаем узнавать. Знакомые типы, известные законы… Начинаем предсказывать, и все совпадает, сбывается — почти все. Опять почему-то кое-что не клеится в собственной жизни, зато мы это теперь хорошо объясняем. И пусть кто-нибудь попробует пискнуть, что наши теории — предрассудки, более или менее наукообразные, что предсказания, даже самые обоснованные, — внушения и самовнушения, а если бредовые, то тем паче. Мы его так объясним…

Оглядываясь, вижу нескончаемую череду таких вот занавесок на собственных глазах.

Итак, на сегодня. Путь блистательного самоутверждения — и тупик одиночества. Отчаянная война за самоуважение — война и победа! — и вдруг бессмысленность.

Вижу мальчишку, все того же мальчишку, голодного и смешного. А давай в него — колбасой!

Где же он?..

Убежал. Спрятался вон в того самоуверенного саркастичного гражданина. Ага! Вот тут-то мы его и достанем, отсюда уж некуда!

…Отстали давно — а он все бежал, бежал. Никто уже не преследовал — а он прятался за свои дипломы, за горы книг, за аппаратуру, за эрудицию, за черт знает что. И вдруг оказался под стражей у себя самого. И вдруг понял (или еще нет?), что бежал от себя.

Он читал, поди, и солидные источники, где любовь объясняется вдоль и поперек, как необходимейший механизм продолжения рода, личного удовлетворения и всяческих компенсаций, не говоря уж о возвышенной стороне дела. И он, наверное, все фундаментально узнал: когда что говорить, когда улыбаться, что раньше, что позже… «Дрянь какая, — шептал он. — Вот если б сперва узнать, как не дрожать и не краснеть при одной только мысли, что подойдешь и заговоришь… Как не бежать?!»

Мальчик, слышишь?.. Откройся, выходи, ну не бойся. Прости нас. Прости, слышишь?.. Да, это мы, те самые, которые тебя обижали, травили и издевались. Но мы были маленькими, мы не понимали. Мы были маленькими, и нам тоже бывало жутко, поверь, каждому по-своему… Ты ведь и сам не понимал, ты не замечал, что мы разные, как и те страшные взрослые, — и они оставались маленькими, но не знали о том… Прости нас. Откройся… Еще не поздно. (.)

О НЕКОТОРЫХ УСТАРЕЛЫХ СПОСОБАХ САМОЗАЩИТЫ

«Семь бед — один ответ». Уменьшиться, сжаться, притом постаравшись выкинуть из себя свое содержимое, чтобы не мешало, — вот что делают амебы, инфузории, гидры, когда им угрожает опасность. Точно так же поступают черви и гусеницы; точно так же, когда гонится враг, — хорьки, лисы, используя выкидываемое в качестве отравляющего вещества…

Теперь перечислим малую часть общеизвестных неприятностей, связанных с единоприродной защитной реакцией, которую можно назвать спазматической. Понос, рвота, учащенное мочеиспускание, мигрень, колики, гипертония, стенокардия… Еще: заикание, бронхиальная астма. Еще: мышечная скованность, зажатость в общении, несостоятельность в интимном… Список уже внушительный.

Есть и другой. Сосудистая гипотония, чувство слабости, головокружение, обморок… Покраснение застенчивых — расслабление артерий лица… Это непроизвольное разжатие — то же, что заставляет маленького жучка при опасности падать, притворяясь мертвым. Но он не притворяется, это наше толкование. Он просто отключается, а там будь что будет…

То, что у примитивных организмов охватывает сразу все этажи, у сложных выбирает себе место, ограничивается неким уровнем. Один из членов неладной семьи жалуется на головные боли, у другого что-то с сердцем, у третьего язва, у четвертого алкоголизм… Получается уже не «семь бед — один ответ», а наоборот: «одна беда — семь ответов».

И если удается переменить внутренний климат, может произойти удивительное: все вдруг выздоравливают, каждый — от своего. А ты только помог поверить, что никто здесь не Омега…

Почему наш Омега подвержен такому неописуемому количеству всевозможных болячек? Он защищается. Защищается неумело, защищается неосознанно.

Защищается от себя.

ВЫХОД ТАМ ЖЕ, ГДЕ ВХОД

В. Л.

Очень банально: я утратил контакт с людьми. Меня не понимают. Прочитав ваши книги, я даже знаю, почему это происходит. Я очень напряжен, неспокоен. Для спокойствия мне нужно иметь успех в общении. А для этого нужно иметь спокойствие. Ничего не получается.

Самое страшное: накопление неудач. От этого совершенно отсутствует энтузиазм. Вся агрессивность направлена вовнутрь, сам себя ем. Не могу себя ничего заставить делать, апатия. Пытаюсь выходить из этого состояния, но, словно шарик в пропасти, при выведении из равновесия возвращаюсь в ту же точку. В этом порочном круге еще головные боли, дурной кишечник, насморки, аллергия и прочее.

А пойти не к кому. Это страшно. Это еще страшнее потому, что теоретически я знаю законы общения, по кино и книгам. Я не болен и, кажется, не идиот. Нужные фразы рождаются у меня в мозгу, но произнести их почему-то не могу.

Никогда в жизни не дрался. Боюсь сильных. Уступаю им сразу без борьбы, потому что не вижу возможности победить, даже если буду бороться. Занимался немного каратэ, но опять никаких успехов. Чувствую даже какое-то странное удовольствие, когда проигрываю.

Возиться со мной, естественно, никто не хочет. Был в нескольких местах. Посмотрели, почувствовали чуть-чуть этот ад… И до свиданья. Начал заниматься AT, но, как во всем, полез вперед, не освоив азов, и бросил.

Любимого дела у меня никакого нет. Пытался научиться играть на гитаре (у меня был когда-то абсолютный слух и неплохие данные, даже сочинял музыку), но дошел до непонятного — и все. Вот это самое главное. Непонятное пугает. А оно ведь есть во всем. И нужны мужество, находчивость, предприимчивость, чтобы его обойти. (?! — Так в письме. — В. Л.) Эти качества связаны с агрессивностью, которая у меня недоразвита.

Непонятное — это когда не знаешь, как дальше поступить. Какая-то застопоренность. Привычка к трафаретам, страх перед оригинальным решением. Метод тыка не проходит, нахрапом взять не могу. Очевидно, нужно знать стратегию дела, иметь базу.

У меня есть товарищ, которому все прекрасно удается. Я ему не завидую, но на его фоне жить очень сложно…

Жизнь проходит мимо меня. Мне уже 24 года. Извините за отчаяние. (.)

Самодиагностика близка к точности. Насчитал в письме столько-то пунктов черной самооценки: нет того, нет сего, а что есть — не годится. Но еще один, не из последних, упущен: НАДЕЖДА НА ПОМОЩЬ ДОБРОГО ДЯДЕНЬКИ.

А отчаяние — это когда нет надежды. Значит, отчаяния нет, извинять не за что.

Уточняю: до отчаяния вы дошли. Но НЕ ВОШЛИ в него.

Ад — но круг не последний, к чистилищу ближе.

Вы не испытали ни голода, ни запредельной боли; не теряли бесценного; не спасали жизни. Отчаяние, по-вашему, — это слабость.

А отчаяние — это сила. Страшная сила. То, что заставляет драться ОТЧАЯННО. Не «обходить непонятное» (вас цитирую), а ПРОХОДИТЬ насквозь.

За отчаянием — только смерть или жизнь.

Есть ли здесь непонятное?..

Рассмотрим положение, обсудим стратегию.

Имеем (как минимум): непонимание, страх, бездеятельность, самоедство, отсутствие энтузиазма и — неутоленные желания, они же надежды. Суммируем: ад.

Требуется (как минимум): спокойствие и то, что вы называете «успехом в общении». Суммируем… Нет, пока подождем.

Что уже испытано? Практически — ничего. Кроме страха, поспешности, отступлений…

Трафареты себя не оправдывают. Отказываться — боитесь.

Топтание на месте.

Что можно еще испытать? Практически — все.

С чего начинать? Практически — со всего.

Ведь, упав, все равно, что сперва поднять — голову или ногу, лишь бы подняться.

В любом начале главное — продолжение. А любое продолжение так или иначе приведет к непонятному — «когда не знаешь, как поступать дальше». Если на этом продолжение закончится, неизбежен возврат назад. Повторение пройденного. Новый разбег. Если продолжится — непонятное будет пройдено, то есть станет понятным. И приведет к новому непонятному.

Это знакомо каждому, кто хоть чему-нибудь научился.

И каждому знаком страх перед непонятным. Страх перед непонятной силой. Страх перед непонятным бессилием. Этот страх — ваша ошибка. Осознайте, прочувствуйте его именно как ошибку. В непонятном — спасение.

Как полюбить себя. Что делать? — спрашиваете вы. Что мне делать со своей недоразвитой агрессивностью, с апатией, с тупостью и всеми прочими пунктами черной самооценки, включая и отсутствующие?

А вот что. Примите это за непонятное.

Давайте все это примем.

Вы себя уже любите, вы себя давно безответно любите.

Я известный себе — и неизвестный, Я, понятный — и непонятный, Я, какой был — и какого не было, какой есть — и какого нет, какой будет — и какого не будет, даю себе право на жизнь, принимаю себя, ЖИВУ.

Ничего нового, решительно ничего. Это вы и стараетесь всю жизнь поселить у себя внутри.

Сделайте это содержанием своих самовнушений. Что бы ни произошло, как бы ни было — с этого опять начинать.

Принимать и любить себя — никто за нас этого делать не может.

Как составить свою светлую самооценку. Вы требуете доказательств. Вам нестерпимо хочется узнать, удостовериться — за что, ну за что же любить себя?

Опыт жизни и общения достаточных оснований для любви к себе не дают. А вы себя все равно любите. Но вы так себе не нравитесь, так себя расстраиваете, раздражаете, так осточертели себе, что… (Вот еще один ваш собрат спрашивает в письме, как оторвать себе голову и где достать новую с инструкцией к употреблению.)

У всякой медали оборотная сторона, всякая палка о двух концах, и что бабушка ни скажет, все надвое. Диалектика, практичнейшая из наук, почему-то менее всех прочих применяется в повседневной жизни. А она сообщает нам, что любое явление есть борьба и единство противоположностей. В том числе человек. В том числе вы. И если мы рискуем человека оценивать даже по такой базарной шкале, как НЕДОСТАТКИ — ДОСТОИНСТВА, то мы обязаны за каждым недостатком увидеть достоинство, а за каждым достоинством — недостаток. Потому что и эти свойства, весьма относительные, суть проявления противоположностей, из которых слагается человек.

Двинемся от очевидного. Где ваша черная самооценка? Располагайте по пунктам. Допустим: апатичность, или отсутствие энтузиазма, слабоволие, трусость, зажатость в общении, пессимизм, тупость…

Что еще хорошего о себе скажете? Забыли «неблагодарность себе».

…Ну, довольно. Теперь придется пошевелить мозгами: подобрать каждой твари по паре. Оттуда, оттуда же, все из вас. Назовите мне хоть одно из своих светлых качеств. Не получается?..

СКРОМНОСТЬ — прекрасно? Где ее диалектическая пара?

Вот: «зажатость в общении».

Не однозначно, не механически. Пару к тому, что вы называете своей трусостью, я назову не «смелостью» (с этим вы и сами, наверное, не согласитесь), а БЕЗУМНОЙ смелостью. Да, ОТЧАЯННОЙ. Вы, я сказал уже, в это еще не вошли. Но это в вас есть.

Все всерьез: апатичность — уснувшая жажда деятельности, слабоволие — упорство, не нашедшее достойного применения, пессимизм — детская способность радоваться, посаженная в холодильник, тупость — безработная одаренность (в сидячей забастовке протеста), пониженная самооценка — самолюбие, чреватое манией величия.

Примерно в таком духе.

Простым размышлением вы можете получить свой Позитив — светлую самооценку, не нуждающуюся в подкреплениях. Вы увидите себя, непроявленного или полупроявленного. Потенциального. Экспериментальный период. Никакого «успеха» — забыть, исключить, запретить. Успех опасен, успех вреден! А что? Исследование. Исследование людей — общением; исследование общения — сближением. Внимание. Наблюдение. «И пораженье от победы ты сам не должен отличать».

Вариант подхода. — Не помешаю?.. Можно познакомиться? Показалось, что ты один (одна), и я один. Вот и весь повод. Ищу общения, а общаться не умею. У тебя что-нибудь получается?.. У меня тоже иногда, но если бы когда надо… Я и решил: черт с ним, не в этом дело. Не обязательно же должно что-то получаться. А вот просто узнать, узнать человека… Ты мне еще не веришь, вижу. Я тоже до дикости недоверчив и наивен, как поросенок. Скрытность, понимаешь ли, а при этом идиотское желание рассказывать о себе — видишь, уже начал… Одно время мне казалось, что я какой-то необитаемый остров. Теперь знаю, что нет — полуостров. Открыл перешеек, только переходить трудно. А ты интересно живешь?.. Собак любишь?.. Я книжки почитываю, о психологии в том числе — запутал мозги порядочно, но надежд не теряю. Нет, пока не лечился, держусь пока. А тебе я этого вопроса не задаю. Да нет, ничего особенного не думаю… Вот почти анекдот. Написал я как-то одному врачу, психологу, который книжки издает. Вопросы кое-какие… Жду ответа — нету. Я уж и забыл, о чем писал. Вдруг приходит бумажка, а там лишь фраза: ВЫХОД ИЗ БЕЗВЫХОДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ ТАМ ЖЕ, ГДЕ ВХОД.

Наверное, он всем так отвечает?.. (.)

Здравствуй, мой Одиночка! Где бродишь понуро, в какой уголок забился? Во что вцепился опять отчаянно, со своей, как всегда, «последней» надеждой?..

Сколько уж лет тебе я пишу — и что же? Так до сих пор и не вылез из своей скорлупы и, кажется, не собираешься. А ведь она тебя давит.

Милый мой нелюдим, заранее знаю, чем начнешь ты заниматься, едва прочитав эту книгу и даже не дочитав, — знаю! Все тем же: своей драгоценной личностью. Ну что, угадал?.. Шаришь по себе вдоль и поперек уж который год, облазил и обозрел все щелки и закоулки — и все не можешь остановиться. Хватит же наконец! Иди к людям!

Да-да, твой жестокий доктор гонит тебя на заклание. Он бы не делал этого, если б не был уверен, что одиночество тебе лжет. Нет на свете ничего более ценного, чем одиночество. Но своего одиночества ты не ценишь, не понимаешь, не любишь, потому и боишься общения. Необщителен в Одиночестве — одинок в Общении.

…Слышу, слышу: «С чем мне идти к людям? Я слаб, беден, некрасив, смешон, я не умею говорить, не умею смеяться, я неинтересен, неестествен, я не могу, не гожусь, я-я-я-я…»

Так!.. Допустим, ты прав. Но тогда ответь, пожалуйста: раз ты такое ничтожество, каким себя объявляешь, какова причина так быть собой занятым? Зачем эдакой козявке уделять столько внимания?..

Вот и поймал тебя. Брось свои причитания. В глубине души ты оцениваешь себя очень недурно. Но боишься в этом признаться. А почему? Потому что не веришь, что так же незаурядно тебя могут оценить и другие. Тебе нужны подтверждения, но ты не веришь, что способен их получить.

В мутном зеркале видишь ты не себя, а чей-то недобрый чужой глаз. Оцениваешь себя глазами тех, о ком представления не имеешь. Опыт общения твоего так ничтожен — почти никакого, ведь ты столько лет держишь себя в изоляции.

— Кому и зачем я нужен? — Что могу дать? Только повод для разочарований, насмешек…

Опять за свое! Как можешь ты судить о себе, не познав себя в действии?.. И в том ли главное, кто и что кому дает?

..Ах вот как. Кое-что ты узнал. Ты пострадал, обжегся. Тебя обижали, унижали, тебя били.

Верю, верю, сам это испытал. Но неужели не пришло еще в твою многострадальную голову, что тебя обижали люди, которых людьми можно назвать только авансом? Неужели не подозревал, что живешь в зоопарке?

— Нет! Не все они такие! Не все! Убедился: есть и добрые, и прекрасные. На сто голов выше меня! И вот как раз с ними тяжелее всего. Весь напрягаюсь, парализуюсь, утрачиваю последние крохи своих жалких мозгишек…

Ты противоречишь себе на каждом шагу. Есть, ты признаешь, люди хорошие, добрые, понимающие. Так что же ты им не веришь? И почему тебя интересует лишь то, как они К ТЕБЕ отнесутся, а не они сами?

Скажу больше. Бессознательно и ты это чувствуешь. Да, у каждого есть изнанка. Люди хорошие знаешь ли из кого происходят? Не из ангелов. Мой любимый друг, с которым мы с детства неразлучны и знаем друг дружку как облупленных, этот неукротимый добряк, во времена оны, когда я был беспомощен, выступал в роли первого моего травителя. А потом стало доставаться ему, и не в последний черед от меня. Пожил в моей шкуре. До сих пор, вспоминая, смеемся. Тоже были аборигенами зоопарка, что из того?..

Если не веришь себе, поверь мне. Поступай по принципу «пятьдесят», выведенному из наблюдения, что из 50 попыток сделать безнадежное дело одна обязательно удается. При условии, что попытки разнообразны!..

Вышло (Голубиная притча)

Все жирели и наглели, а ему доставались остатки или ничего вовсе. Уже начали перья хохлиться и сохнуть, почти засыпал.

Однажды на Пенсионерской Площади насыпано было много, стая клевала бешено, а он маялся, как всегда, в сторонке.

Вдруг: — пах! — пах! — пухх!.. Взлетели все разом. Это с ветки ворона бросилась.

Пока опомнились, успел что-то клюнуть.

Решил: в следующий раз по-вороньему налечу. По-вороньему!

Вышло! Упал с крыши в клюющую толкотню — как сдунуло всех.

Теперь он в стае самый толстый и самый главный.

А там, в сторонке, — еще какой-то нахохленный экземпляр… Гнать его! Гнать в три шеи!

«ДВА НУЛЯ»

В. Л.

Это письмо я пишу вам уже год — мысленно…

Мне 35 лет, образование высшее, замужем. Муж неплохой, двое детей. Материально обеспечены (квартира, обстановка, машина). Полный комплект бабушек, дедушек, теть и дядь. При таких обстоятельствах почти любая женщина средних способностей и средней внешности, как я, была бы довольна жизнью…

Перейду к сути проблемы. Поверьте, это не преувеличение и не настроение минуты. Говорю трезво и почти спокойно: меня никто, нигде, никогда не любил, не уважал и вообще не принимал во внимание. С раннего детства дома имела как будто бы все необходимое, и воспитание, и заботу, но в то же время была где-то на отшибе. А в школе травили и изводили. Была очкариком по прозвищу «Два нуля», нескладной, медлительной. (Потом выправилась.) Никогда не выбирали ни на какие должности, кроме редактора классной стенгазеты. Со мной не здороваются мои бывшие одноклассники и сокурсники, хотя я не была ябедой и не выходила из неписаных школьных правил.

Я всегда была вне коллектива: через один-два дня уже полное отчуждение. Вот, к примеру, мелочь, но характерная. На работе у нас сотрудницы часто угощают друг друга блюдами домашнего приготовления. При этом считается, что меня в комнате нет, ко мне это не относится. Меня почти никогда не зовут с собой в столовую, не просят посидеть, поговорить, зайти и т. п. Обычные, нормальные человеческие отношения мне недоступны, как Эверест…

Не могу обижаться на окружающих — причина во мне самой. Не впадаю и в самобичевание — прошу совета и помощи.

Друзей у меня нет. Есть две приятельницы. Они рады, когда мы с мужем приходим к ним, но можно пересчитать по пальцам случаи, когда они приходили к нам просто в гости, а не по особому приглашению, на день рождения, скажем, с обильным застольем.

Мой муж почти такой же, мы — парочка. Мы неинтересны и непривлекательны. У нас не хватает юмора. И дети, боюсь, будут такими же. Старшая дочь, ей 11 лет, тоже не может поставить себя на нужную ногу с одноклассниками. А она первая ученица, отлично рисует, занимается фигурным катанием. Что же нам делать?..

У меня снижено зрение и отчасти слух, быстрые взгляды и шепот часто для меня недоступны — может быть, в этом одна из причин? Соседка мне как-то сказала, что не может говорить с человеком, если не видит его глаз, — для меня это было открытием…

Не поздно ли попытаться что-то изменить, хоть немножко? Может быть, ваш ролевой тренинг сможет помочь? Или обратиться еще к какому-нибудь специалисту — какому? Спросят: а что у вас болит?..

Письмо посылаю почти «на деревню дедушке». (.)

Вряд ли стоит пробиваться к перегруженным специалистам. То, что вы с мужем в своем страдании «парочка», — большая удача. Думали вместе?.. Каждому ведь что-то видней в другом.

Давние завалы, еще с детских лет… Ребенку, конечно, трудно понять, почему его не любят или почему так ему кажется. Как и взрослого, его могут одолевать мрачные фантазии, всплывающая боль, воспоминания о бывшем не с ним… Хорошо помню лет в пять-семь приступы необъяснимой тоски со слезами — «никто не любит». А ведь меня любили, и горячо. Но что-то во мне самом не пропускало эту любовь. Когда с таким настроением вылезал к другим, действительно отвергали»

Почему не принимают, почему травят? — Очкарик, толстяк, нескладный? Трус, слабый, ябеда? Чудак, не похожий на всех? — Это не причины — только поводы. И очкарик, и обладатель самой что ни на есть восхитительной бородавки на носу, и трус, и дурак могут занимать в коллективе вполне теплое место и с удовольствием участвовать в травле себе подобных. Потому что один очкарик верит, что он очкарик, а другой — нет. Один чудак ждет унижения и получает его, а другой унижает сам. Одно удачное выступление может вознести из грязи в князи.

Приглашение к хамству. Чего ждешь от себя (не желаешь, а именно ждешь), во что в себе веришь, то и выходит. Чего ждешь от других (не желаешь, а ждешь), то и получаешь. Как чувствуешь себя — так тебя и другие чувствуют. И ты чувствуешь других такими, каков ты сам. Даже если кажется, что наоборот.

Они страшно заразительны, эти скрытые ожидания. Они внушаются нами друг другу — мгновенно, непроизвольно, минуя мысль. Если боишься собаки, она набросится. Если ждешь с уверенным трепетом, что тебя обхамят, — тебя обхамят. Не сумеют воспротивиться внушению, не устоят. И ты будешь ждать хамства снова и снова, с нарастающим торжеством.

Таким-то способом мы делаем себе погоду.

Ваши ожидания написаны у вас на лице. Наверное, и сейчас работает в вас эта привычка — не ожидать в общении ничего хорошего. Ни от себя, ни от других. (Не «не желать», а именно не ожидать. Желание-то как раз колоссальное, и оно ПРОТИВ вас.)

Выражение лица у вас в основном не праздничное, наверное так? И улыбка не то чтоб сияет? Понятно, понятно. Но давайте отвлечемся от наших скорбей и поставим себя в положение человека, который вынужден видеть перед собой напряженно-постную физиономию, всеми фибрами излучающую:

Я НЕ ЖДУ ОТ ТЕБЯ НИЧЕГО ХОРОШЕГО.

Вы! — вы — человек, перед которым пребывает сейчас эта физиономия! Вам не по себе, правда? Вам неуютно. Даже если секунду всего… А почему?

Потому что это излучение читается так:

НИЧЕГО ХОРОШЕГО ОТ МЕНЯ НЕ ЖДИ.

Вот в чем фокус! Вот в этом перевертыше, в толковании. Так читаются эти ожидания — как обещания, так воспринимаются они вами, и мной, и всеми. И невдомек нам, что у обладателя вышеозначаемой физиономии, может быть, просто болит живот или там душа. И ничего он вовсе не обещает, и вообще нас не видит.

Мы хотим быть хорошими. Для этого нам нужно, чтобы от нас ждали хорошего. Не желали, не требовали, а ждали — уверенно, празднично. Нам нужна вера, что мы хорошие, — тогда мы такими будем. И нам нужно, чтобы нам эту веру внушали. Чем?..

Ожиданием, только ожиданием! — верой же.

А мы живем в замкнутом кругу недоверия. Требуем веры сперва от других, те, в свою очередь, — от нас. Но по требованию вера не дается — она только дарится, ни с того ни с сего. Мы до этого не додумываемся — просто так верить в хорошее, как младенцы. Вот и получается — два нуля…

Ремонт погоды. Уверен, вы умеете улыбаться и хохотать, ласкаться, говорить дерзости, шалить, делать глупости. Это называется невоспитанностью. Это называется естественностью. Это называется безобразием. Это называется обаянием. Когда как.

Так вот, чтобы помыть ребенка, но не выплескивать его с грязной водой… Чтобы не выплескивать эту воду себе на голову или соседу… Короче говоря, чтобы стать интересными и привлекательными, спросим себя:

Не вжились ли в роль Неудачника — не упускаем ли свой положительный опыт?

Не заковали ли себя в неосмысленные запреты?

Не слишком ли опасаемся, что о нас скажут?

Не требуем ли от других чересчур многого, навлекая на себя разочарования?

Не забываем ли прощать?

Это комплект вопросов с пометкой ОСВОБОЖДЕНИЕ.

А это — ВЖИВАНИЕ: желая быть интересными, не относимся ли к общению потребительски?

Достаточно ли вникаем в чужие горести, радости, странности?

Замечаем ли людей, явно или скрыто на нас похожих, — ищем ли сближения, чтобы помочь им?

Учимся ли у тех, кто нам нравится?

Наконец, ОСМЫСЛЕННОСТЬ: заботимся ли о радости у себя дома — стараемся ли наполнять жизнь творчески, и не для себя только?

Не узки ли, не суетны ли — не уничтожаем ли жизнь путем жизнеобеспечения?

Ищем ли свой путь или плывем по течению, хотим

Быть «не хуже других» — химерой по имени «КАК ВСЕ»?..

Дав себе ответы, вы получите программу жизненного эксперимента, он же ролевой тренинг, — в реальности, на своем месте.

Относительно же слабости зрения и слуха — уверен: дело совсем не в том. Множество слабовидящих и слепых прекрасно общаются. Глухота тоже не помеха, если нет глухоты душевной. (.)

ЗООЛОГИЧЕСКАЯ ПРОГУЛКА

Вон та грустная тетя завела себе маленькую собачку, чтобы любить ее вместо ребенка. А вон тот мрачноватый дядя — здоровенного пса, чтобы перестать быть Омегой. Как он муштрует зубастого ученика! Какой классный Омега получается из собаки…

Этот парень бежит на стадион, чтобы накачать мышцы, стать сильным, уверенным — и перестать быть Омегой. Сомнительно!.. Вот ты уже трижды чемпион, а все еще не понимаешь, что тобой движет.

Чтобы стать Омегой, достаточно родиться на свет. Даже если тебя сразу же объявляют царем Вселенной — тебе же хуже. Вскоре ты убедишься, что это совсем не так.

Почему одни дети хотят стать взрослыми поскорее, а другие наоборот? Потому что одни не хотят быть Омегами среди детей, а другие — среди взрослых. Кому как нравится.

Как-то целое лето я наблюдал петушиный гарем. Все было там честь по чести: красноперый красавец король, придворные жены, подрастающее поколение. Не имея конкуренции, повелитель благоденствовал и регулярно занимался самоусовершенствованием, что впоследствии сказалось на качестве получившегося из него бульона. Жены же распределялись по иерархии и направляли на эту сторону жизни всю свою умственную энергию. Альфа — Чернуха, мегера с гребешком, гоняла и клевала всех, не встречая сопротивления; все прочие — друг дружку, согласно статусу, а Омега, хохлатенькая Пеструшка, служила прочему коллективу козлом, простите, курицей отпущения — словом, все как положено.

Был, однако, в данной идиллии момент драматический.

Его Кукаречество, возможно в связи со своими философскими изысканиями, с некоторых пор изъявил романтические наклонности и начал явно предпочитать Пеструшку. Влюбился в бедняжку, буквально прохода не давал. Статуса ее это не изменило, даже наоборот, что вполне понятно; зато сказалось на яйценоскости. Каждое третье яйцо, прибывавшее в дом, было плодом этой страсти. Наконец в один прекрасный день Пеструшка стала наседкой. Боже, что тут поднялось в курятнике, какое крушение порядка и смятение чувств! Все стали клевать друг друга, не разбирая рангов и не соблюдая приличий. Чернуха посерела от зависти и, потеряв самоуважение, ушла в себя, теперь ее даже Омегой нельзя было назвать — никакого статуса, полный нуль. Пеструшка же, естественно, стала Альфой. Еще бы, она готовила миру наследников Его Кукаре-чества!..

Омеги есть и среди китов, и среди мышей, и среди обезьян, и среди бабочек. Среди всех, кто общается.

Термин из этологии, науки о поведении в природе. Буква греческого алфавита, последняя. Назвали сперва так исследователи тех животных, которые в своих сообществах занимают место, первое с другого конца. Альфа — первый, Омега — последний. Соответственно: очередность и качество питания, вероятность быть побитым и выгнанным, шансы на выживание, возможности размножения, самочувствие…

В жизнь природных Омег можно вникнуть, понаблюдав, скажем, за стайкой уличных голубей, цыплят или домашних рыбок, за деревенским стадом, за выводком котят или группкой малых детишек… Если удосужитесь, с решением не поспешайте.

Вот вы видите, как гонят, шпыняют, кусают, клюют, топчут слабого, как отнимают и те крохи, что он имеет; как оттирают и презирают робкого; какую образцово-показательную трепку устраивают изгою, нечаянно заглянувшему в чужое гнездо.

Природа жестока? Да. Природе слабые не нужны? Неизвестно. Зачем бы тогда слабым вообще рождаться, с такой упрямой регулярностью?

Ошибки, бракованные экземпляры?..

В природе ошибок нет.

Даже у рыб, существ жестко консервативных, статус особи может непредсказуемо изменяться. Перемена питания, созревание, добавки гормонов — зоологи и животноводы наблюдают, как это меняет и «общественное положение». Заматеревший Омега может стать Альфой; Альфа, сломавший крыло или рог, побывавший в зубах у хищника или в капкане, — скатиться в Омеги и… так и остаться им, даже если все у него срастется.

Природные Омеги — не обязательно хилые, дефектные, неприспособленные, не обязательно трусы. Бывает, что они попросту своеобразные. Против белой вороны яростно объединяется вся серая стая: лети прочь и попробуй выживи!.. Выжить можно — белая ворона не слабее обычной, умнее и красивее. Но как оставить потомство? Вот если б пару себе под стать…

Сильнейшие выигрывают не всегда. Сила, во всяком случае, понятие не одномерное.

Похоже, что новые виды происходили из гонимых, которые не сдавались. Из малых вероятностей возник человек.

Предки наши были Омегами природы — беззащитными существами, без клыков, без когтей и без места под солнцем.

Они взывали друг к другу и к небу. Каждый новорожденный кричит этим криком.

РАССУЖДЕНИЕ О МНОГООБРАЗИИ ЖИЛЫХ ПОМЕЩЕНИЙ

В грешные годы увлечения типологией я делил Омег на абсолютных и относительных. Абсолютный Омега, представлялось мне, от рождения и всю жизнь, без передышки, — такой, каким я был, не дай бог памяти… В общем, ошибка природы, и лучше бы ему не родиться, такая вот самоотрицательная величина.

Оказалось, однако, что на всякого абсолютного Омегу найдется еще абсолютнее, да и сам он всегда способен к дальнейшему совершенствованию своего ничтожества, может двигаться к пределу недосягаемости — окончательности не достигает, а ничтожество увеличивает, и так без конца, что превосходнейше описал Достоевский. Следовательно, умозаключил я, существуют лишь относительные Омеги, а абсолютный есть идеал с обратным знаком, интеграл бесконечно малых величин. И это внесло надежду. Количественный показатель, коэффициент омежности (КОМ) стало возможным относить к разным сферам бытия, к зонам и уровням существования — различать, скажем, КОМ физический, социальный, семейный, любовный, умственный и так далее. Человека с большим КОМом видать сразу.

Важней тем не менее характеристики качественные. Их бесконечно много, не перечислить, приведу лишь три. Легко опознаваемые типажи, располагающиеся на лестнице…. Именно их и можно встретить на лестнице любого жилого помещения, но на разных высотах. Начнем снизу.

Омега Подвальный. На самом деле их очень много в подвалах и во всяческих подземельях, включая катакомбы канализации. Их тянет в укрывища, в лоно матери-земли, их уволакивает туда древний пещерный инстинкт. Подростки — да, и не только… Соответственный цвет кожи и выражение глаз. Света не переносят, в темноте могут быть смелы и предприимчивы. Парии, отбросы общества?.. Да, бывает, некоторые не имеют и паспортов; но по большей части эта отверженность — не объективное, а субъективное их состояние, самочувствие, в котором они, скоро ли, долго ли, находят комфорт и усладу. Здесь, под плитами шумящей цивилизации, можно создать общество себе подобных, вернее, антиобщество, со своим порядком, диктатурой или демократией, как получится; здесь ты накоротке и с крысами, и с нечистой силой. Наркотики — само собой, что угодно. Отсюда, из их подвалов, идут ходы в Нижнее Заомежье, где человека уже нет…

Не всякий Подвальный Омега, однако, живет в подвале, не всякий даже додумывается, что это возможно. Ведь и не так просто — заиметь свой подвал, не правда ли?.. Подвал — всего лишь вынос вовне, объективация того мрака, который внутри — там, за душой… Мрака, с которым приходится жить. Внутренний подвал этот обычно сразу заметен; но они вовремя отводят глаза.

Омега Конурный (Берложный). Этих домоседов полно повсюду. В отличие от Подвального не стремится под землю, принимает все меры, чтобы укрепиться и забронироваться на занимаемом уровне, то бишь исконной жилплощади, а при ее отсутствии — хотя бы на съемной. Метафорический идеал: конура собачья, из коей, находясь внутри, позволительно рычать даже на хозяина. («Я ведь тебя не вижу и не хочу видеть, и откуда я знаю, что это ты».) Суперидеал — берлога медвежья.

Основной смысл конурности, конечно же, не в комфорте, а в сохранении некоего минимального Пространства Психологической Безопасности (ППБ, нотабене, важнейшее из пространств). Конуру можно устроить на службе, пожалуй, даже легче, чем дома. Проверенных товарищей можно туда приглашать, чтобы вместе попить чайку и поглодать косточку какой-нибудь глобальной проблемы. Модернизированная конура может иметь четыре колеса, мотор и лакированный корпус с багажником, то есть являть вид личного или служебного автомобиля; но это не обязательно, а в условиях дефицита бензина и запчастей скорее накладно.

Опытный, многострадальный Конурный Омега в конце концов просекает, что физически занимаемая конура (даже берлога) сама по себе не гарантирует ППБ, если не создать таковую внутри себя. Когда удается, в глазах появляется светлый отблеск колючей проволоки, все в порядке. Среднее Заомежье сравнимо с хорошо оборудованным концлагерем, живущим на полном самообслуживании и хозрасчете, в довольстве и сытости. Нерешенного остается лишь проблема прогулок по чужим территориям. Туда можно заглядывать с предупреждающей табличкой «Не смей меня нюхать», что не всегда помогает.

Омега Чердачный. Для персонажей третьего типа внутреннее пространство особо важно. Это мечтатели, чудаки, аскеты, оригиналы, органически неспособные бороться за места общего пользования. Чердак, пустой или со всякой всячиной и старыми книгами, — идеальное место для их священных уединений; но где найти такой в наше время?.. Разве что у Чухонцева:

..Л. бедный художник избрал слуховое окно, где воздух чердачный и слушать-то нечего вроде, но к небу поближе — и жарко цветет полотно, как дикий подсолнух, повернутый к ясной погоде.

Кратенький наш трактат не охватывает и тысячной доли затронутого. В том же ряду нельзя не упомянуть под конец об Омегах, не располагающихся вовсе нигде, а пребывающих, как говорят, в нетях. Омега Странствующий, Омега Бродячий, Омега-Шатун.

Суть дела опять-таки не в наличии физической жилплощади и прописки, хотя это и бывает практически немаловажно. Откуда, спрашивается, происходит их беспокойство, охота к перемене мест, весьма мучительное свойство?.. Не поиск ли ППБ?.. Но, как сказал поэт, это еще и немногих добровольный крест — немногих, но добровольный. И сразу же вспоминается Рыцарь Печального Образа, величайший образчик Омеги Чердачного, преодолевшего свою омежность и поднявшегося на высоты духовные, где инстинкт самосохранения и все прочие низменные побуждения преображаются до неузнаваемости и диалектически самоуничтожаются.

Верхнее Заомежье — это оно и есть?..

Читатель, я забыл вас попросить вот о чем. Пожалуйста, читайте эту книгу со скоростью света.

Скорость света внутри человека неизмерима, но ощутима. Автор имел счастье видеть, как свет входит в глаза через уши, через кожу и пальцы (у слепоглухих) — и как выходит через поступки, мысли и чувства, через те же глаза…

Но он ни разу не наблюдал, чтобы свет входил в кого-нибудь по методу быстрочтения, а выходил по методу быстрописания. И потому автор просит вас еще кое о чем. А именно: будьте добры…

Светотень

(Жизнь и роль)

Сейчас я помогу вам изменить свой характер

…Не могли бы вы потрудиться исполнить скрипичную мелодию на рояле?.. У вас под рукой нет рояля? Жаль. Тогда на кастрюле…

ГОСПОДИН ГОСПОДИНА

— Эй, подходи!.. Кто здесь ищет себе хорошего хозяина? Ты, что ли, любезный? Бери! Дорого!

— Аи да раб, шутник. Что ты умеешь делать?

— Повелевать людьми.

— Смотри, не отрезали бы тебе язык.

— Невыгодно, подешевею. А тебе и отрезать нечего.

— Это как понимать?

— Открой рот, поймешь.

— Сколько ты стоишь, умник?

— Цены нет.

Товар небрежно кивнул на своего продавца. Критский рынок кричал на разные голоса, хохотал, ругался. После долгих препирательств и тщательного осмотра (нет ли дурной язвы, проказы, вшей, размягчения сухожилий) торг, наконец, состоялся. Новый хозяин собрался было открыть рот, покупка опередила.

— Ну что ж, повезло тебе. Чтобы я мог с тобой разговаривать, скажи, как тебя звать.

— Ксениад.

— А я Диоген, твой наставник. Отныне ты будешь делать все, что я тебе прикажу. Веди меня в свой дом и представь семейству. Можешь не рассказывать, я все знаю. Ты опасаешься за себя и не доверяешь жене. У тебя дети, а воспитывать некому. Ты еще не знаешь, как умирать и как распорядиться наследством. Если будешь умницей, расскажу. Ну что смотришь бараном? Веди, исполняй повеление. Или хочешь, чтобы теперь я тебя продал? Веди, веди, я сделаю из тебя человека…

Так Диоген стал господином своего господина.

Гениальный, на все века урок использования пространства жизненной роли — принятия судьбы и овладения ею. Урок достоинства.

А в юные годы его унижали и колотили, он был посмешищем, запредельным Омегой…

Я прошу вас, читатель, еще раз-другой возвернуться к этой античной сценке, дошедшей до нас в виде анекдота и слегка подрисованной авторским воображением. Вот такие и всевозможнейшие этюды во множестве разработок мы разыгрывали в группах так называемого ролевого тренинга. Анализировали, вскрывали контексты; ловили ошибки понимания и самочувствия; снова вживались, импровизировали.

Зачем?

Чтобы учиться жить.

КАК СОЕДИНИТЬ ПОЛ С ПОТОЛКОМ

«…Не могли бы вы потрудиться исполнить вот эту несложную скрипичную мелодию на рояле? Я имею в виду: скрипка — ваша жена, а рояль — вы.

Вы совсем не играете на рояле? У вас нет слуха? Вы не женаты?..

Хорошо: а вот этот ритм — тук-турук-тук, тук-турук-тук-тук-тук, тук-турук-тук…

Всего лишь на барабане, а?.. Знаете, что за ритм? Нет, не поезд, хотя похоже. Так стучит сердце больного с начинающейся мерцательной аритмией. Через этот ритм можно вжиться в его самочувствие и унестись далеко… Страшно?.. Тогда не надо…»

Наивно, глупо, почти безумно пытался преподавать вживание. Нет, не актерам — обычным несчастным людям, которые мучились от неумения это делать, мучились и погибали, им уже и терять было практически нечего. Но не получалось, не получалось!.. Внутреннее сопротивление, страшно упрямое. Нечего терять? Как же нечего! Терять нужно «я». А попробуй-ка!.. Инобытие— не равно ли смерти?..

Биясь об эту стенку, я понял, что истинный наблюдатель наблюдает не глазами. Путь к Другому — действие, обратное анализу. Синтез, и не чего-нибудь, а собственной личности — заново, из того же исходного вещества души…

Тогда и навалилось на меня осознание жуткой, невпроворотной массы человеческой глухоты. Своей в том числе.

Привычная бытовая присказка: «Поставь себя на его место…» Что толку? На этом месте будешь ты, а не ОН, его там не будет.

Нет, вживание — это не «себя на его место», а ЕГО — в свое помещение, именуемое душой. Не в чужую шкуру влезать со своими внутренностями, а ВПУСКАТЬ в свою и давать жить подробно.

Да невозможно ведь!..

Ну еще бы. Мы и эту мелочь-то не в состоянии задолдонить, это вот тупенькое «поставь себя». Нет, не хватает нас и на это. Нам весело, мы пляшем у себя на полу — у себя же?! — и никак, ну просто никак не догадываемся, что наш личный пол есть, с другой стороны, обваливающийся личный потолок нашей нижней соседки, у которой, видите ли, позавчера умер муж, а завтра ей рано вставать. Да какого черта она там стучит вилкой по радиатору?! Вот вредина, а? Мы страшно заняты, и нам некогда черкнуть пару строк нашей маме — ну что она там волнуется, ну зачем тосковать, неужели нечем заняться?.. А тому, кому НАМ надо, мы катаем письмище на восемнадцать страниц, куриными каракулями — пусть заказывает очки. Мы требуем нам ответить, и побыстрее, мы так спешим, что адрес свой превращаем в ребус или, по скромности, забываем — пускай осведомится в Справочнике Дураков. Мы непременно хотим влезть в битком набитый автобус, а для этого не выпускаем тех, кто желает выйти, — да что же они так грубо отпихивают, нам же нужно войти, мы опаздываем! А теперь впихнулись — да пройдите же, потеснитесь! Закройте двери, ну куда лезете? Не видите, что ли, — битком! Поехали!..

РАЗМИНКА, ИЛИ КАК НЕ НАДО ЖИТЬ

«Не понимаю, при чем здесь роли? Какие роли? Жить невозможно!» С этим идут неудачливые супруги, родители и воспитатели, те, кому не везет на работе, страдающие от одиночества… Если бы они умели осознавать свои трудности хотя бы так примитивно: как разучиться играть нежелательные жизненные роли?

Как научиться играть желательные? — можно было бы сразу брать быка за рога. Но в том-то и фокус, что ролевые проблемы затемняются ролевым бытием. Озлобленный утверждает, что не может нормально жить, потому что его стремятся унизить, лишить прав, использовать; жена уверена, что ее супруг эгоист, ничтожество, подлец, пьяница; мать — что ее ребенок лентяй, негодник, больной… И уверенность сплошь и рядом оправдывается.

«Не надо теории, мы запутываемся. Дайте нам практические рекомендации, и мы вам поверим».

Никогда не поверите… А если поверите, это будет ужасно. Поверить без осмысления — значит наломать дров и потом веру потерять.

В. Л.

Нас пятеро друзей (двое семейных, двое разведенных, одна незамужняя). После ваших книг поняли чрезвычайную практическую необходимость РТ, ролевого тренинга. По «Искусству быть Другим» пытаемся заниматься. Но мало что получается, толчемся на месте. У нас разные личные проблемы, разные характеры, всех объединяет только неумение общаться и неумение жить.

Какие-то скованные… Видимо, нужен непосредственный руководитель, учитель. Но где его найти? Были бы очень признательны, если бы вы поделились личным опытом. (Пять подписей.)

РТ всегда начинается и никогда не кончается. Не требуйте от него обязательного разрешения ваших проблем. А чтобы повысить такую вероятность, поверьте, что РТ драгоценен САМ ПО СЕБЕ.

Вы спрашиваете: где, когда, сколько, как организовать занятия и т. д. Ответ: везде, всегда, сколько угодно и как угодно. РТ- это ЛЮБОЙ МОМЕНТ ЖИЗНИ, ЛЮБОЕ ДЕЛО. Вы не спрашиваете, где, когда, сколько смеяться, где преподают смех, как организовать смех? Иногда просто смеетесь, правда? И ребенок просто играет, пока игру не начинают организовывать. (Впрочем, и организованная игра иногда удается.)

Ищете учителя, а их ведь полно вокруг. Первый учитель — вы сами. Вы разные. Вы и сами от себя отличаетесь в иные моменты больше, чем от других, — мало ли этого?

Учитесь ли у детей?

Посмотрите, как играют дошкольники. Так ли уж давно и вы были детьми? Почему бы вам на какие-нибудь полчаса или хоть на пару минут не стать… (подставьте любой персонаж, любое животное, явление природы, предмет, понятие, слово) и не ПОЖИТЬ в этом, не ПОБЫТЬ этим — с той же наивной верой?

Вы не знаете, зачем это нужно, чем это вам поможет? А знать и не обязательно, знание может вам помешать.

Вас сковывает ваша взрослость?..

Так с этого и начните — со сбрасывания с себя ложной взрослости. Прямо сейчас, например, вот сию секунду — не могли бы вы впятером дружно залезть под стол? А поболтать ногами?.. Ну как, легче?.. А если еще раз — вообразив себя… (подставьте любой персонаж, любое животное). А болтать ногами НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО! И под стол лезть — не обязательно. МОЖНО И ПО-ДРУГОМУ!!

Для себя я никогда специально не занимался РТ, но с некоторой поры осознал, что я в нем живу.

Ребенком любил подражать кому и чему попало, изображать все подряд, вживаться в разные жизни, существующие и несуществующие, — обычная детская жизнь, не более. Потом постепенно все это потускнело, замерло, как и у вас. Начались проблемы… Я уже стал врачом, осваивал гипноз, но все еще не понимал, что живу под гипнозом у себя самого.

Пациенты очень мне помогли, а больше всех— дети. Оказалось, что и тот ребенок еще живой, только замерз и уснул. Разбудил, отогрел, как мог… (.)

…Уже не веду группы. Но стоит прикрыть глаза и пригласить в память кого-нибудь из своих — словно на видеоленте, начинают прокручиваться жизни в жизнях, миры в мирах…

Вот папки с дневниками наших занятий, магнитопленки, остатки реквизита — костюмы, маски, куклы, всякая всячина, объявления…

Одна из игровых афиш с пояснением.

Ангажемент! Ангажемент! ТЕАТР ЖИЗНЕННОГО ЭКСПЕРИМЕНТА предлагает Сыновьям, Дочерям, Супругам, Родителям, Здоровым, Больным, Подчиненным, Руководителям, Продавцам, Покупателям, Пассажирам, Водителям,

Всем, кто желает повысить качество общения и эффективность жизни, — роль Миссионера в спектакле:

«И н т е г р у м» Вознаграждения:

уверенность не в себе, привлекательность не во всех отношениях, творческое самовыражение — смотря как понимать.

Конспект роли. Вы один из миссионеров Интегрума — Духовного Космоса, посланный на Конфликтную Планету в облике одного из туземцев. Интегрум давно работает с этой планетой. Ваша миссия — в своем облике и на своем месте вносить в жизнь планеты гармонию, разум, радость. А для этого — возвышать туземцев в глазах друг друга, помогать им видеть свое истинное достоинство, учить взаимопониманию и любви и тем изживать конфликтность, грозящую разрушить планету. Дальнейшая цель — духовное развитие до той степени, когда станет возможным осознанное соединение с Интегрумом, сотворчество с ним.

Чтобы выполнить миссию, вам приходится постигать туземную жизнь своей судьбой — с ее радостями и страданиями, трудностями и болезнями, пороками, заблуждениями, ограниченностью… Все, все — собственной кожей и внутренностями, жизнью и смертью. Только так вы можете что-то понять, что-то сделать, о чем-то сообщить, и вся судьба ваша есть поиск, эксперимент, а значит — самопожертвование.

Кроме своей миссии, вы ничем от туземцев не отличаетесь, ваши трудности и страдания могут иметь лишь иную осмысленность. Интегрум держит с вами связь постоянно. Но вы сами не всегда эту связь осознаете — ваше сознание далеко от совершенства, и это необходимо, иначе вы бы оказались на планете в исключительном положении и не смогли быть туземцем. В какие-то моменты, однако, чувство связи поддерживается, и вы можете догадываться, что кто-то или что-то вас направляет. Орган связи с Интегрумом — ваша совесть. Она больше вашего сознания и сильнее вас.

В неких пределах Интегрум предоставляет вам свободу выбора, собственных решений и экспериментов. Вы можете объявить бунт, попытаться заглушить совесть, это, может, вам даже удастся. Вы можете встретиться со своими собратьями по миссии и узнать их или только догадаться об их существовании — где-то, когда-то… Это даст вам сознание неодиночества, поддержит уверенность в смысле жизни. Но даже если и этого не произойдет, вы можете продолжать работать. Чувство связи может сохраняться и в полном одиночестве.

Чем решительнее вы будете выполнять миссию, тем больше новых миссионеров появится из туземцев и тем больше шансов на спасение и счастье планеты…

…Еще кадр — подгруппа «Разминка». Дружно помятой стайкой вылезли из давки за барахлом. У-ф-ф… Молодцы! Оттерли нахалов, все выдержали и отказались от покупок в пользу хвостовиков. Нас приняли за взвод сумасшедших. От таких слышали!..

Идем по улице.

Час «пик» — пора вживаться в автобус, по Станиславскому, методом физических действий, иначе никак. «Ну что толкаешь, твое через мое, что толкаешь?» — «Я не толкаю. Я трамбую». — «Трамбуешь?» — «Ага… трамбую». — «Я те ща п… помогу! Молотком вобью!»

Никита, он же Александр Македонский, сегодня выиграл пять сражений: три по очкам (пенсне в виду не имеется), одно юмором и одно как-нибудь. (Психологический нокаут в словарь спортивной терминологии не включен.) Светик, она же великая актриса Рашель, обаяла глазным методом трех мушкетеров непреклонного возраста и направила на путь самоусовершенствования. Ваш покорный слуга — Женечка, любезнейший из Омег, в любой точке земного шара вызывает на себя огонь, дым, ядовитые газы и гриппозные вирусы. Все учат, как надо жить, а он в благодарность учит, как не надо, дает примеры. Сегодня задание скромное: добиться, чтобы наступили сразу на обе ноги и пожурили за это («Ну что стал, как колода, дай пройти»), а если не выйдет, ничего не поделаешь, придется наступить самому. Все это разминка, ролевая разминка.

Никита старательно таращит глаза и развинчивает шею. (Кого из детей окрикивают: «Перестань горбиться, ну сколько раз говорить!» — тот, с гарантией, будет горбатым, не внешне, так внутренне, — закрепившаяся семейная роль Омеги…)

Светик потеряла свою Рашель. В глазах опять напряженность — нет-нет, ничего не выйдет, улыбочки не помогут… Да не думай же совсем о своем взгляде, ведь пока была маленькой, все было хорошо? Ну, стеснялась, подумаешь. А сейчас, чтобы не напрягаться, нужна ДРУГАЯ ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ. Представь сейчас, что ты Рашель Николаевна, детский врач, а перед тобою дитя, которое боится показать горлышко, — да-да, вот этот усатый, самодовольный… Видишь, как он внушает себе, что страшно мужествен и неотразим? Кажется, его недавно кем-то назначили. А знаешь каким он был мальчиком? Плохо засыпал, боялся темноты и злого волшебника. Лет до семи у него все еще не просыхали штанишки. А каким будет старичком?.. Пошли, нам сходить…

ДУША ЗА СКОБКАМИ

Который уже век спорят, из чего складывается актерское дарование.

Эпохи меняют требования. Когда-то для актера необходимы были особая внешность, красивый и сильный голос, выразительная мимика, умение «подавать»… Теперь это не действует или просто смешно. Прежде всего естественность, говорят режиссеры. Ищут типажи, но, пожалуй, самый дефицитный из них — обыкновенность.

Кредо Станиславского: актер должен жить на сцене, а не играть. Не изображать, а переживать и верить переживанию — тогда будет и полнота воздействия.

Есть, однако, и противоположный подход, проходящий сквозь всю историю искусства. В советском театре ее исповедовал творческий оппонент Станиславского, Мейерхольд. Никакой естественности, считал он, на сцене не может и не должно быть, такая естественность — ложь в квадрате. В искусстве все искусственно, на то оно и искусство. В языке театра всегда есть условность и какие-то правила игры, принимаемые и актером, и зрителем. То же самое всегда есть и в жизни. Сценическая искусственность не противоречит подлинности, правде жизни, а, напротив, выявляет ее, если принимается открыто. Актер должен быть властителем, а не переживате-лем роли.

Искусственная естественность или естественная искусственность?..

Составил для себя сравнительную табличку.

РОЛИ СЦЕНИЧЕСКИЕ

1) Исполняются для зрителей. «Для себя» — вторично. Могут выбираться. Если предлагаются, то можно отказаться, но на сцене выйти из роли уже нельзя, это скандал.

2) Четко определены и отграничены друг от друга. Наименования заключают в себе все содержание (Гамлет).

3) Один человек — одна роль. Исключение — «театр одного актера», где роли меняются, как и в жизни. Внутри роли, как и в жизни, множественность (Анна Каренина — светская дама, жена, мать, любовница…).

4) Текст задан. Импровизация допускается лишь как исключение. (Если не считать особых жанров типа хэппенинга, приближающих сцену к жизни.)

5) Встречные роли партнеров известны наперед, неожиданности сведены к минимуму. Даже разыгрывая сцену убийства, актеры всеми силами поддерживают друг друга.

РОЛИ ЖИЗНЕННЫЕ

1) Исполняются и для «зрителей» и для себя. В разных случаях — в разных соотношениях, но «для себя» первично. В основном не выбираются, даются судьбой, обстоятельствами, навязываются и внушаются. Зато из любой можно выйти в другую, хотя это тоже не обходится без скандалов.

2) Совмещаются и переходят друг в друга. Наименования (Отец, Супруг, Ученик, Милиционер…) никогда не исчерпывают содержания. Для выражения сущности некоторых ролей нет подходящих слов.

3) Один человек — много ролей. В каждой отдельной роли душа дробится и ограничивается, но стремится разорвать рамки и обрести цельность.

4) Задан только контекст — общий смысл ролевых действий и их ожидаемые результаты. В пределах контекста— бесконечные импровизации. Жесткая заданность только в отдельных ситуациях, приближающих жизнь к театру.

5) Встречные роли полны неожиданностей. «Партнеры» могут и поддерживать, и убивать.

6) Игровая условность всеми принимается и осознается, но во время игры забывается, что и создает ощущение реальности происходящего.

Подумаем еще, поколдуем РОЛЬ ряд «ролевидность» вид, форма обличье личина изображение.

Условность осознается редко. Когда это происходит (например, на процедуре заключения брака), может создаваться ощущение фальши или отстраненности от событий, а иногда и от себя самого, над таким сопоставлением. БЫТНОСТЬ — ряд — «ролебытность» — бытие, бытность — облик — лицо — самочувствие.

Совсем простенькое пояснение из биографии. Надев белый халат, я сразу же принял ролевидность врача, но в ролебытность вхожу еще до сих пор, с переменным успехом. Писательский мой билет, количество вышедших книг, даже ежедневные судороги за столом — все это ролевидность, не более. А ролебытность — не знаю… Пробилась ли она в эту строчку — неведомо.

Есть еще и трудности языка. Подводные ямы значений и толкований.

Есть слова, заключающие в себе целые ряды смыслов.

Столкнувшись с невосприимчивостью некоторых читателей ко всем смыслам слова «роль», кроме балаганного, я засомневался: действительно, привкус игры… Вот кстати: игра. Сколько смыслов? Игра музыкальная. Игра спортивная. Игра красок. Игра на нервах. Игра с огнем. Играть дурачка… Этот человек сыграл (огромную, ничтожную, спасительную, ужасную…) РОЛЬ в моей жизни.

Частичные синонимы:

— роль-значение (для кого-то, для чего-то)

— роль-функция (должность, обязанность, миссия).

Казалось бы, обычное, проходное слово. И все-таки мне и самому давно кажется, что для ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ чего-то в нем недостает.

Без ролей не прожить и не умереть. Но в отношениях с полнотой человеческого все наши роли соединяются и… исчезают. Душа их выносит за скобки.

ДЕНЬ «ОМЕГА»

Упражнение для ролевого анализа и вживания в представление о жизненной роли.

Прочитайте нижеследующий рассказ раза два, не обращая сперва особого внимания на часто встречающееся слово «роль».

Представьте себе как можно ярче описанные события, а еще лучше, разыграйте их в липах с кем-нибудь, в крайнем случае в одиночку. Буквальность не обязательна, импровизируйте.

Затем прочтите снова и всюду, где встречается «роль», дайте ей название, определение в любых словах (Настоящий Мужчина, Обиженный Крокодил, Очаровательный Собеседник и т. д. и т. п.).

Ответьте на вопросы.

Придумайте вариации.

«Как всегда, мистер Н. начал утро с зарядки и последующего аутотренинга, для чего вошел в роль (…). Зарядка удалась, однако не успел Н. расслабиться в своей любимейшей роли Трупа, как зазвонил телефон. Для снятия трубки пришлось ожить, то есть войти в роль (…).

— Гм? Алло!

— Будьте любезны, мистера Н.

— Слушаю. (Он сразу узнал Его голос, моментально загнавший его в роль (…).)

— Где документы такие-то по делу такому-то?

— Э… Извините, Шеф…

— Почему нет документов? Почему вы еще не в офисе?

— Извините, Шеф, до-документы должен был подготовить Кукинс. Я полагал, что рабочий день начинается…

— Рабочий день начинается, когда его начинаю я.

— Выезжаю, Шеф.

Такое с Шефом бывает примерно раз в месяц. Моментально войдя в роль (…) и по этой причине не до конца застегнувшись и не исполнив роли (…), с недожеванным куском во рту, Н. выскочил, завел мотор, который не завелся, еще раз завел мотор, еще раз не завелся… В офис попал только через час, по дороге исполнив роли (не менее трех). Перед Шефом был уже в роли (…) и хуже того. Раза три за последний месяц Шеф в его присутствии многозначительно намекал, что штат сотрудников фирмы требует пересмотра.

Кукинс уже стоял в кабинете, красный как рак, и метнул на Н. напряженный взгляд. Как всегда, опередил.

— Извините, Шеф… Пробка…

— Пробки иногда возникают и в голове у некоторых сотрудников… Кукинс, прошу вас передать это дело Н. Благодарю, вы свободны, фирма рассмотрит… Н., это сверхсрочно. Прошу закончить к концу дня. Благодарю, вы свободны.

К концу дня документы готовы не были. Было совершенно ясно, что Кукинс, не желая входить в роль (…) или просто желая сделать очередную пакость, важнейшую часть данных изъял.

Кабинет шефа. Н. в роли (…)

— Ну как? Готово?

— Гм-гмэ-э… Видите ли, Шеф…

— Вижу, что не готово. И не могло быть готово. (Секретарше.) Дорогая, оставьте нас, пожалуйста, на минуту. (Приблизившись вплотную к Н. и понизив голос.) Вам пора лечиться. Вы плохо выглядите.

— Что, что такое, Шеф?..

— Это документы не по ТОМУ делу.

— Как, Шеф? То есть как, Шеф?..

— Я все выяснил. Оказывается, этот умник еще неделю назад спихнул ТО дело этому дураку, тот дурак— Штукинсу, Штукинс — Дрюкинсу, Дрюкинс — Мухинсу, Мухине — Пукинсу, Пукинс — Хрюкинсу, Хрюкинс— Сукинсу, ну а Сукинс вы сами знаете, что такое. Отправил все в канцелярию Макнахрена.

— Но тогда извините, Шеф…

— Скажу вам откровенно, я надеялся на вас. Я ОЧЕНЬ на вас надеялся…

— Шеф, но позвольте…

— Благодарю, вы свободны.

Вернувшись домой в роли (…), Н. обратил внимание на отсутствие жены и обеда. Подождал около часа, вошел в роль (…) и уже собрался в ближайший ресторан, как жена, наконец, возникла, причем с первого взгляда было ясно, что она находится в роли (…).

— Ну что… Как дела? — спросил Н., еще не вполне уверенный, стоит ли ему входить в роль (…).

— Утром можно иногда и прощаться.

— А вечером иногда можно обедать, — сказал Н., войдя в вышеуказанную роль и готовясь к переходу в (…).

— Приготовил бы хоть раз сам. Ты забыл?.. У нас вечером Шмутке с женой. Опять сломалась плита.

— Мастера вызвала?

— Я ждала тебя. — ?!

— Я полагала, что в этом доме живет мужчина.

— Какого черта! — завопил Н. в роли (…). — Какого черта, я тебя спрашиваю, я должен быть затычкой во всякой дырке?.. Нет, ты мне ответь, какого дьявола, а?! Развод!

Шмутке не пришли. Вечером в кафе Н. наливал себе одну рюмку за другой, последовательно входя в роли (не менее четырех). Затем встал и пошел. У порога пошатнулся. Дальнейшие роли играл на четвереньках, пока снова не вошел в любимейшую роль (…).

Вопросы:

1. Знакомы ли вам, хотя бы в общих чертах, описанные события?

2. Какого мнения вы о психологических способностях Н.? Его Супруги? Шефа?

3. Как Шеф относится к Н.?

4. Что можно сказать о взаимоотношениях Н. и Супруги?

5. За что Н. борется? На какую роль притязает?

6. Зачем вечером напился?

7. Если бы Н. обратился к вам, как к врачу, за советом по поводу, скажем, неприятных ощущений в области сердца и расстройств сна, а вы бы знали вышеописанную историю, — что бы вы ему посоветовали?

НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ

Я был начинающим, еще держался за белый халат и напускал на себя апломб. А этот парень, Омега из Омег, непрерывно себя стыдился, сжимался, сутулился, опускал глаза и краснел. На полторы головы выше меня, атлетического сложения… Ничего этого не было. Передо мной сидел скрюченный инвалид.

Тяжелое заикание.

В глубоком гипнозе сразу заговорил свободно. Увы, чудо переставало действовать еще до того, как он выходил за порог. Аутогенная тренировка?.. Не мог и пальцем пошевелить, не уяснив сперва, как это делать правильно, а все, что ПРАВИЛЬНО, моментально пробуждало рефлекс Омеги — судорожный зажим.

Ему стало хуже, совсем худо. После одного из сеансов внезапно исчез. Ни слуху ни духу.

Месяцев через восемь является ко мне некий красавец. Взгляд открытый, смеющийся, осанка прямая. «Собираюсь жениться, доктор. Хочу. пригласить на свадьбу». — «Простите… Алик?» — «Я САША.» — «Саша?.. Ах да, Саша… Не совсем понимаю. Я, кажется, ничем вам не помог…» — «А вы про это забудьте. Это вы Алику не помогли. А мне показали, что Я САША». — «Как?.. Что?..» — «Ушел из дома. Сменил работу. Поступил на курсы… Начал играть в народном театре. Завел новых друзей. Влюбился». — «НО КАК?..»

— Придушил Алика. Сбежал от тех, КТО ЕГО ЗНАЛ. Чтобы самому… Вот — Я САША. Мне давно хотелось быть САШЕЙ.

Тут я начал кое-что понимать: «Александр» некоторые уменьшают как «Алик», а некоторые как «Саша», «Саня», «Шурик», кому как нравится. Александр — имя просторное. Так. Значит, теперь он Саша.

— Саша, а скажите… С новыми сразу…

— Алик заикался. А САША нет. Алик заикался, а САША смеялся. Алик зажимался, а САША выпрямлялся. И… По шее ему. А потом догнал и еще добавил.

— Так вы что же… Совсем порвали с родными?..

— Зачем же. Полгода хватило. Живу опять дома. Со всеми встречаюсь. Только Я САША. Всех убедил.

..Я сказал: «начал кое-что понимать». Не совсем. В те времена я еще не осознавал, что такое имя.

«Джон Гопкинсон стоит в воротах прекрасно. Как жаль, что он никогда не станет знаменитым из-за своей слишком длинной фамилии», — помнится, писали об одном английском вратаре. Я не знаю, стал ли Джон Гопкинсон знаменитым, но у меня было немало пациентов с самыми разными болезнями и одним общим признаком: они не любили свои имена или фамилии. Не все из них, правда, отдавали себе в этом отчет.

Одна женщина более двух лет страдала тяжелой послеразводной депрессией, с бессонницей и отвращением к пище. Превратилась почти в скелет. Препараты не действовали. Клонилось к уходу из жизни — да, собственно, болезнь и была этим уходом, в растянутой форме.

Бывает, что врачебное решение приходит наитием.

Я знал, что после развода она осталась с фамилией бывшего мужа. По звучанию не лучше и не хуже ее девичьей. Спросил, почему не сменила. «Лишние хлопоты… На эту же фамилию записана дочь… И вообще, не все ли равно…»

Ничего не объясняя, сам плохо соображая, зачем, я потребовал, чтобы она вернула себе девичью фамилию и хотя бы на пару месяцев уехала в Н-ск, к родственнице, где, кстати, была уже год назад и вернулась с ухудшением.

Через два с половиной месяца пришла ко мне с радостным блеском в глазах…

Коллеги не поверили, что столь страшная депрессия могла быть излечена такой чепухой, как смена фамилии. «На нее повлияла смена климата и обстановки», — говорил один. «А почему этого не произошло год назад?» — «Мужик появился, вот и все дела», — авторитетно заявил другой. «Нет, — отвечал я, — пока еще нет». — «Спонтанная ремиссия», — утверждал третий.

Может быть, и так, важен результат. Но это был случай не единственный.

Еще две женщины по моему предложению произвели ту же самую процедуру и обновили себя. Еще один мужчина, поменяв паспорт, покончил с уголовным прошлым и заодно бросил пить. А студент, разваливавшийся от навязчивостей, получил от меня новое имя всего лишь в том же гипнозе. Он даже не вспомнил его, просыпаясь, но навязчивости снялись. Здоров, женился, работает.

Не просто, о нет. В жизни есть родственники и знакомые, есть память, есть документы. Будь моя воля…

Во многих тайных и нетайных обществах существовал издавна ритуал: давать новообращенным другое имя. У некоторых народов имя меняется в начале или по достижении зрелости (обряд «инициации») или при вступлении в брак. Среди многих племен бытует отношение к имени как к магической тайне, которую надлежит хранить даже от друзей, и до сих пор в традициях давать новорожденному запасное имя, а иногда целое множество. Многоэтажные имена испанцев, возможно, заставляют их чувствовать себя несколько иначе, чем американцев с их укороченными кличками…

Имя — не просто бирочка для протокола, не вывеска. И не просто символ. Имя — это то, чего ждут от человека и чего он сам ждет от себя. Обобщенная роль.

Никто не может быть равнодушным к своему имени. И вы замечали, может быть, что у давних друзей, супругов или любовников есть склонность называть друг друга не паспортными именами, а хотя бы несколько измененными. Нет, не кличка, подобная школьной либо дворовой, а взаимное соглашение о ДРУГОМ САМОСОЗНАНИИ, о других ролях — и, значит, о другой жизни.

Называть ребенка, хотя бы иногда, другим именем очень просто. (Только не навязывать!) Возможен удивительный результат, когда человек, маленький ли, большой ли, находит себе имя сам и влюбляется в свое НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ.

Никакие документы к этому отношения не имеют.

РЕПЕТИЦИЯ РЕПЕТИЦИИ

В. Л.

Я преподаю в техническом вузе. Знаю дело, имею большой производственный стаж. Не могу пожаловаться и на педагогическую бездарность: пока вел занятия с группами, все было прекрасно. Меня ценят и уважают. Недавно получил звание доцента. Уже шестой месяц читаю курс лекций по своей специальности.

«Читаю» — сказано неверно. Не читаю, а мучаюсь и мучаю слушателей. Если так будет продолжаться, придется отказаться от должности. Понимаю, в общефилософском, да и в житейском плане это не катастрофа. Но для моего самоуважения, боюсь, это будет ударом слишком серьезным. У меня бывали и неудачи, и поражения, но я всегда до сих пор находил способы отыграться, и не за чужой счет. Такая стена, прямо скажем, импотентности передо мной выросла в первый раз в жизни. А я упрям, и сейчас мне уже почти наплевать на свои переживания, а просто безумно хочется решить эту задачку, из принципа, это уже космически интересно.

Прочитав ваше «Искусство быть собой», понимаю вроде бы, что происходит. Конечное парадоксальное состояние. Сверхзначимость, сверхмотивация. Понял свое родство с заикающимися, бессонниками, ипохондриками, с армией импотентов всех видов и рангов. Пользуясь вашими рекомендациями, сумел даже помочь кое-кому из «родичей». А вот что поделать с собой, ума не приложу. Мне кажется, я никогда не был нервным сверх меры, достаточно решителен и уверен в себе, находчив, неплохо соображаю. Могу веселить компании за столом. Волновался всегда естественным, нормальным волнением, которое не подавляло. А здесь…

Начинается с утра, в лекционный день… Нет, еще с вечера — хуже засыпаю, видимо уже прогнозирую. Проснувшись, еще даже не успев вспомнить, кто я, ощущаю под сердцем скользкую дрожащую жабу. Это тревога, напоминающая, что сегодня… Давлю жабу, подъем. Бодрая музыка, пробежка, зарядка, контрастный душ, самовнушение — все прекрасно, я весел и энергичен, я все могу, жизнь удивительна. Только это немножко вранье, потому что труп жабы где-то остался и я знаю, что перед аудиторией он сделает трупом меня, а сам благополучно воскреснет. Я не хочу это знать, но я это знаю.

…Освобождаю дыхание, сбрасываю зажимы. Выхожу к слушателям, как статуя командора. Все прекрасно и удивительно: язык не ворочается, в позвоночнике кол, на плечах тяжесть египетской пирамиды, а в мозгах — что там в мозгах, уже черт поймет. Дымовая завеса. Забываю половину материала, никакие конспекты не помогают. Читать все по бумажке? Немыслимо, и я еще не (…), чтобы позволить себе такое.

Терпеливые мои слушатели минут через пять каменеют, а где-то на двадцатой двое бедняг с ночной смены уже откровенно приходят ко мне отсыпаться. У нас старательный, хороший народ, в основном производственники. Я и сам кончил этот же институт и, по-моему, понимаю, что нужно ребятам и как нужно. Пару раз даже набрался наглости, дал советы двум товарищам-преподавателям— с благодарностью принято и помогло. А сам, сам… Видели бы вы, как этот покойник отвечает на вопросы.

И мне тоже пытаются помочь — советуют, ободряют, сочувствуют, терпят. Много раз репетировал в узком кругу. Бессчетно — наедине с собой. Все блестяще: раскован, собран, память лучше чем надо, красавец-мужчина. Хоть бы кто один раз дал по морде.

Чего мне не хватает?

Что мне мешает? (.)

Мешаете себе — вы, а не хватает вам — ВАС. Негатив вылез из тьмы и завладел вами на свету аудитории. Это одно из ваших затравленных детских «я»…

Бытность птицей

требует репетиций.

Каждый день начинай усильями,

всю-то жизнь маши крыльями

аккуратно,

а не то есть риск превратиться

в кающееся

пресмыкающееся —

неприятно…

Вы, конечно, знаете, что репетируют свои роли и актеры, и военные, и спортсмены, и дипломаты; что и детские игры, и игры животных представляют собой репетиции важнейших моментов жизни, хотя ЭТИМ НЕ ОГРАНИЧИВАЮТСЯ. Повторяя множество положений снова и снова, сама жизнь заставляет нас репетировать, так что и плохие актеры приобретают в конце концов виртуозность в плохом исполнении своих плохих ролей…

Репетиция должна превосходить свою цель. Когда вы готовитесь к экзамену, вы не только изучаете экзаменационную программу, но и приводите себя в готовность отвечать на вопросы, отвечать вообще, имея в виду и неожиданности, недоразумения, возможную неготовность…

К чему бы мы ни готовились — к чтению лекции (роль Блестящего Лектора), к экзамену (роль Знающего Студента), к выступлению по телевидению (роль Превосходного Комментатора), к драке (роль Грозного Мужчины), к свиданию (роль Обаятельнейшего Джентльмена), — чрезмерная запрограммированность грозит утратой непосредственности, превращается в капкан. Нужно оставлять место и для импровизации, это ясно.

А вот что часто не ясно: главная цель любой репетиции — вживание в Позитив. Иначе сказать: отработка необходимого ролевого самочувствия.

А каким должно быть самочувствие?..

Вот это-то вы и должны уяснить и представить себе заранее.

А на репетиции — ощутить, освоить.

Разрешите теперь предложить вам схему репетиции любой ответственной ситуации, в которой вы намерены хорошо сыграть взятую на себя роль. Мы отработали ее на ролевом тренинге и с удовольствием дарим всем, кто понимает, что схема тем и ценна, что ее можно менять… Вот и я сразу же отклоняюсь от своего намерения для одного важного предварительного замечания.

Забыть, чтобы вспомнить. На вопрос, что такое «хорошо играть», прекрасный актер ответил: забыть роль.

«Как это? — спрашивали его. — Забыть слова?» — «Да, — отвечал он, — забыть — но вспомнить — и именно те самые, и в тот самый миг…»

Отождествиться с Другим собой — подлинно жить — на сцене куда как не просто, а в жизни стократ труднее. Переход в новое бытие не замечается, как не замечается засыпание. В этот миг уже нет прежнего «я», следящего, как бы ему не перестать быть собой. Если я замечаю, что уже вошел в роль, то это значит, что я еще в нее не вошел…

Избавить от мук раздвоенности может только самозабвение.

Итак, репетиция.

Момент первый: сосредоточение и внутренняя задача.

Представление главных составляющих ситуации, ваших действий и ролевого самочувствия:

«Большая аудитория, слушатели мало подготовлены, а некоторые и недостаточно дисциплинированы… Я должен прочитать двухчасовую вводную лекцию, открывающую целый цикл. Лекция должна заинтересовать слушателей… Я должен держаться свободно и уверенно, говорить ясно и остроумно… Приподнятость настроения, легкое волнение… Постоянно держать в голове общий план и в то же время быть готовым к импровизации, вовремя пошутить, отвлечься…»

Такое сосредоточение особенно необходимо, когда вы готовитесь к чему-то новому, — в этом случае жалеть время на него не стоит. Если же дело более или менее привычно (отработанный курс), довольно нескольких мгновений беглого воспоминания.

Момент второй: освобождение (релаксация).

Минут 10 (меньше, больше) побыть в состоянии полной мышечной расслабленности, посидеть или полежать в удобной, свободной позе. Можно и подвигаться, поразмяться, включить музыку, поболтать— как вам кажется лучше, пробуйте варианты.

Освобождение необходимо, чтобы укрепить в подсознании момент первый и подготовить момент третий: сосредоточение и ролевое самовнушение.

По возможности сохраняя достигнутую освобожденность, внушайте себе, что вы уже приближаетесь к вашей ответственной ситуации; воображайте со всей возможной отчетливостью, что это уже происходит — и как происходит… Одновременно внушается и необходимое самочувствие.

«…Нахожусь за сценой… раскладываю и просматриваю конспект… Спокоен, собран, сосредоточен…»

Большинству это лучше удается в уединении, в тишине или хотя бы в условной изоляции (отвернуться к стене, подойти к окну). Хороший фон — свободное дыхание, мягкая расслабленность мышц. Но, например, мне, секунд пять полежав без особого расслабления (риск уснуть), лучше двигаться— делать диковатые движения, приплясывать, выгибаться, так я перехожу в момент четвертый: продолжение ролевого самовнушения с одновременной тонизацией.

«…Тело и голова легки… Подвижен, пружинист, приятно волнуюсь… Вполне готов! Слух и зрение обостряются, все послушно, готово, все хочет действовать… Побыстрей!..»

А теперь быстро — ПОДЪЕМ! — и — момент пятый: собственно ролевое действие — репетиция, как таковая. НИКАКОЙ РЕПЕТИЦИИ! — Действуйте — вы в ситуации! Все всерьез! Не выходите из ролевого самочувствия! Никаких поблажек на «условность», «модельность», «ненастоящесть»!..

«Тяжело в ученье, легко в бою!»

Запомним крепко:

На репетиции — НИКАКОЙ РЕПЕТИЦИИ!

Требования к себе должны быть МАКСИМАЛЬНЫМИ.

Тогда так называемая «ответственная ситуация» станет для вас репетицией.

Но я еще не поведал вам главного.

С чего мы начали, помните? С того, что вы сами мешаете себе исполнять свою роль.

А обязательно ли тащить с собой самого себя — свой вдоль и поперек вызубренный Негатив?

Совершенно не обязательно, я сказал бы даже, не остроумно.

Берите с собой и пускайте в дело того себя, которого вы не знаете, — свой недоизученный Позитив.

«Наилучшее в наихудшем». Допустим, вы тот же Лектор, но вы Рассеянный Лектор, вы забыли дома конспект с формулами, а по дороге ужасно испачкали свой костюм. О, да вы еще и Невезучий Лектор! — в аудитории кто-то беспрерывно чихает, лает собака, плачет ребенок, у вас безумно чешется спина, началось землетрясение — ничего страшного!.. Продолжайте, вы обязаны дочитать лекцию, даже в случае если придется заменить роль Лектора ролью Пожарника.

После таких репетиций многие из обычных условий вашей жизнедеятельности могут оказаться приятными неожиданностями.

Кстати, а почему бы вам не поимпровизировать пару раз на тему о противопожарной безопасности — если не в роли Пожарника, то в роли, допустим, Бывалой Цирковой Лошади? (Вы многое повидали…)

Почему не прочесть лекцию по своей специальности не в роли Лектора или там Доцента, а в ролях (на выбор):

Инопланетянина, Графа Калиостро, Чарли Чаплина, Мотылька, Психотерапевта?..

Да-да, прямо на глазах у изумленной публики. Бывают же такие сказочные случаи, когда психотерапевты суют нос не в свое дело, инопланетяне оказываются телепатами, мотыльки понимают, как надо жить, Калиостро выходит сухим из воды, а Чарли Чаплин преодолевает сопротивление материалов. Вы, только вы об этом будете знать, а аудитория, не понимаючи, яростно аплодировать…

Что вам мешает освободить свое ролевое пространство от «я» и впустить в него свою же фантазию?..

Ведь вы давно уже убедились, что узкая роль натирает мозоли. (.)

В. Л.

Докладываю: первые аплодисменты. (.)

УКРОЩЕНИЕ ГОЛУБОГО ДОГА

Никогда не забуду случай из моей жизни, когда, казалось, безнадежное положение было спасено ролью Не-Самого-Себя, из которой не успел выйти… В одном из московских вузов я должен был выступить перед большой аудиторией в роли Лектора-Психотерапевта. Хотел рассказать кое-что о внушении, о гипнозе, об аутотренинге… Но я был еще малоопытен, рвался в воду, не зная броду, плохо знал уголовный кодекс и именно по этим причинам решился сопроводить лекцию демонстрацией гипнотического сеанса, то есть выступить и в роли Гипнотизера. Действительно, что за лекция без иллюстрации?..

К этому моменту я имел только небольшой опыт гипноза индивидуального, а о технике массовых сеансов читал в книгах.

Начинают обычно с предложения всем присутствующим поднять руки вверх и скрестить пальцы. Далее следует уверенно объявить, что скрещенные пальцы, пока идет счет, допустим, до двадцати, будут сжиматься, все крепче, крепче, крепче, одеревенеют, потом станут железными и сожмутся так сильно, что разжать невозможно… Нужно и самому железно в это поверить, а после счета с ехидным торжеством предложить разжать пальцы и опустить руки… («Пытайтесь!.. Пытайтесь…») Некоторым удастся, а некоторым — НЕ УДАСТСЯ. Останутся с поднятыми руками. Эти-то и есть самые внушаемые, с ними можно поладить.

Ну что ж, прекрасно, так и сделаем. Дома репетировал: громко считал, придавал голосу деревянное звучание.

Но я совершенно упустил из виду серьезный момент: к сеансу нужно готовить и аудиторию. Объявить, скажем, заранее победной афишей, что известный гипнотизер, телепат, экстрасенс, факир, йог, феномен, любимец Тагора, Владиндранат Левикананда будет превращать студентов в королей и богов, а преподавателей в лошадей и змей. Дать объявление по радиосети…

Говоря иначе: подготовить зал к принятию роли Гипнотизируемого, а себя соответственно ввести в поле ролевых ожиданий в качестве Гипнотизера.

Гипнотизировать я уже как-то мог, а о ролевой психологии не имел понятия. И когда со сцены вдруг объявил, что сейчас буду гипнотизировать, в зале начался шум, недоверчивый смех. «Бороду сперва отрасти!» — громко крикнул кто-то с заднего ряда.

Я растерялся и рассердился. «Через несколько минут вы уснете так крепко, как никогда, — пообещал я. — …Если хотите выспаться, прошу тишины».

Часть зала насторожилась — другие продолжали бубнить, ржать, хихикать и двигать стульями. Кто-то издал до крайности неприличный звук, его поддержали. Сердце билось так, что казалось, его должен слышать тот, с заднего ряда…

…И вот кто-то из чего-то, что было когда-то мной, скрипучим голосом приказывает всем присутствующим поднять руки вверх и скрестить пальцы. Все повинуются. Над залом лес поднятых рук. Гробовая тишина.

— Пять… пальцы сжимаются… девять… Сжимаются все сильнее… Вы не можете… Не можете их разнять… Четырнадцать… Восемнадцать… Пальцы сжались… Как клещи! Никакая сила теперь не разожмет их!.. Двадцать! А ну-ка… Пробуйте разжать пальцы! Пытайтесь, пытайтесь…

…О ужас! Вся аудитория, как один, разжимает пальцы и опускает руки. Все разом!!

Ничего не получилось. Ни одного внушаемого! Провал.

Секунды две или три (мне они показались вечностью) я стоял на сцене почти без сознания. (Как мне потом сказал один не очень загипнотизированный из первого ряда — стоял с побелевшим лицом и выпученными глазами, из которых струилась гипнотическая энергия.)

На лбу холодный пот. Но в чем дело… Почему никто не смеется?.. По-прежнему гробовая тишина. Господи, что же дальше-то?.. Что я натворил?

Вдруг заметил, что в первом ряду сидят двое парней с какими-то остекленевшими глазами. Чуть подальше — девушка, странно покачивающаяся…

И тут меня осенило — болван! Они ничего не поняли!! Они НЕ ЗНАЮТ, как должен проходить сеанс! С пальцами не удалось, но они думают, что так и надо! Они уже!.. Да, уже — многие в гипнозе или в чем-то вроде… Продолжай, несчастный! Не выпускай!!.

Судорожно сглотнув слюну, я опять исчез, а Владиндранат нудно досчитал до 50 и к моменту окончания счета усыпил больше половины зала.

Хороша была одна третьекурсница, Английская Королева, ловившая блох совместно с бородатым Голубым Догом, оставившим в зале свои очки. Проснувшись, симпатяга попросил у маэстро прощения. Оказывается, это он гавкнул с заднего ряда насчет бороды. Он клялся, что такое с ним случилось впервые.

МЕДИУМ, ИЛИ ПЕРСОНАЖ НАПРОКАТ

(Техника подражания)

В. Л.

Может быть, вы меня сумеете вспомнить. Десять лет назад на вашем сеансе гипноза я был Китайцем. А мой сосед-сослуживец, как потом сказали ребята, перевоплотился в Павлина и всем показывал хвост. (Это и сейчас с ним случается.)

Поговорить с вами после сеанса, к сожалению, не удалось. Осталось только поверить товарищам, рассказавшим, что, будучи важным Китайцем, я произносил речь на чистом китайском языке, с сильно сузившимися глазами, а закончил по-русски: «Моя все сказала». Насчет чистоты языка сомневаюсь, но чем черт не шутит?.. Я сам кое-что вспомнил потом, но смутно, как сновидение. Вы тогда здорово подняли нам настроение. Однако жизнь постепенно все замела…

Все вроде бы благополучно: здоров, спортивен, хорошая семья, жизнерадостен, много друзей, увлечений. Работа нравится, коллектив симпатичный, хотя, конечно, не без… Недавно вышел в начальники, придется руководить отделом.

Вот и проблема.

Справлюсь ли?..

Первые шаги тревожат. Хотя дело знаю, как свои пять пальцев, многократно премирован и т. д., делаю ошибку за ошибкой. Уверенности никакой. То отвратно заискиваю, то впадаю в каменную категоричность, сухой формализм… Начинаю утрачивать взаимопонимание с людьми, доверие, непосредственность, теплоту. А это самое дорогое для меня, и за это меня ценят. (Боюсь, «ценят» придется скоро употреблять в прошедшем времени.)

Поневоле потянуло на самоанализ, к которому по натуре не склонен…

Я человек не бездарный, но заурядный; нетворческая личность. Лишен самобытности. Нет активного воображения. В общении с людьми всегда был (а открыл только что) пассивно-зависим, внутренне женствен, хотя внешне вполне мужествен, могу быть и резким, и даже грозным. Преобладание женского воспитания, наверное, делает нас такими. (Говорю «нас», потому что почти все мужики, которых я знаю, такие же. Но — почти.)

При всей своей опытности (мне уже 38 лет) я остаюсь наивным, все еще детски внушаем. Понимаю, это естественно и дает немало преимуществ. В сочетании с моей природной жизнерадостностью и небезразличием к людям именно это, похоже, и делало меня до сих пор легким в общении и привлекательным если не для всех, то для многих. Однако это и оставляет меня человеком своей среды, своей стайки, не более. Я не умею оригинально мыслить, не умею ставить задачи.

И поэтому я не лидер. Я не руководитель, хотя в разных жизненных положениях, и в том числе на работе, приходилось бывать им не раз, и часто не без видимого успеха. Могу быть и «душой общества» за столом, и недурным председателем профсобрания, и инструктором по альпинизму (увлекаюсь давно, вожу группы). Там, где задача поставлена, где путь к цели хотя бы в общих чертах известен, а главное, где есть МОДЕЛИ, — ориентируюсь и уверен. Но в неопределенности и при повышенной личной ответственности… Один случай в горах, о котором не хочется вспоминать…

Сколько помню себя, фактически всегда был чьим-то эхо — производной, вторичной личностью. Я всегда к этому бессознательно и стремился. Нас этому и учили: брать пример, следовать образцам, подражать лучшим… Я всегда незаурядно умел подражать (и вы в этом убедились на сеансе, хоть я сам этого и не хотел). Я, наверное, даже артистичен: в нашей самодеятельности одно время был чем-то вроде звезды. Особенно удавались комические роли.

Теперь я почти уверен, что весь мой внутренний багаж этим и набран: внушением и подражанием. Нахватал, наворовал, а своего — ничего…

Конкретнее, пора закругляться. Я не мечтаю переделать свою натуру. Мне не хочется отказываться от руководящей должности. Если я умею хорошо подражать, почему бы не подражать с толком?.. Если внушаем, то почему бы не использовать это для САМОвнушения? Одно с другим связано, вы это нам показали.

Так вот: КАК ПОДРАЖАТЬ?..

Как — чтобы не впасть в обезьянство, а остаться человеком и найти все-таки хоть что-то СВОЕ?

Кому — уже, кажется, нашел: Н., один из руководителей объединения. В нем, по-моему, есть все, чего сейчас не хватает мне. Как руководитель, он меня восхищает. Но…

Вот в чем сложность. Этот человек мне НЕ НРАВИТСЯ. Точнее: мне в нем не нравится кое-что, и это «кое-что» все отравляет. Хочу взять Н. «напрокат», сыграть его и усвоить, но не всего, понимаете?.. (Прилагаю некоторые характеристики.) (.)

Зря вы так торопитесь объявлять себя нетворческой личностью.

Человека можно определить как существо, начинающее с подражания всем и кончающее подражанием самому себе. (Но кончать так не обязательно.) В природе все производно, все бесконечно вторично. «Свое», «иное», «другое» — это лишь наше нежелание или неспособность уловить заключенное в глубине родство.

Знаете ли, какие болезни можно приобрести подражанием?..

Я встречал в практике не только разнообразные неврозы и психозы, но и глубокие телесные изменения, вызванные исключительно неосознанным подражанием. У одной 6-летней девочки, например, развилось сильное искривление позвоночника после полугодового контакта с подружкой, у которой это искривление имело туберкулезную природу. У самой девочки никакого туберкулеза не было — подвела чрезмерная подражательность. У другой девочки, 14-летней, развилась картина беременности — тоже в результате контакта с подружкой, преждевременно повзрослевшей, и ни в коей мере не за счет контактов иного рода. После внушения живот меньше чем за час принял нормальный вид.

А какую болезнь можно ВЫЛЕЧИТЬ подражанием?

Не знаю, любую ли, но знаю, что многие. Исцеление достигается подражанием здоровью — подражанием внутренним — то есть вживанием в роль Здорового.

Обратившись к опыту попугаев и обезьян, мы придем к выводу, что низшие формы подражания отличают автоматичность и неразборчивость. Подражаем поначалу без выбора, ради самого подражания, и мы с вами: до поры до времени это единственный способ обучения жизни.

Но вот мы взрослеем, и наши подражания все более определяются конкретными целями, все более избирательны. Вы хотите заняться садоводством, но вы в этом деле новичок и, естественно, сперва подражаете тому, кто имеет опыт. Потом… Все тут ясно, казалось бы. Но как часто и цели взрослых выбираются неосознанным подражанием!..

В свое время я поставил себе целью находить в каждом нечто, достойное подражания. Был период, когда я от этого чуть не погиб; но спасла цель другая, соединяющая — и оказалось, что я сказочно обогатился. Подражать творчески — значит знать ЗАЧЕМ.

Теперь техника. Пять основных этапов.

1. Сверка цели с моделью.

«Со своими сотрудниками я хочу быть уверенным без позерства, оптимистичным без фальши, непринужденным без фамильярности; хочу иметь смелость мыслить самостоятельно и принимать решения со взвешенным риском; уметь и вникать, и советоваться, и принимать критику, и повелевать, сочетать требовательность и сердечность. Н. обладает всем, кроме последнего. Его замаскированное высокомерие, манипуляторство и цинизм я заимствовать не хотел бы…»

2. Созерцание и анализ.

«Очевидно, Н. настоящий лидер. Уверенность и деловитость, в сочетании со всегдашней готовностью к шутке, делают его всюду центром, лидером неформальным, "даже среди начальников, высших по рангу. Чем напряженнее положение, тем больше в нем спокойствия и сдержанного азарта: видно, что ему нравится борьба, это Мужчина. Похоже даже, что оптимизм его связан с тайным безразличием к жизни: это, кажется, и делает его и непостижимо привлекательным, и опасным…

По всей видимости, не заботится о производимом впечатлении; но у него всегда есть точное представление о том, чего от него ожидают, чего хотят люди, на что надеются и чего боятся, — весь внимание к другим, привычное состояние. Наблюдателен рефлекторно: о людях, с которыми имеет даже мимолетные контакты, помнит все до мелочей. Ему доставляет удовольствие быть в курсе чужих дел и интересов, и людям приятно… В этом и заключен обман, наживка: фактически Н. никому не сочувствует, каждого ловит на личный интерес и так или иначе использует, вполне хладнокровно. Быстрота и четкость его мышления, вероятно, связаны с тем, что он умеет освобождать свой ум от лишнего… Отсюда и свобода ассоциаций, и оригинальность решений.

Никогда не повышает голоса и, при всем юморе, никогда не смеется, а лишь слегка улыбается. В интонациях всегда есть какая-то острота, делающая каждое слово значительным; кроме того, иногда неожиданно меняет темп речи и тем заставляет собеседника следовать за собой, как бы гипнотизирует… Вроде и не приказывает, но ведет себя так, будто заранее знает, что все добровольно ему подчинятся, будто иначе и быть не может. Смотрит в глаза с таким выражением, словно собеседник уже давно с ним согласен. Характерен и значителен легкий жест правой руки…»

(Поправьте, если мое воображение в чем-то ушло не в ту степь. У меня тоже одно время была прокатная модель — почти двойник вашего Н. И я тоже им восхищался и не любил его.)

3. Обобщение. Выделение своего. «…Итак, я беру у Н. ВНУТРЕННЕ:

— свободу от «самого себя»;

— беззаботность относительно впечатления о своей персоне;

— азарт борьбы;

— непринужденную осторожность;

— зоркое внимание к людям.

ВНЕШНЕ:

— интонационный рисунок речи— некоторые компоненты;

— частично — тембр;

— взгляд, если удастся…

Я буду также искать свой собственный ключевой жест, аналогичный характерному жесту Н. Возможно, для меня таким жестом может быть легкое приподнимание головы, свойственное мне в моменты, когда я чувствую себя независимо…»

4. Вселение. Усвоение.

В состоянии мышечного и умственного освобождения, лучше утром, едва проснувшись, и вечером, хорошо расслабившись, перед засыпанием, ежедневно, в течение как минимум трех месяцев, сосредотачивайтесь на свойствах модели, которые вы решили заимствовать. Можно представлять их в виде образов, конкретных воспоминаний, лаконичных словесных формул, того и другого вместе… Суть, в любых вариациях, сводится к утверждению — убеждению — вере: МОЕ!

Я! — вере, не подлежащей более никакой проверке. Смело и безоглядно: теперь ЭТО — ВЫ.

5. Претворение.

…Остается лишь дать ЭТОМУ место в вашей работе и жизни. Точнее: позволить найти место.

Твердо веруйте: лучшее из того, чему можно подражать, мы уже имеем в себе. Любая модель лишь помогает нам это открыть.

(..А Китайца я не забыл. Мне даже кажется, грешным делом, что это он произвел ваш превосходный самоанализ и подсказал написать.) (.)

В. Л.

Прошло полтора года. Все в порядке, спасибо. Модель уже не нужна и, кстати, уволена. (.)

СИЛЬНЫЕ РОЛИ ДЛЯ СЛАБОЙ ПАМЯТИ

Всю жизнь изумляет память актеров. Как им удается так быстро и безошибочно выучивать свои роли, держать в голове все мизансцены и длинные монологи, малейшие жесты, тончайшие интонации?..

Еще более удивился, когда обнаружил, что память у них, за редкими исключениями, совершенно обычная, если не хуже. Не помню случая, чтобы кто-нибудь из них не забыл данного мне обещания.

Один, далеко не склеротик, пролечившийся у меня месяцев пять, не усвоил моего наименования, так я и остался для него Валентином Людвиговичем вместо Владимира Львовича. Извинялся, и опять за свое. Я уж и сам начал сомневаться: а вдруг он прав?..

Разгадку дала ролевая психология.

Актеру, если это Актер, почти не приходится тратить усилий на запоминание роли.

Роль запоминается сама собой — вживанием.

По мере отождествления актера с персонажем текст роли становится просто-напросто его бытием — им самим.

Вот в чем причина плохой памяти множества учеников и студентов, деловых и неделовых людей, превосходных жен и плохих мужей; вот почему выпадают из памяти куски жизни и целые жизни, не говоря уже о каких-то датах и именах; вот почему мы так слабо помним свои обещания, а чужие, если они даны НАМ, — получше…

Не умеем (или не хотим) связывать свою память с собой. Иными словами, живем не в нужных для памятования ролях. А в каких-то других.

Даже люди с болезненно ослабленной памятью, глубокие склеротики и умственно недоразвитые, прекрасно помнят то, что имеет для них жизненное значение. Бывают, конечно, и парадоксальные случаи, в клинике все возможно. Но в жизни забыть себя — то есть свою роль — очень и очень трудно. И очень легко, поразительно легко, если это заставляет делать ДРУГАЯ РОЛЬ. (Как, например, в упомянутом случае с Китайцем. Гипнотический сомнамбулизм — всего лишь зримая модель того, что незримо происходит с нами на каждом шагу.)

Отсюда и выход в практику.

Если мы желаем хорошо запоминать и хорошо вспоминать — что угодно, будь это куча дел, адреса, лица, фамилии, телефоны, куча анекдотов, учебный материал, мы должны — либо: связать это с тем, что для нас ЗНАЧИМО, то есть с УЖЕ ИСПОЛНЯЕМОЙ жизненной ролью, притом ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ (об этой тонкости дальше), либо: вжиться в новую роль, которая включит в себя то, что мы хотим помнить.

Почему Икс отличается такой превосходной памятью на анекдоты, Игрек прекрасно запоминает песни, а Зет, как пулемет, шпарит на восемнадцати языках и уже почти овладел девятнадцатым?

Потому что они к этому способны? Да. А почему способны?

Вот почему: Икс однажды рассказал анекдот, а слушатель засмеялся; Икс рассказал другой, третий — и освоился в амплуа Рассказчика Анекдотов, очень себе в этой роли нравится; Игрек спел одну песню, другую — кому-то понравилось, может быть только ему самому, — и вот он Бард-Песнопевец и верит в свою миссию самозабвенно. Зет выбрал амплуа Полиглота, потому что это его любовь — языки. Не работа, а любовь, вот в чем дело, а любовь — это работа… Над запоминанием, как таковым, никто из удачников памяти не потеет; если и приходится, то ВКЛЮЧИТЕЛЬНО, а не исключительно. Подсознание САМО схватывает и выдает все, что нужно ролям. Человек помнящий безвопросно верит своей памяти.

Вот теперь о тонкости.

— Я ТЕ ДАМ!..

Я ТЕ ПОКАЖУ!

ТЫ У МЕНЯ ЗАПОМНИШЬ!!

(Варианты неисчислимы.)

Кнут, как давно известно, припоминается чаще и живее, чем пряник. А желудок, как подтверждает наш старый приятель Омега, добра не помнит.

Ото всего, запоминаемого в этой бытности, чему мы даем обобщенное название «ад», — мы бежим, мы защищаемся.

Вниманию родителей, педагогов и воспитателей! — крайне важно! Никто, никогда и нигде еще не усваивал ничего хорошего в роли Плохого Ученика!..

А какие роли хорошие?

Это уже конкретно.

Если вы, например, начинаете изучать новый язык, то моя любимая секретная роль Маленького Ребенка вам, надеюсь, поможет. Поверьте, что вы ребенок, еще совсем не умеющий говорить и начинающий говорить именно на данном языке, — право же, это будет недалеко от истины. Вы схватываете язык более всего путем оголтелого подражания. Но не просто попугайничаете — нет, вы все время хотите что-то понять и выразить, вы вообще не понимаете, что существует что-то там непонятное или невыразимое. Вы делаете множество глупых, ужасных, смешных ошибок, это вам позволено, это даже необходимо. Убеждены, крайне наивно, что говорите не хуже, чем ваши взрослые учителя. Все время забавляетесь, играете с языком, живете в нем, хулиганите, и вам это жутко нравится!

Чувствуете, какое отличие от привычной роли Ученика, Изучающего Язык?.. Понимаете, почему глупый маленький ребенок, играючи, усваивает огромный массив языка за какие-то два-три года и становится не только его потребителем, но и творцом, а Умный Дисциплинированный Ученик на всю жизнь остается неучем?..

СВОЙ ЖАНР, ИЛИ КАК ВАЖНО БЫТЬ НЕСЕРЬЕЗНЫМ

На очереди женские письма. Совсем разные, как и ответы; но на глубине — связи, для ума пристального очевидные.

Начнем с кажущегося самым пустяшным, из тех, которые могут вызвать реплику «мне бы ваши заботы» или «с жиру бесится», но…

В. Л.

Я, как мне кажется, из сильных и умеющих добиваться своего. Но есть в моем характере черта, которая меня беспокоит и с которой я сама поделать ничего не могу. Здесь я какая-то утопающая, и за какую соломинку схватиться, не представляю.

Я не умею быть веселой. Каждый праздник для меня несчастье. Я слишком серьезна. Мой начальник недавно сказал: «Тебе нельзя ходить в компании. Ты сидишь с угрюмым лицом и портишь всем настроение. Не умеешь быть веселой, как все, — не ходи».

А я хочу быть с коллективом не только на работе. На работе меня уважают, я — ударник труда, всем нравится, как я оформляю стенгазету. Всю жизнь отлично училась — школа, училище, университет— и продолжаю самообразование. Много читаю. Всегда считала, что главное — знания, чем больше человек знает, тем с ним интереснее.

А оказалось, что есть и другие стороны жизни. Иногда нужно просто повеселиться — и вот это-то у меня не выходит. Все смеются, рассказывают веселые истории из жизни, анекдоты — и прекрасно себя чувствуют. А мне не смешно. Дежурную улыбку только и могу из себя выдавить.

Не подумайте, что я совсем не понимаю юмора. Смотрю кинокомедии, читаю юмористические рассказы — весело смеюсь. А в обществе не могу! Что-то давит…

Не скажу, что я нервная или застенчивая. На экзаменах спокойна и уверенна. На работе прочесть доклад по техучебе — пожалуйста. Выступить на собрании, когда речь идет о деле, могу, и неплохо.

Когда же люди собираются просто приятно провести время и о делах решено не говорить, я сразу оказываюсь на последних ролях. На меня перестают обращать внимание. Им весело в течение 2–3 часов, а мое веселье длится несколько минут, а потом и улыбнуться-то не могу. Слушаю, интересно; но сама ничего сказать такого, чтобы все смеялись, не могу. Поэтому сижу и молчу. Кажется, могла бы рассказать много интересного, но ребятам это не нужно, устают от серьезности, просто посмеяться хотят… А мне не смешно!

Обычно я не пью. Попыталась раз-другой — думала, может быть, развеселюсь. Ничего подобного! — кроме тошноты и головокружения… Утром встаю, ставлю веселую музыку, делаю зарядку — все отлично, иду на работу, настроение деловое. Если же вечером меня куда-то пригласили, начинаю волноваться… Как не стать обузой, не испортить настроение?..

Попыталась внушить себе: «Людям со мной приятно. Мне весело, все отлично…» Получается — при кратковременном общении. Но если вдруг день рождения или праздник и надо несколько часов поддерживать веселье…

Через пять минут мне уже надоедает изображать веселость — изображать, потому что в сердце ее нет.

Как устранить эту однобокость?

Сестра у меня очень веселая, а я не умею. К друзьям обращаюсь: «Научите быть веселой!» Смеются: «Этому не учат. Это ты сама должна».

А — КАК??

Если сможете мне помочь, тогда и я, если буду встречать подобных мне людей, обязательно буду им помогать. (.)

Сразу же вас обрадую: утопающих, подобных вам, очень и очень много (сам из бывших), а значит, впереди — вагон ответственнейшей работы по бросанию им соломинок.

Все будет чудесно, если поверите:

ВАША СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА РЕШАЕТСЯ НЕСЕРЬЕЗНЫМ К НЕЙ ОТНОШЕНИЕМ.

Понимаю, ЧТО это для вас значит. Согласен и с вашим самодиагнозом «однобокость». Как раз по этой причине вы кое-что в себе недослышите.

Вот некоторые мотивы:

в общении НЕОБХОДИМО поддерживать оживление и веселье…

НАДО смеяться, понимать юмор…

НЕЛЬЗЯ портить настроение…

Я ДОЛЖНА быть интересной, приятной, веселой… НАДО!!! ДОЛЖНА!!!

Вот, вот что давит.

Не надо и не должны.

Очень хорошо помню себя точно в такой же фазе. Идешь ТУДА или — еще ужаснее! — приглашаешь СЮДА (о, ответственность Пригласителя — дрожат стены и падают люстры, о, невымытая посуда, о, башмак под подушкой) — идешь, значит, туда или сюда (ты уже сам у себя хуже гостя) — вибрируешь, как будильник, заранее вздрюченный Категорической Необходимостью, Колоссальной Ответственностью, Величайшим Значением, Катастрофической Безнадежностью… Что же и остается после эдакого самосожжения, как не скорбеть следующие два-три часа над своим обугленным трупом. Последние душевные силенки уходят в судорожные искорки, потом черви самоугрызения догладывают остальное, и никакой археолог не раскопает в окончательной кучке то первое, роковое и странное убеждение, что ты не дурак…

Расшифровываем однобокость: застряли в роли Дисциплинированного Ученика, мечтающего о роли товарища Лучшевсех. Временно соглашаясь на роль гражданина Нехужевсех, попадаем в роль гражданина Хуженекуда.

Позвольте предложить для начала маленькое заклинание (вместо аутотренинга):

я должна?.. Должна, должна

понимать, что НЕ ДОЛЖНА,

Так какого жерожна (с начала и до отпада).

Если формула сложна, то еще одна нужна:

очень рада, очень рада,

что веселой быть НЕ НАДО.

Зачем мы жадничаем и зачем завистливы?.. Зачем жаждем быть непременно отличниками и за столом?.. Зачем не оставляем себе права выступать кое в каких жанрах, не на первых ролях или даже ни на каких?.. Не всем быть солистами, кто-то должен стоять и в хоре? Кто-то петь, а кто-то и слушать? И почему бы нам не радоваться чистосердечно, если кто-то рядышком хорошо смеется, а мы хорошо слушаем и хорошо моем посуду?

Если не согласны, то остается принимать свою невеселость как справедливую плату.

А если согласны, то появляются шансы недурно выступать в своем жанре — и, кстати, его найти. (.)

…Нет, в самом деле, не такие уж пустяки эти несчастные праздники, если за ними — беспраздничность целой жизни. Сравним, кстати, это письмо с письмом «Два нуля», от заслуженной Омеги. Здесь вроде бы омежности не ощущается — «я, как мне кажется, из сильных и умеющих добиваться» — однако… Вот что получается из такой силы в другом раскладе.

В. Л.

Даже это письмо у меня не выходит…

Не знаю, что сыграло решающую роль. Но знаю итоги своего характера; я не могу добиться ни уважения, ни любви, ни даже товарищества со стороны тех, к кому стремлюсь. Вместо понимания и общения получаю только отчужденность, в лучшем случае. Это было бы совсем не так безнадежно 15 лет назад. Но на пороге четвертого десятка… Я ничего не знаю, хотя прочла много книг… Не умею ориентироваться практически ни в чем, вся соткана из немыслимых противоречий. Эту тяжесть я ношу с собой со школьных лет… Вокруг меня одни конфликты: дома, где, кажется, нет к ним причин, на работе, со знакомыми. Дружба не удается. Тем более плачевно обстоят дела в личном плане… Замечала не раз, что могу понравиться и даже произвести приятное впечатление на первые 10–20 минут знакомства. Но с окончанием разговоров о погоде и им подобных я удивительно точно во всем попадаю не в такт, хотя предпосылок к коммуникабельности как будто немало. Около 10 лет работаю в школе. Сколько оборванных настроений, сколько преступлений из самых «благих намерений», знаете, жутко вспомнить!.. В своей бескомпасности я прихожу к извращенным понятиям о такте, к ненужным компромиссам, которые ломают, а не исправляют. «Исправляю» негодное на ненужное…

Неожиданное увлечение психологией дало свои плоды. Впервые я начала разбираться в том, какие черты меня составляют. Но как изменить этот набор, утрамбованный годами, со спутниками-конфликтами?

Каждый год оказывает на меня все более разрушающее влияние. Трещит, ломается то, что еще вчера служило опорой. Обесценивается то, что раньше было дорого… Взамен — давящая пустота. Самоанализ в моем случае — всего лишь «разум на лестнице», когда поздно что-либо исправить.

Ролевой тренинг — есть ли надежда? Я не мечтаю о перевоплощении в гармоничную обаятельную личность. Но помогите мне, пожалуйста, не делать несчастными людей вокруг меня, учеников моих — я ведь не желаю этого! (.)

Вы очень многого уже достигли, поверьте.

А вот главное, чего пока не хватает: веры в то, что вы — хороший человек.

Простой веры в СВОЕ право на жизнь и любовь — такою как есть.

Догадываюсь, что мешает. «Тяжесть… которую… ношу с собой со школьных лет…»

Знаете, до чего я дозрел недавно? До необходимости самопрощения.

Нюанс: не «извинять», а прощать. Понимаете, какова разница?

Извинить — значит избавить от вины, не считать виновным. Простить — значит принять с виной.

Это вот к чему. Жить приходится без надежды стать совершенством. На идеал ориентироваться не по степени приближения, а наподобие железных опилок в магнитном поле — по силовым линиям.

Вы имеете право благодарить себя за ошибки, какими бы страшными они ни были. Будет легче и нести свою тяжесть, и понимать каждого с его ношей.

И дальше будут конфликты. И невпопадность наша при нас останется. И агрессивность, и напроломность, и стремление к власти, и инфантилизм, и десятки мелочей, весьма веских. И не избежать — кому-то наступить нечаянно на ногу, а кому-то на душу.

Ролевой тренинг?.. Да, но что вы скажете, если я заявлю: некоторым из обиженных вами ПОЛЕЗНО было побыть несчастными, и вы им помогли?..

Не знаю, как вы, а я задним числом немало признателен тем, кто меня обижал, хотя вряд ли они надеялись на такую запоздалую благодарность. (.)

Этой женщине удалось помочь — безо всякого тренинга, без рецептуры, одним письмом (я его здесь сократил раза в два). Сейчас она замужем, родила девочку.

КОЧКА, О КОТОРУЮ СПОТЫКАЮТСЯ

(Из подборки «Конфликтность»)

В. Л.

Пожалуйста, уделите мне несколько минут.

Мне 44 года. Мое положение ужасно — меня никто не в состоянии вынести. Невероятная раздражительность, потом муки раскаяния, но поправить уже ничего нельзя. Из мухи я делаю слона, и этот слон растаптывает все, чем я дорожу.

Сам я, очевидно, не справлюсь. Будьте добры, порекомендуйте врача в пределах Н-ска. Если такого у нас нет, посоветуйте, как быть. (.)

«А кто уже узнал, что в нем есть гнев, тому легче…» (Из Гоголя.)

Ни с одним врачом из Н-ска я не знаком, а идти наугад вы не расположены. Письмо ваше лаконично, и мне тоже приходится отвечать вам почти наугад, как себе.

Сначала вопросы.

Назовем раздражительного человека в себе Врагом. (Он же Негатив.) Спросим Врага:

Когда ты появился? (В раннем детстве, в юности, после травмы, после любви, во время болезни, поближе к климаксу…)

Что тебе нужно, чего хочешь, к чему стремишься? (Утвердить себя, отомстить, защитить уязвимое место, устранить головную боль или приступ язвы, перевоспитать ближнего, изменить мироздание…)

Что ты любишь, что тебе нравится, что возбуждает аппетит? (Дурная погода, алкоголь, голодный желудок, скверная пища, попытка бросить курить, духота, малоподвижность, недосыпание, воздержание, половые эксцессы, суета, спешка, шум, ожидание, неспособность ближних изменить себя, неспособность прекратить опыты по изменению нас.) Этот список, наверное, окажется самым длинным. Не забудьте еще спросить, какое время суток ему угоднее.

Что тебе не нравится, досточтимый Враг, что заставляет прятаться, что угрожает твоей персоне? Что утомляет, что усыпляет? (Свежий воздух, физические нагрузки, спортивные единоборства, юмор, аутотренинг, хорошая музыка, хорошая книга, понимание близких без претензий на понимание с их стороны, широта взглядов, воспоминание о том, что жизнь коротка…)

Когда ответы будут получены, хотя бы вчерне, Враг, польщенный вниманием, потребует дальнейших забот: «Раз уж мною интересуешься, так будь добр, извини за беспокойство… По списочку…» И поскольку он есть, как сказано, наш Негатив, то придется и заботу о нем проявить негативную — не знаю, как лучше выразиться. Вы поняли. Сие не означает, что Враг поспешит оставить вас в покое, на то он и Враг, чтобы делать нашу жизнь содержательной.

Враг, однако, не столь замечательная персона, чтобы посвящать отношениям с ним весь предстоящий отрезок жизненного пути. Слона, во всяком случае, из него созидать не стоит.

По опыту многих, Враг впадает в депрессию, вплоть до сомнений в собственном существовании, когда работает наш Позитив, исполняющий жизненную сверхзадачу. Допустим, вы назначаете себя, без широковещательных объявлений, психологическим опекуном или Тайным Доктором своего окружения, да, идете на такую вот дерзость, будучи сами неизлечимым. В этом случае вы имеете иногда право погневаться, покричать, даже обязаны — но это будет уже другой гнев, другой крик, это почувствуете и вы сами, и окружающие.

Не знаю вашей конкретной жизни, на этом остановлюсь. (.)

В. Л.

Хочу рассказать вам, единственно казуса ради, как в разгар сочувственного чтения вашей последней книги, в общем соответствующей выводам моего тяжкого опыта, я, врач, женщина, безусловно не лишенная неврастении, но много лет держащая себя в вожжах, — была спровоцирована на беспрецедентный, примитивный, оглушительный скандал, да как вопила! Истины, никому не нужные, — отцу, пенсионеру, смысл жизни которого свелся под старость к экономии электроэнергии!.. Я ему: почему ты нас травишь из-за копеечной лампочки? А он мне: почитай, что «Вечерка» пишет! Мачеха рыдает — и понеслось…

Как на ребенка наорала, нет, хуже, старики болезненнее детей…

Короче. Пишу вам, чтобы: у самой через писание отболело (болит ужасно) и чтобы вы знали, какая возможна поразительная обратная (во всех смыслах) связь. Обратная ожидаемой.

Привыкши к своей нравственной грамотности, я подкрепила ее вашим — печатным — словом, взялась судить. Страшненький получился эксперимент… Но, разумеется, mea culpa. («Моя вина» — лат.).

Успехов вам в вашем авгиевом труде — простите, нехорошо, неправильно сказала, Авгий в данном случае я. (.)

Спасибо, коллега, вы не оговорились. Работаем в упомянутой конюшне, все так, и не токмо вычищаем. Подкладываем основательно, на правах заслуженного скандалиста смею уверить… Нет-нет, мы не Гераклы…

Кем вы были в эти минуты, знаете?.. Девочкой, лет тринадцати.

А я одно время держал перед носом бумажку КРИТИКА — трехходовка:

1) помолчать,

2) подумать,

3) похвалить.

Помогало. Затем добавил ОТВЕТ НА КРИТИКУ — трехходовка:

1) поблагодарить, не раздумывая,

2) еще раз поблагодарить, не давая опомниться,

3) подумать.

Потом эти бумажки ветром сдуло куда-то. Искал, искал — нету, да и забыл — не до того. А когда письмо ваше получил, вспомнил: было у меня что-то симпатичное, где же искать?.. И вдруг вижу — на месте они, перед тем же носом. Бывает…

Я все думаю знаете о чем?.. Вот почему все-таки за всю историю споров человечества по поводу убеждений ни одна из сторон НИКОГДА, ну никогдашеньки не признала себя побежденной. А ведь клали же на лопатки при всем честном народе и так, и эдак, и встряхивая!.. Все равно:

— В вашем вычислении есть ошибка.

— Сам дурак.

Я имею в виду, как вы понимаете, не те аргументы, которыми принудили к отречению Галилея («А все-таки она вертится!») — а логические доводы строгой истины или хотя бы такого уступчивого добрячка, как наш старый знакомец дядюшка Здравый Смысл.

…Однажды приснился мне странный сон, будто с меня слезла кожа. Вся-вся, насовсем. Остался без кожи, стою и не знаю, поступать как. А кожа слезшая повалялась немножко, потом поднялась, расправилась и, не обращая на меня внимания, пошла по своим делам. Представляете?

Я потом догадался, откуда сон, это неважно. Я хотел сказать, что заставить человека отказаться от своего убеждения — все равно что заставить добровольно снять с себя кожу. Кожа, как мы знаем с вами, обычно слезает сама. От ожога.

…Очень люблю сатиру, врачующий жанр. Но почему, откуда же эта трагическая бесполезность — как раз для тех, кого по идее и нужно лечить в первую голову?.. Какой Чичиков, какой Иудушка Головлев, какой лилипутский король хоть на волос перестал быть собой, читая произведение, где о нем — черным по белому?.. Кто стал хорошим после хорошего фельетона?

Вот писатель выводит некоего Дурака-Подлеца — и представляет читателю: полюбуйтесь, милейший, взгляните-ка в зеркало. Читатель благодарит, читатель ликует: «Ха-ха! ЭТО ОН!» — «Кто?» — «Сосед, кто же!.. Зять, кто же! Начальник!..» — «Да нет, — поправляет писатель, — это вы, почтеннейший». — «Кто-ооо?!»

В сатире можно узнать кого угодно, но не себя, а если себя, то тем хуже для себя, то есть для сатирика. На количество и качество Дураков-Подлецов в мире сатира влияния не оказывает, а служит энциклопедией неизлечимых, — ну и, разумеется, бальзамом для души, что немало. Может быть, с прогрессом психологии она обретет еще какую-нибудь функцию, а пока только так.

Признать человека достойным критики — значит искать его высоко. На вершинах пока безлюдно. (.)

Проблема Неспособного Ближнего.

Ребенок. Старик. Больной, психопат. Примитив, носитель предрассудка. Функционер, сомнамбул мнимой реальности…

Все это не просто «не поддающиеся воздействию», но энергично воздействующие, вторгающиеся, навязывающие тебе роли в своих сценариях. Да и куда деться? Ты плоть от плоти их, с ними живешь. Ты с ними работаешь. Ты их любишь. Ты их не любишь. И вот ты, мнящий себя способным…

Как, в какое мгновение успевает врубиться лающий Негатив?

В тот самый миг, когда ты увидел этот Негатив в ближнем. В миг, когда отождествил себя с ближним — но только одной, этой вот лающей стороной. Ты с ним моментально сравнялся — вошел в этот сценарий, принял эту роль — ну так и получай ее. Ты бессмысленный автомат. Ты неспособнее всех, вместе взятых.

…Еще одна моя корреспондентка — математик-программист 36 лет, ее сыну 14. Шесть страниц исписаны мелким почерком. Приходится вычленять.

«…, я устала быть кочкой, о которую все спотыкаются».

Лейтмотивная фраза, выскочившая где-то в середке.

«..Я не умею себя вести. Как поступать в каждом конкретном случае? Как и где научиться?»

Ого, прямо скажем… А программы на что?

«..Я не умею заставить нахалов или раздражительных людей вести себя прилично. Могу тоже поднять скандал, иногда даже заставить замолчать, но таким образом отношений не наладишь. Как вести себя, чтобы у человека и мысли не могло возникнуть о грубости?»

Ну как себя вести? Наверное, хорошо. Очень хорошо, отлично себя вести?.. Пробовал. Почему-то мысль о грубости возникает. Пробовал и плохо себя вести, все равно возникает. Пробовал даже никак не вести — все равно.

«…Плохо переношу плохое отношение к себе?

Что это — изнеженность?»

Ну конечно. Это избалованность. Не надо привыкать к хорошему отношению. Почему, собственно, к нам обязаны относиться хорошо, а не плохо? А мы сами разве такое обязательство подписывали? Одно дело прилично вести себя, то есть показывать отношение, а другое — относиться, ведь правда?

«..Я не понимаю, за что некоторые из людей активно не любят других. Почему иногда начинается травля, в которую вовлекаются многие, с каким-то ожесточением, а другие молчат или сочувствуют где-то за углом. Как не позволить так с собой обращаться? С чего начать?»

Может быть, с непозволения себе так обращаться с другими?..

«…Вполне возможно, что я не объективна в своей самооценке. Не умею видеть себя со стороны: Резка в суждениях, занудлива в разговорах. Стараюсь держать себя со всеми на равных, а это не всем нравится.

Люди часто неверно воспринимают мои слова. Или я сама неточно выражаю свои мысли? Не могут все быть плохими. Значит, что-то во мне неладно, но что? Я не вижу».

С этого бы начать, да пораньше…

«..Я выросла в тяжелой семье. Вбивалось с детства любыми способами: это можно, это нельзя, это белое, это черное, никаких оттенков. Это породило ограниченность в мышлении, однобокость, неведение оборотной стороны… Сколько ни бьюсь, не могу перешагнуть через это».

Ну вот и совсем серьезно. Уже корни, уже глубина.

«…С детства я занималась спортом. С одиннадцати лет ходила в поход, потом стала альпинистом. Люблю горы, люблю — не то слово… Отношения в секции всегда были как в чудесной семье…»

Вот же, есть положительный опыт. Что же искать, где учиться себя вести?

Себе взять — свое же!

«…Хорошо было и в проектном институте, где с увлечением работала молодежь. Делить было нечего: ни высоких зарплат, ни премий, ни квартир, ни интриг…»

Тепло, близко, почти программа.

«..Я не карьерист, не гоняюсь за вещами, хотя при возможности и не прочь хорошо одеться. Не "борец за справедливость", но за детей способна голову снести, это рефлекс. Гадости стараюсь не делать, злопамятна, но не мстительна. Научилась держать себя в руках, истерик не бывает, я их задавливаю…»

Правильно, за детей и надо сносить головы. И вот поэтому-то…

«…Иногда бывают срывы, когда я не успеваю себя остановить. За 2–3 минуты успеваю наломать дров, страшно стыдно потом, но слова вылетели, не вернешь. На работе этого почти не бывает, обычно дома, в очереди или в транспорте…»

Не с вами ли это я вчера отвел душу? У вас была ужасная красная сумка? От вас пахло апельсинами? Вы были расстроены, что вам не достался торт?

«…Нужна причина, но она ведь всегда найдется!»

Причина внутри вас и внутри меня. Причина — одна на всех.

«…Сын мой, с горечью вижу, в общении с людьми, так же как я, неловок и неумел. Не умеет добиться своего, защитить себя, не обостряя отношений. Друзья у него есть, но есть и отчаянные враги. Это отравляет его жизнь. Бить его не пытаются — сильный, умеет драться. Но в классе ему тяжело, неуютно. Подстраиваться не желает. Доходит до того, что отказывается ходить в школу.

Помогите нам, пожалуйста. Нам худо».

А вы, пожалуйста, помогите мне. Сейчас я вам напишу письмо. Обменяемся мнениями.

ПОВЕРЬТЕ: ОШИБКА, ГЛУПОСТЬ — предполагать, что можно НА ЦЕЛУЮ ЖИЗНЬ «научиться себя вести», да еще запрограммироваться на «каждый конкретный случай». Опасная глупость.

Вы можете более или менее изучить лишь какие-то роли для ограниченных положений. Правила поведения в общественных местах, движения танца. Но научиться вести себя В ЖИЗНИ вы не сможете никогда, для этого вам не хватит и сотни жизней.

Вести себя в жизни нужно по-разному. И отчасти вы УЖЕ УМЕЕТЕ себя вести. Потому что вы — человек разный. Поверьте этому и ПРИМИТЕ ЭТО. Поверьте и примите это же по отношению к ДРУГИМ ЛЮДЯМ.

Тогда — и только тогда — они вам откроются. Вы уже не будете видеть вокруг себя нахалов, подлецов, карьеристов и прочая… Вы увидите людей, которые могут быть разными. Вы станете зорче, вам откроется человеческое многомерие.

ВАША ВЕРА НАЙДЕТ ПРАВИЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

Если же вы хотите выучить какие-то приемчики, алгоритмики, какую-то «грамоту» или «психотехнику», то я просто отказываюсь разговаривать. Все это мне категорически не нравится, хотя этим и занимаюсь.

ВЫ УЖЕ УМЕЕТЕ СЕБЯ ВЕСТИ. В ВАС ЖИВЕТ ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК, УМЕЮЩИЙ СЕБЯ ВЕСТИ ПРЕВОСХОДНО.

В вашем письме ему принадлежит всего несколько неуверенных строчек, но из них ясно виден его лик. Он открыт. Не озабочен самозащитой. Не лицедей. Ни под кого не подстраивается, вслушивается, вдумывается — и находит и верное слово, и верный жест, и улыбку, потому что верит в людей, пускай и небезошибочно. Не боится ошибок. Не расположен никого принуждать, заставлять — не манипулятор и не диктатор. Уважает свою и чужую свободу. Критичен к себе, но не самоед и не созерцатель; в решительные моменты кидается в бой. ЗНАЕТ, КОГДА ЭТО НУЖНО. Вы можете ему верить. Не боится обострений и, когда надо, станет такой кочкой, о которую кое-кому споткнуться невредно.

ВАШ ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК ПОМОЖЕТ ВАШЕМУ СЫНУ. (.)

ТРАКТАТ О ВИНЕ

В каком смысле?.. Сейчас, сейчас… Хватит, пожалуй, писем на эту часть, пора закруглять. Только одно еще прибережем под конец, не потребовавшее ответа, кроме «спасибо»…

Немного смешалось все и слегка рассыпалось в голове, правда? — Ролевая теория, ролевая практика — вроде бы улетучились, а как себя вести, так и не выяснили.

Может быть, заглянем в словарь-справочник? Есть словечко… Вот, вот оно.

ПРЕЗУМПЦИЯ — латинское слово: принятое предположение, допущение. Презумпция невиновности в юриспруденции означает, что, невзирая на тяжесть, даже несомненность улик, до вынесения судебного приговора обвиняемый считается только обвиняемым, но не виновным. Виновность должна быть доказана. А невиновность доказывать не нужно. Она принимается как само собой разумеющееся.

Но ведь это ужасно. Заведомые негодяи, воры непойманные, на презумпции и живут, и греют грязные лапы, и продолжают!..

Только если бы было ИНАЧЕ, было бы еще ужаснее. Если бы нужно было доказывать невиновность, ее просто нельзя было бы доказать. Когда от предвзятого обвинения не свободен никто, когда виновен заведомо каждый… Такой опыт повторялся неоднократно, результаты обнародованы…

Да и теперь приятно ли проходить через некоторые контрольные пункты? Быть подозреваемым лишь за то, что один из неизвестного числа честных граждан может оказаться не таковым?..

Презумпции всюду разные. Каждый — носитель своей презумпции и претендент на заражение ею мира. Все человеческое и нечеловеческое произошло из презумпций.

Вот в науке, например, презумпция, похоже, обратна юридической. Ученый должен быть по идее доверчив к своим благородным коллегам. Но это никак не относится к их наблюдениям, открытиям и теориям. Тут презумпция сомнения. Мало ли что ты наблюдал, мало ли что открыл, до чего додумался — а ты докажи. Докажи, и еще раз докажи! — и все равно я тебе не поверю, пока это не докажу я сам или кто-то другой, третий, сотый. И все равно: сто первый не обязан этому верить и даже обязан НЕ верить, если занимается тем же. Подвергай все сомнению. Верь проверке, бесконечной проверке.

Подвергай все сомнению?.. Стало быть, и сомнение тоже?..

Очень старый парадокс объективности.

Так вот, о вине — которую возлагают, перекладывают, приписывают и которую иногда даже чувствуют.

Ты право, пьяное чудовище, Я знаю: истина в вине.

Кстати, уж если так славно совпадают слова, то нелишне вспомнить, что человек, заливающий вину вином, непрерывно качается, как маятник, между двумя презумпциями:

ВИНОВАТ КТО-ТО (что-то) — ВИНОВАТ Я.

Качаются так и трезвенники; но вино, как ничто иное, разгоняет эти качания, бросает вину в самые разные точки пространства, отчего и держит первенство по числу человеческих жертв. Есть три опьянения и три вида похмелья: благодушное — необвиняющее; агрессивное — обвиняющее; самообвинительное — от голубой до черной меланхолии с кровяным мазохизмом и зеленой тоской.

…Итак: что такое вина? Что такое чувство вины?

Мы так же отличаемся друг от друга по способности ощущать, направлять и переправлять вину, как, скажем, по отложению жира, росту или по музыкальным способностям. Все это очень ясно.

В отношении к вине есть презумпции как бы врожденные. Есть натуры, просто не могущие обвинять — никого, никогда и ни в чем, таких очень мало; есть умеющие обвинять только себя, таких чуть побольше; есть обвинители других и только других, яростные псы и незыблемые прокуроры — с самого малолетства. Таких, как сообщил мне мой уважаемый редактор, довольно много. Но большинство, самое большое, — качается. Еще с детского: «А он первый начал…»

Вина преследует тебя из поколения в поколение — из океанских глубин истории, от времен изначальных. Обвинением насыщен весь мир, насыщен и пересыщен. Едва просыпается сознание, как ты принимаешься искать причины своих неудач, своей боли…

Я ошибся, конечно, грубо ошибся. Никаких причин, разумеется, ты в детстве не ищешь. Это лишь кажется, и будет казаться долго, всю жизнь.

А ищутся обыкновенно лишь какие-то связки на грубой поверхности, обоснованьица типа «после этого — значит вследствие этого». Или: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», «все они такие»…

Как направлена презумпция вины, можно увидеть, когда ребенок обо что-нибудь ушибается или что-либо у него не выходит, — не складываются кубики, еще что-то… Один просто пищит, может заплакать, завопить, но стремится быстрей отвлечься — и успокаивается или смеется. Другой начинает яростно бить, ломать, наказывать «виновный» предмет. А третий уже готов обратить вину на себя: бьет сам себя или впадает в прострацию… Так, с большой вероятностью, будет и дальше, всю жизнь. Такая предрасположенность.

А вот как некоторые бабуси и мамочки успокаивают детишек: «Ушибся о стульчик? Какой нехороший стульчик!.. Сделаем бобо стульчику! Побьем стульчик! Атата стульчику! Ну вот и все, стульчику бобо, а Вовочке не бобо…»

Это один метод. Другой: «Вот тебе!.. В-вот!! В-в-вот тебе! Еще?! Чтоб не падал у меня! Чтоб не орал!! Замолчи!!!»

И так тоже будет дальше. И поди разберись, что врожденное, что поврежденное. Попробуй пойми, когда еще в бессознательном возрасте в тебя втравливают роли Обвиняемого и Обвинителя, а выбора не дают. Потом ты, может быть, станешь следователем или врачом, прокурором или адвокатом, но из этих не выйдешь.

О вине — своей ли, чужой ли — ты думаешь всегда и почти всегда безуспешно. Ведь чтобы понять вину, тебе приходится первым делом, хоть ненадолго, попытаться выйти из роли Судьи или Самосудчика и войти в роль Объективного Исследователя. То есть: перестать обвинять — себя ли, других ли. То есть: подняться над виной. То есть:

ПРОСТИТЬ?

Это невероятно трудно. Это почти немыслимо. Это само по себе может быть виной непростительной.

Есть преступления, которые, оставаясь человеком, простить невозможно.

Трактат не удался, но письмо, может быть, выручит.

В. Л.

Я ваша коллега, врач-психиатр из Н-ска. Хотелось бы поделиться некоторыми мыслями.

Немного о себе. Я уже на пенсии, работаю на полставки. Одинока. Муж погиб на войне, а мама, сестра и двое детей, все мои родные сожжены в фашистском лагере смерти.

Сама уцелела по случайности: вытолкнули из вагона, недострелили. Много лет проклинала эту случайность… Но решила все-таки жить.

Не мне вам рассказывать, что психиатрия являет крайности человеческого существа в наиболее обнаженном виде. Здесь мы встречаем и запредельных святых, и запредельных чудовищ, все то, что не вмещает сознание и вмещает жизнь. Но и в психиатрии это нужно уметь разглядеть. Как и вне клиники, преобладает видимая заурядность — разница только в степени уравновешенности. Неуравновешенная заурядность — наш самый частый посетитель, вы, наверное, согласитесь; примерно та же пропорция и среди нас самих, разве лишь чуть поменьше диапазон. Утешительно, правда, что и яркие души в большинстве тоже наши…

Пошла в психиатрию вполне корыстно: чтоб растворить свою боль и… чтобы ЭТО понять.

Больше всего меня интересовала — вам уже ясно, почему — человеческая агрессивность в ее наиболее откровенных формах. И равным образом чувство вины — агрессивность, направленная на себя. Моя судьба, собственно, из этого и составилась: первое — как воздействие, второе — как состояние… Много лет работала в острых отделениях, где рядом находились больные возбужденные, злобные — и глубоко депрессивные, с бредом самообвинения и стремлением к самоубийству. Вам это все знакомо. Я не придумала ничего нового, чтобы помогать таким. Но для себя, кажется, удалось кое-что уяснить.

Был у меня больной К-в с циркулярным психозом. В промежутках между приступами— спокойный, скромный, благожелательный человек, деловой, честный, несколько педантичный. Очень хорошо справлялся с работой инженера кожевенного предприятия. Верный муж и отец, заботливый семьянин, даже чрезмерно заботливый. Увлечение — починка старых часов. Весь дом у него был завален этими часами. Из странностей, пожалуй, только одна: не терпел собак, боялся и ненавидел, хотя никогда никаких неприятностей они ему не доставляли. Но эта странность не такая уж редкая. Это был его канализационный объект.

(Я без, удивления ознакомилась с исследованиями, показавшими, что страх, злоба, ненависть, равно как и весь спектр чувств противоположного знака, имеют две тенденции: безгранично расширяться, переносясь с объекта на объект, и, наоборот, суживаться, канализоваться, находить объект ограниченный, но зато надежный… Я еще не встречала человека без «объекта», хоть самого безобидного и малозначащего, как в том, так и в другом направлении. У нашего лагерного надзирателя, тупого садиста Шуберта (не тем будь помянут любимый однофамилец), был неразлучный друг, громадный красавец кот по имени Диц, ходивший за ним по пятам, как собака. Не знаю, так ли было на самом деле, но наши были уверены, что Шуберт подкармливает кота человечьим мясом, и ненавидели пуще хозяина. В один печальный день Диц внезапно издох.)

Болезнь К-ва началась с 28 лет, спровоцирована нетяжелым алкогольным отравлением на свадьбе у друга. Ни до того, ни впоследствии никогда не пил. Протекала 15 лет, с нерегулярным чередованием маниакальной и депрессивной фаз. На пиках возникало бредовое состояние с одной и той же фабулой, но с противоположными эмоциональными знаками.

А именно: больной начинал считать себя Гитлером. На кульминациях маниакала, многоречивый, возбужденно-говорливый, являл собой карикатуру бесноватого прототипа. (Который, впрочем, и сам был карикатурой на себя.) Вставал в те же позы, злобно выкрикивал бредовые призывы, «хайль» и тому подобное, швырял, крушил что попало, набрасывался на окружающих.

На выходе, в ремиссиях, обычное «вытеснение». Понимал, что перенес очередной приступ болезни; говорил, что плохо помнит бред, дичь, которую нес, не хотел помнить.

В депрессиях, начиная с какой-то критической глубины, — та же роль в трагедийном ключе. Сидел неподвижно, опустив голову. Признавал себя величайшим преступником, шептал о своих чудовищных злодеяниях. Требовал жесточайшей казни и вечных пыток. Совершал попытки самоубийства. За последней не уследили…

Меня, как вы понимаете, его гибель потрясла вдвойне. Всю мою семью убил Гитлер, я этим зверем сожжена. А тут — ни в чем не повинный, с душой, искореженной болезнью, вывернутой наизнанку… Война его обошла, но в какой-то мере и он стал жертвой Гитлера, его патологическим отзвуком. Фабула характерна… Что такое Гитлер? Незаурядная вариация неуравновешенной заурядности.

…И вот странно: со времени, когда я узнала К-ва и два его потусторонних лица, я почему-то привязалась к нему, полюбила больше всех остальных больных. Не выходил из головы; на дежурствах — первым делом к нему. А после его кончины что-то непредвиденное случилось с моей душой…

Может быть, для вас это прозвучит неубедительно или дико, но я освободилась от ненависти. Я ПРОСТИЛА ГИТЛЕРА. Ненавижу не фашистов, а фашизм. Более того, чувствую себя виноватой в том, что в мире есть такая болезнь.

И это при том, что, встреть я сейчас живого Гитлера, приговорила бы его к вечным пыткам.

Коллега, вы можете это ощутить?..

Я поняла, я поняла… Страдание есть наша природа и способ осуществления человеческого призвания. А сострадание — вторая природа, ведущая в мир, где не будет вины, а только бесконечное понимание. Обвиняю обвинение. Ненавижу ненависть.

Мир спасет не судья, а врач. (.)

Когда-нибудь расскажу..

Еще книга в книге: Она и Он.

Когда-нибудь расскажу,

как шли навстречу друг другу двое слепых.

Они встретились в пустыне.

Шли вместе.

Иразошлись.

Палило ночное солнце. Шуршали ящерицы.

Каждый думал: не я упустил,

нет, не мог я его упустить,

это он бросил меня,

одинокого и беспомощного,

он обманывал, играя, он

зрячий, он видел,

как я клонюсь, спотыкаюсь —

следит —

он, он! —

следит, ловит,

ловит душу мою,

ведь это вода и пища,

человечья душа в пустыне —

вода и пища!

Уйти от него,

уйти!..

Палило ночное солнце,

Изредка попадались им тени путников,

еще живыми себя считавших,

обнимали шуршащими голосами,

обещали, прощались…

Чудился голос каждому — тот,

во тьме зазвучавший светом,

кипение листьев они в нем услышали,

когда руки сомкнулись —

это пел запах солнца…

Что сотворить могут двое слепых?

Одиночество,

еще одно одиночество.

Расскажу, долго буду рассказывать,

как брели они,

не угадывая,

что давно стали тенями,

одной общей тенью,

бесконечно буду рассказывать,

ты не слушай…

НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ

(Эпизод из войны ролей)

Если бы не сосед, которому срочно понадобилось что-то из запчастей…

Летним вечером в воскресенье 37-летний инженер К. вошел в гараж, где стояла его «Лада».

Дверь изнутри не запер.

Сосед нашел его висящим на ламповом крюке. Вызвал «скорую».

Через некоторое время после реанимации, в соответствующей палате соответствующего учреждения мне, консультанту, надлежало рекомендовать, переводить ли К. в еще более соответствующее учреждение, подождать, полечить здесь или…

Он уже ходил, общался с соседями, помогал медбрату и сестрам. Интересовался деликатно — кто, как, почему… Вошел в контакт с симулянтом, несколько переигравшим; пытался даже перевоспитывать юного наркомана. Все это было бегло отражено в дневнике наблюдения, так что я уже знал, что встречусь с личностью не созерцательной.

Крупный и крепкий, светлоглазый, пепельно-русый. Лицо мягко мужественное, с чуть виноватой улыбкой. Вокруг мощной шеи желтеющий кровоподтек. (Мускулы самортизировали.)

— Спортсмен?..

— Несостоявшийся. (Голос сиплый, с меняющейся высотой: поврежден кадык.)

— Какой вид?

— Многоборье. На кандидате в мастера спекся.

— Чего так?..

— Дальше уже образ жизни… Фанатиком нужно быть.

— Не в натуре?

— Не знаю.

Психически здоров. Не алкоголик. На работе все хорошо. В семье все в порядке. Депрессии не заметно.

— …с женой?.. Перед… Нет. Ссоры не было.

— А что?

— Ничего.

— А… Почему?

— Кх… кх… (Закашлялся.) Надоело. — Что?

— Все.

С ясным, открытым взглядом. Спрашивать больше не о чем.

— Побудете еще?..

— Как подскажете. Я бы домой…

— Повторять эксперимент?

— Пока хватит. (Улыбается хорошо, можно верить.) Только я бы просил… Жена…

— Не беспокойтесь. Лампочку вкручивал, шнур мотал? Поскользнулся нечаянно?..

Существует неофициальное право на смерть. Существует также право, а для некоторых и обязанность, — препятствовать желающим пользоваться этим правом.

Перед его выпиской еще раз поговорили, ни во что не углубляясь. После выписки встретились. Побывал и у него дома под видом приятеля по запчастям.

Достаток, уют, чистота. Весь вечер пытался вспомнить, на кого похожа его супруга. Всплыло потом: на нашу школьную учительницу физики Е. А., еще не пожилую, но опытную, обладавшую талантом укрощать нас одним лишь своим присутствием. Это она первая с шестого класса начала называть нас на «вы». Превосходно вела предмет. На уроках царили организованность и сосредоточенная тишина. Но на переменах, хорошо помню, драки и чрезвычайные происшествия чаще всего случались именно после уроков физики, подтверждая законы сохранения энергии. Однажды отличился и я. Несясь за кем-то по коридору, как полоумный, налетел на Е. А., чуть не сшиб с ног. Сбил очки, стекла вдребезги. Очень выпуклые, в мощной оправе, очки эти, казалось нам, и давали ей магическую власть… Любопытствующая толкучка; запахло скандалом. Встал столбиком, опустив долу очи. «Так, — сказала Е.А. бесстрастно, выдержав паузу. (Она всегда начинала урок этим «так».) — Отдохните. Поздравляю вас. Теперь я не смогу проверять контрольные. Соберите это. И застегнитесь».

Толпишка рассеялась в восторженном разочаровании. А я, краснея, посмотрел на Е. А. — и вдруг в первый раз увидел, что она женщина, что у нее мягкие волосы цвета ветра, а глаза волнистые, как у мамы, волнистые и беспомощные.

…Чуть усталая ирония, ровность тона, упорядоченность движений. Инженер, как и К. Угощала нас прекрасным обедом, иногда делая К. нежные замечания: «Славик, ты, кажется, хотел принести тарелки. И хлеб нарезать… По-моему, мужская обязанность, как вы считаете?.. Ножи Славик обещал наточить месяц назад». — «Ничего. Тупые безопаснее», — ляпнул я.

Пятнадцатилетний сын смотрел на нас покровительственно (ростом выше отца), тринадцатилетняя дочь — без особого любопытства. Все пятеро, после слабых попыток завязать общую беседу, углубились в «Клуб кинопутешествий».

— Глава семьи, — улыбнулся К., указывая на телевизор.

Этого визита и всего вместе взятого было, в общем, достаточно, чтобы понять, что именно надоело К. Но чтобы кое-что прояснилось в деталях, пришлось вместе посидеть в кафе «Три ступеньки». Сюда я одно время любил захаживать. Скромно, без музыки; то ли цвет стен, то ли некий дух делал людей симпатичными.

Я уже знал, что на работе К. приходится за многое отвечать, что подчиненные его уважают, сотрудники ценят, начальство благоприятствует; что есть перспектива роста, но ему не хочется покидать своих, хотя работа не самая интересная и зарплата могла быть повыше.

Здесь, за едва тронутой бутылкой сухого, К. рассказал, что его часто навещает мать, живущая неподалеку; что мать он любит и что она и жена, которую он тоже любит, не ладят, но не в открытую. Прилично и вежливо. Поведал и о том, что имеет любовницу, которую тоже любит…

Звучало все это, конечно, иначе. Смеялись, закусывали.

Подтвердилось, что с женой К. пребывает в положении младшего — точнее, Ребенка, Который Обязан Быть Взрослым Мужчиной;

— не подкаблучник, нет, может и ощетиниться, и отшутиться, по настроению, один раз даже взревел и чуть не ударил, но с кем не бывает, а характер у жены очень определенный, как почти у всех жен, — стабильная данность, с годами раскрывающаяся и крепнущая; образцовая хозяйка, заботливая супруга и мать, толковый специалист;

— живет как всякая трудовая женщина, в спешке и напряжении, удивительно, как все успевает;

— любовь, жалость и забота о мире в доме требуют с его стороны постоянного услужения, помощи и сознательных уступок, складывающихся в бессознательную подчиненность; тем более, что жена и впрямь чувствует себя старшей по отношению к нему, не по возрасту, а по роли, можно даже сказать — по полу;

— да, старший пол, младший пол — далеко не новость и не какая-то особенность их отношений: старшими чувствуют себя ныне почти все девочки но отношению к мальчикам-однолеткам, уже с детского сада, а в замужестве устанавливается негласный матриархат или война;

— за редкими исключениями женщина в семье не склонна к демократии; разница от случая к случаю только в жестокости или мягкости, а у К. случай мягкий, исключающий бунт;

— как почти всех современных мужей, справедливо лишенных патриархальной власти, быть Младшим в супружестве его понуждает уже одна лишь естественная убежденность жены, что гнездо, домашний очаг — ее исконная территория, где она должна быть владычицей;

— с этой внушающей силой бороться немыслимо, будь ты хоть Наполеоном; тем более что и мать внушает ему бытность Ребенком, Который Все Равно Остается Ее Ребенком;

— сопротивляться этому и вовсе нельзя, потому что ведь так и есть, и для матери это жизнь, как же ей не позволить учить сына, заодно и невестку…

Я перебивал, рассказывал о своем. Как обычно: одного видишь, а сотни вспоминаешь — не по отдельности, но как колоски некоего поля… К. умолкал, жевал, улыбался; снова повествовал о том, как

— мать и жена полуосознанно соперничают за власть над ним и посреди их маневров он не находит способа совмещать в одном лице Сына и Мужа так, чтобы не оказывалась предаваемой то одна сторона, то другая;

— на работе он от этого отдыхает — хотя и там хватает междоусобиц, они иные, и он, не кто-нибудь, а начальник цеха, умеет и командовать, и быть дипломатом, и бороться, и ладить; но тем тяжелее, возвращаясь домой, перевоплощаться из Старшего, Который За Многое Отвечает, в Младшего, Который Должен Находить Способы Быть Старшим; от этих перепадов накапливается разъедающая злость на себя, и особенно потому, что быть одновременно Младшим с женой и матерью и, как требуется, Старшим с детьми — дохлый номер, дети не слепы, неавторитетный папа для них не авторитет; не отцовство выходит, а какое-то придаточное предложение; тем приятнее с любовницей, которая намного моложе, жить в образе опытного покровителя, Сильного Мужчины;

— секс в этих отношениях играет, понятно, не последнюю скрипку, машина и сберкнижка также кое-что значат, поэтому приходится иногда пускаться на подработки; любовница необходима ему и затем, чтобы вносить в жизнь столь недостающий бывшему мальчику, Потомку Воинов и Охотников, момент тайны и авантюры, а также чтобы контрастом освещать достоинства супруги и прелесть дома;

— и это не исключительное, а заурядное, знакомое и женщинам положение, когда связь на стороне усиливает привязанность к своему, но тем тяжелее, возвращаясь домой, смотреть в глаза, обнимать, произносить имя — не лгать, нет, всего лишь забывать одну правду и вспоминать другую…

Они думали, что это их не постигнет.

Были гармоничны по статям и темпераментам, оба сведущи и щедры. Но, еще свежие и сильные, все чаще обнаруживали, что не жаждут друг друга. Они знали на чужом опыте, что все когда-то исчерпывается; все, о чем могут поведать объятия и прикосновения, все эти ритмы и мелодии скоро ли, медленно ли выучиваются наизусть, приедаются и в гениальнейшем исполнении, — знали, что так, но когда началось у них… Какие еще открытия? И зачем?..

Наступает время, когда любовь покидает ложе, а желание еще мечется. Две души и два тела — уже не квартет единства, а распадающиеся дуэты. И тогда выбор: вверх или вниз. Либо к новому целомудрию, либо к старой привычке… Далее ширпотреб — измена, но иная верность хуже измены. Признание в утрате желания казалось им равносильным признанию в смерти. И они молчали и замерзали, они желали желания…

Он верил, что все наладится, — только прояснить что-то, из чего-то вырваться, к чему-то пробиться… То порывал с любовницами (до этой были еще), то ссорился на ровном месте с женой (обычно как раз в периоды таких стоических расставаний); то отчуждался от матери и на это время обретал особую решимость заниматься детьми, рьяно воспитывал — но сближение и здесь вело к положению, когда не о чем говорить. Уходил с головой в работу, отличался, перевыполнял планы, изобретал, изматывался до отупения — брался за здоровье и спорт; но здоровье усиливало томление духа и кончалось всего чаще новым романом. «Люби природу и развивай личность», — внушали разумные. Ходил в горы, рыбачил, занимался фотоохотой, кончил курсы английского, выучился на гитаре, собрал библиотеку, которую не прочесть до конца жизни. Учился не стервенеть, погружаясь в ремонты, покупки, обмены. В машине ковырялся с удовольствием, стал недурным автомехаником, пытался приохотить и сына. Помогал многим, устраивал, пробивал, возил, доставал, выручал, утешал, наставлял на путь… После скоропостижной смерти друга попытался запить. Не вышло. Ни алкоголь, ни прочие жизненные наркотики не забирали до отключения. Сосредоточиваться умел, но ограничиваться — то ли не желал, то ли не смел. Что-то жаждало полноты…

Был момент в разговоре, когда он вдруг весь налился темной кровью, даже волосы почернели. И голос совсем другой, захрипел:

— А у вас побывамши, я вот чего… Не пойму, док, не пойму!.. Ну больные, ну психопаты. Жертвы травм, да? Всяких травм… Я поглядел, интересные есть трагедии. А вот как вы, док, терпите сволочных нытиков, бездарей неблагодарных, которые на себя одеяла тянут? Мировую скорбь развозят на пустоте своей, а?.. Как вас хватает? Помощь им подавай бесплатную да советчиков чутких на все случаи, жить учи, да не только учи, а живи за них, подноси готовенькое, бельишко постирай! Знаю, знаю таких — а сами только жрать, ныть и балдеть! Слизняки ползучие!..

— Кто душу-то натер?

— Да у меня ж распустяй Генка растет, мелочь, балдежник. И Анька… Ни черта не хотят, ни работать, ни учиться, а самомнения, а паразитства…

Отошло — разрядился. Приступы такие бывают после клинической смерти. Ему нужно было еще обязательно рассказать мне о друге.

— Заехал к нему навестить как-то в праздник, движок заодно посмотреть у «москвичишки» его, мне лишь доверял. Издевался: «И что ты, Славей, всех возишь на себе, грузовик, что ли? Чужую судьбу не вывезешь, свою и подавно». — «Не учи ученого, — отвечаю. — А ежели не везет грузовику, значит не тот водитель». — «Нет, — говорит, — не везет, значит везет не в ту степь».

Захожу — вижу СОСТОЯНИЕ. Вот если бы знать… Ну что, говорю, Сергуха, давай еще раз оженимся, рискнем, а? Есть у меня для тебя красивая.

У него уже третий брак развалился. После каждого развода капитальный запой. Тридцать пять, а седой, давление скачет. Вешались на него, однако не склеивалось, то одно, то другое, хотя и характер золото, и трудяга, и из себя видный… Я-то знал, что не склеивалось. Любовь такую давал, которой взять не могли…

Под балдой на ногах уверен, незнакомый и не заметит, глаза только мраморные. Умел культурно организовываться, на работе ни сном ни духом. «Слышь, — говорю, — начальник, ну давай наконец решим основной юпрос. Что в жизни главное?» Всегда так с ним начинал душеспасение. А он одно, как по писаному: «Главное — красота. Понял, Славче? Главное — кр-расота». — «Согласен, — говорю. — А теперь в зеркало поглядим, на кого похожи из домашних животных». Подставляю зеркало, заставляю смотреть до тошноты. Пьяные не любят зеркал. Сопротивляется — врежу. И дальше развиваем…

А тут вдруг сказал жуть. Как-то поперхнулся, что ли. Смотрит прямо и говорит: «Главное — ТРАТАТА…» — «Чего-чего? — спрашиваю. — Ты что, кашу не дожевал?» Он: «Тратата, Славик, главное — тратата…» И замолчал. «Ты что, задымился? Случилось что?» — «Я? Я ни… ни… Чего?» — «Язык заплетается у тебя, вот чего. Что лакал?..» Глаза на бутылки пялит, что и обычно. «Что ты сказал, — спрашиваю, — повтори». — «Что слышал, то и сказал. А что ты пристал? Я в порядке». — «В порядке? Ладно, — говорю, — движок твой сегодня смотреть не будем. За руль тебе — как покойнику на свадьбу». — «Извини, Слав. Я в порядке. Все… О'кей. Я не в настроении, Слав. Тебе со мной… Скучно будет. Один хочу… Сегодня же завяжу. Вот не ведишь, а я клянусь мамой. Ничего не случилось, Слав. Только мне одному… Посидеть нужно». — «Ладно, — говорю, — я поехал. Смотри спать ложись. Понял?»

Выхожу. Мотор не заводится, не схватывает зажигание. Будто в ухо шепнули: «Не уходи». Выскочил. А он из окна высунулся, рукой машет, уже веселый. «Порядок, Славей, езжай. Ну, езжай, езжай. НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ». Погрозил ему кулаком, завелся. Поехал. Утром следующим его не стало. Инсульт.

Он повествовал о связочных узлах своей жизни, о паутине — чем сильнее рвешься, тем прочней прилипаешь. Концов не найти: не сам делаешь мир. Не сам и себя делаешь, доводка конструкции, в лучшем случае… С детства еще бывали мгновения, похожие на короткие замыкания, когда от случайных соединений каких-то проводков вдруг страшная вспышка и все гаснет. Не знал, что так у всех…

Перед посещением гаража ровным счетом ничего не случилось. Сидел дома, вышел пройтись, заодно позвонил… В гараж, в гараж… Проверить уровень масла, кажется, тек бачок.

Зажег свет и увидел паука.

Побежка в теневой уголок. Защелился, застыл там, полагая себя в безопасности. Всю жизнь терпеть их не мог, но не убивал никогда: кто-то сказал, еще маленькому, что убивать пауков нельзя, плохо будет, произойдет что-то. Тварь мелкая, но вот поди ж ты, привилегии. А вдруг… Захотелось не жизни лишить ничтожной, а чужое что-то, в себе засевшее…

Хлоп. Нет паука. Даже мокрого места нет.

Ничего не случилось.

Взгляд на потолок. Шнур… «Нашего бы шнапса, вашего контакса» — бесовская мразь из какого-то сна. Почему сейчас?.. Крюк кривой, крепкий крюк, сам всаживал, крошил штукатурку. Все в пыли, убираться надо. Крыло левое подкрасить, подрихтовать бампер…

И вдруг — все-все, хватит… Ясно, омерзительно ясно. НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ — вот так, хлоп, и все. Устоит мир, и его не убудет. И утешатся, да-да, все утешатся и обойдутся, и ничего не случится…

— Послушай. (Мы перешли на «ты».) Я не вправе… Я уже не док, вообще… Почему бы не… Имею в виду решительность… Вырваться…

— Развестись? Уйти к этой? С ума еще не сошел. Ленива — раз, деньгу любит — два, готовить не умеет — три. Постель — эка невидаль… Да, а как пылинки снимает…

Я разумел не смену подруги, у меня не было конструктивной идеи.

Через некоторое время К. сообщил мне, что продал автомобиль и собирается в трехгодичную командировку на дальнюю стройку. Семья осталась в Москве. Любовница тоже.

Он обещал писать. Я знал, что писем не будет.

ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ С МУЖЕМ

Океан человековедения. Куда направим паруса, в какие еще края пригласить вас, мой читатель?

Вы не из наивных, догадываюсь; но знаю и по себе, как трудно, раскрыв книгу, тем более если автор внушает хоть крупицу доверия, удержаться от буфетного потребительства, от надежды, хоть с ироническим смешком, все ж урвать рецептик из поваренной книги счастья или хоть полрецептика… Я как раз хотел бы предостеречь вас от таких неосторожных надежд, если подсознательных, то тем паче, — именно потому, что волею профессии исполняю роль повара-консультанта. И не в том главная загвоздка, что блюдо, лакомое для одного, у другого вызовет тошноту или вовсе угробит, а в самой этой неистребимой нашей установочке на меню, чреватой язвами разочарования и несварением духа. Нет, вовсе не грех принюхаться к запахам чьей-то кухни, пускай лишь общепитовской, обворованной и угорелой, — это может быть даже поучительно, могут побежать слюнки; но вот здесь и следует остановиться и усмирить свой рефлекс.

Упование мое — пробудить ваш самобытный кулинарный талант и энтузиазм самообслуживания.

Почта супружеских проблем так же необозрима, как почта одиночества — добрачного, послебрачного, вокругбрачного. Одиночество в одиночку, одиночество вдвоем или впятером — арифметика эта влияет, конечно, на остроту осознания и окраску переживаний; вариации бесконечны, но корешок сути всюду один.

Письмо из давних.

В.Л.

Только что закончила читать вашу книгу «Я и Мы» и решила сразу же написать.

Хочу набраться нахальства и ответить на поставленный в книге вопрос: «Почему в Н-ске самый высокий процент разводов в Союзе?» Отвечу вашими же словами, по результатам приводимого исследования. «Мужчины ниже, чем полагают женщины, оценивают их деловые и интеллектуальные качества».

Вы тоже относитесь к этому типу мужчин, хотя и не признаетесь себе в этом. Иначе вы бы решили эту загадку за какие-нибудь полчаса: жизненных наблюдений у вас для этого более чем достаточно.

Ответ второй: «Женщины ниже, чем полагают мужчины, оценивают их физическую привлекательность». И я бы добавила: интеллектуальность. Интеллектуальные мужчины сейчас так же редки, как оазисы в Сахаре, а интеллектуальных женщин стало гораздо больше.

Теперь примеры из жизни. Я знаю несколько умных и претендующих на это женщин. Они в основном одиноки, потому что не смогли найти в жизни спутника, который бы признал их ум, таких храбрецов почти нет. Кроме того, женщина, занимающая руководящий пост, хочет она этого или не хочет, приобретает черты мужественности в ущерб женственности. Начальник Н-ского почтамта Т-ва, начальник управления кабельно-релейной магистрали Д-ва, начальник планово-финансового управления К-ва, декан факультета НИИЗПСИ Р-ва — все эти женщины одиноки.

Пример из моей жизни. В 26 лет я стала начальником отдела областного управления связи. По долгу службы часто приходилось ездить в Н-ск. В поезде завязываются обычные знакомства. Внешность у меня довольно привлекательная и своеобразная, я этим иной раз спекулирую, из чувства тщеславия, но не часто, в основном когда надо кого-нибудь проучить. Слово за слово, доходим до того, кто кем работает. Я уклончиво говорю, что в связи. Тут начинаются догадки: телефонисткой, телеграфисткой… И наконец, все сходятся во мнении — секретаршей. Дальше умственные способности высокопоставленных особ мужского пола не идут, и ни одному из них не придет в голову, что посылать в Н-ск секретаршу, при наличии лимита на командировочные расходы, довольно дорогое удовольствие для предприятия.

С другой стороны, в тех семьях, где мужчина признал интеллект женщины выше своего, все идет прекрасно, на полном взаимопонимании. В М-ском институте связи есть преподаватель, кандидат технических наук Вероника Г., прекрасно живет со своим мужем, умница и красавица, каких поискать. В том же Н-ске живут Виктор и Ирина Шилковы и не разведутся никогда, потому что Витька признал Иркин авторитет еще со школьной скамьи. Да и я сама была глубоко несчастливым человеком в своем первом браке, по вышеизложенным причинам, а сейчас нашла свое счасчье, и только потому, что мой второй муж признал меня. Не думайте, что я его унижаю и как-то подчеркиваю свое превосходство: сказать откровенно, его и нет, оно только в его сознании.

В Н-ске, между прочим, я бываю часто и каждый раз чувствую себя не в своей тарелке, уж слишком эта умность и интеллектуальность прет из его обитателей. (.)

Ответить нужно было себе.

Отказавшись от ненаучного понятия «счастливые», постарался собрать кое-какие данные о прочных браках. Критерий: совместная жизнь более 10 лет с отсутствием признаков угрожающего развода и устрашающих жалоб одной стороны на другую.

Данные о психологическом доминировании — кто в семье лидер. (По совокупности множества признаков.)

Из 200 стабильных семейств города М-ска:

— доминирует Она — в 65 %;

— доминирует Он — в 2,5 % («автократия» — в 67,5 %);

— доминирование не установлено («семейная демократия») — в 32,5 %.

А вот соответствующие данные о семьях развалившихся. Из 200 таких:

— «автократия» — в 39 %;

— доминировала Она — в 36 % (при этом инициатива расторжения брака в 54 % — с Ее стороны, в 35 % — с Его, в остальных — совместная);

— доминировал Он — в 3 % (инициатива разрыва во всех случаях с Его стороны);

«демократия» — в 61 % (инициатива разрыва в 34 % с Ее стороны, в 15 % — с Его, в 51 % — совместная).

Стало быть, в прочных браках единоначалие наблюдаем примерно в два раза чаще. Демократы чаще расходятся. У прочно живущих лидер чаще Она, в этом моя уважаемая корреспондентка права.

Права и в том, что статистический мужчина имеет глупость искать в браке, среди прочего, и признания своего ума. Ищет, храбрец, ищет.

Но и это еще не ответ.

Почему лидеры брачных отношений так часто сами же их и рвут, что их не устраивает?..

Многое. Взять хотя бы пьянство. У лидеров (обоего пола) — крайне редко, практически не бывает, и на то есть весомые причины. А еще такая потребность (ее выявляют психотерапевтические наблюдения): оказывается, лидерам нередко позарез нужен свой лидер. Без него им и скучно и грустно. Не сразу, не за год, не за два необходимость эта стукает по мозгам. Иногда приходится дожидаться депрессии, инфаркта, измены, болезни ребенка, да и тогда еще требуется что-то объяснять.

ВКЛЮЧЕННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ

Нет, это не ЧП, это запрограммировано:

ТЫ БЫ ПОМОЛЧАЛА. — ХВАТИТ МНЕ МОЛЧАТЬ! — А Я ГОВОРЮ, МОЛЧИ!

Как же хорошо, думаю, как славно, какая удача, что я все это слышу, не прибегая к приборам, что я могу работать, не выходя из дома. Я родился и вырос как специалист в тонкостенной коммунальной квартире.

ТВОИ ПРЕТЕНЗИИ МНЕ НАДОЕЛИ! — И МНЕ НАДОЕЛИ!

Архаическая Воронья Слободка стремительно погружается в позорное небытие, вот-вот навсегда растворится в ячейках благоотдельности, в двенадцатиэтажных и более сотах со всеми удобствами, но ведь содержание так просто не растворяется…

Я БЫЛ ЧЕЛОВЕК, ПОНЯТНО ТЕБЕ?! А ТЫ МЕНЯ СДЕЛАЛА ПОДОНКОМ!

Содержание, диалектически видоизменяясь, переходит в новые формы, качество в количество и наоборот, а я, может быть, последний исследователь, имеющий возможность вести уникальные наблюдения и эксперименты in situ (на месте), тренируя одновременно и столь необходимые навыки самообладания.

ПОДОНОК ТЫ И ЕСТЬ! — А ТЫ (…)

Кажется, пора стукнуть в стенку гантелей, она у меня всегда наготове, а вторая возле другой стены, но это будет не чистый эксперимент. Дышать глубже, расслабить мышцы… Так, мы о чем?.. Да, о сопротивлении материалов, то бишь супружеской совместимости, все правильно, только не повторяться, солидно и в свежем ракурсе…

ИДИОТ! — (…)!

Там же ребенок, ребенок там, и он получает модель отношений! Надо ворваться и пристыдить, вмешаться, пока не поздно, но эксперименты по методу включенного наблюдения, то есть соучастия, уже дали отрицательные результаты, ибо нет пророка в своем отечестве и психиатра в своей квартире…

НУ И ПОШЛА! — ПОШЕЛ САМ!!

Ну наконец-то, долгожданное хлопанье дверью, победная точка. Овации моей штукатурки и длинная стеклянная дрожь книжных полок возвещают, что между Клеткиными все кончено, все кончено вплоть до завтра. Впрочем, еще не отстрелялись за противоположной стеной Касаткины, но у них не может быть кульминации до получки.

В тишине, поздней ночью, подвожу итоги. Можно со всей ответственностью заявить, что наши Клеткины представляют собой законоутвержденный союз красивых, неглупых и, по современным понятиям, вполне интеллигентных людей. Они всегда первыми здороваются, самопроизвольно не грубят, без надобности не занимаются анализом содержимого чужих чайников и кастрюль, в любое время выручат сигареткой и прочим необходимым. В общем, соседи что надо. Выражаясь медицински, это пара здоровых супругов и полноценных родителей. Поэтически говоря, они любят друг друга и, как явствует из вышеуслышанного, обладают развитым чувством юмора. Сцены, регулярно ими разыгрываемые, — не результат каких-либо роковых обстоятельств (бюджет и жилплощадь относительно достаточны, тещи-свекрови за линией горизонта) и ни в коей мере не следствие пресловутой несовместимости. Напротив, Клеткины, по всему видать и слыхать, исключительно гармоничны, все у них донельзя нормально, во всех отношениях они достойны друг друга и это знают. Короче, процветающая семья, эталон, заслуживающий и дальнейшего всемерного изучения.

Мне очень жаль, что в связи с разъездом по отдельным квартирам исследования пришлось прервать, а вышеописанную сцену воспроизвести методом включенного воспоминания. Но еще не все потеряно. И отдельные квартиры, слава богу, не лишены соседних, где происходят сцены аналогичные, слышимые столь же убедительно и сверх того…

СПАСИТЕ НАШИ ОТНОШЕНИЯ

Сколько в мире несчастья и сколько счастья?

Мы этого не знаем и, наверное, никогда не узнаем, ни по какой статистике. Я лично подозреваю, что и того, и другого несравненно больше, чем видится и чем можно себе представить, особенно счастья.

Полярная ночь пессимизма делает его невидимым, но оно есть. Глаз завистливый галлюцинирует — оно есть, но не там… О счастье рассказывают редко (а уж мне и подавно, всего более — о потерянном). Счастье сокровенно и нехвастливо — не стоит, как верно замечено, путать его с завиральным благополучием, любящим ставить себя в пример. Несчастье, настоящее несчастье тоже редко подает голос — и не первому встречному… Громче всех вопит промежуточная нитонисёвина.

В. Л.

Мне 29 лет, мужу 32. Выходя замуж, была уверена, что счастливее пары, чем мы с Борисом, не было и не будет. Подруга предупреждала меня (сама она была разведена уже второй раз), что все это ненадолго, что впереди неизбежные ссоры, разочарования, что в чем-нибудь да обнаружится несовместимость…

Почти четыре года все было хорошо. Но вот сейчас, к отчаянию моему, предупреждения начинают сбываться. Праздник кончился. Что-то изменилось и во мне, и в Борисе, отношения как-то незаметно стали напряженными, из счастья превратились в мучение. Никак не могу понять, в чем же дело? Я верна мужу, думаю, что и у него нет других женщин, но даже если бы и были, это меня волновало бы меньше, чем то, что происходит теперь…

Мы подходим друг другу физически и духовно, у нас растет дочка, у обоих интересная работа, и непьющие, хорошая квартира, ни с его, ни с моей стороны нет давления родственников, кажется, лучше быть не может. И все равно: ссоры по любым поводам, по пустякам, бесконечные выяснения отношений, взаимные обвинения. Уже два раза собирались подавать на развод… Я знаю, что не всегда бываю права, но не всегда и виновата!

Неужели это конец любви? Или мы с самого начала не разглядели друг в друге чего-то важного?!

Спасите наши отношения! (.)

Спасти отношения иной раз труднее, чем спасти жизнь.

Тем более трудно — заочно, не зная вас обоих конкретно: характеров, быта, стиля общения — словом, всей «истории болезни».

На выяснение этих подробностей психологи-практики тратят месяцы и годы, с весьма скромными результатами. Да, в некоторых случаях посредник бывает нелишним — пусть и не психолог, а просто неглупый человек, друг семьи, одинаково расположенный к обеим сторонам, быть может, не из счастливых и сам…

Однако и на посредника надежда невелика, особенно если ему не удается удержаться от роли судьи, к чему каждая из сторон тянет его со всем отчаянием недобросовестности.

Надежнее, если посредником — в собственных отношениях — станет каждый из вас двоих.

Даже в том случае, если изменит позицию только один, шансы есть.

Кончается ли любовь? Всего чаще наблюдаем печальные случаи, когда любовь не умирает, но и не живет, когда становится инвалидной, агонизирует заживо…

Не знаю о чувствах вашего мужа, но ясно, что ваша любовь жива, иначе не было бы письма. Видна и болезнь — она у всех, в общем, одна, в разных видах: неверие в любовь. Иное имя ему — духовная трусость. Отсюда поспешные смертные приговоры…

Умеете ли вы выяснять отношения? Только что выскочили из моего кабинета еще двое горяченьких. Все тот же сценарий, прямо тут, при мне: Она обвиняет Его, Он — Ее, возражение за возражением, говорят оба, не слушает ни один. Я пытался вмешаться, намекнуть, что лучший способ испортить отношения — выяснить их именно так. Куда там, они меня в упор не слышали. Остановить их мог разве что выстрел из пистолета…

Умеете ли вы ссориться? Только дети умеют. Они знают, что в тысячу раз лучше устроить свежую, полнокровную ссору, чем вспоминать старые и подсчитывать синяки. И никаких подтекстов — все, все наружу! Никаких балансирований «на грани войны». А у нас?..

— Ты заходила к Пупышкиным?

— Ну, конечно, заходила. («Что за вопрос, не в пример тебе я помню свои обещания. Почему никогда не спросишь, как я себя чувствую, почему не купил мыло».) Ты же видишь, я переоделась. («Ты опять невнимателен и зануден, хоть бы раз приласкал, ночью по-прежнему храпел не на том боку…»)

— Я не слежу за тем, как ты одеваешься. («Мне уже сто лет не нравится запах твоих духов, мне осточертели твои требования. Ну когда же ты наконец поймешь, что я не банальная натура. Ты похожа на свою грымзу-мамашу, будь проклят тот день, когда я…»)

Цепная реакция начинается неуловимо, по сотням причин, с какого-то изменения настроения у одной из сторон, но всегда относимого другой стороной на свой счет. Все еще в подтексте, только напряжено каждое движение, каждая интонация… Все пока в рамках благопристойности, завидная выдержка… Еще немного, еще чуть-чуть…

Начинайте раньше! Опережайте!

— Прости, я сегодня раздражена, плохо собой владею, плохо соображаю. Так было и вчера… Причина во мне самой, знаю. Обычные пустяки… Раздражение заставляет меня искать вину в тебе, поводы, сам знаешь, всегда находятся. Мне кажется, и у тебя что-то в таком же духе. Если хочешь, скажи: чем я тебя раздражаю? В чем не понимаю, чего не вижу? Объясни мои ошибки, они виднее тебе, чем мне. Если оба постараемся, нам удастся чуть-чуть поумнеть?..

ПРИСТУПАЙТЕ К МИРНЫМ ПЕРЕГОВОРАМ ДО НАЧАЛА ВОЙНЫ! (.)

«Быть или не быть» — терпеть или расходиться?

Если терпение не строит, оно разрушает, если не осветляет, то лжет.

Знаю несколько случаев, когда люди расходились красиво, сохранив благодарность друг другу, даже любовь и верность. Да, бывает, развод спасает… Хороший развод, во всяком случае, лучше плохого брака; но обычнее, увы, хорошие браки заканчиваются плохими разводами.

Наглядевшись достаточно, казалось бы изучив, КАК НЕ НАДО жить в семьях, молодые вступают в брачный возраст с двумя установками — бессознательно пессимистической («семья — кошмар, страшный сон») и сознательно оптимистической («у нас все будет по-другому»).

Обманывает и первое, и второе.

Разводы — только симптом болезни, коренящейся глубоко. Это та же болезнь, из-за которой люди ссорятся в транспорте, хотя быть им вместе не дольше пяти минут;

та же, из-за которой они посреди тайн, ужасов и красот вселенских не знают, чем им заняться, если не гонит нужда;

та же, из-за которой дети теряют охоту учиться, еще не начав…

БУДИЛЬНИК С ТРЕМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

В. Л.

Мне 25 лет, занимаюсь проблемами компьютерного управления. Читал ваши произведения…

Но вот я встал перед задачей, которую не могу разрешить.

У меня есть жена и годовалый ребенок. Пока мы дружили, все было хорошо, была любовь, были страсти и переживания, было все. После свадьбы все это исчезло. Мы живем у ее родителей. Семья очень большая, ко мне относятся хорошо. Но для жены я стал только одним из членов этой семьи, не больше, а пожалуй, даже и меньше. Рождение сына ничего не изменило. Сначала было трудно, не было времени для ласк, развлечений и т. д.; сейчас сын подрос и родители помогают, однако отношения между нами сделались еще холоднее. И самое страшное, что ей это кажется вполне нормальным. Сперва говорила, что ей надоедает моя излишняя привязанность, моя внимательность к ней. А недавно созналась, что охладела ко мне, хотя это и для нее самой страшно. Чтобы возобновить прежнее чувство, влить свежую струю в наши отношения, я хотел научить ее играть, заняться ролевым тренингом, надеясь, что мы будем лучше понимать друг друга. Но, о ужас, она не поняла меня, как я ни бился. Она не смогла одолеть книгу «Искусство быть Другим», которую я ей дал. Она засыпает, прочитав 2–3 страницы любой книги. Как-то она сказала, что ее мозг постоянно спит и не может проснуться, но она и не хочет его будить.

Теперь нам практически не о чем говорить. Любую тему, не касающуюся ее домашнего хозяйства, она отвергает. Она спит.

Как мне разбудить ее?.. Помогите! (.)

«Задача» ваша раскладывается по меньшей мере на три: Она, Он, Дитя.

Она. Описана Им так поверхностно, настолько с Его точки зрения, что почти не видна. Но в 99 процентах случаев именно так и пишут, и рассказывают мужья о женах, а жены о мужьях. Владельцы автомашин, перечисляя механикам неисправности своих возлюбленных «Жигулей», несравненно более проникновенны.

Можно догадаться лишь, что речь идет о довольно обычной в наше время молодой супруге и матери. «Помогите!» — взывает Он.

СОЗНАЛАСЬ, ЧТО ОХЛАДЕЛА КО МНЕ, ХОТЯ ЭТО И ДЛЯ НЕЕ САМОЙ СТРАШНО…

Его интересуют причины? Он спрашивает себя: так ли это?..

Всякие заявления о чувствах или отсутствии таковых, тем более у людей, связанных узами родства и любви, надо принимать с определенной долей сомнения. Неоднозначность. Трудность самоотчета. Вольная или невольная манипуляция, орудование такими вот заявлениями. Поверхность, заслоняющая глубину, влияния текучих настроений, столь же убедительных, сколь и преходящих. Затмения иной раз на годы…

Что значит «охладела»? Физически? Или не чувствует больше любви, равнодушна? А почему «страшно»? Любить «надо», а не получается? Разочарование?..

А если проще? Усталость? Вот это засыпание мозга, о котором сама сказала, — весьма частое состояние, парализующее на какой-то срок и любовь, и влечение, и понимание?..

Знает ли Он, что рождение ребенка, особенно первого, резко перестраивает организм женщины, переключает все чувства, иногда так, что женщина перестает себя узнавать?..

Знает ли, что у многих молодых матерей бывают депрессии истощения — не столько физического, сколько эмоционального? Эти состояния требуют прежде всего отдыха, если не покоя, то хотя бы максимального исключения дополнительных травм и всякого рода претензий… (Редкий мужчина может понять, сколько сил отдает женщина рождению нового существа и вхождению в материнство, даже если кругом много помощников, часто еще более осложняющих положение.)

Понимает ли, что и замужество, само по себе, требует не одного года вживания?..

Догадывается ли, что в роли Жены у нее, внутри еще девочки (которую он и полюбил), неизбежно внутренние конфликты, столкновения побуждений? Знает ли, как тяжело, пусть и при идеальнейших отношениях, быть одновременно Дочерью, Женой, Матерью?

А ведь есть еще необходимость быть свободной женщиной (не в узком смысле), быть человеком, вне зависимости от пола…

Знает ли, что жизнь со старшей родней неизбежно поддерживает — и у Нее, и у Него — инерцию детства со всеми его неизжитыми конфликтами? Что все это переносится и на нового спутника жизни, к тому вовсе не расположенного, явившегося со своими конфликтами, со своими притязаниями? Вынь да положь любовь, заботу, внимание! Высокий накал чувств, интересность, совершеннейшее понимание!..

Догадываюсь, какой вариант решения мелькнул у вас после этих слов. Отделение. Вон из-под крылышек, самостоятельность! Во что бы то ни стало!

Прекрасно. А куча других проблем, начиная с финансово-бытовых… И вот в нашем новом гнездышке начинаем не с понимания, а с очередных притязаний…

ДЛЯ НЕЕ Я СТАЛ ТОЛЬКО ОДНИМ ИЗ ЧЛЕНОВ ЭТОЙ СЕМЬИ, НЕ БОЛЬШЕ, А ПОЖАЛУЙ, ДАЖЕ И МЕНЬШЕ…

Вот, вот они — притязания, вопиющим, открытым текстом. А Я — Я! — желаю быть БОЛЬШЕ!

А почему, собственно? По какому такому праву?

— Женясь, я женился на Ней, а не на ее домочадцах. Полюбив Ее, я не взял на себя обязательство полюбить заодно и тещу, тестя и иже с ними. Семейство это я получил в нагрузку, принудительный ассортимент. Даже идеальные люди, даруемые судьбой в качестве родственников, располагают к тихому озверению. Шестеркой быть не хочу. Хочу быть главой семьи.

Так?..

Но тогда стоит подумать об основаниях.

О УЖАС, ОНА НЕ ПОНЯЛА МЕНЯ, КАК Я НИ БИЛСЯ…

Когда один человек не понимает другого, то возможных причин три: а) не может, б) не хочет и в) нет подхода (желающий быть понятым не умеет быть понятным).

Причина «в», как вы понимаете, основная, ибо запускает в ход и две предыдущие. Когда некто, желая быть просветителем, употребляет для этого насилие, в частности и в такой форме, как обязывание прочитать такую-то книгу…

«Да я ведь не обязывал! Я только просил, убеждал, предлагал…»

А Она хотела лишь одного: чтобы он оставил ее в покое.

ЕЙ НАДОЕДАЕТ МОЯ ИЗЛИШНЯЯ ПРИВЯЗАННОСТЬ, МОЯ ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ К НЕЙ…

Своеобразный нюанс. Чаще жалобы на невнимательность. Но знает ли Он, что не так уж редко невнимательность проявляется именно излишней внимательностью? Улавливает ли, что у привязанности и навязчивости — один корень?

ТЕПЕРЬ НАМ ПРАКТИЧЕСКИ НЕ О ЧЕМ ГОВОРИТЬ…

Не катастрофа, если понимать общение не только как разговоры.

Он. По-видимому, считает себя чем-то вроде альтруиста. Относится к Ней как к машине, обязанной его понимать, ублажать и испытывать совместные чувства. Всем своим поведением выстраивает стену ответного отчуждения. Хочет помочь «проснуться», а помогает еще глубже погрузиться в депрессию. (Это так несомненно, что я чуть не забыл об этом сказать.) О Ее страданиях и внутреннем мире представления не имеет. О ребенке своем практически не помышляет — в отношении ощущается даже примесь соперничества, что при такой инфантильной установке совершенно не удивительно.

Дитя. При продолжении Его сна имеет невеселую перспективу…

Где ваш будильник?.. Заведите его, ибо уже готов ответ на вопрос: «Как мне ее разбудить?»

РАЗБУДИТЕ СЕБЯ!

ОБМЕН ДУШАМИ

(Из ответа еще одному молодому супругу)

Последнее ваше письмо написано в слишком уж непечатном состоянии, рисковал вас добить.

Отдышались?..

Согласен, что тренингом с проблемами жизни, супружеской в особенности, не управиться и что недостаток, как вы выразились, технологии отношений всегда застигает врасплох, портит печень и прочая, ну и, конечно, сами отношения.

Спрашиваете, не поздно ли брать на себя миссию Руководителя Отношений, то бишь старшего?.. Ответ: никогда не поздно и никогда не рано, если только не афишировать эту должность. Вот-вот, здесь прокол. Одна из главных ошибок: требование видимости взамен сути.

«Никогда не рано…» Припомнил несколько случаев, когда Старшими в семействах оказывались дети. Именно в одном случае — шестилетний мальчишка. Когда его родители подали на развод, он несколькими тонкими маневрами взял инициативу в свои руки, помирил их и далее вожжи не выпускал; они даже не поняли, посчитали, что снова влюбились. Занятный сюжет?.. Не вундеркинд, нет…

Старшинство истинное, оно же зрелость душевная, не связано впрямую ни с возрастом, ни с превосходством в опыте, образовании или интеллекте в привычном употреблении слова. Все это может идти и в плюс, и в минус; главное здесь — позиция. Принятие определенных ценностей и соответственной роли.

Не афишировать… Догадываетесь? Другой половине человечества даем такую же рекомендацию.

А мне придется разочаровать вас, лишить упований не только на аутотренинг, но и на вот эту самую технологию отношений. Видите ли, если дело касается здоровых людей старше 12 лет, я теперь никогда не отвечаю на вопросы:

Что (с ним, с ней) делать?

Как убедить, внушить, воздействовать?

Как добиться, воспрепятствовать, как не допустить?.. Все эти вопросы из вашего письма я вычеркиваю.

«Так ведь ничего больше не остается!» — воскликнете вы.

К сожалению. Но я не разбираю манипуляторские головоломки.

Вашу предпоследнюю ссору (ссоры всегда предпоследние) вы назвали «кризисом» — точно, вполне по-врачебному. Отношения, супружеские в том числе, — существа самостоятельные: устающие и болеющие. Кризисы — их реакции на скопление ядов…

Расскажу про одну супружескую чету — Двоих, которым я восторженно завидую до сих пор, хотя их давно нет в живых.

Они прожили вместе около тридцати лет. Материальная сторона существования была скромной, если не сказать плачевной. Нужда, неустройства, болезни. Из трех детей потеряли двоих, третий оказался душевнобольным (я был его доктором).

Два сложных характера, два сгустка истрепанных нервов: один взрывчат, неуравновешен, другой подвержен тяжелым депрессиям. Интересы значительно различались, интеллектуальные уровни относились как: 1:1.5, то ли в ее, то ли в его пользу, неважно. Главное — это был тот случай, когда счастье не вызывало ни малейших сомнений. Счастье было ими самими.

Вы спросите, в чем же дело, что же это за уникальный случай?

Они умерли вслед друг за другом, почти как по писаному — в один день. Называть имена не имеет смысла. Что же до сути, то здесь кое-что подытожить пробовал.

Забота о духе. Не о загробном существовании, нет, исключительно о земном. Можно было бы сказать и «забота об отношениях», но к этому не сводилось. Скажу, пожалуй, еще так: у них была абсолютно четкая иерархия ценностей, точнее — святыня, в которой абсолютно взаимным было только одно…

Такие вопиющие безобразия, как пустой холодильник, непришитая пуговица или невымытая посуда, обоих волновали в одинаково минимальной степени, а такие мелочи, как нехватка хороших книг или музыки, — в одинаково максимальной. Каждый хорошо понимал, что второго такого чудака встретить трудно, и поэтому они не боялись проклинать друг дружку на чем свет стоит. В доме можно было курить, сорить, орать, сидеть на полу, тем паче что стул был один на троих. У них жили собаки, кошки с котятами, черепаха, сто четырнадцать тараканов, попугай и сверчок. Могу прибавить и такую подробность: в физическом отношении они не составляли даже и отдаленного подобия идеальной пары и относились к этому с преступнейшей несерьезностью.

Юмор. Не то чтобы все время шутили или рассказывали анекдоты, скорее просто шутя жили. Анекдоты творили из собственной жизни. Смеялись негромко, но крайне инфекционно и, по моим подсчетам, в среднем в тринадцать раз превышали суточную норму на душу населения.

Свобода. Никаких взаимообязанностей у них не было и в помине, они этого не понимали. Никаких оценок друг другу не выставляли — вот все, что можно сообщить по этому пункту.

Интерес. «Как себя чувствуешь?», «Как дела?», «Что у тебя нового?» — подобных вопросов друг другу не задавали. Будь он хоть за тридевять земель, она всегда знала, в каком он настроении, по изменению своего, а он понимал ее намерения по своим новым мыслям. Интерес друг к другу для них был интересом к Вселенной, границ не существовало.

Игра. Всю жизнь, жадно, как дети.

Когда она была молодой учительницей и теряла терпение с каким-нибудь обормотом, то часто просила его после краткого описания сыграть этого обормота — личность актера и персонажа, как правило, совпадали. Менялись ролями, выходило еще забавнее. Ученики часто ходили к ним в дом, устраивали спектакли…

У них гостило все человечество, а кого не хватало, придумывали. К ста пятидесяти семи играм Гаргантюа еще в юности добавили сто пятьдесят восемь собственных.

Они играли:

в Сезам-Откройся,

в Принца-Нищенку,

в кошки-мышки,

в Черных Собак,

в Соловья Разбойника,

в черт-возьми,

в рожки-да-ножки,

в катись-яблочко,

в Дон Кихота и Дульцинею Тобосскую, нечаянно вышедшую замуж за Санчо Пансу,

в каштан-из-огня,

в не-сотвори-кумира,

в абракадабру,

в Тристан-Изольду,

в обмен душами,

в Ужасных Родителей Несчастных Детей — и наоборот, переставляя эпитеты,

в задуй-свечку…

Они ссорились:

как кошка с собакой,

как Иван Иваныч с Иваном Никифоровичем,

как мужчина с мужчиной,

как женщина с женщиной,

как Буратино с еще одним Буратино,

как два червяка, как три червяка, как четыре, пять, шесть, семь червяков, только что прибывших из Страны Чудес,

как два носорога, считающих себя людьми,

как Ромео с Джульеттой в коммунальной квартире,

как двое на качелях,

как двое в одной лодке, считающие себя собаками, которые считают себя людьми,

как два дебила, заведующих одной кафедрой,

как два психиатра, ставящие друг другу диагнозы…

И тому подобное, и так далее, а ссориться как муж и жена им было некогда. (.)

КАК ПОПРОСИТЬ ПРИНЕСТИ ВОДЫ

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…» Видимо, со времен Льва Толстого, когда он писал это в «Анне Карениной», что-то перевернулось. Сколько ни вглядываюсь, вижу обратное: непохожесть счастья, совершеннейшую его своеобычность от случая к случаю, неповторимость, равную гениальности, — и стереотипность несчастья. Клише. Несчастливые семьи излучают, сдается мне, одну и ту же волну, одинаково пахнут. Если навести лупу, можно, конечно, в каждой грустно-стандартной истории отыскать уйму диковин; или заметить и невооруженным глазом нетривиальность кое-каких извилин; бывают и феноменальные казусы. Но в основном потрясающее единообразие, типовых вариантов не многим больше, чем в бюллетене по обмену жилплощади.

И все же похожесть — не одинаковость. И тем необходимее, если в браке обнаружился брак (какая провоцирующая игра слов!) и если мы оптимисты, каждый такой конвейерный экземпляр флюорографировать со всех сторон и открыть в нем покалеченное чудо.

Чинить чудо?.. Не более и не менее.

В. Л.

Мне 24 года. У меня рушится семья, рушится наша любовь. Я не могу спокойно думать об этом, ведь мы все не хотим этого!..

Кто мы? Мой муж Леня, ему 29 лет. Работает механиком в доке; получает не много, но работа нравится, без нее не может, и я его понимаю, не гоню за заработками и квартирой, как делают другие жены и советуют все мои родные и друзья. Ведь не в этом же счастье! (Хотя, будь у нас своя квартира, многие проблемы отпали бы…) Наш сын, Серёнька, ему 2 годика. Обожает своего папочку, как и он его, но и от мамы ни на шаг. И я с малышом, которому предстоит увидеть белый свет этим летом. Живем мы в 12-метровой комнатенке, живем тесно, но, когда Леня не пьет, вполне дружно. Ходим в походы с друзьями или просто чем-нибудь занимаемся дома. Ленька во всем мне помогает, кухня в основном на его плечах. Не стесняется со мной на речке полоскать белье.

Все хорошо, но он пьет. Когда выпьет, ему надо подраться или что-то сломать, без ругани никогда не обходится. Да еще я, со своим нетерпением к вину. Я уже не могу быть спокойной, если замечаю, что он хоть чуточку пьян.

До того как мы с ним познакомились, он очень сильно пил, запоями. Родители его (мы живем с ними) тоже выпивают. Отец еще ничего — тихий, а мать — ужас. Пока меня нет, Леню спаивает, а когда я дома, начинает говорить, что так делать нельзя…

Сначала держался, выпивал, конечно, но мало. А сейчас, когда пошел только 3-й год нашей совместной жизни, сорвался. Напивается все чаще. Как повлиять на него? Я и добром пробовала, и ругалась — все без толку! Самое обидное, что он обещает, обещает не пить! «Сегодня ни грамма, Люд!» — я за дверь, а он за бутылку… Часто боюсь, что забудет взять сына из яслей — напьется…

Объясняет, что у него нет воли. Когда я рядом, все понимает, но нет меня — вот и друзья или мать с бутылкой. Предлагала развестись — не согласен, говорит, что никогда меня не отпустит. Заверяет, что любит. Но разве можно любить и предавать одновременно? Настолько привык клясться, что не будет больше пить, что сам себе, наверно, уже не верит. А я все надеюсь, что произойдет чудо…

Как помочь ему, каким способом? Может, я сама виновата?.. Не знаю, не понимаю, хочу только, страшно хочу, чтоб не было в нашей семье скандалов из-за пьянки, не хочу, чтобы дети все это видели, не хочу! Если так будет продолжаться, я уйду от него. А он совсем пропадет без меня, сопьется… Нам так хорошо вместе, когда он трезвый.

Что мне делать?.. Как себя вести, какой выбрать путь? Я надеюсь, у меня хватит силы, только вот что делать, что?.. Стоит ли бороться или уходить от него?..

Я думаю, что стоит, ведь он сильный. У него есть свои взгляды, свое твердое мнение. Внутри добрый, только на людях какой-то грубый. Я ему говорю, что надо больше уважать людей, прислушиваться к их настроению, а он в ответ: «Я тебя уважаю, и мне хватит…» Немножко ленивый, надо ему напомнить, чтобы принес воды, так не догадается. Меня еще слушает, остальные ему не авторитет, даже отец с матерью.

У него есть один незначительный физический недостаток, немного мешающий работать; стесняется его, говорит, что пьет из-за этого. Но у меня есть и худший недостаток, а я ведь не пью!

Конечно, из того, что я написала, трудно представить себе человека, но все-таки — прошу! Помогите! Четыре жизни зависят от этого. (.)

В твоем письме так много «не знаю, не понимаю» и так много уверенности, что знаю и понимаю я… Опыт некоторый имеется, но его не хватит, чтобы, прочтя письмо, стать твоим Леней, его матерью и остальным окружением, стать тобой… Только из подобной фантастической операции можно вывести безошибочный ответ на твое «что делать».

«Стоит ли бороться или уходить?» Это тебе придется решить самой, взвесив все, насколько удастся. А все взвесить не удастся, не сомневайся. Слишком много неизвестного, неопределенного. Ни ты, ни я не знаем, каковы резервы спасения. В любом случае, согласись, на первое место нужно поставить жизни самые маленькие. Ты уже и сама пыталась продумать «хирургический» вариант. В нем тебя поддержал бы не один миллион жертв мужей-пьяниц, отцов-пьяниц. Хором голосов: «Чем раньше, тем лучше!»

Но ты сомневаешься. Ты боишься за него, потому что без тебя он погибнет почти наверняка. Ты боишься и за себя без него, и за детей без него. И я тоже не знаю, всегда ли это меньшее из зол: жить без мужа-пьяницы, без отца-пьяницы, — потому что пьяница пьянице рознь. Я бы лично отбирал детей у иных трезвенников.

Значит, все-таки оставаться вместе, значит, бороться?..

Поверь, Люда, я не один и не два раза выслушал твое письмо — по-врачебному, психологически, человечески, всячески — всегда стараюсь так делать, если уж берусь отвечать: та же консультация. Но, как и в очных случаях, без гарантии попадания в «десятку»…

Первый вопрос: алкоголик ли? Или только пьяница? Или пока еще только пьяница?..

Алкоголик — человек больной, наркоман, с внутренним предрасположением, с физиологической готовностью, проявляющейся иной раз с первой рюмки. Юридически признается вменяемым, фактически — нет. Пристрастие к алкоголю у этих людей быстро перешагивает границу самоконтроля. Без принуждения к лечению шансов выбраться практически никаких.

Пьяница — человек, злоупотребляющий алкоголем. Могущий злоупотреблять свински, беспробудно и страшно — и все-таки не алкоголик. Здесь-то и трудность: в конкретном определении, способен ли бросить пить САМ. Больной человек или распустившееся животное?.. Сам-то он считает себя кем угодно, как правило, достойным гражданином, имеющим право на свою дозу. Пьяница может не пить, но пьет. Алкоголик не может не пить, но… За одним столом порой сидят пьющий пьяница и непьющий алкоголик — вот сложность. А еще в том, что пьяница и алкоголик — две стадии одного процесса. Скоро ли, долго ли, пьянствующий приближается к черте, где резервы самоконтроля исчерпываются. Алкоголизм нажитой — этих случаев большинство.

Похоже, случай как раз ваш; по крайней мере дело идет к тому. Нарушена ли граница? Сколько осталось до черты?.. Судить не берусь. Не знаешь этого и ты, и менее всех — он.

Из чего же исходить, когда не видишь точного ориентира?

Из какого-то предположения.

Если бороться — из лучшего, из оптимистического. Только так, иначе борьба бессмысленна.

Хочешь спасти мужа, спасти семью, идешь на подвиг — поверь, без колебаний и отступлений, поверь страстно, что он МОЖЕТ бросить пить — может САМ.

Тогда вся твоя задача сведется к тому лишь, чтобы свою веру ВНУШАТЬ ЕМУ. И вера эта превратится в реальность — если…

Вот отсюда и начинается подвиг — я не демагогически употребил это слово.

Я поверил в твои возможности. (В отличие от многих у тебя есть живая самокритичность: «Может, я сама виновата?») Уверен, сейчас ты поймешь не вину свою, а ошибки.

Скажи, задавалась ли ты вопросом, пыталась ли разобраться — вместе с ним или хотя бы наедине с собой — почему он пьет?

В письме на сей счет больше эмоций, чем мысли. Ну спаивают, в том числе даже мать, ужасно. Какой-то незначительный физический недостаток, на который он ссылается как на причину. Вряд ли причина, скорее, один из оправдательных поводов. Но… Бывает, на мелочи раздувается крупный комплекс, если человек неуравновешен; чаще же — только знак неудовлетворенности собой по основаниям более глубоким.

Когда пьян — агрессивен. Это уже однозначно: комплекс неполноценности. Постоянное недовольство собой и жизнью. В трезвом виде загоняется в подсознание, в пьяном — наружу. В чем же дело? Что мучает? Какая боль, какие внутренние нелады?

Работой вроде доволен, женой доволен. Но ведь мало этого. Для уверенности в себе нужно еще быть уверенным, что довольны тобой. И этого мало!.. Главное — знать, чувствовать, что осуществляешь себя, что живешь В ПОЛНОМ СМЫСЛЕ, — не правда ли?

Посмотри, что получилось, когда я собрал из твоего письма разрозненные реплики, относящиеся к его персоне:

— я его понимаю, не гоню… как делают другие… и как советуют…

— во всем мне помогает, кухня в основном на его плечах… ходит со мной на речку полоскать белье…

— я уже не могу быть спокойной, если замечаю, что он… как повлиять на него? я и добром пробовала, и ругалась…

— когда я рядом, все понимает… настолько привык клясться, что не будет больше…

— я ему говорю, что надо больше уважать людей… немножко ленивый, надо ему напомнить, чтобы принес воды, так не догадается…

Если бы ты не знала, что речь идет о твоем муже, о Большом Сильном Мужчине, если бы не помнила, что это строчки из твоего же письма, не могло бы показаться, что какая-то незадачливая мамаша рассказывает о своем не шибко удачном ребеночке? Хороший, да. Но безответственный, не выполняет обещаний. Чуть за дверь, опять за свое! Уж и так с ним бьешься, и эдак воспитываешь — не слушается.

Спроси себя: не увлечена ли я хозяйственной, бытовой и внешней стороной нашей совместной жизни — в ущерб душевной, самой тонкой, самой незаменимой женской работе? Не выходит ли так, что муж при мне состоит в должности помощника министра — исполняет, грубо говоря, роль Мальчика-на-Побегушках? (Или какого-нибудь снабженца, ремонтника, грузчика, заодно замзавпостелью…) Точнее: не ощущает ли себя таковым?..

Вот они и ошибки. Вот, сказать верней, одна ошибка, но постоянная. Повторяющаяся, долбящая.

Если ты спросишь об этом у него самого, он, очевидно, не поймет, засмеется или рассердится. О чем, собственно, разговор? Я мужик как мужик, ты жена как жена, я хозяин, а ты хозяйка.

Хозяин ли он? Чувствует ли себя хозяином?

Не знаю, как тебе, а мне слышится, что не чувствует. И страдает от этого. Страдает от роли младшего, подчиненного, контролируемого — от роли придатка, низшего существа или, как я называю, Омеги. Роли, не дающей ему ощущения полноты жизни и свободы, а значит, и полноты ответственности и самоуважения.

Страдает, но, как обычно бывает, не отдает себе отчета, не хочет это страдание осознавать, защищается от него.

Такое неосознанное либо полуосознанное страдание, такая безвыходная, одинокая боль внутреннего ничтожества обычно и заливается вином. Временное обезболивание… Почему, как думаешь, на известной стадии опьянения задается этот знаменитый мужской вопрос: «Ты меня уваж-жаешь?!» Почему вдруг сомнение?..

Понятно, пьянство лишь усугубляет ролевой плен и чувство неполноценности. Порочный круг замыкается: пьяница уже не просто Мальчик-на-Побегушках, а Плохой Мальчик. Очень плохой и все более неисправимый.

Да не обманет тебя видимость, внешняя бравада — обычнейшая защита, скрывающая беспомощную детскую уязвленность.

У пьяницы может быть в наличии что угодно — и богатство, и красота, и слава, и власть, и гениальность, но у него нет достоинства, нет самоуважения, того единственного, ради чего все добро. Может быть зверским эгоистом, превозносить себя, жалеть до кровавых соплей — но не любит себя и не уважает. Вся его трезвость переполнена этой болью, от нее никакая радость не в радость, только сосущая пустота. И в раю перво-наперво побежит за бутылкой.

Спроси же себя, как ты помогаешь самоуважению мужа. Умеешь ли поддерживать его самолюбие? Не забываешь ли одобрять, хвалить — не за что-то «заслуженное», а наперед, авансом, ни за что, просто так? Бываешь ли ласковой, умеешь ли уступать?

Не случается ли, что ненароком унижаешь своими замечаниями, просьбами?.. (Попросить принести ведро воды можно и взявшись за ведро и чуть-чуть замявшись, — мне не показалось, что муж твой слепой.)

Однообразным протестом против пьянки не вызываешь ли обратную реакцию?.. И этот протест можно ведь выразить по-разному. Чем меньше слов, тем действеннее.

Вникни объективней и в то, какое влияние в этом смысле оказывает остальное окружение и вся его жизнь в целом. Учти, это не так-то просто, повторю еще раз: раны самолюбия тщательно скрываются, маскируются, в первую очередь от близких и от себя самого. Не исключено, что и на работе его регулярно тычут носом в какой-нибудь недовыполненный план, а он уверяет себя, что все в порядке, что ему это даже нравится, и по сему поводу можно закладывать…

Так же точно уходят от всяких конфликтов, которые не удается разрешить разумом или действием. Ты упомянула о странном, мягко говоря, поведении свекрови. Почти нет сомнения, что она ревнует к тебе сына, — увы, случай далеко не редкий; с твоей стороны, наверное, ответное соперничество. Холодная война?.. Если так, для мужа еще одна душевная нагрузка, вряд ли посильная.

Уразумей, пожалуйста, что в такой войне побеждает отказывающийся от войны.

И в борьбе против пьянства бороться нужно не против, а за человека.

Спроси же себя снова и снова: понимаю ли я, что наряду с ролью Жены, Матери, Хозяйки, Самостоятельной Женщины и пр. я отныне принимаю на себя в доме миссию Врача и Психолога? А именно — первого и единственного психотерапевта своего мужа, подруги, которой надлежит быть и нянькой, и любовницей, и наставницей, и вдохновительницей, но всего более — искусной артисткой в роли Прекрасной Дамы, верящей в своего Рыцаря?.. Готова ли внутренне, выдержу ли, потяну ли? Ведь и при самых блистательных победах придется продолжать жить как на вулкане… Иду ли на это?.. (.)

СОЗВЕЗДИЕ ДЕВЫ

Письма от одиночек женского пола. Сказать, что их много, — значит ничего не сказать. Эпистолярная активность неустроенных представителей не столь прекрасного пола, впрочем, ничуть не меньше и в откровенности не уступает. Одно время обеспокоился, что придется открывать брачную контору на дому: косяками шли моления о сватовстве и консультациях по выберу спутника жизни, ломились в дверь. Знакомый астролог объяснил, что это такой сезон: Венера вошла в Созвездие Девы, а Марс возбудился.

Несколько возгласов из женского хора. Отвечает на них сотрудница автора, называющая в одном из писем свое имя.

В. Л.

У меня пропал смех. Нет, какой-то утробный еще остался, бывает и истерический хохот, а вот простую дружелюбную улыбку скроить не могу даже под страхом смертной казни.

Знаю, что отношусь к тому несчастному типу людей, у которых процесс торможения преобладает над процессом возбуждения. Нечего и говорить, что обычное мое состояние — гордое одиночество. Самые ненавистные минуты для меня — это институтские перемены. Сижу, читаю книжку, явственно ощущая какую-то ненормальность положения… Кое-кто считает меня высокомерной, сухой, безнадежно скучной. Более проницательные и добрые чувствуют, что я страдаю, и делают шаг навстречу, пытаются установить контакт, как с другой цивилизацией.

— Светик, ну как дела?

Изо всех сил пытаюсь сотворить что-то вроде смайла, гримаса яростно округляет мои глаза.

— Да ничего, — чуть не плача.

— А что без настроения сидишь? «Проснись и пой, попробуй хоть раз не выпускать улыбку из счастливых глаз!» — Нинок так мило улыбается, так хочет заразить меня кокетством. Я тру виски, изображаю такой смайл, что Нинок икает и поспешно отходит.

Я делаю вывод. Как паук свою жертву, поджидаю, кто еще попадет в сети моего странноватого обаяния. За соседним столом шел разговор о свадьбах.

— Светик, ну когда мы тебя замуж отдадим, Светик, а? — весело обращается ко мне Родиончик.

— Мне еще рано.

Со стороны это выглядит как судорожное растягивание углов рта. У меня еще не запломбирован клык. На ходу меняю тактику: никакого насилия над собой! Не хочется улыбаться — не буду!

— Я еще погуляю! — заканчиваю я трагически. — А что это вдруг тебе в голову пришло? — с выражением удовлетворенного убийцы добавляю я. Родиончик отворачивается. Аннигиляция.

Те, с кем мне по пути домой, стараются перейти на другую сторону улицы. Рядом со мной садятся лишь в том случае, если других мест в аудитории нет. Об меня спотыкаются на расстоянии пяти метров.

Трудно со всеми, но особенно, конечно, с юношами и с мужчинами. Когда мне было 10 лет, какой-то мальчишка сказал, что я страшная. Между тем я знаю, что довольно миловидна. Мужчины смотрят на меня издали с нескрываемым интересом и готовностью к восхищению. Но вот я засекла эти взгляды… Все, конец. Разочарованно сплевывают.

Вчера был приятный сюрприз: сокурсница искренне обрадовалась нашей встрече в автобусе, и радостный щекочущий смех вдруг вырвался из меня. Кто-то рядом pyгнулся и вдруг перестал. Я была пленительна! Нескромное признание, но очень уж редки такие минуты, можно и прихвастнуть.

У меня канцелярская книжная речь, от которой отдает плесенью. Узкий кругозор, несмотря на то, что в курсе всех телепередач, собираю периодику, фонотеку. Не умею интересно рассказывать, меня скучно слушать. Очень тщательно слежу за собой, страдаю от недостатка некоторых средств парфюмерии…

Научите меня улыбаться! ПОЖАЛУЙСТА!!

А чтобы понять меня изнутри, проделайте такой опыт: расслабьтесь, поднимите глаза вверх и начните шарить ими по потолку. При этом спрашивайте себя: что это? зачем это? на что все это? Может, вам удастся вызвать состояние нереальности происходящего? Нет, я могу отличить сон от яви, я считаюсь воплощением нудного здравого смысла, я прекрасно учусь и качусь по наклонной плоскости. С годами не умнею, а деградирую, потому что всегда одна.

Во всех книжках и статьях про общение твердят на разные лады: перестаньте думать о себе, займитесь делами, займитесь другими, расширяйте интересы, включитесь в жизнь общества — и вы будете счастливы и научитесь жить. Но это все для людей, которые могут хоть на процент управлять собой, во мне же лишь вид другого человека вызывает агонию.

Конечно же, все мои страдания замешаны на изрядной доле эгоизма, но… скажите, что же делать мне с этим эгоизмом, ну что?.. Куда выкинуть, как выцарапать из себя? Я его не в магазине покупала, эгоизм свой, не выбирала его, я ничего в жизни не выбирала. Я глупа и черства, а мать у меня женщина трудной судьбы и холерического темперамента. Обложит матом, только чтобы скрыть подступившую нежность.

Умоляю вас! Конкретные рекомендации! Естественности, раскованности! Формулу смеха!

Пожалуйста, не отсылайте меня опять к литературе или на прием к психиатру. Я хочу познать любовь и не окосеть от неожиданности, когда любимый меня обнимет. Я хочу научиться смотреть на мужчин прямо, а не боковым зрением. Научите меня быть счастливой!

P. S. Извините, маленькое приложение. Забыла сообщить, что мне 20 лет. Вот мои медицинские данные (…) Извините, что так подробно. А еще (…) Как быть с этим? Эндокринолог тоже ничего определенного не сказал.

Пишу вам, а сама так покраснела, что о щеки можно зажигать спички. Я потеряла стыд, простите меня, простите[

Скажите, а можно вылечиться от невезения? (.)

Светик, здравствуй!

Не пугайся, сейчас познакомимся.

Письмо твое В. Л. прочел. Доверил моему опыту. Я врач тоже, по женской части.

Если думаешь, что достаточно привести в порядок одно, потом другое и третье, улыбочку наладить, подковаться раскованностью, а потом еще чуть повезет и сложится результат, называемый счастьем, — то ошибаешься.

Ни из чего не складывается.

Хочешь, расскажу о себе?

Девчонкой носила два прозвища: Елки-Палки и Сикось-Накось. Оба с собственного языка спрыгнули и приклеились. (Хоть вообще-то Елена Аркадьевна.)

Нескладная была, страшненькая, болезненная. Не нравилась себе до отчаяния. Перед зеркалом тайком плакала и молилась примерно так: «Дай мне, господи, чуть покороче нос, чуть постройнее ноги и попрямей позвоночник! Ну что тебе стоит!.. Дай брови тоненькие и кожу шелковую, как у Марьяшки, а волосы можно оставить какие есть, только чтобы ложились волной, как у нее, а не как у меня, сикось-накось».

А еще, как ты, умоляла: «Научи улыбаться — улыбка-то у меня вымученная, резиново-каменная, сикось-накось. А еще чуть побольше этого, поменьше того… В общем, сделай так, господи, чтобы я нравилась ну хоть кому-нибудь, хоть бы только себе самой!.. А еще сделай так, чтобы с теми, кто нравится мне, я не была такой фантастической идиоткой».

Такой я моментально делалась не только с мальчишками, но и с девчонками, если восхищена… Важнее всего, как Марьяшка ко мне относится, — а как она может относиться к этому крокодильчику, переполненному тупой молчаливой завистью? Я завидую, да, но я ее обожаю, я жизнь ей отдам, только вот зачем ей моя жизнь?.. Так люблю восхищаться, обожать — но почему же за это такое наказание? Я ведь все-таки не идиотка, я просто дура, каких много, но почему я должна из-за этого так страдать?!

«Сделай так, господи, чтобы те, кто на меня обращает внимание, не превращали меня в сломанную заводную куклу, у которой дергается то рука, то нога, то кусок глаза, чтобы с теми, кому я вдруг со страху понравлюсь или только подумаю, что — а вдруг?! — у меня не происходил в тот же миг этот провальный паралич всех естественных движений, всех чувств и памяти, всех-всех жалких мыслишек, не говоря уже об улыбке…»

В общем, тебе все ясно. С обострениями и рецидивами. Еще неделю назад, вылезая из автомата, поймала на себе взгляд молодой раскрашенной павианихи в игольчатых джинсах. Взгляд говорил: «Ну и уродина же ты кирпичная, ну и макака берложная. Напрасно тебя природа произвела». Денька два после этого не было аппетита жить.

Были меж тем времена. Дурой не перестала быть, нет, и не похорошела, хотя бывали, конечно, разные перепады, туда-сюда, как в погоде.

Но шло развитие, менялся исподволь цвет судьбы…

По счастью, не успевала я слишком уж основательно влюбиться в свои переживания — отвело, вынесло — всматриваться начала, врачом становясь, понемногу вникать…

Не скажу, чтобы от себя отнесло, нет, долго еще оставалась все той жевокругсебякой. (В. Л. этот мой научный термин принял к сведению, но предпочитает по старинке «эгоцентризм», «эгоизм», «ячество», «яйность». Сошлись на том, что мужчины яки, а женщины вокругсе-бяки. Разница в том, примерно, что женщина в каждой стенке зеркало видит и себя в нем, а мужчина в зеркале стенку не замечает, о которую и бьется вооруженной головой.) Но обнаружила с облегчением неисключительность свою. Расширила обзор судеб, характеров, способов жить и чувствовать. Узнавала чужие трагедии, а в собственных замечать стала смешное. (И ведь ты тоже над собой умеешь хохотать, доставила мне массу удовольствия своим незапломбированным клыком.)

Открылось, как смела и щедра жизнь в своих возможностях, как фантастична. И как трусливо, подражательно, фальшиво живет наш женский полк (словцо моей бабушки), как мало и тускло видит, как неизобретателен и ограничен, как не умеет и не желает мыслить, как рожает и воспитывает под стать себе мужичков, отчего и воет.

Узнавала и редкие, но в высшей степени закономерные случаи, когда не имеющие, казалось бы, никаких шансов блистательно выигрывают поединки с судьбой. И обратные, очень частые, когда те, кому дано все и более, проигрываются в пух и прах.

Специальностью моей стали женские поединки. Акушерство и гинекология. Исток жизни и смерти, плодоносная тьма, таинство живорождения. Хотела действовать, помогать — и познать сокровеннейшее, самое слабое наше и самое сильное. Сколько дежурств отстояла, сколько спасла, сколько потеряла — не счесть. Проклинала выбор свой не единожды. Теперь знаю — женский поединок один: против себя. (Мужской, В. Л. говорит, тот же самый.)

А сама продолжала хотеть нравиться и сейчас хочу нравиться — боже мой, почему же нет, если так хочет моя природа? Нравиться мужчинам, нравиться женщинам (так же и стократ важно, мужчины не верят и не поймут никогда) — нравиться собакам, нравиться детям — нравиться себе чтобы — да, Светик, да!.. В этом жизнь женщины, что бы там ни вещали, и Земля вокруг Солнца вертится потому, что нравиться ему хочет.

И вот потому именно хочу подсказать тебе то, что мне подсказалось жизнью:

ХОЧЕШЬ НРАВИТЬСЯ — НАУЧИСЬ НЕ НРАВИТЬСЯ.

«Что-что-что?.. Очередной бальзам для неудачниц?..»

Нет, Светик. Спасение.

Ты, наверное, знаешь: во многих странах выпускают специальные дамские журнальчики. Для девушек, для молодых жен, для матрон разных комплекций. Как правило, отменно бездарные, серые невпроворот, изданьица эти имеют повышенный спрос, не залеживаются. Почему? Потому что издатели худо-бедно знают своих потребительниц, и того более: созидают их, потребности культивируют. Практичность прежде всего. Моды, кройка-шитье-вязание, чуть-чуть о мужчине, последние кулинарные рецепты, психология, нельзя нынче без науки такой, предпоследние новости о любви, интимные нравоучения, гигиена того-сего, из жизни артистов, косметика и массаж, стишочки… Если всю эту бодягу свести к корню, к вопросу: кому пудрят мозги? — то ответ вот: тем, кто желает нравиться; тем, кто не потерял надежды; и кому не терпится, кому подавай.

Может, вспомнишь, в школе по русскому проходили наречия, оканчивающиеся на «ж» без мягкого знака?.. Дабы облегчить усвоение, придумала на уроке:

Хотя и мало их не так уж,

но ты запомнишь и поймешь:

УЖ, ЗАМУЖ, НЕВТЕРПЕЖ, ОДНАКО Ж

Без мягких знаков пишут сплошь.

Но так как «уж» употребили

уже мы дважды, подытожь:

чему бы девку ни учили,

ОДНАКО Ж ЗАМУЖ НЕВТЕРПЕЖ.

Клиентуры этой никогда не убудет. Обязана нравиться сестра наша, чтобы счастливой быть, куда ж деться. И уж как для нас, бедолаг, стараются советчики опытные, как со всех сторон наставляют, подсказывают, разжевывают. А уж насчет смайлов, улыбочек этих — тома, тома, глыбы улыбоведения. Все больше средств счастья, общедоступных, проверенных, на все случаи.

…Так вот, Светик, все сразу, одним махом: чушь. Парфюмерия бесполезна, косметика не помогает, прически бессмысленны, шмотье не спасает, интимные нравоучения усугубляют крах.

Средств счастья нет.

Надежда — враг номер один. Коварнейший.

Не нравиться надо, чтобы счастливой быть, а наоборот, счастливой быть, чтобы нравиться.

Вот он и весь секрет. Быть счастливой. Да, сразу так, в точности по Пруткову.

Как это, как это?.. Ни с того ни с сего?! Что я, псих?.. На каком основании?..

А вот безо всяких.

Подумай, осмотрись — и может быть, согласишься со мной: счастье никогда не имеет никаких оснований, даже самое обоснованное. Никаких, кроме себя.

А несчастность — свойство не притягательное, можно и не доказывать, да?.. И притворяться счастливой нельзя никак, лучше и не пытаться.

ХОЧЕШЬ НРАВИТЬСЯ — НАУЧИСЬ НЕ ХОТЕТЬ НРАВИТЬСЯ.

Ты в недоумении, как и многие, кто слышит такую странную рекомендацию. Не нравиться — не проблема, особенно если есть врожденное дарование. Но как же это не хотеть нравиться? Что за чушь, а природа? И вообще, разве возможно?

Возможно, Светик. Возможно, притом что одновременно и хочешь нравиться.

Разве редкость — противоположность желаний в единый миг?.. Не знаю в точности, как у мужчин, а у нас — норма.

Так ли уж редки положения, когда это действительно необходимо — не хотеть нравиться?

Представь, например, что по роду работы ты вынуждена иметь дело с мужчинообразными роботами. Все как у людей, со всеми рефлексами: говорить умеют, играть на гитарах, а некоторые даже как бы и думать…

Упомянутая Марьяшка, школьная моя богиня, жила под любовной бомбежкой с пятого класса. Красавица, умница, существо диковинной чистоты, гениально пела. (Только в одиночестве, я подслушала один раз.) Не могла представить себе тогда, что это чудо женственности обречено на беспросветные страдания и что вместо нее счастливым станет чудовище по имени я.

Мне было известно больше, чем другим; но и я лишь много лет спустя поняла, какой страшной и одинокой была ее жизнь при этой потрясающей внешней завидности.

Обступали без продыху, домогались, лезли разные-всякие, и прежде всех, конечно же, наглецы, убежденные, что конфетка эта обязана пожелать, чтобы ее обсосали.

А она не желала — и чем дальше, тем возмущеннее. Возвела броню недотроги. Соблазняли, молили, пытались насиловать; поносили и клеветали всячески; шантажировали, в том числе и угрозами самоубийства. Один несчастный привел угрозу в исполнение, оставив сентиментально-пакостную записку. Сама еще до того дважды была на грани, но выдержала… Страстно, всей глубиной существа ЖЕЛАЛА НЕ НРАВИТЬСЯ — но никто не верил. Видели ее красоту, а Ее не видели. Стриглась два раза наголо, не помогало.

В двадцать пять лет — кризис, больница… К сорока — жизнь и облик монашенки в миру, все еще прекрасной, все еще нравящейся, но уже на почтительном расстоянии — броня стала зримой. Никого не осуждает, никому не завидует, всех жалеет, всем помогает. Девственница. Противоположное желание?.. Наверное, было, но куда ушло, в какие Подземные или небесные тайники… Не ждала принца, нет, отрезала эту блажь лет с тринадцати.

Не понравиться — не проблема?.. Для кого как, правда?..

А понравиться, говорю тебе, не проблема тем более, будь ты и страшней водородной бомбы. Не проблема, если у тебя есть ЖЕНСКИЙ УМ.

Женский ум?.. Это какой такой?

А вот тот самый, который против логики.

Подсказывающий всегда правильно, всегда своевременно: чему быть и какой быть, что и как делать. Всегда точно, всегда гениально, если только слушаешься без помех. Ум природы, которого так не хватает нашим ученым мужам, а с прогрессом образования, увы, и нам, подражательницам.

Ум души — против всякой очевидности.

Ум судьбы — можно и так.

У девчонки каждой, у всякой женщины — хоть крупицей. Ясновидением, искусством непостижимым являет себя, но не каждый день… В минуты отчаянные — спасает. Но и пары-другой лет — да что говорю, минут пяти нашей жизни вполне хватить может, чтобы замуроваться навек.

Как вернуть?..

Очень просто. Нужно лишь добросовестно дойти до отчаяния. До настоящего, когда нет больше ни слез, ни жалоб. Когда нет никого, ничего.

В бездонность свою — подняться.

Женский ум страшно прост, Светик, до бесконечности прост, и он весь в тебе.

Сама знаешь: природа наша живучая такова, что и на смертном одре поймать себя на желании нравиться не проблема, не так ли?.. Вот и я ловила себя на нем сто раз на дню, как и ты. Ловила и старалась только переставать суетиться, прислушиваться — и…

И однажды… Что ты думаешь? Поймала смех. Смех! И не чей-нибудь, а мой собственный, детский смех — самый утренний…

Вдруг вспомнила, что совсем маленькой хохотушкой была заливистой. Что и нравилось, и была счастлива, пока не узнала, что должна нравиться.

И вот начала… Позволять себе не более и не менее как смеяться. Не заставлять, не стараться, а позволять, всего лишь.

Обнаружила, что имею право на жизнь такой, какая есть, могу смотреть на себя своим взглядом, а не прилавочным.

Товароведа в себе — за шкирку!..

Причины моей веселости не ведал никто, но я не могла не заметить, что многим от нее делается хорошо: большинству-то своей не хватает, почти каждый бедняк, взаймы просит…

И вдруг девчоночья мольба ненароком сбылась. И вдруг стала нравиться, при всех сикось-накосях, нравиться до одурения, нравиться слишком многим. Никто ничего не понимал, а я меньше всех, только смеялась. (Смех — это, между прочим, и есть встреча противоположных желаний, знак их приветствия.)

А однажды, ближе к вечеру, возник Он и сказал: «Елки-палки, я ведь с ума сошел. Такой, как ты, не бывает, тебя просто не может быть, это нечестно. Ты обаятельна, как удав. Извини, что я опоздал».

…Прости, прерываюсь.

«ХОЧУ ХОТЕТЬ ЖИТЬ»

В. Л.

Я больна, давно поняла это, но никогда не осмелилась бы пойти к врачу: он мог бы (из лучших побуждений) сказать все моей маме.

Это произошло в шестом классе. Какой-то дурак лет восемнадцати полез ко мне под юбку. Потом в восьмом повторилось что-то вроде этого на лестничной площадке. Если смотреть здраво, ничего страшного. Но с этого момента в меня вселился Страх. Я написала это слово с большой буквы, для меня это очень много значит…

Мне 21 год, и я уже несколько лет хочу смерти. Умереть так, чтобы это не было самоубийством, иначе мама и бабушка будут винить в этом себя… Если слышу, что кто-то умер, думаю: «повезло» — это первая моя мысль.

Я не живу, я прозябаю. Я учусь в институте и не хочу учиться, у меня нет ни любимого дела, ни любимого человека. Боюсь знакомиться, боюсь даже знакомых. Поймите меня правильно, я вовсе не считаю, что «все мужчины подлецы». Но ведь это всегда останется…

Иногда представляю себя русалкой, живу в глубинах океана, играю с людьми… Я умею летать, как Ариэль, силою мысли, и вот на меня нападают, допустим, трое, а я взлетаю и поочередно убиваю их, да, я нахожу удовольствие, представляя, как я их убиваю и улетаю… Я ведьма, один мой взгляд может убить…

Я мечтаю о силе, но ее нет. Мечтаю и о любви — как все девушки моего возраста. Может быть, если я полюблю, Страх исчезнет?

Не всегда замкнута в себе, нет, у меня есть подруги, умею слушать. Не одинока в жизни, но одинока в Страхе, мне нельзя ни с кем этим поделиться. Страдающий человек должен скрывать свое страдание и не рассчитывать на сочувствие.

У вас, наверное, было много таких случаев, не претендую на исключительность, но боль остается болью, даже если она существует у многих…

Перечла свое письмо, все не то… Я хочу хотеть жить. (.)

Добрый день, милое существо, мы прочли твое письмо вместе. В. Л. решил, думаю, верно, что я тебя пойму, потому что я женщина.

Да, невезение. Раньше, чем успела душа приготовиться, откуда-то из-за угла мерзкое щупальце…

Верь, все будет хорошо, придет и любовь, если — осмелишься быть искренней;

— дашь себе право следовать своим симпатиям, пусть едва вспыхивающим;

— поймешь, что не стыдно, напротив, необходимо еще до всякой интимности рассказать обо всем, мучающем тебя (реакция и будет проверкой, достоин ли).

Быть неболтливой в страдании — хорошо, но ошибка — таиться безвыходно.

Умеешь слушать — сумеешь и рассказать.

НЕСЛЫШНЫЕ КРИКИ

В. Л.

Мне скоро 22, я здорова. «Вариант нормы», но такой вариант, который вредит.

Для меня все не то и все не те. (Кажется, так воспринимали мир философы-романтики? «Мы мало хотим того многого, чего мы хотим».) В эмоциях себе не отказываю, но преимущественно это эмоции по поводу отсутствия эмоций. Мелочность чувств. Не люблю никого и ничего. Даже себя — не пылко.

Осенью, на картошке познакомилась с Лёвиком. (Со второго курса, а я на третьем филологического.) Относится к редкой категории людей-факелов… И вот такого человека угораздило полюбить меня. Хотел уехать из Москвы — я не отпустила, жалко терять такого друга, ведь он чуток к любому моему душевному движению. Хотел заболеть и умереть, прыгал поздней осенью в пруд (лишь насморк вылечил), дышал газом, раза три резал вены. А я, скрывая предательски вырвавшуюся улыбку, говорила: «У человека должна быть надежда…»

В феврале все изменилось: Лёвик идет на войну, в Афганистан! Я пыталась почувствовать этот уход — и не могла. Только знала, что Лёвик будет искать смерти, и чтобы не искал, согласилась пойти в загс, хотя все мое существо протестовало.

Загс в этот день был закрыт. А Лёвика забраковали на медкомиссии.

В один из вечеров (в холле общежития, неуютно) я свернулась в кресле калачиком, подставив голову, — он не мог не погладить мои волосы… С этого и началось… Каждый вечер я твердила себе, что это нечестно, но отношения перешли в такую стадию, когда до брака оставалось два шага: один фактический и один формальный. (Принципы Лёвика ставят эти шаги в обратном порядке.)

Бесконечные разговоры, выяснение отношений, усталость, досада, жалость…

Лёвик подает заявление об уходе из университета. Что же с ним будет, вся жизнь перекорежена, нельзя так (хоть я и говорила ему, что мое понятие нравственности размывается). Опять направляемся в загс, у Лёвика не принимают паспорт: отклеилась фотография. Лёвик склонен все воспринимать символически, сказал, что рук резать больше не будет, а я почувствовала неподъемную тяжесть… (.)

Здравствуй,

по просьбе В. Л. очень долго и нескладно тебе отвечала, порвала два черновика. Может быть, всего-то нужны два слова, так сказать, отпущения грехов да пара советов, облегчающих совесть…

В некотором роде бурька в стакане воды. А с другой стороны — бесчерновиковая жизнь.

Понимаю, вряд ли на тебя произведут впечатление такие слова: «В 40 лет… да нет, даже и в 30… да нет, даже и в 25, даже через годик, через недельку уже! Вся эта история с Л. покажется тебе не стоящей выеденного яйца…»

Если же ближе к сути, то больше всего выпятилась непривычка чувствовать самостоятельно.

«Для меня все не то и все не те». Ну и что же, правильно. Констатация факта. «Может быть, и я тоже не то и не та?..» Тоже правильно.

Меж тем занудливый голосок напевает, что пришла, понимаете ли, пора любви, сезон замуж. Надо, знаете ли, глубоко чувствовать…

Да НЕ НАДО!..

Не долженствуемые события!..

Доверяй душе, признай хотя бы ее существование для начала. Признай, что она, душа, такова, какой должна быть. Что многие наши непонятные стремления и внеочередные радости, равно как страхи и отвращения, — на самом деле ее крики. А «отсутствие эмоций» — крики самые громкие. Это она вопит, что не хочет размениваться.

Твой «человек-факел», признаюсь, вдохновил меня мало. «Хотел заболеть, прыгал в пруд, дышал газом». Ну, знаешь ли… Насильник наоборот: приставляет к своему виску пистолет и орет: «Отдайся, или я застрелюсь».

Шутник! Вот как бы ему ответить: «Ставишь меня в безвыходное положение?.. Вынуждаешь меня отдать тебе мою жизнь?.. Стреляйся».

И ты тоже — не играй больше так, ладно?..

СТОПАРИК УСПОКАИВАЮЩЕГО

Еще один случай. Созвездие Девы здесь ни при чем. Одиночество во множественном числе.

В. Л.

Читала ваши книги, но не представляю, как применить все это на практике. Дело не во мне. Дело в моей подруге и ее близких, а я не знаю, как ей помочь.

Чуть больше четырех лет назад я сама попала на прием к психиатру. Из-за затяжного производственно-нравственного конфликта. Нет бы этой перестройке начаться несколькими годами раньше! В конце концов, уже после моего перехода в другую организацию, руководство разобралось, начальника сняли. Те, кто мне говорил, что плетью обуха не перешибешь, спокойно работают на своих местах. В общем, все хорошо, но вспоминать радости мало. В тот период пыталась пить микстуру Кватера, выпила ведра два, результат нулевой. К таблеткам не прибегала намеренно… До того момента считала, что подобные страдания чушь собачья, неумение взять себя в руки. Очень сочувствую друзьям, тем, кто общался со мной; ясно помню, как хотелось убить каждого, кто советовал мне «не обращать внимания», «осмысливать логически», — это я могла, а толку что?

Вот и сейчас не знаю, что делать с Валей. Мне подругу угробить не хочется, сами понимаете. Я желаю ей добра, а вот что сейчас добро, не знаю, могу ошибиться.

Вале 37 лет. Красива, физически здорова. Образование высшее педагогическое. Работает в библиотеке, работа не радует. Дочери ее 15 лет, девочка болезненная, вспыльчивая, впечатлительная, трудноуправляемая. Сыну 3 года.

Когда Вале было 28, ее мужа осудили на 10 лет — «стройотрядовское дело», взятки за то, чтоб давали материалы, и т. д.

Привыкла, что всем в доме занимается муж, немножко играла «аристократку». Обеспечены были очень неплохо. С деньгами дела не имела вовсе, продукты закупал муж, одежду — он же, крупные вещи — тоже. А тут пришлось за все браться самой, узнавать, что почем, и прикидывать, сколько до получки. Не скажу, что она именно в этот период стала невыдержанной, нет, и в счастливой жизни супругов бывали моменты, когда они пуляли друг в друга табуретками. И в пору замужества говорила, что мужа не любит, но мало ли что она может ляпнуть и сейчас. Где-то в середине срока его заключения ее настигла «большая любовь». Тут же доложила мужу. Тот попросил ничего не менять, подождать, пока выйдет на волю. Любимый же гордо заявил, что согласен быть мужем, но никак не любовником. Решила развестись. Как на грех, потеряла паспорт. Пока оформляла новый, время шло, любовь любимого угасала. К мужу на свидания Валя не ходила, ходила ее тезка, приятельница мужа по свободной жизни. Развелась Валя, но замуж так и не вышла, все были какие-то препятствия. Самым главным была она сама. Вела с любимым примерно такие речи: «Что меня бесит, ведь он выйдет, и все у него опять будет, женится и назло мне будет жить здесь же и лучше, чем я. Он же все может, и получать прилично будет, квартиру жене обставит. Ты ведь совершенно другой человек, ты ведь меня так не обеспечишь».

Ее бесила мысль, что «ее муж» будет стараться для кого-то другого.

Муж женился, будучи еще в тюрьме, на той самой тезке. Правда, звонил и спрашивал совета, жениться ли, как будет лучше Вале? Валя сама не знала, как ей будет лучше. Сын — от любимого, она очень хотела сына. Но любимый показывается редко, раза три в месяц гуляет с сыном, читает Вале морали на тему воспитания подрастающего поколения. Бывший муж на свободе, живет в этом же городе, имеет дочь от второго брака. Часто приходит к Вале, периодически клянется в любви, клянется, что с той семьей жить не будет, к Валиному сыну относится хорошо. Валя начинает думать, что у них общая дочь, что мальчику нужен отец… Он действительно ценный специалист, человек по-хорошему предприимчивый; сейчас он бы решал проблемы без обхода закона; то, что они построили в кратчайшие сроки, построено с отменным качеством, это признано. Уже достаточно хорошо устроен, прекрасная работа и хорошо оплачиваемая, недавно получил квартиру. Разводиться, похоже, не собирается. Однако Вале об этом твердит.

Какой-то дикий круг, с нюансами не опишешь… Сама Валя не в состоянии решить, кто же ей нужен, да и нет смысла в ее решении. Страшно боится остаться одна, вообразила, что совершенно беспомощна. Хотя, если она эту катавасию переносит вот уже который год, сил у нее, как у Ильи Муромца…

После освобождения мужа, естественно, начали выяснять, кто виноват; классический вопрос, который каждый из них обсуждал с дочерью. Каждый доказывал, какой он хороший и как другой неправ. Девочка издергана. Все свои неприятности Валя срывает на детях. Если у нее настает пора взаимопонимания с любимым, вскоре прибегает муж, клянется вот-вот решить вопрос с разводом, только… Если мир и покой задерживаются в этой фазе, появляется любимый и выкрикивает лозунги: «Моего сына уголовник воспитывать не будет!»

Идеальный вариант: если бы кого-то третьего? Но где же его взять, этого волонтера? По брачному объявлению?

Безобразно срывается на дочери. Муж получил квартиру, она отправила дочку туда. Девочка мечется между двумя домами. А Валя, с одной стороны: «Я тебя растила без отца 9 лет, пусть теперь он тебя воспитывает!» С другой: «Не едет, такая-сякая, на мать ей наплевать!» Женщина, в своем детстве не слышавшая от родителей худого слова, крестит дочь скотиной…

Всех жаль, и всех можно понять. Можно было бы и любимому сообразить, что если она все-таки развелась ради него, любимого, то ее рассуждения насчет благ жизни — труха. Можно было б и мужу, зная ее характер (точнее, отсутствие его), сказать понастойчивее… Она ведь жутко внушаема, всегда знаешь, с кем общалась в последние дни, и мысли, и вкусы, и интонации усваивает моментально. Сказать, что никаких разводов, и все, успокоилась бы, за нее решили. А сейчас кто за нее решит? И кто знает, чего же ей в самом деле надо? О муже — «все-таки родной человек, столько лет вместе». О любимом — «все-таки только его люблю». А иногда — все наоборот.

Я бываю у них в среднем раз в неделю и никогда не знаю, что у нее в этот раз, кого любит, кого проклинает. Толкует то и дело, что скоро умрет, что не жилец на свете, но перед этим убьет мужа или его жену, — все это с крепкими выражениями сообщает дочери-подростку, при маленьком сыне. Крик по любому поводу, беспочвенные придирки. На кульминациях спроваживаю детей, говорю о ее безобразном поведении, накапываю стопарик успокаивающего. Через какое-то время будет плакать, просить прощения… И вдруг опять взрыв и несколько вариаций на тему, что я такое, если не понимаю, каково ей, и поминание всех и вся.

Не знаю, что это: нежелание сдерживаться, распущенность — или невозможность сдерживаться, та уже стадия, когда взывание к разуму само по себе верх идиотизма? Иногда отповедь действует прекрасно. Иногда в разгар ее выступления я одеваюсь и молча ухожу; в следующий раз Валюша — душа-человек.

Но если это начало болезни? Я-то знаю, каково сдерживаться. И к чему может привести.

К психиатру, к невропатологу?.. Не пойдет. Да и на что жаловаться?.. Чтоб идти ко врачу в таком случае, нужно быть уверенным, что тебя захотят выслушать, понять, — такой гарантии нет, увы. Чтобы ходить в поликлиники, нужно быть повышенно здоровым человеком.

Что делать, к кому обратиться? Чем я могу ей помочь? И ради нее, и ради ее детей — посоветуйте что-нибудь… (.)

В. Л. приболел. (Чтобы отвечать на письма читателей, тоже нужно быть повышенно здоровым человеком.) Поэтому позвольте представиться… Можно на «ты»?

Первое, что хочу сказать: молодец, умница, почти героиня. Делаешь все, от тебя зависящее. Практически ты для своей Вали сейчас и есть жизненный психиатр. А то, что не выходит ничего путного и не ведаешь, что хорошо и что плохо, не знаешь, распущенность, невоспитанность или болезнь ее нераспутываемый клубок страданий, противоречий, нелепостей — это и есть жизнь, твоя пациентка, в лице любимой подруги и ее окружения.

Упование на диагностику, на белый халат, на лекарство? На гипнотический авторитет?.. Не наивна, помнишь и два своих нулевых ведра. Видишь и разницу между собою и ею — подобрались вы, как и бывает чаще всего, по контрасту. Ей нужно брать — от тебя или кого-нибудь, в пределе ото всех, тебе — отдавать. Тебе «всех жаль, всех можно понять». Ей жаль себя, а понять никого не может. И потому тебе ее еще больше жаль; тебе хочется, чтобы была болезнью эта ее остервенелая дурость — болезнью, которую вылечивают, и дело с концом. Но ты и сама видишь, что это не та болезнь, для которой достаточно просто доктора.

Могла бы и я сказать, хоть и не психиатр: личность Валя твоя незрелая, похоже, несколько истероидная, с ярко выраженной потребительски-инфантильной установкой. Затяжная невротическая реакция на внутренний конфликт, складывающийся из… (тут пришлось бы цитировать не только твое толковое письмо, но всю ее бестолковую жизнь). Реакция, ставшая уже развитием, нажитым свойством характера — и имеющая все шансы на дальнейшее развитие в том же духе. С ума сойдет вряд ли. Угрозы для жизни не видится, убийства не совершит, но попытка самоубийства, мстительного, демонстративного, при обострении ситуации не исключается. Вот, пожалуй, и все.

Что делать? Прежде всего не брать на себя невозможное, тогда совершишь возможное, а быть может, и сверх.

«Устроить» ее жизнь, конечно же, не в твоих силах и не в чьих бы то ни было. Внести ясность и логику в метания души — тем паче. Но ты можешь, покуда у самой силенок хватает, оставаться при ней и исполнять роль если не духовного руководителя (врача, который нужен каждому), то балансировщика, частичного гармонизатора — того самого жизненного психиатра, который тоже нужен практически каждому в свое время и в своем роде. Ты исполняешь эту роль почти на пятерку; и отповеди, и молчаливые уходы, и выпроваживание детей при безобразных сценах — все правильно. «Стопарики успокаивающего» — не знаю… Я помыслила бы насчет плетки.

Главная трудность: быть с ней, держать, но не подставлять шею — такие хватаются обеими лапками да и за горлышко. Не подливать масла в костер душевного паразитизма, не укреплять в амплуа страдалицы. «Омедицинивание» ее проблемы в этом смысле только повредит, даст козыри.

Посему, как можно меньше выражений сочувствия, всяческих словес и соплей, больше твердости и решительности. Внушаема во все стороны — что еще остается?.. Не поддавайся ее внушениям всего прежде сама. Не рассчитывай на долгий эффект проповедей, моралей, отчитыванья — все это на подобные натуры действует лишь поверхностно и непременно дает откачку в обратную сторону. Надежнее, пожалуй, иронические похвалы.

Итак, продолжай на свой страх и риск. Если взялась за гуж…

Задача не облегчится, но, по-видимому, прояснится, если главные помыслы устремишь на ее детей. Они ведь тоже она — ее непонятый смысл, ее ужас, ее слепота… Ничего не берусь советовать. Ты, конечно, не заменишь им живую мать, пусть и дурную, и упаси тебя Бог от такого поползновения. Но ты самый понимающий человек возле них, ты можешь с ними дружить — это очень и очень много, не меньше, чем материнство. (.)

НЕИЗВЕСТНОМУ АДРЕСАТУ

Прости, что долго молчала… На твой вопрос «как стать любимой» (всего-навсего) отвечаю:

ПРОСТО ДО НЕВОЗМОЖНОСТИ.

Милая, ну зачем, ну хватит себя обманывать. Сколько ожогов уже убедило тебя, что одно дело — быть нужной, другое — нравиться, а совсем другое — любовь. «Быть ценимой» и «быть любимой» — непереходимая пропасть.

Усвоим же наконец: любят не тех, кто полезен, не тех, кто хорош. Любят тех, кого любят. Любят за что угодно и ни за что. Любят за то, что любят. Никакая привлекательность к любви отношения не имеет, никакой успех, никакая сила и красота, никакой интеллект. Ничего общего с благодарностью — если это благодарность, то лишь за жизнь, но не свою. Любовь не может быть заслужена, любовь только дарится — и принимается или не принимается. Любовь — сплошная несправедливость.

Подожди, подожди… Чем вот, например, заслужил твою любовь новорожденный Максимка, ну вспомни. Тем, что измучил тебя беременностью и родами? Тем, что требовал хлопот, забот, суеты, расходов и треволнений, орал благим матом, пачкал пеленки, не давал спать, травмировал грудь?.. Своей красотой? Да там и смотреть-то не на что, надрывающееся исчадие — чем, чем оно нас влечет, чем владычествует?.. Своим обаянием, приветливостью, понятливостью? Ничего этого и в помине нет, только будет или не будет, — а есть ужас сплошной беспомощности. За что любить-то его? За то, что растет?.. А каким вырастет? Чем оплатит твои труды и страдания? Скорее всего, ничем, кроме страданий. Не за что, не за что любить это жутковатое существо. И мы с тобой были такими, и нас любили. Даже подкидыши, бросаемые выродками-родителями, умудряются найти усыновителей, и дети-уроды любимы лишь за то, что живут, хотя и жизнью это назвать почти невозможно. Чем же они добиваются любви?..

Что за странность упрямая в нашей породе — любить не того, кто тебе делает добро, а того, кому делаешь, не того, кто избавляет от страданий, а того, кто заставляет страдать? Ведь так часто это происходит, так повсеместно, что заповедь «возлюби врага» не выглядит столь уж неисполнимой. Так оно и получается, если по-здравому: любят тех, кто вредит, убивает…

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а ненависть — силой того отвращения, с которым мы помним свои обещания.

Откуда любовь? Почему любят, зачем любят? Никто на этот вопрос не ответит, а если ответит — значит, любви не ведает.

Под кровлей небесной закон и обычай родятся как частные мнения, права человека, по сущности, птичьи, и суть естества — отклонение.

Почему любят, зачем любят? — вопросы не для того, кто любит. Любящему не до них, любящий занят, заполнен — огнедышащий проводник. Любовь течет по нему.

А где же свобода? Проклятье всевышнее Адаму и Еве, а змию — напутствие. Вот с той-то поры, как забава излишняя, она измеряется мерой отсутствия.

Любовь неуправляема, но любящий управляем, и еще как. Любящий управляем любовью, этим очень легко воспользоваться, этим и пользуются вовсю свободные от любви. Не какая-нибудь казуистика, самый обычный быт.

Твой Максимка еще свободен от любви. (Как с нелюбовью — не знаю.) Когда через него потечет любовь, неизвестно, пока он только пользуется твоей. И ею тобой управляет. А когда сам полюбит, тогда сразу перестанет быть таким искусным правителем, вот увидишь, станет беспомощным, как ты. И не сумеешь ему помочь, дай бог не помешать. Может быть, любовь постигнет его уже умудренным, на должности профессора амурологии, с уймой практичнейших знаний в загашнике, — и сделает все, чтобы он этими знаниями не воспользовался, — так управится, что про все забудет.

Так что же свобода? Она — возвращение забытого займа, она — обещание… Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания.

РАЗВЕ ТОЛЬКО СЕГОДНЯ?

Подборка «Ревность, страдальцы и жертвы». Слишком много вариаций на одну тему. Начнем сразу с ответа.

"Не угадали, ревность я понимаю не абстрактно… В каждом выступлении пытаюсь подвести научную базу именно потому, что отношусь к этому делу ревниво. Нет, не доказывал, что боль можно одолеть рассуждениями, хотя были попытки… Смею думать, что знаю о ревности все возможное, в том числе и то, как противостоять… Но противостояние не есть уничтожение, будем точны, а есть именно противостояние. Сопротивление без самообмана.

Противник должен быть хорошо изучен.

Раньше любви. Кажется естественным, что любовь порождает ревность, но это не так. В природе первична ревность, предшественница любви, относящаяся к ней примерно так, как обезьяна к человеку.

Маленькие дети, за редкими исключениями, сперва начинают ревновать, а потом любить. У тех животных, где еще трудно заподозрить что-нибудь похожее на любовь, ревность уже процветает. На эволюционной лестнице отсутствие ревности совпадает с отсутствием избирательности в отношениях, малой индивидуализацией и тупиками развития. (Черви и мухи совсем не ревнивы.) Ревность начинается там, где НЕ ВСЕ РАВНЫ и НЕ ВСЕ РАВНО. Охранительница рода, спасительница генофонда от хаотического рассеивания; утвердительница права на жизнь достойнейших; побудительница развития — вот что она такое в природе. До человека: чем выше существо по своему уровню, тем ревнивее.

Ревность очень похожа на страх смерти. На заряде ревности и взошла любовь, на этих древних темных корнях. Первый прием кокетки — заставить поревновать. Ревновать, чтобы любить?!.

От собственности до единственности. «Мое!» — кажется, только это и твердит ревность, только это и знает, только в этом и сомневается… «Я! — Только я! Мое! — Только мое!»

Да, собственничество, откровенное, с бредовой претензией на вечность и исключительность, с нетерпимостью даже к тени соперника, даже к призраку…

Если мы соглашаемся, что любовь — желание счастья избранному существу, при чем здесь «мое»?

Ответа нет. Какой-то темный провал.

Собственничество распространяется и на множество иных отношений, накладывает лапу на все, любовь лишь частность. Если человек собственник по натуре, то непременно ревнует, даже когда не любит: это то, что можно назвать холодной ревностью — ревностью самолюбия. А любовь без собственничества возможна.

«Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим».

Ревность другая, не унижающая. Соперничество в благородстве. Так безымянные живописцы соревновались в писании ликов.

Отелло и остальные. «Отелло не ревнив, он доверчив». Пушкин, познавший ревность отнюдь не абстрактно, увидел это очевидное в образе, ставшем синонимом ревнивца. Отелло не ревнивец, а жертва манипуляции. Не он убил, а его убили. Лишая жизни возлюбленную, он казнил самого себя, отправил в небытие свой рухнувший мир.

Ревнивцы доверчивы только к собственному воображению. Ревнивец сам делает с собой то, для чего Отелло понадобился Яго. Характерна повторность, клишированные переносы. Опыт, логика, убеждения — напрочь без толку. Какая-то фабрика несчастья… Знаю некоторых, ревнующих в строго определенное время суток, подобно петухам, по которым проверяют часы. Приступы могут пробуждать среди ночи, как язвенные. С несомненностью, эти люди душевно больные; но психика может быть совершенно неповрежденной и даже высокоорганизованной…

Ревность — боль, и в момент ревности, в любом случае, к ревнующему надлежит подходить как к больному, и он сам, что труднее всего, должен подходить к себе именно так. Если утрачивается вменяемость, шутки плохи. Это должны знать и те, кто позволяет себе поиграть на ревности для поддержания, скажем, угасающей любви.

Да, любовь больна ревностью, как жизнь смертью. Сколько ожегшихся не допускают себя до любви и предпочитают мучиться одиночеством или растрачиваться в безлюбовных связях…

Разведенная женщина средних лет поведала мне историю болезни своей любви.

«…Сначала ревновали по очереди, как все молодые. Когда начал пить сильно, ревность стала его привилегией. Мучил и унижал, мучился и унижался. Следил, подвергал допросам, угрожал, избивал. А какими словами обзывал… Культурный человек, умница, талантливый. Ревновал к прошлому, к будущему, к моему воображению, ко всему и всем, чуть ли не к самому себе. Многие часы изводил, требовал признаний в изменах, в желании измен. А я не изменяла и не помышляла. Но он так упорно внушал, что измены стали мне сниться, и однажды я имела глупость ему в этом признаться. Что бьшо в ответ — не описать, едва осталась в живых. Каждое утро теперь начиналось с вопроса: «Ну, с кем сегодня переспала?..»

На шестом году решила развестись. Не хватило духу. Любила. Знала, что и он любит, хотя сам неверен. Пока ревновал он, у меня ревности не было. И вот совершила еще одну глупость, от отчаяния, поверив совету подруги наклеветать на себя. «Ревность — только от сомнений, только от неопределенности, — уговаривала она. — Если будет уверен твердо, сразу успокоится или уйдет».

Придумала себе связи, романы, изготовила даже «вещественные доказательства», любовные письма… Как-то ночью все ему выложила. Можете ли представить, он действительно успокоился. Ни слова упрека, всю вину взял на себя. Никуда не ушел. Бросил пить, стал идеальным.

Но тут что-то случилось со мной. Словно зараза ревности перешла вдруг с него на меня. Не устраивала сцен, изводила по-своему — молчанием, напряженностью. Так прожили еще около двух лет.

Наконец, не выдержала. Задумала попробовать и вправду изменить. Был у меня давний поклонник, еще дозамужний. Встретились… Ничего не вышло. Не могу без любви, хоть убей. И тогда отважилась сделать «обратное признание», опровержение… Вы уже догадываетесь, к чему это привело. Все началось сначала.

Промучилась еще год, развелась. Сейчас жизни лучше одинокой представить себе не могу. А он потом был женат трижды…»

Состав букета. Очень часто: комплекс неполноценности — физической, интеллектуальной, социальной, какой угодно. Недоверие себе, страх сравнения. Если эти чувства в сознание не допускаются, то переплавляются в агрессивную подозрительность или ханжество низшей пробы. Пьянство — усиливает, провоцирует. У женщин — беременность, климакс, бездетность, гинекологические неполадки. Психотравмы детства: острые переживания одиночества и отверженности, весь букет Омеги. Если ребенок «недокармливается» родительскими вниманием и любовью, если принужден бороться за них, то, с большой вероятностью, вырастет повышенно ревнивым; если «перекармливается» — то же самое.

Я встречал, однако, и ревнивцев, уверенных в себе во всех отношениях, гармоничных. Чаще всего повторяющаяся история: контраст между чистотой первой любви и грязью первого сексуального опыта. Ревность не просто собственническая, а сродни брезгливости, похожая на невроз навязчивости, при котором то и дело приходится мыть руки.

Есть и ревность, связанная с тайной неудовлетворенностью: запретное влечение приписывается другому. Есть и особый тип, нуждающийся в ревности, — ищутся поводы только в моменты близости…

Понять, на чем держится, — уже некий шанс.

Кроме старой английской рекомендации: «Не будите спящую собаку», — не знаю иных средств, могущих укротить это животное в домашних условиях. Но стоит еще напомнить, что самую больную и темную душу осветляет старое лекарство, именуемое исповедью, и если бы оба дозрели до отношений, когда можно раскрыться друг другу, как врач врачу… (.)

…Ну так что же, сказать?.. Ты настаиваешь? Не хочешь успокоения, хочешь правды? Берегись, правда гола. Ты жаждешь чистоты и безгрешности? Желаешь знать, сколько этого у нее?.. Обратись к себе. Вычислил? У нее ровно столько же. Ты не отвечаешь за свои сны? Она тоже. Тот командировочный эпизодик не в счет?.. У нее тоже. Может быть, и ты тоже не в счет. Армия рогоносцев велика и могущественна, ее возглавляют лучшие представители человечества. Разумеется, в эти рога не трубят. У тебя тонкое чувство истины?.. Ну так плати, снова обратись к себе, вспомни, когда ты солгал ей в последний раз?.. А она не имеет права?..

Напоминаю: душа — это свобода, оплачиваемая одиночеством. Свободу никто ни у кого отобрать не может, даже сам обладатель…

Неважно, что было, чего не было, что будет, чего не будет. Ты должен знать, что возможно все. Изгони сомнение. Прими все заранее. Да, измена похожа на смерть, и ревность неотвязна, как страх смерти. Но разве ты только сегодня, узнал, что смертен?..

НАЛОГ

Загадка для двоих: прибежище гостей, немеркнущий предмет домашнего убранства, дремотная купель недремлющих властей и личных катастроф безличное пространство.

Гадаем в темноте. Колдуем с юных лет. Всяк теоретик здесь, а кое-кто и практик, но скромен результат, и с дамою валет не сходятся никак, и портится характер..

Природный возраст разума в сравнении с возрастом сексуальности даже не младенческий, а эмбриональный.

Едва зачавшись, дитя объявляет войну родителю.

Нет животных, кроме человека, у которых секс подвергался бы запретам. Но нет и другого такого сексуального животного. У всех прочих — естественные ограничения брачными сезонами, выращиванием потомства, условиями питания и т. д. Только человек не знает удержу, не останавливает даже беременность. (Хотя по части потенции никакие дон-жуаны не сравнятся с хомяками и кроликами.)

Не скроем, кое-что свою играет роль, известный ритуал предполагает меткость, и даме не валет приличен, а король, но короли в наш век порядочная редкость…

По природной логике размножение должно быть тем сильнее, чем меньше надежды выжить. Кто слаб, плохо защищен, рожает беспомощных детенышей, тому и приходится рожать их почаще и побольше числом, имея к тому соответственное усердие. Мощные размножаются трудно. Не слонам же приносить приплод двенадцать раз в год.

Мы были слабы. Тысячи и миллионы лет мы были фантастически слабы. Громадная детская смертность еще на памяти живущих была нормой; в неисчислимом множестве умирали и молодые люди, успевая оставить сирот или ничего не успевая… И вот возмещение за безкогтистость, за отсутствие острых клыков и ядовитых зубов, за беспомощность перед грозными хищниками, за бешенство голода, за неистовства эпидемий — и за глупость, за безысходную вселенскую глупость. До времени — единственная родовая надежда когда-нибудь стать чем-то другим. Избыточный половой инстинкт. Неутолимая жажда зачатия, благословение и проклятие…

Постель, увы, постель. Распутье всех мастей, о скольких новостях ты рассказать могла бы, но строгий нынче стиль в журналах для детей, и с розовых страниц седые скачут жабы.

При чем здесь короли? Да и о чем жалеть? Прогресс во всем таков, что плакать не годится. Ложимся мы в постель всего лишь поболеть, поспать, да помереть, да лишний раз родиться…

У моей прабабки было двадцать детей; род продолжили девять. Здоровая женщина способна ежегодно рожать по ребенку. Яйцеклеток, готовых к этому, у нее примерно пятьсот, недозревающих остается около ста тысяч. А если бы достигли своей цели все сперматозоиды только одного мужчины (считая, что все они соответствуют своим притязаниям), за какое-нибудь столетие можно было бы запросто заселить его потомками целую галактику, да еще не хватило бы места, передрались бы. Где экономия? Во скольких поколениях накипела избыточность?..

Всю жизнь кровь и ткани заполнены неким коктейлем, могущественным, как живая вода. Состав его у каждого неповторимо свой и зависит как от наследственности, так и от питания, образа жизни и от прожитых лет, наподобие качества вина, но далеко не всегда с улучшением… Внутри нас — стихия, творящая наши облики и желания, нашу мужественность, нашу женственность. Гормоны действуют на всех, им подвластны и головастики, и бабочки, и быки, и гориллы. Посланцы от одних генов к другим. Подходя к клеткам, передают депеши: «Пора!.. Время действовать, расти, развиваться!..» Или наоборот: «Прекратить… Остановиться, заглохнуть… Сменить программу…» Самые древние спайщики многоклеточных организмов, дирижеры таинственных партитур.

Прямо под мозгом сидит, прикрепившись ножкой, верховный правитель гормонов — гипофиз. Зовут его еще мозговым придатком, но он сам, наверное, поспорил бы, кого чьим придатком считать. Хоть и слушает кое-какие указания высших инстанций, зато оказывает на них такое влияние, что только держись. Весь телесный облик строит по своему произволу: захочет, — сделает карликом, захочет — гигантом, жирным или тощим, складным или нескладным. Распоряжается и характером.

Подчиненные железы тоже стремятся влиять на все, что возможно. Щитовидная, дай ей чуть больше воли, норовит наводнить организм кипучим адреналином, дрожливым беспокойством, иссушающей нетерпеливостью, гневным ужасом выпученных глаз. А если ее придушить, будет вялость, апатия, скудость мыслей, пастозное ожирение — микседема. Кора надпочечников, этих трудовых близнецов поясницы, в разнузданном состоянии может раздуть человека бочкой, бессовестно оволосить все, кроме головы, превратить в обжору и хрипуна…

Половые гармоны не особенно оригинальны. По химии очень близки к корково-надпочечным: одно и то же стероидное кольцо и в действии много общего. Чуть переменилось кольцо — и вот из гормона, регулирующего воспаление и обмен калия-натрия, возникает мощный мужской, от которого грубеет голос, развиваются мышцы и сухожилия, растут борода, кадык, пенис, расширяются плечи. Появляются претензии стать Альфой: драчливость, самоуверенность и определенность в решениях. (Что, конечно, не гарантирует мудрости.) А после еще одной маленькой перемены в кольце получается гормон, благодаря которому приходят менструации, вместо плеч расширяются таз и бедра, кожа становится нежной, голос мелодичным, а психика… Это эстроген, его можно определить как гормон Любовницы. Микропримеси есть и у мужчин, что у некоторых заметно и в голосе, и в поведении. Но стоит его чуть-чуть изменить, снова слегка приблизив к мужскому, как он превращается в прогестерон, гормон Матери. От этого гормона женственность обретает зрелость и черты некоей силы, родственной мужественности, — он вдохновитель беременных и кормящих, ярый антагонист своего легкомысленного предшественника.

Мы много знаем и обо всем судим. А все зверюшки и звери, которыми мы побывали. Они всего-навсего продолжают жить.

Они жили в безднах тысячелетий, в бездомье океанов и джунглей, в беспамятстве потопов, ледников и пустынь, в свирепом троглодитском убожестве. Инстинкты стреляли в упор, каждый промах был смертью. Законы читались по сверканию глаз и судорогам челюстей. Право и суд вершили массивы мускулов, верность нервов, молнии реакций — секунды и сантиметры — не ради рекордов, а ради спасения. Отбор работал с хорошей спортивной злостью: мучайтесь, а там видно будет. И был такой недавний сезон — продолжительностью, быть может, полмиллиарда лет или поменьше, — когда сеятель, дабы продолжиться во человецех, должен был как можно быстрее загораться энтузиазмом, делать свое дело без лирических отступлений и, после короткого отдыха, побыстрее начинать новую посевную. Вот почему неопытный муж обычно опережает жену, даже не будучи эгоистом и даже именно поэтому, — из-за тревоги за неудачу. Неисчислимые легионы его предков должны были успевать оставить семя в лоне произрастания, успевать как-нибудь. Не будь этой поспешности, не было бы человечества…

А почему такую подлую услугу оказывает тревога?.. И это легко вычитывается из прошлого. Инстинкт самосохранения и половой — антагонисты: либо спасать жизнь, либо производить новую. Нет никого бесстрашнее, чем существо, охваченное любовным пламенем; превосходит его лишь родитель, защищающий детеныша. И нет никого равнодушнее к восторгам любви, чем тот, кто спасает шкуру. Почти все случаи и мужской и женской несостоятельности — производные от тревоги: боимся ли мы ударить лицом в грязь, не желаем беременности или бессознательно вспоминаем детский испуг. Зато потом секс вздымается с остервенелым намерением отобрать свое. Свежепережитые опасности умножают страсть. Так возникают и некоторые извращения…

Ах, если бы любовь могла нас научить тому, о чем в статье профессор умно пишет, то не было б нужды жену его лечить и дочки, не спросясь, не делали б детишек.

Ах, если бы любовь… Но полноте вздыхать. Нелишне, может быть, общаться понежнее, но укреплять бюджет, бороться и пахать, как говорил поэт, значительно важнее.

У некоторого числа женщин (порядка 15–30 процентов) гинекологи и сексопатологи диагносцируют «фригидность» — половую холодность. Лечат, занимаются и мужьями; но шансы — только в случае, если преобладают причины психические, включая и сексуальную безграмотность.

Женщины, у которых удовлетворение в форме оргазма природой не предусмотрено, относятся к материнскому типу гормональной конституции. Чадолюбивы, трудолюбивы, заботливы, самоотверженны… Не понимая своей природы, упорно лечатся от «холодности» или даже идут на такие меры, от которых холодеет душа… Более мудрые находят счастье, принимая свою данность и раскрывая себя в счастье любимых. А многих сбивают с толку призрак несуществующей единой «нормальности», предрассудки самого низкого пошиба, сексуальная зависть.

Мы еще не прочли прошлого, в нас живущего, и на сотую долю — лишь искры догадок…

Для продолжения рода вполне достаточно, казалось бы, извержения семени — мужского оргазма. Но есть зачем-то и женский. Есть женщины, способные к оргазмам многократным, несравненно более интенсивным и продолжительным, чем у мужчин. Для деторождения — явное излишество. Зачем же?..

Биологическая подстраховка, многообразие способов достижения одной цели? Без горячих женщин вероятность выживания человечества в ледниковый период, вероятно, была бы угрожающе малой?

Природа не знает мер и весов. Принцип избыточности заставляет ее создания далеко превышать свои цели, а это оборачивается страданиями…

Оргазм имеет две стороны, физическую (телесно-исполнительную) и психическую.

Эта последняя и есть биологическая приманка, на манер наслаждения пищевого и многих иных. Один из природных способов побуждать живые существа к размножению—заряжать их влечением к этому переживанию и, пропорционально влечению, наказывать мукой лишения… «Один из» — потому что есть и другие, высшие. Например, прямое влечение к материнству, проявляющееся уже у маленьких девочек; или встречающееся и у мужчин стремление к такому общению с инополыми, где секс принимается лишь как налог.

В важнейших делах природы нет ничего однозначного, достигаемого только одним путем. Поэтому-то, наверное, и собрались в человеческом подспудье едва ли не все звери: и ревнивые павианы, и ражие петухи с манией многоженства, и гаремные курочки с их прохладной верностью, и паучихи, пожирающие одного супруга за другим, и строгие моногамы — лебеди, и чудесные аисты, не изменяющие никогда…

«ЭКСТРАСЕКС»

Пациент Ж., параноик, неоднократно помещался в буйные отделения за дебоши в цветочных магазинах. После каждого очередного курса лечения направлял в различные инстанции письма. Содержание их сводилось к доказательствам, что цветы — это половые органы. В начальной стадии болезни приковал жену цепью к кровати, всюду усматривал половые намеки, всегда оказывался правым…

Что ж, стоит иногда вспомнить и о первичном смысле цветения. Жаль, что такая открытая чистая роскошь дана не нам. По части эстетики пола мы, примусы, по выражению одного студента (так он и сказал: человек принадлежит к отряду примусов), действительно поставлены природой в плачевное положение и вынуждены быть эстетическими паразитами.

Какой архитектор спроектировал этот совмещенный санузел?..

Любовь — средство против брезгливости? Да, в том числе.

И все же, будь моя воля, я бы слегка переконструировал человека…

Иногда, весной особенно, люди на улицах становятся цветами — толпы цветов, многие хороши, немногие прекрасны, все удивительны… А я бормочу: да поймите же наконец, что все мы цветы, и нет среди нас ни одного одинакового, и все мы нужны — и ты, шофер иван-чай, и ты, школьница-ромашка, и ты, старый папоротник-пенсионер!..

Следующее письмо ко мне приведу без ответа.

В. Л.

Вам, наверное, уже привычны обращения не по адресу; но если другого нет, а небо не отвечает». Вытерпите, пожалуйста, и мою частичную исповедь. Не прошу ответа, хотя, может быть, я себя обманываю.

Мне 34 года, офицер. Нахожусь далеко, отпуски редки. Не люблю их и всегда жду с нетерпением — сейчас поймете… Не удивляйтесь фехтовальности стиля — рапирист, побеждал кое-кого из именитых; увлекался и пятиборьем. Потомственный библиофил, любитель иностранных языков. Мечтал стать писателем, но судьба распорядилась иначе.

Жена на четыре года моложе. Преподает испанский.

Проблема (если это считать проблемой) более чем банальная. Сексуальная дисгармония. Восемь лет образцовой несовместимости. Медицински обследованы, оба здоровы. Такого здоровья никому бы не пожелал.

Сложность в том, что мы продолжаем любить друг друга. Вкладываю нашу фотокарточку с близнецами, им уже по шесть.

Возможна ли мысль о разводе?.. Да и другие обстоятельства…

Изменял. Перепроверял себя, изучал проблему с «той стороны». Ничего, кроме грязи и пустоты, неискупимой вины. Без любви не могу, хотя в смысле исполнительном все в порядке, к сожалению, даже более чем. Автомат этот может удовлетворять все запросы до оскомины, получая взамен ахи, охи и притязания на продолжение плюс механические оргазмы (ненавижу это сморкательное словечко). Постигало иногда и счастливое бессилие, от отвращения к себе, не согласовавшееся с восхищенной требовательностью партнерш.

Пройдено, безвозвратно. Люблю Ее. В верности ее уверен почти… Вероятность аналогичных экспериментов, длительные отлучки… Нет, у нее этого быть не может, уверен. (Обретаю уверенность путем написания. Привычка к рапортам.)

Жена ничего о «той стороне» моей, конечно, не знает. Но, возможно, догадывается — сдержанно-ревнива, в шутливой форме. Ревнив ли я сам, не могу понять. Первую школьную подружку у меня похитил какой-то оператор с колесами — огорчен не был нимало, напротив. Через несколько лет встретил: выпрыгнула из машины пошикарнее, вся в дубленках и золоте, тут же дала знак, что можно возобновить. Эта особь была развращена еще до рождения.

Случались сюрпризы и в последующих связях, но не помню, чтобы хоть раз шевельнулось что-то, похожее на уязвленность. Переставали существовать, вот и все. Наверное, для самца не вполне типично? Или хорошо отработанная защита? Меня зато ревновали беспрерывно, имел успех, мало пользовался.

Думаю, что существуют два вида ревности: нижняя и верхняя, условно говоря. Верхняя относится к нижней примерно так же, как состязание музыкантов к собачьей грызне. Позвольте не развивать эту тему.

Не мне вам докладывать, что чистота — не самое распространенное достоинство жен, и в частности офицерских. Как приватный историк нравов, не отношу эту статистику на счет современных свобод. Эмансипация, по-моему, ни при чем, соотношение Пенелоп и Мессалин — величина постоянная, — природа всегда находила себе лазейки. Не моралист, не осуждаю и безлюбовный секс, но для меня это планета, где дышат угарным газом.

«Она пришла ко мне девственницей. Весь мой прошлый опыт сгорел моментально.

Первые три месяца (чуть больше, чуть меньше?) — беспамятство. «Медовые» — не про нас У нас был потоп, ядерный взрыв. Ничего не понимали и ни о чем не думали — можете ли представить двух голодавших миллион лет, кинувшихся пожирать друг друга. Несло на океанской волне»

Проснулись. Два обглоданных трупа. Подавленность, опустошение. Не знали, как оживать.

Вот — да, вот тогда, наверное, что-то перерасходовали или выжгли за этой гранью. На сегодня у нее холодность до степени отвращения к близости, а у меня отсутствие энтузиазма. Возникают и до сих пор непроизвольные желания то с одной стороны, то с другой, но всегда невпопад, всегда взаимное торможение, бдительно стерегущий бес-разрушитель. А еще говорят, у всякой любви есть ангел-хранитель, слышал такую байку. Нашего давно пора расстрелять, он садист.

Интересно! — только сию секунду вспомнил, что аналогичный бесишка посетил меня в подростковые годы, в школе бальных танцев. Я еще с той поры любитель старинного изящества, в том числе и в движениях; современные упражнения, извините, внушают колики, по-моему, это слабительное для павианов. Недурно сложен, повышенно музыкален, все давалось блестяще, кавалер номер один. Но была одна из партнерш, девочка, которая как раз нравилась больше всех, заглядение — первая дама. И вот с ней-то у нас как назло — ни в какую, на нас можно было учиться, как отдавливать друг другу носки. На выпускном вечере мы это превратили в потешный номер и сорвали утешительный приз.

Простите, буду отвлекаться и дальше. Не знаю, какова степень вашего скепсиса. Я не верю в ее холодность, не верю, как и в свою импотентность, которой нет. Какая-то жуткая путаница. Будто оба угодили шеями в перекрученную петлю, дергаемся, затягиваем…

Трижды ходил к специалистам, именовавшим себя сексологами. С одним не стал разговаривать: увидал сытую, сальную физиономию и — назад.

Ко второму пошел, прихватив одну импортную секс-игрушку, для баловства. Не понадобилось, это была женщина с несклоняемой фамилией, молодящаяся. Очень умная и корректная. Ничего не пришлось рассказывать, только вставлять в ее монолог кивки: да, да… Так, точно, так… Кивал и ее лошадеобразный молодой ассистент, от него пахло угарным газом. Мне показалось, что она держит его на гормонах. Говорила безостановочно, незаметно перешла от общенравственных рассуждений к практическим рекомендациям. Кивал все согласнее. Я все это знал, давно знал — я грамотный и любознательный. Скулы свела зевота…

К третьему занесло уже просто из любопытства: частник, берет только крупными, захотелось узнать — за что. С машинальным радушием меня встретил непроницаемо озабоченный дядя, светло-темные очки, все по минутам, расчет вперед. Положил сколько надо, куда надо, импровизирую близко к правде. «Понятно… Ясно, ясно… Довольно. Тэк-с. Вы, конечно, знаете, что я экстрасенс». — «Экстрасекс?..» — «Эту шуточку я слышу пятнадцать раз в день, вы оригинал, мой дорогой, ближе к телу. Ну-ка, давайте-ка…» Приговор был категоричен: «Срочно перемагнититься. Шестнадцать сеансов. Откуда вот энергию на вас брать! Гарантии не даю. Запущено. Таксу знаете. Икру из Каспийского бассейна не есть, годится лишь из Дальневосточного». — «А жену кто перемагничивать будет?» — «Я, кто же… Не настаиваю, подумайте».

Подослал к нему двух приятелей с мечеными купюрами и визитными карточками. Вывернулся…

Что еще вам поведать? (Мне уже легче). Кажется, наш с вами опыт в какой-то мере сравним. Как вы поняли, я по-своему профессионал, раскрывание душ для меня и необходимость, и род наслаждения, и источник привычных ужасов. Интересует более всего дальнее, непохожее; но волей-неволей сталкиваешься и с ситуациями, похожими на свою. Приходилось играть и, так сказать, лечебную роль, это уже не какой-нибудь бессапожный сапожник, а прямо-таки портной без штанов. Вопрос, как вымыть из себя эту практику.

…В одном случае стал невольной причиной трагедии, о чем узнал потом. Одна из моих любовниц вышла замуж. Муж оказался дотошный, требовал отчета о прошлом — с кем, сколько… По честности назвала и меня, а мы с ним иногда имели дела по службе.

И вот как-то занесла нелегкая встретиться в душевой плавательного бассейна… Мучил ее месяца три, добивался еще каких-то признаний, затем застрелился.

Кажется, сказал самое тяжкое, но не главное.

Хотел уяснить, как жить дальше.

Простите. (.)

…О разобщенности, как о смерти, по возможности не говорят, о ней стараются забывать. Как смерть, ее ненавидят, боятся, предчувствуют. Как смерть, она однажды открывается перепуганному сознанию, и с этого мига, непосильная для осмысления, судорожно загоняется внутрь, откуда и вершит свою разрушительную работу. Разобщенность и есть смерть, живьем разгуливающая среди нас.

Как физическая смерть (небытие тела) частично являет себя в обличиях увядания, усталости и болезней, так разобщенность (небытие души) принимает вид то безразличия, то ненависти, то тоски, то вранья или бессодержательной болтовни. Как смерть имеет ближайшее подобие — сон, служащий от нее защитой, так и разобщенность имеет сопротивляющегося двойника — молчание. В миг последнего прощания становится ясно: это одно. Не будь разобщенности, не было бы и смерти.

Вот, вот откуда неукротимое стремление любящих — слияние в точке огненного исчезновения, в ослепительной вспышке жизни, исторгающей из них жизнь новую, соединенную, а их собственные, отдельные существа перестают быть, сгорая в Предвечном.

Это возвращение в пронзенное сквозной молнией первоокеанское лоно, это воспроизведение сотворения жизни, творящее ее вновь и вновь, это воспоминание о Начале — из века в век и из рода в род. Искупление — за разновременность уходов и за мгновенность существования — опровержение смерти.

Назвать такое жертвоприношение «удовлетворением» может только жалкий пошляк, никогда не слыхавший ни крика роженицы, ни стонов агонии… Жаждущие, не испытавшие этого или испытавшие, но не постигшие ничего, кроме судорог физиологии, не ведают, что сами являют собой овеществленный огонь духа; что сама их жизнь жаждет стать молнией, соединяющей несоединимое; что ведет к жизнетворению столько путей, столько озарений и жертв, сколько звезд в небесах.

В любви нет ни пространства, ни времени.

ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ КОМПЬЮТЕРОМ

Этот случай, происшедший в одной из западных стран, известен уже, кажется, всему миру. Двое благополучно развелись и, независимо друг от друга, обратились к электронной свахе с просьбой указать наиболее подходящую кандидатуру для нового брака. Каждый предоставил машине исчерпывающую информацию о своей персоне. Из многих сотен претендентов компьютер снова подобрал им друг дружку.

«А что было бы, если бы они знали о своей роковой совместимости раньше?» — спросил я опытного человека. «Раньше бы и развелись», — был ответ.

Любезнейший Панург, вопрошая Пантагрюэля и компанию о своих матримониальных перспективах, напрасно терял время. «Сомневаешься — не женись». Не сосчитать пар, искалеченных благожелательными советами. Предсказывать личные судьбы, по моему убеждению, не должен никто, как бы об этом ни просили. Всякое предсказание содержит в себе внушение. А любовь не предсказывается и не программируется; любовь жива только верой в свою исключительность, в чудесное отклонение ото всех и всяческих «объективных законов», эта вера и есть любовь, сама творящая свой закон. Любовь сама для себя предсказание.

Любящим нужно не поучение, а благословение. Только разум, признающий превосходство любви, имеет право на совещательный голос, в этом случае он и обязан высказаться начистоту.

Пришли двое.

Вижу их слепоту, предвижу разлад… Но не имею права сказать, потому что я хочу ошибиться.

Важно все — и как человек выглядит, и как мыслит, и как пахнет, и любит ли искусство, и на какой ноте храпит. Но им говорю другое…

Если бы я был Компьютером-Благословителем, то для программы «Супружество» я бы затребовал следующие «гроздья факторов». (С предупреждающим миганием: «ШЕВЕЛИТЕ МОЗГАМИ».)

1. Ответственность. А ну-ка, помигал бы я, уважаемые молодые, подайте сюда данные о вашем отношении к самому факту… Может, вы шутите? Может быть, решили, так сказать, расписаться в нетрезвом виде? Необходимо узнать, насколько каждый из вас легкомыслен и морально незрел. Не бойтесь, не скажу, только подсчитаю… Установка на создание семьи приличная, можно дальше… Аи… Эта его свойская, компанейская жилка чревата в будущем алкоголизмом, молчу… Если ты будешь понежнее, почаще его хвалить… Только ты можешь… Но ты умудряешься сочетать превосходство ума с превосходством глупости, к тому же талантлива, это фактор тяжелый, а при его самолюбии… Молчу, мое дело считать…

2. Самоконтроль. Ну-ка, всё сюда, всё — о вашем здоровье, физическом и психическом. Имейте в виду, брак — это непрерывное испытание нервов, а вы не обучены предупреждать свои настроения, первая же ваша истерика заставит Его глубоко задуматься… А Он импульсивен, и при этом страшно боится за свое мужское достоинство, такой наломает дров при малейшем подозрении… Все в порядке, друзья мои, все в порядке.

3. Агрессивность. Эхе-хе, милые мои… Совокупный балл в полтора раза выше критического! Несмотря на великую вашу нежность, сия критическая масса при первом же бытовом столкновении… Понимаете ли, высокая агрессивность при высоком самоконтроле еще туда-сюда, ну гипертония, ну язва, мигрень… А у вас… Коза с тигром не пропадет, своих коз тигр, если его не дразнить, защищает. А два тигра в одной клетке уже многовато.

4. Лидерство. Два Наполеона под одной крышей полны решимости установить внутрисемейную демократию. Желаю удачи… Только как вы решите: открывать по ночам форточку или нет, ведь один из вас враг духоты, а другой — сквозняков. Бросать жребий? Хватит играть в игрушки, кому-то из вас быть ведомым. Вы разделите сферы влияния? Одному внешнюю политику, другому внутренние дела? Хорошо, а как все-таки быть с форточкой, ведь она с одной стороны внешняя, а с другой внутренняя. А как с детьми, кто будет главный? Папа или мама? Примитивная постановка?.. Но ведь ребенок любит единоначалие, ему так проще. Вот если бы вы оба предпочли лидерство скрытое, заблаговременные уступки на ход вперед, жертвы пешек ради фигур, а фигур ради партии… Тогда при вашем упрямстве и его петушином самоутверждении еще можно было бы…

5. Сексуальность. У вас все в порядке, все в идеальном порядке. Ваши темпераменты донельзя соответствуют, вы фантастически друг другу подходите. Вы необычайно просвещены по теоретическим и прикладным вопросам и неустанно повышаете уровень. Вместе ходите в библиотеки и неуклонно посещаете лекции. Я молчу.

6. Искренность. Нет, так не пойдет. Минус-бесконечность — отказываюсь работать! Если хотите заключить сделку, при чем здесь я? Водить друг друга за нос моя программа не позволяет. Если неискренен хотя бы один, все обречено… Что?.. Вы оба уверяете, что вы абсолютно искренни?.. Отключаюсь.

7. Психологичность. Так, а где ваше заявление о разводе? Сразу, сразу, зачем тянуть время попусту. Ни один из вас даже и не помышляет проникнуться внутренним миром другого. Вы относитесь друг к другу исключительно функционально, как к ролевым фантомам — и/о мужа, и/о жены, это конец с самого начала… Впрочем, погодите, я, кажется, ошибся, проклятый диод… Ну вот, пересчитал, ваше счастье: у вас, Сударыня, есть все-таки зачаточная резонансность. Отказавшись от эгоизма, вы могли бы стать медиумом, посвященной… У вас, Мужчина, есть шанс развить проникновенность примерно до уровня вашего кота. Вполне достаточно при условии запрограммированного доброжелательства, как, например, у меня, Компьютера. Скажу больше: высокая взаимная психологичность способна блистательно утереть нос и повышенной агрессивности, и лидерским столкновениям, и недостатку самоконтроля, и всем прочим несовместимостям, включая и сексуальную. Когда-нибудь расскажу…

.. А вдруг получится — прозреть

лишь для того, чтобы увидеться,

в глаза друг другу посмотреть,

и помолчать, и не насытиться.

А не получится — пойдем в далекое темно

и постучимся в тихий дом,

где светится окно.

И дверь откроется,

и нас

хозяин встретит так обыденно,

что самый умудренный глаз

не разглядит,

что он невидимый.

И мы сгустимся у огня…

И сбудется

точь-в-точь:

ты путешествуешь в меня,

а я в тебя

и в ночь…

Цвет судьбы

Везение, невезение: кому, почему. Удача: инструкция к пользованию.

Неудача: как пережить

ПОЧЕМУ ОШИБКИ НЕ УЧАТ?

О смысле жизни, о смысле смерти и о вреде обещаний.

— А скажите, что лучше: знать судьбу наперед или не знать?

— Это зависит от вашей выносливости к скуке, а также…

РАЗМЫШЛЕНИЕ О ПОЛЕЗНОСТИ ФОРТУНОЛОГИИ

…По случаю холода отключили отопление, заодно телефон. Сижу в пальто и дрожа строчу. Что за чушь, я же платил на квартал вперед… Как предупредить Н., что не смогу встретиться? Двушек как назло ни одной, заменить гривенником. Побежал…

Прибежал. Ни один автомат в радиусе ближайших пяти километров не работает, единственный подавший надежду нагло сожрал монету, а в ответ на протест шибанул током. На улице минус двадцать девять, ночью грозят под сорок, в комнате пока плюс…

Значит, так: неудачных дней не бывает, это ненаучно. Сегодня ты, завтра я. Но есть и те, которые… Эти недоразумения еще имеют место, однако мы с ними боремся. Есть, есть в мире везучие и невезучие, Счастливцевы и Несчастливцевы, но далеко не первые встречные. У судьбы Н. цвет серо-буро-малиновый в крапинку, климат умеренный. А эти — упаси и сохрани… Мистики не допустим. Научного определения еще нет, судьба пока еще существует сама по себе, непристроенно, но мы, повторяю, этого не допустим и совместными усилиями создадим новую науку, Фортунологию… Очень холодно, пытаюсь согреться.

В. Л.

Мне 45 лет, живу на Чукотке. В больнице впервые познакомилась с вашей книгой…

Дело в том, что я стала очень плаксивая. Я бы не обращала на это особого внимания, если бы не боязнь, что на старости лет у меня, как и у моей мамы, будет полный упадок духа. Ей сейчас 78 лет. Она прожила тяжелую жизнь с пьяницей-мужем, после гибели которого поднимала на ноги пятерых детей. Двое из них тоже стали пить…

Счастливого детства у меня не было, его отняла война. Помню только, что мать со старшими с утра и до вечера работали, а мы с младшим братом сидели под замком. Когда угнали в Германию мою любимую старшую сестру, я засыпала и просыпалась со слезами.

После войны меня отдали в детский дом. Я убегала в село и бродила вокруг пустой избы, пока меня не уводили назад. Уже в детдоме могла расплакаться из-за утерянного карандаша или нерешенной задачки…

После детдома меня направили в ремесленное училище. В 17 лет впервые полюбила. Родители жениха пригласили на свадьбу мою мать, но она приехала и увезла меня. «Они богатые, а мы бедные», — объяснила она. Иванко бежал за увозившей меня машиной. Три года дикой тоски…

Замуж меня отдали за такого же бедного, но счастья не было. Я заболела туберкулезом, начались мытарства по больницам и санаториям. Удалили почку…

После окончания института родила сына, но он пожил всего 4 месяца. Вместе с сыном похоронила и всякую надежду иметь семью. Решила «развязать руки» мужу, развелась с ним и уехала на Север. Оплакивала и прошлое, и настоящее, и будущее… Не скажу, что у меня не было счастливых дней, они были, но даже радость воспринималась сквозь слезы. Были и увлечения, и привязанности, но я постоянно помнила, чем это для меня, калеки, кончится, и семьи больше не заводила. И опять жалела себя и плакала…

Плачу над книгами и в кино, плачу при звуках оркестра, слушая песни. Достаточно увидеть по телевизору девочку в веночке… Малейшие неприятности — и опять слезы. Я сама себя уже стала ненавидеть за них, они въелись в мой голос, чувствую себя какой-то дефектной. (.)

Если бы я был волшебником, я бы взял ваши слезы и подарил тем, кому не хватает. Знаете, как много таких? «Научите плакать» — мечтают выплакаться.

Слезы нужны, ненавидеть себя за них просто глупо. Но кажется мне, вы небрежны к ВОЗМОЖНЫМ радостям, заслонены несбыточным…

Не дефектная вы, не калека. Не перестать плакать ваша задача, а научиться смеяться. (.)

ДЕЖУРНЫЙ ОПТИМИСТ СЛУШАЕТ…

Стало быть, Судьба — это вся наша жизнь. И вместе взятая, и по кусочкам — все в одном сплаве. Так?.. Но Судьба — это еще и вся не наша жизнь, о чем мы часто и непростительно забываем. Вон та подмерзающая собачка у подъезда напротив, очевидно, считает своего подвыпившего хозяина какой-то Высшей Собакой, своей собачьей судьбой… И мы как-то отродясь привыкли смотреть на судьбу как на существо, личность: Фортуна, обратим внимание, женского рода. Мужская ипостась: Рок, гражданин, не располагающий к панибратству. Господин Случай — таинственный игрок, играющий то за нас, то против нас. Провидение, Фатум, — какая-то бесполая разновидность начальства.

Есть ли у него цели? Или одни только средства? Есть ли какой-то план — или никаких, кроме продолжения собственного всесокрушающего бытия?..

В чем мы принадлежим себе? Что от нас зависит?.. В каком пространстве свободны?

Дай мне душевный покой,

чтобы принимать то, чего я не могу изменить,

мужество — изменять то, что могу,

и мудрость — всегда отличать одно от другого.

В это уравнение каждый подставляет себя.

Главная загвоздка — «отличать одно от другого». Для этого можно взять на вооружение рекомендацию крановщикам:

НЕ ПОДНИМАЙ ГРУЗ НЕИЗВЕСТНОГО ВЕСА.

Но грузоподъемность колеблется…

…Некто Баловень, о котором дальше, стоял в очереди за билетом на самолет. Улететь этим рейсом было крайне необходимо, но Баловень замешкался, позволил кому-то (и не кому-то, а Роковому Борцу, о котором еще дальше) влезть впереди себя и выхватить из-под носа последний билет. Это означало катастрофу в личной жизни: Она ждала его на том аэродроме, ждала в последний раз. Он мог бы, конечно, проявить находчивость, побежать к начальнику аэровокзала, все-таки улететь — но то ли не догадался, то ли…

На следующий день он узнал, что самолет того самого рейса, едва поднявшись в воздух… Да, именно вместе с тем Роковым Борцом.

Вспоминаю другое: Игрек, приятель моего друга, выиграл по лотерее автомашину «Москвич». Как давно Игрек мечтал об этом, как долго лежали без применения любительские права! Через месяц, на скользкой дороге… Теперь-то ясно, машина была пешкой, пожертвованной для матовой атаки. Но ясно с некоторым запозданием…

Кто же он, этот супергроссмейстер? Видит ли на сколько угодно ходов вперед или не видит ни на один и ему все равно, какую фигуру смахнуть с доски?

БУТЕРБРОД МАСЛОМ ВНИЗ

Вам не кажется, что больше всего повезло неродившимся?

Вчера приходил гражданин — с опущенными плечами, с шеей слегка вдавленной, с поникшими уголками рта. Толковали часа полтора, ушел слегка повеселевший, но вряд ли надолго. А следующий был из породы улыбающихся-прямостоящих: богатырь, спортсмен, медовый румянец, и будто слегка распарен. Улыбка — напряженно-растерянная, прямота — деревянная, сияние обреченности, раненые глаза… Таких именую пассивно-невезучими, Омегами откровенными; сами же они нередко величают себя пришибленными и утверждают, что бутерброды, вываливаясь у них из рук, всегда падают маслом вниз.

Тот, первый, бледный, большой интеллектуал, смиренно отводит себе роль козла отпущения, на котором Фортуна отыгрывается за бесплатные удовольствия баловней и пощечины авантюристов; такая концепция помогает ему жить. Еще не было случая, чтобы купленная им вещь не оказалась бракованной. Контролеры идут, когда он забывает проездной. Туманы, гололеды, встречные ветры, пьяные водители, бешеные собаки, откидные и боковые места — все, все для него, с необыкновенной предусмотрительностью: его бодают коровы и клюют петухи, в его кровать заползают ночевать змеи.

Снимите шляпу, перед вами гений неудачи.

На перронах невезучие узнаются по чемоданам: полные всевозможных вещей, кроме нужных, чемоданы их неподъемны, а к вагонам не подходят носильщики. Еще бы: кто захочет тащить Чемодан Неудачи? Разве что другой невезучий, рангом повыше.

Что же касается бутербродов, то, может быть, они просто мажут не с той стороны. Мазать с обеих, по примеру Рокового Борца?..

«Я НЕ ЕЕ ЛЕЧУ, Я СЕБЯ ПРОВЕРЯЮ…»

В. Л.

Это мое письмо не вопль о помощи «Спасите наши души!», а просто нормальная реакция нормального подпольного психастеника… Не буду утверждать, что не хочу получить ответа, — все мы, ваши корреспонденты, в глубине души уверены, что именно наше состояние, наша история, наша личность и должны представлять вселенский интерес. Но согласна ждать… Тем более что в свое время, лет тринадцать назад, я уже писала вам и получила ответ. В тот раз я писала о своих попытках помочь мужу. Помощь моя не понадобилась — супруг благополучно решил, что больная жена ему не нужна.

С желающими могу поделиться богатейшим опытом мировой скорби, отвращения к жизни вообще и к собственной в частности. Но, тут мне, надо признать, крупно повезло. Уже упоминавшийся супруг намного превосходил меня в этих видах спорта. Кривое зеркало помогло. Я постаралась взглянуть на собственные проблемы с юмористической точки зрения и… Вывела для себя правило — «Не увеличивай мировую энтропию!».

Но рассказать я хочу не о себе. История о том, как человек загнал в тупик медиков.

64-летней женщине был поставлен диагноз «цирроз печени». Не мне вам рассказывать, что означал сей приговор. Но больная была удивительной женщиной. В ее доме часто бывал преподаватель института, где она проработала более 30 лет, в прошлом — хирург-онколог. С ним она поделилась решением: в случае уж очень сильных страданий просто-напросто принять упаковку… В. А. пожал плечами и предупредил, что это не даст «желаемого результата», болезнь еще больше обострится. А потом он сделал то, что не многие решились бы сделать: принес толстенный талмуд о болезнях печени, собрал все имевшиеся анализы и предложил больной самостоятельно проанализировать картину. Когда об этом узнали другие врачи, они пришли в ужас. Но в данном случае, как мы убедились, это был единственный способ повернуть мысли от смерти к жизни. Цирроза у нее не было. У нее оказался рак, показало вскрытие… Но спустя пять лет…

Одна наша общая знакомая задавала вопрос: «Ой, что я буду делать, если у меня окажется рак?!» Вопрос, на мой взгляд, лишен смысла. То же, что и до того, только уже под наблюдением врача. Моя больная, моя вторая мама, не делала ничего специально из-за болезни. Она просто жила, считаясь с необходимостью время от времени (с каждым годом все чаще) соблюдать постельный режим и строгую диету. А в остальном оставалась вполне активным человеком — горячо принимала участие в жизни друзей и близких, помогла доктору выпустить книгу, заставила меня напечатать в местном альманахе сказку (написанную первоначально для нее), вела переписку с друзьями, много читала… Вы слышали когда-нибудь о человеке с гемоглобином 2,2 гр/%, читающем по памяти стихи?.. Дистрофия, анемия, флебит, артрит, плексит… И — молодые синие глаза, загорающиеся радостью при виде друга. Полная физическая беспомощность, и — постоянная готовность помочь человеку, поддержать его морально. И сейчас перехватывает горло, когда вспоминаю, как мы обманывали друг друга, строили планы на будущее, которого (знали это обе!) у нее не было. Если не считать нескольких срывов, более чем естественных в ее положении, она никогда не жаловалась на судьбу. Наоборот, учила меня радоваться каждому мгновению, воспринимала каждый день как подарок, хотя, кроме страданий, день этот сулил ей очень немного…

В тот, последний год ее жизни мне раз девять сообщали, что до утра она не доживет. НЕЧЕМ было ей уже жить, а она жила. Наш милый доктор В. А. определил так: «Я не ее контролирую, как врач, я себя, как человека, проверяю…» И все-таки для медиков так и осталось загадкой, что давало ей силы так долго жить. И не просто существовать как живая протоплазма, а как личность. Видимо, именно эта самая Личность…

И еще (льщу себя надеждой) — моя любовь. Разница в возрасте между нами была в 35 лет. Но ни одна подруга-ровесница, ни один друг-мужчина не давали и не могли дать такого полного и сильного ощущения счастья. Каждый день, каждый час, до последней минуты, несмотря ни на что, я была счастлива, что у меня есть она.

Человек, оказывается, может гораздо больше того, что может. Можно не спать по 4–5 суток подряд и сохранять работоспособность, можно быть в полнейшем отчаянии и весело разговаривать и шутить. Можно с радостью проделывать самые неаппетитные процедуры по обслуживанию лежачей больной. Можно работать на износ и не знать износу… Много чего можно. Вот только теперь трудно. Ощущение такое, что я пять лет жила на очень высоком напряжении и вдруг — короткое замыкание, темнота. Все внутри обуглилось. В первое время я не могла осознать этого слова — НИКОГДА…

После ее смерти нельзя было даже плакать. Родители очень ревниво относились к этой моей «противоестественной» любви, болезненно воспринимают до сих пор любое упоминание… Единожды пожив такой жизнью, я уже остро чувствую, чего мне не хватает, без чего теряется смысл всего остального.

Нельзя сказать, что я не встречаю людей, которые хотели бы возложить на мои плечи свои беды. Почему-то это по большей части мужчины с отвратительным характером. «Ты будешь меня спасать, а я в благодарность позволю тебе обо мне заботиться». Понимаю, что они действительно нуждаются в спасении. Но почему-то… не хочется.

Может быть, вы согласились бы принять меня своим заочным лаборантом по эпистолярному врачеванию? (.)

Уже давно принял. (.)

ДЕТИ, РАЗУЧИВШИЕСЯ ИГРАТЬ

…Согрелся и вспомнил исследование «О предрасположенности к несчастным случаям». Задание — с завязанными глазами подойти к яме на минимальное расстояние. Одни (это мои пришибленные) делают два шага вперед и останавливаются или идут назад. Люди обычные подходят к средненадежному рубежу. А предрасположенные другого рода рвутся напропалую…

Это активно-невезучие, они же Роковые Борцы.

Роковая Женщина распознается либо по завораживающей медлительности, либо по несколько нервозной стремительности. Бывает красива, но в облике не хватает завершающего штриха, вернее, штриха незавершенности — этой вечно искомой изюминки, в упор выстреливающей из Авантюристки. Чрезвычайная деловитость. И — правило без исключений — любит не того, кого любит. Кого же?..

Бегом! — чтобы упасть замертво перед финишем, в кругосветное путешествие, чтобы разбиться у мыса Доброй Надежды…

То скрытое беспокойство, то настырная наступательность. Живут под знаком Необходимости. Жизнь — сплошное «надо», сплошное долженствование: достать, переделать, закончить, отремонтировать, защититься, обменять, выйти замуж, вылечиться… Не устраивают мужья, жены, родители, дети, машины, начальство, живут не на том этаже, не в том веке, не на том свете. Омега под маской Альфы. Тип, в одной из разновидностей, склочный. Честный Невезучий Трудяга сворачивает горы, но не в ту сторону. Роковой Борец-За-Моральный-Облик — человек высоких достоинств, но у него не получается быть хорошим. Нет спортивной радости, одна только спортивная злость.

Странное убеждение, будто везучим в карты не везет в любви, — не совсем предрассудок. Роковой Игрок — счетчик всяческих вариантов. Если это незаурядная личность, то и судьба с ним играет по крупной: разрушает замыслы под занавес, в самых масштабных случаях — после спектакля. Роковой Творец одержим манией совершенства; у него есть все, кроме…

Да, это он — ребенок, забывший, что такое игра.

В. Л.

Я давно ношу это письмо в себе. Все формировал, переделывал… Вы, наверное, уже нашли несколько запятых не в том месте или недосчитались, где нужно. Простите, для меня это убийственно незапоминающаяся вещь. Сам я очень плохо отношусь к людям, пишущим безграмотно.

Итак, кто я. (…)

Ну, пойдем дальше. В школу пошел (…).

Физиологическая сторона. Всю жизнь во мне что-то подозревали. (…) Но я всегда обеими руками за физкультуру и гармоническое развитие.

Секс (…).

Ну вот, пожалуй, я добрался и до основной темы. Меня мучает мой низкий уровень в области точных наук.

Я понял, что учиться нужно досконально. Дошел до страшной степени отупения. Пошел к психотерапевту. Выслушали и посоветовали не заниматься пустяками. Я пошел второй раз… Всю жизнь я ожидал от себя чего-то большого. Мне ужасно обидно. Я правильно мыслил всю жизнь, я уверен в этом.

Еще одна неприятность (…).

Письмо это — я в десятом приближении. (.)

В.Л.

В начале текущего десятилетия имел честь получить от вас дозу стратегического лекарства, принимаю до сих пор. Обещались прислать добавки, да как-то не вышло. Предыдущая фраза выглядит немного хамской, но вы не выполняете обещаний…

…Итак, что там бьшо 3 года назад. Некий студент жаловался на жизнь, поскольку она не соответствовала его завышенным претензиям к себе и окружающему миру. До двадцати лет не осилил элементарных действий типа 6x9. А ему преподаватели пытались вдолбить понятие о производных, интегралах, теории вероятности и прочей ереси. Положение осложнялось наивной верой в высокое назначение и глуповатым желанием жить счастливо… После чего было в мучениях рождено письмо к вам и бьш ответ, где вопросов бьшо больше, чем ответов. После того приезжавшие из столицы злые языки говорили, что, мол, сам в желтый дом схлопотал, ну куда уж дальше.

За это время я успел из плохонького студента превратиться в какого-то инженера. 6x9, процент от числа, вычисление площадей, объемов, перенос запятой и даже сложение 5+8 для меня осталось тяжким трудом.

А это же ведь примитив. Жизнь страшна ведь не потому. Перечитал ваше письмо. Мать родная, какие горизонты… А не думается мне о великом, не думается. Портянки мне перемотать хочется на длительном марше, и так хочется, что заслонили мне эти портянки весь белый свет. (.)

Вы сами даже заметили, что одна фраза «выглядит немного хамской». Не напрягайтесь, по мне искренний хам в 6х9 раз лучше почтительного лицемера.

Читаю вас. «Обещались прислать добавки, да как-то не вышло». Смотрю копию своего ответа. Обещаний не нахожу. В конце: «Пока все. Многое недоговорил. Напишите мне…» Если это было принято за обещание, то тут неточность чтения.

Перечитываю снова. И я не в восторге от того, что вам написал. («Мать родная, какие горизонты…») Свое первое письмо вы определили как «я в десятом приближении», а мой ответ — наверное, десятое приближение к этому приближению.

Как бы точней сказать, чтобы поняли без искривления?..

Болевая точка — не наружная, а внутренняя неблагодарность. Такое вот потребительское отношеньице, по существу, детское, но без обаяния, тот самый случай, когда простота хуже воровства.

Вы сами себе поставили, оглянувшись, диагноз «завышенные претензии»; но попыток самолечения, похоже не совершали?

Это и есть то, во что вы в себе упираетесь.

Неблагодарность жизни… Написал эти слова и с отчаянием ощутил, что НЕ ДОХОДЯТ, — вроде бы критикую? Непонятно, каково отношение к перемотке портянок?..

Не возразите ли, если предложу вам внюхаться в ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ ЗЛА-частный случай закона сохранения энтропии?

Закон сей действует неотвратимо, покуда вы находитесь в пределах одной плоскости или, сказать иначе, в одной системе ценностей. Если вам плохо и вы как-то добились, что стало хорошо, не меняя отношения к жизни, то либо опять станет плохо вам, либо кому-то еще…

Убежден стопроцентно: произойди невероятное, стань вы внезапно феноменальным счетчиком, проблемка, разрешившаяся столь чудесно, самым неотвратимым образом ЗАМЕНИТСЯ ДРУГОЙ — с тою же сутью.

Пока вы на той же плоскости, зла не убавится. Добра можно себе прибавить либо за счет другого, либо за счет себя.

Сюда можно приплюсовать еще один выразительный вопрос из письма, недавно полученного:

МОЖЕТ БЫТЬ, Я БЬЮСЬ ГОЛОВОЙ НЕ ОБ ТУ СТЕНКУ? (.)

«Помогите воспользоваться вашей помощью в выполнении советов по использованию вашей помощи». Цитирую буквально. Еще один Роковой Борец, женского пола. Груда неприятностей, куча проблем…

Хочу обратить внимание на вашу особенность, из письма она выступает отчетливо. Причина переутомления и срыва, причина неудач, причина письма…

Вы человек повышенно ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННЫЙ — обычно основа любых достижений. Обратные стороны: постоянная внутренняя напряженность, негибкость неразвитость чувства юмора. И главное — нехватка творческого отношения к жизни.

Вы живете в одном цвете, на одной ноте, в одном движенье — вперед, вперед!.. А получается бег на месте. Поступление в институт, учеба, работа — все яростным напором, непрерывным усилием!.. А мозг и сосуды — взбунтовались! Они не хотят насилия! А в личных отношениях?.. Да о чем тут говорить. Хватаете свои симпатии в железные клещи, а потом удивляетесь, что им неуютно.

Вот и за аутотренинг взялись как фанатик, это же противоречит самой его сути. (В книге — черным по-белому.) Нельзя собрать себя из частей, как машину, — вы человек, начинать нужно с целого. Если вы занимаетесь AT так, как общаетесь с Д. или как готовились к поступлению в институт, — то…

Посмотрите же, наконец, в какие тиски вы зажали себя, в какие узлы завязались! ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО! ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО! Понимаете ли, что такие средства уничтожают цель?..

На ваши вопросы (как организовать режим, на какие упражнения упор и т. д.) я ничего вам не отвечу, кроме одного: режим ваш должен сложиться сам. Возымейте смелость поплавать в свободе.

Отводные клапаны, хобби? Спорт, театр или собаководство? Вязание или цветы? Что угодно, к чему потянется душа — и придавайте как раз хобби огромное значение! Для таких, как вы, как ни странно, лучше учиться сразу в двух институтах, работать на двух-трех работах, иметь много приятелей, много детей — понимаете почему?..

Уверен, что и давление у вас нормализуется в тот самый день, когда вы откроете в себе свободу — и только тогда сможете плодотворно использовать преимущества вашей незаурядной воли. (.)

В. Л.

Спасибо за «втык»… Вы открыли мне такие свойства моей личности, которые я не осознавала… Уже на второй день почувствовала себя свободнее, и такая ясность, легкость восприятия — без малейшего напряжения!.. Да, сбросить с себя вериги несравненно тяжелей, чем надеть!

Через неделю после получения вашего письма разразился кризис: я на вас разозлилась дико. Страшно вдруг захотелось жить СОВЕРШЕННО ПО-СВОЕМУ, отказаться напрочь и от ваших советов, потому что и это — «надо»!..

«Надо освободиться»! Все та же сверхценность!.. Но остыла и поняла, что ваши пожелания смогу переплавить в СВОИ… Давление уже нормализовалось. О новом знакомстве пока молчу. (.)

БУТЕРБРОД МАСЛОМ ВВЕРХ

Так в чем же дело? «Человек сам кузнец…»?

Протестую, все сваливать на человека нельзя.

Может быть, Счастливцевы поделятся опытом, как им там куется, в их кузницах?

Вот один из баловней, пассивно-везучих. В припадке зависти чуть было не назвал его дармоедом, но это дармоед без вины, таким оказывается почти всякий новичок, играющий на бегах. Блондин, легкая полнота, лицо мягкой лепки, карикатуре не поддается. Лентяй. Лелеял мечту — поездить по миру. Изучал языки, чтобы читать в подлинниках любимых поэтов. И вот час настал: его разыскивает невесть откуда явившийся школьный приятель, работающий в организации по международным связям, приглашает попробовать силы в качестве переводчика…

И так всю жизнь и доныне (постучим-ка по деревяшке) — ждет у моря погоды и вскорости дожидается. Никого никогда ни о чем не просит, но кто-нибудь из приятелей обязательно занесет в дом нужную книгу или ненужную вещь. Чудовищно легко ловит такси. Когда была собственная клячонка марки «Победа», у нее много раз лопались копыта, вываливались внутренности, но не иначе как на стоянках.

На удочку ловит плохо, но в его сеть обязательно забредает рыбина самая крупная. Плохо видит, грибник никакой — но всегда находит белые баснословных размеров. Легкая рука: если делает укол, считайте, вам повезло, как никому, — очень тонкое умение вовремя остановиться. Вместе с тем, как я заметил, следует остерегаться его присутствия при некоторых важных событиях личной жизни: может ненароком переманить…

Отдых с ним столь блаженен, что так и хочется написать за него диссертацию. В азартных играх закономерно проигрывает. Обычно же, когда занят делом (плюет в потолок), — Фортуна восхищенно танцует вокруг и расточает улыбки. Если соблазн срабатывает, наступают времена облачные, омежные, но ему как-то удается внушить себе, что все из рук вон хорошо…

МАСЛО БЕЗ БУТЕРБРОДА

Его боится дождь, ему идет навстречу гроза. Таксист, полный решимости просвистеть мимо, со скрежетом останавливается — гипноз?! Нет, просто красный свет, а энергичный пассажир уже сидит рядом и жмет на газ. Всегда приятная возбужденность, неуловимое опьянение, зоркий взгляд, хищный нюх. Одним взглядом открывает сейфы, одним звонком — двери закрытых учреждений, одной бумажкой хватает судьбу за горло.

Авантюрист, человек импровизации. Казанова, Одиссей… Александр Македонский, Цезарь, Наполеон… Да, но чем все они кончали?..

Главный навык — умение вовремя начать, а также вовремя смыться.

Великолепная небрежность и эластичный риск, опережение случая случаем… Так играет свои лучшие партии мой любимейший шахматист, так дрался боксер, ушедший непобежденным. Низший авантюризм являет вид дикой наглости. Высший — поэзия. («И чем случайней, тем вернее…») Но как только Авантюрист переходит к защите, к удержанию завоеванного, или чересчур продвигается в одном направлении — Рок, не мешкая, предъявляет счет…

Из писем другу.

Если не ошибаюсь, сегодня у тебя день рождения. Поздравлять или нет?.. Для меня, например, это самый дождливый день. На всякий случай подарок — составленные как раз по этому поводу.

ПОСТУЛАТЫ ПОЖИЗНЕННОГО НЕСОВЕРШЕНСТВА

Если не пригодятся, можно передарить.

1. Я никогда себе полностью не понравлюсь. Комментарий не требуется?

2. Я никогда себе полностью не подчинюсь. Толкуется так: иногда я умнее себя.

3. Я никогда не освобожусь от иллюзий и заблуждений. Примечание: я могу их разнообразить и совершенствовать.

4. Я никогда не научусь жить.

Примечания:

а) я имею право на смены способов неумения жить,

б) я имею право не убивать себя за неумение жить. Тем более что

5. Когда-нибудь я обязательно умру. Примечание: вряд ли я успею к этому подготовиться. Это еще не все. Если желаешь, чтобы твой день рождения был удачнее моего, вот приложение:

УДАЧА

(Инструкция к пользованию)

1. Не желать.

Никогда не желай удачи ни себе, ни дорогим тебе людям, это опасно. Ни пуха, ни пера, в крайнем случае.

2. Не надеяться.

До сих пор ты поступал наоборот.

3. Не искать дважды в одном месте. Удача не глупее тебя.

4. Искать молча. (……)

5. Не упускать.

Как правило, удача не замечается или принимается за неудачу. Может долго ходить за тобой по пятам, а ты не оглянешься. Может подойти и попросить пятачок, а ты отвернешься. Очень часто валяется под ногами.

6. Не хватать грязными пальцами.

Удача — живое существо, как и ты, а может быть, и еще живее. Нуждается в питании, в свежем воздухе, в движении, в отдыхе, в уважении — а главное, конечно, в свободе. Поэтому:

7. Вовремя отпускать.

Опечатка: всюду вместо «удача» читай «блоха».

КОГДА ОШИБКИ НЕ УЧАТ

Плохо быть подозрительным, друг мой, плохо быть недоверчивым. Нескончаемые страдания, беспросветное одиночество. Сам всех от себя гонишь, дуешь на воду, куста боишься. А уж если болеешь и вносишь недоверчивость и в свою болезнь — пиши пропало: и врачу трудно, и тебе трудно, и болячки звереют… Рад бы верить, только вот как? Разве можно? Большой риск…

Плохо и доверчивому, мой друг, и еще как обсчитывают, облапошивают, бессовестно надувают. Так и лезут на тебя подлецы, так и льнут паразиты, бежит на зверя ловец — ты все помнишь…

А как быть?.. Недоверчивые, они ведь и происходят по большей части из слишком доверчивых. В самом-самом Фоме неверующем обнаруживаешь вдруг такую внушаемость, такую голенькую беззащитность… Да, большой риск! И счастье доверчивых только в том, что они этого риска не чувствуют — или сознательно выбирают.

Друг мой, а вот и главная наша трудность: при закостеневшем характере ошибки уже не учат — они просто не воспринимаются как ошибки. Характер и можно определить как избирательную необучаемость. Девяносто девять раз из ста этот (ревнивец, ипохондрик, скандалист, параноик, обидчивый…) мог убедиться, что ошибается, — и убеждался! — но эти девяносто девять раз для него ничто перед лицом одного, притом, как правило, воображаемого.

И приходишь к светлой мысли, что каждый своей одноцветной правотой — избирательной глупостью — нужен для совокупности. Что на кухне творения всяк овощ находит свое применение. Что это вроде специализации: один работает хулиганом, другой неврастеником, одни — злыми, другие — добрыми. Баланс вроде бы сходится…

Только вот не светло. Может быть, потому, что не баланс видишь, глядя в лицо, а наоборот. А может, и потому, что она попросту неверна, эта потрепанная мыслишка, или должна же когда-нибудь стать неверной.

ПОЛОСА НЕВЕЗЕНИЯ

(Диагностика, лечение, профилактика)

Милый друг, мы с тобой склонны молчаливо (не так уж молчаливо!) предполагать, будто судьба должна нам что-то давать, чем-то обеспечивать и уж по крайней мере не обижать. Смотрим на судьбу как на свою заблудшую мать-кормилицу. Ждем, требуем, топаем ножками — ну когда же?..

Сосательные движения. Никак не хотим свыкнуться с мыслью, что судьба ничего нам не должна, решительно ничего.

Судьба не может быть справедливой или несправедливой. Она бывает щедра, бывает скупа, бывает нежна, бывает жестока, мстительна, фантастична — но все это неточно…

Вставать мне, как всегда, в шесть тридцать.

— Московское время восемь часов сорок пять минут. Взрослым о детях…

С этого начинается очень часто: забастовка будильника. Достоверными признаками являются также отсутствие шнурка, засорение раковины, необнаружение очков или спичек, девальвация фунта стерлингов, переворот в Абабуа и, наконец, классическое известие о приезде родственников.

Поверим опыту несметного множества самоучек жизни. Догадаться, что не везет, — половина везения. Мероприятие № 1 — отсутствие каких бы то ни было мероприятий, именуемое кратко отсидка или отлежка (если, например, дойдет до больничного).

Да, первое дело, когда невезение устанавливается, хоть на мгновение — ничего не делать.

Тайм-аут. Думаешь, легко? Думаешь, люди, уклоняющиеся от работы, выполняют эту заповедь? Даже перевыполняют?.. Они трудятся в поте лица и сами не понимают, отчего так тяжело дышат. Они делают ничего, а это отнимает уйму времени и энергии.

Искусство истинного ничегонеделания дается немногим избраннным.

Как только закончится нарастание и установится фон, немедленно начинай отсчитывать сдачу. Для начала лучше всего сделать промежуточный ход — казалось бы, ничего не дающий или даже нелепый, какие требуются иногда в шахматах. В игре такие ходы дают время на ориентировку и сбивают с толку противника, а в жизни высвобождают скрытые силы благоприятствования.

Делай что-нибудь, лишь бы делать. И лучше всего поначалу — не то, что впрямую относится к конкретной сфере твоего невезения. Если, допустим, опять крупно не повезло в любви — врубайся в работу, если не повезло в работе — обрати внимание на друзей… Банал, да, и глупости, не помогает ничему. Но смысл «промежуточного хода» — не во внешнем, а во внутреннем результате. Переориентация в силовом поле судьбы, перефокусировка душевных сил.

Когда фокус ловится, «промежуточный ход» превращается в знаменитый зигзаг удачи — контратаку, прыжок из пришибленности в здоровый авантюризм…

Как всякая болезнь, что заметили еще древние, есть необычайно полезное упражнение в умирании, так и всякая неудача упражняет жизнь духа. Длительное отсутствие неудач, штиль судьбы — признак грозный, и в таких случаях, профилактики ради, рекомендуется предпринять что-либо несбыточное.

Силь и Басиль

(Не совсем сказка)

Во времена давние, когда еще водились на земле эльфы, русалки, водяные и прочие диковинные существа, жили на дальнем острове два брата-рыбака, Силь и Басиль.

Занимались одним и тем же — ходили в море, ловили рыбу, сушили, вялили, продавали заезжим морякам и купцам.

Но разное было у них на роду написано.

Басилю везло: и рыба ловилась отменно, и жена что надо, с материка, умница и красавица, и детей пятеро, и дом большой, и навалом всякого добра.

А Силь был невезучий. Рыба у него ловилась плохо — мелочь пузатая, да и ту уносило из-под самого носа. Жены не было, никто не шел за него. Вместо дома — что-то вроде шалаша на берегу. И ни гроша за душой. Но при том всегда весел и беззаботен был. Песни распевал: смеялся, то и дело вставлял поговорку: «Волна приносит, волна уносит»…

Вечно сумрачного и озабоченного Басиля это бесило.

— Дуралей, что хохочешь?

— Живу!

— Да разве это жизнь? Что у тебя за жизнь?

— Самая распрекраснейшая.

— Ничего ведь нет. Опять двух крабов вытащил и дохлую каракатицу.

— Что есть, то мое. Волна приносит, волна и уносит.

— Брось дурака ломать. Помоги мне снасть наладить.

В море они ходили порознь, а когда вместе случалось, то весь улов доставался Басилю, потому что известно было, что везет только ему.

Как-то вышли они рыбачить, отплыли каждый в свою сторону, далеко от острова. Вдруг страшная буря поднялась, ураган небывалой силы бушевал три дня и три ночи. И когда оба брата, едва оставшись в живых, добрались до своего острова…

Страшное сотворил океан: слизал почву, все поглотил — одна голая каменистая пустошь…

Басиль лежал вниз лицом возле лодки.

— Ну давай, поднимайся… Отдохнул, и довольно. — Силь тихонько тряс его за плечо. — Вставай. Слышишь?

— Отойди от меня, дурак. Ты что, не понимаешь? Жизнь кончена.

— Ну отдыхай…

Неподалеку от острова был еще один островок, маленький, окруженный рифами. Иногда в тихую погоду они там ночевали. Туда Силь и направился.

Прошло немного времени.

— Эй, Басиль! Все лежишь? Я тебе подарок привез. Поднял голову Басиль…

Вместе с братом сидели в лодке все его дети и жена, живые и радостные.

— Опять тебе повезло. — Как?..

— Очень просто: отсюда унесло, туда вынесло. Там и дом твой, пострадал, правда, малость, но ничего, собрать можно.

Все ожидали — вскочит сейчас Басиль, подпрыгнет, заплачет от радости, родных, чудом спасенных, целовать бросится. Но нет, не таков был Басиль.

— А сеть новая моя, мелкоячеистая, тоже там?

— Не знаю, — ответил Силь. — Я не видел.

— Неужели унесло?!

— Не знаю, может, и унесло с моим домом вместе.

— Э-э-хх!.. Неужели унесло?!

Вскочил Басиль, прыгнул в лодку. Не успел отплыть, как опустился вдруг непроницаемый туман. Рассеялся так же внезапно, а лодки уж нет… «Волна приносит, волна уносит», — сказал Силь.

Проходит час, другой, третий — Басиль не возвращается. Силь тем временем успел рыбки кое-какой наловить, кров на ночь наладил.

Уже смеркаться начало. Басиля все нет.

Развели костер. Силь, весь день не умолкавший, пробормотал: «Волна уносит…» И стих.

Зажглись звезды.

И тут из воды, рядом с ними, у самого берега взметнулось что-то громадное, похожее на гигантскую клешню, молниеносным движением выбросило на берег человека — и скрылось.

— Возвращаю ради вас, — сказал Голос, удаляясь в темноту.

— Басиль! — припал к брату Силь. — Живой!

— Живой, — просипел Басиль. — Волна уносит, волна приносит…

ЖИЗНЬ СМЫСЛА

В. Л.

Это я, тот девятиклассник, приславший вам письмо с одной фразой-вопросом:

ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ЧЕЛОВЕК?

Сейчас я уже студент педагогического института и хочу повторить свой вопрос…

Я болен общечеловечностью. Уяснить, что в этой идее связано с душевной болезнью, — кажется, одна из ваших задач. Но даже если вы ответите, что общечеловечность — всего лишь утопия, что на самом деле люди не способны к гармонии, а в лучшем случае лишь к «сосуществованию»… Называйте это «философской интоксикацией», как угодно. В мозгу планеты должны быть и клетки, наделенные этой функцией. Общечеловечность все-таки заслуживает звания идеала, хотя бы как дань уважения к бесполезным усилиям или памятка для гуманоидов…

Простите, я сейчас нахожусь в сильном кризисе. Ничего особенного: здоров, энергичен, учусь, общителен. Но внутренне…

Этому мальчику я отвечаю всю жизнь.

«Мы рождены, чтобы жить вместе», — сказал Экзюпери.

Умирать порознь, жить вместе.

Да, есть и долг сознания — быть может, производное от строения мозга, — ощущаемый то как счастье, то как острейшая боль.

Рано или поздно наступает момент, когда «вечные вопросы» из отвлеченных, скользящих мимо души, становятся вдруг остро личными. От этого начинает зависеть возможность жизни.

…Это будет в трехтысячном году. Это происходит сегодня.

Человечество входит в твой дом вместе с газетой и импортными товарами; через радиоприемник и телевизор, через музыку, фильмы, книги, через язык, в котором все больше иноязычных слов; через мысли и чувства, которых раньше у тебя не было, через смятение…

Потомок твой будет иметь другой цвет кожи, другую форму глаз, непредставимое мышление, и говорить будет на другом языке.

Ему трудно будет читать эти строчки — не иначе как с помощью словаря.

А тебе трудно сейчас. Ты уже принял Человечество, но оно тебя еще не приняло. Ты говоришь на своем языке, а оно на своих…

У меня нет слов, чтобы доказать тебе, что твое одиночество — заблуждение. Но представь: ты — родитель, а Человечество — твое незаконченное творение, растущий ребенок. Чадо это уже выскакивает иногда из колыбельки, ушибается, пачкается, болеет, бьет себя до потери сознания, непрерывно орет. Знает только три слова: «дай», «пусти», «покажи».

— Дитя мое, — скажешь ты, — я тебе все объясню и доверю, все дам — подожди, чуточку терпения. У тебя уже развиты мышцы, и даже слишком, но ум еще не созрел, глаза — и те не открылись. Не так-то просто расти… Ты поймаешь себя, когда ясно меня увидишь. А чтобы скорее и не так больно — верь мне и не мешай себе…

Скажешь ты это, конечно, без надежды на понимание.

Человек стремится, сознавая то или нет, стать звуком вечности. И сейчас, как в дни предпамятные, обрести смысл означает — ВЫЖИТЬ.

Если человек не задается вопросом о смысле жизни, это не значит, что его жизнь лишена смысла. Вот ребенок, ему нет еще года — бессмысленна ли его жизнь? Вопрос глупый, правда? Для его родителей он и есть живой смысл — чудо, каторга, наваждение — вот он, тут, в мокрых пеленках. И что из того, что сам он своего смысла не сознает?

Здесь мы ясно видим, что смысл жизни постигается извне жизни. Смысл — ДЛЯ.

Видим ясно и то, что смысл можно сотворить, можно родить из неизвестности.

Почему же не допустить, что это справедливо и для нас, взрослых, пожизненных детей мира? Почему не предположить, что мы и сейчас, неведомо для себя, драгоценны, осмысленны ДЛЯ КОГО-ТО…

Мои родители ушли, оставив меня без ответа на множество вопросов — о себе, обо мне, обо всем… Теперь я, их дитя, вижу ИХ смысл, который ими не постигался. То, о чем они не могли догадываться, чего не желали… Вижу древо неохватимое: одна из веточек — я.

Я теперь жизнь их смысла. Но ДАЛЬШЕ я ничего не вижу. (.)

…Ты произошел из двух маленьких клеточек, слившихся в одну. С гигантской скоростью пробежал путь в миллиард или более лет — от самого зарождения жизни, через стадию некоего беспозвоночного, некоего рыбоподобного, земноводного, пресмыкающегося… И вдруг — Человек.

Развитие психики изначально так же запрограммировано, как развитие зубов. От рождения дано любопытство, способность воспринимать. От рождения — и потребность внутреннего единства. Твое обучение — забота среды и общества; но дальше — сам, только сам. Научишься ли понимать и мыслить — еще вопрос.

Развитие не закончено: оно не может быть законченным никогда, оно может несчастным образом задержаться — но конца нет! Даже когда постареешь, развитие продолжается…

…Ты явился на свет. О великой бесконечности, окружающей тебя, не подозреваешь, только содержишь ее в себе. Ты растешь. Мир твой расширяется. Вступаешь в общение с существами, тебе подобными, но свое подобие им начнешь понимать нескоро… Тебе открываются новые жизненные пространства. Ты уже умеешь читать, писать, уже освоился с телевизором. Ты развиваешься — и тем самым все более ВЫХОДИШЬ ИЗ СЕБЯ — не в привычно дурацком смысле этого выражения, а в самом глубоком. Ты все больше узнаешь, но как узок еще твой мирок. О скольких людях, о скольких тайнах еще не имеешь понятия. А о самом себе — что ты знаешь о себе в 18 лет, когда организм твой уже давно готов производить новые существа, стать родителем целого человечества? Ты все еще живешь как во сне.

И ВДРУГ — ПРОСЫПАЕШЬСЯ. ПЕРЕД ТОБОЙ ТЬМА.

..Этот тяжкий момент можно назвать первым кризисом бесконечности — первым духовным кризисом. У одних лет в 16–18, у других раньше, у третьих позже… У одних с ужасом и отчаянием, иной раз даже с психозом, у других поспокойнее. Но мало кто минует его, а тех, кто минует, можно считать не проснувшимися.

Ты спрашиваешь: а почему первый кризис? Что, должен быть еще и второй, и третий? Этим не кончится?..

Ну, конечно, не кончится никогда. (.)

…Конспект нашего последнего диалога.

— Как доказать себе, что моя серая жизнь имеет еще и какой-то смысл?

— Поверить в него.

— Чтобы верить, нужны доказательства. Чтобы верить в смысл, я должен видеть, что я с ним связан. А я вижу обратное.

— Верят не в то, что видят.

— Во что же?

— Есть области, где нет фактов и доказательств, но есть вера. Ты не можешь, строго говоря, доказать честность ни одного человека на свете. Но ты все-таки веришь в честность хотя бы некоторых. Если бы никто не верил друг другу, жить было бы невозможно. А иногда, чтобы увидеть и доказать что-то, нужно сначала в это поверить. Так алхимики верили, что вещества можно превращать друг в друга, и это, много позже, наконец подтвердилось. Веришь в Индию — открываешь Америку…

— Но я не хочу открывать Америку. Мне нужна всего лишь ненапрасность моей жизни. Как поверить в это?

— Просто поверить. Точно так же, как теперь ты просто веришь в напрасность, веришь в бессмысленность. Ночью тебе не видно солнца, но ты в него веришь?.. (.)

Получил письмо. Рад за тебя: вышел на Связь, открыл ложность духовного одиночества при очевидности душевного. Одиночество и есть грань между этими двумя уровнями. С одной стороны, ограниченность взаимопонимания, невозможность разделить сокровенное. С другой — возможность понимания безграничного, абсолютная общность как раз в сокровеннейшем…

От открытия Связи до нахождения своей связи, своего творческого бытия — путь со множеством миражей. Уловить смысл в изломах судьбы можно, только поднявшись над ней, научившись радоваться, как открытиям, безответным вопросам. (.)

ЛАЖА

(Исповедь посвященного)

— Доктор, вот зачем я перед вами…

Я постараюсь короче, доктор… Предлагаю создать комиссию. Экономистов, юристов пригласим, психологов, врачей, педагогов, философов, производственников, плановиков, работников управления, печати… Короче говоря, целая сеть учреждений во главе с Институтом обещания. Для всестороннего изучения…

Доктор, а можно я дальше прочту?

РАБОЧАЯ ГИПОТЕЗА. Обещание — величайший источник зла.

Основание. Подавляющее большинство обещаний не выполняется.

Если отбросить в сторону обещания заведомо ложные (что не так уж просто), если отвлечься от обещаний поэтических и любовных, столь же искренних, сколь и невыполнимых, и детских, граничащих с научной фантастикой, — то и среди обещаний прозаических, вполне честных, благонамеренных, реалистичных обнаруживается такой чудовищный процент ЛАЖИ.

Извините, доктор, термина удачнее не нашел. ЛАЖА — не ложь вроде бы, а вот именно: ЛАЖА. Обманутые надежды. Всего лишь обманутые. А может быть, и неоправданные…

Я хотел бы как можно убедительнее ошибиться. Может быть, так и нужно, чтобы из обещаний выполнялась лишь ничтожная доля, как из вечного множества претендующих на гениальность — гениальны лишь единицы. Может быть, такова и природа обещания: уносить нас в мир сладостных грез, а выполняться только в порядке чуда.

Но вдруг все-таки обещание предназначено для действительности? Вдруг, вдруг при некоторых условиях процент ЛАЖИ мог быть не так высок?..

Вы уже видите, по глазам видите, что перед вами субъект больной.

Сочувствуете: «очередная из жертв ЛАЖИ. Бедняга».

О, если бы так, доктор, верней, если бы только так. Я ходил бы с высоко поднятой головой, я бы пел.

Личный мой кошмар в том, что в своем окружении активнейший источник ЛАЖИ — я сам. Да, доктор, перед вами живая ЛАЖА.

Вы смотрите на меня с недоверием, вы не чувствуете, при всей вашей искушенности. Правда, раскусить меня нелегко. Тестировался у знакомых психологов на коэффициент лживости — ни в одном глазу. Заподозрили, что я шиз. Я и сам, признаться, гляжу в зеркало и не могу ничего понять. Не хлыщ, не подонок, не бюрократ. Прямой, теплый, веселый взгляд, честная морда.

Похож на слона, правда? А иногда на большого пса, жена зовет меня Бим, остальные тоже, хотя вообще-то Борис Михалыч, сто три килограмма живого веса. Знали б вы, как я популярен в своей шарашке, как меня любят друзья и женщины. А за что, знаете?

За обещания, которые я даю и не выполняю.

Нет, чувствую, вы не понимаете, подозреваете бред. Этого не передать, вы просто представить себе не можете, какой я вдохновенный мастер, какой гений обещания. Чемпион, рекордсмен!

Мне сейчас 37. С тех пор как помню себя, всегда шел навстречу требованиям жизни. Всегда обещал быть хорошим мальчиком и не быть плохим. Как от каждого ребенка, от меня эти обещания требовали, я их давал — и, естественно, не выполнял. Требовались новые обещания — и снова давались, и снова не выполнялись. Продолжал давать обещания со все большим пониманием, как они нужны и как их давать. А вскоре открыл, что некоторые обещания вполне заменяют выполнение.

И даже требуют — невыполнения.

Вы когда-нибудь объяснялись в любви? А как насчет законного брака?.. Соцобязательства подписывали?.. Ребенку сказки рассказывали? А не умирать — обещали?..

Если вы подумали, что я маньяк честности, то это ошибка. Конечно, даю иногда обещания, сам в них не веря. «Ну давай, пока… Звякну обязательно. Как-нибудь загляну…» На этих мелких счетах концы худо-бедно сходятся с помощью обещаний, которые с нас берут, вовсе их выполнения не желая. «Заходите еще, обязательно! Будем ждать, милости просим!.Звоните, не пропадайте!..»

Разменная мелочь есть, но большинство обещаний я даю искренне, как первый раз в жизни. Непостижимо, как это у меня выходит. И чем счет крупнее, тем балансовый дефицит серьезнее. Я экономист, кстати сказать, изучаю некоторые проблемы планирования, готовлюсь к защите докторской, еще одно обещание…

Постараюсь конспективнее, сначала три факта, потом выводы. Факты малозначащие, но для моей болезни, как нынче говорят, триггерные.

Факт первый: Японский Бог. В учреждении, откуда я три года назад ушел, работал один дяденька, внушавший всем панический ужас. Он записывал обещания. Брал с людей обещания, понимаете ли, и записывал в записную книжечку. Ничего особенного, обычные дела, служебные и общественные. Ну, конечно, еще что-то и неформальное — дать книжку почитать, вернуть должок, позвонить… Он все это записывал, представляете? Прямо вот так, на глазах — вынимал книжечку и писал, ласково улыбаясь. Очень вежливый был, маленький, косоглазенький, смахивал на японца. Его так и звали неофициально: Японский Бог. Шарахались, как от чумного.

Однажды с высоты своих метр девяносто заглянул ему через плечико:

ДАТА Ф.И.О. ОБЕЩАНИЕ ВЫПОЛНЕНИЕ ПРИМЕЧАНИЕ (содержание, условие, срок)

…а под этим что-то неразборчивое, очков не было на мне. Нет, не доносил ни на кого, не жаловался, не упрекал, разве что осведомится иногда с улыбкой: а как насчет такого-то обещаньица?.. И не смотрел почти в свои записи, и без них помнил. А свои собственные обещания не записывал, он их выполнял, вот в чем ужас. Ему старались, конечно, не обещать, ни фига, да разве же мыслимо? Что ни слово, то обещание, достаточно минут пять посидеть возле служебного телефона. Такое вот хобби, коллекционер ЛАЖИ. Я у него кое-чему научился. Сейчас там, говорят, вздохнули: Японский Бог попал под сокращение.

Факт второй: Саша Черный. Так я назвал собаку, которую погубил обещанием.

Отдыхал одиноко близ гор, в южном поселке. Жара, разморило. Прилег под тюльпановым деревом, задремал… «Жить на вершине голой, писать простые сонеты…»

Открылись глаза, будто тронул кто-то. Большой черный пес, метрах в трех, на границе тени. Что-то от легавой и от овчарки с волком — серьезное, гармоничное существо. Язык свесился, дышит часто. Глаза спрашивают: «Можно?..» — «Можно».

Вошел ко мне в тень. Не приблизился фамильярно, а лег на приличествующей дистанции. Посматривает без вопросов, прикрывает глаза… И тут дернул черт: сунулась рука в карман джинсов, а там полбутера с колбасой, люблю, знаете, пожевать где попало, угостить невзначай. Успел заметить умоляющий, человечий всплеск: «Не надо!» — взвизг в голодных зрачках — но это был миг… Если ты голодуешь сутками, если ты пес бесхозный, колбаса проглатывается сама, вот и все.

Он сохранил достоинство, больше не попросил, хотя в кармане была еще четвертушка и он не мог не знать этого еще за километр. Даже чуть отодвинулся, не позволив себе и хвостом вильнуть, а спасибо сказал, приподняв голову и слегка отвернув. Посмотрел в сторону гор.

Он уже знал, что мы будем вместе туда ходить.

Вечером я о нем вспомнил. Минут через пять он заглянул…

Утром, постепенно потерявшейся горной тропкой, добрели до естественного, наконец, места человеческого обитания. Ниша в скальном массиве. Координаты: Вселенная, Солнечная система, Земля. Гарантировано — ни сволочи. Совершенный покой. Совершенное счастье. Описываю его состав. Начну с желтокрылой птицы, пролетевшей меж скал, как раз вровень с нашим укрытием. Поток воздуха чуть приподнял ее полет. Зубья голой горы напротив. Зелено-желтое одеяло сползает с нее на дорогу вниз, на ненужный домик с пристройками. Кусок неба…

Меж тем тучи в спешном сговоре с ветром окружают нас мутной завесой, и откуда-то из-за спины исходит тихохонькое пока что рычание и погромыхивание. Погромщики понимают, что их задача сложна, ибо мы в безопасности. Единственная их надежда — выманить нас угрозами и расстрел при попытке к бегству, ну могут еще запустить какой-нибудь шаровой молнией. Уже сверкают клинки, уже рычание переходит в постреливание, уже подвывает ветер, уверяя, что это вой солнца, — вон какие бегут рыжие пятна, — а внизу на дороге панически мычит некая скотина и надрывается самосвал. Саша прилег носом к стенке и издал слегка обиженный вздохозвук, нечто среднее между «у, гады» и «все равно между духом и плотью равновесия не найти». Он уже поел и попил.

Нас посетили три побирушки-мухи, пять бабочек, две пчелы и какая-то оска, пропевшая страстную восточную мелодию. Саша перебирает лапами, шевелит хвостом: видит сон…

Простите, я не хотел подробно. Совсем коротко: отпуск кончился. Я не мог взять его с собой. Уехал. Он бежал за машиной, увозившей меня на вокзал.

На следующий год я приехал туда опять и узнал от мальчишек, что большой черный пес, которого они все знали под разными именами, дней десять не уходил со станции, а потом прыгнул под поезд.

Так я уяснил, что такое обещание действием.

Факт третий: Николка. Он, кстати, и научил меня слову ЛАЖА.

Был у меня приятель Ш., не из близких. Даже не помню, где познакомились. Из тех, с кем сводит судьба с каким-то странным упорством: то в командировке, то в отпуске, то в больнице соседствуешь, то вдруг на улице — нос к носу.

Телефонами обменялись бог весть когда, но я ему не звонил. Пришлось, однако же, покориться этой вот повышенной вероятности пересечений, оставалось только тупо посмеиваться. А он всякий раз шумно: «Ну вот, слоник Бим бежит. Так и знал! Куда от меня денешься? А, Михалыч?.. А Николай мой знаешь чего отмочил в классе? Штаны кислотой прожег, да на каком месте. Химик!..»

Звонил регулярно, когда был пьян. А пьян был все регулярнее. Объяснял, какой я для него близкий, единственный друг и как он обижается, что не звоню, но теперь-то уж, конечно, буду звонить, обязан, ведь он прощает. «Ты обещал, Бимчик, помни! Ты обещал!»

Я не обещал. Боже мой, я ведь не обещал.

ИЛИ ОБЕЩАЛ?!

…Звонок среди ночи. Жена Ш. сообщает, что его больше нет. Самоубийство в алкогольном психозе.

Я не мог не прийти. Я уже знал Николку. Ему в этот день как раз исполнилось четырнадцать. Конопатый, нескладный, учился едва-едва. Но под тусклой нирыбонимясно-стью какая-то в нем просвечивала и забавность, и свои грустные глубины…

Все пытался увлечься — то выпиливанием, то электротехникой, то рыбалкой в прудишке неподалеку, то даже настольным теннисом. Ничего не шло: не те руки, не та реакция, не тот глаз. А притом мог вдруг неожиданно сообразить — как повернуть, как приладить то или се. На пинг-понге два раза удался фантастический пас — и погас. Врожденное утомление?..

У меня две дочки, особы капризные и безмозгло-интеллигентные, для коих я представляю ценность в основном в качестве мягкой мебели и транспортного сооружения. Конопатикже потянулся сразу совсем иначе.

Пытались вместе рыбачить. Видели бы вы двух горе-рыбаков, малого и большого. Я ведь никогда не держал в лапах удочки, боялся, что переломлю ненароком или упаду в воду. Так оно сразу почти и вышло, загремел на весь пруд, утопив очки. Три дня после этого окрестные ребятишки ныряли за ними на дно. Сгоряча купил спиннинг, но ни я, ни Николка ни черта не могли из него вытворить, кроме преотвратнейшей «бороды», которую и распутывали день-деньской… Опять я увяз в подробностях, вот что значит пообещать!..

В общем, так: Николка влюбился в меня в первый день, а вдова Ш. — на сорок первый. Если первое чувство было, можно сказать взаимным, то второму я соответствовать ни в коей мере не мог. Не ханжа, можете мне поверить, но, как говорится, не мой тип. К тому же супруга моя и дочки вдруг дружно начали меня ревновать: что это еще там за второй дом, что за семья, с какой стати?..

Как я ни пытался сообразовать что-то совместное — в гости, туда-сюда, в лес, — не клеилось ничего. Чувствовал себя виноватым и там, и здесь. После второго захода в мое семейство Николка сказал, что больше ему приходить не хочется, потому что ему стыдно снимать ботинки, носки рваные, а не снимать тоже стыдно, пачкает наш паркет.

Я понял и не настаивал.

Как-то, в начале мая, под вечер, когда мы с Николкой пытались играть в шахматы, вдова Ш. принесла в дом бутылку армянского коньяка. Она работник торговли.

Бутылка, дала понять, предназначена для меня. Николку же решила на этот вечер срочно послать к больной бабушке.

— Отлично, — сказал я. — Мне как раз тоже в Черемушки.

В охапку его — и вон.

Нет, я не отступаюсь, сказал я себе. Я не бросаю своего Николку из-за чертовых баб, вот еще. Я только сделаю небольшой перерыв, месяца на два, чтобы их страсти поулеглись, а потом вернусь и все сладится. Два дома и две семьи, ну и что, смотря как понимать. Скажу Николке: мол, так и так, мы с тобой мужики, а они, сам понимаешь…

Я так и сказал ему по дороге к бабушке, в таком что-то духе. Он голову опустил.

А еще я сказал вдруг, не знаю зачем:

— Книжек, брат, надо читать побольше. Сколько я тебе уже натаскал всякой всячины, и фантастики, и приключений, хоть бы разок притронулся.

Опустил голову еще ниже, и я сразу понял, что поддых угодил.

И тогда, уже у подъезда, Я ПООБЕЩАЛ И ВЗЯЛ ОБЕЩАНИЕ:

— Знаешь что… Давай так. Откровенно… Сейчас мне трудно… Работы много, устал. Придется расстаться на месячишко. А ты будешь молодцом, да? Последняя четверть, надо дотянуть, перейти в восьмой. Приналяг на учебу, Никола. А? Обещаешь?

— Угу.

— А я тебе обещаю на лето такую книжищу достать, от которой живот лопнет. Полное собрание сочинений барона Мюнхаузена.

— Я читал.

— Ты читал детское издание.

— Все равно, я читал. ВСЕ РАВНО ЛАЖА.

— Чего?..

— ЛАЖА.

— А это что?

— Ну что (…) — вот что. Я опешил.

— Ну хорошо, как желаешь. Но ты мне обещал, да?.. И я тебе обещаю: через месяц возникну. И…

Через месяц я не возник. В туберкулезную залетел, открытая форма, да, бывает, знаете ли, и у здоровяков… Николка не хотел оттуда звонить. Как только оклемался, набрал номер. Мужской безразличный голос.

— Алё. Вам кого?

— Николку можно?

— Слушаю.

— Николку мне.

— Это я. Вам кого?

— Никол, это я, Бим. У тебя что теперь, бас?

— Вам маму позвать?

— Да нет, как дела?..

— А. Ничё. Ну до свидания.

Прибежал… Все, все оборвалось, упустил. В восьмой не перешел, летом дважды сбегал из дома. Сейчас ему девятнадцать, давно наркоман.

…Итак, выводы, доктор?..

Не обещай. Делай. Не обещай. Просто делай. Не принуждай к обещаниям. Не рассчитывай на обещанное. И себе тоже — не обещай.

Так-то лучше, думал я. Но ведь какая подлость: обещания жизнью. Не обещать может лишь мертвый, но и он обещает.

Насчет комиссии, доктор, я пошутил.

MEMENTO

…Уже рассвет, а ты спишь и слушаешь… Вот каркнула первая ворона, тишина повернулась на другой бок Слушай, спи и слушай, я расскажу… Я перевел… MEMENTO — слушай и спи… «Memento» — значит, помни. А помни — значит не лги себе. Все страхи от незнания, слышишь?.. Когда ты не думаешь о смерти, ты не знаешь ее. Когда думаешь с ужасом, тоже не знаешь. Когда с желанием — тоже… Все чувства и все желания относятся к жизни, а смерти ты не чувствуешь, смерть недоступна чувствам, но ее можно знать, спи, смерть НАДО ЗНАТЬ, и ты не будешь ни торопить ее, ни бояться, слышишь?.. Все страхи от незнания. Помните, кричу я самым злым и уверенным, ПРОСНИТЕСЬ, ОПОМНИТЕСЬ. А вы, глупые, вы страдаете от застенчивости? Мучаетесь тревогой, ревностью, завистью, вас обманывают, обижают? Приглашаю, можете прихватить и обидчиков, и обиженных — ВСПОМНИТЬ… И вы, и те, кого вы стесняетесь, ненавидите, любите… Спи и слушай…

В детстве смерть не воспринимается как небытие. «Дедушка умер» — не перестал быть, а просто учудил что-то, ушел, спрятался — ну найдется как-нибудь, образумится. В деревнях об умерших иногда говорят: «потерялся», хорошо говорят.

«Разлука — младшая сестра смерти», — сказал поэт. Нас и вправду за каждым углом стережет пуповинная боль расставаний. Дети это чувствуют сильнее: оторваться от игры — это же смерть игры, идти спать — это в который раз идти умирать, и никак нельзя отпускать тех, кто тебе нравится, потому что в мире живет великан по имени Случай. Дети быстро забывают умерших, у них огромная сила воли. «Прощай» — предусмотрительнее «до свиданья».

…Воронка времени закручивается все круче. Обстрел по нашему квадрату, сезон расставаний… Вещи, твои вещи, эти задумчиво-хитрые существа, терпеливо дожидаются своего сиротства. Следы, которые ты оставляешь так неуклюже, — дети, долги, грехи, строчки… Дальше, скажут они, уже не твое дело.

В. Л.

Как-то попала мне в руки ваша книга «Разговор в письмах». Мое внимание привлек ваш ответ человеку, который панически боялся смерти…

Смерти я не боюсь. Я даже жду ее с нетерпением. Боюсь только, что вы, как и все меня окружающие, в это вряд ли поверите: ведь даже люди, прожившие долгую жизнь, испытывающие адские муки от каких-нибудь болей, всеми силами цепляются за жизнь. А я вот жду смерти.

Год тому назад у меня погибла дочка. Ей было 16. Она училась, была доброй, умной, красивой и, похоже, талантливой. Она рисовала, и в каждом ее рисунке обязательно были цвета солнца и неба. Рыжие волосы и веснушки, синие глаза…

Вместе с ней я похоронила и свою душу. Мир стал пустым, потерял краски, а жизнь моя потеряла смысл. Мне стоит огромного труда сдерживаться и не говорить грубости всякий раз, когда мне говорят: «Возвращайся в жизнь, ты еще молодая». Люди просто не представляют, кем была для меня моя дочка. Мы с ней были не просто мать и дочь, она была для меня еще и подругой, у нас с ней никогда не было друг от друга тайн, мы ни разу не сказали друг другу ни слова лжи. Я знала ее друзей, их радости и тревоги, жила их жизнью. Благодаря дочке я прожила второе детство и вторую юность, и в 39 лет все казалась себе молодой, легкой, могла повозиться и подурачиться с ней, как ровесница…

Она погибла — и стало пусто.

Я не желаю верить в то, что ее нет и не будет. Я хочу верить, что разлука эта — временная. И я, никогда и никому не завидовавшая, начинаю завидовать старым женщинам. Моей двоюродной бабушке 85 лет. За свою жизнь она потеряла четверых детей, но она спокойно доживает свои дни с твердой уверенностью… Насколько бы мне легче было переживать свое горе, если бы я так же твердо верила в то, что, когда придет мой срок, моя дочка встретит меня и уж больше мы с ней не расстанемся.

Нет ли у вас таких фактов и таких слов, которые бы укрепили во мне мысль о непременной нашей встрече? Дочка моя все время со мной. Ее образ я вижу мысленно каждую минуту. Но образ этот очень прозрачен…

Извините, что своим длинным и, может быть, абсурдным письмом отняла у вас много времени. (.)

Ответа не привожу.

Когда Практик уже не нужен, ищется Утешитель.

Люди идут на все, чтобы верить только в то, во что хотят верить.

Есть, однако, немногие, ищущие не уменьшения боли. Они жаждут, чтобы их боль возымела смысл.

В. Л.

Я понимаю, что я — миллионная частица… Мне 27 лет. Преподаю в школе. Видите ли, моя мама не пожелала больше жить. Решила этот вопрос во время депрессии… А я стала ужасно переживать и задумываться над ее поступком. Ее врач сказал, что мне нужно лечиться профилактически, иначе меня постигнет «семейный рок», дурная наследственность… После этого разговора вдруг почувствовала тягу к… Боюсь этого слова. Вот уже год отчаянно держу себя в руках, боюсь сорваться, не выдержать. Таблетки пить не могу. Я так люблю и хочу жить, но боюсь себя. (.)

…Когда это совершается, причина уже не играет роли (она может быть и какой-нибудь двойкой за сочинение), действует только следствие… Душа теряет себя — и не руководится ничем, кроме боли, ощущаемой уже не как боль, а как сон, как торжество… В этой тьме, все поступки могут быть очень точно рассчитанными, изобретательными — суженное сознание всегда кажется себе наконец-то ясным. Может и сдавливаться годами как мертвая петля, сдавливаться до одной точки — логично и холодно, никаких импульсов… И вот НАКОНЕЦ — грань, тот миг, за которым СОБЫТИЕ уже неуправляемо, уже механически себя продолжает… Кто, кто же знает последнюю мысль преступившего? Последняя вспышка — может быть, там и было…

Если бы ты только мог в ЭТОТ миг увидеть себя — ты бы себя схватил, связал и приговорил к самому страшному аду. Ты бы убил себя еще раз, чтобы жить.

Вы здоровы. Врач либо ошибся, либо вы его не так поняли. Несчастье с мамой — не рок для вас, а УКАЗАТЕЛЬ ИНОГО ПУТИ.

Наследственные случаи душевных болезней имеют причины гораздо более сложные, чем просто наследственность. От родных нам может передаваться эмоциональный склад, обостренная чувствительность, неуравновешенность — склонность к болезни, самое большее, но не болезнь. Душа у каждого своя, и болезнь своепричинна. Внушаемость и невольное подражание — вот что более всего делает нас похожими на своих родных. Но как раз это, к счастью, и более всего нам подвластно, если только мы это осознаем.

Отвлекитесь, насколько сможете. Больше работы. Пусть будет некогда, пусть будет трудно. Мрачные мысли время от времени будут к вам возвращаться — не бойтесь этого. Нет человека, которого такие настроения никогда не посещают. (.)

Не может ножик перочинный создать перо — к перу прижатый, — лишь отточить или сломать.

Родитель детям не причина, не программист, а провожатый в невидимость.

Отец и мать, как я терзал вас, как терзали и вы меня, судьбу рожая… О, если б мы не забывали, что мы друг друга провожаем.

Не вечность делим, а купе с вагонным хламом — сутки, двое, не дольше… Удержать живое— цветок в линяющей толпе — и затеряться на вокзале.

О, если б мы не забывали…

Вы уходили налегке.

Я провожал вас в невесомость и понял, что такое совесть.

Цветок, зажатый в кулаке…

Ответ без вопроса.

…Спрашиваете, что мне добавляет «memento», просите очертить стадии отношения…

Ни в коей мере не исключение — только прояснение очевидностей.

Первый детский ужас: «Мама, я тоже когда-нибудь умру?»

Мама не ответила. Наверное, это было правильно. Я должен был справиться с этим сам. Странно, однако, долго еще мне не приходило в голову, что КОГДА-НИБУДЬ — и мои родители, и, вероятно, раньше меня… Как почти все дети, я неосознанно разумел, что родители вечны, что они навсегда. Слабому существу страшней потерять опору, чем самого себя. Если вечны родители или хотя бы один из них, то я-то уж как-нибудь… Нужен, как нужен маленькому человечку Вечный Родитель!

Зачем? Чтобы не допустить в сознание мысль о вечном небытии. Знаю теперь, что маленький человечек в этой наивной нужде пророчески прав. Вечные Родители живут в нем самом.

В неощущаемой капсуле детской защищенности мы живем долго, покуда можем… Внутреннее бегство — это ведь не только от смерти. От любой боли и неудобства, от любви, от труда, от стыда, от ревности, от усилия мысли, от благодарности — ото всего. Наипростейшее дело: внутри себя — заслониться, забыть.

Но не всегда так уж просто.

У одних капсула самозащиты толстеет, покрывается плотной коркой; у других истончается, решетится… У третьих — исчезает.

Остается — открытость.

Только этих последних можно считать духовно родившимися.

Действительно, эта капсула подобна утробе: относительный покой и уют, ограниченность в движениях, полное и, как кажется, счастливое отсутствие сквозняков… Неясные грезы, судорожные подергивания — и… Неизбежность изгнания в не слишком жесткие, но достаточно вероятные сроки.

Все кризисы — пробные родовые схватки…

Мне повезло увидеть в себе неисключительный случай — знание облегчительное. Добрался до стадии, когда при вглядывании в лик смерти не ощущается ни страха, ни отвращения, ни притяжения — в общем, никакого гипноза. Жизнь моя радостна, не скрою от вас.

Конечно, я не уверен, что этот человек окажется героем в последнем преддверии, его нельзя к этому обязать. Но уверен, что уточнение срока и способа, чем и является всякий диагноз с серьезным прогнозом и всякая мелочь, именуемая «причиной», к знанию моему ничего существенного не добавит. Не важно, когда сходить, на какой перрон и в каком окне компостировать билет, — важно лишь быть по возможности умытым и иметь наготове багаж, не слишком тяжелый. (.)

В. Л.

Болезнь моя заключается совсем в немногом — не нахожу смысла жизни. Потому что не понимаю смысл смерти. Это меня мучает почти каждую минуту: бессмысленность… Каждую минуту знаю, что через определенное время мне придется умереть, и это сознание обреченности — моей, дочери, всех людей — невыносимо…

Зачем возникает жизнь — чтобы потом исчезнуть навсегда?.. Неужели природа, создавшая разум, просто так, безжалостно, беспрерывно убивает его?.. Непостижимо. Создать невероятное, создать совершенство — чтобы потом уничтожить?..

Все люди обречены на смерть, и все об этом знают с начала осознания себя. Если действительно когда-то человек провинился, то разум — это самая страшная кара.

Мне говорили, что смысл жизни в детях, в любви, в работе, но ведь в итоге все равно смерть. Я люблю людей (не всех, конечно), можно даже сказать не кривя душой, что по натуре я альтруистка. И вот представьте, вдруг поняла, что могла вообще не родиться. Проклинаю свое рождение. А в жизни у меня все «благополучно», прекрасный муж, дочь… Иногда думаю, что сойду с ума. Мне всего 26 лет. (.)

А если довериться неизвестности?..

Смерть — только факт, требующий изучения. Факт этот слишком велик, чтобы не иметь смысла. А разум — еще далеко не совершенство.

Знаете, почему маленькие так расстраиваются и протестуют, когда взрослые велят им ложиться спать?.. Потому что они думают, что спать — это уже НАВСЕГДА. Они еще не верят, что снова проснутся. (.)

(Через несколько лет.)

В. Л.

Я пришла к выводу, что глупо отчаиваться на основании своего незнания. Опять стыдно, но уже по-другому…

Вам писала слабая истеричная женщина. У меня было-все — и не было счастья из-за того, что я не могла найти, смысла своей жизни. От этого и смерть представлялась концом всего…

Сейчас я многое потеряла (умерла сестра, умерла подруга, оставила любимую работу, чуть не рассталась с мужем, болею). Смысл жизни так и не найден, и смерть не понята, а я счастлива.

Я слишком хотела быть счастливой, и смысл жизни искала только для себя. Я была уверена, что человечество существует только ради своего существования. Дерево, думала я, растет, только чтобы давать тень…

Нет прежнего ужаса перед смертью. Плохо лишь, что многого я не знаю. Не хватает силы принять свою ограниченность. Это, кажется, труднее, чем умереть. (.)

..Лет в 14, ясной ночью, сбежав из дома, под небом, ломившимся от звезд, я вдруг понял, что не смогу умереть, даже если сам этого захочу. Вселенная (так учили нас в школе) бесконечна во времени и пространстве, нигде и никогда не началась и не кончится. А я ее часть, крохотная, но ее. Покуда есть сумма, есть и слагаемые. А значит, и я всегда был, есть и буду, в том или ином виде — сложенный ли, разложенный, никуда не денусь, даже если… Даже если она как-нибудь все же кончится. Но как же она кончится?.. Куда денутся эти звезды?.. А что за границей, где все кончается? Пустота?..

Смерть не врет, я это уже понимал, и вот поэтому мне нужна была теория бессмертия. Повезло: поблизости не было психиатра.

Года через полтора — увлечение математикой, новый взрыв. Едва не сошел с ума от радости, когда открылось, что я никак не могу существовать в единственном числе, что меня в бесконечном пространстве-времени бесконечное множество, и каждый из бесчисленных моих экземпляров лишь на бесконечно малую величину отличается от другого… Бесконечные двойники, бесконечный ряд, от почти копии до почти антипода. Я умираю, в ту же секунду умирает еще бессчетное количество «я», но зато в тот же миг такое же количество их рождается!.. Нас бесконечно много!.. Что значит смерть, если ты сознаешь себя частицей великого неуничтожимого Целого?..

Грандиозную сию кашу никак не удавалось доварить, но я не хотел сдаваться…

В. Л.

Зачем вам пишу? Не знаю. Захотелось поговорить, причуда, а у меня правило: ни от одной из причуд не отказываться, так что уж потерпите.

Видели ли вы когда-нибудь Любопытного?

Мне 79 лет. Не очень почтенный старец. Не отпустил бороды. Стригу по-спортивному свои два с половиной волоса. Не сгибаюсь. Это очень просто: сон без подушки, два-три упражнения ежедневно, воображая, что поднимаешься по канату, заброшенному в бесконечность.

Не получаю пенсии, чтобы поменьше есть и побольше работать. Работаю, чтобы не участвовать в общественной старости. Для этого же запретил себе погружаться в былое и думы. Видели ли вы когда-нибудь старичка, порхающего как мотылек?

Я почтальон. Разношу телеграммы и бандероли, порхаю со своей палочкой, благо один любимый сустав еще не отказывает. Обожаю сломанные лифты. А раньше я был, кажется, кем-то вроде вас, не помню точно, забыл.

На что ни посмотрю, все интересно и все смешно. «Впал в детство», — подумали вы. Может быть. Ничего не знаю. Ничего нет, кроме незначительной практики собственного существования. Кому это нужно? Мне меньше всех. Маленький опыт внимательного бесстрашия, может быть, что-то значит, но не знаю еще, что ждет меня за порогом, что же там такое, за этой замочной скважиной. Может быть, тоже смешно.

Я давно уже потерял границу между ближним и дальним. Меня, кажется, кое-кто любит, я люблю почти всех, вы догадываетесь, как это утомительно. И я все-таки не такой болван, чтобы не понимать, что вечная жизнь в этом совершеннейшем из миров была бы пыткой, достойной Нобелевской премии по садизму. Глупое любопытство: «а что здесь еще покажут?» — мешает уволиться. (Да вдруг окажется, что только в запас.)

Что еще вам сообщить? Личная старость — прелестный возраст. Удивительная свобода. Если сохраняешь воображение, можно все себе позволять. Чем больше немощей и болезней, тем скорее пройдут. Совсем близко предел Тишины. Это и всегда было близко, только отворачивался. Ну а теперь поворачивают: хватит, хватит валять дурака.

Кстати, простите за любопытство — верны ли слухи, что вы померли?

В любом случае эти позывные вас ни к чему не обязывают. (.)

Поздним вечером, чаще всего поздним вечером, где-нибудь в перелеске, подальше от запаха человечьего, или где-нибудь на берегу, где с тобой мы бывали, а ветер приметы стер, я развожу костер. Письма старые жгу.

Старые письма, открытки старые с чудесами чистописания, словно мумии сухопарые рассыпаются от касания.

Письма старые, старые письма, они старыми были, когда и не родились мы.

Да и много ли времени нужно, скажи на милость, чтобы дерево высохло и надломилось, чтобы взять да и постареть, а потом…

Старые письма, как люди старые, одеваются по-осеннему. Старые письма, как песни старые, забываются, но не всеми.

Письма старые жгу.

Как много их.

Я сначала сижу, не трогая, жду, не двигаясь, не выплескивая из рюкзака.

Я костер развожу сперва мысленно, чтобы не заплясала рука…

Но пойми же, чудак, нету смысла хранить старые, совсем старые письма. Для чего им лежать? Кто-то вынет, полюбопытствует и опять в ящик затиснет… Да и много ли проку, скажи на милость, от прапрадедушкиного письма? Кое-где даже правописание устарело весьма. Сплошняки пожелтелых пролежней.

Ежели истрепаться вот так, до истаивания мозговой резьбы, обнаружатся отпечатки пальцев судьбы…

Ну пора. Спички взял?.. Заодно закурим. Этот способ кремации малооригинален, зато культурен.

Тихо, весело, славно горят листочки, как щенята друг с дружкой лижутся, покойникам не чета — видно, письма затем и пишутся, чтобы их не читать, а держать просто так, в этом ящике, в обгорелом моем мозгу…

Письма жгу, нанося убыток непоправимый архивам, кабинетным червям ненасытным, потомкам хилым, исследователям исподнего ничего, пусть в анналах дерьма господнего, возбужденно жужжа, пороются и, пополнив его собой, успокоятся.

Отозвавшись на ворожбу, пламя жадное, наконец, опомнилось, охватило все разом, восстало вроет.

Письма жгу — это необходимый сигнал для звезд.

Им, которые сверху так ясно видят машинальную нашу возню, нашептать бы, что из этого выйдет, взять за руку…

Не виню и себя даже. Я так был слеп, что раскаянье окаменело.

Птички божии! Клюйте смело ископаемый этот хлеб, торопитесь, пока не продано, быстро, быстро…

Вот «люблю» твое, вот оно, эта искра.

Наконец встретились, обнялись два счастливца: огонь и я.

Сколько встреч в тебе, сколько лиц — столько длится агония.

Загляни, душа, в пламя-зеркало, заглотни ушат дыма терпкого…

Вот старик седой и незрячий. Кому-то он объясниться хочет. В морщинах улыбку пряча, бормочет: я зачем-то учился драться, ходил в походы. Как бы все это пригодилось, коль знать бы, кого рожу.

Мне бы только успеть прибраться да сжечь отходы, я вас не задержу.

И быть может, в моей напрасности приоткроются дверцы…

Восприми, Господи, душу в ясности, распрями сердце.

..Приходится дожидаться ночи.

Уже произвел несколько деловых шевелений кто-то лицерукий за оконным стеклом — там, где невесомо висит размытая лампа и, как листовое железо, распластаны дымящиеся бумаги. Это Зазеркалье или застеколье имеется у каждого человека, для обнаружения нужен лишь свет изнутри и взгляд наружу. В детстве верил, что там есть все для жизни, что все видимое — только приглашение в то пространство.

…Он является в некий час, отсутствующий на циферблате; в час, который поэты называют часом души. После некоторого промедления воспоследует провал в час быка, смутный, общеизвестный, который лучше проспать. Но перед этим (если ее оглушен видимостью) — в час Обещания — явится Собеседник. Твой друг, опьяненный бессмертием. Провожатый, с которым ничто не страшно.

Он посетит тебя в сновидении, которое ты забудешь. Он подарит тебе утро.

Доброе утро.

Книга 2. КОТ В МЕШКЕ

Умных людей больше, чем они того заслуживают.

(Наблюдение)

Чтобы быть счастливым, достаточно жить внимательно, утверждает Коллега. Чтобы не быть несчастным, согласен я.

Пространство магии, так называемый тонкий мир, беспреградно соединяющий все, ближе нам и доступнее, чем можно вообразить.

Казалось бы, не должно быть разницы в звучании телефонных звонков от разных людей на одном аппарате. Ее физически нет. Но некоторых звонящих можно узнать, не снимая трубки, по физиономии звука или какой-то сопровождающей волне. Еще до звонка кто-то уже входит в ваше пространство, уже здесь… Кто-то и прямо влазит, не сняв обуви. Весьма редки интеллигентные, не вторгающиеся звонки, а слишком потусторонних я не люблю.

— Алло. — (Не замечаю, что снял трубку.)

— … (Микропауза, полная решительности; успеваю ощутить, как поймали мое настроение и послали свое, ввернув искорку иронического сочувствия.) — Конкурирующая психофирма?

— А?.. То есть да?.. Привет.

— Дыхание ровное, мышцы расслаблены, слушаете внимательно. Конкурирующая психофирма имеет честь пригласить на завтрашнюю игру. Как всегда, чай, беседа. После одиннадцати можем на час остаться.

— Спасибо. Сегодня прислать человечка можно?

— Лезет на стенку?

— Ползает. Поднимите его, пожалуйста, пусть походит по потолку. Можно гипномассаж. В больницу не хочется.

— С вас бутылка дистиллированной воды.

Может быть, помните: непредставительный, мальчикообразный… Остановился в зеркале, утонул в халате… Затылок топориком, шея полупрозрачная; рамка для глаз цвета, зависимого от освещения; пульсирующий марсианский цыпленок ходит по кабинету, свежеет, рост и ширина спины увеличиваются, из тенорка выплывает выпуклый баритон, развивается в бас, тусклый шатен вызревает в пронзительного брюнета…

Об этом человеке я рассказываю постепенно, короткими перебежками. Связности не получается. Иногда он рассказывает о себе сам, иногда отдаляется. Так мы условились, без посягательства на откровенность; так написали две книги: "Искусство быть Другим" и "Нестандартный ребенок", единомысленные, но не равновесные. (Первое издание HP имело даже подзаголовок: ИБД, книга вторая.) И вот решились в этом издании их срастить. HP возымел диктат и как магнит притянул к себе несколько кусков ИБД, остальное отбросил. Присвоил себе также название одной из собственных глав.

Вот и все предисловие. Остается, оставив шутки, поблагодарить всех, кто помог этой книге быть, маленьких и больших, — и главного вдохновителя, Януша Корчака, гения и святомученика детской вселенной. Мы ощущали его руку и взгляд.

Записки на рецептурных бланках

Зачем нужно детство

Единственная моя ошибка, что подозреваю родителей в способности логично мыслить.

Януш Корчак

(Последующие эпиграфы, как и этот, — из произведений Януша Корчака)

Детский сад напротив никогда не мешал мне писать. Я их, чуть приподняв голову, вижу из окна — оглушительно чирикающих, гикающих, победно визжащих, одетых заботливо и нелепо. Шквальные брызги их голосов сообщают моей голове одурелую ясность. Это весенний прибой жизни; а когда внезапным штилем смолкают — ухо сразу попадает в проходной двор переулка, и от жирных шумов квартиры спасения уже нет. Приходится включать внутренние глушители, они искажают мысли.

…Теперь я живу в Чертаново. Рядом, под боком — лес, почти настоящий. Окрестных детсадовцев выводят сюда на прогулки. Вот и опять — не успел присесть на самодеятельную скамеечку и поздороваться с весенней землей, как на поляну высыпал шум и гам, косички, колготки, розовеющие щеки, присохшие сопли — "В войну! — Маринка! — Ну-тебя-Игоряха! — Та-таам!.."

— СТРОИТЬСЯ ПАРАМИ! СЕЙЧАС УЙДЕТЕ ИЗ ЛЕСА! МОРОЗОВ, ТЕБЕ ЧТО, ОСОБОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ? ГДЕ ТВОЯ ПАРА? ЕЩЕ ОДНО ЗАМЕЧАНИЕ, И ВСЕ УЙДЕТЕ ИЗ ЛЕСА!

Морозова заталкивают в строй. Еще окрик, неохотное равнение, все стихает. И куда-то ведут их мимо припудренных зеленью берез, мимо вспышек первых одуванчиков, мимо меня…

Ловлю лица: у девочек сердито-серьезные, знающие — кто-то виноват. У мальчишек туповато-угрюмые…

Смотрю на воспитательницу — миловидные черты с легкой помятостью; наверное, сама молодая мать; в переносье какая-то тупая просонсчная боль: да, кто-то виноват перед ней еще со вчерашнего вечера, и адресует она свой раневой взгляд в сторону вон тех серых громад…

На закате, если глядеть отсюда, громады эти кажутся домнами, в которых плавятся сработанные шлаки бытия. Наверное, живет где-то там и в какой-то из клетушек расплавилось ее настроение…

Дети, дети! Галдящее неподвластие, воплощенное расхождение желаемого с действительным!..

Спросить: "Кто вас обидел, девушка? За что вы их?.."

Молчу.

Мальчишка из последней пары, видно, что-то почувствовал, рассеянно отделился и подошел.

— Дядя, что это у вас — шкура?

— Это шарф.

— А он мягкий?

— Мягкий.

— Правда, мягкий. Нате вам витаминку, — сует мне в руку желтую горошину и бегом: оттуда уже крик…

Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, моя подруга Галка и я учимся в 7-м классе, сидим на одной парте. Я тоже Галка. Учимся не так уж плохо, но и не так хорошо, как могли бы.

Вчера мы в первый раз в жизни задумались и спросили друг дружку, почему нам не хочется учиться. Я сказала: Я бы, может, и захотела, если б знала, что дальше будет. Мама все мне твердит в упрек, что была отличницей и много читала. (Она и сейчас любит читать, только времени не хватает.) А работает в какой-то конторе, денег мало, болеет много. Жить ей не нравится, жить не умеет, сама говорит. Зачем было отлично учиться, а теперь заставлять меня? Не понимаю.

Галка сказала: "Да взрослые вообще глупые, ты что, не поняла еще? Хотят, чтобы и мы были такими же. Мы и будем такими же. Вот увидишь". Я говорю: "А я не хочу. Я не буду". — "Ха-ха. Заставят". — "Никто меня не заставит". — "Ха-ха. Ты уже и так дура порядочная". — "А ты?" — "И я тоже. Только я уже понимаю, что я дура, а ты еще нет. Скоро и ты поймешь".

Разругались. А сейчас я думаю, что Галка права. Маленькой я была наивной, но ум свой какой-то у меня был, точно помню. А сейчас поглупела, правда. Это оттого, что всю жизнь старалась быть хорошей, а что такое ум, не поняла. Потому что жить меня заставляют чужим умом, а не своим.

Теперь я знаю, что взрослые не умнее детей, они только взрослые.

Скажите, пожалуйста, можно ли поумнеть?

Здравствуй, Галка, есть от чего в жизни поглупеть, в этом вы с Галкой правы. А можно ли поумнеть (и нужно ли), над этим всю жизнь ломаю голову. И всегда, всегда кажется, что задумался первый раз в жизни. Хорошо учиться, по-моему, не обязательно, но если не вредит здоровью, то почему бы и нет?.. Что менее глупо — учиться хорошо, учиться плохо, вообще не учиться?.. Приходится выбирать какую-то из глупостей и считать эту глупость своим умом. И вообще, ум кажется мне разнообразием глупостей.

Итак, Кстонов Дмитрий Сергеевич занимается индивидуальной и групповой психотерапией, ведет клуб психологической взаимопомощи, который посещаю и я. За время нашего содружества несколько помолодел. Одна из причин — омоложение пациентов.

Прикинули как-то в цифрах. Когда начинали, ребенком оказывался приблизительно каждый пятый из принимаемых. Теперь — каждый второй.

В каждом третьем письме чьи-нибудь мама или папа бьют тревогу: не такое растет дитя, что-нибудь да не так… Дети тоже читают и тоже пишут жалобы на родителей.

У меня дома, за чашкой чая, Д. С. рассказывал:

— Как рождаются дети, я узнал в семь с половиной лет от одного образованного друга. А вот как сам появился на свет — интересно ведь! — мама моя решилась мне рассказать, только когда я уже начал изучать акушерство. Мог и не появиться, чуть было не опоздал… Лежала в отчаянии: давно изошли воды, меня окружавшие, а я все еще решал гамлетовский вопрос и, наверное, не решил бы, не подоспей опытная акушерка. "А ну-ка, милочка, давай рожать будем". — "Живой?" — "Не задавай вопросов, рожай. Тужься… Ну, еще немножко…" Решили секунды. Меня вытащили в состоянии белой асфиксии, то есть при последнем издыхании, схватили за ноги, перевернули вниз головой, немилосердно отшлепали — тогда только раздался крик, нет, жалобное кряхтенье. Потом раскричался…

Человек так мало знает о человеке, что удивительно, как он все-таки умудряется быть человеком.

Всякий ли медик ответит, когда ребенок начинает ходить? Один студент из нашей группы, помнится, сказал на экзамене: "Маленькие дети ползают на четвереньках, их носят на руках и возят в колясках. Потом отдают в детский сад, и там они начинают передвигаться на нижних конечностях". — "А вы сами когда пошли, молодой человек, случайно не помните?" — спросил экзаменатор, седой доцент, инвалид войны, на протезах. "Я сразу поехал. На велосипеде. У меня родители спортсмены". — "Великолепно. А Илья Муромец?" — "Илья Муромец?.. Нам на лекциях не говорили". — "Стыдно, молодой человек, школьные сведения. Илья Муромец пошел в тридцать три года, затяжные последствия полиомиелита. Идите, двойка". Через год этот студент стал папашей.

Из дневника Д. С.

— Дмитрий Сергеич, ну хоть на минутку. Дарья хочет вас видеть.

— Я не педиатр, Машенька. В сосунках мало что понимаю.

— А ей и не нужно, чтобы вы понимали…

В автобусной толкотне вспомнились два случая, когда после таких же, казалось, бесцельных визитов у молодых мам вновь появлялось исчезнувшее молоко.

— Так-с, понятно… Ярко выраженная представительница…

— А соску давать надо, когда орет?

— Папе обязательно. А малышке… Обман природы? Потом потребуются другие?..

— А зачем ногу в рот тянет?

— Упражнение вроде йоги, самопознание.

— Невозможно представить, что я тоже была такой… Млекопитающейся… И вы?

…Этот первый год, эти несколько пеленочных месяцев кажутся вечностью. Так будет всегда: купать, стирать, пеленать, вставать ночью, болезни, диатезы, бутылочки — бесконечно!..

И вдруг — встал и пошел, пошел… "Гу, а-гу" — и заговорил!..

Эти первые пять—семь лет, кажется, никогда не кончатся: маленький, все еще маленький, совсем глупый, забавный, но сколько нервов, сколько терпения… Детский сад, он всегда будет ходить в этот детский сад, дошкольник, он всегда был и будет только дошкольником. И болеет, опять болеет…

Эти школьные годы сначала тоже страшно медлительны: первый, второй, третий, седьмой… Все равно маленький, все равно глупый и неумелый, беспомощный, не соображает…

И вдруг: глядит сверху вниз, разговаривает тоном умственного превосходства.

Отчаянный рывок жизни, непостижимое ускорение.

Врасплох, все врасплох! Успеваем стареть, но не успеваем взрослеть. Кто же внушал нам эту детскую мысль, будто к жизни можно успеть подготовиться?

Из вечности в вечность. Что происходит с нами в полном жизненном цикле, хорошо видится в сопоставлении возрастных разниц. Сравним бегло. За девять утробных месяцев успеваем пробежать путь развития, равноценный миллиарду лет эволюции.

Разница в год между новорожденным и годовалым безмерна, кажется, что это создания по меньшей мере из разных эпох. Двухлетний и годовалый — тоже еще совершенно различные существа, трудно представить, что это практически ровесники. Двух- и трехлетний уже гораздо ближе друг к другу, но все-таки если один еще полуобезьянка, то другой уже приближается к первобытному дикарю. Та же разница делается почти незаметной между четырех- и пятилетним, пяти- и шести-, опять ощущается между шестью и семью или семью и восемью, опять скоро сглаживается, чтобы снова дать о себе знать у мальчиков с 13 до 17, у девочек — с 11 до 15, и окончательно уравнивается где-то у порога двадцатилетия.

Разница в десять лет. 0 и 10, 1 и 11 — разные вселенные, другого сравнения не подберешь. 10 и 20 — разнопланетные цивилизации. 20 и 30 — разные страны. 30 и 40 — уже соседи, хотя один может полагать, что другой находится за линией горизонта. 40 и 50 — мужчины почти ровесники, между женщинами пролегает климактерический перевал. 50 и 60 — кто кого старше, уже вопрос. Семидесятилетний может оказаться моложе.

Так, стартуя в разное время, мы пораньше или попозже догоняем друг друга.

Перелет из вечности в вечность. На пути этом мы превращаемся в существа, похожие на себя прежних меньше, чем бабочки на гусениц, чем деревья на семена. Перевоплощения, не охватимые памятью, не умещающиеся в сознании.

Таинственное Что-то, меняющее облики, — душа человеческая — «Я» в полном объеме…

ВЫЖИТЬ — СБЫТЬСЯ — поход в Зачем-то…

Наука доказывает, что мой прадедушка в степени «эн» молился деревьям — могу поверить, ибо и сам в детстве доверял личные тайны знакомым соснам. Наука подозревает, что он к тому же еще и был людоедом, в это верить не хочется. Трудно представить, что прабабушка Игрек жила на деревьях и имела большой волосатый хвост, что прадедушка Икс был морской рыбой и дышал жабрами…

Зачем нужно детство?

Великий поход в Зачем-то — великий Возврат.

Как прибойная волна, жизнь снова и снова откатывается вспять, к изначальности, повторяется, но по-другому… В цветах, почках и семенах прячутся первоистоки: жизнь происходит, жизнь не перестает начинаться. В мире есть детство, потому что Земля оборачивается вокруг Солнца, потому что есть времена года, приливы, отливы. Детство повторит все, но по-другому. Каждое семечко, каждая икринка несет в себе книгу Эволюции. И когда в молниеподобном разряде устремляются к встрече две половинки человеческого существа — выжить, сбыться, — повторяется тот самый первый вселенский миг зарождения жизни, повторяется, но по-другому…

О великом Возврате говорят нам и кисть художника, и рифма, и музыка, о великом Возврате — все песни любви.

Мало кто отдает себе отчет, что всякий раз, засыпая, возвращается в глубокое младенчество и еще дальше — в эмбриональность, за грань рождения. Наши сновидения, с мышечными подергиваниями и движениями глаз, с изменением биотоков, — не что иное, как продолжение той таинственной внутриутробной гимнастики, которая с некоторой поры начинает ощущаться матерью как шевеление. Возврат в то священно-беспомощное состояние, когда мы были еще ближе к растениям, чем к животным…

Утомление, болезнь, травма — все жизненные кризисы, физические и духовные, возвращают нас к нашим корням и лонам…

Соединение времен — великое и страшное чудо жизни. Вчерашнее принимает облик сегодняшнего, самое древнее становится самым юным. Половые клетки, средоточие прожитого — средоточие будущего, самое молодое, что есть в организме. Выход из материнского чрева зволюционно равнозначен выходу наших предков из моря на сушу; каждый новорожденный — первооткрыватель земновоздушной эры, предкосмический пионер. Миллиард лет позади — и вот первый крик…

Сколько я видел вас?.. Скольких старался понять, пытался лечить? Со сколькими подружился?

Давно сбился со счета. Никогда не умел писать истории болезни — все выходит вранье какое-то. ("Истории болезни пишутся для прокурора" — как напоминал мне коллега Н.) Другое дело — записывать для себя, живое. Из торопливых заметок выбегают внезапно повести, вырастают романы — никакой выдумки не требуется, если на месте глаза и уши.

Иногда кажется, что всю жизнь помогаю одному-единственному ребенку, в неисчислимых ликах.

Может быть, это всего лишь я сам?..

КАК ВАЖНО УМЕТЬ ГИПНОТИЗИРОВАТЬ

— Головешка, а вон твой папец!

Инженер Вольдемар Игнатьевич Головешкин повсюду появляется не иначе как с рюкзаком. С рюкзаком на работу. В театр тоже с рюкзаком — заядлый турист. Уже чего-то за спиной нехватает, если без рюкзака, и руки всегда свободные для текущих дел.

Все это бы ничего — и жена приспособилась, рюкзак так рюкзак, кому мешает рюкзак?..

Только вот сын Вольдемара Игнатьевича, шестиклассник Валера Головешкин, с рюкзаком по примеру папы ходить никак не желает.

И стесняется своего папы, когда, например, он является с рюкзаком в школу, на родительский актив.

— Головешка, а чего твой папец с рюкзаком? Он турист, да? Или интурист? — любопытствует Редискин, въедливый приставала.

— Альпинист, — бурчит Головешкин, краснея. И тут же понимает, что зря он спорол эту ерунду.

— Уй-я, альпини-ист! Иди врать-то! Альпинисты в горах живут.

— На Эверест ходит. Килимандж-ж-жаро, — мечтательно комментирует классный конферансье Славка Бубенцов. — Пр-рошу записываться на экскурсию.

Все. Килиманджаро. Головешкин мало что всегда был Головешкой, теперь еще и Килиманджаро, отныне и вовеки веков! Килиманджаро — хвост поджало… А через неделю уже пришлось ему стать просто Килькой.

Головешкин Валера не силен и не слаб, не умен и не глуп. Особых склонностей не имеет, техникой интересуется, но не очень. Серенький, неприметный, тихий. Он и хочет этого — быть просто как все, не выделяться, потому что стоит лишь высунуться, на тебя обязательно обращают внимание, а он этого страшно стесняется, до боли в животе.

В детском саду немного заикался, потом прошло…

— Килька, а твой опять с рюкзаком. Опять на Ересвет собрался? Или на тот свет?

Ну так вот же тебе, наконец, получай, редиска поганая!

Растащили. Редискин против Головешкина сам по себе фитюлька, но зато у него оказалось двое приятелей из восьмого, такие вот лбы…

Идет следствие по поводу изрезанного в клочки рюкзака, останки которого обнаружены уборщицей Марьей Федотовной на соседней помойке.

— Ты меня ненавидишь, — тихо и проникновенно говорит Вольдемар Игнатьевич, неотрывно глядя сыну прямо в глаза. — Я знаю, ты меня ненавидишь. Ты уже давно меня ненавидишь. Ты всегда портишь самые нужные мои вещи. Ты расплавил мои запонки на газовой горелке. Это ненависть, самая настоящая ненависть. А что ты сделал с элекробритвой? Вывинтил мотор для своей… к-кенгуровины!.. (Так Валера назвал неудавшуюся модель лунохода.) Теперь ты уничтожил мой рюкзак. Т-такой рюкзак стоит шестьдесят рублей. Ты меня ненавидишь… Ты ненавидишь… (Телесные наказания он принципиально не применяет.)

"Гипнотизирует, — с тоской понимает Головешкин, не в силах отвести взгляда. — Гипнотизирует… Как удав из мультфильма… Вот только что не ненавидел еще… нисколечко… А теперь… Уже… Не… На… Ви…"

— НЕНАВИ-И-ЖУ! — вдруг кто-то истошно выкрикивает из него, совершенно без его воли. — Дд-а-а-а!!! Ненави-и-ижу!!! И рюкзак твой!! Ненавиж-ж-жууу!!!

И за… И бри… И Килиманджа-жж… He-нави!.. Нена… Не-на-на…

Лечить Валеру привела мать. Жалобы: сильный тик и заикание, особенно в присутствии взрослых мужчин. Нежелание учиться, невнимательность, непослушание…

Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что Валера и меня готов с ходу причислить к разряду Отцов, Ведущих Следствие, ведь детское восприятие работает обобщенно, да и не только детское…

Нет-нет, никакого гипноза. Три первых сеанса психотерапии представляли собой матч-турнир в настольный хоккей, где мне удалось проиграть с общим счетом 118:108 — учитывая высокую квалификацию партнера, довольно почетно. Потом серия остросюжетных ролевых игр с участием еще нескольких ребят, каждый по своему поводу… Я играл тоже, был мальчиком, обезьяной, собакой, подопытным кроликом, роботом, а он всегда только человеком и только взрослым, самостоятельным, сильным. Был и альпинистом, поднимался на снежные вершины, без всякого рюкзака…

Играючи, косвенно и раскрутилась постепенно вся эта история.

Новый оранжевый рюкзак Вольдемар Игнатьевич купил себе в следуюущую получку. С ним и явился ко мне в диспансер, прямо с работы, пешком, спортивный, подтянутый.

— Спасибо, доктор, за вашу п-помощь, заикаться стал меньше Валерка, вроде и с уроками п-получше. Я тоже заикался в детстве, собака испугала, потом п-прошло, только когда волнуюсь… Спасибо вам. Только вот что делать? Эгоист растет, т-тунеядец. Не знает цены труду, вещи п-портит, ни с чем не считается. Вчера телефон расковырял, теперь не работает, импортный аппарат. Спрашиваю: "Зачем?" Молчит. "Ты что, — спрашиваю, — хотел узнать, откуда звон?" А он: "Я и так знаю". Ну что делать с ним? Избаловали с п-пеленок, вот и все нервы отсюда. Наказывать нельзя, а как воздействовать? П-подскажите.

— Вы преувеличиваете мои возможности, Вольдемар Игнатьевич. Мое дело лечить. Ваше дело воспитывать, а мое лечить…

— Вы п-психолог, умеете гипнотизировать. Я читал, гипноз п-применяют в школах, рисовать учат, овладевать… Отличная вещь. Если бы немного…

— Если вас интересует гипноз как средство воспитания сознательной личности, а заодно и сохранения имущества, то п-проблема неразрешима. Я, между прочим, тоже в детстве немного страдал… Знаете что? Вот этот ваш рюкзак, отличная вещь… Вы бы не могли с ним расстаться?

— К-как расстаться? А, в раздевалку? Я сейчас…

— Нет, нет, вы не так поняли. Оставьте его здесь. Мне в аренду, по-дружески, под расписку… На полгода, не меньше.

(Этот случай в ряду прочих послужил поводом для бесед о детской внушаемости.)

ЗНАЮ, ЧТО НЕ ЗНАЮ

— Подождите, одну секунду, забыл сказать… СДЕЛАЙТЕ ПОПРАВКУ НА ТО, ЧТО Я НЕ ГОСПОДЬ БОГ. Я понятно выразился?..

Момент, сбивающий с толку. В энном проценте случаев, давая совет, желаю, чтобы меня не послушались.

Три недели назад мать одиннадцатилетнего Гриши Д. пришла посоветоваться, отправлять ли сына на лето в пионерлагерь. Лагерь с неплохой репутацией, обычного типа. А мальчик не очень обычный: потолще других и расходящееся косоглазие, за что получил прозвище Арзамас ("Один глаз на вас, другой в Арзамас").

Одно время и ногти грыз, и чуть что — истерики…

Основное страдание: человекобоязнь. Не умеет и не любит общаться. Притом обожает животных, неплохо учится, многое понимает не по возрасту глубоко. И все-таки с двумя товарищами находит общий язык, только вот не со всеми… Да и разве со всеми можно? "Один на вас, другой в Арзамас…"

Но в жизни-то надо привыкать — пусть не дружить, но жить и как-то общаться… Чем раньше, тем лучше.

Так я подумал (да и сейчас так же думаю) и, приняв во внимание, что за последний год Гриша окреп и физически и морально, адаптировался в моей игровой группе, уже и в секции вольной борьбы начал заниматься, решительно посоветовал:

— Отправляйте.

Гляжу, мама расстроилась. Видимо, она хотела другого совета.

— Понимаете… Он… Прямо не говорит… Боится он лагеря.

— Боится, понятно. А все-таки отправляйте. Пора, пусть привыкает.

— Доктор, мне так его… В школе, сами знаете, мало радости. Отец тоже не понимает… Я уж стараюсь… Внушаю, что он будет чемпионом, самым…

— Не перестарайтесь, мой вам совет. Приготовите к райским кущам, а жизнь… (Увы, сбывшееся пророчество.)

— Да, но ведь он уже… Детство кончается, как же без веры в лучшее. Что же, сызмальства подрезать крылышки?

— Наоборот, укрепляйте. Для этого и приходится выталкивать из гнезда.

Вытолкнули.

Сегодня узнал обо всем в подробностях.

Из лагеря он сбежал на восьмые сутки. Не понравился вожатому, не понравился всем или только двоим-троим… Два дня пропадал без вести — заплутался где-то, ночевал на автобусной остановке. Когда вернулся, грязный, измотанный, на себя не похожий, был тут же выпорот отцом и заболел воспалением легких.

Три года лечения насмарку.

— Вы все правильно советовали, доктор, но так нехорошо вышло.

— Да, я советовал правильно, но лучше бы я дал неверный совет. Я поддался гипнозу своего опыта и пренебрег вашей интуицией; я прав в девяти случаях из десяти или в девяноста из ста — а вы правы в своем. Теперь я опять знаю, что ничего не знаю.

Ничего этого я не сказал…

ПОДОЖДИ, КРАСНЫЙ СВЕТ

Вчера вечером, выйдя из диспансера, встретил Ксюшу С. Вел ее с пяти лет до одиннадцати — некоторые странности, постепенно смягчившиеся. (Мать лечилась у меня тоже.)

Года три не появлялась. Бывший бесцветный воробышек оказался натуральной блондинкой, с меня ростом.

— Здрасьте.

— Ксюша?.. Привет. Кстати, сколько сейчас… Мои стали.

— Двадцать две девятого.

— Попробовать подзавести… А где предки?

— Дома. Опять дерутся из-за моего воспитания.

— А что же не разняла?

— Надоело.

— Понятно. Ну пошли, проводишь? Мне в магазин. Ты сюда случайно забрела?

— Угу.

— Подожди, красный свет… А помнишь, кукла у тебя была… Танька, кажется?

— Сонька.

— Мы еще воевали, чтобы тебе в школу ее разрешили…

— Я и сейчас еще. Иногда…

— Жива, значит, старушка. Заслуженная артистка.

— Уже без рук, с одной ногой только. И почернела. Я ее крашу… Хной.

Плачет.

— Ксюша. Ну расскажи.

— Ничего… Ничего не понимаю… Школу прогуливаю… Не могу… Развелись, а все равно еще хуже, никогда не разъедутся… Каждый день лаются. Мама кричит, что положит в больницу или сама ляжет. Папа сказал, что я расту… таким словом прямо и сказал, а у меня один Сашка, они его и не видели… Мы с ним только в лагере, и не целовались, и ничего… Только письмо одно написал и звонил два раза, один раз папа подошел, а другой мама, и не позвала… А другие звонки — парни какие-то и девчонки, доводят… Один раз отец подошел, а они: "Ваша Ксения… в воскресенье". Трубку бросил, смотрел страшно, а потом как заорет. И слово это самое повторил…. И ударить хотел… А в другой раз сама подошла, и как закричит кто-то: "Ча-а-ай-ник!" — и трубку повесили. Я знаю, это Архимов, из нашего дома, ему уже восемнадцать, он мне два раза уже… Один раз из лифта не выпускал. "Ты, сказал, уже раскупоренная бутылочка, по тебе видно…" А что видно?! Что? Что?

— Ну, Ксюша… Ну ты же знаешь. Это же все ерунда, Ксюша, это все чушь собачья. Ты взрослая, все понимаешь… Архимов этот дурак, скотина. А папа… он просто устал. И мама нездоровая, ты понимаешь… Ты уже красивая стала, Ксюша.

— Собаку так и не завели… В больницу…

— Никакой не будет больницы, я тебе обещаю. А в школу ты ходить можешь. А папу с мамой мы успокоим, помирим, вразумим как-нибудь… Хоть сейчас, хочешь? Зайдем?..

— Лучше потом… Вам в магазин… Лучше я с вами, вам в продуктовый, да?

Весь дальнейший наш разговор шел главным образом об артистах современного кино и о знаменитом певце… Пока подошла очередь за кефиром, меня успели порядочно просветить.

— Я им напишу две записочки, каждому персонально, ладно?.. Приглашения… Вот черт, опять ни одной бумажки… На рецептурных бланках, сойдет?.. Так… Это маме… А это папе.

— Лучше в почтовый ящик. Поправила волосы взрослым жестом.

Из-за моего воспитания тоже велись сражения, некоторые я наблюдал. Это смахивало на то, как если бы хирурги на операции, не поделив кишку или кусок сердца, поссорились, забыли о больном и начали тыкать друг в друга скальпелями. Больной меж тем, быстренько собрав внутренности, спрыгивал с операционного стола погонять в футбол…

"Я — САНГВИНИК"

…Пока Д. С. ведет прием, разгребаю письма.

"Здравствуйте, В. Л. пишу вам как психиатору и публецисту…"

Приходится наводить орфографическую косметику. Попытаемся сохранить хотя бы кое-что из стилистики.

"…Для начала я должен описать кратко свою жизнь, чтобы понять свою существенность.

По характеру я — сангвиник. Мне говорят, что у меня есть талант, который я хороню заживо, но суть дела не в этом. Сначала об обстановке…

Мать у меня женщина тихая, и если бы не порок сердца да ссоры с отцом из-за всякой ерунды, она бы не расстроила нервы… Я с детских лет был довольно правдивым и честным. За первые семь лет только два раза подрался. Один раз мне исцарапали лицо, это ерунда, я тоже не остался в долгу, хотя ревел от злости на себя. Но второй случай… Лица того мальчишки не помню, но помню горку, крик, кровь на лбу… Помню, как он дразнил меня и валял, доведя до критерия злобы. Помню бегущую фигурку в свитере и штанах… Он остановился около горки, и в этот миг на глаза мне попалась гармошка, вернее, ее обломок, и я швырнул им в него. Меня ругала воспитательница, била по губам за то, что я назвал ее дурой. Била она меня и раньше. После этого случая я презирал ее.

Пошел в школу… Прошло два года, и началась полоса неудач. Я попался на воровстве, да-да. Случилось это так. Я пошел за молоком, взяв бидон и сумку. Разливного молока не было, я взял бутылочное и вылил в бидон, а бутылки положил в сумку. Подошел к кассе. Кассир-контролер спросила, что у меня в бидоне. Я ответил, что молоко, она меня отпустила, но спохватившись, остановила. Посмотрела в сумку и увидела бутылки. Не знаю почему, я сказал, что купил в другом магазине… Возможно, потому, что мечтал объесться мороженым, а возможно, потому, что она сказала, что я вор, я пытался защититься…

С этого дня отношения в семье изменились. Меня стали бить. Били жестоко, но я все равно делал все наперекор, воровал деньги из шкафа, пряники, пирожные в магазинах. Перешел в другую школу. Здесь вот и началось. Все беды — игра на деньги…

Я дружил с одной девчонкой, но дружбу она выжгла в сердце моем раскаленным кинжалом. Началось это так: мы играли на улице, и она ударила меня резиновыми прыгалками, когда я сказал, что она не поборет меня. Я хотел ударить ее, но что-то меня остановило, не смог… Обозвала меня дураком и ушла. Дома отец сказал, что я сам виноват. Мост, соединявший меня с ним, раскололся. Я потерял Веру в него… Позже, играя с той же девчонкой, я случайно ее ударил. Прибежала ее мать, крича, что у нее синяк, чуть не до крови. Меня жестоко избили. А на другой день она заявила, что ей ни капли не было больно… В тот день термоядерным взрывом уничтожены мосты между мной и моими родителями. Между нами теперь каменная пропасть, голые скалы!!!

Дела в школе обстояли еще хуже. Не знаю, за что меня били. Из меня сделали козла отпущения, это продолжалось 6 лет… Хотел уехать на север сплавлять лес. Трудно, знаю!.. В комиссии по делам несовершеннолетних мне сказали, что все устроится. А через два дня пришли к нам домой из горисполкома и спросили, почему у непьющих родителей такой сын, не глупой ли я…

После нового года со мной случилось то, что должно было случиться. Из меня снова хотят сделать козла отпущения, но я уже никого и ничего не боюсь. Теперь если я стану драться, то я убью того, с кем буду драться. Он будет бить меня не один, но что-то говорит мне, что я его убью, мой организм и подсознание знают об этом. Не хожу в школу 10 дней. Не боюсь убийства, нет! Я боюсь другого: испачкать руки об эту мразь. Нет, я не сумасшедший, я никогда не болел ни одним психическим заболеванием. Я сангвиник.

Сижу и думаю: печка прогорела. И тут же ответ: ну и черт с ней, жизнь горит… ВЫ ДОЛЖНЫ ПОНЯТЬ".

МАЛЫЙ И БОЛЬШОЙ МИР

(Перевод с детского)

Помните ли?

Сперва эта кроватка была слишком просторной, потом как раз, потом тесной, потом ненужной.

Но расставаться жалко…

И комната, и коридор были громадными, полными чудес и угроз, а потом стали маленькими и скучными.

И двор, и улица, и эта вечная на ней лужа, когда-то бывшая океаном, и чертополох, и три кустика за пустырем, бывшие джунгли…

Помните ли времена, когда травы еще не было, но зато были травинки, много-много травин, огромных, как деревья, и не похожих одна на другую? И сколько по ним лазало и бродило удивительных существ — такие большие, такие всякие, куда они теперь делись?

Почему все уменьшается до невидимости?

Вот и наш город, бывший вселенной, стал крохотным уголком, точкой, вот и мы сами делаемся пылинками… Куда все исчезает?

Может быть, мы куда-то летим?

Отлетаем все дальше — от своего мира — от своего уголка — от себя…

…Тьмы, откуда явился, не помню.

Я не был сперва убежден, что ваш мир — это мой мир: слишком много всего… Но потом убедился, поверил: этот мир — мой, для меня. Он большой, и в нем есть все, что нужно, и многое сверх того. В нем можно жить и смеяться — жить весело, жить прекрасно, жить вечно!

Если бы только не одна штука, называемая "нельзя"…

ЭТОТ МИР НАЗЫВАЛСЯ ДОМОМ. И в нем были вы — большие, близко-далекие, и я верил вам.

Никого не было между нами — мы были одно.

А потом что-то случилось. Появилось ЧУЖОЕ.

Как и когда — не помню; собака ли, с лаем бросившаяся, страшилище в телевизоре или тот большой, белый, схвативший огромными лапищами и полезший зачем-то в рот: "А ну-ка, покажи горлышко!"

Вы пугали меня им, когда я делал «нельзя», и я стал его ждать, стал бояться. Когда вы уходили, Дом становился чужим: кто-то шевелился за шкафом, шипел в уборной…

Прибавилось спокойствия, когда выяснилось, что Дом, мир мой и ваш, может перемещаться, как бы переливаться в Чужое, оставаясь целым и невредимым, — когда, например, мы вместе гуляли или куда-нибудь ехали. С вами возможно все! Чужое уже не страшно, уже полусвое.

Как же долго я думал, что мой Дом — это мир единственный, главный и лучший — Большой Мир! А все Чужое — пускай себе, приложение, постольку поскольку… Как долго считал вас самыми главными и большими людьми на свете!

Но вы так упорно толкали меня в Чужое, отдавали ему — и Чужого становилось все больше, а вас все меньше.

Когда осваиваешься — ничего страшного, даже без вас. Есть и опасности, зато интересно. Здесь встречали меня большие, как вы, и маленькие, как я, и разные прочие.

Говорили и делали так, как вы, и не так…

Школа моя — тоже Дом: строгий, шумный, сердитый, веселый, скучный, загадочный, всякий — да, целый мир, полусвой, получужой. Среди моих сверстников есть чужие, есть никакие и есть свои. Я с ними как-то пьянею и забываю о вас…

Почему мой Дом с каждым годом становится все теснее, все неудобнее, неуютнее?

Почему вы год от году скучнеете?

Да вот же в чем дело — наш Дом — это вовсе не Большой Мир, это маленький! Только один из множества и не самый лучший…

Вы вовсе не самые большие, не самые главные. Вы не можете победить то, что больше вас, вам не увидеть невидимого. Вы не можете оградить меня от Чужого ни в школе, ни во дворе, ни даже здесь, дома, вон его сколько лезет, чужого — из окон, из стен, из меня самого!.. А у вас все по-прежнему — все то же «нельзя» и "давай-давай"…

Не самые большие — уже перегнал вас, не самые сильные, не самые умные. Это все еще ничего, с этим можно… Но знали бы вы, как больно и страшно мне было в первый раз заподозрить, что вы и не самые лучшие. Конец мира, конец всему… Если мне только так кажется, думал я, то я изверг и недостоин жизни. Если не вы, давшие мне жизнь, лучше всех, то кто же? Если не верить вам, то кому же?..

Значит, полусвой и вы?.. Где же мой мир, мой настоящий Дом?

Где-то там, в Большом Мире?..

Но как без вас?

Я еще ничего не знаю и ничего не умею, а Большой Мир требователен и неприступен; все заняты и все занято — в Большой Мир надо еще пробиться, в Большом Мире страшно…

У меня есть друзья, но они будут со мной лишь до той поры, пока не найдут своего Дома, мы в этом не признаемся, но знаем: мы тоже полусвой.

А вы стали совсем маленькими — невидимыми: потерялись.

Я ищу вас, родные, слышите?.. Ищу вас и себя…

Чертополох и три кустика за пустырем…

Испорченный телефон

О трудных родителях

Дураков среди них не больше, чем среди взрослых.

— Ты маму любишь?

— Угу. («Раз в день люблю, пять раз не люблю».)

В сравнении с тем, как обычно многословны родители в рассказах о детях и о себе, дети — великие молчальники.

И не потому, что им нечего рассказать. Потому что некому.

Перед ликом врача младшие трепещут, средние смущаются, старшие замыкаются. Как докажешь, что ты не в сговоре?

Ответствуют, как приличествует, и могут считать, что искренне…

Узнать, как ребенок относится к взрослым, можно отчасти по его поведению, глазам и осанке, отчасти по играм, рисункам, тестам и прочим косвенным проявлениям, но только отчасти. Кое-какую информацию можно было бы почерпнуть, имей мы незримый доступ к детским компаниям; но даже если бы наша познавательная техника и шагнула столь далеко, мы, боюсь, оказались бы в научном смысле разочарованными.

В том, что касается отношений со взрослыми, с родителями особенно, дети не часто откровенничают и меж собой.

Нужно еще поверить в свое право не то чтобы говорить правду, но хотя бы думать о ней.

Из записей Д. С.

Мальчик, 5 лет.

— Моя бабушка добрая. ТОЛЬКО ОНА НЕ УМЕЕТ БЫТЬ ДОБРОЙ.

— Не умеет?

— Нет.

— А как же?

— Она кричит.

— Кричит?.. И добрые иногда кричат. И ты тоже, наверное, иногда, а?

— Когда я кричу, я очень злой. А бабушка все время кричит.

— А откуда ты знаешь, что она добрая?

— Мама говорит. (Страхи, капризы.)

Мальчик, 7 лет.

— Моя мама очень хорошая и очень скучная. А мой папа очень интересный и очень плохой.

— А что в нем… интересного?

— Он большой, сильный. Он умеет… (Перечисление.) Он знает… (Перечисление.)

— И ты, наверное, хочешь быть хорошим, как мама, и интересным, как папа?

— Нет. Я хочу быть невидимкой. Хочу быть никаким. (Ночное недержание, повышенная возбудимость.

Родители в разводе. Мать из «давящих», у отца периодические запои.)

Девочка, 11 лет.

— Папу я ОЧЕНЬ люблю. У меня другой папа был, но это неважно. Папа замечательный, я его очень…

— И маму, конечно.

— И маму… Только она не дает.

— Чего не дает?

— Она мешает… Мешает.

— ?..

— Ну, не дает себя любить. Вот как-то все время ТОЛКАЕТСЯ ГЛАЗАМИ. Как будто говорит, что я все равно ее не люблю.

(Глубокий внутренний конфликт на почве неосознанной ревности, депрессия, подозрение на начало шизофрении.

У матери повышенная тревожность, отсутствие непосредственности.)

Мальчик, 12 лет.

— Стук слышу — входит — все, не соображаю, и сразу вот здесь что-то сжимается, СЕРДЦЕ — тук, тук… Раздевается… Шаркает, сопит… Еще не знаю, в чем виноват, но в чем-то виноват, это уж точно… Да! Времени уже вон сколько, а за уроки еще не брался, в комнате кавардак, ведро не вынес, лампу разбил мячом, ковер залил чернилами… А откуда я знал, что мячик туда отскочит!.. А время… ну я просто не умею, не могу замечать, вот и все, оно как-то само перепрыгивает!.. СЕЙЧАС НАЧНЕТСЯ…

(Хорошо развит, спортивен, однако притом невроз с функциональными расстройствами внутренних органов. Родители — сторонники строгости, последовательны и пунктуальны.)

Девочка, 13 лет.

— Они у меня чудесные, самые-самые… Я еще в восемь лет решила, что когда они умрут, я тоже умру, зачем мне тогда… Они ничего про меня не знают, я не умею рассказывать, а они… Они сразу говорят, хорошо или плохо, правильно или неправильно, красиво или нет, и всегда все знают, а я ничего… Они умные, добрые, я такой никогда не стану. А теперь я стала совсем страшной, теперь мне нужно умереть, потому что я больше не могу их любить…

(Кризисное состояние. Родители — педагоги.)

Подросток, 14 лет.

— Когда я дома, они говорят, что Я ИМ МЕШАЮ ЖИТЬ. А что я им делаю?.. Иногда музыку включаю… Ракету сделал один раз из расчески, немного повоняло… МЕШАЕШЬ ЖИТЬ! Ухожу, стараюсь не приходить подольше. Возвращаюсь: опять шляешься, ни фига не делаешь, нарочно заставляешь волноваться, с милицией искали!.. ОПЯТЬ МЕШАЕШЬ ЖИТЬ!.. И от кота — я котенка принес — тоже им ПЛОХО, не нравится, как пахнет… Ну я им и сказал один раз..

— Ну, что не надо было меня рожать. Что лучше бы надевали противогаз.

(Из так называемых неустойчивых. Несосредоточенность, нежелание учиться, побеги из дома, склонность ко лжи и мелкому воровству. Чрезвычайно подвижен, сообразителен. Родители — образцовые труженики, но не ладят между собой, раздражительны, дефицит юмора.)

Девушка, 18 лет.

— Вчера я им в первый раз сказала, что больше не могу есть яйца всмятку. Они уже двадцать лет подряд едят яйца всмятку, каждое утро, ни разу не пропускали…

(Долго зревшая ценностная несовместимость, завершившаяся внезапным уходом из дома.)

Пятый угол

Позавчера был игровой день цикла «Трудные Родители».

Было нас 27 человек, в том числе пять бабушек, два дедушки и три семейства с детьми-подростками, в обязанности коих при участии в играх входило переставлять стулья и следить за порядком. В игровой актив входили также Дана Р. (Завсвободой, странная должность), Антуан Н. (Черный Критик), Кронид Хускивадзе (Завпамятью), Наташа Осипова и я — Переводческое Жюри. Д. С., как обычно, в начальство не выдвигался и играл в основном Ребенка, что при его мальчишеской (при желании) внешности выходит естественно.

Сначала, разминки ради, минут семь поиграли в любимый наш Детский Сад — все превратились в детей и делали что хотели, а настоящие дети пытались быть нашими воспитателями. Обошлось благопристойно: разбили лампочку, слегка помяли два стула, у вашего покорного слуги изъяли небольшой кусок бороды, в остальном без человеческих жертв.

Дальше — "психоаналитические этюды".

Психологема "Все мы немножко бабушки", серия "Жизнь врасплох".

За обеденным столом пятилетний Антон, он же Сын и Внук; Папа, он же Зять; Бабушка, она же Теща.

Антон плохо ест, играет вилкой; Бабушка сердится, требует чтобы Антон ел как следует; Папа слушает и ест. Вдруг Сын спрашивает:

— Папа, а почему бабушка такая скучная и ворчливая?

Бабушка, напряженно улыбаясь, смотрит на Папу и ждет. Что же он ответит?..

Этюд разыгрывался повторно: импровизируя, роль Папы поочередно и фал и семь человек (три женщины, четверо мужчин).

Варианты:

1. "На страже авторитета".

— Вынь вилку из носа и не болтай глупости. ("А завтра ты спросишь у Мамы, почему Папа такой чудак?")

Бабушка удовлетворена, Антон абстрагируется.

2. "Жизнь реальна, жизнь сурова".

— Вот станешь таким же — узнаешь. Антон неудовлетворен, Бабушка плачет.

3. "На войне как на войне".

— Спроси у Бабушки сам.

Бабушка швыряет в Папу тарелку, Антон смущен.

4. "Промежуточный ход".

— А посмотри, Антошенька, какая пти-ичка летит… (Сладким тоном и одновременно беря за ухо.)

Бабушка сдержанно торжествует, Антон ловит кайф.

5. "И волки сыты и овцы целы".

— Это тебе кажется, Антоша, а почему кажется, я тебе потом объясню. (Подмигивая, с обаятельной улыбкой.)

Неудовлетворенность Бабушки, презрение Антона.

6. "Меры приняты",

— Это тебе кажется, Антоша, а почему кажется, я тебе сейчас объясню. (Подмигивая Бабушке и снимая ремень.)

Бабушка бросается на защиту внука.

7. "На тормозах".

— (Мягко, вкрадчиво-отрешенно.) Видишь ли, сынок, исходя из принципа относительности, а также имея в виду проблему психофизического параллелизма, все бабушки немножко ворчат и немножко скучные, а также все мы немножко бабушки, немножко скучные и немножко ворчим. Вот я сейчас на тебя и поворчу немножко за то, что ты задал мне такой скучный вопросик. Когда мне было пять лет и у меня была бабушка, я никогда не задавал своему папе таких ворчливых вопросиков, потому что у папы был большой-пребольшой ремешок, очень скучный…

Бабушка и Антон впадают в гипнотическое состояние.

Еще варианты — Папа грустно смеется; Папа весело молчит; Папа смотрит страшными глазами и поет "В траве сидел кузнечик…"; Папа включает радио, а тут как раз передача "Взрослым о детях", и т. д.

Последовал разбор, комментарии. По поводу каждой из сценок, как выяснилось, можно написать целый трактат. О том, как Папа относится к Сыну, к Бабушке, к самому себе; какие у него ценности, идеалы, взгляды на воспитание, как воспитывали его самого; насколько он культурен, интеллигентен, находчив; насколько способен чувствовать и понимать окружающих; здоров ли психически; может ли уравновешивать интересы свои и чужие…

8. Вариант "Доктор".

— Понимаешь, Антоша (слегка заговорщически), понимаешь, человек становится скучным оттого, что с ним не играют. От этого и ворчливый делается, оттого, что скучно и не играют с ним. Ты согласен?.. Ты ведь тоже скучный и ворчливый, когда я с тобой не играю, так? ("Угу…") Ну вот, а если будешь с Бабушкой играть побольше, и притом иногда слушаться, увидишь, станет веселой-веселой, правда, Анна Петровна?.. (Бабушка растерянно кивает.) А вилку (еще более заговорщически) я бы на твоем месте из носа вынул. И навсегда, понимаешь?.. На всю жизнь.

"Как не поладили Пряник и Апельсин".

Антона сыграл Д. С, Бабушку Дана Р. (При переигровке поменялись ролями.)

За обеденным столом все те же Антон и Бабушка.

Антон задумчиво грызет пряник.

Бабушка (ласково, заботливо). Антоша, оставь пряник, он черствый. На, съешь лучше апельсин. Смотри, какой красивый! Я тебе очищу…

Антон (вяло). Не хочу апельсин.

Бабушка (убежденно). Антон, апельсины надо есть! В них витамин цэ.

Антон (убежденно). Не хочу витамин цэ.

Бабушка. Но почему же, Антон? Ведь это полезно.

Антон (проникновенно). А я не хочу полезно.

Бабушка (категорически). Надо слушаться!

Антон (с печальной усмешкой). А я не буду.

Бабушка (возмущенно обращаясь в пространство). Вот и говори с ним. Избаловали детей. Антон, как тебе не стыдно?!

Антон (примирительно). Иди ты знаешь куда.

Из комментария Доктора.

Довольно простой пример ситуации "Два Слепца". Ни Бабушка, ни Антон не догадываются о существовании мира Другого. Бабушка исходила по меньшей мере из пяти неосознанных предпосылок:

Антон так же, как и она, Бабушка, придает большое значение вопросам питания;

…знает, что такое витамин цэ;

…так же, как и она, Бабушка, понимает слово "полезно";

…способен отказываться от своих желаний и принимать не свои желания за свои;

..доступен влиянию авторитетов — медицинских и прочих.

Понимала ли Бабушка, что перед нею ребенок? Да, заботилась о питании и здоровье, воспитывала, внушала, что надо слушаться. Но обращалась ли к ребенку, который перед нею сидел, к Антону, каков он есть? Нет, конечно. Она обращалась к исполнителю роли ребенка соответственно ее, Бабушкиным, ожиданиям; обращалась к некоему образу Антона, пребывавшему в ее, Бабушкином, воображении. И если бы можно было этот образ увидеть, то оказалось бы, что он очень похож на Бабушку.

Вы сидите, никому не мешаете. Вдруг подходит иностранец-непониманец, притворившийся Бабушкой, и требовательно лопочет что-то на своем языке в уверенности, что вы его понимаете. Вы отвечаете ему на своем: не понимаю, что означает нихт ферштейн, но иностранец продолжает лопотать, да еще сердится. Тут вы догадываетесь, что иностранец-то глух, и пытаетесь объясниться с ним хотя бы жестами; но он продолжает лопотать и сердиться. И вы вынуждены прекратить общение…

Видел ли Антон Бабушку любящую, заботливую? Нет, не видел. А Бабушку беспомощную, Бабушку наивную, Бабушку-ребенка, которой не грех было бы и уступить? Нет, конечно, тоже не видел. Видел ли в Бабушке себя — каким она его видела? Нет, не видел, но чувствовал, что образ Разумного Послушного Мальчика ему предлагают, навязывают, — и защищался, как мог…

Переигровочный вариант: "Как Апельсин перехитрил Пряника".

Бабушка. Антон, послушай-ка, помоги досказать сказку. Однажды Апельсин (достает апельсин) пришел в гости к Прянику и вдруг видит, что Пряник уходит в Рот. "Эй, Пряник, — закричал Апельсин. — Постой, куда же ты? Погоди минуточку! Давай поговорим".

Антон-Пряник. Давай.

Бабушка-Апельсин. Слушай, Пряник, я ведь твой старый друг. Мне скучно без тебя. Если ты уйдешь в эту пещеру, я останусь один. Так с друзьями не поступают.

Антон-Пряник. Я не знал, что ты придешь. Я могу и не уходить. Только вот меня немножко откусили уже.

Бабушка-Апельсин. Это неважно. Давай пойдем вместе. Чур я первый!

Антон-Пряник. Хитрый какой. Я первый начал…

Бабушка-Апельсин. А я первый сказал, а кто первый сказал, тот и пенку слизал.

Антон-Пряник. Давай по очереди.

Бабушка-Апельсин. Ты уже откушен? Значит, теперь очередь моя.

Вернувшись в себя, затеяли Испорченный Телефон. Читателю эта давняя детская забава, наверное, хорошо известна. Вы что-то шепчете на ухо своему соседу, тот следующему, и так далее, пока ваше сообщение в преобразованном виде не возвращается к вам обратно. Я, к примеру, послав Антуану: "Много дел, молодежь!" — получил от Наташи: "Долго же ты сидел, мародер".

Разница между игрой и жизнью, как потом объяснял Д. С, в том, что в жизни мы обычно не подозреваем, в какую игру играем. Искажающие инстанции скрыты в играющих. Несколькими приемами — описывать их не буду — убедились, что, чем более значимы отношения, тем искажений больше; это, впрочем, подтверждается на каждом шагу.

Далее уже не в первый раз играли в игру, в разных вариантах называемую то «Переводчики», то «Ныряльщики», то «Чтецы», то «Удильщики» и т. п. Игра, развивающая навык вживания. Технические подробности опускаю; суть в том, чтобы совместными усилиями прочитать (выудить, перевести) контекст, или подсознательное содержание сообщения.

Одна из сцен.

— Мам, я пойду гулять. (Перевод: "Мне скучно, мой мозг в застое, мои нервы и мускулы ищут работы, мой дух томится…" Перевод слышимого матерью: «НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ, Я БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЙ ЛЕНТЯЙ, МНЕ ЛИШЬ БЫ ПОРАЗВЛЕКАТЬСЯ»…)

— Уроки сделал? (Перевод: "Хорошо тебе, мальчик. А мне еще стирать твои штаны". Перевод слышимого ребенком: "НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧТО ТЫ НЕ СВОБОДЕН".)

— Угу. ("Помню, помню, разве ты дашь забыть". — "СМОТРЕЛ В КНИГУ, А ВИДЕЛ ФИГУ".)

— Вернешься, проверим. Чтоб через час был дома. ("Можешь погулять и чуть-чуть подольше, у меня голова болит. Хоть бы побыстрей вырос, что ли. Но тогда будет еще тяжелее…" — "НЕ ВЕРЮ ТЕБЕ ПО-ПРЕЖНЕМУ И НЕ НАДЕЙСЯ, ЧТО КОГДА-НИБУДЬ БУДЕТ ИНАЧЕ".)

— Ну, я пошел. ("Не надеяться невозможно. Ухожу собирать силы для продолжения сопротивления". — "ТЫ ОТЛИЧНО ЗНАЕШЬ, ЧТО ВОВРЕМЯ Я НЕ ВЕРНУСЬ, А ПРОВЕРКУ УРОКОВ ЗАМНЕМ".)

— Надень куртку, холодно. ("Глупыш, я люблю тебя". — "НЕ ЗАБУДЬ, ЧТО ТЫ МАЛЕНЬКИЙ И ОСТАНЕШЬСЯ ТАКИМ НАВСЕГДА!.)

— Не, не холодно. Витька уже без куртки. ("Ну когда же ты наконец прекратишь свою мелочную опеку? Я хочу наконец и померзнуть". — "ЕСТЬ МАТЕРИ И ПОУМНЕЕ".)

— Надень, тебе говорю, простудишься. ("Пускай я и не самая умная, но когда-нибудь ты поймешь, что лучшей у тебя быть не могло". — "ОСТАВАЙСЯ МАЛЕНЬКИМ, НЕ ИМЕЙ СВОЕЙ ВОЛИ".)

— Да не холодно же! Ну не хочу… Ну отстань! ("Прости, я не могу выразить это иначе. Пожалуйста, не мешай мне тебя любить!" — "ТЫ МНЕ НАДОЕЛА, ТЫ ГЛУПА, Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ".)

— Что? Ты опять грубить? ("У тебя все-таки характер отца…")

Переводы эти, разумеется, не единственные, было много других вариантов, вообще точного перевода с подсознательного дать невозможно, ибо язык этот МНОГОЗНАЧЕН. Версии, интерпретации, толкования… Ошибки могут быть очень серьезными, до бреда включительно. Но важно хотя бы знать, что переводить всегда есть что — подводная часть айсберга больше надводной…

При обсуждении заметили, что так получается не только с детьми. Все вроде бы гладко, все понятно, легко общаемся, отвечаем друг другу… Но в это же самое время общаются между собой — через нас — и еще какие-то личности, то ли глухие, то ли не желающие слушать друг друга: каждый слышит свое, говорит свое… Временами мы чувствуем присутствие этих чудаков, слышим их, они нам мешают, стараемся заглушить… И вдруг — бездна непонимания, вдруг оказывается, что заглушили-то нас ОНИ!..

После розыгрыша следующей сценки всем присутствовавшим предложили объяснить поведение Ребенка. Один из вариантов оказался точным, "в десятку", но и еще два других из пяти в какой-то степени правильны.

Отец. Сними рубашку.

Ребенок… (Отрицательный жест.)

— Сними, жарко.

— Не жарко.

— Да сними же, тебе говорю, весь вспотел.

— Не хочу. Не сниму.

Толстоват, нескладен, стесняется своего тела; не хочет сравнения — не в его пользу; боится, что его насмерть укусит в пупок оса — прошлым летом ему этим пригрозил в шутку какой-то умник; боится какой бы то ни было обнаженности, потому что окружающие чересчур зорки, а у него есть одна постыдная тайна; не желает загара, считает, что белый цвет благороднее — "бледнолицый брат мой"; хочет, наконец, утвердить свое право быть собой хотя бы на таком маленьком пустяке…

А почему же не объясняет сам? Потому что это слишком утомительно и мало надежд, что поймут, скорее изругают или подымут на смех; потому что стыдно; потому что нет подходящих слов; потому что и сам не знает…

Наконец, главная игра дня — Пятый Угол.

Название заимствовано от одной малосимпатичной забавы, когда несколько человек толкают одного друг к другу, из угла в угол, отвешивая при этом пинки и затрещины разной степени убедительности.

Представьте себе четырехугольную площадку, расчерченную мелом, наподобие всем известных уличных «классиков», со сторонами и углами, обозначенными таким образом:

Площадка эта, как легко догадаться, представляет собой Поле Отношений — координатную схему главных позиций Родителя по отношению к Ребенку, схему, конечно, предельно упрощенную.

В центре — Ребенок. Родители — один или двое — где-то внутри площадки.

Разыгрываются всевозможные импровизированные сценки. Переводческое Жюри с участием Ребенка прочитывает контекст поведения, и в зависимости от этого Родитель оказывается ближе то к одной стороне или углу площадки, то к другим. Задача же — попасть в центр, к Ребенку. Когда это достигается, выдается какая-нибудь шуточная награда за достижение равновесия или Гармоничной Позиции.

Но это нелегко… Я, например, участвовал в четырех этюдах, где вся моя роль заключалась в том, чтобы подойти к своему Ребенку с вопросом: "Ну, как дела?" — и каждый раз в результате оказывался в одном из углов площадки, получая соответственно титул Виноватого, Сверхопекающего, Отстраняющего, Обвиняющего… Вот как это выглядело в переводе с подсознательного.

Вот ведь как!.. Стоит чуть прибавить темперамента, как моментально впадаешь в грех сверхактивности, опаснейшая ошибка! Сдержал, пригасил себя — угодил в пассивность; из вины шарахаешься в обвинение, из альтруизма — в эгоизм. То слишком мягок, то чересчур давишь, а до Ребенка так и не добираешься…

Одна мама в нескольких сценах повторяла одно и то же: "Ужин готов", и каждый раз, как и я, оказывалась в каком-нибудь из углов.

ВИНОВАТЫЙ: "Соизволь, сделай милость, хоть это и не совсем то, что ты любишь".

СВЕРХОПЕКАЮЩИЙ: "Не вздумай отказываться, ешь все до крошки".

ОТСТРАНЯЮЩИЙ: "Как видишь, я выполняю свою функцию. А вообще шел бы ты к бабушке".

ОБВИНЯЮЩИЙ: "Марш к столу, тунеядец!"

ВИНОВАТЫЙ: "Бедняжка, я знаю, что тебе скверно живется, но что мне делать?!"

СВЕРХОПЕКАЮЩИЙ: "Дай мне исчерпывающую информацию, чтобы я понял, во что вмешаться. Дай возможность позаботиться о тебе".

ОТСТРАНЯЮЩИЙ: "Надеюсь, ты понимаешь, что мне не до тебя; надеюсь, не станешь и впрямь рассказывать, как дела".

ОБВИНЯЮЩИЙ: "Что еще натворил, негодяй эдакий, признавайся. Ничего хорошего от тебя не жду".

Еще один папа пытался сказать каждодневное: "Садись заниматься" или "Иди делать уроки". Вот что из этого выходило.

ВИНОВАТЫЙ: "Знаю, что тебе не хочется, но хоть для очистки совести, хоть для вида…"

СВЕРХОПЕКАЮЩИЙ: "Я и только я знаю, что тебе надлежит делать в каждый момент, без меня ни шагу. Всегда с тобой, всегда вместе".

ОТСТРАНЯЮЩИЙ: "Делай в принципе что угодно. Главное, чтобы тебя не было видно и слышно".

ОБВИНЯЮЩИЙ: "Опять будешь ловить мух, лентяй злостный, халтурщик бессовестный. Я тебе покажу, я заставлю!"

Опускаю множество подробностей и вариантов. Когда в конце игры подвели итог, оказалось, что всех нас, родителей, можно весьма приблизительно разделить на три категории. (Названия игровые, не претендующие на научность.)

Нормальные (гармоничные). Колеблясь в умеренном диапазоне между разными сторонами и углами Поля Отношений, находятся в некой степени приближения к равновесию, к Гармоничной Позиции. Стремятся к пониманию. Доверяя своей интуиции, вместе с тем отдают себе отчет в своем незнании Ребенка, не перестают его изучать, гибко перестраиваются.

Если и не большие оптимисты, то, по крайней мере, не лишены юмора, в том числе и по отношению к собственной персоне.

Сочетают энтузиазм и трезвый скепсис, доброту и долю эгоизма, самоотверженны, но только в критических ситуациях; трудолюбивы, но вместе с тем и слегка ленивы.

Это не значит, что на всякое свойство непременно имеется противосвойство, эдакая во всем золотая серединка, нет, могут и резко выступать несбалансированные черты, например вспыльчивость или тревожность, даже порядочный эгоизм или грубость, даже душевная болезнь — что угодно; но плюс к тому три непременных качества: самокритичность (без самоедства), стремление к самоусовершенствованию (без фанатизма) и умение быть благодарным жизни.

Крупное везение для Ребенка, особенно если таких родителей целых два.

В дружных семьях Гармоничный Родитель худо-бедно получается из двух «половинок» — матери и отца. Главное, чтобы на «выпуклость» одного приходилась «вогнутость» другого, пусть и не в совершенном соответствии.

Собственно, для создания такого Родителя и нужна семья.

Раздерганные (неуравновешенные). Размахи колебаний в Поле Отношений чересчур велики, равновесие удерживается ненадолго. Буквально в течение минуты Раздерганный может перейти из одной сдвинутости (см. ниже) в другую, в третью, в четвертую и т. д. Например, такая последовательность: чувство вины перед Ребенком, тревога — неумеренная заботливость, сверхопека и сверхконтроль — давление, чрезмерная требовательность — обвинения, наказания (неблагодарный, не принимает заботы) — опять чувство вины и тревога (бедное дитя, затравили) — потакание и вседозволенность — снова обвинения и наказания (совсем распустили, сел на голову окончательно) — опять чувство вины — и все сначала…

Обычное явление, к которому Ребенок, однако, в большинстве случаев приспосабливается и превращает своего Раздерганного Родителя в относительно нормального. Конечно, не без издержек…

Причины раздерганности обсуждались долго и страстно. Общепринятая гипотеза "такова жизнь", высказанная мною, была энергично отвергнута оппонентами и в их числе Д. С. утверждавшими, что "такие мы". "А почему же такие мы? — отбивался я. — Потому что такая жизнь, разве не так?" — "Так, но такая жизнь потому, что такие вы", — возразила Наташа. "Кто это вы?.. А вы?" — "Не переходите на личности, а то дам характеристику", — пригрозил Черный Критик.

Из этого круга не намечалось выхода, пока не попросил слова вышеупомянутый Завпамятью Кронид Хускивадзе, в мирской должности доцент, археолог.

— По моим личным наблюдениям, — сказал он, — родители бывают горячие либо холодные, вот и все, эти две крайности. Очень редко встречается теплохладная середина, эта самая норма, которую я уважаю, но, честно говоря, не люблю.

Кажется, все ясно. Горячий родитель нормален, холодный — паталогичен; это доказывается уже тем, что нас, горячих родителей, — подавляющее большинство. И все же я хочу поделиться соображениями о ненормальности именно нашей.

Вот в чем, наверное, дело. Наш родительский инстинкт потому так и горяч, потому и дан нам с таким мощным избытком, что Природа, не знающая противозачаточных средств, вменяет нам в обязанность проявить его не какие-нибудь один-два раза, а МНОГО раз. В яичниках женщины находятся 500–600 яйцеклеток, каждая из которых имеет шансы быть оплодотворенной; в семенниках мужчины — миллионы сперматозоидов. Много раз должна беременеть и рожать нормальная женщина, много раз зачинать и воспитывать нормальный мужчина. Нормальная природная семья — многодетная, с несколькими поколениями детей — ранними, средними, поздними… Так рассчитан и организм человеческий, и психика с ее инстинктами. ПО ИДЕЕ мы все должны быть многодетными отцами и матушками-героинями!

И так ведь оно и было на протяжении тысяч предшествовавших поколений. Год за годом — ребенок, еще ребенок, еще… Старшие уже самостоятельны и имеют своих детей, младшие еще вынашиваются и вынянчиваются. Старшие нянчат младших, те, в свою очередь, еще более младших. Общий труд и борьба за существование. Со стороны родителей никакой особой демократии, никаких таких сантиментов. Невозможность повышенного внимания ни к кому из детей, кроме самых малых, грудных. У каждого ребенка свои права соответственно возрасту, но еще больше обязанностей… Таков в общих штрихах портрет естественной семьи. Это наша история, наши истоки, и так обстоит дело еще и до сих пор у изрядной части населения Земли. Восемнадцать детей имела еще и моя прабабушка, не отмеченная никакими наградами.

И вот если посмотреть на дело ТАК, то оказывается, что у горячего родителя избытка родительской любви не так уж и много, а пожалуй, и вовсе нет. В самую меру, как раз.

Ну а что получается сегодня у нас с вами?..

Нормальная, простите, обычная цивилизованная городская семья имеет детей — один, два… Подумать только, три уже считается чуть ли не многодетной! По счету дикарей "один, два, три — много"!.. Да ведь и троих-четверых детенышей с точки зрения эволюции с ее миллионновековым опытом НЕДОСТАТОЧНО даже для обеспечения мало-мальской вероятности продолжения рода!

Легко представить себе, с какой жалостью и ужасом посмотрели бы наши пращуры на современную городскую пару, размышляющую, заводить или не заводить второго ребенка.

Давайте же осознаем внезапную перемену, эту серьезную ломку нашей природной психики. Не будем говорить "хорошо — плохо": и в многодетности есть очевидные суровые минусы, и в малодетности свои плюсы. Не все естественное хорошо, но все хорошее естественно!..

Основной, массовый, нарастающий факт: родительская любовь из естественно экстенсивной, то есть широко распределенной, в приблизительной равномерности, между множеством детей, сделалась неестественно интенсивной — узко направленной на одного-двух. То, что тысячелетиями распределялось между семью — двадцатью, теперь получает один, в лучшем случае двое-трое. Всю любовь, все внимание. И не только, заметим, всю любовь и внимание. И тревожность, и чувство вины, и требовательность, и агрессивность, и потребность властвовать и подчинять тоже можно распределять и экстенсивно, и интенсивно…

Воспитывая одного-двух детей, мы не имеем возможности достаточно объемно изучить роль Родителя и себя в этой роли — все долгие годы остаемся, по существу, неопытными.

Когда чадо подрастает, наш неизрасходованный инстинкт заставляег нас видеть в нем маленького, все того же маленького: чадо этому более или менее успешно сопротивляется, инстинкт загоняется вглубь. Становясь бабушками и дедушками, либо выплескиваем накопившийся избыток на внуков, что тоже не всегда выходит удачно, либо, спохватываясь, решаемся наконец пожить для себя…

— Ну-с, так что же вы наконец предлагаете? — холодно перебил Черный Критик. — "Плодитесь и размножайтесь?" Как минимум троих-четверых сопливых?

— А почему бы и нет?

— А проблема перенаселения? А обслуга и кое-какой дефицит? А жилплощадь? Назад, в пещеру? (Аплодисменты.)

— Не вульгаризируйте, уважаемый Черный Критик, — не сдавался Кронид. — Критическое самосознание помогает сбалансироваться, приблизиться к объективности…

— Перевожу: да здравствует нелюбимая вами умеренность и теплохладность, да здравствует рациональность, долой порывы, долой любовь, а?

— Чушь, передергивание! — Кронид не на шутку взорвался. — Злоупотребление Испорченным Телефоном!

Практический выход только один: не ограничивать Ребенка своей любовью и не ограничиваться любовью к нему! Позволять себе любить и чужих детей, позволять себе любить целый мир, черт возьми, не боясь, что у Ребенка от этого что-то убавится, наоборот, прибавится! Целый мир!

— Интересно, а что вы скажете, если я попрошу вас взять и меня в сыночки?..

Сдвинутые. (Игровые термины, повторяю, не строги.) Тяготеющие к какой-то одной из возможных позиций, сидящие в одном из углов.

От Раздерганных (которых можно назвать и подвижно-сдвинутыми) отличаются внутренней неподвижностью, закоснелостью.

Чаще всего в семьях неполных — развод или ранняя потеря… Если оба Сдвинутых Родителя живут с Ребенком под одной крышей, то вместо положительной взаимодополнительности работает отрицательная: один сдвинут в одну сторону, другой в другую или оба в одну и ту же, а Ребенок совсем в иную…

Помимо обширного семейства Виноватых и Виновато-Тревожных ("Я виноват уж тем, что я родитель"), которые легко становятся Сверхопекающими (Наседки, или Клуши Обыкновенные, Клуши Страждущие, Клуши-Кликуши) и Сверхконтролирующими ("Мы делаем уроки"), с одним из подтипов в виде Производителя Вундеркиндов ("Мы ставим рекорд"), здесь оказываются:

Потакатели-Сопереживатели (до степени невольного развратительства),

Устраиватели и Пробиватели — все те же Сверхопекающие, уже в великовозрастной ориентации, легион Обвиняющих ("Ты виноват уж тем, что ты ребенок") всевозможных окрасок, тембров и жанров (Крикуны, Ворчуны, Пилы, Подковыры, Кувалды, Проповедники и т. д), а также изрядная партия Безучастных Созерцателей ("Меня нет, тебя нет") и Отстраняющихся Эгоистов, в чистом виде, впрочем, довольно редких (чаще в сочетании с обвинительно-требовательной настроенностью).

Совершенно ужасен Родитель Преследующий или Давящий, сочетание сверхопеки с постоянными обвинениями — залог либо шизоидности, либо глубокой неискренности у сопротивляющегося Ребенка и дефекта воли у сдавшегося. Страшна и Уходящая Мать, и Забронированный Отец. Не говорим о пьяницах и хулиганах, о родителях-кукушках, о вымогателях и эксплуататорах собственного потомства…

Во всех этих и многих неперечисленных случаях даже чрезвычайно гармоничный по натуре Ребенок имеет большие шансы вырасти тоже Сдвинутым в свою сторону или по меньшей мере Раздерганным. Всевозможные неврозы и деформации личности, затяжные кризисы, которые могут обратить в духовное благо только мощные творческие натуры…

Взял заключительное слово Д. С. и все мы примолкли, внутренне уличая в каком-то из видов сдвинутости себя, кое-что вспоминая… Очевидно, заметив некоторую нашу пришибленность, Доктор стал объяснять, что и «раздерганность», и «сдвинутость», даже и самая закостенелая, все-таки не есть безнадежность, что на то мы и люди…

Приходим в родительство не со знаком качества. Преподносим Ребенку вместе с любовью и самыми благими намерениями свой характер, с его изъянами и кривизнами, свое переменчивое настроение, свое невежество и эгоизм, болезни, кучу неразрешенных проблем, от бытовых до духовных, — все наше лучшее и все худшее.

А Ребенок?.. Не ангел, отнюдь. Все то же самое.

Уже в утробе между плодом и матерью может обнаружиться несовместимость, родственная аллергии и опасная для обоих. А сколько дальше, на других уровнях?

Ребенок получает травму или серьезно заболевает — у всякой, даже и самой гармоничной матери возникают тревожная напряженность, некоторая суетливость… А если мнительна? Если дитя — единственный свет в оконце?.. Такой матери, можно сказать, обеспечена длительная невротическая реакция с судорожным стремлением держать чадо под колпаком, постоянная паника. Жизнерадостный, уравновешенный ребенок такую реакцию выдержит, из-под колпака вылезет, с потерями, но отобьется. А если и сам тревожен, меланхоличен? Обеспечен уже и его невроз, а далее — деформация характера, ущерб личности. Цепная реакция.

Ребенок вялый, медлительный, слабо ориентирующийся может побудить и вполне уравновешенных родителей к сверхопеке, которая будет задерживать его развитие и загонять еще прочнее в пассивность, побуждающую родителей к дальнейшим инициативам… Опять замкнутый круг.

Ребенок активный, подвижный и возбудимый, если родители относительно флегматичны, может легко выйти из-под контроля и причинить много неприятностей и себе и другим. Если и родители достаточно активны и властны, все может быть в полном порядке; если же у одной или обеих сторон, как часто бывает при энергичном характере, повышена и агрессивность — уже страшно: конфликты, жизнь в атмосфере обвинений и наказаний…

Из пяти детей, растущих у Обвиняющих Родителей (статистика интуитивная), двое выработают защитную толстокожесть и станут точно такими же родителями для своих детей. Из трех остальных один имеет большие шансы стать озлобленной всеотвергающей личностью — негативистом или непрерывно самоутверждающимся психопатом; другой — бесхребетным небокоптителем или безотвественным прожигателем жизни; третий — либо подвижником, либо депрессивным невротиком с повышенным риском самоубийства. Для этого последнего любая доза обвинения была противопоказана с самого начала — полнейшая беззащитность. (Как раз беззащитность нередко и провоцирует…)

Ребенок — наш проявитель. И нельзя все свести к схеме, что мы воздействуем, творим дитя, а оно «получается». И Ребенок творит нас. Сколько угодно случаев, когда не без помощи наших дорогих деток мы болеем и ускоряем свое отбытие в мир иной. Но столько же и родителей вылеченных, спасенных детьми!..

На этой полуоптимистической ноте Д. С. и закончил и мы поспешили по домам.

Интермедия о разводе

Из текста, не вошедшего в книгу: "…Печальная типичность ситуации такова, что нужна книга для массового употребления, специально о разводе — разводоведение — с подробнейшими практическими указаниями…"

Из обсуждения с Д. С.

Д. С. "Печальная типичность"?.. Во-первых, не все разводятся…

В. Л. Кто же сказал, что все…

— А во-вторых, иногда развод для детей очень даже не плох, я имею в виду превышение КПД над КВД.

— Что такое КВД?

— Коэффициент вредного действия. Не говоря уж об алкоголиках, домашних хулиганах и психопатах повышенного типа, но даже и просто при хронических конфликтах…

— Так ведь и я о том же. По-моему, если выбирать: домашняя война или развод, то развод — из двух зол меньшее.

— Это по-вашему. А по-моему, надо спрашивать об этом еще и детей. Во-первых, до некоторых родительских войн ребенку просто нет дела.

Пауза.

— А во-вторых?

— А во-вторых, если бы развод автоматически устранял конфликт. Полем действий становится ребенок А это уж, сами знаете…

— Он и без развода арена битв. И ведь еще как разводиться. Вот год назад звонят давние приятели, муж и жена. "Приходи, говорят, у нас завтра праздник. Обязательно приходи".

Что, спрашиваю, за праздник? «Разводимся». Ну, поздравляю, говорю, детки, дозрели. "Вот-вот, говорят (у них параллельные аппараты, как и у вас), поняли мы теперь твою мысль, что брак явление устарелое". Это не моя мысль, говорю, книжки читать надо. Пришел. Большая компания, замечательно посидели, не хуже, чем на свадьбе, кричали «горько»… Оба были помолодевшие, обнимались, целовались, плакали немножко…

— А дети?

— При сем присутствовали девочка 10 лет и пятилетний мальчишка. Им объяснили, что теперь у них будет не один дом, а два, папин и мамин. Девочка поняла. Мальчик спросил: "А зачем, разве нам одного дома не хватает?" Ему сказали: "Понимаешь, Сашок, нам с папой вдвоем стало тесно, боимся, что кусаться начнем. Мы лучше будем ходить друг к дружке в гости. Будем дружить". Он тоже сделал вид, что понял.

— И как теперь?

— Папа женился второй раз, братик там появился. Первая и вторая жены подружились, папа с маминым другом тоже в прекрасных отношениях. Отпуск недавно провели все вместе, в байдарочной компании…

— Все понятно, случай один из тысячи. Если вы поняли меня так, что взрослые должны мучиться ради детей, а тем самым и детей мучить, то вы ничего не поняли.

— Кто же сказал, что понял. Что вы хотели выразить?

— Некоторые разводные ситуации с точки зрения детей. Для будущего справочника по разводоведению.

— Я весь внимание.

— Для удобства исключаем случаи разводов при совсем малых детях, не дотигших еще сознания, что у них должны быть и папа и мама.

— А с какого возраста уже есть такое сознание?

— Вот это очень трудно сказать. У кого с года, у кого с пяти, у кого никогда.

— Поэтому и исключаем?

— Виноват. Не исключаем, а имеем в виду, что родителям придется все равно объяснять, возможно, и встречаться… Короче, все то же самое.

— Я весь внимание.

— Я ребенок. Задавайте вопросы. Пауза.

— Э-э… Гм… Мальчик, как тебя зовут?

— Не знаю.

— Как не знаешь? Тебе разве не говорили, как тебя зовут?

— Мама говорит, что я Митя. А папа говорит, что Дима.

— Так ведь это одно и то же.

— Нет, не одно.

— Это же Дмитрий. И Митя — Дмитрий, и Дима — Дмитрий.

— Я не Дмитрий.

— Как?.. Почему?

— Не хочу быть Дмитрием. Мне не нравится.

— Но ведь тебя не спра… А какое имя хотел бы?

— Никакое.

— Почему?

— Потому что, когда у тебя нет имени, никто из-за тебя не дерется.

— Ты так думаешь?.. Ну хорошо, а скажи…

— Только не спрашивайте меня больше, пожалуйста, про моих папу и маму, ладно? Спрашивайте про других.

— Хорошо. Скажи, как ты думаешь, это очень плохо, когда мама и папа ссорятся?

— Нет.

— Как ты сказал?

— Я сказал: плохо не очень. Все ссорятся, а почему им нельзя?

— А что такое плохо?

— Плохо — это когда папа и мама не хотят друг дружку простить.

— А что такое очень плохо?

— Когда не любят. И когда врут.

— Это совсем плохо.

— Это еще не совсем плохо.

— А что же совсем плохо?

— Совсем плохо, когда и тебя заставляют не любить. И заставляют врать.

— Да… А тебя…

— Дяденька, я же вас просил.

— Извини.

— Я знаю многих ребят, которых мамы заставляют не любить пап, а папы заставляют не любить мам. И заставляют врать и те, и другие. А некоторых еще и заставляют любить новых пап и мам, и опять заставляют врать. Знаете, что получается с этими ребятами?

— Что?

— Они делаются мертвыми.

— Как?..

— Одному моему знакомому мальчику мама с шести лет твердила, что его папа плохой и что он ушел от них потому, что не любит их, а значит, и его, папу, любить нельзя. Мальчик этому верил, но не любить своего плохого папу не мог. Только скрывал это от мамы и от себя самого, то есть врал. И себе, и маме. И вот как-то однажды они с папой встретились. Мальчик сказал: "Папа, ты плохой. Я тебя люблю за то, что ты плохой. А маму люблю за то, что она хорошая". И заплакал.

— А папа?

— И папа… Я хотел вам сказать, что тот мальчик все-таки сумел превратиться обратно в живого. А одна девочка, которую папа сумел заставить не любить маму…

— Что?

— Девочка эта по решению суда жила с папой. Почему так решил суд, я не знаю. Видеться с дочкой папа разрешал маме только в своем присутствии. (Так и многие мамы делают, когда дети остаются с ними.) Мама девочки от этого сходила с ума, она и так была нервная. А девочка была маленькая, не понимала, что происходит. Мама приходит, но вместо того чтобы играть с ней, кусает губы, дергается. Папа смотрит на нее ледяными глазами. А когда мама уходит, говорит дочке, что мама ее не любит. Бесконечные похвалы и ласки, подарки, каких мама дарить не может. Папа даже машину купил и сказал, что это только для нее. Как же не любить папу — и как любить маму?.. Но мама не отступилась. Опять суд в присутствии девочки. Папу адвокат мамы, поговоривший до этого с дочкой, спросил: "Зачем вы купили для дочери автомашину? Не кажется ли вам, что это преждевременный подарок? Ведь ваша дочь еще очень долго не будет иметь водительских прав. Машина за это время придет в негодность". "Я купил машину для себя", — сказал папа. Девочка вскочила с криком: "Папа, ведь ты же сказал, что для меня?!" На другой день после суда убежала из дома. Ее так и не нашли.

— Извините, я немного вышел из роли.

РАЗМОРАЖИВАНИЕ БЫВШИХ ДЕТЕЙ

…Иногда, в порядке обмена опытом, я сижу, вернее, лежу у Д. С. на индивидуальном приеме — да, именно лежу на кушетке под видом загипнотизированного пациента. К такому здесь привыкли. Входящие не обращают на меня особого внимания. Слушаю, потихоньку подсматриваю… Естественно, играя загипнотизированного, нетрудно и впрямь впасть в гипноз, да еще в такой обстановке. Вероятно, этим можно объяснить некоторые иллюзии…

— …Здесь вы решаете себя из Другого, вы из него, вы для него. Поэтому всего прежде расслабьтесь, — пояснял Д. С. одому начинающему коллеге, — расслабьтесь мощно, концертно — откиньте себя — и включитесь — прием… Зацепкой может быть что угодно — и завитушка волос у виска, и моргание, оно ведь может жить от человека отдельно, как улыбка Чеширского кота, и, однако, человек именно в нем, и какое-то особое колыхание платья… Погружаетесь — начинаете слышать, начинаете жить… Главное, чтобы вас в себе было как можно меньше — только резонанс, только прием…

Прием сейчас начнется, я уже здесь, а вот и он входит, румяный невзрачный мальчик, виновато улыбается медсестре Нине, садится, откидывается. Очередь двинулась. Первым записан пациент С., алкоголик, запои на почве тяжких депрессий — едва он приоткрывает дверь, Д. С. становится отменно сухощавым, щеки втягиваются, обрисовывается хищный профиль аскета… Опять с похмелья, состояние простоквашное… Бормочет оправдательную невнятицу, Д. С. не слушает, ощетинивается — все ясно и надо дейстововать. Бледен, стальные глаза, резкий ломаный голос, пациент спит, прямо в кресле, императивный гипноз… Поспешно поднимаюсь, неуклюже помогаю переместить С. на кушетку, сам притуливаюсь как-то сбоку…

…Тебя нет, есть только Входящий, его походка, осанка, лицо, голос, мимика, поток сознания, эскиз ситуации, рисунок судьбы — все это становится тобой, с каждым новая жизнь, и в этой жизни ты — всё, что знал, делал, думал, чувствовал раньше, все прежде Входившие, сгусток знаний о том, как бывает, но всё сначала, но все иначе — появляется М., нескладная личность неопределенного возраста — вернее, старик с детства, а сейчас ему вроде бы 33, вроде бы работает в какой-то организации, вроде бы женат, вроде бы разводится — все вроде бы, потому что нереально это все, потому что не верит он в собственное существование, не участвует в спектакле, а так, статист. Выглядит так, будто уже пьяный портной, торопясь под праздник закончить и загулять окончательно, наудачу скроил его из несгодившихся обрезков других людей… И оттого все в нем напряжено, стиснуто, местами перекошено, местами висит — неудобно жить, неудобно… По клинической терминологии — тяжелый шизоид; болезни нет, просто такое существование. Безобиден, как травка, подозрителен, как носорог. Заколоченный со всех сторон ящик, не черный, а… Что случилось с Д. С.? Ну и солидность! Невероятно тучен, оплывшее лицо, профессорские сдобные глазки, один из которых к тому же слега косит; бровей тоже нет… Ни о чем не спрашивает, покашливает, пациент тоже покашливает, напрягается до последнего сосуда… И вдруг — что-то происходит, что-то неуловимое — сидят два обычных непримечательных человека, тихо беседуют…

…спрашивай, утверждая, и утверждай, спрашивая. Улавливай замешательство, особую четкость, многословие, категорические отрицания — все эти оконца и дверцы, ходы в подсознание… Твой взгляд, внимание, молчание — уже действие, быть может, на годы вперед, на целую жизнь… Слушай завороженно… Умей перебить, засмеяться, умей не договорить, не дожать…

…Входит женщина (взрыв несчастной любви, отягощенной злосчастным характером), говорит, говорит и плачет, плачет и говорит уже по третьему заходу, а Доктор слушает, внимает неутомимо, вставляя только бессловесные реплики. Утешения не предвидится, утешения и не нужно…

Дама уходит, смеясь, ее сменяет пациент У., невротик с детства, тревожно-мнительный ипохондрик. Д. С. держится спокойно и просто. Только глаза, без улыбки и без вопроса — глаза барханного цвета, глаза-песок. Набор интонаций предельно скуп, слов почти нет, молчание, впитывающее тревогу собеседника… Потом несколько минут негромкая, ритмично-певучая речь, слова неразборчивы, о погоде, что ли, неважно, работают микровставки.

В диагностике главное — видение подсознания (слышание, интуиция — все едино, точного слова нет). Переболев Фрейдом, понял, как легко в суждениях о человеке стать жертвой подсознания собственного, как велика опасность впасть в "игру на понижение": все от секса, все от самолюбия, от шизофрении… Все от всего!

Стереоскопия Входящего: тот-то и тот-то, шизоид-циклоид, маньяк-холерик, неврастеник-истерик, пикник-чайник, регбист-мазохист, закомплексованный-засекреченный. Сын родителей, места, времени и культуры, — крепостной, если бы в прошлом веке, жрец, если бы в Древнем Египте… Вся эта бытность вариацией на известную тему не мешает ему быть духом, животным, ни на кого не похожим, никогда не бывавшим посланцем далекой звезды, сыном Вечности…

…Кандидат в самоубийцы, за один год потерял сына, жену, работу. Глубоко заморожен, вялые автоматизмы. Д. С. тоже будто только что вынут из холодильника — медленно шепчет что-то невразумительное, опять замолкает, опять пытается пошептать… копошение… Пациента (я это чувствую по своим капиллярам) начинает обволакивать какое-то призрачное тепло, что-то оттаивает… Д. С. вживается в восхитительное наклонение, искусство скрытнейшей похвалы. Раскованная импровизация, развивать надо вдохновенно и точно, огня хватит ли?.. Жесты увереннее, в голосе нарастает мажор, дыхание мужской правоты, нечто львиное, говорит то отрывисто, то почти нараспев…

Стоп!.. Я почувствовал это секундой позднее, я чувствовал, что он сам уже чувствует…

Пережим! — Занесло! Фальшь! — Внушение не срабатывает! — Пациент снова стремительно замерзает, проваливается, связь вот-вот оборвется… Назад!? — Но назад нельзя!..

Все убил преждевременный выпад, поспешность. Пришлось сдаться на милость химии, положить в больницу.

Безмерно различны люди. Причудливые своекровные существа… Иногда кажется, что Природа лишь пошутила, придав нам более или менее одинаковую оболочку.

Вчера приходил человек-черепаха, с панцирем на душе. В тишине, под лучами ласки маленькая головка на морщинистой шее высовывается, размякает, но при малейшей незнакомой вибрации втягивается обратно. Беззлобие и безлюбие. Спячка-депрессия семь месяцев в году…

Потом женщина-одуванчик, с облетевшими парашютиками любви — дунул ветер… До следующей весны.

…Если все мы такие единственные, такие особые, то для каждого и единственный Врач, единственный Друг, Возлюбленная, Возлюбленный?..

Ну конечно, а как иначе. Но где?..

Океан Невидимых Снов — и земля, злая, грязная.

Здесь мы работаем.

Кот в мешке

Почему дети получаются не такими, как хочется

Знаешь, что думал мальчик, которого ты вчера спрашивал, почему он грустный? Он подумал: "Да отстань ты от меня"

"Добрый вечер, В. Л, позвольте напомнить, что в четверг, 18 ноября, в 18.00 состоится очередная игра цикла "Взрослые дети". Согласно договоренности рассчитываю на Ваше участие в качестве Бабушки.

Заодно хотелось бы кое-что уточнить по незаконченному разговору. Нет, В. Л., я вовсе не детоцентр, как Вы изволили выразиться. Плачевнее всего обстоят дела как раз там, где детьми «занимаются» и где вместо живого общения появляются «системы», «концепции», «формирование» и тому подобные чудовища…

Легион детоцентринеских мам, пап, бабушек и иже с ними: "Позвольте, но как же?.. Ведь трудный ребенок, больной ребенок делается проблемой волей-неволей. И разве не в детях, в конце концов, наше счастье и смысл нашей жизни?.."

Легион эгоцентрических детей: "А вот и не надо. Не надо делать из нас смысл вашей жизни, это мешает нам искать смысл нашей. Не надо делать из нас свое счастье — это невыносимо, счастье прямой наводкой".

Тайна воспитания есть тайна поэзии, неужели и с этим будете спорить?..

Самые гармоничные и духовно здоровые дети, при прочих равных условиях, вырастают в семьях, занятых от велика до мала общим жизненным делом, определяющим дух семьи, делом, дающим старшим естественный авторитет и привлекающим младших радостями, опасностями, ответственностью… Я теперь убежден, что цель "хорошо воспитать ребенка" нельзя ставить. Но цель эта достижима, если входит в Сверхцель…

До четверга! Добрых снов. Ваш Д. Кет."

"Доброе утро, Д. С., спасибо, постараюсь не подвести. Задаю Вам вопрос из роли, в которую Вы меня загнали: позвольте узнать, какой бабушке Вы докажете, что нельзя делать внука смыслом своей жизни или хотя бы что ему нельзя этого показывать?.. Нет, уж кто-кто, а бабушки и дедушки должны обожать своих внучат, да-да, обожать. Больше такого случая не представится!..

Общее семейное дело — не утопия ли?.. В подавляющем большинстве семейств главная проблема — друг другу по возможности не мешать. Общие дела возникают только от случая к случаю (перестановка мебели, выяснение отношений), и даже самые идиллические объединяющие занятия (созерцание телевизора, совместный поход на лоно природы, возделывание огорода) не гарантируют, увы, мира и радости. Помните семейство М-х? Три года подряд выезжали в деревню для укрепления уз. В результате даже собака взбесилась.

Не знаю, как Вы, а я в детстве очень хотел быть смыслом жизни и счастьем своих родителей и очень расстраивался, когда мне казалось, что это не так. Мои родители ставили себе целью хорошо меня воспитать, а если из этого мало что вышло, то что поделаешь, все мы коты в мешке…"

ВОРОТА ДУШИ

(Из бесед Доктора)

Если бы все люди с детства могли постигать тайну внушаемости, то они, кажется мне, стали бы совершенными существами… Может быть, более чем людьми.

Когда вы плакали, еще не помня себя, и вас брали на руки, успокаивали, укачивали, убаюкивали — это было внушение;

когда пугались чьего-то громкого голоса или сердитого лица;

когда останавливались в ответ на оклик;

когда смеялись от того, что кругом было весело и вас развлекали, — это было внушение;

когда подражали кому и чему попало, не замечая этого или нарочно стараясь, потому что вам нравилось, — это было внушение;

когда узнали свое имя и простодушно поверили, что оно и вы — это одно и то же;

когда поняли, что нужно ходить в туалет, что нельзя многое делать, многое трогать;

когда начали понимать слова и верить словам;

когда начали слушаться взрослых…

когда играли со сверстниками…

когда слушали музыку, когда смотрели кино…

когда начали пить и курить, когда следовали за модой…

когда влюбились…

Космос человеческих отношений, всепроникающий, вездесущий.

Внушаемость — ворота души: открытость Другому, способность верить.

Столь очевидная и беспредельная, детская внушаемость сохраняется и у взрослого, но претерпевает сложные изменения, переходит на новые уровни. И врачебное внушение, и гипноз возможны лишь потому, что в каждом всю жизнь продолжает жить, страдать и надеяться внушаемое дитя.

Внушаемость связывает и согласует новоприбывшее существо с окружающими, делает ребенка человеком своего места и своего времени. Всем, что нами усвоено, мы обязаны ей.

Но внушаемостью человек лишь начинается.

В нас заложено и изначальное ее отрицание — самость, природная самобытность. Развиваясь вместе с нами, внушаемость делается все более избирательной, начинает сама себя сдерживать, опровергать, начинает осознаваться и — если только развитие не останавливается — переходит в управляемую САМО-внушаемость. Только так возникает существо мыслящее и способное к самоусовершенствованию — существо творческое — человек духовный.

Упрямство и обострения. Каждый день, если не каждую минуту, мы видим, как ребенок сопротивляется нашим внушениям. Хорошо это или плохо?..

Отличим сопротивление от невосприятия. Маленький ребенок может просто не понимать обращенную к нему речь или, заигравшись, не услышать сердитый голос — у него может не хватить внимания, чтобы дослушать вас, может быть слишком хорошее настроение, чтобы понять по выражению глаз, как вы серьезны…

Все это невосприятие: ворота не заперты, вы в них просто не попадаете.

Сопротивление — нечто иное. Ворота запираются изнутри.

Защита от внушений (антивнушаемость) начинает развиваться одновременно с внушаемостью, но с некоторым запозданием и неравномерно — полосами, периодами. Каждый ребенок проходит через несколько "возрастов упрямства" — они же и так называемые переходные.

Первый — обычно где-то между 2,5–3,5 годами. (Иногда, впрочем, что-то подобное заметно уже и у годовалых, но быстро сходит.) Очаровательный покладистый малыш вдруг или постепенно превращается в злостного капризулю. Отвергается любое предложение, приказ или просьба; на любой вопрос почти автоматически отвечает «нет», "не хочу", "не дам"… Может вдруг совсем перестать говорить, начать снова делать в штанишки, отказывается от горшка или сидит по часу. Все, что запрещают, стремится делать как бы назло или желая проверить, действительно ли запрещается. Шлепки и окрики действуют слабо, терпения не хватает, кажется, этому не будет уже конца.

В это время неуверенные или слишком уверенные в себе воспитатели, не понимая, что происходит, могут натворить бед. Начинают спозаранку «переламывать», серьезно наказывать.

ОСТОРОЖНО! ВЫ РИСКУЕТЕ СЛОМАТЬ ЛИЧНОСТЬ — в самом начале!..

А происходит вот что. Ребенок начинает пока еще неосознанно учиться утверждать свою волю и сознавать свое «я». Бросает свой первый вызов судьбе, миру, себе самому!.. И естественно, что это самообучение производится с такими излишками, с избыточностью — как всякая тренировка. Чтобы стать человеком, ОН ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ БЫТЬ СВОЕВОЛЬНЫМ.

Рискую дать такой совет: примерно в 1/3 случаев уступайте своему маленькому упрямцу, в 1/3 настаивайте на своем и в 1/3 оставляйте вопрос открытым, т. е. отвлекайте и отвлекайтесь, пойте песни, пляшите, смейтесь… Через некоторое время, весьма вероятно, проявится "упрямство наоборот", захочется того, чего вы уже якобы не хотите. (Прием срабатывает не только с детьми.)

Я сказал «рискую», потому что в каждом случае это соотношение должно быть индивидуальным — есть ведь и дети, у которых "возраст упрямства" начинается с первого крика и не кончается никогда — негативисты, строптивые. Есть и их антиподы…

Но как правило, уже в четыре года перед нами снова милое создание, желающее быть послушным и искренне огорчающееся, когда это не получается. Безгранично верит каждому нашему слову.

Второе обострение — где-то между 6–7, иногда ближе к 8–9 годам. Все то же самое, но на другом уровне. "Мама, ты говоришь неправильно, дядя Саша знает лучше тебя!", "Папа, ты сам ничего не умеешь!.." Скандал из-за одежки: "Вот не буду надевать эту майку, не нравится она мне, никто не носит такие, и вообще слишком жарко!"

Плохое настроение, усталость, предвестие болезни?.. Вполне возможно. Надо, однако, знать, что всякое скверное состояние выводит наружу подавляемые побуждения. Ведь как раз в это время начинает неотвратимо и стремительно нарастать объем требований со стороны Госпожи Необходимости — игрушки уступают место учебникам. И ребенку снова приходится доказывать себе, что он может быть если не полным распорядителем, то хотя бы совладельцем своего «я»; что, кроме «надо», бесконечного «надо», за ним остается и право на «хочется». Если в это время пережать «надо», может не состояться ни настоящая учеба, ни настоящая личность; если недожать — то же самое.

Рецидивы упрямства и всеогрицания будут происходить теперь всякий раз, когда ребенок будет чувствовать себя ущемленным в своих маленьких, но тем более драгоценных правах; когда самооценка его будет ставиться под угрозу; когда будут подавляться его активность и стремление к самостоятельности; когда будет скучно…

Теперь он следут не тому примеру, который перед ним ставят, а тому, который САМ ВЫБИРАЕТ. Кто интереснее, кто приятнее, кто проникновеннее, тот и проникнет…

Третье обострение — всем хорошо известный подростковый кризис, эта гормональная буря, которую и привыкли называть собственно переходным возрастом.

В этом возрасте максимальны и внушаемость, и антивнушаемость.

…Со мной происходит что-то небывалое, страшное, я бешено расту, у меня все меняется, и многое нежелательно, неприятно, стыдно… Я этого и не хочу, и хочу… Я не понимаю, почему часто так странно себя чувствую, мне хочется то спрятаться и не жить, то лететь обнимать весь мир… Я так нуждаюсь в одиночестве и так от него страдаю! Я не знаю, что подумаю через минуту, не мешайте мне, помогите!..

…Хватит принимать меня за дурачка, за ребенка, я уже взрослый! Прошу на равных, да, требую уважения! Но тот малый остаток детства, который у меня еще есть, дайте дожить, доиграть, оставьте, это мое!..

…Я не хочу жить так, как живете вы, я не хочу быть на вас похожим! Если бы я создавал этот мир, я бы сделал все по-другому, и вас бы — ТАКИХ — не было! Я бы не допустил! Я уже раскусил вас, я вами наелся, с меня хватит!..

…Отойдите, имейте совесть! У вас своя компания, а у нас своя, нам без вас свободнее, веселее, нам есть чем заняться… Вы нас кое-чему научили, спасибо, теперь мы учимся у себя самих, мы живем! Вы уже это забыли, старики, отодвиньтесь, дайте пройти!..

..Ах вот оно что. Оказывается, я ничего не знаю, ничего не умею и ни черта не смыслю ни в чем! Ни на что не годен, ничтожество полное! И это все благодаря вам, дорогие взросленькие, благодаря вашим сказочкам, вашему воспитаньииу!..

…Я должен узнать мир и себя, я нуждаюсь в жизненных экспериментах. Я хочу примерить и ту роль и эту, хочу испытать невероятное, хочу проверить известное. Мне нужны трудности и ошибки. Я хочу сам делать свою судьбу, я хочу жить как хочу, но сначала я должен узнать — ЧЕГО Я ХОЧУ?

…Я хочу верить, слышите? Я хочу во что-нибудь, в кого-нибудь верить! И поклоняться, и служить, и любить! Бескорыстно, самозабвенно! Но не бессмысленно! Хочу знать, хочу понимать — ЗАЧЕМ, и на роль бездумного исполнителя не согласен! Хочу, чтобы и мне верили, чтобы и мне поклонялись, чтобы меня любили!

(Из переводов с детского и не совсем)

Эффект дистанции запечатлен в старой пословице "Нет пророка в своем отечестве". Неизбежно нарастающая с годами защита от внушающих влияний ближайшего окружения и не в последнюю очередь от твоих, родитель.

Ты в отчаянии стоишь перед наглухо запертыми воротами, а его душа ищет, кому открыться. Всегда ищет.

ОШИБКА, ОТ КОТОРОЙ ТРУДНЕЕ ВСЕГО УДЕРЖАТЬСЯ. Даже при полном, казалось бы, понимании, при большом опыте…

За годы врачебной практики я вплотную узнал не одну, сотню людей, маленьких и больших, которые НЕ

здороваются

умываются

чистят зубы

читают книги

занимаются (спортом, музыкой, ручным трудом, языком… самоусовершенствованием включительно)

работают женятся лечатся

и т. д., и т. п. — ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ИХ К ЭТОМУ ПОНУЖДАЛИ. И приблизительно столько же тех, которые

УВЫ

(подставьте любое нежелательное действие или привычку)

— ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ИМ ВНУШАЛИ НЕ ДЕЛАТЬ ЭТОГО.

Всегда ли так?

Нет, не всегда, но слишком часто, чтобы это можно было считать случайностью.

Попытаемся разобраться.

Вы убеждены — я убежден — мы убеждены,

мы твердо знаем,

нет никаких сомнений в том, что нашему ребенку

НАДО:

(подставьте любое действие, навык, привычку, состояние, стремление, цель, программу).

МЫ СОВЕРШЕННО ПРАВЫ.

И вот мы начинаем:

приказывать,

требовать,

добиваться, а также:

убеждать,

уговаривать,

напоминать,

обращать внимание, а также:

советовать,

подсказывать,

высказывать свои мнения,

пожелания и предложения, а также:

ТОРЖЕСТВЕННО ПРОВОЗГЛАШАТЬ,

ОБЕЩАТЬ И БРАТЬ ОБЕЩАНИЯ,

ЗАКЛЮЧАТЬ ДОГОВОРЫ, а также:

ворчать, скрипеть, нудеть, зудеть, давать ценные указания, капать на мозги, пилить, мотать душу (нужное подчеркнуть) — короче, ВНУШАТЬ. С той или иной окраской и интенсивностью, с теми или другими нюансами, но внушать. С той степенью на-ив-но-сти, при которой

САМ АКТ ВНУШЕНИЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМ НЕ ОСТАЕТСЯ.

Вы ждете объяснения, почему же

НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ или

ПОЛУЧАЕТСЯ НАОБОРОТ.

На то есть по меньшей мере три основные причины.

Во-первых, сам акт внушения, пусть даже в форме деликатнейшего предложения или намека.

Ребенок не знает, слова «внушение», но его подсознание моментально раскручивает, в чем дело. Моментально и очень рано, а именно с первого же замеченного повторения слова, интонации, жеста, выражения глаз… "Ага, от меня что-то требуется, от меня ОПЯТЬ что-то требуется…"

Сработает антивнушаемость. (Особенно если дело происходит в один из периодов упрямства, когда и наша воспитательская наивность достигает своего апогея.)

Во-вторых, то, что внушение производим — именно мы — именно вы — именно я.

Никуда не денешься: для своего ребенка я есть по должности Главный Внушатель. Более чем вероятно, что именно на меня у него уже выработалась обостренная антивнушаемость, родственная аллергии… Вовсе не обязательно в виде открытого сопротивления, нет, со всем соглашается, понимает, честно старается — и… Честно забывает, честно срывается, честно преодолевает тошноту…

Наконец, важнейшее: КАК мы внушаем.

Контекст — скрытое содержание.

Допустим, я не взволнован ничуть, не устал и не раздражен, у меня отличное настроение, олимпийски спокоен (бывает же), и я говорю своему десятилетнему сыну:

— УЖЕ ПОЗДНО. ТЕБЕ ПОРА СПАТЬ.

Говорю самым спокойным, самым благожелательным тоном. Уже действительно поздно, и ему действительно пора спать, ему и хочется уже спать, веки уже набухли, моргает… И однако же:

— Не поздно еще… Ну сейчас, ну еще немножко. Не хочу я спать, эти часы спешат… Сейчас доиграю только (досмотрю, дочитаю, дотяну резину, доваляю дурака до изнеможения)…

Что такое?.. Опять не желает слушаться и понимать очевидное! Опять провоцирует меня на утомительные уговоры, на глубоко чуждое моему демократизму употребление власти!..

— ТЫ ЕЩЕ НЕ ДОРОС ЛОЖИТЬСЯ СПАТЬ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ.

У ТЕБЯ ОГРАНИЧЕННЫЕ ПРАВА! ТЫ НИЧТОЖЕСТВО!!! — вот что слышит в моих словах его подсознание, вот он, контекст.

Вы спрашиваете, откуда я это взял? Из его поведения. Из своего детского багажа, довольно увесистого… Из вживания. (Вслушиваясь, постепенно начинаешь кое-что слышать…)

Стало быть, ошибка. А как же правильно?

Несколько вариантов из «эн» возможных (по возрасту, по характеру, по опыту, по ситуации…).

— Ух ты, а времени-то уже сколько. МНЕ спать охота. (А тебе?)

— "Спят усталые игрушки… Баю-бай…"

— Вчера (позавчера} в это время ты уже видел ВТОРОЙ ИНТЕРЕСНЫЙ СОН.

— Слушай, ты молодец. Сегодня тебе ВОВРЕМЯ захотелось спать, гляди-ка, правый глаз уже закрывается…

— Опять забыл… Как будет по-английски "спокойной ночи"? Ага, ГУД НАЙТ. Ви шел гоу ту слип — мы пойдем спать. Правильно?

— ОТБОЙ. (Безличная краткая команда без употребления глаголов в повелительном наклонении — хорошая форма внушения, особенно для возбудимых подростков; спокойно, решительно, непринужденно — снимает подсознательную оскорбительность.)

И наконец просто:

— Спокойной ночи. (Можно с улыбкой. Можно поцеловать.)

Дает ли какой-либо из вариантов гарантию?.. Нет. Ни один! Но уже легче, что их много. Уже интересно, что они есть…

Они всегда есть.

…Вы, наверное, как и я, не раз замечали такую обидную странность: даришь книжку, отличную, редкую, крайне интересную, крайне полезную:

— ЭТО ТЕБЕ. ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО, ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОЧИТАЙ.

— Ага, спасибо. Прочту. Не читает.

— Ну как, прочел?

— Нет еще. Не успел. Прочту. Обязательно. Не читает. Собирается, честно собирается. Но вот поди ж ты… Любую мусолит ерунду, ТОЛЬКО НЕ ЭТО. И всего обидней, пожалуй, что та же книжка, небрежно рекомендованная каким-нибудь Генкой как «ничего», будет вылистана от корки до корки!..

Причины уже можно, наверное, не объяснять.

Из песни, как хорошо известно, слова не выкинешь, а музыку и подавно. Мы наивно убеждены, что слова, говоримые ребенку (великовозрастному включительно), воспринимаются им в том значении, которое они имеют ДЛЯ НАШЕГО СОЗНАНИЯ. Но мы не слышим ни песен своего подсознания, ни той музыки, далеко не всегда сладкозвучной, в которую преобразует все это подсознание воспринимающего.

Вот она, эта музыка.

АХ, как ты слаб и незрел, как же ты мал и глуп!

ОХ, как же ты ленив и неаккуратен, забывчив, необязателен, безответствен и непорядочен.

УХ, ничего ты собою не представляешь, ничего не умеешь!

ЭХ, до полноценного человека тебе еще далеко!

ЭЙ, ты зависим от меня, у тебя не может быть своего мнения и своих решений, я тобой управляю, безвольная ты скотинка!

ФУ, какой же ты все-таки непроходимый чудак!

ТРАМ-ТАРАРАМ…

— Что за ерунда, что за чушь?.. Ничего подобного нет и в мыслях!..

Правильно, ничего подобного. (Допустим, что ничего подобного.) Но ТАК ПОЛУЧАЕТСЯ при нашем безвариантном, задолбленном поведении. ТАК ВЫХОДИТ, когда мы не слушаем себя слухом Другого, не смотрим его глазами, не чувствуем его чувствами…

Так самое необходимое — и высокое, и прекрасное! — мы связываем ДЛЯ РЕБЕНКА с адом, с чувством собственной неполноценности и вины, с тревогой и злостью, со скукой и безлюбовностью. Так в зародыше убиваем и страсть к истине, и потребность в самоусовершенствовании.

ПОЧЕМУ Я ПРОДОЛЖАЮ ДЕЛАТЬ ВСЕ ТУ ЖЕ ОШИБКУ? По меньшей мере пять раз в день я продолжаю ловить себя в своих общениях все на том же "трам-тарарам".

А сколько раз не ловлю?..

Инерция стереотипов. Инерция подражания, в том числе и себе самому. Инерция душевной тупости и нетворческого состояния, чему способствует, в свою очередь, немало причин…

КАК ДЕТИ ДЕЛАЮТСЯ ХОРОШИМИ. Теперь вы, возможно, удивляетесь, как же все-таки большинство детей умудряются становиться более или менее нормальными взрослыми.

К счастью, мы занимаемся воспитанием не круглосуточно. Происходит же воспитание непрерывно.

Наша способность внушать нашей каждодневной антипедагогикой не исчерпывается. Множество необходимого и прекрасного вы внушаете своему ребенку, менее всего об этом заботясь, незаметно ни для него, ни для вас; и одна, допустим, из тех же пяти моих рекомендаций тоже имеет какие-то шансы дойти, если остальные четыре были не слишком бездарны. То, что потрудился испортить я, может незаметно исправить недоиспорченный сверстник, добрый знакомый, хороший учитель…

И главное: в самом ребенке работает множество здоровых духовных сил, живет чувство Истины.

Но все-таки жаль, что издержки так велики…

В. Л.

Случай, заинтересовавший меня не столько как врачебная задача, сколько психологически.

Одна мама, не очень молодая, педагог по образованию, обратилась ко мне с жалобой, что ее ребенок не стелет свою постель. "Как это не стелет?" — "Не убирает. Встает и уходит. Сколько ни уговаривай, ни стыди". Я поинтересовался, сколько малышу лет. "Двадцать восемь. Уже три года, женах". — "Вот как… А жена как же?.. — "Ну, жена? Я в их дела не вмешиваюсь". — «Понятно». — "Как ни зайдешь к ним в комнату…" — "Ясно, ясно. И что же, он так за всю жизнь ни разу не застелил за собой постель?" — "Стелил, почему же. До восемнадцати лет. Был приучен. А как в институт поступил — все, ни в какую". — "А в армии отслужил?" — "Да, и заправлял койку как положено, а вернулся — опять все то же. Может быть, это какой-то симптом?.."

Выяснилось: мальчик рос послушным, с короткими вспышками упрямства, энергично гасившимися; был мечтателен, не без самолюбия — в общем, все довольно благополучно. Перестал убирать за собой постель после того, как поступил не в тот институт, в какой собирался, а в который уговорили и помогли…

— Не упрекал ли вас, что не дали встать на свой путь?

— Никогда. Наоборот, говорил, что нравится, что все хорошо, правильно.

— Ну, теперь все понятно.

— Как-как, доктор?!

— Ничего страшного. После того как он сдался вам, ему нужно было хоть чем-нибудь поддержать свою самость. Неубиранием постели его детское «я», или подсознание, это почти одно, и доказывает себе, что все-таки может не делать того, что НАДО.

..Дадим закончить Д. С.

Так называемые удобные. Сверхвнушаемость. Подчиняется без малейших трений, лепится как воск. Угадывает ваше желание с полуслова, настроение — с полужеста, почти телепат… Любит слушаться, следовать указаниям, примеру, авторитету. Развивается так, как вы направляете, даже превосходит ожидания…

Ворота, распахнутые настежь.

Я узнаю их по глазам — и детей, и взрослых — по особому непередаваемому выражению… У них и возможна самая глубокая степень гипноза — сомнамбулизм, с перевоплощением в кого угодно, во что угодно, с абсолютным самозабвением. Дыхание древних тайн…

Все, чтобы стать чудесным гармоническим человеком, и таков он и есть. Но относительно наличной реальности — чего-то все-таки не хватает… Может быть, доли критичности или жесткости; может быть, частички трезвости и лукавства (больше — уже цинизм)…

У каждого свои пути и свои путы. Но у ЭТОГО судьба ОСОБЕННО зависит от того, кому он поверит, кого полюбит, кому и чему отдаст душу.

Я видел таких и в палатах для душевнобольных, среди алкоголиков и невротиков, подкаблучников и функционеров…

Разбираясь в наиболее печальных историях, видишь одну и ту же схему событий. С раннего детства от него добиваются всего, кроме внутренней независимости. Им управляют — он поддается; чем более управляют, тем более поддается; чем более поддается, тем более управляют…

Обе стороны, втянутые в этот круг, не замечают опасной односторонности: непрерывного УПРАЖНЕНИЯ ВНУШАЕМОСТИ. И только.

Новые круги отношений, новые требования и соблазны, новые люди, новые гипнотизеры… С чем он встречает все это? Все с той же внушаемостью. И вдруг оказывается, что НЕТ ЛИЧНОСТИ.

Во всем разуверился, разочаровался, изолгался, пошел по наклонной, спился, утратил смысл жизни, человеческий облик… Все это он, бывший удобный, такой хороший, такой внушаемый.

То, что называют в быту бесхарактерностью, — только один из обликов этой трагедии. Наш удобный внушаемый человек может иметь облик чрезвычайно волевого, целеустремленного гражданина, неуклонно выполняющего намеченную программу. Способный, образцовый, высоконравственный, несгибаемый — все прекрасно. Беда только в том, что это не его программа, не его нравственность, не его характер. Повторяет неведомо для себя чужие мысли и чувства. Так стихоманы не ведают, что пишут пародии. Так усыпленный не знает, что спит…

Поймем простую закономерность, из которой вырастают многие сложности.

Чем сильнее наше воспитательское давление, тем МЕНЬШЕ мы узнаем о подлинной жизни и внутреннем мире ребенка. И тем больше риск впасть в непроходимые взаимные заблуждения.

Вопрос, задаваемый каждый день и всю жизнь:

"Ты хочешь, чтобы я был таким, как надо, и ТОЛЬКО таким?.. Ты меня формируешь?.. Я иду тебе навстречу. Я изо всех сил стараюсь подогнать свой образ к тому, который для тебя желателен, да, но и ТОЛЬКО. Тебе нужно, чтобы я был здоров, хорошо себя вел, хорошо учился, и ТОЛЬКО? Пожалуйста, по возможности… Но вся остальная моя жизнь, не укладывающаяся в прокрустово ложе твоих требований и ожиданий, весь мой огромный мир, полный тревог и надежд, ужасов и соблазнов — куда мне с ним деться?.."

ДВАЖДЫ ДВА — ДЕСЯТЬ

Пожелания к воспитательскому внушению

1. Давать себе время. Не случается ли, что мы ведем себя с ребенком как самозарядный автомат, не давая себе времени не то что подумать, а просто увидеть, что происходит?

Научимся выдерживать паузы: ориентация, а потом реакция. "Лучше ничего не сказать, чем сказать ничего". Дети не уважают суетливость. Некоторая медлительность старших всегда действует внушающим образом.

2. Давать ему время. "Давай быстрее!" "Ну что же ты застрял". "Опять возишься!.." "А ну, марш за уроки, сию минуту!" "Садись есть, немедленно!" "Все, кончай, спать пора, сколько можно!" "Домой, сейчас же!.."

Примерно каждый второй из детей по тем или иным причинам не справляется с темпами, требуемыми со стороны взрослых, и примерно каждый десятый явно медлительнее остальных. Это может быть связано и с какой-то болезнью или задержкой развития; но как правило, это дети совершенно здоровые, и более того, часто весьма одаренные. Таким увальнем, неуклюжим недотепой был и маленький Пушкин, и маленький Эйнштейн. "Тихая вода глубока". Им нужно быть медлительными: в свое время догонят и перегонят.

Ребенок — не автомат.

Правильно (до 7 лет): "Вот эту башню достроишь, а потом…" "Скоро я начну считать до десяти, и когда досчитаю…" (Позвоню в колокольчик, хлопну в ладоши…) После 7-ми: "Скоро спать (садиться за уроки, идти домой), приготовься…" "У тебя еще ровно 11 минут…" "Поздравляю, сэр, ваше время истекло. Точность — вежливость королей…"

Если необходимость вынуждает к немедленности, твердо и решительно, но обязательно весело и жизнерадостно приказывайте! Если, как часто бывает, начинает препираться и торговаться ("Ну сейчас… ну еще немножко…"), не вступайте в препирательства, повторите приказ более властно или примените мягкое физическое насилие: обнимите и уведите.

Такие ситуации повторяются ежедневно, не так ли? Есть, следовательно, возможность поэкспериментировать…

И у взрослых не все внушения реализуются сразу, большинство требует какого-то срока для проторения. Очень часто не понимает, сопротивляется, а потом вдруг все как надо, САМО — когда перестают давить.

3. Не внушать отрицательное. "Вот сейчас тебя собака съест". "Вот отдам тебя дяде!" (милиционеру, доктору…) "Машина задавит". "Простудишься, заболеешь". "Будешь трогать пипку — отвалится, и умрешь".

Трудно потом освободить ребенка или бывшего ребенка от разрушительного влияния таких вот «заботливых» предостережений.

Даже если тут же забудется, отрицательное внушение сделает свое дело. Страх, ужас, ненависть проснутся в другое время, в другом месте…

— Пожалуйста, не вцепляйтесь, как клещ, в его (ее):

страхи,

неуспеваемость,

плохое поведение,

скверную привычку,

болезнь,

проблему

— Как?! Вы требуете, чтобы я внушил (а) себе безразличие к своему ребенку?!

— Нет. Не так поняли. Я прошу вас не обращать внимания только на ЭТО. Я прошу вас внушать себе спокойное отношение только к (…болезни …проблеме…), а НЕ к ребенку. Понимаете разницу?.. Ребенок — не привычка, не болезнь, не проблема. Ребенок — ребенок.

— А ЭТО пройдет?..

— Никакой гарантии.

— Понимаю. Я должна (должен) сделать вид, что мне безразлично. Прикинуться…

— Нет. Не так. Искренне и всерьез. Не прикинуться, а проникнуться.

Трудно доходит. А ведь не сложнее, чем не обращать внимания на родимое пятно. "Знаешь ли, все у тебя хорошо, если бы не родимое пятно, все замечательно, только это родимое пятнышко, понимаешь ли, портит картинку, ну ничего, мы его выведем, жизнь прекрасна и удивительна, жить мешают только родимые пятна, но это не страшно, не падай духом, пойдем в химчистку…"

Что уж там призывать не говорить о веревке в доме повешенного…

"В следующий раз полезет — дай ему как следует, — учил отец. — Вот так, по-боксерски, или вот так, самбо. Понял? Надо уметь за себя постоять, надо быть мужчиной. Если он сильнее тебя или много их, хватай палку или кирпич. Ясно? А если еще раз распустишь нюни, я тебе еще не так…" (Указал на ремень.)

Так было внушено девятилетнему Толику, мальчику нежному и робкому, бороться с обидчиками только собственными силами и подручными средствами. По-мужски.

И так один из его обидчиков, девятилетний Андрей, остался навсегда инвалидом, или, как говорили раньше, кривым: в результате удара палкой в лицо потерял глаз.

"Но я же не говорил ему: бей палкой в глаз, — оправдывался отец на суде. — Я не учил его бить палкой, да еще острой, а только… Ну, махнуть разок, чтоб пугнуть… Кто же знал…"

Определение: КРИВОЛОГИКА — кривая логика, приводящая человека совсем не туда, куда ведет логика, а вкривь, вкось, куда попало.

КРИВОЛОГИЯ — наука о кривой логике и всяческих искажениях смысла, преднамеренных и невольных.

Оба термина определяют явления, известные со времен Адама и Евы, но не потерявшие неуничтожимости.

Благородный герой убивает отвратительного негодяя — следовательно, благородным героям можно и должно убивать. Следовательно, убивать можно и должно.

Ну а все эти сложные сопутствующие «иногда», "в отдельных случаях", "в особых обстоятельствах"…

Как ребенку избежать кривологики?

Как избежать, когда она рождается изнутри и бомбардирует извне?

"Тов. Такойто! Не могу согласиться с Вашим утверждением.

Дважды два четыре, утверждаете Вы ничтоже сумняшеся. Чтобы опровергнуть Вас, достаточно вспомнить, что два сапога — пара, а муж и жена — одна сатана. Одна, обратите внимание, только одна. Если два сапога пара, то дважды два сапога — две пары. Только две, не четыре! И если муж и жена, два человека, составляют в совокупности одну сатану, то дважды два человека — только две сатаны, не четыре, а только две!..

Интересно спросить, тов. Такойто, какой преподаватель какой школы Вам свидетельство об окончании первого класса выдавал?"

"Ув. отв. тов.!

В своей растакой-то статье тов. Рассякойто утверждает: дважды два четыре. Как это понимать? Я человек с высшим техническим образованием, и поскольку речь идет об арифметическом действии, то, очевидно, данное утверждение имеет и обратную силу. Прочтя в обратном порядке, имеем: четыре два дважды. Но позвольте, ведь это же не лезет ни в какие ворота! Что за «дважды»? Что именно имеется в виду, хотелось бы знать? Предмет такой, и их целых два? Как же это выглядит, извините за любопытство? Для каких целей употребляется? Может быть, для заколачивания гвоздей? Но мы хорошо знаем, что в эпоху НТР гвозди заколачиваются электронной кувалдой, а дваждой работали при феодализме.

Две дважды — это, как утверждает тов. Рассякойто, два дважды, перепутав женский и мужской род. Кому это играет на две руки, позвольте спросить? И причем здесь четыре колеса?

Учить надо таких авторов, и крепко учить!"

4. Внушать положительное. Зачем, как вы думаете, приходят пациенты в психотерапевтический кабинет? Чтобы лечиться от заиканий, бессониц, депрессий, от импотенции, от всевозможных неврозов, психозов, комплексов?

Да, но вот главное: все они приходят затем, чтобы снова узнать, что они дети и что, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО, они хорошие дети, и НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО, жить можно, и жить хорошо. Вот и все. Так просто. И это главное. И вот в этом простом и главном нуждается каждый день ребенок. Этого простого и главного ждет от нас каждый день, как от бога, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО. Примем закон:

КАЖДЫЙ ДЕНЬ С РЕБЕНКОМ НАЧИНАТЬ РАДОСТЬЮ, ЗАКАНЧИВАТЬ МИРОМ.

5. Не внушать нереальное. Сказки нужны, и не только детям, но знание жизни еще нужнее.

Самые глубокие пессимисты происходят из детей, воспитанных чрезмерно оптимистически.

Не подавляйте сомнения и вопросы ребенка, какими бы опасными или несвоевременными они ни казались. Подрос ли или еще совсем мал, не рисуйте перед ним во что, бы то ни стало "единую картину мира": велик риск подсунуть картинку, которая застит взор…

6. Будьте уверенны. Одно из противоречий — каждодневное, ежеминутное. Да, жизнь невообразимо сложна; да, я знаю, что ничего не знаю, уверен, что ни в чем не уверен. А без уверенности нельзя. Без уверенности в своей правоте — не прожить и дня. И не воспитать: не сработает ни одно внушение.

Поймем точно: речь идет не о какой-то маске уверенности, не об игре в уверенность. Если уж на то пошло, необходимо уметь разыгрывать именно неуверенность, а это без уверенности никак невозможно!..

Нелишне иметь в виду, что примерно 70 % говоримого ребенку и 50 % делаемого может вообще не говориться, не делаться: наша тревожность производит излишек во всем, кроме ума. Отдадим же эти проценты своей неуверенности, как подоходный налог, но все остальное должно делаться и говориться УВЕРЕННО. Пусть и неправильно — дадим себе право и на ошибки. Осознаем это свое право как доверие уму и душе ребенка, как уверенность в НЕМ.

Случаи, когда дети умнее взрослых, к счастью, не так уж редки. Конечно, возраст есть возраст и опыт — опыт; многое должно зреть и зреть; но никакое созревание не прибавляет ума, а только развивает — в той мере, в какой есть что развивать.

"Ребенок умнее меня. Я глупее ребенка" — признать такой потрясающий факт?..

Истинный ум ребенка долго скрывается не только неопытностью и незрелостью, но и главным образом тем, что он находится в положении ребенка, исполняет свою роль — ребенка. Должен слушаться, подчиняться, зависим — зачем, собственно, ум?.. В отношениях с начальством самое умное казаться глупей, чем на самом деле…

Среди детей есть и врожденные психологи с ранней удивительной проницательностью. Наивность остается позади очень быстро. Раскусит самую изощренную воспитательскую политику, все приемы — и…

Хоть однажды: "А вдруг не трудный ребенок, а беспробудный родитель?! Не воспитанник плохой, а воспитатель глухой?.."

Если такой диагноз поставлен, то нет политики, кроме одной: никакой политики. В борьбе умов проиграем, но еще вопрос, чем закончится встреча душ.

7. Давать отдых от внушений, во всяком случае от однообразных внушений.

Представим, что с нами будет, если 37 раз в сутки к нам станут обращаться в повелительном тоне, 42 раза — в увещевательном и 50 — в обвинительном?.. Цифры не преувеличены: таковы они в среднем у родителей, дети которых имеют наибольшие шансы стать невротиками и психопатами.

Ребенку нужен отдых не только от приказаний, распоряжений, уговоров, похвал, порицаний и прочая, нужен отдых и от каких бы то ни было воздействий и обращений, нужно время от времени распоряжаться собой полностью — нужна, короче, своя доля свободы. Без нее задохнется дух.

"Постепенно все меньше свистите и командуйте" — такой совет дают дрессировщикам служебных собак, работающим со щенятами.

8. Пример — под вопрос. То и дело слышим, что нам надлежит быть для детей примером, давать образец…

Ничего не имеем против. Но советуем думать не столько о безупречности образца, сколько о духе взаимоотношений.

Если только они доверительны, оношения, если искренни С ОБЕИХ сторон, то и особой безупречности не потребуется. В ЭТОМ СЛУЧАЕ РЕБЕНОК ВОЗЬМЕТ ЛУЧШЕЕ. Самые скромные наши достоинства смогут вырасти у него в совершенства, а самые тяжкие ошибки, пороки — отринутся или нейтрализуются, растворятся. Такова природа Добра.

Если же при всей своей показательности мы не найдем встречной радостной воли в его душе, а особенно если будем требовать СООТВЕТСТВИЯ…

— Я в твои годы таким не был!

— А я в твои годы таким НЕ БУДУ.

Родитель бывает и убийственно хорош, и спасительно плох; в его недостатках ребенок может найти оправдание своего существования, а в достоинствах — доказательство своей ничтожности…

…???…

Отрицательный, с другой стороны, может стать острым духовным стимулом. Этот молокосос пьет не молоко, потому что не молоко пьют вокруг. Но вот этот как раз не пьет, потому что пьет отец, — самые фанатичные трезвенники происходят из семей алкоголиков.

9. Уважать тайну. Нежная веселая мать, умеющая быть самую малость холодноватой; сдержанно-строгий отец, умеющий улыбнуться и изредка подурачиться, — вот на таких небольших вкраплениях держатся и авторитет, и влюбленность… Внушение требует некоторой таинственности.

В семье, на одном пятачке?..

Да, труднейшее искусство дистанции. В любом общении (и не только с ребенком) всегда желательно оставлять резерв возможного сближения.

Общих рецептов нет: один и за долгие годы не приблизится и не даст приблизиться; другой уже через пять секунд сидит у тебя на голове. Чуть дальше — холод формальности, отчуждение. Чуть ближе — фамильярность и панибратство, обесценивание общения, потеря уважения, потеря всего…

Мы оберегаем свой суверенитет и от самых близких и дорогих нам людей. (Тем более что "самый близкий" далеко не всегда означает "самый тактичный".) Дадим это право и ребенку.

Замкнутость: кроме правды, единственный способ не лгать.

Первая скрытность совпадает с первым "возрастом упрямства". В это время, когда скрывать-то вроде бы еще нечего, она выражается в отказе вступать в контакт, в сопротивлении общению как таковому. При навязчивости окружающих легко может стать свойством характера. Дети с такой ранней защитной броней держатся настороженно, могут быть грубыми или нарочито дурашливыми, но обычно, когда убеждаются, что посягательство им не грозит, обнаруживают и доверчивость, и доброту.

Нет прощения взрослому, лезущему без спроса в детский дневник, вскрывающему письма, перехватывающему записку, подглядывающему интимное. Страшнее, чем избить, искалечить ПРЕСТУПНО НЕ УВАЖАТЬ ТАЙНУ РЕБЕНКА.

Остерегаться лобовых вопросов…???… самооценка, отношения со сверстниками, отношение к вам, любовь, страхи, мечты. Осторожнее, начинать "по касательной". Иногда можно задать вопрос в форме веселого и небрежного утверждения чего-то, как само собой разумеющегося. Так врачи спрашивают, не "болели ли тем-то", а "когда вы болели тем-то?" Начните и с небольшого рассказа о себе…

Правильно заданный вопрос может спасти. Неумелый — убить.

…Замечаем: что бы ни рассказывал о себе, всегда получается, что он прав, а другие виноваты, он хороший, а другие… Ну естественно, все ведь так? Нечаянно что-то забывается, что-то прибавляется…

Еще не ложь, но уже тенденциозность — подача на принимающего.

При большой развитости этого механизма сознательная ложь может оказаться излишней.

Страшно и больно в первый раз поймать своего ребенка на лжи. Первая реакция: "Какая мерзость, какое падение! Этот бывший невинный ангелочек, это дражайшее создание, эта дрянь лжет в глаза!"

Вторая: "Ну поспокойнее… Ну а ты не солгал ни разу?.. Ни одного разу, ни на вот столько?"

Навсегда останется тайной, когда он в первый раз заметил твою ложь и не подал вида. То ли от деликатности, то ли от стыда…

Почему, давая себе право на ложь, мы не даем его детям? А ведь и это ложь. Мы не только даем детям это право (молчком, потихоньку), мы еще и учим, и вынуждаем детей лгать.

Ну хотя бы для того, чтобы соблюсти кое-какие приличия… (Почему нельзя сказать: "У меня менструация", а можно: "Я себя сегодня плохо чувствую"?)

Лжем сначала из самозащиты, почти рефлекторно (дай бог дальше не лгать вымогательски), потом чтобы не волновать, не расстраивать — ложь во благо, ложь во спасение, ложь ритуальная, ложь привычная.

Довольно многие лгут косметически, от неутоленной любви к себе, но ни один не лжет из любви ко лжи.

Равнодушная ложь — страшный знак духовного умирания.

Начиная примерно с семи лет, имеет смысл время от времени беседовать с ребенком о разновидностях лжи, встречающейся в повседневности. Спокойно обсуждать, вместе думать, когда и как можно не врать.

Упаси бог от позы поучающей правоты. Не врать вообще, никак, никогда?.. А ну-ка попробуем, посмотрим, как выйдет. Продержимся ли хоть сутки?

Учитель правды — ребенок, до той поры, пока не обучится лжи самому себе.

10. Учитывать состояние.

Спросим себя, понимаем ли,

что полчаса после сна и полчаса перед сном во избежание нервных срывов никогда и ни у кого не должно быть эмоционального и умственного напряжения;

что перед менструацией и во время нее девочку нельзя считать полностью вменяемой;

что мальчик, теряющий уверенность, хуже соображает, медленнее растет;

что знание, усвоенное без радости, не усвоено?

Дважды два? Но спросим себя еще раз…

Аванс

Трактат о кнуте и прянике

А прежде всего надо, чтобы знание знало.

Помните ли?.. Мы там тоже жили… Была когда-то такая далекая древняя страна под названием Непони-мандия, она же Эгоиндия, она же Острова Разобщенности, она же Разъединенные Штаты Невежества, она же Глупляндия…

У страны этой был властелин по имени Наказание, он же Возмездие, он же Кара, он же Соответствующие Выводы, Необходимые Меры… Многоликий и вездесущий, держал всех в ужасе, помните ли?..

Злополучные аборигены оставались по-прежнему непониманцами, нестаранцами, непослушанцами и все рвались в какую-нибудь Небывандию, Грубияндию, Хулигандию, Кчертупосландию… Некоторые, конечно, прикидывались, а кто и всерьез делался послушанцем, старанцем и даже перестаранцем…

И вот дожили. Ходим с мрачным и грозным видом, растерянные, взбешенные…

Ну как еще наказать?.. Лишить гулянья во дворе? Нельзя, доктор велел каждый день быть на воздухе… (Нота бене! — лишать гуляния действительно нельзя! Что угодно, но не мешать здоровью.)

Заставить вымыть пол?.. Вымоет так, что не ототрешь.

Оставить без ужина? Жалко, тощий…

Не дать на кино, на мороженое?.. Отменить покупку велосипеда?.. Не разрешить смотреть "Клуб кинопутешествий"?..

Сочувствуем, подтверждаем: да, пока мы живем во Взаимонепонимандии, властелину по имени Наказание скучать не приходится. Соответствующие Выводы, Необходимые Меры…

И только единственная просьба:

НАКАЗЫВАЯ, ПОДУМАЙ:

!? ЗАЧЕМ?!

Не "за что", а зачем.

…На этом месте мы с Д. С. надолго остановились.

Из полученных писем.

"…и ВЫ, именующий себя врачом-психотерапевтом, проповедуете телесное наказание! Советуете, как лучше избивать детей — сковородками или батонами, авоськами или штанами! Нет слов для возмущения!"

"…зачем же Вы, доктор, внушаете читателям розовенький оптимизм, утверждая, будто в воспитании детей можно обойтись без мер физического воздействия и даже вообще без наказаний? Зачем, мягко говоря, лицемерите? Посмотрите подшивки судебных дел, взгляните в свои истории болезни! Вот же они, перед Вами — исчадия так называемого гуманизма, плоды безнаказанности и вседозволенности, юные хамы и наглецы, тунеядцы, преступники, наркоманы!.. Не напомнить ли Вам старое наблюдение: "Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает". Или, может быть, Вы не в курсе, что и сам доктор Спок раскаялся в своих рекомендациях? Что поколение, выросшее по его гуманнейшим рецептам, оказалось самым жестоким и распущенным из всех, которые знала Америка?.."

"…Ваши советики, как поощрять детей, просто смешны. Да кто же это запомнит, когда и по какому поводу говорить «молодец», а когда «умница»! Кому придет в голову вспоминать Ваши наставления, когда жизнь ежесекундно ставит нас перед головоломками неожиданностей? Как можете призывать размышлять, дарить ли подарки? Подарки делаются от души!.. И кто в момент возмущения сообразит, в какой он там роли, как надо и как не надо ругать? А Вы сами соображаете? Хотелось бы посмотреть!"

"…неужели Вы не замечаете, как сами себе противоречите? На одной странице призываете перед каждым наказанием думать, взвешивать все «за» и «против» и всеми силами удерживать гнев, а на другой утверждаете, что хладнокровное наказание — наихудшая бесчеловечность, палаческая экзекуция. Стало быть, надо разъяриться и все-таки выпороть, так или нет?.."

— Ну что, влипли? — Д. С. отложил в сторону еще несколько писем, адресованных лично ему.

— Не могу припомнить, чтобы мы советовали кого-нибудь бить батоном.

— Наоборот, советовали не бить сковородкой. А как бить штанами, не объяснили.

— Ради бога, оставьте ваш черный юмор.

— А если устроить показательный самокритический разбор прежнего текста?

"Кто бросит камень в родителя, который за грубую провинность или вызывающее непослушание шлепнет чадо по классическому мягкому месту? Но и здесь множество ограничений".

— Где "здесь"?

— Вот именно. Некоторая неясность. Или вот еще: "Советская педагогика, как известно, не признает телесного наказания. Однако давайте говорить практически".

— Что вы этим хотели сказать?

— Я имел в виду, что:

"Как бы ни протестовал наш просвещенный разум против рукоприкладства, жизнь гнет свое. Сыночка, которого мы ни разу не тронули пальцем, все равно будут бить во дворе или в классе или он будет делать это сам. Еще вопрос, что он предпочтет: получить раз-другой в месяц пару шлепков или каждый божий день слушать бесконечный крик…"

— Что из этого следует? Рекомендация шлепков вместо крика?

— Ни в коей мере. Лишь утверждение, что психическое наказание может быть тяжелее физического.

— Итак, засучив рукава…

Семь правил для всех

1. Наказание не должно вредить здоровью — ни физическому, ни психическому. Более того, по идее НАКАЗАНИЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ, не так ли? Никто не спорит. Однако наказывающий ЗАБЫВАЕТ ПОДУМАТЬ…

2. Если есть сомнение, наказывать или не наказывать, НЕ наказывайте. Даже если уже поняли, что обычно слишком мягки, доверчивы и нерешительны. Никакой «профилактики», никаких наказаний "на всякий случай"!

3. За один раз — одно. Даже если проступков совершено сразу необозримое множество, наказание может быть суровым, но только одно, за все сразу, а не поодиночке за каждый. Салат из наказаний — блюдо не для детской души!

НАКАЗАНИЕ — НЕ ЗА СЧЕТ ЛЮБВИ. ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ, НЕ ЛИШАЙТЕ РЕБЕНКА ЗАСЛУЖЕННОЙ ПОХВАЛЫ И НАГРАДЫ. НИКОГДА не отнимайте подаренного вами или кем бы то ни было — НИКОГДА!

Можно отменять только наказания. Даже если набезобразничал так, что хуже некуда, даже если только что поднял на вас руку, но сегодня же помог больному, защитил слабого… НЕ МЕШАЙТЕ РЕБЕНКУ БЫТЬ РАЗНЫМ.

4. Срок давности. Лучше не наказывать, чем наказывать запоздало. Иные чересчур последовательные воспитатели ругают и наказывают детей за проступки, обнаруженные спустя месяц, а то и год (что-то испортил, стащил, напакостил), забывая, что даже в суровых взрослых законах принимается во внимание срок давности правонарушения.

Оставить, простить.

Есть риск внушить маленькому негодяю мысль о возможной безнаказанности? Конечно. Но этот риск не так страшен, как риск задержки душевного развития. Запоздалые наказания ВНУШАЮТ ребенку прошлое, не дают стать другим.

5. Наказан — прощен. Инцидент исчерпан. Страница перевернута. Как ни в чем ни бывало. О старых грехах ни слова. Не мешайте начинать жизнь сначала!

6. Без унижения. Что бы ни было, какая бы ни была вина, наказание не должно восприниматься ребенком как торжество нашей силы над его слабостью, как унижение. Если ребенок считает, что мы несправедливы, наказание подействует только в обратную сторону!

7. Ребенок не должен бояться наказания.

Не наказания он должен бояться, не гнева нашего, а нашего огорчения…

— Стоп! А вот это уже просто неверно. "Ребенок должен бояться нашего огорчения"?.. Разве это долженствуемо?

— А как лучше?

— Не знаю. Если имеются в виду отношения дружбы и любви, то никто ничего не должен. "Ребенок должен бояться меня огорчить" — звучит устрашающе. Это ведь эгоистическая манипуляция чувствами. И принуждение ко лжи, в скором будущем… Жуткое наказание — непрерывно знать, что причиняешь боль! Разве не так?..

— Ну а как?..

— Да просто принять как реальность, что ребенок, не будучи совершенством, не может не огорчать любящих его. Не может и жить в постоянном страхе причинить огорчение. Защищается от этого страха.

Психология Герострата

Вот еще почему иногда провоцируется наказание: ребенку нужно доказательство, что он уже прощен, что грех ему отпущен. Совершившееся наказание и есть это доказательство. Некоторые дети ищут поводов быть наказанными, ведут себя откровенно вызывающе — к этому толкает их чувство вины. Когда-то, может быть, сгоряча пожелал нашей смерти, обманул или подсмотрел запретное, стыдное, ревновал…

Той же природы и искуснейшие провокации на наказания несправедливые и несоразмерные. Маленький психолог хорошо нас изучил, знает (хотя и редко может выразить словами), за какой нерв задеть побольнее. Перейдя меру гнева, даем ему аванс внутренней правоты, который он может потратить самым неожиданным образом.

Злит и злится, делает все назло, а в то же время — вы замечаете? — иногда такая неудержимая нежность, такая потребность в ласке…

"Ты меня любишь?.. А почему не играешь со мной?.." Иной больше поверит данному сгоряча шлепку, чем поцелую.

Только равнодушие не дает никаких шансов. Только из скуки нет дороги к любви. И вот почему столь многие, и дети и взрослые, безотчетно пользуются методом Герострата: "Ты ко мне равнодушен, я тебе не интересен, я тебе скучен? Добро же, я заставлю тебя хотя бы ненавидеть меня!"

При дефиците любви становится наказанием сама жизнь, и тогда наказание ищется как последний шанс на любовь.

Наряды вне очереди.

Стояние в спецуглу, отсидка в спецкресле?.. Совершение какого-либо ритуала — скажем, троекратное пролезание на четвереньках под столом, заодно и полезное упражнение?.. Но только не уроки, не чтение! Не работа!

Ни подмести, ни вынести ведро, ни вымыть туалет в наказание — ни в коем случае!

Эти "наряды вне очереди" способны лишь привить отвращение к труду, а в больших дозах — и к жизни.

Тяжкое наказание, кстати говоря, — вынужденное безделье.

Чрезвычайные случаи.

Садистская жестокость: зверски избил слабого, издевается над беспомощным.

Шаг до преступления…

Вековечная народная практика знает для подобных случаев только один рецепт: как можно раньше и как можно больнее. Отвадить. Суровая и бесхитростная патриархальная мудрость.

Рецепт этот всегда действовал довольно надежно… В некотором проценте. Кто подпадает под этот процент, потом с горькой благодарностью вспоминает ту давнюю острастку, повернувшую с края пропасти.

Кто не подпадает…

Мы не знаем, каков он в точности, этот процент, и как получаются неисправимые, утратившие человеческий облик. И неисправимые ли или только зачисленные в эту категорию неисправимостью исправляющих.

Здесь нельзя ничего советовать без риска страшного злоупотребления. Опаснейшая кривологика.

Может показаться странным, что иногда суровое наказание за небольшую провинность воспринимается как справедливое, а какая-нибудь мелкая репрессия (не пустили в кино, заставили чистить картошку) оказывается особо обидной. А дело попросту в том, что сама степень наказания обладает внушающим действием: раз наказали ТАК, значит, есть за что, значит, виноват…

Но так, по мере наказания, воспринимает свою вину, быть может, щенок — не взрослая собака… И такой внушаемости человеку мы пожелать не можем.

Есть натуры, не подпадающие ни под какой процент, — дети, против природы которых бессильно и самое искусное воспитание, и самое правильное лечение. Болезнь ли это, результат ли каких-то ранних незаметных ошибок или отрыжка генетического прошлого, атавизм — в большинстве случаев непонятно. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ вопрос не закрыт. Остается надежда. Он человек.

Как нельзя ругать

— Где шлялся, я тебя спрашиваю?! Опять с этим тунеядцем Витькой! Ничего-ничего, я еще с его матерью поговорю, я ей скажу!.. Чтоб ни слуху ни духу! А это от чьих сапог следы на ковре? Ах, не знаешь?

Шерлок Холмс!.. Поговори еще, поговори, лгун несчастный, никакой веры твоим обещаниям, развел грязь, тараканы из-за тебя наползли опять! Все стулья переломали!.. Не тараканы, а ваша милость с дружками! Бездельники чертовы! Восьмой класс! О будущем пора уже думать, головой думать, а не… Так вот, заруби себе на носу, у тебя теперь режим повышенной нагрузки, да-да! Олух царя небесного! Ты уже не ребенок, пора вступать в жизнь! Заниматься уроками по четыре с половиной часа в день! К репетитору по английскому и математике! Если по физике не вытянешь на четверку, никакого магнитофона! И каждый вечер изволь убирать кухню — да, да, за всех, хватит быть паразитом! На тебя гнули горб! И мыть ванну и туалет, и убирать (…) за своим котом!..

Мама эта, труженица и добрый человек, в обращении с сыном, увы, как и многие, принадлежала к разряду невменяемых. Результаты не заставили себя долго ждать — этот злополучный восьмой класс сын не кончил, перешел в категорию неуправляемых… В вышеприведенном монологе (текст, повторявшийся с незначительными изменениями почти ежедневно) можно выявить по меньшей мере семнадцать тяжких ошибок — психологических и этических. Предоставим эту возможность внимательному читателю.

Один из вариантов для подобных случаев:

— (Спокойно, слегка иронично.) Послушай, это ты наконец прибил крючок в ванной? Ну спасибо, по высшему разряду. (Закрыться можно, открыть нельзя…) Насчет починки стула я уже не сомневаюсь. А когда успел научить кота говорить? Сегодня утром он произнес: "Мало мя-я-аса". А потом пожаловался, что никто опять за ним не убрал… (Задумчиво рассматривая след на ковре.) Погода была скверная, и в эту ночь Штирлиц опять не выспался… Скажи Виктору, пусть заглянет, когда я дома… Нет, не об этом, не волнуйся. Кое-какие сведения о психологии девочек, для него лично важные. Ну и тебе можно поприсутствовать, так и быть. Поговорим, кстати, распланируем взрослую жизнь… А насчет магнитофона пока подумаем…

Вы тревожны, раздражительны, вспыльчивы? Склонны в каждой беде или неудаче кого-нибудь обвинять?

"Нет, я нормальный человек, но…" "Да, я нервничаю! Кто же не будет нервным, когда…"

Вы тоже нуждаетесь в понимании? Вам тоже не хватает любви и нельзя бесконечно сдерживаться?..

Выучим наизусть! Ни ребенка, ни взрослого! — НЕЛЬЗЯ НАКАЗЫВАТЬ И РУГАТЬ:

— когда болен, испытывает какие-либо недомогания или еще не совсем оправился после болезни — психика особо уязвима, реакции непредсказуемы;

— когда ест; после сна; перед сном; во время игры; во время работы;

— сразу после физической или душевной травмы (падение, драка, несчастный случай, плохая отметка, любая неудача, пусть даже в этой неудаче виноват только он сам) — нужно, по крайней мере, переждать, пока утихнет острая боль (это не значит, что нужно непременно бросаться утешать);

— когда не справляется: со страхом, с невнимательностью, с ленью, с подвижностью, с раздражительностью, с любым недостатком, прилагая искренние старания; когда проявляет неспособность, бестолковость, неловкость, глупость, неопытность — короче во всех случаях, когда что-либо НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ;

— когда внутренние мотивы проступка, самого пустякового или самого страшного, нам непонятны;

— когда сами мы не в себе; когда устали, огорчены или раздражены по каким-то своим причинам; когда испытываем желание хотя бы закурить…

В этом состоянии гнев всегда лжет.

Помнить о внушаемости

Вот одна из самых обычных, самых нелепых и трагичных ошибок.

Ругая ребенка (равно и взрослого), то есть более чем решительно и убежденно утверждая, что он (она):

— лентяй,

— трус,

— бестолочь,

— идиот,

— негодяй,

— изверг,

— подлец

— мы это ВНУШАЕМ.

Ребенок верит.

Ведь говорят затем, чтобы поверил, разве не так?..

Слова для ребенка значат лишь то, что значат. Всякое утверждение воспринимается однозначно: никакого переносного смысла. Взрослая игра "Понимай наоборот" усваивается не сразу, а подсознанием никогда не усваивается.

Оценивая — внушаем самооценку.

Если

— ничего из тебя никогда не выйдет!

— ты неисправим!

— ненормальный!

— самый настоящий предатель!

— тебе одна дорога (в тюрьму, под забор, на панель, в больницу, к чертовой матери),

то не удивляйтесь, если так оно и окажется. Ведь это самое настоящее ПРЯМОЕ ВНУШЕНИЕ, и оно действует. И спустя еще годы, даже, кажется, напрочь забытое:

— ты меня не любишь

— ты нарочно меня изводишь

— ты хочешь, чтобы я сошла с ума

— ты хочешь моей смерти — если повторить раз, другой, третий…

Не хочет верить!..

Душа подвижна, упруго жизнерадостна!.. Но уже посеяны семена внутреннего разлада. Уже надломленность в самой хрупкой основе — в ощущении своего достоинства, своего права жить, быть собой.

"Да ведь как с гуся вода, как об стенку горох! Забывает через секунду! И опять за свое!.."

Преступная слепота.

Не воспринимает, игнорирует, все до лампочки? ЗАЩИЩАЕТСЯ. Грубит в ответ, делает назло, издевается? ЗАЩИЩАЕТСЯ. Обещает исправиться, а продолжает?..

ЗАЩИЩАЕТСЯ. БЕЗЗАЩИТЕН.

Только две возможности. Либо поверить, смириться, принять навязанную роль и вести себя соответственно. Либо не принять, не поверить. Бороться!..

КАК?..

Как угодно, но уж не так, как этого хочется нам, будьте уверены. Пойдет на все, чтобы доказать НЕ НАМ, что все-таки стоит жизни на этом свете. И в лучшем случае при внешней благополучности сохранит на всю жизнь неуверенность, внутреннюю ущербность. А в худшем…

СОБЛЮДАТЬ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ЛИЧНОСТИ. Выражая неодобрение, не определять как человека. Не прикасаться к личности. Определять только поступки, только конкретные действия. Не "ты плохой", а "ты сделал плохо". Не "ты жестокий", а "ты поступил жестоко". Не негодяй, не предатель, а лишь поступил, повел себя…

ДАВАТЬ ТОЛЬКО ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ АВАНСЫ. Даже если несомненны самые дурные побуждения, самые черные — трусость, злоба, жестокость, зависть, жадность, неблагодарность — об этом не говорить. Рискуем не только ошибиться, оскорбить, оттолкнуть, но и ВНУШИТЬ то, чего нет.

И взрослый далеко не всегда сознает истинные побуждения своих действий: у всякого есть своя внутренняя правота и внутренняя слепота, что одно и то же.

Пусть осознает свои побуждения сам, если сможет. Не сможет?..

Смотря как подойдем.

Есть принципиальная разница в позициях воспитателя и судьи. Если судья обязан быть беспристрастным и в этой беспристрастности беспощадным, то воспитатель никогда психологически не ошибется, намеренно приписав ребенку (и взрослому) побуждения лучшие, чем на самом деле. Украл — твердо глядя в глаза, утверждаете, что взял по глупости, что он и сам хочет, чтобы этого больше не повторялось. Солгал из трусости или ради выгоды — обнаружив обман, объясняете его поведение недоверием к самому себе. Вы уверены, что ему хочется быть правдивым, ВЫ ВНУШАЕТЕ ЭТО, и вероятность успеха растет.

Косвенное неодобрение

Очень сильный, тонкий и разнообразный метод. Один из вариантов, часто употребляющихся стихийно, — простое игнорирование. Не высказывать никаких оценок — поставить нуль.

Не пережимать: одно дело не замечать поведения, другое — не замечать человека. Не играть в молчанки и угадайки, не демонстрировать своего плохого настроения в связи с чем-то, о чем ребенок должен сам догадаться. Это непосильно и для психики взрослого.

Рассказать о ком-то, кто поступил так же скверно, как наш ребенок, ему или кому-либо в его присутствии (см. "Рикошет"). Маленькому можно в виде сказки. При этом допустимо и некоторое утрирование, чтобы все было ясно, а если к тому же смешно, еще лучше. Даже если не подаст вида — дойдет, хорошие шансы.

Рассказать к случаю о каком-то своем прошлом поступке, о котором теперь сожалеем, объяснив, почему. Один из лучших методов для всех возрастов. Но требует ума с обеих сторон. С пространными исповедями не спешить.

Ироническая похвала

Крутил чашку, докрутился, разбил. "Молодец, из чайника пить удобнее. И чайник тоже бей, будем пить из ведра". Экономнее и сильнее, чем: "Ну сколько же раз говорить тебе!.. Что же ты делаешь, такой-сякой! Всю посуду перебил!.. Пора уже…"

Осторожно с похвалами в адрес других! Это тоже косвенное неодобрение…

Осторожно с насмешкой

Острое оружие. Применимо только к детям и взрослым с развитым чувством юмора, то есть только к тем, кто способен ответить тем же.

При обостренном самолюбии (характер «Тэта» — см. дальше; переходный возраст, комплекс неполноценности) можно применять в качестве стимулятора только в гомеопатических дозах и только наедине.

Закон неприкосновенности в полной силе. Лучше недошутить, чем перешутить.

Мягкое подтрунивание, веселая ирония как постоянный фон отношений — прекрасно для всех характеров и возрастов, надежный контакт. Этот стиль стоит освоить, не боясь и некоторой эксцентричности. Бояться только однообразия.

Вместе с тем ОПАСАТЬСЯ ДВОЙСТВЕННОСТИ.

Ругаем страшными словами, а в интонациях, а в глазах: "Ты же знаешь, как я тебя обожаю, свинью единственную, ты же знаешь, что в конце концов я тебе все позволю…"

Одна рука гладит, другая бьет…

По-настоящему мы наказываем ребенка только своими чувствами.

Сколько драгоценных минут и часов, сколько жизней отравляются стерегущей угрозой… Не естественно ли, что те, для кого это наказание непосильно, вырабатывают защиту, имеющую вид душевной тупости, глухоты к чувствам, каким бы то ни было?..

И у самых вульгарных скандалистов и невменяемых крикунов могут вырасти прекрасные, всепонимающие, веселые дети. И у самых культурных, разумных и сдержанных — и подонки, и психопаты. И строгость, и мягкость, и диктатура, и демократия могут дать и великолепные, и ужасные результаты.

Индивидуальность решает.

Не забудем же слова, давно сказанные: "Все есть яд, и все есть лекарство. Тем или другим делает только доза".

ТАЙНА РАЙСКОГО ЗЕРКАЛА

Застенчивый, он не поднимал глаз, в которых мелькали молнии гениальности. Гений-одиночка, двоечник общения. Отслужил армию. Ушел с филфака, работает на случайных работах. Попросил Доктора прочесть его контрольную работу — название я не сумел упомнить, нечто историко-философски-психологически-лингвистически-эвристически-эротическое.

Доктор прочел, вник, и опять прочел, и опять вник, на третьем витке извилины начали вылезать из ушей. Сдался: "Не совсем понимаю". Гений стал терпеливо объяснять, а между делом спрашивал, как знакомиться с девушками. Доктора до глубины души потрясла диалектичность миросозерцания элеатов в связи с неокантианской критикой позитивизма, он вдыхал энтропию суперпространств; гения же интересовало, следует ли во время первого свидания просить телефон или лучше подождать до второго. Из сократического лба лучился мягкий уютный флюид, оповещавший, что с квартирой дела не блестящи Наконец, Доктор одобрил его изыскания и дал ряд прозаических житейских советов.

ПОТОМУ ЧТО ДОКТОР ЛЮБИТ ДВОЕЧНИКОВ — с такой, мягкой, уютной, лучистой манией величия. Доктор сказал гению, что он не одинок в своей горестно-завидной судьбе. По земле, спотыкаясь о двойки, бродят легионы его непризнанных собратьев. Ты гений, он гений, я гений — давайте, сказал Доктор, дружить домами, давайте с сегодняшнего дня соберемся и признаем друг друга.

Все мы ищем одно: волшебное зеркало, Райское Зеркало, иномирный наркотик души…

Это Зеркало отражает нас лишь в том виде, в каком мы хотим: оно превращает нас в королей и королев, в святых и пророков, в чемпионов и кинозвезд, в красавиц, в красавиц и в гениев, в гениев… "Ну-ка, зеркальце, скажи…" Ну, разумеется же, это совсем не то зеркало, которое говорит какую-то пошлую правду, упаси боже! Мир, в который оно нас вводит, находится по ту сторону правды и лжи — там и все ложь, и все правда, ибо это мир чистой веры. Райское Зеркало несравненно умнее нас. Оно говорит нам то САМ-НЕ-ЗНАЮ-НО-ЧУВСТВУЮ, что каждый хочет о себе знать и чувствовать, оно ласкает, выполняя все наши ЧУВСТВУЮ-КАК-НО-САМ-НЕ-МОГУ, оно гладит, как может гладить лишь рука Любимой-Которой-Нет…

Кто же нашел его в себе, тот навсегда успокоен. Нет человека более терпимого и благожелательного, чем больной с пышным, хорошо оформленным бредом величия. Я помню Володю Д-ского, бессменного обитателя тихой палаты; его сознание было безнадежно воспалено, зато в поведении он являл изумительную естественность. Каждый жест был проникнут вселенской милостью: ему уже не нужно было никаких подтверждений, он не искал признания и прощал неверие, ибо был Бессмертным, и благостно уделял от щедрот своих бедным тварям — меня он, например, произвел в Архистратиги Морали и дал звание Генералиссимуса Психологии. Я грустно улыбался, как и полагается психиатру, но как-то вдруг стал склоняться и к допущению, что во всяком бреду что-то есть, ну какая-то там крупица, а почему бы и нет?..

…???…

Поэт-сюрреалист Вертушинский, весь вечер разглагольствовал о творчестве и о себе, обращаясь ко всем подряд, и лишь сквозь него одного глядел, как сквозь вешалку, а уходя, наступил на ногу и приотодвинул, как посторонний предмет. После этого массажа самооценки мужу перестало нравиться, как жена готовит; начал замечать, что, в квартире по углам многовато пыли. Но так как все у них было показательно хорошо, уже десять лет Настоящая Большая Любовь, все образцово, то свое нарастающее недовольство муж позволял себе проявлять лишь в форме углубленного чтения газеты "Советский спорт" (главным образом, репортажей о водном поло), о неприятном же для него вечере чистосердечно забыл еще по дороге домой, когда с повышенным увлечением заговорил о предстоящем ремонте квартиры.

Лавина тем не менее сдвинулась: жена, весьма чувствительная к колебаниям настроения своего супруга и перманентно озабоченная своим женским статусом, приняла увлечение водным поло за супружеское охлаждение ("не исключено, у него кто-то появился") и, профилактики ради, решила подбросить в очаг любви маленький уголек. Она всего лишь намекнула на всего лишь внимание к ней одного из знакомых, присутствовавших на том злополучном вечере… А именно, ну конечно же, того самого Вертушанского, самого. Передал якобы через подругу, что собирается позвонить, пригласить… Этого было достаточно, удар пришелся в сердце уже надломленное. Муж никак не среагировал, но провел бессонную ночь, а наутро первый раз в жизни обнаружил на сковороде жареного таракана. Крупный разговор, обоюдные Черные Характеристики, разговоры еще более крупные и крупнейшие, между ними никогда не было ничего общего, вот именно, ты меня никогда не любил, ты меня никогда не понимала, эгоист, эгоистка, а ты, а ты — все в классической последовательности. И конечно же, все посыпалось: неприятность на работе, в горячем цеху — ошибка в расчете, завал плавки… Развод, квартирно-имущественные осложнения… Медицинские результаты: у нее — базедова болезнь, у него — невроз сердца, у ребенка — общий невроз, отупение, заикание. От депрессии пришлось лечить всех: я занимался одним из супругов, Д. С. — другим, ребенком — оба…

Мы спорили, что важнее в семье — искренность или дипломатичность, прямодушие или обходительность, любовь или технология общения. Можно ли было предвидеть, предотвратить катастрофу? Ведь, в сущности, трудно было сыскать пару, более подходящую…

КАЖДЫЙ ШАГ ПЕРВЫЙ

(Не только родителям)

Уясним,

КАК НЕ НАДО ХВАЛИТЬ

Похвала обладает свойством наркотика: еще и еще!.. И если было много, а стало меньше или совсем не стало, возникает состояние лишения, жестокое страдание — до нежелания жить.

Это может случиться и с нашим ребенком, если: родился второй, и все внимание и восторги, принадлежавшие раньше ему одному, направляются на новоприбывшего; он перестал быть отличником; мы внезапно решили: хватит ублажать, пора воспитывать…

Тот, кто хвалит, не обязательно становится любимым, есть немалые шансы и на презрение и отвращение. Тем не менее, отношение ребенка к себе будет от этого человека зависеть и впредь. Может тут же забыть, но сам факт похвалы никогда не проходит бесследно: наркотик уже попробован!..

Будет искать ситуации, где можно себя показать только с похвальной стороны, начнет подстраиваться под оценки; может развиться неискренность…

"Какой у тебя красивый бантик!", "Замечательное платье!" — может быть и вполне безобидно. А может быть и первая провокация стать тряпичницей. "Какая прелесть, какая умница! Все понимает, исключительные способности! Ну, прочти еще стишок… Какой молодец!" Так часто начинается трагедия самовлюбленной посредственности…

Обратим внимание, как редко и ругают, и хвалят детей в гармоничных семьях, которым можно позавидовать. Там не ставят отметок, там просто живут.

Не хвалить за то, что достигнуто не своим трудом — физическим, умственным или душевным.

Не подлежат похвале: красота, сила, ловкость, здоровье, смекалка, сообразительность, ум, талант — все природные способности как таковые, включая и добрый нрав; легко дающиеся хорошие отметки; игрушки, вещи, одежда, случайная находка. Выигрыш в лотерее, везение — вот и все. Не хвалить за прирожденное бесстрашие — не заслуга, лишь данность, иной раз близкая к тупости. Хвалить только за отвагу — преодоление страха.

ВНИМАНИЕ!

Множество нюансов и исключений! Не правило, а только пожелание, при прочих равных условиях. Да, что не заработано, за то не хвалить! Но ведь не все могут заработать, и не все зарабатывается…

В любом случае желательно не хвалить:

— больше двух раз за одно и то же;

— из жалости (очень трудно, иногда неразрешимое противоречие с требованиями компенсации — см. далее);

— из желания понравиться.

Вполне понятное побуждение! Вам необходимо нравиться ребенку, чтобы внушать доверие? Для доверия достаточно интереса, достаточно улыбки, достаточно доброты… Но иной раз и ничего не достаточно!..

Нечего и говорить, сколь низко хвалить ребенка с целью понравиться его маме или папе.

Я боялся в детстве наезжавшей иногда тетки, степень родства коей определялась как "десятая вода на киселе" и понималась мною буквально: варили кисель, сливали одну воду, другую…

Остались в памяти тяжелые тетины влажные руки, их жирная нежность, рот, оскаленный умилением, и светло-мутные глаза, в которые, страдая какой-то болезнью, она закапывала, кажется, подсолнечное масло. Кисель навсегда стал бессмысленно ненавистен.

Я ее боялся за то, что она приносила подарки, которые я обязан был с благодарностью принимать, а я не хотел принимать ее подарки — это было необъяснимо… Каким-то гипнозом запихивала в меня пирожки собственного производства с жареными грибками, похожими на удушенных мышат. И самое страшное:

— Ну, иди же сюда, чудо мое золотое, ласковый, сладкий мальчик… А вырос-то как, цветочек мой шелковый. У, какие у тебя мускулы, Геркулес будешь. А реснички — ну прямо как у девочки. Книжки уже читает, стихи сочиняет… Пушкин будешь. Стройненький какой, деревце мое ненаглядненькое…

Тайну ее я узнал, подслушав разговор взрослых. У нее родился когда-то мальчик, которому не удалось закричать, а больше детей не было, вот она и любит меня вместо того…

Кого и когда хвалить больше

В похвалах нуждается каждый человек, каждый ребенок. Но у каждого своя норма похвалы, своя степень потребности в одобрении. И эта норма всегда в движении.

ТРИ ТИПА ОСОБО НУЖДАЮЩИХСЯ.

Омега, или якобы неполноценный. Якобы — потому что понятие «неполноценность» мы принципиально не признаем. Но комплекс неполноценности — психологическая реальность, факт самочувствия, связанный с неискорененным, увы, рыночным компонентом человеческой психологии.

Омега — последняя буква в греческом алфавите. Дети, о которых идет речь (и взрослые точно так же), хронически ощущают себя если не самыми последними, то предпоследними людьми в этом лучшем из миров. Или даже вообще не людьми.

Отстающий, больной. Слишком своеобразный. Слишком застенчивый или беззастенчивый, без тормозов (две стороны одной медали). Медлительный, неуклюжий, нескладный, толстый, заика, рыжий, очкарик… Смешная фамилия, неубедительный голос…

Приглядевшись внимательнее, увидим, что Омега весьма многочислен. А через состояние Омеги проходит едва ли не каждый, в то время или иное.

Хуже всех, якобы хуже…

Яснее ясного: если человека, особенно маленького, в этом состоянии не поддержать поощрением, одобрением, человек может дойти до крайности, до безнадежности.

Может погибнуть.

Все, что будет далее сказано о компенсации, авансе, взрыве любви и других особых методах похвалы, к Омеге относится в первую очередь.

Разглядите его — он прячется, маскируется — и не упустите момент.

Альфа, или сверхполноценный.

Прямая противоположность. Здоров, жизнерадостен. Способный, все легко дается, во всем первый. Щедрость природы, избыток сил.

Таких немного — хорошо, если один-два на школьный класс, но значение этого типа огромно: в нем олицетворение всех наших надежд. Может быть скромен. И все же с пониманием своих преимуществ у такого ребенка неизбежно развивается и потребность в подтверждении этих преимуществ, в признании. Талант нуждается в поклонниках, это закон Природы, преодолеваемый только на высших ступенях духа…

Если Альфу не хвалить — не завянет, но может расточить себя непроизводительно, расплескаться, а то и удариться во все тяжкие.

Кому много дано, с того много и спрашивать. Не хвалить за способности, хвалить только за труд развития — за превышение СВОЕЙ, а не средней нормы.

Похвала Омеге — пособие для малоимущих; похвала Альфе — гормон совершенства, нужный тем менее, чем оно ближе.

Тэта, самолюбивый

Назовем его той же буквой, которой принято обозначать мозговой биоритм эмоционального напряжения.

Достаточно здоров и развит, не без способностей. Вполне, казалось бы, благополучен. И тем не менее резко обостренная чувствительность к оценкам, проявляющаяся едва ли не с первого года жизни. Не выносит ни малейшего неодобрения, страшно расстраивается, и какой-то неутолимый аппетит к похвале. Всасывает, как песок воду, и наищедрейшей — ненадолго хватает.

Это тот, кто может потом оказаться и преуспевающим деятелем, и озлобленным неудачником, интриганом, завистником. Может стать и героем, добиться невероятного… В семейной жизни и с собственными детьми скорее всего будет неуравновешен. В наиболее безобидном облике немножко хвастунишка, немножко задавала, немножко позер. Или ничего, кроме некоторой напряженности, когда хвалят других, некоторой склонности спорить и критиковать. Приветлив, вежлив, но втайне обидчив…

Что здесь врожденного, а что от привнесенного — не всегда понятно, но своевременная диагностика крайне важна. Именно Тэте, с вечно голодной самооценкой, похвала столь же нужна, сколь и вредна. Кризисы нарастают исподволь, а проявляются неожиданно — в виде ли конфликтов, внезапного отказа воли или прыжка из окна…

"Ты высокого роста, годишься для баскетбола", "У тебя математические способности", "У тебя абсолютный слух" и даже: "Ты умен", "Ты красива" — просто сообщения, сведения, более или менее объективные. Будут ли эти сведения выражать одобрение, неодобрение или останутся просто сведениями?..

При воспаленной самооценке одобрение и неодобрение выискиваются в любом междометии. Сегодня повышенно самолюбив, завтра обидчив и подозрителен, послезавтра — бред…

Профилактика: как можно меньше оценок, как отрицательных, так и положительных.

Любая оценка имеет опасное побочное действие: фиксирует человека на себе, приковывает к собственной личности, ЭГОЦЕНТРИРУЕТ.

Всякому пожелаем и знать себя, и любить себя, и быть к себе требовательным; но никому не желаем заклиниваться на себе — положительно ли, отрицательно ли.

Самолюбие — прекрасный стимул развития, но только в некоей дозе. Дальше наоборот — ограничивает и уродует. Дозу эту в цифрах не выразить, но чувствовать необходимо.

Как можно меньше оценочных сравнений!

Поможем и Тэте, если мягко и постепенно сумеем развенчать в его глазах игру в "лучше — хуже"; если покажем, что отношения типа "выиграл — проиграл" в жизни не самые главные (а прежде всего убедимся сами!), что жизнь при всей неизбежности таких отношений к ним вовсе НЕ СВОДИТСЯ, что не в оценке чьей бы то ни было заключено счастье и сокровенный смысл…

В чем же?..

Может быть, в удивлении. Может быть, в красоте проигрыша. Может быть, в познании без корысти или в любви без надежы — о, множество еще непостигнутых, необжитых смыслов жизни!..

Нет чистых типов. Все, о чем только что сказано, не более чем вспомогательные ориентиры. Жизни ничего не стоит смешать в одном лице Альфу, Омегу, Тэту в самых разнообразных пропорциях, что и видим мы сплошь и рядом.

Ребенку лет до 10 достаточно быть просто уверенным, что он хороший, по крайней мере, не хуже других. Он и уверен в этом, если его не убеждают в обратном.

Но с началом полового созревания, где-то около 12 (плюс-минус 2), самооценка вступает в новое качество. Взрывная волна сравнений, беспомощного самоанализа…

Мальчику вдруг становится нужно узнать, и совершенно немедленно:

— слабый я или сильный?

— трус или смелый?

— имею ли силу воли?

— дурак или умный?

— смешной или нет?

— честный или подлец?

— могу ли нравиться?

Девочке:

— красивая или симпатичная?

— симпатичная или ничего?

— ничего или уродина?

— модная или немодная?

— умная или дура?

— порядочная или непорядочная?

— могла бы понравиться такому-то?

КТО Я? ЧТО Я СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЮ? КОМУ Я НУЖЕН? ЗАЧЕМ Я? КТО МОЖЕТ МЕНЯ ЛЮБИТЬ?

Вдруг драма из-за неудачной прически, трагедия из-за несостоявшегося телефонного разговора… От смешного до страшного — полшага, полслезинки…

Отметочная психология входит в плоть и кровь спозаранку.

Кто теперь объяснит, что жизнь — не рынок сбыта товаров, будь этот товар даже самой что ни на есть полноценной личностью, а сокровенное кипение, тайный полет?.. Что ценность человеческая неразменна и абсолютна?..

Раньше знание этого — знание бессознательное — прочно жило внутри, питало и охраняло душу. А теперь новый зов властно гонит в зависимость от внешних оценок. Теперь ты должен не просто жить, но доказывать свое право на жизнь: должен чем-то обладать, кем-то быть — иначе тебя не примут, не выберут, не войдешь в круг, не найдешь ту (того), без кого одинок, не познаешь то, без чего не продолжишься… Раньше тебя любили ни за что, и ты это втайне знал, даже когда внушали обратное. А теперь то ли будут любить, то ли нет — за что-то конкретное, лотерейное…

Самый прочный бастион прежней уверенности может рухнуть в секунду. От того, какой образ «Я» утвердится в этот период, зависит все будущее, успех или неуспех во всех сферах.

Все высокие разговоры останутся пустыми звуками, если не найдется того, кто внушит, заставит почувствовать:

ТЫ ХОРОШ (ХОРОША) УЖЕ ТЕМ, ЧТО ЖИВЕШЬ НА СВЕТЕ. ТАКОГО (ТАКОЙ), КАК ТЫ, НИКОГДА НЕ БЫЛО, НЕТ И НЕ БУДЕТ. ТЫ — КАПЛЯ РОСЫ, УСПЕВАЮЩАЯ ОТРАЗИТЬ СОЛНЦЕ, И ЭТО ЧУДО. ТЫ — ЧУДО!..

Завтра, может быть, это откроет избранник, избранница, но откроет ли?.. А сегодня, сейчас — кто, если не ты, родитель?..

Компенсация, или как хвалить за то, что есть.

— У меня уже двухколесный велосипед, а у тебя трехколесный.

— Ну и что?.. А ты через лужу не перепрыгнешь. А я!..

— Ну и подумаешь. А мой папа милиционер!

— А моя мама в цирке работает!..

Проиграл подряд три партии в шахматы и предлагаю партнеру сыграть в пинг-понг. Опять все партии проиграл. Зову на бильярд — снова проигрываю. В домино, в лото — в пух и прах, в преферанс — подчистую. Становится грустно, надо что-то предпринять или что-то принять… Тут вдруг почему-то вспоминается, хотя это к делу не относится, что я кандидат наук, а у партнера нет даже аттестата об окончании средней школы…

Способы компенсации пострадавшей самооценки неисчислимы.

Для малыша, самооценка которого еще только зачаточна, компенсацией может служить что угодно. Мама отругала, отшлепала, зато бабушка подарила мячик. Потерял мячик, облился супом, опять не справился с зашнуровкой ботинок, зато нашел хорошую палочку. Воистину это мудрейшие мастера самоутешения.

…Итак, совсем маленьких детей и совсем взрослых при наличии физического недостатка, а также умственного или душевного, даже такого, например,

— как склонность к воровству, лживость или жестокость;

— при характере робком, тревожном, меланхолическом, а также раздражительном, злом;

— в положении гонимого, травимого, козла отпущения;

— даже если это всего лишь в воображении и тем более;

— после потери, неудачи, непредвиденной неприятности;

— провала на экзаменах;

— в болезни, психической в том числе;

— в несчастной любви

— и просто так, профилактически,

можно, а иногда и крайне необходимо хвалить не за то, что достигнуто, заработано, а за то, что просто есть, и даже за то, чего нет. Девочка некрасива и уже — только что — поняла это… Хвалите ее глаза, волосы, голос, улыбку, ум, доброту, способности; хвалите ее всю. Мальчишка слабее или трусливее других, нескладный, с физическим недостатком? Трудно учиться, выгоняют из школы?.. Хвалите его рисунки, может быть, очень слабые; хвалите за то, как делает бумажных голубей; за то, что ходит сам в магазин; за то, что принес домой этого жалкого блохастого котенка и старается чисто мыть руки (хотя, может быть, и не очень старается); за то, как рассказывает о том, что видел на улице; за мускулы — вон уже какие большие!..

Если ребенок болен, ослаблен физически или морально, его нельзя оставлять без похвалы ни на сутки. Одной лишь похвалой можно унять боль, даже зубную.

А есть времена, когда похвала только за то, что живешь, может спасти жизнь.

Заменой похвалы может быть:

— подарок (чем меньше в нем от вещи и чем больше от духа, тем лучше; но, конечно, по вкусу);

— что-нибудь веселое и смешное — история, сказка, выдумка, шутка;

— животное в доме;

— приятное воспоминание;

— что угодно — ко времени, к месту.

ОСТОРОЖНОСТЬ! И ЧУВСТВО МЕРЫ!

Если ребенок страдает непоправимым физическим недостатком, то, перехвалив и переласкав его, получим избалованного деспота с физическим недостатком — добавим еще и недостаток душевный, и тогда компенсациям не будет конца.

Аванс, или как хвалить за то, что будет.

ВЫ ЭТО УЖЕ УМЕЕТЕ. Вам нужно только осознать и развить умение. Вы хорошо помните случаи, когда это получалось, и навек благодарны тем, кто в свое время поступал с вами так же. ВЫ УМЕЕТЕ одобрять заранее — внушать человеку веру. Поддержать, ободрить в трудную минуту или в предвидении новых трудностей и страданий — ВЫ УЖЕ ЗНАЕТЕ, как это делается, ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧУВСТВУЕТЕ. У вас есть для этого необходимая внимательность, и умение вжиться, и способность к импровизации, и конечно же, доброта…

Супруги, родители, воспитатели, педагоги! Начальники большие и маленькие, подчиненные абсолютные и относительные! Тренеры, милиционеры, врачи, влюбленные! Всем, всем, всем! Владеющий этим, даже если безграмотен и неумел во всем прочем, может творить чудеса.

Это ключ к человеку. К маленькому, к растущему — самый главный, самый необходимый. И ведь мы действительно все это отчасти чувствуем, отчасти понимаем и отчасти умеем. Кто же из нас не одобрит похвалой и улыбкой первые шаги малыша, первые усилия что-то сказать, попытки самостоятельности?.. Здесь мы действуем инстинктивно и абсолютно правильно. Это АВАНС.

Но дальше мы забываем, что жизнь начинается сначала во всякий миг, что каждый шаг — первый. Дальше это не так уже очевидно…

Если вы хвалите человека за то, чего у него нет, это еще не значит, что вы говорите неправду. Есть действительное, и есть возможное. Вступая в область возможного, нельзя поручиться за истинность своих мнений и предположений. Но мы можем верить и высказывать веру. И мы имеем право объявлять то, чего нет, и даже противоречащее действительности — существующим, если мы в это верим. НАША ВЕРА СПОСОБНА ПРЕВРАЩАТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

Поверить в возможное. И передать веру— внушить.

Если вы хотите научить своего ребенка самостоятельно одеваться, убирать игрушки, делать зарядку, сидеть не горбясь, решать задачи, стирать, готовить, работать, не бояться, не унывать, быть вежливым, быть хорошим, не хвастаться — короче, делать, что надо, быть таким, каким надо,

НАЧИНАЙТЕ ВСЕГДА С ПОХВАЛЫ — если нужно, сперва показав, как, подав пример, сделав вместе, — конкретно, по обстоятельствам, но обязательно,

ДАЖЕ ЕСЛИ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ, сначала хвалите, усердно и щедро, не боясь перехвалить, за малейшие попытки достигнуть желаемого, за попытку к попытке!

Вот он, главный воспитательский момент —

ОПЕРЕЖАЮЩЕЕ ОДОБРЕНИЕ:

Ты этого хочешь!

Ты это сможешь!

Ты это почти умеешь!

Ты сильнее, смелее, умнее,

Ты лучше, чем кажется!..

А что чаще на практике?..

"Я же тебе показала! Вот так завязывай!.. Да что же ты… Пусти, дай я сама! Бестолочь!"

"Опять согнулся, как крючок! Выпрямись, сколько раз говорить!"

"Ты что, последнюю извилину потеряла? Тут черным по белому: первая бригада экскаваторщиков вырыла за двадцать два дня столько кубометров грунта, сколько вторая вырыла за три недели. Одна за два дня, а другая за три ночи, понятно?.." — «Не-а». — "Потому что думать не хочешь. Тупица!.."

Опережающее неодобрение — зловреднейшее отрицательное внушение.

"Опять явишься в двенадцать ночи? ПОСЛЕ ПОЛДЕСЯТОГО ДОМОЙ НЕ ПРИХОДИ!!!"

И не приходит.

Нетерпение, раздражение — не страшны. Страшно неверие.

Не забудем хотя бы шуточно поздравить своего ребенка с первой школьной отметкой, даже если это всего лишь двойка. (Никакой мало-мальски грамотный учитель, правда, не поставит своему ученику такую первую отметку.) "Ну молодец, поздравляю. Лиха беда начало!" "Ого, пару уже заработал? А ведь могли бы и нуль поставить"…

Если: "Двойка?.. Эх ты!.. Что ж ты… Как не стыдно, а?" — рискуем сразу и навсегда отбить охоту учиться.

ВНИМАНИЕ! Очень важно! Похвалите ребенка с утра, и как можно раньше. Это аванс на весь долгий и трудный день, не забудь, родитель! И похвала на ночь (или просто поцелуй или ласковое "доброй ночи") тоже не повредит…

Из ответа одной маме.

Дорогая М. А., насчет "работы с подсознанием" Вы не поняли.

Вовсе не надо беспрерывно следить и гадать, как относится Ваша дочка к тому или иному Вашему действию или слову, как относится лично к Вам — занятие утомительнейшее.

А вот что надо, то надо: научиться верить в лучшее. И верой этой творить хорошее.

Вы и сами заметили, что ее реакции на Ваши требования зависят не столько от содержания требований, сколько от Вашего настроения. Вот и суть. Если сказать иначе — дело за тем, чего Вы в эти мнговения подсознательно ожидаете. Во что заранее верите, и какое отношение тем самым внушаете. Когда Вы загодя уверены, что не понравитесь, неизбежен конфликт, заметили?.. Так всегда и у всех. Когда верите, что очаровательны, что любимы, что непобедимы, — так оно и выходит, много раз уже убеждались!

Верьте, что Вы для своего ребенка гениальная мать, — это правда. Никто и никогда Вас не превзойдет!

Всегда, стопроцентно?.. Вера — это гарантия?..

Ну нет, разумеется. Сегодня у нее дурное настроение по причине, совсем с Вами не связанной, но она выливает его на Вас. Завтра Вы сами будете не в форме; послезавтра ее желание сделать по-своему будет сильнее какого угодно внушения. И слава богу, так и должно быть — ИНОГДА должно!..

Ребенок меняется десять раз на дню и тысячи раз в течение жизни. Вам не предугадать ни всех смен его настроения, ни путей, по которым пойдет развитие. И не надо, не требуйте от себя невозможного. Делайте всегда только то, что зависит от Вас, — укрепляйте веру, не переставайте настраиваться положительно вопреки всему. Вот и вся "работа с подсознанием"!

Ну и еще, конечно, время от времени думать…

Вместо стука в стенку

(Пример тактики и со взрослыми, и с детьми)

— …Так вот, — продолжал Д. С. делая вид, что пьет чай, — удивительная недоходимость простых вещей, читай не читай, выучивай не выучивай… А ведь есть люди, у которых это в крови.

Как-то раз наша диспансерная медсестра Нина, воплощение душевного здоровья и жизнерадостности, попросила меня уделить ей внимание. Дать, может быть, два-три сеанса гипноза…

— В чем дело?

— Не сплю, тревога какая-то…

Выясняем — устала, давно пора в отпуск, но дело не в этом. И с мужем все в порядке, и ребенок здоров…

— А что же?

— Да ерунда, все уже позади…

— Что?

— Да сосед… Ей-богу, стыдно, Дмитрий Сергеевич, уже все. Пустяк. Остаточные явления…

Выясняем пустяк. Есть сосед по лестничной клетке, Витька, одногодок, выросли бок о бок. Отец был алкоголиком, умер, мать тоже недавно умерла. Работает автомехаником, разведенный, живет один, пьет. Всегда был довольно угрюмым и несговорчивым, последние два-три года заметно отупел и озлобился. Взял в привычку по вечерам, являясь домой в соответствующем виде, врубать на полную мощность приемник — прямо под ухом у засыпающих… Звонили, стучали в стенку, трясли дверь — бесполезно: приемник-то он врубал, а сам вырубался. Нина один раз не выдержала…

Но потом, наконец, поговорила с ним Нинина мама, Раиса Ивановна, и как-то неожиданно сумела по-хорошему вразумить. Тихо теперь, и вроде бы даже меньше пьет. Только вот у Нины остаточные явления…

Провел внушение, полегчало. Заглянул вечером после работы на чашку чая. Познакомился с мужем Геной, с сыном, милейшим Игорьком, и с Раисой Ивановной. И сразу увидел, что эта скромная пенсионерка — гений общения, редкий по душевной красоте, главное, с пониманием своего назначения на этой планете.

Сразу понял, что такая могла все уладить добром.

— Расскажите, как это у вас получилось?..

Как и ожидал, Раиса Ивановна оказалась великим мастером воспроизводить разговор в лицах — точно, сочно, в живых интонациях, с перевоплощением — так, что я без малейшего напряжения все увидел.

Вот как это происходило…

— Витя, здравствуй. (Тон матерински-теплый, но достаточно твердый, чтобы дать понять, что разговор обоюдно важен.)

— (После паузы.) Здрасьте. (Притворно-вялая напряженность, готовность к обороне и агрессии: "Ага, ясно, сейчас начнешь об этом, да на меня-то где сядешь там и слезешь, да я вас всех туда и сюда…")

— У тебя телефон еще не поставили? (Неожиданное снятие напряжения, разрушение ожидания. "Никогда не начинайте с критики и разговора о недостатках. Никогда не начинайте со своих нужд". "Начинайте с того, что интересует его".)

— (Напряженное недоумение, некоторая растерянность.) Не. А у вас?

— У нас тоже нет. Послушай, но ведь вы же были внеочередники.

— Были да сплыли. (Сплюнул — выход напряженности с переносом агрессивности на другой объект — в данном случае на тех, которые не поставили телефон.)

— Не может такого быть. Надо выяснить. Спаренный, но должны… В понедельник как раз на узел пойдем. Хорошо бы и ты с нами в подкрепление. ("Начинайте с того, в чем наиболее вероятно согласие". "Пробуждайте заинтересованность".)

— В понедельник не могу.

— Ну, заявление давай свое, может, сдвинет, их ведь шевелить надо. ("Дайте ему почувствовать себя значительным".)

— Заявление-то можно… (Слегка сработало.) Да толку-то что?

— От твоего-то, может, и будет толк. Ты же у нас мастак пробивать дела, как тогда с отоплением… (Действительно был случай. "Обязывайте его доверием", "Будьте расточительны на похвалу", и еще, и еще раз "Дайте ему почувствовать себя значительным".)

— Ну, напишу… А если в среду с утра прямо туда? Я свободный.

— Пошли в среду, договорились. (Почва подготовлена, можно наступать.) Кстати, Витя, я насчет приемника твоего хочу тебя попросить. Ты, наверное, засыпаешь под него? Засыпаешь?

— Ну?

— А мы уснуть не можем А тебя уже не добудиться. А у Нины тоже суточные. Гена и я полшестого встаем… Так что давай потише после десяти, договорились?

— Вы мне тоже стучали пару paз… (1:3, вялый "гол престижа".)

— Верно, стучали. И давай на этом покончим. Ты же все сам отлично понимаешь. В милицию не хотелось бы. Слишком мы были в хороших ечношениях с твоей мамой. (Мягкий, но недвусмысленный «шах» с одновременным "Выражайте сочувствие. Помнишь, как у нас ночевал?. (Буйная ночь, белая горячка отца, мальчику было девять… Тяжелый, но вынужденный удар по???

— Как не помнить..

…???…

Фактический маневр — поэтапный перевод разговора в другую плоскость. Безусловной ошибкой было бы продолжать нажимать дальше.

— Родила, как же. Пацан, Витек.

— В честь дядюшки, значит. (Абсолютно ясный ход в уже выигранной позиции.)

— Да не… У них дед вроде тоже…

— Ну все равно, дочки в отцов, а сыновья в дядюшек, говорят…

— На меня похож, это точно. Выше головы пускает. (Смех, еще несколько промежуточных реплик.)

— …Значит, в среду. Но если смогу, теть Рай, если смогу… (Ну если сможешь, ну если сможешь.) А насчет этого, теть Рай, больше не беспокойтесь, заметано…

Вот и все. Грамотно? Безусловно. Громоздко?.. Не без того. Но не было бы еще более громоздко милицию вызывать?

— Вы обдумывали разговор заранее? — спросил я.

— Вроде нет… Как встретила, смотрю — тот же, вихор торчит, как у маленького, жалко опять стало, что ли…

Некоторые специальные случаи

Если ребенок заикается или имеет какой-то другой дефект речи, не забывайте время от времени, как бы между прочим, замечать, что он говорит уже лучше, четче, свободнее, причем делайте это как раз тогда, когда прогресса нет или речь становится хуже. Когда речь действительно улучшается, лучше не обращать на это внимания, не хвалить — может подействовать парадоксально.

Если тик. То же самое. Относиться совершенно спокойно. Но в периоды ухудшения, как бы между прочим, внушать, что становится понемножку лучше, проходит, пройдет.

Если боится темноты, одиночества, воды, улицы, кататься на велосипеде, машин, собак, сверстников, школы, кого угодно, чего угодно — ни в коем случае не стыдить, не ругать, не высмеивать. Не уговаривать, не заставлять, не подначивать. Слово «трус» не употреблять!..

Первое — вернуть положительную самооценку. Как можно больше одобрения!..???… всеми возможными способами, что он с каждым днем становится все спокойнее, решительнее, что ему (ей) еще представится много случаев это доказать. Объясните, что каждый чего-нибудь в этой жизни боится. Страх продолжается?.. Хвалите за смелость по любым поводам, совершенно не относящимся к предмету страха. Создавайте ситуации, когда можно легко проявить такую смелость. Сделайте вид раз-другой, вполушутку, что вы тоже чего-то боитесь, какого-то пустяка, ерунды. Пусть уговорит вас не бояться. Пусть покажет, как можно быть смелым!..

Так можно вылечить детский страх (а любой страх всегда детский), не прибегая к лекарствам.

Если ночное недержание, не только не ругайте за это, но и НЕ ХВАЛИТЕ, когда будет просыпаться сухим, ибо это автоматически будет вызывать огорчение и самопрезрение в обратных случаях. Нуль внимания. Лишь когда дело совсем плохо — недержание еженощное, обильное, ободряйте таким образом: "Ну вот, сегодня уже чуточку поменьше, уже лучше… Ты молодец, ты стараешься, я знаю… Все будет хорошо". Нечего и говорить, что ребенок с радостью вам поверит. А поверив, действительно увеличит свои шансы, ускорит возможное. Упаси вас бог когда-нибудь изругать ребенка за недержание или даже просто выразить огорчение.

Если онанирует — никакого скандала. Никакого пристыживания, тем более угроз. Онанизм — чаще всего — знак, что ребенку не хватает двух главных детских лекарств: радости и движения. Общеоздоровительные меры. Мягко и спокойно сказать только один раз, что если может, лучше этого не делать или как можно реже, что будет все меньше этого хотеться, что сможет этого и совсем не делать.

Аналогично при всех нежелательных привычках или навязчивых действиях (сутулится, грызет ногти и т. п.), при любой форме и степени неподчинения самому себе.

Опасности аванса. Превзойти масштабы возможного, ввести в заблуждение. Или так уж сладенько выхвалить, что и дебил поймет: наживка, покупка.

Правило повышения требовательности — подъемная похвала. ВСЯКОЕ ПОВЫШЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ НАЧИНАТЬ С ПОХВАЛЫ.

Точно и четко: не всякое требование, а всякое по-вышение требований — стать более самостоятельным, выполнять больше работы, работать лучше, стать лучше. Да! — обязательно! — с одобрения! — с признания достоинств и достижений, с похвалы хотя бы самой пустячной, с аванса. Дать «подъемные». Потом можно и высказывать недовольство, и требовать большего. Равно для детей и для взрослых!

"Подъемная" похвала может быть прямой и косвенной (см. далее), ироничной, фантастической, какой угодно, важно лишь, чтобы она ПОДНЯЛА веру в себя, чтобы дело, состояние, поведение, требуемое от человека, окрасилось для него радостью, представилось привлекательным и достижимым. Вдохновить любым способом. Кроме шаблонов, годится все!

Так… Ну а если все скромные достоинства уже хвалены и перехвалены, а новых не прибавляется? Если достижений в наличии не имеется, а вовсе наоборот? Если все авансы исчерпаны и, увы, не оправдались?.. Может ли быть такое?..

Как посмотреть.

У ребенка нашего, как и у нас, наверняка есть достоинства, которые мы не замечаем или не считаем за таковые. Стоит подумать, вспомнить, сравнить… А вдруг он еще ни разу в жизни не солгал? Не пожелал никому зла — и не расположен?.. "Что имеем, не храним, потерявши, плачем". Есть, наверное, и незамеченные достижения?.. Вот, например, каким-то непостижимым образом привык, приходя домой, снимать грязную обувь (а папа это делает не всегда) и — о чудо — отвык ковырять в носу.

Отмечать последнее спецпохвалой, может быть, и не нужно (есть риск, что начнет опять), но сколько еще таких вот, на первый взгляд ничтожных, а на деле громадных побед над собой добивается каждый день Первобытное Существо, именуемое ребенком?

Сколько их, тайных усилий роста и понимания, развития и очеловечивания?

Нет достоинств — или мы слишком узко их понимаем? Нет достижений — или мы притупили зрение?..

Во всяком развитии (во всяких отношениях, во всякой судьбе, всякой любви…) есть полосы светлые и полосы темные. Равномерно-поступательное движение — в учебниках физики, неотвратимый прогресс — в абстракциях. А в жизни, а у человека живого — подъемы и спады, иногда очень длительные, и кризисы, и откаты вспять. Развалы, кажущиеся безнадежными, тупики, кажущиеся безвыходными.

"Совершенно испортился, сладу не стало… Ничего не желает делать, ничем не интересуется… Стал совсем тупым, грубым. То малое, что имел, и то растерял…"

Осторожнее, не спешить с диагностикой. Может быть, это наша, а не его темная полоса?.. Может быть, тайная ревность, обида или страх, в котором стыдится признаться, либо мучительное расставание со сказкой, в которую долго верил?.. Может быть, скрытая депрессия с непонятной душевной болью, у которой десятки лиц и сотни причин… Нечто вроде спячки или затяжной линьки перед новым скачком развития…

В такие периоды СНОВА НАУЧИТЬСЯ (вовремя вставать, убирать постель, делать уроки, быть вежливым, быть послушным, внимательным) — словом, ЖИТЬ — огромное достижение.

Ребенок «портится» много раз, чтобы наново испытывать жизнь и себя; «разваливается» — чтобы строить себя по-своему. Никто не подпадает под схемы.

Косвенное одобрение, или как хвалить не хваля

"У нас в школе был страшно строгий математик, никому больше четверки не ставил, даже отличникам". (Ваш сын только что принес свою первую четверку, до этого были только двойки и тройки.)

(Крутанув педали велосипеда.) "По-моему, стал легче ход, а?" (Вчера он его первый раз самостоятельно разобрал и собрал, попытался смазать. Ход остался точно таким же, если не хуже, это совершенно неважно.)

"Гляди-ка, а в эту тарелку можно посмотреться как в зеркало". (Он не заметил, что вы заметили, как он ее старательно мыл.)

"Странно, сегодня дома гораздо легче дышать, совсем пылью не пахнет. А ведь вроде бы не проветривали". (Ваша дочь сегодня убрала квартиру, а вы по наивности не догадались, в чем дело.)

Всерьез, с некоторым вызовом и без малейшей иронии: "А у меня это дело, пожалуй, выходит НЕ ХУЖЕ, ЧЕМ У ТЕБЯ". (Физическое упражнение, решение задачи, чистка картошки, собирание грибов, писание стихов, что угодно. Претендуем на равенство возможностей.)

Не хвалим, нет, только наводим на самостоятельное ощущение.

Рикошет

Все, подобное вышесказанному, и любое другое вставить в разговор, который можно услышать. (Впрямую либо нечаянно, из другой комнаты, или сидя, допустим, в ванной. Ребенок обычно очень хорошо слышит, даже если не слушает.) Не скупясь на восхищение, рассказать о ком-то (лучше не о себе), кто в свое время поступил так же похвально, как наш ребенок (его, однако, не поминать), а если это к тому же известный замечательный человек…

Сотни положений дают такую возможность. И немного чутья…

Начиная примерно с 10 лет (плюс-минус 3), и одобрение, и неодобрение косвенным способом действуют сильнее непосредственного. "Если обращаются не ко мне, значит, говорят правду" — логика примерно такая. И в самом деле, чему вы больше поверите: тому, что говорит врач лично вам, или тому, что вам удалось подслушать в его разговоре о вас с другим врачом?..

Так можно и ободрить, и тонко утешить, и вдохновить. "Хочет… Может… Старается"… Знаете, что не старается, но это возможно.

Опасаться пережима: внушение через рикошет нельзя повторять дважды в одной форме. При грубо-нарочитом, топорном использовании сразу отбивает доверие.

Никакой насмешки рикошетом — опасно, удар ниже пояса!..

Вот еще два способа хвалить не хваля и заодно воспитать ответственного, самостоятельного, уверенного человека.

Попросить совета КАК У РАВНОГО ИЛИ СТАРШЕГО.

"Посоветуй, пожалуйста, как лучше поставить эту вазу — так или так?.." (Посоветуй, как сказать, написать, сделать, приготовить, куда пойти… Как отнестись…)

Великий миг, звездный час! Советуются, доверяют! Нужет, необходим, отвечаю!.. Взрослый, НАСТОЯЩИЙ!

Последуйте совету ребенка, даже если он далеко не лучший, даже если нелепый, да, осмельтесь, пойдите и на эту вопиющую глупость — воспитательный результат важнее любого другого. Потом вы, может быть, потихоньку сделаете по-своему, и все равно он будет считать, что это он посоветовал.

Попросить о помощи — КАК РАВНОГО ИЛИ СТАРШЕГО. Торжественно, весело, непринужденно.

"Принеси воды", "вынеси ведро", "вымой пол" — может и унизить, и вознести. А ребенок поймет, и чем скорее, тем лучше, что просьба сильней приказа, бесконечно сильней.

Склонять к добровольной помощи — великое психологическое искусство. Вместо: "Поди сюда. Сколько раз тебя звать? Поди сюда, говорю! Помоги-ка… А теперь живо за уроки" — что-нибудь вроде: "В магазин не успеваю…" "Отжать белье хочу, руки не слушаются…" "Как справиться с этой пуговицей?.."

Никуда не денешься: воспитание — всегда немножко или множко спектакль. Есть моменты, когда надо и всемогущему взрослому побыть МЛАДШИМ — слабым, беспомощным, беззащитным, зависимым… Да, от ребенка!

Странно, нелепо?.. Но так ли уж далеко от истины? А если заглянуть чуть подальше — в старость?..

Уже с 5–7 лет прием этот, время от времени употребляемый, может дать чудодейственные результаты. И особенно с подростком, в отношениях "мать — сын", если хотим воспитать мужчину.

Взрыв любви, или как хвалить за то, чего никогда не будет.

Метод "скорой помощи" при кризисных состояниях.

Может оказаться единственным спасением при угрозе отчаянного поступка, сумасшествия, самоубийства.

Может восстановить безнадежно разрушившиеся отношения…

Требует особого вдохновения — состояния исступленной влюбленности. Оно всегда с нами, только вовремя угадать…

ОТСТУПЛЕНИЕ О МУЖЧИНЕ И ЖЕНЩИНЕ

Не первый уже год я занимаюсь изучением превосходной и остроумной книги "Вежливость на каждый день" польского автора Яна Камычека. Немножко забуксовок на вопросе, в какой последовательности надлежит, не нарушая хорошего тона, применять вилку, нож и салфетку, уничтожая заливное ассорти под грибным соусом с зеленым горошком. На странице 50 заинтересовало еще кое-что:

Заверяю мужей, что в каждом споре жену убедит заявление: "Ты мое самое дорогое сокровище" (разрядка моя. — В. Л.). Невозможно объяснить, почему мужчины так редко обращаются к этому прекрасному аргументу".

Первые проблески постижения причин этого удивительного феномена появились у меня на одной из игр. После семиминутной разминки, во время которой была разыграна ситуация "Первобытное стадо без вожака", перешли к очередному занятию Университета Любви. От обилия впечатлений слегка вспухла голова (к тому же из соображений инкогнито я сидел в балахоне, и было трудновато дышать). А когда начался урок Школы Жен (мужчины сидели в сторонке, внимательно слушая) и Мудрая Подруга прочла краткую лекцию о том,

Что такое мужчина, — мне стало, не скрою, и вовсе не по себе.

Вот эта лекция с магнитофонной записи, слегка сокращенная.

Сестры! Подруги!

Вспомним старую как мир истину: Мужчина управляет Вселенной, а Женщина управляет Мужчиной. Так было и пребудет вовеки: всегда и повсюду сложное управляет простым, тонкое грубым, совершенное — несовершенным.

Давайте же узнаем, что такое Мужчина, вспомним, если забыли, некоторые азы. Биология говорит нам, что это, прежде всего, существо, не способное рожать детей. В великом деле продолжения рода — только обслуживающий персонал. На Земле есть виды, обходящиеся без самцов: но обратного нет и не может быть. Без мужчин, увы, пока обойтись нельзя, с этим приходится смириться. Но будущее за нами…

(При этих словах мне захотелось выскочить из балахона.)

…Сама Природа сделала Мужчину носителем комплекса неполноценности. У него отсутствует главное природное начало — таинственность. Ничто не исправит врожденный недостаток его психики — неспособность к спокойному самодостаточному ожиданию. Природа женственна, а Мужчина, как всякий, кому предназначено быть исполнителем, не успокаивается, пока не находит способа вообразить себя всемогущим творцом. Сколько глупых легенд сочинил он, чтобы уговорить себя в этом: он-де и бог, и первый человек, и патриарх, и мы происходим из ребра его. А все потому, что не он рожает детей. Мы-то знаем: Мужчина — упрямый и слегка дефективный ребенок, которому в глубине души хочется быть послушным. Соответственно своим исполнительским функциям, он логичное, а потому элементарно управляемое существо: наши древние сестры постигли это задолго до Клеопатры; но сегодняшнее поколение сбито с толку эмансипацией.

("Что да, то да!" — шепнул кто-то из мужчин.)

…Оглушенные грохотом его техники, мы упускаем из виду свою, незримую и надежную. Мы словно запамятовали, что существет великий Рычаг Управления Мужчиной — его Самооценка; что ни наша внешность, ни возраст, ни интеллект, ни даже так называемая сек-сапильность при всем их кажущемся значении сами по себе не играют никакой роли. Пока легкая, но твердая рука пребывает на Рычаге, женщина может быть спокойна, как богиня…

Нужно ли напоминать простейшие сведения из учебника физики? Всякий рычаг имеет два плеча. Нажимая на одно из них (нужно только знать, на какое именно), можно поднять вес, сколь угодно превышающий наши физические возможности. У Рычага Самооценки тоже два плеча, и только два: Пряник и Кнут — одобрение и неодобрение, поощрение и наказание. Больше ничего — дайте мне точку опоры, и я переверну мужской пол. И точка опоры есть!

Стремление к вере в свою значительность практически исчерпывает содержание мужской психики: это его музыка, это его религия — значительность, набирающая очки по разным видам мужского многоборья. Его мускулы, его кошелек, его известность, положение, перспективы, его творчество, его хобби — все то, что он называет самовыражением, уверенностью, верой в себя и прочее, — все это законная наша добыча. Как бы щедро ни подкреплялась его уверенность всевозможными успехами, она всегда неустойчива, требует все нового и нового питания, постоянного подкрепления. Ибо мужская уверенность — всего лишь фантазия! Всего лишь — запомните, это важно! — всего лишь некое представление о собственном образе в глазах Идеальной Избранницы. (Возможная множественность не в счет, собирательно всегда одна — некая нереальная, мифическая Она.) Он жаждет, он добивается, чтобы мы эту фантазию разделяли — почему не пойти ему навстречу? И что еще остается? Он сам просит, требует, чтобы им управляли!

Помните, подруги! Всякое поползновение Мужчины освободиться от женской власти — знак, что Рычаг Самооценки не отрегулирован. И значит, ищется другая рука, более чуткая. Заметьте: даже самая необразованная представительница нашего пола начинает свои атаки на мужскую психику с попытки ухватиться за самооценку. Всякая начинает сразу с двух сторон, нажимает сразу на два плеча: и хвалит, и ругает, причем и то и другое — незаслуженно! И правильно, умницы! Хватайте его за самооценку! Это наш инстинктивный природный прием. Но одного инстинкта мало. Нужно учиться.

В наше время, особенно в периоде брачных уз, техника мужеуправления опасно хромает: всеобщая ошибка — нажатие преимущественно на отрицательное плечо, злоупотребление Кнутом в ущерб Прянику. В результате — пренебрежение семейными обязанностями, пьянство, измены и множество других неприятностей…

Я не говорю вам: "Берегите мужчин" — нет, призываю вас: будьте грамотными. Пусть он бережется от себя самого — только помогайте ему в этом. Давно знаем, что, несмотря на все громовые проявления, мужчина создание крайне хрупкое, пол, слабый воистину. Как мало вынослив к боли! Как любит жалеть себя!

Почему же мы забываем об этом? Почему вместо его самооценки, уподобляясь ему, заботимся о своей? Куда годится диспетчер, который пудрится и красит губы вместо того, чтобы следить за приборами? Что за врач, рука которого не на пульсе пациента, а на своем собственном?

Какая ошибка — стремясь к внешней независимости, утрачивать внутреннюю! До чего жаль мне тех дурочек, которые, забыв о своем великом предназначении, состязаются с Мужчиной в так называемом уме, во всевозможных талантах, этих жалких павлиньих перышках, не хотят уступать им в шахматах, а некоторые — о позор! — докатились до бокса.

("О темпора, о морес!" — послышался чей-то сдавленный бас.)

…Подруги, матери, сестры!

Храните свое достоинство — достоинство тайное, не нуждающееся в рекламе! Не забывайте, что Мужчина ущербен — но никогда не напоминайте ему об этом. Пусть он играет в свои игры — подсовывайте ему игрушки. Пусть распускает перышки — подставляйте только зеркальце, — и все перышки наши. Помните ежечасно, что наша самооценка неуязвима. Мы вне всяких оценок, мы — начало и конец, жизнь и смерть, мы — его Судьба. Он же уязвим сверху донизу. Его душа — сплошная ахиллесова пята, растеньице, нуждающееся в беспрерывном поливе — в растущем, никогда не исчерпываемом восхищении, всегда еще что-то подразумевающем.

(На этом месте, к сожалению, оказался дефект пленки, вынужден пропустить изрядный кусок.)

…Помните: даже прирожденный подкаблучник, привыкший к режиму Кнута, при случае может взбрыкнуть и сломать Рычаг. Если уж вы решили, что данный Мужчина — ваш, не нужно бояться передозировать Пряник: потребность одобрения растет по мере удовлетворения и никогда не удовлетворяется, знайте это. Щадите ревность, будьте осторожны с примерами.

Даже косвенный намек на то, что кто-то из представителей его пола что-то может, вызывает, по меньшей мере, реакцию напряжения. Игра на мужской ревности — гомеопатия, требующая высокой квалификации: оружие это надо иметь наготове, но использовать лишь при крайней необходимости. Только он, единственный и неповторимый, несравненный и беспрецедентный, может все, что захочет, может невероятное, может, еще раз может и бесконечно может… И он щедро отплатит вам, если не достижениями, то привязанностью. Он сам, сам захочет всего, чего вы хотите, и сверх того!..

("Так разве ж мы и так не хотим?" — слабо взвизгнул некий мужчина.)

…Никогда! — ни малейшего раздражения, ни нотки агрессивного недовольства! — оставьте это ему; у нас раздражительность — признак недостатка женственности, у него — проявление недостатка духовности. Упаси боже применять сарказмы, иронический тон! Всякая критика допустима лишь в русле одобрения. Давайте ему авансы на мелкие расходы самолюбия, похваливайте за то, чего он не сделал (но, разумеется, сделает) — и все будет в порядке; он будет и рыцарем, и домработницей…

(Со стороны мужской половины послышалось легкое коллективное рычание.)

…Однако не поймите дело так, подруги, будто Мужчина должен привыкнуть к нашим восторгам и принимать их как должное. Отнюдь! При хорошо отлаженном Рычаге одно лишь уменьшение дозы Пряника оказывается хорошим Кнутом, который иногда следует применять и профилактически. Мужчина должен знать, за что вы его перехваливаете, но не должен знать, за что недохваливаете. Не надо двоек — достаточно просто не поставить отметку. Мимолетная сдержанность, мягкий холодок, выжидательная пауза — поверьте, в 99 % этого достаточно, чтобы вызвать священную панику! Ему ставят ноль, ноль без палочки — что может быть страшнее? Знаки же крайнего неодобрения — упреки, слезы, истерики и так далее — должны применяться лишь в аварийных положениях и оформляться так, чтобы демонстрировать нашу знаменитую слабость, да, вплоть до унижения, которое всегда нас возвышает…

(Признаки протеста среди слушательниц.)

…Учтите же, подруги, что, даже дойдя до полного понимания сути нашей над ним власти, Мужчина все равно не в силах освободиться; наоборот, понимая всю безнадежность этой затеи, он отдается нам с гордостью осознанной необходимости, и, очертя голову, бросается со своей творческой скалы в первозданное лоно матриархата, озабоченный лишь тем, чтобы прыжок вышел лихим. Будьте же артистическими царицами! Учитесь властвовать собой, чтобы владеть им в то самое время, когда он чувствует себя вашим властелином. Будьте гордыми и спокойными, сохраняйте уверенность в своем превосходстве и благородной миссии — мозгом и руками этого существа мы создали цивилизацию, увы, несущую на себе все отпечатки его несовершенства — сколько же еще предстоит"…

(Обрыв пленки.)

Возмутительный текст. Роль играла некая маска, в платье до пят, довольно широкоплечая, говорившая сгущенным контральто. А после перерыва выступил некто, отрекомендовавшийся Джентльменом. Этот человек был тоже в маске, его стройную фигуру скрывал плащ из простыни, говорил уплотненным дискантом.

Что такое женщина

(Речь Джентльмена)

Высокочтимые Джентльмены!

Известно всем, что Мужчина открывает, а Женщина заселяет, Мужчина строит — Женщина преображает, Мужчина изобретает — Женщина приспосабливает, — творческое содружество. Спору нет. Но не все еще постигли, что в мире со времен творения происходит и война полов, странная схватка. Каждая сторона в ней, стремясь к победе, хочет быть побежденной, и инициатор этой войны, агрессор — существо природно миролюбивое, кроткое…

Спокойствие, джентльмены. Взглянем в лицо Истины и оставим пыльные предрассудки, будто цель Женщины — найти мужа, опору, защитника, отца детей или жертвенного любовника, рыцаря или фантастического самца — все это, может быть, и так, но это совсем не предел, точнее — это не цель, а средство. Средство — для чего? — спросите вы. О, если бы знать, джентльмены, если бы знать. Женщина никогда не ответит на этот вопрос, ибо всегда знает, чего хочет, но никогда не знает, чего захочется. Когда она под властью Мужчины — она борется за свою свободу. Когда господствует, ей хочется подчиняться — ни с какой данностью не смиряется, влечет только несуществующее. Наверное, ее единственное постоянное желание — быть всегда нам необходимой, — но всегда по-иному, всегда в разных ролях! Если наша мужская, принципиальная неудовлетворяемость адресуется к строю вселенной, а в объятиях прекрасных мы находим покой и теряем себя, то неудовлетворяемость Женщины относится как раз к сфере взаимоотношений с мужчиной, вселенная же, судя по всему, ее вполне устраивает. Мы, мужчины, всюду немножко чужие, в нас есть что-то от бродячих собак, но внутри мы как раз существа домашние. У Женщины же — кошачий дар превращать в жилье любую точку пространства. Женщина в мире уюта, но у нее нет дома в душе — там, в глубинной внутренней точке, она чужая самой себе, и ее тревога утоляется только поглощением наших душ. Любовный боец древнейшей закалки, она жаждет нашей неостановимости, бесконечного мужского продолжения, развития и новизны, на всех уровнях. Без конца: борьба за власть над мужскою душой и за мужское сопротивление этой власти… Так крутится колесо Фортуны. Самое неинтересное для Женщины существо — мужчина прирученный, сдавшийся, предсказуемый как механизм, попавшийся в ею же расставленные силки: сие домашнее насекомое холят и лелеют, а при возможности украшают многоярусными рогами…

(Шум с признаками возмущения как на женской, так и на мужской половине.)

…"Ну а материнство? — возразите вы. — Разве это не конечная цель, разве не здесь замыкается круг женских желаний?.."

Не принимайте желаемое за действительное: это как раз начало. И продолжение все той же войны, той же междоусобицы господства и подчинения. Покориться, чтобы победить, победить, чтобы покориться — в этом и состоит, джентльмены, женская непостижимость, и нам остается лишь принять вызов…

(Неопределенный шум с обеих сторон.)

…B чем конкретно должна заключаться наша стратегия и наша тактика? Ответ прост, джентльмены. Сражайтесь ее же оружием: позвольте Женщине побеждать, но никогда не давайте уверенности в победе. Отразите тайну в себе, станьте ее зеркалом. Пусть и она не знает, чего от вас ожидать. Да, любима, всегда любима, но как — пусть остается загадкой. Пусть ее уверенность во власти над вами растет одновременно с уверенностью в вашей самодостаточности, пусть она всегда чувствует, что и в самых страстных проявлениях служения и поклонения вы отдаете себя не ей, но чему-то высшему. Научитесь подчиняться ей, гордо и властно, научитесь ею повелевать, так, чтобы и в самых твердых словах приказа слышалось благоговение. Самую пылкую нежность умейте выразить в виде веселой злости. О знаках внимания, к которым Женщина так чувствительна, обо всех этих поздравлениях, подарках, цветочках говорить не хочу: вы и сами понимаете, что все это несерьезно — скидки на бедность духа… Знаком внимания должна быть каждая минута общения, подарком — вся жизнь…

(Волнение и на женской половине, и на мужской.)…Помните, джентльмены: Женщина по натуре искренна, она может жить только в соответствии со своими чувствами. Но помните и то, что искренне выражать свои чувства Женщина, за редкими исключениями, не в состоянии, ибо весь аппарат выражения нацелен у нее на одно — воздействовать на нас, и этой всегдашней целью тяжело искажен. Да, уста женщины лгут, но ее поступки всегда правдивы; нам же гораздо легче говорить правду, чем поступать по правде. Положа руку на сердце, джентльмены, я бы предпочел искренность в делах, а не в словах… Женщина не придает никакого значения своим словам, но зато значение наших слов непомерно преувеличивает, как говорят, "любит ушами", и в этом ее всегдашняя роковая ошибка. Имея это в виду, при общении с Женщиной будьте в речах осторожны, а в поступках смелы.

Изучайте своих подруг, изучайте на всех уровнях, не имея и в мыслях, что это изучение может когда-либо закончиться. И помните: на свете живет и здравствует великое множеств перевоспитанных мужчин — мужей, любовников, кавалеров; но со времен творения еще не встречалось ни одной перевоспитанной женщины — помните джентльмены, не было и не будет! Не надейтесь на безнадежное!..

Теперь главное. Любят не за, а вопреки.

Любовь и оценивание — несовместимы.

Любовь не имеет никакого отношения к похвале. Любовь только вынуждена пользоваться поощрением, как и наказанием — по несовершенству, по слабости духа. Истинная любовь есть любовь НИ ЗА ЧТО и НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО.

"Любите ли вы меня или любите мои достоинства — нечто вам нужное, вам приятное?..

А если завтра несчастье, и я все потеряю?.. А если завтра вам это не понадобится?"

Совершенно секретно

(Из письма Д. С. одному коллеге)

Друг мой, тезка!

Пишу наутро после веселенькой психодраматической ночки. ("Ночь трех Дмитриев"). Ты живой?..

Диагностика — терпи.

Основной упрек отцу. Увы, совпадает в немалой мере с одной из главных претензий сына. Я бы это назвал БОЯЗНЬ ДУШЕВНОГО ТРУДА.

Преобладает труд по защите себя от сына. Начиная с самого призыва меня в союзники…

Если не хватает любви, если и жалости недостаточно, это надо честно ПЕРЕД СОБОЮ признать. К этому не обяжешь. Что тогда?.. Простая ответственность породившего. Еще что? Простая разумность. Чтобы ОБЕ стороны поменьше понапрасну страдали и жили достойнее. Тоже немало. И самозащита разумеется, но не как главное. Потому что как только она становится главной, так моментально начинает работать против себя же.

Стенка между вами, а видишь ты ее только как стенку в нем, в виде его виновностей и пороков.

ДРУГОГО в нем не желаешь видеть…

Душевный труд — что разумею?

Не просто принимать, как есть. Это худо-бедно удается тебе; но смешивается с "махнуть рукой." Не только принимать и не только прощать.

Вникать в его жизнь. Жить вместе с ним — да, в его жалком и пустоватом мирке, кажущемся таким с нашей колокольни, а на самом деле полном вопросительных знаков. Да, на его уровень спускаться. (Но может быть, кое в чем и подниматься?..) Входить туда не с поучениями, требованиями, замечаниями, готовыми оценками и суждениями умудренного господина, а наивно, да, порой и глупо, и идиотично, как он. Вместе.

Не играть в это, а стараться оживлять в себе мальчишку и юношу. Отбросив свой достопочтенный опыт, честно пускаться в экспериментальные путешествия — хоть перед телевизором, хоть на рыбалке, — забыв, что ты родитель, и давая, главное, ему забывать хоть на полчаса в день. Страшно важно. Даже щенки любят и хозяином признают не того, кто кормит, а кто играет с ними на прогулках. И своих щенят я на этом и держу — становясь ими на какие-то небольшие, но дико драгоценные для них процентики…

Этого у тебя не видно совсем, никаких намеков. А ведь ты, при твоей живости и уйме здоровой детскости, можешь это наверняка в десять раз лучше меня. Только решись — окупится с лихвой. Появится юмор, с бытом станет нечаянно повеселее…

Впускать в свою жизнь. Что бы он ни болтал, каким бы чудовищем ни величал тебя, ТЫ ЕМУ ИНТЕРЕСЕН. И вовсе не только корыстно и потребительски.

Опять: не требования с порога, а только впускание. Возможность присутствия и постепенной ориентировки "Учись, читай, повышай уровень, соответствуй"!." Ну нельзя так, отпугиваешь же, задавливаешь, не дав вздохнуть! Пусть болтается с тобой и при тебе, где только захочет, не убудет тебя, не бойся. Таскай его и по гостям, и по пациентам, и по театрам. Не всюду понравится, не пойдет?.. Не надо. Но чтобы знал, что такая возможность у него есть, что ты РАЗДЕЛЯЕШЬ с ним и его мир, и свой. Вот чего ЖАЖДЕТ он, ибо, конечно же, бедняк в сравнении с тобой, нищий, но не подачек хочет с барского стола, а авансового капиталовложения. Чтобы начать свое духовное дело!.. Сам этого не понимает еще, но ты верь, это так. И на этом уровне сыновнее требование, голодный этот крик оправдан всегда, понимаешь ли. Сначала втекать, а уж потом втягивать. Если это начнет продвигаться — все прочее, бытовое (сумбурное, по твоему выражению) тоже пойдет вперед.

А ты впадаешь в общеизвестную ошибку: "сначала аэродром (быт, порядок…) а потом взлет". Сначала материя, а потом дух, так, да?.. Базис, а потом надстройка? Нет, милый мой, нет. В духе все наоборот. Полет начинается сверху. Аэродром строится полетом. Сначала общенье, а потом мытье посуды и туалета.

Я молчал, но хотел, чтобы ты чувствовал, что В ЭТОМ я на его стороне. А ты защищался все новыми повторами своих претензий, в отдельности справедливых, а в целом пошлых. И он на это углубленно обозлевается. "Вы меня не любите" — что вы мне писаете в чайник".

Сорок бочек наговорил, а нужна конкретность… Несколько предложений.

1. ОТКРОВЕННАЯ ЖЕСТКОСТЬ — последовательная твердость в некоторых, строго определенных вещах.

Именно: как бы ни решил вопрос о материальной поддержке — держать твердо, не отступаясь, пока не решишь сам, что тактику меняешь, и не объявишь об этом с тою же твердостью. Денег даю столько-то на такое-то время. Все. Точность, определенность. Решения такого рода иногда стоит фиксировать письменно (на какой-то срок) и взаимно подписывать, чтобы не было потом разночтений. Лучше в порядке шутки, но все же железно. Бытовой контракт может висеть на кухне в виде, допустим, графика дежурств. При составлении не обойтись без препирательств, но если решение все-таки удастся выработать, это облегчит психологическую сторону дела. Ты скажешь, но ведь выполняться все равно не будет, испробовано!. Весьма вероятно. Но е этом случае применются ЗАРАНЕЕ ОГОВОРЕННЫЕ санкции. Предлагаю так: стипендия сбавляется за нарушение обязательств и снимается за крайние проступки НО НЕ СЛЕДУЕТ при этом производить "маневр общением". ПРИ ВСЕМ ЭТОМ продолжать общаться как ни в чем не бывало. Вот это самое важное, самое трудное.

2…???… разбив стены, словесного всякого дерьма уничтожение. Ты ведь умеешь… И еще важно, крайне необходимо знаешь что? Подходить к нему, когда он лежит в постели, иногда утром, иногда вечером, перед сном, если ложится раньше, даже если уснул уже… Ну просто чмокнуть, посидеть минутку-другую рядышком… Рассказать глупость какую-нибудь, да, как маленькому… Вот он, его самый нерв-то болящий. Нежностью недокормлен глубоко, еще с материнских времен, вот тут корень… Щенок он несогретый — и это при том, что и баловали его, и развращали поблажками. Ведь не это надо, а вот прикосновение, тепло без всяких слов. Тоска по этому заледенелая так ведь и брызжет из него, неужто не видишь?.. И может растаять, не сразу, но постепенно… Вот ты тут и должен быть совсем-совсем старшим, ты все понял уже… Почему — когда в постели? Потому что это самое детское положение, самое беспомощное. В постели каждый — ребенок. И каждый рядом стоящий — большой и сильный, от которого ты зависишь. Я почему-то уверен, что если ты хоть раз в неделю будешь подходить вот так к нему, засыпающему, и тихо гладить по голове, все-все очень скоро рассосется у вас, станет на места… Но ты должен начать, ты — ведь ты его причина, а не он твоя, папочка. Глубиной детства, еще недалекого, будет вспоминать, как ты брал его на руки…

3. ВЫРАВНИВАНИЕ ПОЗИЦИИ. Имеется в виду отмена как "позиции сверху" (я старше, помолчи, слушай, что тебе говорят, не суй нос куда не просят, не хватай, не крути, сядь как следует, учись, думай, следуй моим советам, я же тебе сказал, изволь сперва потрудиться и пр. — не только и не столько в словах, сколько в интонациях), так и "позиции снизу" (весь букет твоего скрываемого чувства вины и отсюда непоследовательности, нетвердости и попыток откупиться.)

Перестань шпынять. Проглоти упреки. Прекрати поминание старых грехов и обид. Это так и прет из тебя. Унижает обоих.

Первое, что ты сказал ему, когда мы уселись за стол: "Не хватай чужое", "Дай сюда, не трогай", "Не хватай зажигалку". И это семнадцатилетнему парню, которого ты через минуту объявляешь Совсем Взрослым, обязанным открывать свое сердце людям и прочее. И еще пару таких же штучек успел ввернуть, прежде чем разгорелся весь сыр-бор. Не замечаешь, как лезет из тебя на него постоянная мелкая въедливая агрессивность. Сдача сторицей. Прикуси язык, отец, прикуси.

Очень типичный для неудачливых воспитателей шизофренный разрыв. Одновременно и недооценка, и переоценка возможностей воспитуемого. И недоуважение, и переуважение, как-то вместе. По меньшей мере 30 раз за вчерашний вечер ты так или иначе дал ему понять, что он еще головастик, а не лягушка, ничтожество, эгоист с холодным сердцем, поганец… Но главное — головастик, имеющий все шансы остаться в своей тине все тем же головастиком, а по ходу неизбежной моральной деградации превратиться в глиста, а в дальнейшем в палочку Коха. Все это в репризах, в тирадах, в интонациях, в междометиях, а также в сурово-глубокомысленном: "Я не на допросе". Он действительно невероятно хамски пер на тебя, так что у меня заложило уши. Но один-два раза он тебя НОРМАЛЬНО спросил о чем-то, элегантно прижал к стене — и в эти моменты тебя не хватило на искреннее, спокойное, высокое признание себя неправым.

Уже говорил тебе: при всей его дикости и дремучести ты недооцениваешь живость его интеллекта, богатство души, способность к развитию. Уверяю тебя, он столько же своеобразный, сколько ИНТЕРЕСНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Эгоизм, грубость, равнодушие, злоба — только поверхность, но не суть, только состояние, а не содержание.

"Чтобы общаться на уровне, нужно иметь уровень". Очень жестоко, глупо с твоей стороны требовать от него авансовых доказательств его достойности общаться с тобой. Ведь ты же сам не даешь ему на это времени и пространства, не прибавляешь сил, не ищешь путь ВМЕСТЕ С НИМ. От птенца требуешь трансатлантического перелета. С горы вопишь застрявшему в болоте: "Ну что ж ты, лентяй, не поднимаешься ко мне?!."

Прости, если перегорчил. Ты еще не опоздал.

МИНУТА В ДЕНЬ

У нас есть огромный материал для изучения детской души — наше собственное детство, запечатленное в глубинах памяти, влияющее так или иначе на всю нашу взрослую жизнь. Мы помним свое детство, мы помним все, нам только кажется, что мы почти все забыли, потому что одни воспоминания накладываются на другие, третьи, четвертые… Так трудно достать лежащее в глубине, на дне, — но ведь оно там есть! Так свежий снег заносит ранее выпавший, и еще, и опять…

Вспомним, какими бесконечно длинными были сутки в далеком детстве, какая необозримая даль — от утра до вечера! Проснувшись и вовсе не залеживаясь, мы успевали слетать на Солнце; к Реке Умывания вела длинная извилистая Тропа Одевания, изрядно утомительная; на Холмах Завтрака мы строили пирамиды из манной каши, не торопясь, ибо знали, что Долина Обеда еще скрыта в тумане, а Горы Ужина — по ту сторону горизонта. Каким малореальным, почти несбыточным было «завтра», каким несуществующим — «послезавтра», а уж "через неделю" — вообще химера, не может быть!

Мы казались взрослым нетерпеливыми, невнимательными, бестолковыми, безответственными… Они не понимали, что наш мир несравнимо подробнее их мира, что наше время во много раз емче, плотнее. Сравнили: их минута и наша минута! За нашу мы успевали раза по три устать и отдохнуть, раза по два расстроиться и утешиться, захотеть спать и забыть об этом, поболтать ногами, посмеяться, подраться и помириться, заметить ползущего жучка и придумать о нем сказку, и еще раз посмеяться, забыв над чем, и еще чуть-чуть вырасти и чуть-чуть повзрослеть… А они только и успевали что сделать какое-нибудь замечание…

Оживим для начала

ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ "Лежу в кроватке. Надо мной склоняется…" "Сад, залитый солнцем. Иду — бегу — падаю…" "Сижу на горшке. Играю погремушкой. Забываю, зачем сижу. Повелительный голос…" Темно. Никого. Страшно. Кричу — никого…" "Сижу на плечах у папы, крепко вцепившись в волосы. Теперь я выше всех, а потолок совсем рядом, вот он!.."

Дальше, дальше, живем дальше… Воспоминание гасится, уносится, обрывается, возвращается…

Если хотите понять себя, то хотя бы

МИНУТУ В ДЕНЬ

сосредоточивайтесь на воспоминаниях детства, живите в них.

Воспоминание — мостик к вживанию. Если трудно с ребенком, если чувствуете, что не понимаете его, всего лишь

МИНУТУ В ДЕНЬ

отдайте воспоминанию о себе в том же возрасте, в положении близком, подобном, хоть в чем-то схожем. Усилие не пропадет, найдется, может быть, неожиданное решение…

Представим (вспомним!) себя

ничего не знающими,

совершенно неопытными,

слабыми, беспомощными, неумелыми,

ко всему любопытными,

всего боящимися, готовыми поверить кому и чему угодно,

никому, ничему не верящими,

зависимыми от больших и сильных,

совершенно самодостаточными,

влюбленными в родителей,

ненавидящими родителей,

влюбленными во весь мир,

ненавидящими целый мир,

эгоистичными и жестокими,

но не знающими об этом,

мудрыми и добрыми, но не знающими об этом,

А ТЕПЕРЬ ЗНАЮЩИМИ…

Леонардо Подбитый Глаз

Глава для отдыха от внушений

У себя в мыслях, где-то в себе он открывает

новый, ещё более удивительный мир.

А дальше надо отыскать себя в обществе,

себя в человечестве, себя во Вселенной

Я встречаю Д. С. как и раньше, вблизи Чистых прудов: он на работу или с работы, я по своим делам. Детали, перестающие быть секретными: он, ходит в куртке чечевичного цвета, делающей его похожим на студента, а в холодные дни в сероклетчатом торопливом пальтишке. Бугристая кепка плывет над макушкой, головной убор явно чужой.

Проявлять любопытство не в моих правилах, но однажды я все-таки не выдержал и спросил вместо приветствия, где ему удалось раздобыть такое замечательное лысозащитное сооружение.

— Особая история. Дал зарок. Завтра вечером расскажу…

Последние слова донеслись до меня уже из-за угла.

Назавтра вечером, за чаем у него в гостях, я напомнил. Д. С., как обычно, помедлил, начал не по существу:

— М-да. Жаль, вас вчера не было на приеме. Приходит юная особа, цветущая, симпатичная, первый год замужем, а на лбу пластырь, толстый такой, крестом. Осторожно интересуюсь. Нет, не ушиб и не что-нибудь. Третий глаз прикрыла. Чтобы не видеть меня насквозь, доктор все-таки.

— Третий глаз? Так ведь сквозь пластырь же…

— Я тоже так подумал, но не сказал. Чаю зеленого или черного?

— Черного, спасибо… А я бы попросил снять. Чего уж там, насквозь так насквозь. Житья не стало от этих экстрасенсов.

— Чем они вам мешают?

— Ну знаете, если каждый будет видеть тебя насквозь…

— А что вы там такое скрываете?.. Покрепче? Ну так вот, головной убор этот, как вы заметили, мне несколько маловат…

Я включил магнитофон.

ТЕОРИЯ НЕУМЕСТНОСТИ

(Физиогномический очерк)

Как сейчас помню… (Обрыв пленки.)

…Чернильницей в ухо… Итак, учился я в мужской средней школе № 313 города Москвы. Эпоха раздельного обучения, довольно серьезная, если помните. Учился с переменным успехом, был убежденным холеро-сангвиником, увлекался чем попало, бегал в кино, влезал в посильные драки, при возможности ел мороженое и, кроме жизни как таковой, ни к чему не стремился. Это легкомыслие, при всех очевидных минусах, давало свободу для наблюдений и незаурядную возможность совать нос в чужие дела — все десять долгих лет я провел преимущественно в этом занятии, да так оно практически получилось и дальше. Зато никто уж не скажет, что Кот не умел дружить — передружил со всеми, кто только ни попадался, никто не избег этой участи…

Одним из друзей был некто Клячко. "Одним из" — это, пожалуй, неверно сказано. Влияние, ни с чем не сравнимое. Навсегда очаровал могуществом мозга… Абориген страны, которую можно назвать ЗАПЯТЕРЬЕМ…

— Как-как?

— Запятерье. То, что начинается за оценкой пять, за пять с плюсом — туда, дальше, выше… Страна, пространство, измерение, сфера — условно, вы понимаете. Между прочим, математик наш однажды не выдержал и поставил Клячко шестерку.

__?

— Да, это был скандал. Но по порядку. Имя его было Владислав, Владик Клячко. Но по именам мы друг друга, как и нынешние школьники, звали редко, в основном по фамилиям, кличкам да прозвищам. Вас как звали?

— Меня?.. Леви, так и звали. Левитаном, Левишником, Левишкой еще иногда, но я обижался.

— А меня Кстоном, Пистоном, потом Котом, одна из основных кличек, потом Чижиком, Рыжим, хотя рыжим был не более прочих, Митяем, Митрофаном, Демьяном, Кастаньетом, Кастетом, Касторкой… Так много прозвищ было потому, что я был вхож в разные общества. А Клячко — был Клячко, ну и Кляча, конечно. Еще звали его с самого первого класса Профессором, а потом произвели в Академики. Сам же он в наших разбойничьих играх называл себя одно время Леонардо Подбитый Глаз.

Наша дружба, как это часто бывает, основывалась на взаимной дополнительности; отношения балансировали между обоюдным восторгом и обоюдной завистью. Я завидовал его всевластному (по моему разумению) интеллекту, он — моей всеобъемлющей (по его масштабам) коммуникабельности. Он был для меня дразнящим светочем, пророком недосягаемых миров, а я для него — телохранителем, гидом и советником по контактам с ОБЫКНОВЕНИЕЙ. (Тоже страна такая, между пятеркой и единицей.) Я полюбил его отчасти за муки, он меня в некоторой степени за состраданье к ним, что, однако, ни в коей мере не мешало обоим мучить друг друга посильными издевательствами и изменами. С его стороны, правда, измены вынужденно бывали платоническими или символическими, не знаю, как лучше выразиться. Хорошо помню, например, как за мое увлечение Ермилой он отомстил мне Мопассаном — показал кое-что, а читать не дал: "Тебе еще рано" (дело было в шестом классе), а за любовь к Яське — внезапно вспыхнувшей томасоманнией и невесть откуда почерпнутыми идеями японских йогов ниндзя, о которых я до сих пор ничего не знаю. Как только я покидал его, устав от высокогорного климата, и спускался на отдых в Обыкновению, он находил повод меня морально уязвить, что давало повод его физически поколотить и тем самым вновь полюбить. И вот опять приходилось карабкаться вслед за ним, в Запятерье, до новой усталости и охлаждения, его или моего, и снова разрыв, и опять уязвление — таков был типовой цикл этой дружбы…

Среднего роста, с прямым, как струнка, позвоночником, он был среди нас самый подвижный и самый замкнутый, самый темноволосый и самый бледный.

Имел четыре походки. Одна — парящая, едва касаясь земли, на высокой скорости и без малейшего напряжения — неподражаемая походка, которую я пытался копировать, как и его почерк, и в результате остался с неким подобием. Вторая — прыгающая, враскачку, слегка карикатурная — так он ходил в школу. Третья — кошачья, упруго-угловатая поступь боксера (коснуться перчаток соперника, мновенно принять боевую стойку) — так подходил к книжным киоскам. И наконец, четвертая — плелся, словно увешанный гирями, чуть не приседая, почти ползя, — походка клячи, воистину.

Нежные точеные черты лица, грустные глаза цвета крепкого чая делали бы его красивым, если бы не ужасающая форма головы и чересчур резкая мимика глаз и бровей, от которой уже годам к двенадцати наметилось несколько причудливых морщинок. Кожа его была так тонка, что казалась прозрачной, и однако, когда его били, что случалось довольно часто, он умудрялся оставаться целым и невредимым: ни единой царапины, ни одного синяка, ни малейшего — кровоподтека никогда у Клячи не замечалось — очевидно, особая упругость тканей или повышенная иннервация… В телосложении были еще две особенности: крупные, не по росту, ступни ног — на номер больше, чем у классного дылды Афанасия-восемь-на-семь…

— Я читал где-то, что, чем больше относительная длина стопы, тем больше объем оперативной памяти, странная корреляция…

— Да, и длинные, чуть не до колен, руки, которым полагалось бы заканчиваться столь же крупными кистями; но кисти на тонких сухих запястьях были, наоборот, очень маленькие, хотя и крепкие, с гибкими тонкими пальцами, пребывавшими в постоянном легком движении, будто ткали невидимую паутину. Эти беспокойные паучки были ему равно послушны и в изобретательском рукодействе, и в Лепке, и в рисовании, и в игре на рояле…

— А что такое было с головой, гидроцефалия? (Черепная водянка. — В. Л.)

— Нет. Череп крупнее среднего, но в пределах нормальной величины, форма только была неописуемо усложненной. Ведь нас в те времена класса до седьмого заставляли стричься наголо, никаких тебе чубчиков, никаких таких полубоксов…

— Нас тоже.

— Ну и вот, каждый, таким-то образом, имел возможность демонстрировать мощь своего интеллекта в виде доступных детальному обозрению черепных шишек. У Клячко эти шишки были какими-то невероятными: осьминог в авоське, атомный гриб — сплошные выпирающие бугры и извилины. Уважительно изучали: "Дай пощупать математическую"; выцеливали из рогаток — мишень искусительная, многогранная, и отлетала бумажная пулька всегда в неожиданную сторону, всего чаще на учительский стол. Грешен, я тоже раза два не устоял перед этим соблазном…

— А в вас стреляли?

— А в вас разве нет?

— У нас в пятьсот пятой употреблялись преимущественно плевалки, такие вот трубочки. Стреляли шариками из бумаги, хлебными катышами, пластилином, горохом…

— Но согласитесь, плевалка неэстетична и громогласна, то ли дело тоненькая резинка — натянешь между средним и указательным, вот и вооружен. В случае чего и в рот спрятать можно… Пульки бывали, случалось, и металлические. Одной такой, из свинцовой проволоки, Академику нашему как-то влепили прямехонько в левый глаз, и наверняка выбили бы, но он на сотую секунды раньше успел зажмуриться. И опять, несмотря на силу удара (он даже упал, схватившись за глаз), никакого синяка или кровоизлияния, никаких следов, остался только невротический тик. Волнуясь, он всегда с тех пор подмигивал левым глазом.

— А сам, что же, ходил безоружным?

— Он был миролюбцем. Кроме куклы собственного производства, оружия у него не помню.

— Что-что?..

— Кукла, обыкновенная кукла. Не совсем, правда, обыкновенная… Именно с ней, кстати, и связано приобретение заинтересовавшего вас головного убора. Состав взрывчатки остался мне не известным, но действие пришлось наблюдать самолично. Эту куклу он изготовил в четвертом… Нет, в пятом, в период очередного увлечения химией и очередных неприятностей…

Академик не собирался ни с кем воевать, его целью была только экспериментальная проверка одной из гипотез в рамках долгосрочного исследования, тема которого в переводе с запятерского звучала приблизительно так: "Теория неуместности, или Основы употребления вещей и идей не по назначению" — в общем, что-то вроде универсальной теории изобретения, которая, как он смутно объяснил, должна была стать и одним из разделов теории превратностей судьбы. И взрывчатка там была, надо полагать, достаточно смешная — слово, которое Академик часто употреблял вместо «хороший», «правильный», «справедливый», «закономерный». "Понимаешь, Кастет, это ведь никакая не взрывчатка, я вычислил, это гораздо проще… Если это взорвется, то, значит, человек может летать без крыльев и без мотора, безо всего». За счет перераспределения силовых полей, смешно, а?.."

Мы искали подходящее место для испытания. Из соображений конспирации и безопасности Кляча носил куклу с собой в портфеле.

— В портфеле?..

— Да, и эту идею подарил ему я. На том здравом основании, что в портфель к нему взрослые никогда не заглядывали, дневников и уроков не проверяли. Но мы не учли одного обстоятельства.

Одной из безобиднейших шуток, которою увлекались тогда мы все кроме Клячко, было подойти к товарищу, беззаботно державшему в руке портфель (ранцы тогда были еще редкостью), и внезапно вышибить оный ударом ноги. Операция называлась "проверка на вшивость" — на произнесшего этот пароль не полагалось сердиться: зазевался, пеняй на себя. Если портфель проверки не выдерживал, то есть если из него выскакивало какое-нибудь содержимое вроде пенала, бутерброда или учебника, то окружающие имели право поиграть этим содержимым в футбол — это называлось "Шарик, догони".

— А у нас "Бобик".

— Ага… Ну так вот, в результате очередной «проверки» из портфеля Академика и выскочила эта самая кукла и покатилась по полу, а дело было в школьной раздевалке, после уроков. Кукла относилась к классу неваляшек обыкновенных, бывшая игрушка его сестры, только с начинкой, а голова служила предохранителем. Естественно, тут же начался "Шарик, догони", с комментариями, что вот Академик-то все еще в куклы играет (куклы служили ему и для других целей, об этом дальше) — буме, бамс, пас налево, удар, еще удар — что-то зашипело… Дальше помню чей-то истошный вопль — то ли мой, то ли Клячко, — я лежу животом на бомбе, Академик на мне, сверху еще человека два, толчок, сотрясение, еще сотрясение… "Мала куча, кидай лучше!" — Трамбуй, баба, трамбуй, дед, заколдованный билет!.." — "Предохранитель. Держи предохранитель", — шепнул Клячко и обмяк; трехсекун-дный обморок, с ним бывало… Очутившись на улице, мы обнаружили, что Клячко потерял в свалке свою кепочку, вот эту самую, но мы, конечно, за ней не вернулись, а что было духу пустились бежать. "Стой, — вдруг остановился Клячко, абсолютно белый, с мигающим левым глазом. — Дай… дай сюда и иди… Домой". Кукла была у меня, я не мог оторвать от нее рук и ответил ему пинком. Он порозовел. Пошли дальше прогулочным шагом.

Портфели наши тоже остались в раздевалке, на другой день нам их вернули, а вот кепчонка исчезла надолго… В тот же вечер мы испытали куклу на пустыре, за школой глухих — пострадали только ближайшие стекла.

— Ничего себе куколка.

— Все-таки он был мальчик, притом сверхтипичный… После этой истории немедленно выбросил все свои склянки и реактивы, правда, потом кое-что приобрел снова. "Я не учел, что теория неуместности должна иметь неуместное подтверждение", — сказал он.

НИЧЕЙНАЯ БАБУШКА

В первый класс он явился неполных семи лет, с изрядными познаниями в классической литературе (которые я могу теперь оценить лишь по смутным воспоминаниям), со знанием наизусть всего Брема и с представлением о теории бесконечно малых. Кроме того, был автором около четырех десятков изобретений, подробно описанных в специальной тетради (я запомнил из них только некий универтаз, мухолет, охотничий велосипед особой конструкции, ботинки-самочинки, складные лыжи и надувной книжный шкаф), оригинальных иллюстраций к "Приключениям Тома Сойера", научного трактата "Психология кошек", оперы «Одуванчик», сказки "О том, как великий йог Вшивананда превратился в лошадь и что из этого вышло", многосерийного комикса "Сумасшедшая мышь" и прочая и прочая, включая книгу Синих Стихов. Толстая общая тетрадь со стихами, написанными синим карандашом, — стихи он писал только так. Один мне запомнился (не ручаюсь за полную точность).

ПРО ЧЕЛОВЕЧКА, КОТОРОГО НЕ УСЛЫШАЛИ

В морозный зимний вечер, когда легли мы спать, замерзший Человечек пришел в окно стучать.

— Впустите! Дайте валенки! Стучал, стучал, стучал… Но он был слишком маленький. Никто не отвечал.

Тогда он догадался, как много сил в тепле, и прыгал, и катался, и плакал на стекле.

Он слезы здесь оставил, врисованные в лед, а сам совсем растаял и больше не придет.

— Любопытно. Довольно взросло…

— Здесь было и предсказание… А вот из более позднего, лет через семь — вот какой перелет:

Уснувший шмель, от счастья поседевший, как самурай, ограбивший казну, предав свой сан, раскланиваясь с гейшей, притом припомнив вишню и весну, фонтан и харакири в теплом доме, в смертельной искупительной истоме с шиповника безвольно соскользнул и полетел — хоть полагалось падать — куда-то ввысь, где сон и облака соединила в цепи львов и пагод небрежная, но строгая рука хозяина цветов и расстояний.

Он в голубом сегодня. Он закат освободил от тягот и влияний, но медлит, будто сам себе не рад…

Вы могли бы подумать, что с этим мальчиком начали спозаранку заниматься, как-то там особенно развивать, или среда была повышенно культурная. Описываю обстановку. Перегороженная на три закутка комната в коммунальной квартире на 28 жильцов. Безмерной, как нам тогда казалось, длины коридор, завершавшийся черной ванной с колонкой; чадная кухня с толпившимися на ней громадными дяденьками и тетеньками (постепенно уменьшавшимися в размерах); запах многосуточных щей, замоченного белья…

— Знакомо, знакомо…

— Таких колоссальных черных тараканов, как в ванной и туалете этой квартиры, нигде более я не видел. Академик уверял меня, что они обожают музыку. И действительно, как-то при мне он играл им в уборной на флейте, которую сделал из старого деревянного фонендоскопа. Слушатели в большом количестве выползали из углов, благодарственно шевеля усами, и послушно заползали в унитаз, где мы их и топили. (Яростный стук в дверь: "Опять здесь заперся со своей дудкой!..") Парочку экземпляров средней величины однажды принес в школу, чтобы показать на уроке зоологии, как их можно вводить в гипноз, но экземпляры каким-то образом оказались в носовом платке завуча Клавдии Ивановны…

Трудно сейчас, оглядкой, судить о его отношениях с родителями — я ведь наблюдал Академика из того состояния, когда предки воспринимаются как нечто стандартное, присущее человеку как неизбежное зло или как часть тела… Отец — типографский рабочий, линотипист, хромой инвалид; дома его видели мало, в основном в задумчиво-нетрезвом состоянии. "Ммма-а-айда-да-айда, — тихое, почти про себя, мычание — мммайда-да-айда-а-а…" — никаких более звуков, исходивших от него, я не помню. Мать — хирургическая медсестра, работала на двух ставках. Маленькая, сухонькая, черно-седая женщина, казавшаяся мне похожей на мышь, большие глаза, того же чайного цвета, никогда не менявшие выражения остановленной боли. Вместо улыбки — торопливая гримаска, точные, быстрые хозяйственные движения, голос неожиданно низкий и хриплый.

Академик ее, надо думать, любил, но какой-то неоткровенной, подавленной, что ли, любовью — это часто бывает у мальчиков… Она, в свою очередь, была женщиной далекой от сентиментальности. Я никогда не замечал между ними нежности.

Еще были у Клячко две сестры, намного старше его, стрекотливые девицы независимого поведения; они часто ссорились, на нас тоже покрикивали и вели, насколько мы могли понять, напряженную личную жизнь; одна пошла потом по торговле, другая уехала на дальнюю стройку. А в самом темном закутке, на высоком топчане, лежала в многолетнем параличе "ничейная бабушка", как ее называли, неизвестно как попавшая в семью еще во время войны, без документов, безо всего, так и оставшаяся. В обязанности Клячко входило кормить ее, подкладывать судно, обмывать пролежни.

— И он?..

— Справлялся довольно ловко, зажимал себе нос бельевой прищепкой, когда запах становился совсем уж невыносимым. Старуха только стонала и мычала, но он с ней разговаривал и убежден, что она все понимает. Эту бабусю он, кажется, и любил больше всех. Под топчаном у нее устроил себе мастерскую, лабораторию и склад всякой всячины.

— А свои деды-бабки?

— Умерли до войны и в войну. Материнский дед, из костромских слесарей, самоучкой поднялся довольно-таки высоко: имел три высших образования — медицинское, юридическое и философское, был некоторое время, понимаете ли, кантианцем. От деда этого и остались в доме кое-какие книги. В остальном влияния практически не ощущалось.

Главным жизненным состоянием Академика была предоставленность самому себе. Особого внимания он как будто бы и не требовал; до поры до времени это был очень удобный ребенок: неплаксивый, в высшей степени понятливый, всегда занятый чем-то своим. Обзавелся еще и способностью ограждать себя от внимания, уходить не уходя, — защитным полем сосредоточенности…

Его мозг обладал такой могучей силой самообучения (свойственной и всем детям, но в другой степени), что создавалось впечатление, будто он знал все заранее, до рождения. Однажды мать, вызванная для внушения классной руководительницей — "читает на уроках посторонние книги, разговаривает сам с собой", — с горечью призналась, что он родился уже говорящим. Думаю, это было преувеличение, но небольшое. Он рассказывал мне сам, и в это уже можно вполне поверить, что читать научился в два с половиной года, за несколько минут, по первой попавшейся брошюрке о противопожарной безопасности. Выспросил у сестры, что такое значат эти букашки, — и все…

— Как маленький Капабланка, наблюдавший за первой в жизни шахматной партией?..

— Вот-вот, моментально. Писать научился тоже сразу сам, из чистого удовольствия, переписывая книжки, особо понравившиеся. Оттого почерк его так и остался раздельным, мелкопечатным, будто отстуканным на машинке. Он не понимал, как можно делать грамматические ошибки, если только не ради смеха. Так и не поверил мне, что можно всерьез не знать, как пишется "до свидания"…

Во втором классе уверял меня, будто отлично помнит, как его зачинали (подробное захватывающее описание) и даже как жил до зачатия, по отдельности в маме и папе. "А до этого в бабушке и дедушке?" — спросил я наивно-материалистически. "Ну нет, — ответил он со снисходительной усмешкой, — в бабушек и дедушек я уже давно не верю, это пройденный этап. В астралы родителей меня ввела медитация из Тибета, знаешь, страна такая? Там живут далай-ламы и летучие йоги". — "А что такое астралы? Это самое, да?" — "Дурак. Это то, что остается у привидений, понятно?" — "Сам дурак, так бы я и сказал. А мордитация? Колдовство, что ли?" — "Медитация?.. Ну, приблизительно. Сильный астрал может повлиять на переход из существования в существование. До этого рождения я был гималайской пчелой". — "А я кем?" — "Ты?.. Трудно… Может быть, одуванчиком".

— И о переселении душ успел начитаться?

— Книги работали в нем как ядерные реакторы. Очень быстро сообразив, что бесконечными «почему» от взрослых ничего не добьешься, пустился в тихое хищное путешествие по книжным шкафам. Скорочтению обучаться не приходилось, оно было в крови — ширк-ширк! — страница за страницей, как автомат, жуткое зрелище. И пока родители успели опомниться, вся скромная домашняя библиотека была всосана в серое вещество. Впрочем, не исключено, что у Академика мозги имели какой-то другой цвет, может быть, оранжевый или синий (шучу, конечно)…

На всякого взрослого он смотрел прежде всего как на возможный источник книг и приобрел все навыки, включая лесть, чтобы их выманивать, хотя бы на полчаса.

Тексты запоминал мгновенно, фотографически. "Пока еще не прочел, только запомнил, — сказал он мне как-то об одной толстой старинной книге по хиромантии, — пришлось сразу отдать".

Кто ищет, тот найдет, и ему везло. Подвернулась, например, высшей пробы библиотека некоего Небельмесова Ксаверия Аполлинарьевича, соседа по той же квартире. Одинокий очкастый пожилой дяденька этот не спал по ночам, был повышенно бдительным, писал на всех кляузы с обвинениями в злостном засорении унитаза и прочем подобном. Притом страстный библиоман. Маленький Клячко был, кажется, единственным существом, сумевшим расположить к себе эту тяжелую личность. Сближение произошло после того, как Академик подарил Небельмесову "Житие протопопа Аввакума" с неким автографом, извлеченное в обмен на ржавый утюг из утильной лавки.

— «Житие» за утюг?..

— Да, в те времена утильные лавки были что надо, и Кляча, не кто-нибудь, открыл это золотое дно… Сам-то он, как вы уже поняли, в приобретении книг не нуждался. Они питали друг к другу обоюдную стыдливую нежность; на какое-то время Ксаверий вроде бы даже перестал склочничать. Но когда и этот источник питания был исчерпан, юная ненасытность обернулась неблагодарностью: Академик не только перестал посещать Небельмесова, но и написал на него сатирическую поэмку «Ксавериада», которую показал, правда, только мне, а потом спустил в унитаз и тем, конечно же, засорил…

— А кто вычистил?

— Я.

— ?..

— Академик руководил.

— То есть? Стоял над вами и давал ценные указания?

— Хотел сам, но я не позволил. Засорение-то, если уж вам это интересно, произошло по моей вине. Пока он читал мне свое произведение, я давился от хохота, а потом вдруг мне стало ужасно жалко Ксаверия, и я заявил, что ничего более скучного в жизни не слышал. Кляча побледнел, замигал, бросился в коридор, я за ним, он распахнул дверь уборной, бросил в зев унитаза скомканные на ходу листки, спустил воду, унитаз вышел из берегов…

ПИ-ФУТБОЛ И ЭНОМ

..Жаркий май позвал нас в Измайлово. Мы сбежали с уроков и валялись на траве, купая в солнце босые пятки; вогруг нас звенела и свиристела горячая лень.

— Нет, это еще не то… Это все только техника и слова, — говорил он с неправильными паузами, не переставая вглядываться в шебуршащую зелень, — а будещее начнется… когда люди научатся делать себя новыми… Менять лица, тела, — смотри, муравьи дерутся, — характеры, все-все-все… Уже помирились, гляди, напали на косиножку… Сами, кому как хочется. Чтобы быть счастливыми. Эта жизнь будет смешной, будет музыкой… А ты можешь быть счастливым, Кастет. Стрекозус грандиозус…

— Улетел твой стрекозявиус. Почем ты знаешь, буду или не буду?

— Ты можешь понимать. Смотри, а это богомол. Ты умеешь развиваться… А это у него рефлекс такой на опасность… А кто развивается, на того обязательно находит какая-нибудь любовь.

— Ну и зачем, сколько времени он так проваляется? А может, я не хочу развиваться. И никакой этой любви не хочу.

— Обморок, ложная смерть, вроде спячки. Притворяется неодушевленным… Мы тоже так, в другом смысле. Ты не можешь не развиваться.

— А ты?

— Я?.. Я хотел бы свиваться.

— Свиваться?..

— Я имею в виду развиваться внутрь. Смотри, смотри, это тля…

Все, что он говорил, было забавно и по-детски прозрачно лишь до какого-то предела, а дальше начиналось: один смысл, другой смысл…

Как всем городским мальчишкам, нам не хватало простора и воздуха; зато мы остро умели ценить те крохи, которые нам выпадали. Окрестные пустыри и свалки были нашими родными местами — там мы устраивали себе филиалы природы, жгли костры, прятались, строили и выслеживали судьбу; совершались и более далекие робинзонады: в Сокольники, на Яузу, в Богородское, где нас однажды едва не забодал лось… Клячко любил плавать, кататься на велосипеде, лазить по крышам, просто гулять. Но натура брала свое: гулять значило для него наблюдать, думать и сочинять, устраивать оргии воображения. Деятельный досуг этого мозга был бы, пожалуй, слишком насыщен, если бы я не разбавлял его своей жизнерадостной глупостью; но кое-что от его густоты просачивалось и ко мне. За время наших совместных прогулок я узнал столько, сколько не довелось за всю дальнейшую жизнь. Из него сыпались диковинные истории обо всем на свете, сказки, стихи; ничего не стоило сочинить на ходу пьесу и разыграть в лицах — только успевай подставлять мозги…

На ходу же изобретались путешествия во времени, обмены душами с кем угодно… За час-два, проведенные с Академиком, можно было побыть не только летчиком, пиратом, индейцем, Шерлоком Холмсом, разведчиком или партизаном, каковыми бывают все мальчишки Обыкновении, но еще и:

знаменитой блохой короля Артура, ночевавшей у него в ухе и имевшей привычку, слегка подвыпив, читать монолог Гамлета на одном из древнепапуасских наречий;

аборигеном межзвездной страны Эном, где время течет в обратную сторону, и поэтому эномцы все знают и предвидят, но ничего не помнят, — так было, по крайней мере, до тех пор, пока их великий и ужасный гений Окчялк не изобрел Зеркало Времени; эта игра неожиданно пригодилась мне через много лет для анализа некоторых болезненных состояний, а название «Эном» Академик дал другому своему детищу, посерьезнее;

мезозойским ящером Куакуаги, который очень не хотел вымирать, но очень любил кушать своих детенышей, ибо ничего вкуснее и вправду на свете не было;

электроном Аполлинарием, у которого был закадычный дружок, электрон Валентин, с которым они на пару крутились вокруг весьма положительно заряженной протонихи Степаниды, но непутевый Аполлинарий то и дело слетал с орбиты; эти ребятишки помогли мне освоить некоторые разделы физики и химии;

госпожою Необходимостью с лошадиной или еще какой-либо мордой (весьма значительный персонаж, появлявшийся время от времени и напоминавший, что игра имеет ограничения);

Чарли Чаплином, червяком, облаком, обезьяной, Конфуцием, лейкоцитом, Петром Первым, мнимым числом, мушиным императором, психовизором некоего профессора Галиматьяго и прочая, и прочая — и все это с помощью простой детской присказки: "А давай, будто мы…"

— Так вот откуда ролевой тренинг…

— Обычнейший метод детского мышления, достигший у Академика степени духовного состояния. Он серьезно играл во все и просто-напросто не умел не быть всем на свете.

— А как насчет спортивных игр?

— А вот это не очень. Не понимал духа соревнования. Был в курсе спортивных событий, но ни за кого никогда не болел. Когда играл сам, выигрыш был ему интересен только как решение некой задачи или проверка гипотезы, ну еще иногда как действие, в котором возможна и красота. В футбольном нападении отличался виртуозной обводкой, часто выходил один на один, но из выгоднейших положений нарочно не забивал: то паснет назад или ждет, пока еще кто-нибудь выскочит на удар, то начнет финтить перед вратарем, пока не отберут мяч. "Ну что ж ты делаешь, мерин ты водовозный! Опять выкаблучиваешься!.." Правда, в качестве вратаря он подобного не допускал, за реакцию получил даже титул вратаря-обезьяны. А настоящим асом стал в жанре пуговичном…

— Пуговичном?..

— Да, а что вас удивило? Пуговичный футбол — прошу вас, коллега, непременно указать это в книге на видном месте — придумал и ввел в спортивную практику ваш покорный слуга, отчего несколько пострадала одежда моих родителей. В одиннадцать лет от роду на что только не пойдешь в поисках хорошего центрфорварда…

— Серьезно, так вы и есть тот неведомый гений?.. По вашей милости, стало быть, и я срезал с папиного пиджака целую команду "Динамо"?

— Кляча тоже отдал должное этому типично-обыкновенскому увлечению, но и оно у него имело не спортивный характер, а было одним из способов мыслить, каждая позиция была чем-то вроде уравнения, в которое подставлялись всевозможные символы. Однажды он даже начал развивать мне теорию Пи-футбола, как он его окрестил, толковал что-то о модельных аналогах ограничения степеней свободы, где каждый промах, если его выразить в математических терминах, дает структуру для сочинения анекдота, тематическое зерно для сонатного аллегро или сюжет для романа. Уверял меня, будто бы именно Пи-футбол натолкнул его на идею карты…

Этот момент тоже прошу отметить особо.

Где-то с середины шестого класса он начал составлять карту связи всего со всем. Карта зависимостей, взаимопереходов и аналогий всех наук, всех искусств, всех областей жизни и деятельности, всего, вместе взятого…

Ее нужно было как-то назвать, покороче, и он решил, что название «Эном» из упомянутой уже игры — подходящее по звучанию.

Вначале Эном этот представлял собой действительно подобие карты, с расчерченными координатами, с материками и островами, с невероятным количеством разноцветных стрелок Потом видоизменился: стрелок стало поменьше, зато появилось множество непонятных значков — шифров связей и переходов; наконец, от плоскостного изображения дело пошло к объемному — какие-то причудливые фигуры из пластилина, картона, проволоки…

Вот возьмем, например, длинноухий вопрос (его эпитет, он любил так говорить: вопрос толстый, лохматый, хвостатый — вопросы для него были живыми существами), — длинноухий, значит, вопрос: почему одним нравится одна музыка, а другим другая? Это область отчасти музыковедения, отчасти социологии, отчасти психологии… Показывал точку в системе координат, объяснял с ходу, что такое социология, то есть чем она должна быть, сколько у нее разных хитрых ветвей… В одну сторону отсюда мы пойдем к материку истории, не миновав континента философии и полуострова филологии; в другую — к океану естественных наук биологии, физике… Математика, говорил, — это самая естественная из наук, язык Смысловой Вселенной… А вот идет дорожка к плоскогорью физиологии: чтобы разобраться, почему в ответ на одни и те же звуки возникают разные чувства, нужно понять, как человек чувствует, правда ведь? Чтобы это узнать, надо узнать, как работают клетки вообще. Механизм клетки нельзя постичь, не уяснив происхождения жизни, а для этого надо влезть в геологию, геофизику, геохимию — в общем, в конгломерат наук о Земле; ну и конечно же, никак не обойти астрономии, во всем веере ее направлений, все-таки Земля есть прежде всего небесное тело. И вот мы уже прошли от музыковедения к проблеме происхождения Вселенной, вот такие дела…

ТЕСНОТА МИРА

— Простите Дмитрий Сергеевич, все-таки не понимаю. Почему ваш вундеркинд учился вместе с вами, в обычной школе? Неужели родителям и учителям было неясно…

— Спецшкол для профильно одаренных детей тогда еще не было, школ для глобально одаренных нет и сейчас. Универсальность не давала ему права выбора занятия, как иным не дает недоразвитость…

— А почему не перевели в старшие классы, экстерном? В институт, в университет? Ведь в исключительных случаях…

— Перевести пытались, и даже дважды. Сначала, почти сразу же, из нашего первого «Б» в какой-то далекий четвертый «А». Через две недели у матери хватило ума отказаться от этой затеи. Во-первых, ему там все равно было нечего делать. А во-вторых, четвероклассники над ним издевались. Не все, разумеется, но ведь достаточно и одного, а там нашлось целых двое, на переменах они его «допрашивали», используя разницу в весовых категориях.

В шестом решали на педсовете, исключить ли из школы за АМОРАЛЬНОСТЬ (уточним дальше) или перевести сразу в десятый, чтобы побыстрее дать аттестат. Приходили тетеньки из роно, ушли в недоумении. Отправили все-таки в десятый, к "дядям Степам", как мы их звали. Дяди Степы заставляли его решать самые трудные задачи, которые ему были так же неинтересны, как задачи шестого, а на переменах использовали в качестве метательного снаряда. Продержался недели три, потом с месяц проболел и вернулся к нам.

— И как был встречен?

— С радостью, разумеется. Еще бы, Академик вернулся. "Ну что, Кляча, уволили? Покажи аттестат". Без Академика нам, правду сказать, было скучновато.

— Но ведь ему-то, наверное, было с вами скучно отчаянно?

— Если представить себе самочувствие ананаса на овощной грядке, самолета среди самосвалов… Но на уроках можно украдкой читать, рисовать, думать, изучать язык — к восьмому он уже читал на японском… Сочинять музыку, разбирать шахматные партии…

— Увлекался?

— Да, одно время… Представляете, как мне было обидно? В шахматы ведь научил его играть я, тогдашний чемпион класса, не кто-нибудь, а у него даже своих шахмат не было. Но я не выиграл у него ни одной партии, только самую первую едва свел вничью. Особенно неприятно было, когда он доводил свое положение, казалось, до безнадежного, а потом начинал разгром или сразу мат. Не жертвы, а просто издевательство. Я взял с него слово не играть со мной в поддавки…

Быстро стал чемпионом школы, победителем каких-то межрайонных соревнований, получил первый разряд, играл уже вслепую, но потом вдруг решительно бросил — утверждал, что правила оскорбляют воображение, что ладья неуклюжа, ферзь кровожаден, король жалок… "Король не должен никого бить, а только отодвигать, зато после каждых трех шахов должен иметь право рождать фигуры. Пешка должна иметь право превращаться в короля…"

— Ого… А музыке его где учили?

— Дома инструмента не было, но у Ольги Дмитриевны, одной из соседок, было пианино. Дама из старой интеллигенции, иногда музицировала, попытки Шопена, Шуберта… Постучал как-то в дверь, попросил разрешения послушать. Во второй раз попросил позволения сесть за инструмент и подобрал по слуху первые несколько тактов «Весны» Грига, только что услышанной. В следующие два-три посещения разобрался в нотной грамоте, чтение с листа далось с той же легкостью, что и чтение книг. Ольга Дмитриевна стала приглашать его уже сама, а потом, когда она переехала, ходил играть к другому соседу, выше этажом. Играл всюду, при всякой возможности, у меня дома тоже, на нашем старом осипшем «Беккере». (Я, любя музыку и имея неплохие данные обычного уровня, был слишком непоседлив, чтобы пойти дальше Полонеза Огинского.) Импровизировать и сочинять он начал сразу же. Вскорости разочаровался в нотной системе, придумал свою — какие-то закорючки, вмещавшие, как он утверждал, в сто одиннадцать раз больше смысла на одну знаковую единицу, чем нотный знак. Вся партитура оперы «Одуванчик» занимала две или три странички этих вот закорючек.

— Но почему же его не отдали хотя бы в музыкальную школу?

— Отдавали. В порядке исключения принят был сразу же в третий класс. Через три дня запротестовал против сольфеджио, попытался объяснить свою систему и в результате был выгнан с обоснованием: "Мы учим нормальных детей". После этого вопрос о музыкальном образовании больше не возникал, чем сам Клячко был очень доволен. Играл где попало, писал себе свои закорючки, а в школе при случае развлекал нас концертами. Его сочинения и серьезные импровизации успехом не пользовались ("Кончай своих шульбертов", — говорил Яська), зато сходу сочиняемые эстрадно-танцевальные пьесы и музыкальные портреты вызывали восторг. Инструментишко в зале стоял страшненький, вдрызг разбитый. Академик его сам сколько смог поднастроил. Участвовал и в самодеятельности, в том числе и в довольно знаменитом нашем школьном эстрадном ансамбле…

— Погодите, погодите… Ваш ансамбль выступал в кинотеатре «Колизей» во время зимних каникул?

— Выступал. Начинали, как водится, с благообразных песен, кончали…

— Худенький, темноволосый, очень белокожий подросток? С отрешенным каким-то взглядом…

— Владислав Клячко — дирижер и партия фортепиано, с тремя сольными номерами.

— Как же тесен мир… Значит, и я его тоже видел. Я был среди зрителей. Он понравился тогда одной моей знакомой девочке, но они, видно, так и не встретились.

— А конферансье нашего случайно не помните?

— Смутно. Что-то серенькое, какой-то вертлявый кривляка?..

— Что-то в этом духе. Это был я.

— Вот уж никак…

— Мир действительно тесноват… А вот на эту картинку вы часто смотрите, я заметил.

(Пейзаж в изящной резной рамке у Д. С. над кроватью. Вода, сливающаяся с небом, нежный закатный свет. Каменистые берега с тонко выписанной растительностью. На дальнем берегу одинокое дерево. Человек в лодке.)

— Я полагал, что-то старое, итальянское…

— Академик написал эту картину десяти лет от роду и подарил мне ко дню рождения. Как вы понимаете, я тогда еще не мог оценить этот подарок. Мои родители не поверили, что это не копия с какого-то знаменитого оригинала.

Он не проходил через период каракуль, а сразу стал изображать людей и животных с реалистическим сходством и пейзажи е перспективой, преимущественно фантастические. Абстракции своим чередом.

— Что-нибудь еще сохранилось?

— Сейчас… Вот… Это я, набросок со спины, по памяти… Несколько карикатур… В том возрасте это был самый ценимый жанр, и Кляча щедро отдал ему должное: не оставлен был без художественного внимания ни один однокашник. Афанасий-восемь-на-семь за портрет в стенгазете, над которым хохотала вся школа, пообещал бить Клячу всю жизнь, каждый день по разу, и возможно, выполнил бы свое обещание, если бы мы с Ермилой, у которого были с Афанасием отдельные счеты, не устроили ему хорошее собеседование. Что касается Ермилы, то он, наоборот, требовал, чтобы Кляча непременно отобразил его в печатном органе, причем в самом что ни на есть натуральном виде… Дальше — больше: сюрреалистический рисунок обнаженной натуры с лицом классной руководительницы однажды стихийно попал на стол оригинала. Автора выявить несложно: блестящий стиль, рука мастера. Была вызвана мать, потребовали принять меры; дома вступил в действие отец, была порка. Приклеилась формулировочка: "Разлагает класс". Запретили оформлять стенгазету, и он переключился на подручные материалы: тетрадки, обертки и внутренности учебников, бумажки и промокашки. По просьбам рядовых любителей изящных искусств рисовал на чем попало диковинные ножи, пистолеты, мечи, арбалеты, корабли, самолеты…

Но особой популярностью пользовались его кукольные портреты. Представьте себе: из портфеля вынимается небольшая кукла, вроде той злополучной неваляшки, а у нее ваше лицо, ваша фигура, ваши движения, ваш голос…

— Как?

— Клей, проволока, пластилин, пакля, обрывки материи… Механический завод или батарейки, система приводов…

— А голос? Неужели они говорили, его куклы?

— Не говорили, но жестикулировали и издавали характерные звуки. Клавдия Ивановна Сероглазова, например, завуч наш, имела обыкновение, разговаривая с учеником, отставлять правую ногу в сторону, отводить левое плечо назад, голову устремлять вперед и слегка взлаивать, приблизительно вот так (…) В точности то же самое делала ее кукольная модель.

Дома делал серьезные портреты по памяти, но показывать избегал, многое уничтожал. С девяти лет бредил Леонардо да Винчи, после того как увидел в какой-то книге его рисунки; прочитал о нем все возможное, в том числе старую фрейдовскую фантазию; одно время намекал даже, что Леонардо — это теперь он, немножко другой, но…

— В тот самый период веры в переселение душ?

— Нет, попозже. Веры в переселение, думаю, тут уже не было, скорее ощущение родства, именуемого конгениальностью… Он как-то заметил, между прочим, что у каждого человека, кроме высоковероятного физического двойника, должен существовать и духовный близнец…

Я любил наблюдать, как он рождает людей: сперва бессознательные штрихи, рассеянные намеки… Вдруг — живая, точная, знающая линия… Существует, свершилось — вот человек со своим голосом и судьбой, с мыслями и болезнями, странностями и любовью. И вдруг — это уже самое странное — вдруг эти же самые персонажи тебе ВСТРЕЧАЮТСЯ за углом, в булочной, в соседнем подъезде — копии его воображения, с той же лепкой черт и наклонностей… Мне было жутковато, а он даже не удивлялся: "ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРИДУМАНО, МОЖЕТ И БЫТЬ — разве не знаешь?"

О ТИПИЧНОСТИ

…Кто-то из моих приятельниц в восьмом классе назвала его лунным мальчиком, по причине бледности. Но смеялся он солнечно — смех всходил и сверкал, раскалывался, рассыпался на тысячи зайчиков, медленно таял, — долгий неудержимый смех, всегда по неожиданным поводам, более поразительный, чем заразительный смех, за который его примерно раз в месяц выгоняли из класса.

Если пойдет в книгу, обязательно подчеркните, что это и есть ребенок типичнейший.

— Как понять?

— У Бальзака, если не ошибаюсь: "Он похож на всех, а на него никто". Определение гения.

_?

— Перед вами великолепнейший экземпляр розы, тигра или бабочки такого-то вида. Экземпляр исключительной красоты, воплощение идеи вида, говорим мы, сверхтипичность. Но все прочие экземпляры оказываются на него непохожими, он несравненный.

— Определение вундеркинда, не помню чье: нормальный ребенок у нормальных родителей.

— После "От двух до пяти" Чуковского общепризнано, что каждый ребенок в свое время есть натуральный гений. У Академика это время оказалось растянутым до постоянства. Только и всего.

— Об одном моем юном пациенте родители вели записи. У отца была фраза: "Неужели посредственность?" У матери: "Слава богу, не вундеркинд".

— Чуда жаждут, чуда боятся. Но главным образом — чуда не видят.

— Вы хотите сказать, что и мы с вами в свое время были гениями, но нас проворонили?

— Я имею в виду чудо бытия, а не удивительность дарования, то есть какого-то одного, пусть и высочайшего проявления жизни. И я против функционального подхода, против той идеи, что если ты ничего не совершаешь, ничего собою не представляешь, то тебя как бы и нет, и человеком считаться не можешь. Во всяком случае, трижды против применения этой идеи к ребенку. Одаренность для меня только повод возрадоваться жизни.

— Одну минуту, Д. С., важный вопрос. Мы все-таки говорим сейчас о сверходаренности, о феномене, о крайне нестандартном ребенке…

— Чтобы разглядеть, как под увеличительным стеклом, что стандартных нет.

НИКАКОЙ ТАКТИКИ

..Хорошо, докажу вам, что и обыкновенного в нем было чересчур много.

Кем-кем, а психологом Кляча был никудышным. Все время, покуда я его знал, в общении оставался на грани неприспособленности. Влиться в массу, создать себе в ней удобную роль или маску — то, чему обычный человечек стихийно обучается уже где-то в конце первого десятилетия жизни, — для него было, по всей видимости, непосильно. Прочел уйму книг, в том числе и по психологии, но с реальными отношениями это никак не связывалось.

— Ну это немудрено. Книги одно, жизнь другое…

— Некоторые всплески, правда, удивляли. Например, с точностью почти абсолютной мог угадать, кто из класса когда будет вызван к доске, спрошен по домашнему заданию и т. п., особенно по математике, истории и зоологии…

Легко себе представить, сколь ценной была эта способность в наших глазах и как поднимала нашу успеваемость. Как он это вычислял, оставалось тайной.

Предугадывать, когда эти же самые учителя спросят его самого, он не умел; впрочем, ему это и не было нужно.

Еще помню, как-то, в период очередной моей страдальческой влюбленности, о которой я ему не сказал ни слова, Клячко вдруг явился ко мне домой и после двух-трех незначащих фраз, опустив голову и отведя в сторону глаза, быстро заговорил: "Я знаю, ты не спишь по ночам, мечтаешь, как она будет тонуть в Чистых прудах, а ты спасешь, а потом убежишь, и она будет тебя разыскивать… Но ты знаешь, что тонуть ей придется на мелком месте, потому что ты не умеешь плавать. И ты думаешь: лучше пусть она попадет под машину, а я вытолкну ее из-под самых колес и попаду сам, но останусь живой, и она будет ходить ко мне в больницу, и я поцелую ее руку. Но ты знаешь, что ничего этого никогда не будет…"

Я глядел на него обалдело, хотел стукнуть, но почувствовал, что из глаз текут ручейки. "Зачем… Откуда ты все узнал?" — "…У тебя есть глаза".

— И вы говорите, что никакой психолог…

— А вот представьте, при эдаких-то вспышках этот чудак умудрялся многое не понимать, просто не видеть.

Не чувствовал границ своего Запятерья. Не догадывался, что находится не в своей стае, что его стаи, может быть, и вообще нет в природе… Не видел чайными своими глазами, а скорее, не хотел видеть, что была стенка, отделявшая его от нас, стенка тончайшая, прозрачная, но непроницаемая. Мы-то ее чувствовали безошибочно.

Он был непоколебимо убежден, что назначение слов состоит только в том, чтобы выражать правду и смысл, вот и все. Никакой тактики. С шести лет все знавший о размножении, не понимал нашего возрастного интереса к произнесению нецензурных слов — сам если и употреблял их, то лишь сугубо теоретически, с целомудренной строгостью латинской терминологии. Но кажется, едиственным словечком, для него полностью непонятным, было нам всем знакомое, простенькое — "показуха".

В четвертом классе лавры успеваемости выдвинули его в звеньевые, и он завелся: у звена имени Экзюпери (его идея, всеми поддержанная, хотя, кто такой Экзюпери, знали мало) — у экзюперийцев, стало быть, — была своя экзюперийская газета, экзюперийский театр, экзюперийские танцы и даже особый экзюперийский язык. С точки зрения классной руководительницы, однако, все это было лишним — для нее очевидно было, что в пионерской работе наш звеньевой кое-что неправильно понимает, кое-не-туда клонит. После неофициальной докладной Чушкина, претендовавшего на его титул, Клячко был с треском разжалован, на некоторое время с него сняли галстук. Обвинение звучало внушительно: "Противопоставляет себя коллективу". Хоть убей, не припомню, чтобы он себя кому-либо или чему-либо противопоставлял. Народ организованно безмолвствовал. Я был тоже подавлен какой-то непонятной виной… Решился все же попросить слова и вместо защитной речи провякал вяло и неубедительно, что он, мол, исправится, образумится, дайте срок, он больше не будет. Академик заплакал. "Тут чья-то ошибка, — сказал он мне после собрания, — может быть, и моя. Буду думать".

Результаты размышления остались мне неизвестны.

Не постигал и того, почему получает пятерки. Удивлялся: даже заведомо враждебные, придирающиеся учителя (было таких только двое или трое, его не любивших, но среди них, к несчастью, классная руководительница) ставят эти самые пятерки с непроницаемой миной, скрипя сердцем (мое выражение, над которым Кляч ко долго смеялся), — что же их вынуждает?

А всем было все ясно, все видно, как на бегах. Да просто же нельзя было не ставить этих пятерок — это было бы необыкновенно. Учительница истории вместо рассказа нового материала иногда вызывала Клячко. Про Пелопоннесскую войну, помнится, рассказывал так, что нам не хотелось уходить на перемену. "Давай дальше, Кляча! Давай еще!" (У Ермилы особенно горели глаза.)

— А как обстояли дела с сочинениями на заданную тему?

— Однажды вместо "Лишние люди в русской литературе" (сравнение Онегина и Печорина по заданному образцу) написал некий опус, озаглавленный "Лишние женщины в мировой классике". Произведение горячо обсуждалось на педсовете. (У нас в школе было только трое мужчин: пожилой математик, физкультурник и завхоз.) Потом стал, что называется, одной левой писать нечто приемлемое. Кстати сказать, он действительно хорошо умел писать левой рукой, хотя левшой не был. А один трояк по географии получил за то, что весь ответ с ходу зарифмовал. "Что это еще за новости спорта?" — поморщилась учительница, только к концу ответа осознавшая выверт. Он усиленно замигал. "Ты, это, зачем стихами, а?" — с тревогой спросил я на перемене. "Нечаянно. Первая рифма выскочила сама, а остальные за ней побежали".

За свои пятерки чувствовал себя виноватым: не потел, не завоевывал — дармовщина. Но все же копил, для себя, ну, родителям иногда… Еще мне — показать, так, между прочим, а я-то уж всегда взирал на эти магические закорючки с откровеннейшей белой завистью, сопереживал ему, как болельщик любимой команде. Вот, вот… Ерунда, в жизни ничего не дает, но приятная, новенькая. Особенно красными чернилами — так ровно, плотно, легко сидит… Лучше всех по истории: греческие гоплиты, устремленные к Трое, с пиками, с дротиками, с сияющими щитами — и они побеждают, они ликуют! По математике самые интересные — перевернутые двойки, почерк любимого Ник. Алексаныча… И по английскому тоже ничего, эдакие скакуньи со стремительными хвостами…

Пять с плюсом — бывало и такое — уже излишество, уже кремовый торт, намазанный сверху еще и вареньем. Но аппетит, как сказано, приходит во время еды. Хорошо помню, как из-за одной из троек (всего-то их было, кажется, четыре штуки за все время) Кляча долго с содроганием рыдал… А потом заболел и пропустил месяц занятий.

— Однако ж он был хрупок, ваш Академик.

— Да, но странно — казуистические двойки за почерк, к примеру, или за то сочинение не огорчали его нимало, даже наоборот. Пусть, пусть будет пара, хромая карга, кривым глазом глядящая из-под горба! Сразу чувствуешь себя суровым солдатом, пехотинцем школьных полей — такие раны сближают с массами. Ну а уж единица, великолепный кол — этого Академик не удостаивался, это удел избранных с другого конца. Кол с вожжами (единица с двумя минусами) был выставлен в нашем классе только однажды, Ермиле, за выдающийся диктант: 50 ошибок — это был праздник, триумфатора унесли на руках, с песней, с визгом — туда, дальше, в ЗАЕДИНИЧЬЕ…

НЕИСПОЛЬЗОВАННАЯ ПОБЕДА

"Да, Кастаньет, человек в высшей степени непонятен", — сказал он мне как-то после очередной драки, и это "в высшей степени" прозвучало так, что у меня на мгновение потемнело в глазах…

Как вы хорошо знаете, одно дело быть знаменитым, другое — уважаемым и третье — любимым. Я, например, и понятия не имел, что примерно с седьмого класса ходил в звездах, узнал об этом только через пятнадцать лет, на встрече бывших одноклассников, — немногие враги были для меня убедительнее многих друзей. Мой другой близкий друг, Яська, был одновременно любим за доброту, презираем за толщину (потом он стал стройным, как кипарис, но остался Толстым — кличка прилипла), уважаем за силу и смелость, кое-кем за это же ненавидим… "Репутация — это сказка, в которую верят взрослые", — как сказал однажды Клячко. Другое дело, что для каждого эта сказка значит чересчур много.

Я узнал потом, что, кроме меня и Яськи, который умудрялся любить почти всех, в Академика были влюблены еще трое одноклассников, и среди них некто совсем неожиданный, часто выступавший в роли травителя… Был и. о. Сальери — некто Одинцов, патентованный трудовой отличник, все долгие десять лет "шедший на медаль", в конце концов получивший ее и поступивший куда следует. Этот дисциплинированный солидный очкарик, помимо прочих мелких пакостей, дважды тайком на большой перемене заливал Клячины тетради чернилами, на третий раз был мною уличен и на месте преступления отлуплен. Были и угнетатели, вроде Афанасия-восемь-на-семь, гонители злобные и откровенные. То же условное целое, что можно было назвать классным коллективом, эта таинственная толпа, то тихая, то галдящая, то внезапно единая, то распадающаяся, — была к Кляче, как и к каждому своему члену, в основном равнодушна.

Безвыборность некоторых параметров существования ранила его жесточе, чем остальных.

Обыкновения, если помните, не слишком уж церемонна, не слишком гостеприимна: никак, например, ну никак не может пройти мимо твоей невыбранной фамилии, чтобы не обдать гоготом, чтобы не лягнуть: ха-ха, Кляча! Да еще учителя хороши, вечно путают ударение: вместо Клячко, глубокомысленно уставившись в журнал, произносят: Клячко — ха-ха, Клячка, маленькая клячонка, резвая, тощенькая… В самом деле, какой же шутник придумал это Клячко, эту Клячу Водовозную, Клячу Дохлую? Это он-то, которого Ник. Алексаныч прямо так, вслух, при всех назвал гениальным парнем?.. Эх, муть это все, ваша дурацкая гениальность, кому она нужна. Видали вы когда-нибудь вратаря по фамилии Дырка? А нападающего Размазюкина? А полузащитника Околелова? А песню такую старую помните: "П-а-ааче-му я ва-да-воз-аа-а?"

Почему не Дубровский, не Соколов, не Рабиндранат Тагор, не Белоконь, на худой конец?

Теперь понимаю, что фамилия эта оскорбляла его всего более эстетически — он не желал и не мог с ней внутренне отождествиться, это была НЕ ЕГО фамилия.

Красавец Белоконь, звездно-высокомерный, великолепно-небрежный король — Белоконь, в которого потом влюбилась молодая учительница английского и, как болтали злые языки, что-то с ним даже имела, какой-то поцелуй в углу, что ли, — этот всеобщий кумир и источник комплексов сидел через парту, не подозревая о своем статусе, в сущности, простодушный… И однажды Академик все-таки испытал нечто вроде горького фамильного удовлетворения. Учительница физики, добрейшая и рассеяннейшая пожилая дама по кличке Ворона Павловна, намереваясь проверить усвоение учениками закона Ома и глядя в некое пространство, сонным голосом произнесла: "Бело-кляч…", что составило синтетическую лошадиную фамилию его, Клячи, и обожаемого Белоконя. Тут и произошла вспышка, засияла вольтова дуга родственности — оба они, под проливным хохотом, медленно поднялись… Вероника Павловна еще минут пять строго улыбалась. К доске так никто и не вышел.

Два друга — я да в меньшей степени Яська — оба мучали его неверностью, точнее сказать, многоверностью, а он был, как все гении, глубоко ревнив. Увлекал нас мощью своего интеллекта, околдовывал в тишине, но моментально терял в крикливой толкотне сверстников. При всей своей шарнирной живости совершенно не мог выносить нашего гвалта, возни, мельтешения в духоте — сразу как-то хирел, тупел, зеленел, словно отравленный, а на большой перемене пару раз тихо валился в обморок. Потом завел привычку забираться на больших переменах куда-то под лестницу последнего этажа, в облюбованный уголок, и там что-то писал, вычислял, во что-то играл сам с собой. Когда я подходил, случалось, шипел, лягался…

Альфа в положении Омеги — такая вот странность. В дружеской борьбе один на один, как и в шахматах, равных не ведал: и меня, и Яську, тяжелого, как мешок с цементом, и того же Афанасия-восемь-на-семь валял как хотел, брал не силой, даже не ловкостью — какое-то опережение… Но я уже и тогда понимал, что для статуса (слова этого у нас, разумеется, не было, но было весьма точное древнее чувство) такая борьба не имеет практически никакого значения: ну повалил, ну и ладно, подумаешь, посмотрим еще, кто кого. В серьезных стычках Кляча всегда и всем уступал, в драках терпел побои, не мог ударить ни сильнейшего, ни слабейшего, мог только съязвить изредка, но на слишком высоком уровне. Можно ли быть уважаемым, в мужской-то среде, если ни разу, ну ни единожды никому не двинул, не сделал ни одного движения, чтобы двинуть, ни разу не показал глазами, что можешь двинуть?

Клячу считали просто-напросто трусом, но я смутно чувствовал, что это не трусость или не обычная трусость — какой-то другой барьер…

На школьный двор как-то забежала серенькая, с белыми лапками кошка. Переросток Иваков из седьмого «А», здоровенный бугай, по слухам имевший разряд по боксу и бывший своим в страшном клане районной шпаны под названием «киксы», кошку поймал и со знанием дела спалил усы. Иваков этот любил устраивать поучительные зрелища, ему нужна была отзывчивая аудитория. Обезусевшая кошка жалобно мяукала и не убегала: видимо, в результате операции потеряла ориентировку. Кое-кто из при сем присутствующих заискивающе посмеивался, кое-кто высказывался в том смысле, что усы, может быть, отрастут опять. Иваков высказался, что надо еще подпалить и хвост, только вот спички кончились. Кто-то протянул спички, Иваков принял. Я, подошедший позже, в этот миг почувствовал прилив крови к лицу — прилив и отлив… "Если схватить кошку и убежать, то он догонит, я быстро задыхаюсь, а если не догонит, то встретит потом. Если драться, то он побьет. Если вдруг чудо и побью я, то меня обработает кто-нибудь из киксов, скорее всего Колька Крокодил или Валька Череп, у него финка и судимость в запасе…"

И вдруг, откуда ни возьмись, подступает Клячко, с мигающим левым глазом.

— Ты что… ты зачем…

Иваков, не глядя, отодвигает его мощным плечом. И вдруг Кляча его в это самое плечо слабо бьет, и не бьет даже, а просто тыкает. Но тыкает как-то так, что спички сами собой падают и рассыпаются.

Клячко стоит, мигает. Трясется, как в предсмертном ознобе.

В этот миг я его предал.

— Собери, — лениво говорит Иваков, указывая на рассыпавшийся коробок.

— Не соберу, — говорит Клячко, но не говорит, только смотрит и почему-то перестает мигать.

Все приготовились к привычному зрелищу профессиональной расправы. В этот миг я предал его в тысяча первый раз.

Иваков на четыре года старше и на 15 килограммов тяжелее. Иваков понимающе смотрит на Клячко сверху вниз. Иваков слегка ухмыляется правой одной стороной своего лица. Иваков ставит левую ногу чуть-чуть на носок. Иваков сценически медлит. Небрежно смазывает Клячко по лицу, но… Тут, очевидно, получилась какая-то иллюзия восприятия — Иваков как бы сделал, но и не сделал этого. Ибо — трик-трак — невесть откуда взявшимся профессиональным прямым слева Клячко пускает ему красную ленточку из носу и академическим хуком справа сбивает с ног. Четко, грамотно, как на уроке. Но на этот раз никто, в том числе и я, своим глазам не поверил. Да и самого Клячко в этот момент как бы не было, только траектории кулаков.

Иваков встает с изумленным рычанием. Иваков делает шаг вперед, его рука начинает движение, и кадр в точности повторяется. Иваков поднимается опять, уже тяжело, как бы бьет, и еще раз — трак-тарарик — то же самое в неоклассическом варианте: хук в нос слева, прямой в зубы справа и еще четверть хука в челюсть, вдогон. Нокаут.

Иваков уползает, окровавленный и посрамленный. Убегает наконец и что-то сообразившая кошка. Но вот она, непригодность для жизни — с Клячко сделалось что-то невообразимое, он сам тут же и уничтожил плоды незаурядной победы, сулившей ему принципиально иной статус. Иваков-то уполз, а Кляча упал на землю, Кляча зарыдал, завыл благим матом, забился в судороге — короче, с ним вышла типичнейшая истерика и, хуже того, тут же его стошнило, чуть не вывернуло наизнанку… Все сразу потеряли интерес, разошлись. Мы с подоспевшим Яськой насилу дотащили его домой: у него подкашивались ноги, он бредил, уверял, что теперь должен улететь. "Куда?" — "В Тибет… В Тибет… Все равно…" Недели две провалялся с высоченной температурой.

Целый месяц со дня на день мы ждали расправы со стороны Ивакова и его киксов, но Иваков куда-то пропал.

МАЭСТРО ЗАЕДИНИЧЬЯ

Вовка Ермилин был старше меня года на два. В наш класс попал на четвертом году обучения в результате второгодничества. Белобрысый, с лицом маленького Есенина, худенький и низкорослый, но ловкий и жилистый, очень быстро поставил себя как главарь террористов, то бишь отрицательный лидер, свергнув с этой должности Афанасия. Перед ним трепетали даже старшеклассники. И не из-за того, что он много дрался или применял какие-то особые приемчики, нет, дрался не часто и не всегда успешно: Яська, например, на официальной стычке его основательно поколотил, после чего оба прониклись друг к другу уважением. Силы особой в нем не было — но острый режущий нерв: светло-голубые глаза стреляли холодным огнем, а когда приходил в ярость, становились белыми, сумасшедшими.

Отец Ермилы был алкоголик и уголовник; я видел его раза два, в промежутках между заключениями, — отекший безлицый тип, издававший глухое рычание. Сына и жену бил жестоко. Мать уборщица — худенькая, исплаканная, из заблудившихся деревенских. В комнатенке их не было ничего, кроме дивана с торчащими наружу пружинами и столика, застеленного грязной газетой. Был Ермила всегда плохо одет и нередко голоден — нынче такие дети уже не встречаются…

Странная симпатия, смешанная с неосознанным чувством вины, тянула меня к нему.

У него никогда не было ни одной собственной книги. Я давал ему читать кое-что приключенческое, но дело это шло у него с трудом. Зато я жадно впитывал его рассказы о приключениях, казавшихся мне настоящими, о тайной жизни улиц, пивных, подворотен, рассказы на жарком жаргоне, убогом по части слов, но не лишенном разнообразия в интонациях. Рассказывал, давая понять, что мне до этого не дорасти никогда…

Однажды зимой Ермила спас школу от наводнения, заткнув некой частью тела огромную дырку в лопнувшей трубе: почти полчаса пришлось ему пробыть в неестественной позе, сдерживая напор ледяной воды. Память имел прекрасную на все, кроме ненавистных уроков, любил яркими красками рисовать цветы, пел голубым дискантом тюремные песни…

Символический эпизод: незадолго перед исключением Ермила взял да и выставил себе в табеле уйму красивейших пятерок по всем-всем предметам, в том числе и по пению, которому нас почти не учили в связи с перманентной беременностью учительницы, и по психологии, которой вообще не учили. Был, конечно, скандал и смех, но никто не услыхал крика…

"А я пары получаю только потому, что… Хотя и хулиганю, и на вид дурак дураком — так я вам и сказал… Сам как-нибудь разберусь… Я только коплю злость, а вы меня продолжаете колотить, распинать своими отметками, продолжайте, я уже без этого не могу! А завтра я пошлю вас… и найду другую компанию, где меня оценят на пять с плюсом. Я уже нашел!.."

Эта была, как вам понятно уже, компания аборигенов Заединичья, а именно клан колявых, известный исключительной оперативностью собирания кодли то объединявшийся, то враждовавший с киксами. У колявых этих тоже водились ножички ("перья") и, кроме того, в ходу были огрызки опасных бритв. Через посредство Ермилы и я был некоторое время вхож в это общество и посвящен в кое-какую экзотику, когда-нибудь расскажу… Сейчас же добавлю только одну деталь: Ермила, похожий, как я уже сказал, на Есенина, писал втайне стихи. Я был, наверное, единственным, кому он решился показать замызганную тетрадку… Одну минуту… У меня остались…

ВОСЬМОЕ МАРТА

Мама, мама, я всех обижаю, мама, я никого не люблю.

Ночью сам себе угрожаю, сам себя по морде до крови бью.

Мама, мне дали звание хулигана.

Я хуже всех, я дурак и говно.

Ихнее счастье, что нету нагана, они все боятся, а мне все равно.

Мама, меня приучают к порядку, завуч Клавдюха клепает чужие грехи.

Когда я умру, ты найдешь тетрадку и прочитаешь эти стихи.

Мама, я не такой безобразник, мамочка, лучше всех это ты.

Мама, прости, что на этот праздник я не принес цветы.

(Грамматические ошибки опускаю. — В. Л.)

Есенина Ермила никогда не читал. Несколько раз уличаем был в кражах: воровал завтраки, самописки, карманные деньги, однажды вытащил половину зарплаты у физкультурника — то, что взял только половину, его и выдало, и спасло. Потом в каждой краже стали подозревать его, и на этом некоторое время работал какой-то другой маэстро, пожелавший остаться неизвестным.

Первым ученикам не было от Ермилы прохода; очкарика Одинцова просто сживал со свету, заставлял бегать на четвереньках. Клячу тоже доставал: дразнил всячески, изысканно материл, задевал плечом, подставлял подножки, изводил "проверкой на вшивость" и прочим подобным, сдачи не получил ни разу, и это его бесило. "Ну что ж ты, Водовоз? Хоть бы плюнул… Иди пожалуйся, а?.. У!.. Дохлый ты… воз".

И однако, когда Академик рассказывал что-нибудь общедоступное или играл на пианино, Ермила слушал жаднее всех, буквально с открытым ртом, и первый бежал смотреть его рисунки и куклошаржи. Когда же я со всей возможной убедительностью попросил его наконец оставить Клячко в покое на том основании, что он мой друг. Ермила вдруг покраснел, чего с ним никогда не бывало, и, накалив глаза добела, зашипел: —…Ты петришь?.. Может, ему так надо, законно, понял?! Может, ему нравится! Может, я тоже, понял…

УСТАЛОСТЬ НА СПУСКЕ

"Кастет, прости, прошу тебя, друг единственный, пойми и прости!

Из-за меня у вас развалился вечер, я виноват, но поверь, я не хотел этого, не обиделся и не хотел обидеть, ушел просто из-за бессмысленности… Не свою музыку можно слушать какое-то время, но потом это становится исчезновением… А бутылочка с поцелуйчиками…

Ты великий мастер сдерживать тошноту, только зачем, Кастет?..

Нам не узнать, как любим мы друг друга, как не зайти за зеркало глазам, как не решиться квадратуре круга, как не сойтись магнитным полюсам…

Пойдем дальше, пойдем дальше вместе!.. Помнишь, ты сам заметил, что когда мы хотим быть похожими, не получается, а когда хотим отличаться, делаемся похожими?.. Друг к другу идти долго, Кастет, может быть, вечно…

Я обещал рассказать тебе тот повторяющийся сон ПРО ТЕБЯ — да, я в нем становлюсь почему-то тобой… Ты идешь в гору, к вершине — она зовет тебя, ты не можешь не идти, она тянет, все твое существо к ней стремится… Идешь с попутчиками, дорога все круче, попутчики отстают… Но еще один рядом… Ты с ним говоришь, что-то объясняешь и вдруг обнаруживаешь, что язык твой ему непонятен. Попутчик смеется и говорит: "Обрыв. Разве не видишь? Дальше некуда". Исчезает… А ты карабкаешься — дороги уже нет, только скалы и никакой растительности, и ветер пронизывает… Чтобы не было страшно, говоришь сам с собой… И вдруг правда — ОБРЫВ! ТВОЙ ЯЗЫК СТАНОВИТСЯ НЕПОНЯТНЫМ ТЕБЕ САМОМУ. Ты смеешься и плачешь, потому что Твоя Вершина осталась в недосягаемости… И тогда… И тогда ты прыгаешь вниз, в пропасть, Кастет, — и вдруг молния, и ты летишь на ней, ты летишь на молнии — ты не падаешь, ТЫ ЛЕТИШЬ!.."

Одно из его посланий после очередной нашей ссоры. Я почти все выбрасывал, иногда даже не дочитав до конца…

К восьмому классу Академик еще не сильно вытянулся, но уже приобрел черты нежной мужественности: над детским припухлым ртом появилась темная окантовка; волна вороных волос осветила выпуклость лба; глаза под загустевшими бровями обрели мерцающий блеск и стали казаться синими. Притом, однако же, несколько ссутулился, стал каким-то порывисто-осторожным в движениях…

Когда я, как бы между прочим, поинтересовался, не имеет ли он еще определенного опыта и не собирается ли перейти от теории к практике, он вскинул брови и легко улыбнулся. "Я пока сублимируюсь". — "Это еще что?.." — "Подъем духа энергией либидо". — "Либидо?.." — "Ну, влечение… Питаешься, как от батареи. Стихи, музыка, мысли… И хорошее настроение, если справляешься". — "А если не справляешься?" — "Ну, тогда… Как можно реже и равнодушнее". — "А девчонки… а женщины? Ты что, не хочешь?.." — "Ну почему же. Только со своей музыкой, не чужой. Имею в виду маловероятную любовь". — "Маловероятную?.." — "Примерно один шанс из миллиона. А все прочее сам увидишь… Безумная скука". — "Вообще-то да, в основном гадость. А все-таки… А вот иногда во сне…" — "Физиология, не волнуйся. Там, во сне, если только не боишься, можешь узнать очень многое…"

Я еще просил его иногда кое-что переводить с запятерского. Один раз, помню, назойливо пристал с требованием объяснить, что такое «гештальт». Как раз в это время я увлекся лепкой. Могучая тяжесть растопыренной ладони творца, погружающейся в первозданную глину…

— Гештальг — это вот, а?.. Берешь кусок гипса, здоровый такой — хап, а он у тебя под пальцами — бж-ж, расплывается, а ты его — тяп-ляп, и получается какая-нибудь хреновина, да? Это гештальт?

— Ну ты где-то интуичишь… Организация восприятия… Любая хреновина может иметь гештальт, может и не иметь, но если изменить восприятие… Возможность смысла, возможность значения, понимаешь? В структуралистской логике…

Он прервался и жалобно на меня посмотрел.

И вдруг я осознал: все… Тот самый обрыв. Я больше не мог за ним подниматься. Я уставал, задыхался, катился вниз, а он УСТАВАЛ СПУСКАТЬСЯ. Играл нам общедоступные шлягеры, а меж тем в висках его, выпуклых шишковатых висках с радарами ушей, звучали инструменты, которых нет на земле. Все дальше, все выше — он не мог этому сопротивляться…

…Но там, наверху, там холодно. Там — никого. Только призраки тайных смыслов и вечных сущностей, там витают они в вихрях времен и пространств… Там космически холодно и страшно палят сонмы солнц, никому не ведомых, и от одиночества в тебе застревает страх…

Скорее же вниз, на землю, в Обыкновению, в семейный уют! Пойдем в кинотеатр «Заурядье» — хоть все видано-перевидано, зато тепло от людской тесноты и мороженое эскимо…

Всякий обыкновенец, не отдавая себе в том отчета, прекрасно чувствует, с ним собеседник внутренне или нет. Отсутствие не прощается. Почему-то вдруг, когда все мы стали стараться прибавить себе солидности, именно Академик продвинулся в отчебучивании разных штук, словно бы отыгрывал недоигранное: то вдруг вскочит на стол, выгнет спину и мерзейшим образом замяукает, то преуморительно изобразит происхождение человека из червяка, или наоборот…

К нему перестали приставать бывшие доводилы, зато появилось нечто худшее — спокойное отчуждение.

Он пытался объяснить…

Как раз где-то в то время его озарило. Обрушилось, навалилось:

НЕ ВЕДАЕМ, ЧТО ТВОРИМ

Моя теперешняя формулировка, вернее, одна из классических. А у него, всего лишь подростка, — вундеркиндство было уже ни причем — это было мыслесостоянием, мыслеощущением, всеохватным, невыразимым, паническим. Все вдруг начало кипеть и тонуть в голове, какой-то всемирный потоп:

НЕ ВЕДАЕМ, ЧТО ТВОРИМ!

СЛЕПЫ!

СЛЕПЫ ИЗНУТРИ! НЕ ВИДИМ СЕБЯ!

Волны самочувствия, ткань общения — сплошная стихия, в которой барахтаемся, топя себя и друг друга, — вот так как-то могу это выразить теперь за него, менее чем приблизительно…

А между тем — и это пронзило! — существует и ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОЗРЕНИЯ -

МОЖНО! -

видеть, понимать, совершенствовать! Можно видеть и можно ведать! И как можно скорее надо это у-видеть, у-ведать, скорее!..

Несмотря на страсть к объективности, он был уверен, как все мыслящие мальчики, что лишь он один озарен высшим светом, что это предчувствие, предзнание, предсовершенство (как легко заменить «пред» на "бред") явилось ему в порядке исключения, а не правила. Темная вселенская ответственность возлегла на его плечи…

Ему казалось, и не без некоторых оснований, что все уже готово, что вот тут, в этой шишковатой коробочке, уже имеется плен! а, на которой все-все отснято, все «почему» и «как» — только проявить… Казалось, что даже с непроявленной пленки можно кое-что прочитать: если хорошенько всмотреться туда, внутрь, то видны какие-то летучие линии и значки, что-то вроде нотной записи, бегущей по экрану, то самое, что при бессоннице или температуре, если только чуть-чуть надавить на закрытые веки, превращается в волшебный, управляемый легчайшими прикосновениями калейдоскоп, — сказочная, несравненная мозговая живопись… Всецветное царство наук и искусств, ясновидение, будни будущего…

— В психиатрии подобные состояния называются, если не ошибаюсь, философской интоксикацией.

— Да, все известно… Но в данном случае диагнозом и не пахло, хоть я и сам в качестве психоэксперта Обыкновении (а мы все эксперты с пеленок) склонен был кое-что заподозрить…

Сказал мне как-то, глядя в сторону, почти шепотом:

— Знаешь… Человек видит сны не только во сне. Человек сны НЕ ТОЛЬКО ВИДИТ.

— А как еще? Слышит? Нюхает?

— Человек живет в Океане Невидимых Снов. Круглые сутки. Всю жизнь. И может быть, дольше…

— Иди ты. Кто сказал? Как это?.. Кто всю жизнь может спать?

— Ну вот ты, например, хотя уже немножко проснулся… Не знаешь, что много-много жизней еще в тебе. Сознание — орган саморазобщения, понимаешь?.. Я доказал.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Юрий Борисович Линцов (назовем его так) заведовал некой кафедрой некоего института. Это был крупный специалист в одной из областей математической логики, автор нескольких монографий, обладатель титулов, премий и прочая. Юлий Борисович успевал всюду, ориентировался и был на виду. Один раз выступил с популярной лекцией в Политехническом музее. Читал он замечательно — во всяком случае, Академик, бывший среди немногих его внимательных слушателей, ушел в полном восторге. Линцов с той поры не сходил с его уст. Через какого-то взрослого знакомого математика сумел достать из научной библиотеки чуть ли не все его работы и прочитал от корки до корки.

Я, понятно, мог этому только отдаленно сочувствовать, пожалуй, даже слегка ревновал. Один раз за игрой в Пи-футбол это прорвалось.

— И чего ты нашел в своем этом Хренцове?.. Погоди, сейчас мой удар, был угловой. Тьфу… Чего он там тебе такое открыл?

— Шесть—один. Объяснить сложно, специальная терминология. Линцов — личность, понимаешь? Личность в науке. Аут.

— А что, остальные там в вашей науке без личностей, что ли?

— Проявить самобытность — тебе пенальти — достаточно сложно. А он сумел. Семь—один.

— Ну и что? Ты тоже проявляешь самобытность. Я тоже проявляю самобытность. Семь—два.

— Не жульничай, положение вне игры. Слушай, Кот, а ты мне подал идею.

Его идеи всегда возникали по каким-то немыслимым поводам, по непостижимым касательным, скакали, как блохи, куда-то вбок.

На этот раз идея была простенькая и бредовая: собственной персоной явиться к Линцову. На работу. Поговорить.

Обоснование звучало так: ЛУЧШЕ ОДНАЖДЫ, ЧЕМ НИКОГДА — мне понравилось.

Дней десять Клячко, не разгибая спины, сидел и строчил, вычеркивал и строчил, рвал бумагу и снова строчил — такого с ним никогда не бывало, он работал всегда сразу набело.

ОН СОСТАВЛЯЛ ВОПРОСЫ.

Когда все было наконец готово, он, страшно мигая, протянул мне аккуратно исписанный лист бумаги и попросил прочесть.

Семь вопросов. Первые три и последний состояли сплошь из абсолютно непонятных мне формул.

— Это пропусти, пропусти! — закричал Кляча, увидев мою реакцию. — Вот это, ты только это… Смешно, а?..

Изо всех сил заскрипев извилинами, я прочел следующее. (За точность воспроизведения не ручаюсь.)

…ИСЧЕРПЫВАЕТСЯ ЛИ ВЫСШАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МОЗГА ПОСТАНОВКОЙ И РЕШЕНИЕМ ПРОБЛЕМ?

…ИМЕЮТ ЛИ СМЫСЛ ПОПЫТКИ ОБОСНОВАНИЯ ЭТИКИ ТЕОРИЕЙ РАЗОМКНУТЫХ (СВЕРХЦЕЛЕВЫХ) ИГР?

…ЕСТЬ ЛИ ПУТИ К СОЗДАНИЮ ЕДИНОГО ЯЗЫКА НА ОСНОВЕ ГИПОТЕЗЫ МУ… МУЛЬТИ… МО… МУЛЬТИМОДАЛЬНОСТИ СМЫСЛОВОЙ ВСЕЛЕННОЙ?

— Ну как, а? Смешно?..

— Гм. Ну что… Все бэ-мэ. (Более или менее.) Бэ-мэ нормально. В целом, — сказал я важно.

Ему пришлось приходить к Линцову несколько раз, из которых добиться аудиенции удалось только дважды.

Первый раз (по его неохотному описанию).

— …Юлий Борисович, если можно… Минимальное время… Письменно или устно, как вам удобнее…

— Хорошо, я посмотрю, оставьте секретарю. Приходите на той неделе. Во вторник. Нет, в пятницу… Нет, в пятницу заседание кафедры… Алло. Сейчас, извините. Позвоните секретарю во вторник с утра. Будьте здоровы, молодой человек.

Второй раз. (Я ждал за дверью и от нечего делать подслушивал.)

— Ну, заходите, что же вы… А вы к кому?.. Здравствуйте. Садитесь. Уважаемый… Алло. Да, добрый день, добрый день, дорогой мой Олег Константинович! Спасибо, и вас так же! И вас с тем же!.. И вам того же!.. Ну конечно, чудесно… Переносится симпозиум? Да-а-а… Спасибо, спасибо. И вам спасибо… Еще раз спасибо. Всего, всего вам самого-самого наилучшего… Так вот, молодой человек. Понимаете ли… Алло. Да. Не знаю, не могу сказать. Занят. Тоже занят. В пятницу. Всего хорошего. Значит, так, юноша. Алло. Слушаю вас… Сию минуту… Маргарита Антоновна! Маргарита!.. Риточка, ну что же вы… Референт Николая Тимофеевича… Алло, да, да, конечно, материал давно подготовлен, мы ждали только вашего… Обязательно. Сделаем. Большое вам спасибо… Итак, мальчик, ты, собственно, по какому по… А? Да… Сейчас, минуту… Риточка, принеси, пожалуйста, материал этого… гражданина. Ну вот. Да-да, я помню. Молодой человек, вы не представляете себе степени моей занятости. Отвечать на ваши вопросы… Ну хорошо, допустим… А это что? Ага, ясно. Ваши вопросы сформулированы… Э-э… Не совсем адекватно… Вот здесь кое-что… Хотя и свидетельствуют о вашем обостренном интересе к ряду проблем дискордантного преобразования… Алло. Я… Почему же раньше не позвонила?.. Не слышу тебя… Алло! Ты можешь погромче?.. Нет, не совсем удобно… Хорошо, попробую… А? Ты еще будешь дома? Дома будешь? Я тебе перезвоню… Да… У вас, несомненно, есть кое-какие задатки, молодой человек, но вы слишком тихо говорите, надо развивать голос, это жизненно важно. Если вы будете серьезно работать в какой-либо актуальной области, из вас, будем надеяться, со временем выйдет какой-нибудь толк. А это… Возьмите. Будьте здоровы, молодой человек.

СТРАННЫЙ ПРЫЖОК

…Был теплый мартовский день, налетал шалый ветерок, отовсюду текло и капало. Мы встретились, как обычно, у ворот дворика дома № 6, в Телеграфном, — отсюда начинался наш традиционный маршрут: за угол, по Сверчкову, Потаповскому и на Чистые.

Но на этот раз он не пошел, а встал на месте, неподвижно опустив руки.

— Кстонов, слушай. Можно, я спрошу тебя?.. Кетоновым он назвал меня в первый раз.

— Ну.

— Ты скажи… Ты знаешь, зачем ты живешь?

— Чего-чего?

— Зачем ты живешь?

— Ты что, охренел?

— ЗАЧЕМ ТЫ ЖИВЕШЬ?

— Да чего ты?.. Ну, чтобы стать… Чтобы было весело… Тьфу, да чё ты пристал?.. А ты знаешь?

— Не знаю.

— Ну и…

— Я всегда думал, что знаю. Потерял.

— Ну ты вообще… Ты даешь. А моя Катька вот знает. (Так звали мою тогдашнюю кошку.) Чтобы лопать сырую рыбу. Чтобы гулять, хе-хе, чтобы котята были. Мурлыкать чтобы. А ты не знаешь, хе…

— Я НЕ ЗНАЮ.

— Ну ты…

Я вдруг осекся. Глаза Академика со страшной силой упирались в меня и светились отчаянием.

— Клячко, — я попытался взять его за рукав, но рука моя как-то сама собой отошла обратно, — слышь… Пошли. Пошли попиликаем. (То есть на нашем языке поиграем в Пи-футбол или еще как-нибудь поразвлекаемся.) А?.. Опять бабка спать не дала?

"Ничейная бабуся" уже второй месяц была очень плоха, и по ночам кричала на одной ноте.

— Она вчера умерла.

Повернулся и побежал. Перед поворотом за угол переулка споткнулся, но не упал, а подлетел как-то вверх, вскинув руки с растопыренными пальцами, и в этом странном прыжке исчез за углом.

С месяц после того мы еще виделись и разговаривали как обычно, но обоим было до головной боли ясно, что этому уже не продолжиться. Что-то между нами разрушилось.

…Пропал внезапно, без подготовки. Утром мать нашла на столе записку:

ДО СВИДАНИЯ. НЕ ИЩИТЕ. Я ВАС ЛЮБЛЮ. Я НЕ…

Дальше что-то зачеркнутое.

Исчез в домашней одежде, ничего с собою не взяв. Обнаружили потом, что куда-то девалась всегда бывшая среди немногих его личных книг "Карта звездного неба" и последняя из объемных моделей Энома.

Обрывки разговора, подслушанного возле учительской.

Мария Владимировна. А если самоубийство?

Николай Александрович. Не думаю. Какая-нибудь авантюра…

— Одиночество… Никто его по-настоящему не знал. Мерили общими мерками…

— А что было делать, как подойти? Иногда мне было просто стыдно с ним разговаривать.

— Старший друг, хотя бы один…

— При таком-то уровне? Старше всех нас, вместе взятых.

— Ну, не скажите…

Следователь приходил в школу, беседовал и со мной, я из этой беседы мало что запомнил. "Любил ли он ходить босиком?" — "Да, очень". — "Водился ли с подозрительными личностями?" — "Да. Водился". — "С какими?" — "Ну вот со мной". — "А еще с какими?" — "Не знаю". — "Как ты можешь не знать, а еще друг. Вспомни". — "Ни с кем он не водился".

Еще пару раз я приходил к нему домой. Почерневшая мать, с сухими глазами, беспрерывно куря, не переставала перебирать его одежонку, тетради, рисунки…

"Владик. Владик. Ну как же так. Владик…" Отец, абсолютно трезвый, сидел неподвижно, упершись в костыль. "Сами. Искать. Упустили. Пойдем. Сами…" — "Куда ж ты-то… Куда ж ты-то…"

Его лабораторно-технический скарб, находившийся под бабусиным топчаном, был весь вытащен и аккуратно разложен на свободной теперь поверхности.

Сестры переговаривались полушепотом и ходили на цыпочках. Я сидел, мялся, пытался что-то рассказывать о том, как с ним было интересно, какой он…

Самое страшное — употреблять глаголы в прошедшем времени.

В последний день занятий, после последнего урока, когда я, отмахнувшись от Яськи, в дремотной тоске брел домой, кто-то сзади тронул меня за плечо.

Я сперва его не узнал. Передо мною стоял Ермила, уже больше года как исключенный из школы. Он мало вырос за это время — я смотрел на него сверху вниз. Бело-голубые глаза глядели тускло и медленно, под ними обозначились сизоватые тени.

— Его, понял?

Он протягивал мне измятую кепку. Я не сразу ее узнал, но сразу, как от удара током, куда-то вверх подскочило сердце.

— Ты его видел?..

— Я взял, ну.

— Почему?..

— В раздевалке куклу гоняли, тогда и взял, понял?

— А почему… Почему не отдал?

— Теперь отдаю, законно.

— А почему мне?

— Вы с Клячей корешки — так, нет? Ты это, понял… Носи. Пока не придет.

— А ОН ПРИДЕТ?

— Куда денется. Кляча — голова на всех, понял.

— А ГДЕ ОН?

— Откуда знаю? Придет, законно.

— Придет?..

— Носи, ну. Побожись.

— …(Соответствующий жест, изображающий вырывание зуба большим пальцем.)

— Ну законно. Давай.

Сунул мне под дых корявую грабастую лапку, повернулся и — как краб, боком, — в сторону, в сторону… Больше я его никогда не видел.

Что же касается Клячко, то…

Не стану утомлять ваше любопытство, читатель. Я был до крайности удивлен и взволнован, когда Д. С. сообщил мне, что Владик К. жив и ныне.

— Оставьте пленку, не надо. Другая история.

— Но ведь…

— Разве не интересно само по себе, какие бывают дети? Разве весь смысл их в том, чтобы становиться взрослыми? Суть в том, что ребенок тот был и есть, хотя мог бы и потеряться…

— А кепка?

— Как видите, осталась невостребованной… У него теперь другая фамилия, взятая им самим, смешная…

Посол Рыбьей Державы, или Опьянение трезвостью

Опыт археопсихологическои реконструкции одной грустной истории

Надо бдительно ловить себя на лжи, клеймя одетый в красивые слова эгоизм.

Будто самоотречение, а по существу — грубое мошенничество.

"..Мальчик мой, если бы я знал… Только счастья хотел тебе, но если бы знал… Сколько лет жил тобою, сколько ночей писал эти письма, не зная кому… Теперь ты передо мной — незнакомый навеки…"

Отец — сыну. Из неполученного письма

1. ПОЧВА

С детства питаю слабость к нравоучительным афоризмам. Имея один-два под рукой, чувствуешь себя обеспеченным. Вот этот, например:

в делах нужна изящная простота

квинтэссенция научной организации труда — висит девизом у меня над столом, над грудой карандашей, ластиков, ручек, писем, телефонных счетов, записных книжек, рукописей с многоэтажными вставками —

…изящная простота, которая достигается внимательностью, а отнюдь не кропотливым трудом.

Честерфилд. Письма к сыну.

Конспект: знаменитый английский политический деятель и публицист XVIII века лорд Филип Дормер Стенхоп, граф Честерфилд, полжизни писал письма своему сыну. Письма эти были впоследствии многократно изданы, разошлись по миру как признанный шедевр эпистолярного творчества и афористики; в равной мере как непревзойденный образец жанра родительских наставлений, возникшего еще в библейские времена. И конечно, как документ эпохи.

Поглядишь на теперешних отцов, и кажется, что не так уж плохо быть сиротой, а поглядишь на сыновей, так кажется, что не так уж плохо остаться бездетным.

С трудом удерживаюсь, чтобы все не списать. Но во-первых, книга чересчур объемиста; во-вторых, это было бы грабежом; в-третьих, разве кто-нибудь следует советам, которые на основании своего горького опыта дают другие?! И может быть, причина этого именно в небрежении к разговору с собой…

С читателем, у которого эта книга есть и не сиротеет непрочитанной, сладиться просто: называй номера страниц, строчка такая-то. Но следует считаться прежде всего с неимущими, ради них и позволим себе роскошь обильных выдержек, с дорисовкой кое-каких подробностей на правах вживания.

Единственное сомнение: стоит ли отвлекаться от множества нынешних историй, живых и болящих, ради углубления в какую-то одну, поросшую быльем?

Если бы не уверенность в сходстве…

Маленькие секреты обычно переходят из уст в уста, большие, как правило, сохраняются.

Сколько пробелов в памяти человечества?.. Сколько судеб, сколько жизней и смертей, сколько ужасов и чудес погружено в невозвратное забвение?..

Вопрос, на который, быть может, ответят когда-нибудь Всеведущие из других миров или наши потомки, столь же мало похожие на нас, как мы на пресмыкающихся.

Меньше всего известна история детства.

Я ни разу не видел, чтобы непослушный ребенок начинал вести себя лучше после того, как его выпорют.

Читаешь ли Библию, Плутарха или сегодняшние хроники — кажется, будто в этом мире живут и творят безумства одни только взрослые особи, сразу таковыми и делающиеся; будто детства либо и вовсе нет, либо так, довесок, недоразумение. Только последние полтора века его, наконец, открыла художественная литература; только чуть более полвека назад соизволила заметить наука.

Завеса небрежения и беспомощности.

Между тем детство отнюдь не только неискоренимо-неудобственный придаток мира больших. Не только пробирка для выращивания членов общества.

Детство имеет свою неписанную историю, несравненно более древнюю и фантастичную, чем все истории взрослых, вместе взятые, свои законы и обычаи, свой язык и свою культуру, идущую из тысячелетия в тысячелетие.

Сколько веков живут игры, считалки, дразнилки, песенки? Сколько тысяч лет восклицаниям и междометиям, несущим больше живого смысла, чем иные оратории и эпопеи?..

Вот пришел Телевизор, пришел Компьютер — и кажется, навсегда должны сгинуть прятки, казаки-разбойники, "дождик-дождик, перестань"…

Нет!

Детство останется.

Мало тех, кто способен проникнуть вглубь, еще меньше тех, кому хочется это делать.

Итак, грядет восемнадцатый век Европы, известный под титулом века Просвещения.

Еще помнится Средневековье; еще совсем недалеко Ренессанс; еще правят миром тронные династии — короли едва ли не всех европейских держав приходятся друг другу кровными родственниками, что не мешает, а, наоборот, помогает грызться за земли и престолонаследие; еще многовластна церковь и крепок кастовый костяк общества: простолюдины и аристократы — две связанные, но не смешивающиеся субстанции, как почва и воздух… Еще немного и Вольтер скажет свое знаменитое: "Мир яростно освобождается от глупости". Какой щедрый аванс.

Теперь мне не надо делать никаких необыкновенных усилий духа, чтобы обнаружить, что и три тысячи лет назад природа была такою же, как сейчас; что люди и тогда и теперь были только людьми, что обычаи и моды часто мешются, человеческая же натура — одна и та же.

Нет еще электричества. Транспорт только лошадиный. Средств связи никаких, кроме нарочных и дилижансовой почты. Самое страшное оружие — пушки с ядрами.

Что еще добавим для общего пейзажа?.. Мужчины надевают на головы завитые парики и мудреные шляпы, пудрятся, ходят в длинных камзолах, в цветных чулках и туфлях с затейливыми пряжками, бантами, на высоких каблуках, а притом при шпагах. У женщин невообразимые многоэтажные юбки, подметающие паркет, а нл ыловах — изысканнейшие архитектурные сооружения.

Изящный цинизм великосветских салонов. Лакейство — профессия, требующая многолетней выучки. Отсутствие фотографий, зато обилие картин. Очень маленькие тиражи книг.

В этих декорациях, в этом мире, кажущемся нам теперь таким припудренно-ухоженным, неторопливым и безобидно-игрушечным, рождается отец, Филип Стенхоп I. (Первым величаем его условно: перед ним было еще несколько родовитых предков, носивших то же имя.) И будет еще Филип Стенхоп II. Честерфилд-сын.

Сколько я видел людей, получивших самое лучшее образование сначала в школе, а потом в университете, которые, когда их представляли королю, не знали, стоят ли они на голове или на ногах. Стоило только королю заговорить с ними, и они чувствовали себя совершенно уничтоженными, их начинало трясти, они силились засунуть руки в карманы и никак не могли туда попасть, роняли шляпу и не решались поднять…

А Филип Стенхоп I будет беседовать с королями многими, сгибаясь, где надо, в поклоне, где надо приседая или лобызая конечность, но всегда сохраняя непринужденное достоинство и осанку. Да, таким будет он, этот складный живчик с выпуклым лбом и прыгающими бровями. Глаза золотистые, во взгляде беглая точность.

Нет, не красавец, ростом выйдет значительно ниже среднего и получит от своих политических соперников прозвище низкорослого гиганта и даже карлика-обезьяны. Зато какая порода и какая энергия. Сильные тонкие руки, созданные для шпаги и ласки. Всю жизнь он будет удлинять ноги с помощью языка и любить крупных дам. Этот пони обскачет многих.

Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я считал для себя позором, если другой мальчик выучил лучше меня урок или лучше меня умел играть в какую-нибудь игру. И я не знал ни минуты покоя, пока мне не удавалось превзойти моего соперника.

Еще всмотримся… Два портрета: один в возрасте молодой зрелости, медальонный профиль; другой — кисти Гейнсборо — анфас, в старости, под париком.

Молодой: яркая мужественность. Крутая мощная шея легко держит объемистый череп. Затылок в виде молотка, как уверяет Лафатер, — знак здоровой энергии и честолюбия. Благородное небольшое ухо, которому суждено оглохнуть. Решительно вырывающийся вперед лоб и крупный горбатый нос образуют почти единую энергичную линию, обрывающуюся целомудренно укороченной верхней губой, и тут же опровергающий выпад нижней: укрупненная, явно предназначенная для поцелуев, она образует в углу ироничный и хищноватый загиб, сохраняющийся и в старости, но уже в совершенно ином значении… Твердый подбородок, немного утяжеленный, как и полагается породистому англосаксу, и впалые, как бы не существующие щеки — действительно, зачем они изысканному джентльмену. Все это вместе, однако, вообще перестает существовать, когда обращаешь внимание на просторно сидящий под густой бровью глаз. А на него нельзя не обратить внимание: он громадный и удивительно живой, с почти удвоенными по величине веками — глаз женственный, наивный и неизлечимо печальный.

У старика остаются одни только эти глаза, уже все увидевшие.

Милый мой мальчик, ты теперь достиг возраста, когда люди приобретают способность к размышлению. Должен тебе признаться (я ведь готов посвятить тебя в свои тайны), что и сам я не так уж давно отважился мыслить самостоятельно. До шестнадцати или семнадцати лет я вообще не способен был мыслить, а потом в течение долгих лет просто не использовал эту способность.

Хлеб психоаналитика — травмы детства. У кого их не было?.. Все детство — сплошная травма, непрерывный ушиб души. Отец, бог-отец, к которому на всех парах несется душа мальчишки (сотвори меня, только так, чтобы я об этом не догадывался), этот отец был унылой придворной личностью английского образца: чопорен, холоден, отчужден. Под стать и мамаша. Веселый, здоровый, чуткий детеныш, стало быть, не познал родительской заботы и ласки; в нежном возрасте при такой страстной жизненности ему было некого любить, некого ревновать. Все это хлынет потом, поздней волной, обращенной вспять…

Подкинули к одной из аристократических бабок. Роль отца исполнял гувернер-француз. Классическое образование: языки древние и новые, история, философия. Вот и семнадцатилетний дипломированный цита-тоизрекатель, прилежно мстящий недостающим дюймам.

Традиционный вояж — "большая поездка" на континент, где юноша по всем правилам возраста, пола и положения ударяется в кутежи, карты et cetera. Но родина останавливает: прислали известие о смерти королевы — начинается очередная околопрестольная заваруха. Скорее домой, играть в настоящую мужскую игру — политику. Едва вернулся, сработала пружина родовых связей: получил звание постельничего при его высочестве принце Уэльсском. В 21 год Филип Стенхоп I уже член палаты общин и произносит первую речь в парламенте.

Молодые люди обычно уверены, что достаточно умны, как пьяные бывают уверены, что достаточно трезвы.

Щелчок по носу в палате пэров, еще несколько многообещающих пинков — и подобру-поздорову…

Побитых великосветских мальчиков из британской столицы направляли об ту пору в другую столицу — Париж, на повышение квалификации. Тайм-аут годика на два.

Автозарисовка того времени (из письма гувернеру):

Признаюсь, что держу себя вызывающе, болтаю много, громко и тоном мэтра, что когда я хожу, я пою и приплясываю, и что я, наконец, трачу большие деньги на пудру, плюмажи, белье, перчатки…

"Блажен, кто смолоду был молод"…

Знание людей приобретается только среди людей, а не в тиши кабинета… Чтобы узнать людей, необходимо не меньше времени и усердия, чем для того, чтобы узнать книги, и может быть, больше тонкости и проницательности.

А если хочешь действовать и побеждать, мало только узнать людей. Нужно впечатать это знание в свои нервы, в мускулы, в голос, нужно превратить его в артистизм, в совершенное самообладание, для которого необходимо еще и хорошо знать себя.

Употреби на это все свои старания, милый мой мальчик, это до чрезвычайности важно; обрати внимание на мельчайшие обстоятельства, на самые незаметные черточки, на то, что принято считать пустяками, но из чего складывается весь блистательный облик настоящего джентльмена, человека делового и жизнелюбца, которого уважают мужчины, ищут женщины и любят все.

В нижних слоях тогдашних обществ мы бы, пожалуй без особого труда узнали и нынешний стадионный люд, но в верхах столкнулись бы с немалой экзотикой.

Танцы и комплименты были тем, чем стали ныне годовые отчеты: понравиться — значило преуспеть. Какой-нибудь неловкий умник, нечаянно уронивший котлету на герцога, мог смело прощаться с карьерой поколения на три вперед.

Хорошие манеры в отношениях с человеком, которого не любишь, не большая погрешность против правды, чем слова "ваш покорный слуга" под картелем.

Картель, напомню на всякий случай, — краткое письменное приглашение на дуэль.

Помни, что для джентльмена и человека талантливого есть только два образа действия: либо быть со своим врагом подчеркнуто вежливым, либо сбивать его с ног.

…мне очень хотелось бы, чтобы люди часто видели на твоем лице улыбку, но никогда не слышали, как ты смеешься. Частый и громкий смех свидетельствует об отсутствии ума и о дурном воспитании.

Все это Честерфилд напишет сыну, уже осев в Лондоне, в своем знаменитом особняке, выстроенном по собственному проекту, в обители, полной книг, изысканной роскоши, избраннейших гостей и нарастающего одиночества… А пока — пьянство жизни.

Ездит по всей Европе с дипломатическими миссиями и для собственного удовольствия. Подолгу живет в Париже, совершенствуется во французском, в танцах, в манерах, в искусстве обходительной болтовни — настолько, что превосходит своих мэтров и может давать им самим уроки стилистики и бонтона. Пописывает стишки, почитывает книжки, заводит дружбу и переписку с просвещеннейшими умами века — Монтескье, Вольтером… Среди них он свой, и уже навечно.

Наследство и титул лорда. Двор, интриги, политика, еще раз политика. Были моменты, когда он решал, быть войне или нет, и кому править какой-нибудь Бельгией. Был министром, государственным секретарем, выступал с отточенными памфлетами, произносил в парламенте речи, одну превосходней другой, некоторые вошли в историю нации, уникально уладил дела в Ирландии — ни до, ни после него такое никому больше не удавалось…

Ни один из анахоретов древности не был так отрешен от жизни, как я. Я смотрю на нее совершенно безучастно, и когда я оглядываюсь назад, на все, что я сам видел, слышал и делал, мне даже трудно поверить, что вся эта пустая беготня, и суматоха, и светские развлечения когда-то действительно существовали; кажется, что все это только снится мне в мои беспокойные ночи.

Но это уже в 65, и не сыну, а епископу Уотерфорд-скому.

2. ПОСЕВ

В те времена простолюдины женились рано, средний класс — как попало, аристократы — поздно. Великосветский брак — мероприятие публичное и далеко идущее, надо все сообразовать. Перед тем же не грех погулять, тем паче ежели развлечения не портят репутацию и сочетаются с деятельностью на благо отечества.

Я утверждаю, что посол в иностранном государстве никогда не может быть вполне деловым человеком, если он не любит удовольствия. Его намерения осуществляются наилучшим образом на балах, ужинах, ассамблеях и увеселениях, благодаря интригам с женщинами.

Все так и шло, по классическим образцам; так было и в Гааге, где Честерфилд посольствовал, уже будучи мужчиной за тридцать, с большим светским опытом. Не иметь любовных связей в его положении было неприлично и подозрительно. Эксцессы не одобрялись, но донжуанству аплодировали.

С сожалением оглядываюсь я на крупную сумму времени, которую я промотал в мои молодые годы, ничего не узнав и ничем не насладившись. Подумай об этом, пока не поздно, и умей насладиться каждым мгновением; век наслаждений обычно короче века жизни, и поэтому человеку не следует ими пренебрегать.

Представляем: Элизабет дю Буше. Француженка, каких уже давно нет: невинная, добродетельная, застенчивая. Портрет не сохранился, дат жизни нет, поэтому позволим себе думать, что она была светлой шатенкой, легко красневшей, с глазами серо-голубыми, чуть близорукими, с чертами немного расплывчатыми, с фигурой слегка полной, но гибкой. Несомненно, была моложе своего возлюбленного лет на пятнадцать и на столько же сантиметров повыше.

Родители ее были бедными протестантскими эмигрантами, неудачники, не прижившиеся в родном краю, расчетливом и чванливом, они надеялись отыскать приют в добродушной веротерпимой Голландии и нашли его. Но что такое чужбина, даже и самая гостеприимная? Удесятеренная финансовая проблема и никаких надежд на благосклонность судьбы.

Родной язык в таких случаях — самый верный капитал. Дочь пошла в гувернантки в семейство богатого коммерсанта, где заменила мать двум сироткам. Вдовец Вассенаар, отец этих девочек, держал салон, увлекался политическими играми и был вхож в самые влиятельные круги. Он и пригласил к себе в дом судьбу Элизабет в лице очень галантного, очень очаровательного… Да, так именно она и сказала о нем по-голландски приятелю хозяина, другу дома. Не совсем правильно, хотя и буквально: "Очень очаровательный английский посол". А как знает французский — лучше французов!

Она не знала, что с этим самым другом-приятелем Стенхоп Честерфилд после первого их знакомства заключил маленькое пари. Речь шла всего-навсего о сроке соблазнения.

Впрочем, может быть, это была просто сплетня, которой потом, как болтали уже другие сплетники, воспользовался тот самый дотошливый Ричардсон, автор знаменитого душещипательного романа о соблазнении Клариссы. Может быть, никакого пари не было, а на самом деле…

На самом деле, когда Элизабет обнаружила признаки беременности, ее незамедлительно уволили, благонравные родители едва не сошли с ума, а затем…

Этот момент не стоит домысливать, изложим лишь факты.

У Элизабет дю Буше хватило духу родить ребенка, хватило, наверное, и отчаяния.

У тридцативосьмилетнего Честерфилда хватило не знаем чего — может быть, совести или заботы о своем имени — не отвернуться от Элизабет с младенцем, не бросить в кошмар отверженности, что было вполне в духе времени, а взять под свое покровительство. (Это, впрочем, тоже одобрялось модой.) Увез в Англию, поселил в лондонском предместье, назначил пенсион. О женитьбе на безродной гувернантке не могло быть и речи. Уже был задуман и вскоре осуществлен безлюбовный брак с незаконной дочерью короля. Жил он с этой преважной леди вполне по-английски, отдельно.

В библиотеке своего нового дома с каноническими колоннами, над камином, под фризом с латинской надписью: то благодаря книгам древних, то благодаря сну и часам праздности вкушаю я сладостное забвение житейских забот лорд повесил превосходный портрет Элизабет, написанный по его заказу лучшим пастелистом Европы; портрет портила помпезная рама.

Мне бы хотелось, чтобы чайный прибор, полученный от сэра Чарлза Уильямса, ты подарил своей матери…

Ты должен не только испытывать к ней почтение, но и помнить, как ты обязан ей за заботу и ласку, и поэтому пользоваться каждым случаем, чтобы выразить ей свою признательность.

Незаконному сыну дал свое родовое имя и всю жизнь воспитывал и продвигал в свет как законного.

3. ПОЛИВ

Мужчины, точно так же, как женщины, следуют голосу сердца чаще, чем голосу разума. Путь к сердцу лежит через чувства: сумей понравиться чьим-то глазам и ушам, и половина дела уже сделана.

Крошечное существо с палевыми кудряшками и оливково-золотистыми глазками… Личико, не расположенное улыбаться, вдруг осветилось лучом солнца, скользнувшим под жалюзи, от этого ручки сами собой потянулись к кому-то Большому, стоявшему над колыбелькой, захотелось сморщиться и запищать, но лучик так щекотнул ресницу, что пришлось сперва чихнуть…

Зажглось дно океанское. Вспыхнула горючая смесь восторга и жалости. "Это я. Боже, ведь это я!.."

Лорд сдержал себя, но все решено.

Сэр,

молва о Вашей начитанности и других Ваших блистательных талантах дошла до лорда Орери, и он выразил желание, чтобы Вы приехали в воскресенье пообедать вместе с ним и его сыном, лордом Ботлом. Так как из-за этого я буду лишен чести и удовольствия видеть тебя завтра у себя за обедом, я рассчитываю, что ты со мною позавтракаешь, и велю сварить тебе шоколад.

Не всякий восьмилетний получает по вечерам такие строчки.

Маленький Филип уже бегло читает не только на английском. Прекрасная память, схватывает на лету.

Пожалуйста, обрати внимание на свой греческий язык: ибо надо отлично знать греческий, чтобы быть по-настоящему образованным человеком, знать же латынь — не столь уж большая честь, потому что латынь знает всякий.

Отец и сын живут порознь, но разве главное — близость пространственная? Филипу II сказочно повезло. Обеспеченная мамаша, бонны и слуги, блестящий, уверенный папа-лорд… Встречи сына с отцом праздничны: прогулки верхом по Гайд-парку, беседы у камина, игры в саду. Не проходит недели, чтобы мальчик не получал в фамильном конверте с лиловой лентой написанное четким великолепным почерком…

Не думай, что я собираюсь что-то диктовать тебе по праву отца, я хочу только дать тебе совет, как дал бы друг, и притом друг снисходительный… Пусть мой жизненный опыт восполнит недостаток твоего и очистит дорогу твоей юности от тех шипов и терний, которые ранили и уродовали меня в мои молодые годы. Поэтому ни одним словом я не хочу намекнуть на то, что ты целиком и полностью зависишь от меня, что каждый твой шиллинг ты получил от меня, а ни от кого другого, и что иначе и быть не могло…

"Не хочу намекнуть" —?..

Тут стоит приостановиться и принять во внимание, что граф Честерфилд за свою жизнь написал около трех тысяч писем, часто весьма пространных. Круг его адресатов был и широк количественно, и превосходен качественно. Можно думать, что сыну, он писал не только из воспитательской надобности и отцовской любви, но и просто потому, что любил писать и делал это прекрасно — потому что жил в своих письмах… Искренней и полней, чем на самом деле, хотел я сказать.

Нет, не просто быть искренним и в письме.

Сыну было написано более пятисот писем, сохранились не все. В последнем русском переводе, над которым сейчас сижу, опубликовано лишь 89. Но и это огромно: разворот целой эпохи, целый культурный мир.

Государственные деятеяли и красавицы обычно не чувствуют, как стареют.

Образец афористики, из хрестоматийных. Блеск. Замечено походя… Так же вот и Сенека писал свои бессмертные "Нравственные письма к Луцилию". Кто такой этот Луцилий, которого он там между делом увещевает, поругивает, вдохновляет?.. Спросите у историков Рима. Через посредство этого абстрактного парня мы теперь можем вспомнить, что помирать не страшно, что нет смысла ни злиться, ни огорчаться, ни радоваться, ибо ничто не стоит того…

Примерно в том же положении всенаглядной безвестности оказался перед лицом истории Филип Стенхоп II.

Как он жил за сверкающей тенью родителя, этот человечек, каким был? Что чувствовал, что скрывал? От чего страдал?..

Попробуем восстановить — по крупицам — портрет.

В лице твоем есть и мужество, и тонкость…

Его глаза года в полтора изменили свой цвет, стали серо-зелеными, приблизились к материнским. Брови густые, но совсем иной формы, чем у отца, расплывчато-кустоватые. Движения неуверенно-порывистые, как у жеребенка. Взгляд уходящий… Рано начал говорить, спешил выразить первые мысли, и вдруг стал заикаться, потом это прошло, но остался неуправляемо быстрый темп речи, смазанность дикции, проглатывание целых слов — причина долгих папиных огорчений. Воображение неуемное: то он королевский кучер, то солдат конной лейб-гвардии, то Генрих Наваррский…

Ему долго не хотелось играть в себя.

А папа-лорд и сам хорошо играет, и откровенно не любит тех, кто играет плохо. Смотри, сынок, — видишь? — вот идет Мистер-Как-Бишь-Его: направляясь к миссис Забыл-Как-Звать, толкает мистера Дай-Бог-Памяти, запутывается в своей шпаге и опрокидывается. Далее, исправив свою неловкость, он проходит вперед и умудряется занять как раз то место, где ему не следовало бы садиться; потом он роняет шляпу; поднимая ее, выпускает из рук трость, а когда нагибается за ней, шляпа падает снова. Начав пить чай или кофе, он неминуемо обожжет себе рот, уронит и разобьет либо блюдечко, либо чашку и прольет себе на штаны. То он держит нож, вилку или ложку совсем не так, как все остальные, то вдруг начинает есть с ножа, и вот-вот порежет себе язык и губы, то принимается ковырять вилкой в зубах или накладывать себе какое-нибудь блюдо ложкой, много раз побывавшей у него во рту. Разрезая мясо или птицу, он никогда не попадает на сустав и, тщетно силясь одолеть ножом кость, разбрызгивает соус на всех вокруг и непременно вымажется в супе и в жире… Начав пить, он обязательно раскашляется в стакан и окропит чаем соседей… Сопит, гримасничает, ковыряет в носу или сморкается, после чего так внимательно разглядывает свой носовой платок, что всем становится тошно…

Из области отрицательных примеров — живописно, не правда ли? Курс комильфо начинается с положения вилки и кончается положением в обществе. Эти чада набираются откуда угодно чего угодно, только не хороших манер. Вот и наш вдруг изрек за ужином в присутствии фаворитки премьер-министра миледи Ж.: "У всякого скота своя пестрота". Успел пообщаться с конюхом.

О том, чтобы ввести тебя в хорошее общество, я позабочусь сам; ты же позаботься о том, чтобы внимательно наблюдать за тем, как люди себя там держат, и выработать, глядя на них, свои манеры. Для этого совершенно необходимо внимание, как оно необходимо для всего остального: человек невнимательный не годен для жизни на этом свете.

Как раз с вниманием-то дела из рук вон. Три года пришлось втемяшивать, что эту злосчастную вилку надо держать — какой рукой?.. А ножик?! Опять наоборот! Даже ложку и ту умудряется через раз брать левой, а не правой, а если правой, то мимо рта.

Когда ты учился в школе, ты был самым большим неряхой…

Вот тебе на! На последней странице отменного сочинения колоссальная клякса. Новые штаны всегда чем-то вымазаны. То опрокинет вазу, то загасит локтем свечу.

Я нашел в тебе леность, невнимание и равнодушие, недостатки простительные разве только старикам… Тебе, по-видимому, не хватает той животворной силы души, которая побуждает и подзадоривает большинство молодых людей нравиться, блистать, превосходить своих сверстников…

По сероватым щекам блуждают водянистые прыщики. Брожение подростковых соков иных превращает в ртуть, а иных в свинец, этот же какой-то…

Ты неловок в своих движениях и не следишь за собой, мне жаль, что это так; если все будет продолжаться в том же духе и дальше, ты сам потом пожалеешь об этом.

Уже давно жалеет. И рад бы быть ловким — да как?.. Билли Орери успевает три раза подпрыгнуть над мячом и два раза ударить, а ты только еще примериваешься. И внимательным быть, наверное, здорово — только как, как, как? — быть внимательным?! Где оно, откуда его взять, это внимание, как поймать, за какой хвост?!. А когда папа начинает сердиться, а он сердится очень тихо и очень страшно — ничего не говорит, улыбается, только глаза чернеют, — тогда вообще…

Мсье Боша упоминает о том, как ты был встревожен моей болезнью и сколько выказал трогательной заботы обо мне. Я признателен тебе за нее, хотя, вообще-то говоря, это твой долг (…) Прощай и будь уверен, что я всегда буду горячо любить тебя, если ты будешь заслуживать эту любовь, а если нет, тотчас же тебя разлюблю.

Трудно, очень трудно понять, как папа к тебе относится, и что такое "заслуживать".

Помни, что всякая похвала, если она не заслужена, становится жестокой насмешкой и даже больше того — оскорблением. Это риторическая фигура, имя которой ирония: человек говорит прямо противоположное тому, что он думает (…) Тебе снова предстоит взяться за латинскую и греческую грамматики; надеюсь, что к моему возвращению ты основательно их изучишь; но если тебе даже не удастся это сделать, я все равно похвалю тебя за прилежание и память.

Итак, значит, если тебе что-то не удается, папа имеет право тебя высмеять и оскорбить?..

Ты так хорошо вел себя в воскресенье у м-ра Бодена, что тебя нельзя не похвалить.

Это правда или риторическая фигура?..

Умей и впредь заслуживать похвалу человека, достойного похвалы. Пока ты будешь стараться этого достичь, ты получишь от меня все, что захочешь, а как только перестанешь, больше ничего уже не получишь.

А если будешь стараться и все равно ничего не выйдет?..

Обещания твои очень меня радуют, а исполнение их, которого я от тебя жду, порадует еще больше. Ты несомненно знаешь, что нарушить свое слово — безрассудство, бесчестие, преступление.

Тогда лучше не давать слова, не обещать. Но ведь папа требует, папа так требует обещаний…

Мне хочется, чтобы даже в питч и крикет ты играл лучше любого другого мальчика во всем Вестминстере.

…может ли быть больше удовольствия, чем иметь возможность всегда и во всем превзойти своих сверстников и товарищей? И равным образом возможно ли придумать что-либо более унизительное, чем чувствовать себя превзойденным ими? В этом последнем случае ты должен испытывать больше сожаления и стыда, ибо всем известно, какое исключительное внимание было уделено твоему образованию и насколько у тебя было больше возможностей, чем у твоих сверстников.

Но это же немыслимо, это до отчаяния безнадежно. Превзойти Билли, превзойти Джонни, превзойти всех! Что делать, что?..

А вот что: отключиться. Удрать! И от грамматик, и от танцев, и от крикетов и питчей, пропади они пропадом, и от мсье Боша, и от…

И от себя.

Забыться, уплыть, уплыть и забыться…

С теплым куском пудинга в кармане опять топает на Монмут-стрит, улицу старьевщиков, в лавку хромого заики Сиверса, где за рядами бокастых бокалов, брутальных бронзовых статуэток, позеленелых подсвечников, истресканных питейных рогов, дырявых шкатулок и прочей рухляди, в полутемном углу, в большом светло-мутном аквариуме…

Рыбки — хобби хозяина. С тех пор как Филип случайно увидел их, какая-то неодолимая сила вслечет к ним снова и снова; а Сиверс-то уж, конечно, радуется, не нахвалится, лопочет, что рыбы гораздо умней человеков. Черный Испанец уж тут как тут, танцует, расправив бархатное опахало, а Красная Уния уныло уткнулась в угол, не желает отведать ни крошки, только тожественно-грустно, как знаменем, поводит ало-золотистым хвостом… Часами Филип созерцает своих любимиц, дышит их жабрами, чувствует чешуей, что-то шепчет…

Однажды, после долгих колебаний, он наконец решился…

Ты говоришь очень быстро и неотчетливо, это очень неудобно и неприятно для окружающих, и я уже тысячу раз тебе это старался внушить. Мне часто приходилось видеть, как судьбу человека раз и навсегда решали первые произнесенные им в обществе слова…..попросить отца помочь ему устроить дома аквариум. "Зачем?" — "Чтобы разговаривать с рыбами". — "С рыбами?.. Ты уже изучил рыбий язык?" — «Да». — "В таком случае тебе надлежит отправиться послом в Рыбью Державу".

К разговору не возвращались. Но вскоре чуткий папа обратил внимание, что мальчик начал не слишком одухотворенно потеть. Замечание было сделано в форме деликатного, интимно-дружеского совета почаще пользоваться духами. Подарил изящный резной флаконец старинной работы, приобретенный еще во времена гаагских гастролей. "Пользуйся этим, мой дорогой, и ты будешь свеж, как альпийская фиалка. Рыбки на суше, обрати внимание, не всегда сладко пахнут".

Помнишь ли ты, что надо полоскать рот по утрам и каждый раз после еды? Это совершенно необходимо…Смотри, чтобы чулки твои были хорошо подтянуты, а башмаки как следует застегнуты, ибо человек, который не обращает внимания на свои ноги, выглядит особенно неряшливо… Я требую, чтобы утром, как только встанешь, ты прежде всего в течение четырех-пяти минут чистил зубы мягкой губкой, а потом раз пять-шесть полоскал рот. Надо, чтобы кончики ногтей у тебя были гладкие и чистые, без черной каймы, какая обычно бывает у простолюдинов. Должен сделать тебе еще одно предостережение: ни в коем случае не ковыряй пальцем в носу и в ушах, это отвратительно до тошноты. Тщательно чисти уши по утрам и старайся хорошенько высморкаться в платок всякий раз, когда к этому представится случай, но не вздумай только потом в этот платок заглядывать…

Ну довольно, давайте о чем-нибудь посерьезнее. Вспомним, как мужественно, хотя и безуспешно, боролся папа-лорд с государственной коррупцией, против чемпиона и рекордсмена взяточников Роберта Уолпола, всесильного премьер-министра, у которого и парик не мог скрыть внешности борова. Как геройски защищал лучших людей страны, в их числе великого Филдинга, посвятившего ему свою комедию "Дон-Кихот в Англии". Громкая эта защита обернулась, правда, принятием закона о театральной цензуре, запретившей не только Филдинга, но и всю левую драматургию до времен Шоу. Зато какая страница в истории битв за свободу и просвещение, и какая слава имени Честерфилда. Это он, и никто иной, основал храбрейший из тогдашних британских журналов, которому дал название "Здравый смысл".

Чем бы тебе ни приходилось заниматься, делай это как следует, делай тщательно, не кое-как. Углубляйся. Добирайся до сути вещей. Все сделанное наполовину или узнанное наполовину вовсе не сделано и вовсе не узнано — даже хуже, ибо может ввести в заблуждение…

…Нет такого места или такого общества, откуда ты не мог бы почерпнуть те или иные знания — стоит лишь захотеть. Присматривайся ко всему, во все вникай…

На десятки ладов. И какой же родитель, какой воспитатель не повторил бы это и тысячу раз своему воспитаннику, и себе самому.

А вот это — разве не стоило бы повесить себе на шею и повторять как заклинание:

Душа требует серьезных и неустанных забот и даже кое-каких лекарств. Каждые четверть часа, в зависимости от того, проведены они хорошо или плохо, принесут ей пользу или вред, и притом надолго. Душе надо тоже много упражняться, чтобы обрести здоровье и силу.

…Присмотрись, насколько отличаются люди, работавшие над собой, от людей неотесанных, и я уверен, что ты никогда не будешь околеть ни сил, ни времени на то, чтобы себя воспитать.

Замечательно.

А вот иная мелодия, от письма к письму, в разработках:

Счастлив тот, кто, обладая известными способностями и знаниями, знакомится с обществом достаточно рано и может сам втереть ему очки в том возрасте, когда чаще всего, напротив, общество втирает очки новичку!

…Постарайся быть умнее других, но никогда не давай им это почувствовать.

Откровенно практично. А сколько еще проницательных разъяснений, сто очков вперед примитивному мистеру Карнеги, открывшему эти эмпиреи два века спустя. Тоже своего рода прочистка носа. Заметим, однако, что вышеприведенное наставление по уходу за сим отверстием в смысле буквальном было адресовано уже не девятилетнему сопляку, а доставлено с нарочным восемнадцатилетнему кавалеру.

Вот и традиционная "большая поездка". Уже скоро четыре года, как Филип Стенхоп II, кончив школу и отзанимавшись с лучшими частными преподавателями по языкам, логике, этике, истории, праву, а также гимнастике, танцам, фехтованию и верховой езде, путешествует по Европе в сопровождении мистера Харта, папиного сорадетеля, преданнейшего добряка, сочинителя назидательно-сентиментальных стишат. Он пожил уже в предостойной Швейцарии, в глубокомысленной Германии, в поэтичной Италии. Недолгие возвращения на родину, свидания с родителями — и снова в путь. Все обеспечено, всюду наилучший прием, представления ко дворам, развлечения и балы, все к услугам — позавидуешь, право.

Было бы, однако, преувеличением думать, что турне это складывалось из сплошных удовольствий.

Твои невзгоды по дороге из Гейдельберга в Шафхау-зен, когда тебе пришлось спать на соломе, есть черный хлеб и когда сломалась твоя коляска — не что иное, как надлежащая подготовка к более значительным неприятностям и неудачам (…), пример несчастных случайностей, препятствий и трудностей, которые каждый человек встречает на жизненном пути. Разум твой — экипаж, который должен провести тебя сквозь все.

Метод "слоеного пирога" — как верно, как мудро. Да, воспитание юноши должно быть насыщено и приключениями, и суровой муштрой, и знаниями, и удовольствиями, и опасностями. Самостоятельность — да, но… должен тебя предупредить, что в Лейпциге у меня будет добрая сотня шпионов, которые будут невидимо за тобой следить и доставят мне точные сведения обо всем, что ты будешь депать, и почти обо всем, что будешь говорить. Надеюсь, что, получив эти обстоятельные сведения, я смогу сказать о тебе то, что Веллей Петеркул говорит о Сципионе: что за всю жизнь он не сказал, не сделал и не почувствовал ничего, что не заслужило бы похвалы.

В чем-чем, а в недостатке внимания этого папу не упрекнешь. Очень увлекательно — шпионить за чувствами.

Запомни твердо: если ты приедешь ко мне и у тебя будет отсутствующий вид, то очень скоро отсутствовать буду и я, и в буквальном смысле, просто потому, что не смогу с тобой оставаться в одной комнате; и если, сидя за столом, ты опять начнешь ронять на пол ножи, тарелки, хлеб и так далее и целых полчаса будешь тыкать ножом в крылышко цыпленка, а рукавом за это время очистишь чужую тррелку, мне придется выскочить из-за стола, я от этого могу заболеть…

Вот такова-то она, отцовская доля. А где же мама?

Упоминается крайне редко и сдержанно ("подари ей чайный сервиз" — просьба к четырнадцатилетнему). Она была не из того круга, который мог преподать высший этикет. А опытный папа-лорд нагляделся на сынков вроде отпрыска лорда Хрю и леди Сюсю, сэра Тьфу, которому внушили, что не он создан для мира, а мир для него, и который всюду будет искать то, чего нигде не найдет: знаки внимания и любви от других, то, к чему его приучили папенька и маменька (…) Пока его не проткнут шпагой и не отправят на тот свет, он, верно, так и не научится жить.

Ты никогда не сможешь упрекнуть меня ни в чем подобном. У меня не было к тебе глупого женского обожания: вместо того, чтобы навязывать тебе мою любовь, я всемерно старался сделать так, чтобы ты заслужил ее. Мне мало одной любви к тебе, мне хочется, чтобы ты мог нравиться и мне, и всему миру. Я ничего для тебя не пожалею, у тебя не будет недостатка ни в чем, если только ты этого заслужишь; поэтому знай, что в твоей власти иметь все, что ты захочешь.

Не забудь, что я увижусь с тобою в Ганновере летом и буду ждать от тебя во всем совершенства. Если же я не обнаружу в тебе этого совершенства или хотя бы чего-то очень близкого к нему, мы вряд ли с тобою поладим. Я буду расчленять тебя, разглядывать под микроскопом и поэтому сумею заметить каждое крохотное пятнышко, каждую пылинку (…) Никогда не забуду и не прощу тебе недостатков, от которых в твоей власти было уберечься или избавиться. Мое дело предупредить тебя, а меры ты принимай сам.

Почему-то после таких вот вдохновительных обещаний у Филипа усиливается неприятная уже ему самому потливость, начинается неудобство в горле, покашливание, а то вдруг открывается настоящая лихорадка… Жаловаться — не по-мужски, тем паче не по-английски, но все-таки один раз он сообщил отцу через посредника, что чувствует себя не совсем хорошо. В ответ была прислана рецептура нежнейших слабительных.

…Итак, наконец, галантная Франция, наставница наслаждений, царица мод.

Париж — это как раз такой город, где ты лучше всего на свете сможешь соединять, если захочешь, полезное с приятным. Даже сами удовольствия здесь могут многому тебя научить.

С тех пор как я тебя видел, ты очень раздался в плечах. Если ты не стал еще выше ростом, то я очень хочу, чтобы ты поскорее восполнил этот пробел. Упражнения, которыми ты будешь заниматься в Париже, помогут тебе как следует развиться физически; ноги твои, во всяком случае, позволяют заключить, что это будет так. Упражнения эти заставляют сбросить жир…

Ты настолько хорошо говоришь по-французски и ты так скоро приобретешь обличье француза, что я просто не знаю, кто еще мог бы так хорошо провести время в Париже, как ты…

Помни, что эти месяцы имеют решающее значение для твоей жизни: обо всем, что бы ты ни стал делать, здесь узнают тысячи людей, и репутация твоя прибудет сюда раньше, чем ты сам. Ты встретишься с нею в Лондоне.

Вершится судьба… Папа-лорд пребывает в убеждении, что хорошо воспитанный француз, с его непринужденным изяществом, если только к этому добавить толику английского здравого смысла и чуть немецкой учености, являет собой пример совершенства человеческой породы.

Итак, продолжение образования с переводом из абстрактной формы в конкретную, начало карьеры. Папин сценарий проработан вдоль и поперек, на постановку не жалеется ни денег, ни связей. Стать государственным мужем Филип, впрочем, пожелал сам.

Вот как это было достигнуто:

коль скоро ты не склонен стать податным чиновником государственного казначейства и хочешь получить место в Англии, не сделаться ли тебе профессором греческого языка в одном из наших университетов? Если тебе это не по душе, то я просто не знаю, что тебе еще предложить… Мне хотелось бы слышать от тебя самого, чем ты собираешься стать.

Тонко, демократично, никакого давления. Обратим, кстати, внимание на это «чем», а не «кем». Не описка. Слова «профессия», «ремесло» в высших кругах тех времен не употреблялись. Аристократ не отождествлял себя со своими делами: у него не профессия, а занятия, поприща. Их может быть много, а может не быть вовсе — отнюдь не позор. "Делать то, о чем стоило бы написать, или писать то, что стоило бы прочесть". Главное занятие человека светского — быть собой. Но каким собой!..

Ты решил стать политиком — если это действительно так, то ты, должно быть, хочешь сделаться моим преемником. Ну что же, я охотно передам тебе все мои полномочия, как только ты меня об этом попросишь. Только помни, что есть некоторые мелочи, с которыми нельзя будет не посчитаться.

Что за мелочи?..

Преследуй определенную цель (…)

никогда не говори о себе (…)

будь не только внимателен ко всякому, но и делай так, чтобы собеседник твой почувствовал это внимание (…)

мягко по форме, твердо по существу (…)

изучай и мужчин и женщин (…)

если хочешь заслужить расположение короля, потакай его слабостям (…)

имей доброе имя, много раз обманывать невозможно (…)

научись казаться свободным и праздным именно тогда, когда дел у тебя больше всего. Превыше всего нужно иметь открытое лицо и скрытые мысли — и так далее, подробности в первоисточнике и в первоисточниках первоисточника, из коих не на последнем месте известный труд синьора Макиавелли.

Непросто получается… Чуть раньше мы поместили друг возле дружки некоторые обращения папы к сыну, раскиданные там и сям, и попытались услышать голос Филипа-большого ухом Филипа-маленького. Возник страшноватый образ родителя-манипулятора, требующего процентов с воспитательского капиталовложения. Но это эффект монтажа — мы только догадываемся, что такой монтаж происходил в душе сына. Этот внутренний монтаж, собственно, и есть душевная жизнь.

Я перечитал письма Честерфилда не один раз, и всякий раз относился к нему по-иному: то с восхищением, то с возмущением, то со скукой, то с захватывающим интересом. Не сразу понял, что это зависело от того, чьими глазами читал, как монтировал. Легко сделать выборки, свидетельствующие, что лорд Честерфилд только тем и занимается, что учит своего сына быть благородным рыцарем. Между тем кое-кто из первых читателей свежеизданных "Писем к сыну" вознегодовал во всеуслышание, что в них проповедуется всего-навсего мораль потаскухи. И это правда. Но не вся правда, вот сложность!.. Будь «всего-навсего» — вряд ли бы эти письма разошлись по всему миру и дожили до нас…

Милый мой мальчик, я считаю сейчас дни, которые остаются до встречи с тобой, скоро я начну считать часы и наконец минуты, и нетерпение мое будет все расти…

Мне придется не раз выговаривать тебе, исправлять твои ошибки, давать советы, но обещаю тебе, все это будет делаться учтиво, по-дружески и втайне ото всех; замечания мои никогда не поставят тебя в неудобное положение в обществе и не испортят настроения, когда мы будем вдвоем. Ты услышишь обо всем от того, кого нежная любовь к тебе сделала и любопытнее, и проницательнее…

Прощай, дитя мое. Береги здоровье, помни, что без него все радости жизни — ничто.

Воспитательское иезуитство?.. Нет, это искренность. Это любовь.

Коль скоро это может оказаться полезным для тебя, я охотно признаюсь, как бы мне это ни было стыдно, что пороки моей юности проистекали не столько от моих естественных дурных склонностей, сколько от глупого желания быть в представлении окружающих жизнелюбцем. Всю свою жизнь я ненавидел вино, и однако мне часто случалось выпивать: порою с отвращением, с неизбежно следовавшим за тем на другой день недомоганием — и все только потому, что я считал, что умение пить — это необходимое качество для настоящего джентльмена…

Я считал, что игра — это второе необходимое качество жизнелюбца; и поэтому, начав с того, что стал предаваться ей без всякого желания, отказывался ради нее потом от множества настоящих удовольствий и загубил тридцать лучших лет своей жизни.

Я дошел даже одно время до такой нелепости, что научился сквернословить, дабы украсить и дополнить блистательную роль, которую мне хотелось играть…

Так вот, соблазненный модой и слепо предаваясь наслаждениям мнимым, я терял подлинные: я расстроил свое состояние и расшатал здоровье — и этим, должен признаться, я понес заслуженное наказание за свои поступки.

Пусть же все это послужит тебе предостережением: умей выбирать наслаждения сам и никому не позволяй их себе навязывать…

Ис-поведь, про-поведь… Где-то между этими полюсными вершинами занимает свое местечко и немудреный житейский совет — хорошо утоптанный, слегка заболоченный холмик…

Совет по части наслаждений прекрасен, признание трогательно, а тревоги излишни. Тени собственных недогоревших страстей. Опасаться эксцессов нет оснований. Филип — юноша редкостно добродетельный, честный, может быть, даже слишком. Много знает, может быть, слишком много. Воздержан, благожелателен и не вспыльчив, хотя и производит поначалу впечатление чересчур резкого и решительного. Он всего лишь застенчив. Пробуждает самые добрые чувства, граничащие со скукой.

Между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычками людей, и человеком, почерпнувшим всю свою ученость из книг и возведшим прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объезженной лошадью и ослом.

Папа-лорд сияет, как дитя, всякий раз, когда кто-нибудь из парижских знакомых перелает ему добрые вести о приятном впечатлении, произведенном сыном. Молодой человек так учен, так безукоризненно воспитан, любезен, бывает даже остроумен. Иногда, правда, задумчив и безучастен, а то вдруг принимается безудержно спорить и бурно краснеет. Право, у этого очаровательного юного англичанина совсем нет пороков, это что-то неслыханное, он даже не имеет любовниц, но никаких других странностей нет, кроме разве того, что немного сутулится и всегда отказывается от рыбных блюд…

Чертовы льстецы, кто же из вас упустит возможность поиграть на родительской слабости. Папа сияет, но только секунду, а искушенный граф Честерфилд, сдержанно благодаря, шутит, что после обучения танцам его сын научился не только стоять, но и стоять прямо. Переводит разговор на другую тему.

Поздним вечером он пишет Филипу еще одно страстное наставление. Уж кто-кто, а он знает, что его ненаглядный сынок по-прежнему:

ленив и расхлябан,

невнимателен и беспорядочен,

неряшлив, неаккуратен, плохо следит за своей одеждой,

забывчив, рассеян,

безынициативен и недогадлив в общении, особенно с дамами,

простодушен до глупости, прямолинеен до грубости,

манеры имеет посредственные, если не хуже,

танцует неизящно,

говорит торопливо, невнятно, сбивчиво, хотя и получше, чем раньше,

пишет…

О-о-о!.. В одном из писем сдержанный папа устроил чаду настоящий разнос по поводу едва различимой подписи под каким-то банковским счетом — он разглядел ее только с помощью лупы и даже попытался в гневе скопировать — не получилось! Кровь ударила в глаза. Не может, не имеет права так жалко, безлико, уродливо, так по-рыбьи расписываться сын британского лорда, первого ума королевства.

А что сказал бы психографолог?..

Эта придушенная самоуничтожающаяся подпись посреди воспитательского монолога — единственный образчик прямой речи сына, воспроизводящийся в "Письмах".

Есть, правда, еще один, написанный шестнадцатилетним юношей по-латыни, из учебного сочинения о войне:

КОГДА ЖЕ ВРАГ УГРОЖАЕТ НАМ ВСЕМИ УЖАСАМИ, СОПРЯЖЕННЫМИ С МЕДЛЕННОЙ ЛИБО БЫСТРОЙ СМЕРТЬЮ… БЫЛО БЫ ВЕСЬМА РАЗУМНО ПОДУМАТЬ, КАК ЕГО УНИЧТОЖИТЬ, ЕСЛИ ОН НЕ УМЕРИТ СВОЕЙ ЯРОСТИ. В ТАКИХ СЛУЧАЯХ ДОЗВОЛЕНО ПРИМЕНЯТЬ ТАКЖЕ И ЯД.

Что это вдруг, откуда эдакая змеиная психология… Лорд встревожен и возмущен:

не могу понять, как это употребление яда может быть причислено к законным средствам самозащиты. Гораздо лучше умереть, чем совершить низость или преступление. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

И далее еще на нескольких страницах объясняет, что нельзя отступаться от принципов, что бы нам ни угрожало и к какой бы казуистике ни прибегали люди недостойные, вроде автора знаменитого пособия для иезуитов, озаглавленного "Искусство делать что угодно из чего угодно".

Затем с подавленной горечью упрекает:

письма твои… до крайности лаконичны, и ни одно из них не отвечает ни моим желаниям, ни назначению писем как таковых — быть непринужденной беседой между двумя друзьями, находящимися поодаль друг от друга. Коль скоро я хочу быть для тебя не столько отцом, сколько близким другом, мне хотелось бы, чтобы в своих письмах ко мне ты более подробно писал о себе и о мелочах своей жизни. Начиная писать мне, вообрази, что ты сидишь со мной за непринужденной беседою у камина… Дай мне возможность больше узнать о тебе. Ты можешь писать мне все без утайки и рассчитывать на мою скромность…

Кончается это письмо небольшой инструкцией по дипломатическому шпионажу:

главная задача дипломата — проникнуть в тайны дворов, при которых он состоит… Добиться этого он может не иначе как приятным обхождением, располагающими манерами и подкупающим поведением… Здесь в известном смысле полезными могут быть женщины. От фаворитки короля или жены или фаворитки министра можно почерпнуть немало полезных сведений, а дамы эти с большой охотой все рассказывают, гордясь, что им доверяют. Но в этом случае нужно в высокой степени обладать той обходительностью, которая неотразимо действует на женщин…

Итак, стало быть, поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой, и шпионь, хотя ты вряд ли хочешь, чтобы за тобою шпионили. Нельзя применять яд, это низко, можно обойтись подкупающим поведением. Лицемерь благородно, лги искренне.

Остается гадать, слышал ли Филип в папиных наставлениях эти ядовитые противоречия, видел ли, как их видим мы, или лишь чувствовал… А сам папа?..

Милый друг,

самые замечательные писатели бывают всегда самыми строгими критиками своих произведений: они пересматривают, исправляют, отделывают и шлифуют их, пока не убеждаются, что довели их до совершенства. Мое произведение — это ты, а так как плохим писателем я себя не считаю, я становлюсь строгим критиком. Я пристально вникаю в мельчайшую неточность или недоделанность, для того чтобы исправить их, а отнюдь не выставлять напоказ, и чтобы произведение сделалось в конце концов совершенным…

Папины выходные туфли имеют потайной каблук, увеличивающий рост, но дома, запершись, лорд ходит босиком, в халате на голое тело. Затем и нужна маска, чтобы быть самим собой у камина. Хищные змеи и слизняки повсюду, и чем ближе к трону, тем пакостнее, но не становиться же из-за этого богомольным отшельником, не посыпать голову пеплом и не лишать себя вечернего выезда и шоколада со сливками по утрам. Приходится общаться и с гиенами, и с обезьянами, ибо в той же клетке живут и Рафаэль, и Дидро. Изменить мир могут лишь сумасшедшие, но не в лучшую сторону.

Мне хочется, чтобы ты достиг совершенства, которого, насколько я знаю, никто еще не достигал… ни на чье воспитание не было затрачено столько сил, сколько на твое… Временами я надеюсь и предаюсь мечтам, временами сомневаюсь и даже боюсь. Уверен я только в одном — что ты будешь либо величайшим горем, либо величайшей радостью…

Вот, вот оно — ОЦЕНОЧНОЕ СВЯЗЫВАНИЕ.

Если ты хочешь кем-то быть в свете — а если у тебя есть характер, ты не можешь этого не хотеть, — все это должно быть с начала и до конца делом твоих рук, ибо весьма возможно, что, когда ты вступишь в свет, меня на свете уже не будет..

Творец не подозревал, что заслоняет свое творение и от зрителей, и от себя.

Я всегда стараюсь думать, что ты вполне благополучен, когда не узнаю ничего, что бы меня в этом разубедило. Кроме того, как я часто тебе говорил, МЕНЯ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ БЕСПОКОИТ, ХОРОШО ЛИ ТЫ СЕБЯ ВЕДЕШЬ, ЧЕМ ХОРОШО ЛИ ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ.

4. УРОЖАЙ

Бой часов Вестминстерского аббатства.

Крадется зима.

Длинные письма, которые я так часто посылаю тебе, нисколько не будучи уверен в том, что они возымеют свое действие, напоминают мне листки бумаги, которые ты еще недавно — а я когда-то давно — пускал на ниточке к поднявшимся в воздух змеям. Мы звали их «курьерами»: иные из них ветер уносил прочь, другие рвались об веревку, и только немногие подымались вверх…

Чем заниматься, какие думы думать, когда дни и ночи зверски болят ноги, еще вчера с таким изяществом скользившие по паркетам; когда суставы пакованы в ледяные кандалы и не перестает ломить позвоночник; когда мощный мозг вдруг оказался узником, заключенным в камеру пыток и приговоренным к неминуемой казни…

Вчера, только еще вчера фехтовал как бог и брал первые призы на бешеных королевских скачках, а сегодня и с элегическими прогулками по Гайд-парку навек покончено: ни с того ни с сего упал с лошади… Что за издевательство — громоздить этот мешок с подагрой по парадной лестнице.

Драгоценнейший дар молодости — иллюзия вечности, проще говоря, глупость, но какова расплата. А еще проклятая глухота, вот истинное наказание божье. За грехи, да, за те отвратительные попойки. Первый приступ был как контузия от пушечного выстрела — вдруг наутро после трех подряд картежных ночей в Ганновере, где арманьяк смешивали с бургундским и — страшно вспомнить — с баварским пивом. В этот день нужно было обедать с испанским консулом — и вот на тебе, в каждом ухе по звенящему кирпичу. Спасла только великосветская выучка — улыбки, готовые фразы, импровизация. К вечеру отлегло; но с тех пор год от года какая-то часть звуков извне таяла навсегда, а звуки изнутри прибывали…

Теперь уже не послушать ни любимого Корелли, ни оперы, ни сладкозвучных речей дорогих французов. Визиты сокращены до минимума. Камердинер Крэгг, докладывая, больше не орет во всю глотку, склоняясь к самой физиономии, что было весьма неприятно, а пишет, но каким убийственным почерком…

Венецианский резной стол с бронзовым литьем и чернильным прибором приходится пододвигать все ближе к камину.

Милый друг,

я считаю, что время мое лучше всего употреблено тогда, когда оно идет на пользу тебе. Большая часть его — давно уже твое достояние, теперь же ты получаешь все безраздельно. Решительная минута пришла; произведение мое скоро предстанет перед публикой. Одних контуров и общего колорита недостаточно, чтобы обратить на него внимание и вызвать всеобщее одобрение, — нужны завершающие мазки, искусные и тонкие…

Я удалился от дел вовремя, как насытившийся гость, или, как еще лучше говорит Поп, пока тебя не высмеют юнцы. Мое угасающее честолюбие сводится единственно к тому, чтобы быть советником и слугою твоего растущего честолюбия. Дай мне увидеть в тебе мою возродившуюся юность, дай мне сделаться твоим наставником и, обещаю тебе, с твоими способностями и знаниями ты пойдешь далеко. От тебя потребуются только внимание и энергия, а я укажу тебе, на что их направить…

Первые два года пришлось побегушничать при посольстве в Брюсселе. Ничего, будь ты и принцем, начинать надо снизу, понюхать черную работу… Горечь в том только, что пока успеваешь помудреть, времена меняются, вчерашний выигрыш становится проигрышем. Лесть, интрига и подкуп всесильны всегда и всюду, но если раньше с этими горгоньими головами соперничали, вопреки всему, дарования, то теперь все забито развратной бездарью, везде восседают неучи из сановных семейств, у которых за душой ничего, кроме происхождения.

А у нас как раз этот пункт подмочен — единственный, но удобный повод для сведения счетов. Георг II, король по недоразумению, двадцать лет дрожал за долю наследства от любовницы своего производителя, с чьей незаконной дочкой нам довелось породниться. И вот этот мелкий хлыщ, которого после похорон хвалили за то, что он умер — под предлогом не чего-либо, а незаконнорожденности, отказал нам в должности резидента при австрийском дворе. Но мы не пали духом, мы вступили в парламент, и что ж из того, что наш первый спич оглушительно провалился. Пять минут сплошные запинки ("Выплюньте рыбью кость!" — крикнул с третьего ряда подонок Уолпол-младший), затем кашеобразная галиматья — и — уже под добивающие иронические хлопки — нечто среднее между членораздельной речью и барабанной дробью. Ничего, мальчик мой, я начинал не лучше…

Не собираясь делать тебе комплименты, я с удовольствием могу сказать тебе, что порядок, метод и большая живость ума — вот все, чего тебе недостает, чтобы сделаться видной фигурой. У тебя гораздо больше положительных знаний, больше способности распознавать людей и гораздо больше скромности, чем обычно бывает у людей твоего возраста, и даже, могу с уверенностью сказать, значительно больше, чем было у меня в твои годы. Преследуй свою цель упорно и неутомимо, и пусть всякая новая трудность не только не лишает тебя мужества, но, напротив, еще больше воодушевит…

…Нет, с парламентом ни в какую: за два-три дня до предстоящего выступления теряется сон, появляются какая-то сыпь, отечность, лихорадит…

Нервы, уговаривает себя лорд, но, мальчик мой, если б побольше страсти, здоровой злости!.. Сказывается пассивность твоей натуры и моя ошибка в первые годы, когда я в нетерпении требовал от тебя слишком многого…

Лорд это понял с запозданием, при разговоре с Джаспером, лучшим из королевских егерей. Беседа шла о пойнтерах. Честерфилд спросил, отчего у герцога Мальборо, страстного дрессировщика, охоты всегда бывали неудачными. Джаспер ответил: "Смолоду задерганная собака крайне неохотно поднимает дичь, милорд".

Что же, укрепимся, отложенное не потеряно. Цезарь начинал завоевание Рима с провинций, а мы перебьемся еще немного на скромной должности в Гамбурге, поупражняем речь, будем громко читать стихи.

У тебя есть основания верить в себя и есть силы, которые ты можешь собрать. В ведении дел ничто не обладает таким действием и не приносит такого успеха, как хорошее (хоть и скрытое от других) мнение о себе, твердая решительность и неодолимая настойчивость. Если один способ оказывается негодным, пробуй другой…

Ну вот и первый прыжок повыше: назначение экстраординарным посланником в Дрезден. Мальчик не сдался, борется, опыт поражений пошел на пользу. А как развился, какой утонченный ум и глубокие суждения. Привел как-то замечательный афоризм:

КОГДА ДУША ЖИВЕТ НЕ ПО-БОЖЕСКИ

(или "не по-своему"? — не расслышал) —

ТЕЛО ЛЮБЫМИ СПОСОБАМИ СТРЕМИТСЯ

ИЗГНАТЬ ЕЕ ВОН, КАК ИНОРОДНЫЙ

ПРЕДМЕТ — кто же, кто это сказал… Какими способами…

Да, немалое наслаждение — теперь уже единственное — беседовать, спорить, болтать, хоть и через тридевять земель, о делах текущих, о новостях и сплетнях, о перспективах, которых нет, о людях с их глупостями и гнусностями, обо всей этой карусели, которая вдруг снова гонит по жилам замерзшую кровь и обретает азартный смысл… Увы, почерк тридцатишестилетнего мальчика по-прежнему мелкозубчат и водянист, а перо не слишком-то щедро…

Вежлив, заботлив, но скрытен, по-прежнему скрытен. Хоть бы раз поделился чем-нибудь из того, что можно доверить интимному другу. Как ни намекал, ни выспрашивал, иной раз даже в форме чересчур вольных советов и пикантных признаний — в ответ стена. Неужели до сих пор монашеское существование?..

Сегодня утром я получил от тебя письмо, где ты упрекаешь меня, что я не писал тебе на этой неделе ни разу. Да, потому что я не знал, что писать. Жизнь моя настолько однообразна, что каждый последующий день недели во всем похож на первый. Я очень мало кого вижу и ничего не слышу в буквальном смысле…

…Что это… зачем… почему эта вода, мутная вода, и откуда рыбы, белые рыбы с пустыми глазами… почему бьют часы, не слышу, не должен слышать… почему так ускорился этот бой, неужели сломались…

Еще темно…

Последние два твоих письма чрезвычайно меня встревожили. Мне кажется только, что ты, как то свойственно больным, преувеличиваешь тяжесть твоего состояния, и надежда эта немного меня успокаивает. Водянка никогда не наступает так внезапно (…)

Сырым хмурым утром 18 ноября 1768 года, через два дня после того сновидения, камердинер Крэгг вошел в кабинет графа, против обыкновения, без вызова колокольчиком. Протянул записку: МИЛОРДА ПРОСЯТ ПРИНЯТЬ МИСС СТЕНЕП

…Что за Стенеп… Невозможно как обнаглели эти торговцы. Попросите не беспокоить.

Крэгг удалился, отвесив поклон.

Минут через двадцать явился снова.

МИСС СТЕНЕП СУПРУГА СЭРА ФИЛИПА ИМЕЮТ СООБЩИТЬ

Бой часов Вестминстерского аббатства.

Стенхоп-младший — Стенхопу-старшему (ненаписанное письмо)

Папа, прости, знобит, должно кончиться, не огорчайся, я никогда не показывал тебе свой аквариум, прости, ради бога, я не читаю твои письма, я больше не могу, их читает Юджиния, она ими восхищена, законченная система воспитания говорит она, да, законченная, ты не знаешь Юджинию, это моя жена, она не из аристократок, прости, у тебя два внука, папа, ты меня любишь, но если бы раньше, если бы раньше ты узнал меня, папа, я тоже не знаю тебя, не знаю, ты предостерегал меня от ошибок, но не дал, не дал мне меня, сперва я боялся, что ты разлюбишь, потом стал бояться твоей любви, а страшнее всего были твои похвалы и скрываемые разочарования, я не мог двигаться, ты связал меня, кровный друг, благодетель, каждый шиллинг, но ни в одной твоей строчке я не нашел, как мне быть, ты не заметил, что я левша, ты только всаживал в меня это внимание, все кончилось раньше начала, потому что это был сон, я был рыбой в духах и видел осьминога с твоим лицом, он давил меня глазами, твоими, моими, твоими, я давно догадался, всю жизнь ты просил у меня прощения за то, что родил, но зачем же, зачем ты заставил меня жить правой стороной, я жил ею для тебя одного, а для себя только левой, папа, прости.

Каждое утро по улицам Лодона медленно едет известная всем карета. Две белые и две караковые шагают устало и безучастно, им давно уже пора на покой, но возле Гайд-парка одна из белых, бывшая верховая, все еще волнуется, ржет, пытается повернуть… "Граф Честерфилд репетирует свои похороны!" — всякий раз гаркает некий болван из профессиональных зевак.

Невдомек ему, что эту свою последнюю шутку бросил сам граф кому-то из визитеров. Но так и бывает, шутки возвращаются к своему автору, когда он их не слышит.

Лорд Шафтсбери рекомендует разговор с собой каждому писателю, а я бы рекомендовал его каждому человеку. У большинства людей нет времени, и только у немногих есть склонность вступать в этот разговор, больше того, очень многие боятся его (…) Глухота моя дает мне более чем достаточно времени для такого разговора с собой, и мне это принесло огромную пользу…

"Мальчик мой, — шепчет граф, — милый мой мальчик…"

Уолпол-младший — маркизе Д.

"Я прочел полностью письма милорда Честерфилда, которые составляют два пухлых тома в четверку и из которых полтора тома наводят страшную скуку, так как заключают в себе нескончаемые повторения. Это план воспитания, начертанный им для своего незаконного сына, и в этом плане нет ни одной мелочи, которую бы он забыл… Это дитя было толстой грубой свиньей, которую он усиливался отшлифовать, чтобы превратить ее в придворного, человека удачливого и милого, что ему не удалось. Половина последнего тома содержит в себе очень приятные письма, в которых он говорит о наших делах и о нашем обществе…"

Нам осталось добавить совсем немногое. Филип Стенхоп II прожил ровно столько, сколько отец до его зачатия: 37 с небольшим. Умер от чахотки. После смерти сына граф Честерфилд прожил еще около пяти лет. До последнего своего дня он был в полной памяти, успел завершить мемуарные очерки, продолжал переписку. К его адресатам прибавилось и нежданно обретенное семейство наследников — вдова сына и внуки, один из которых тоже получил родовое имя Филип. Юджиния и мальчики иногда виделись со стариком, что, как хочется думать, приносило ему утешение. Когда же лорд отправился вслед за сыном, начали свою внедомашнюю историю эти письма… Юджиния была первой их издательницей. "Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать" — как истинно философски сказано.

Откуда я взялся

И не только об этом

Смерть, животные, деньги, правда, бог, женщина, ум, — во всем как бы фальшь, дрянная загадка, дурная тайна. Почему взрослые не хотят сказать, как это на самом деле?

Есть ли у вас план, как возносить ребёнка с младенчества через детство в период созревания, когда, подобно удару молнии, поразят её менструации, его эрекции и поллюции?

Да, ребёнок еще сосёт грудь, а я уже спрашиваю, как будет рожать, ибо это проблема, над которой и два десятка лет думать не слишком много.

Здравствуйте.

Хочу спросить у вас, как мне быть.

Когда мне было пять лет, я спросил у мамы, откуда я взялся. Она ответила: "Я купила тебя в роддоме". Я спросил: "А что такое роддом? Такой магазин?" — "Да, — ответила мама, — это такой магазин". — "Где покупают детей, да?.. А сколько ты за меня заплатила?" — спросил я. "Очень дорого. Сто рублей". — "Значит, я стою сто рублей!" — обрадовался я. "Теперь ты стоишь еще дороже". — "Сколько? Тысячу, да?" — «Да». — "А почему?" — "Потому что ты вырос". — "А ты сколько стоишь?" — "Не знаю, — сказала мама. — Не помню, спроси у бабушки". — "Она тебя тоже в роддоме купила?" — "Да".

Я решил спросить обязательно, было очень интересно узнать, сколько стоит моя мама. Но бабушка была в деревне. Поэтому я на другой день спросил у папы, сколько рублей он стоит. Папа удивился и рассердился: "Что ты болтаешь. Человек не стоит нисколько рублей, человек бесценен. Это только рабов покупали за деньги". — "Значит, я раб", — сказал я. "Почему?" — удивился папа. "Потому что меня купили за сто рублей. А теперь могут продать за тысячу". "Что за глупости? Кто тебе сказал такую ерунду?" — «Мама». — "Мама?.. А-а. Понятно".

Потом однажды мы пошли с папой в "Детский мир" покупать для меня машинку. Там было много разных красивых машинок, и папа объяснял мне, что их привозят сюда с фабрик, их там делают и затрачивав ют на это много материалов, потому они и стоят так дорого. Я спросил: "На меня тоже затратили много материалов?" — "На тебя? Да, — сказал папа. — Много". — "А-а, — сказал я, — понятно". — "Что понятно?" — встревожился папа. «Понятно», — сказал я, но сам не понимал, что понятно. Вспомнил, как папа сказал, что мама сказала мне ерунду насчет этих рублей. И спросил: "А на какой фабрике меня сделали?" Папа долго думал. Потом сказал: "На картонной. То есть… на космической". — "В космосе, да?" — «Ага». — "Значит, меня привезли из космоса?" — «Да». — "А тебя?" — "И меня". — "И всех людей оттуда привозят?" — "Да. Но сначала они попадают в животики". "В какие животики?" Тут папа вдруг покраснел и рассердился: "Хватит! Пристал опять! Со своими дурацкими вопросами!.. Вырастешь, узнаешь! Смотри, какая машинка".

Летом меня отправили в деревню к бабушке. И я, конечно, сразу же спросил у нее: "Бабушка, а за сколько рублей ты купила маму?" Бабушка засмеялась: "Ни за сколько, Роденька. Я ее в капусте нашла. Бесплатно". — "А мама сказала, что ты ее купила в роддоме". — "Правильно, Роденька. Это я ее уж потом в роддом снесла и купила. Оформила за руб двадцать. А сначала в огороде, в капусте". — "Только руб двадцать? Так дешево?.." — "Да, Роденька, раньше все дешевше было, не то что теперь. Все нынче подорожало". — "А откуда она в капусту попала? Из животика, да?" — "Да ты что, господь с тобой. Это кто ж тебя научил? Стыд-то какой. В капусту, Роденька, деточек аист носит". — "С космической фабрики?" — "Какой такой фабрики?.. Научают детей черт знает чему, прости господи. От бога, миленький мой, от бога". — "Бабушка, бога нет, я уже знаю, нам в детском саду сказали. Бог был раньше, а теперь нет. И аистов тоже нет. Люди делаются на фабриках в космосе, из космоса попадают в животики, из животиков в капусту, а из капусты в роддом."

Бабушка начала креститься и почему-то заплакала. И я тоже захотел плакать. Обидно мне стало, что мама у меня такая дешевая.

Потом, когда я пошел в школу, я спросил во дворе у Витьки Штыря, командира нашей крепости (ему было уже одиннадцать), за сколько его купили. Витька посмотрел на меня, прищурился и сказал: "Ща по хлебалу. Ты откуда взялся? Из о-бэ-хэ-эс?" "Не, — ответил я, — я из роддома. Меня там купили. А сделали на фабрике, в космосе". — "Ха-ха-ха!.. Во дает, а. Ты чё, глупый, что ли? Взрослых слушает, сказочки завиральные. Не знаешь, как детей делают?" — "Как?" — "Вот так: тюк — и готово. Понял?" — "Вот так?.." — "Ну. А ты как думал". — "Бесплатно?" — "Ха-ха-ха-ха! За это даже деньги дают, кто больше всех намастюрит".

Я чуть не заплакал опять. Я понял, что я глупый, что взрослые врут и что все это очень скучно. Как раз в этот день папа учил меня, что врать нельзя никогда, потому что любое вранье обязательно разоблачается.

Штырь мне потом еще много чего порассказал. В общем, все оказалось просто, так просто, что я ему не хотел верить.

Когда мне исполнилось девять лет, я пошел в кружок юных натуралистов. Я очень люблю животных, особенно хомячков. И птиц тоже люблю, и рыб, и лягушек. Там, в кружке, я увидел, как звери и птицы рождают детенышей, как выкармливают. Я узнал, что все живые существа происходят друг от дружки, от самцов и самок. Это называется «спаривание». Наш руководитель Виталий Андреевич, биолог, рассказал нам, что это самая главная тайна природы. И у человека это главная тайна. Но у человека это называется не «спаривание», а "любовь".

Я спросил: "Виталий Андреевич, у нас в классе уже четыре любви. Это очень плохо?" — "Ну почему же. Это не плохо". — "А как оке, ведь теперь они должны рождать детей". — "Почему, вовсе не должны". — "Ну как же, они ведь, живые существа". — "Человек живое существо не такое, как остальные. Человеку любовь нужна не только чтобы рождать детей. У человека много разных видов любви. Вот ты, например, любишь маму и папу, правда?" — "Да, — сказал я, — конечно". И тут же почувствовал, что соврал. Или сказал не всю правду…

Я уже не знал, люблю я их или нет. После того как понял, что они меня обманывают, я перестал им верить. А как любить, если не веришь?

Об этом я и хотел спросить.

Когда от преследователя убежать невозможно, страус прячет голову в песок. Хищник может откусить его тело, зато голова в безопасности.

— Врешь ты, все врешь!

— Ха-ха, во дурак-то! Чик-чирик! Понял, как?

— Сам дурак! Врешь!

— Ну на что спорим, а? Тебя когда спать загоняют? Не поспи час, ну два. Знаешь, как можно? Заварки чайной наглотайся. Они у тебя в другой комнате, рядом, да? А ты ухо к стенке… Ревешь? Ты чего?

Боре М. было уже двенадцать, когда он с исчерпывающими подробностями узнал, как получаются дети. Вот такое запоздание.

Родителей боготворил. Вместе строили парусник… И вдруг этот Санька прицепился с вопросами. И выяснилось, что он ничего не знает. И тогда Санька все рассказал, и как рассказал…

Две недели не сомкнул глаз. Наконец однажды ночью не выдержал, спрыгнул с кровати…

Ожог. Заболел психически.

"Хотели его уберечь… Сохранить чистое отношение… Когда три годика было, сказали, что из цветочка вырос. И в шесть лет то же самое: что в лесу бывают такие цветочки, самые красивые, из которых вырастают маленькие человечки. Больше не спрашивал. Думали, будет проходить в школе биологию, сам поймет, — объясняла мать. — А теперь не может нам простить…"

Здесь лишь вышел на поверхность глубокий внутренний слом, происходящий всякий раз, когда терпит крах детская вера, не укрепленная связью с истиной; когда затаившееся неведение казнится наконец безжалостной жизнью.

Так "святой ложью" якобы защищая детскую чистоту, на самом деле защищаем только свою собственную трусость и недалекость. А чистоту ребенка, во всей беспомощности, бросаем на растерзание грязи самой жестокой, лжи самой лживой, имеющей вид правды, — дикорастущей пошлости.

Не счесть жертв страусиной защиты.

Но как не лгать?.. Как рассказать, с какими подробностями?.. Один спросит и через секунду не помнит, а другой так дотошен, так неукротимо догадлив…

Семилетняя допытывается:

— Ну а все-таки, ну расскажи, как это получилось? А где я была раньше, в папе или в тебе? Да я уже знаю про пчелок. И про кошек, и про собак… А как папина клеточка прибежала к тебе? А откуда она знала, куда бежать? Ты подсказывала? А если бы заблудилась?..

Через три года открылась:

— Я все доузнала сама, от подружек. Ты не хотела говорить со мной как с большой.

Тринадцатилетняя:

— Я хочу быть врачом по генам, чтобы переделать людей. Чтобы не было некрасивого.

Пятнадцатилетняя (о взрослых):

— Они смотрят на нас грязными глазами.

Как мы не отвечаем на их вопросы. Из старых вариантов — три основных вида пресечения.

Пресечение простое. "Отстань. Не приставай. Некогда. Не видишь, занята. Поди погуляй. Не задавай глупых (неприличных, некрасивых) вопросов".

Реакция: "Задам, но не вам".

Пресечение со ссылкой на возраст. "Тебе еще рано это знать. Вырастешь — узнаешь. Много будешь знать, скоро состаришься".

Реакция: "Долго ждать. Выясню сам".

Пресечение со следствием. "А почему это тебя вдруг заинтересовало? Такая странная тема, а? Такая ерунда, гадость такая!.. Кто это тебя… навел на размышления, а?!"

Реакция: "Очень интересная гадость".

Из нынешних — три вида отзывчивости.

Отзывчивость не по делу. "Хвалю, приветствую и поздравляю. Весьма знаменательно, весьма, надо сказать, своевременно у тебя возник данный вопрос, а учитывая потребность современной молодежи во всесторонних знаниях, он не мог не возникнуть. Как известно, знание — сила, а в человеке все должно быть прекрасно, все без исключения, и душа, и это, как его… Ну… Итак, рассмотрим прежде всего нравственные аспекты…"

Реакция: "Когда же ты перестанешь так нудно врать".

Отзывчивость грустная. "Эх, что же поделаешь… В аиста, значит, не веришь? Ни в огород, ни в магазин?.. Пропащее вы поколение, не убережешь вас от информации. Про червячков уже знаешь? Ну так вот, и у человечков, к сожалению, так же…"

Реакция: "А почему к сожалению?"

Отзывчивость информативная. "Хи-хи-хи, ха-ха-ха, хо-хо-хо! А ну-ка выйдем из кухоньки, чтобы бабушка не слыхала, я тебе кое-что, хе-хе-хе, для начала…"

Реакция: "Тьфу".

"Я не хочу быть человеком. Я хочу быть наоборот", — сказал мне один шестилетний. "А почему?" — "Потому что человек делается неправильно". — "Что неправильно?"

Посмотрел на меня иронически и дикторским голосом произнес два непечатных слова.

Одно время довелось вести рубрику "Интимное воспитание" (предложил такое название вместо обесславленного полового) в журнале "Семья и школа". Попытка расширить знания о развитии детей, в том числе сексуальном, о психологии пола и отношения к полу. Решился и на некоторые предложения — как вести себя тем, кто хочет, чтобы психосекуальное развитие ребенка протекало без травм, чреватых душевной инвалидностью, а иной раз и гибелью. Как рассказывать правду… Пришла уйма писем.

"…Если бы я получила эти знания вовремя! Не было бы искалеченных судеб — моей и моих детей…"

"…Возмутительно и чудовищно! Спокойно относиться к тому, что ребенок созерцает голое тело?! "Любовные сцены" собак и кошек, эту мерзость — да еще объяснять?! Рассказывать ребенку, что он произошел от зародышей? Да еще при этом указывать на живот?! А на какое место живота, позвольте узнать?.. Может быть, еще раздеться и продемонстрировать, как это делается?!"

"…Наконец-то поддержка… Пишите, пожалуйста, больше для наших родителей и учителей. Они нам не верят, они нас боятся. Не хотят с нами разговаривать по-человечески, для них все это как пугало огородное…"

"…Что же, нам, по-вашему, спокойно смотреть на то, как «общаются» между собой 12- и 13-летние? Может, скажете еще: создавать им условия поиграть "в маму и папу", оставлять вдвоем в комнате, а самим уходить? Научить пользоваться презервативами?.."

"..А все, наверное, потому, что их самих воспитывали под прессом, сами несчастные. Ничего, кроме подозрений и фальшивых нравоучений. А потом удивление: почему так много одиноких, почему одни делаются душевнобольными, а другие идут на разврат и преступления…»

"…Раньше меньше грамоты разводили, зато семьи были крепче. А теперь развелись дармоеды-социологи, доктора наук, жрут хлеб народный, по телевизорам выступают, разврат несут, мнение свое навязывают, проститутки моральные…"

Может быть, и не стоило приводить эти выдержки (еще не самые красноречивые), но ведь это и есть реальность психологии пола.

В состоянии ли привить здоровое отношение к полу родитель, педагог, воспитатель, сам такого отношения не имеющий? Бушующая кривологика…

Авгиевы конюшни тысячелетий. На памяти человечества нет ни одного поколения, которое бы не жаловалось на падение нравов последующего. Кризис половой морали копился исподволь, долгие века, и теперь, когда окончательно утрачивают силу средства подавления, насильственные и авторитарные, просто нет пути совладать с темной звериной силою, кроме знания — открытого, всесторонннего. Гласность, да.

Пока нет проблем. Спрашивают: когда же и как его начинать, это интимное воспитание? Ответ: еще до рождения.

Сосунок, младенец. Можно еще ползать и ходить вполне голеньким. Сама невинность, сама чистота.

Утверждать, однако, что пола в это время еще не существует, — значит, по меньшей мере, выдавать желаемое за действительное.

Пол действует с момента зачатия, и уже в материнской утробе мальчики ведут себя иначе, чем девочки.

Другое дело, что пол пока еще не двигатель жизни, а, как тяжелая фигура в шахматной партии, участвует в игре скрыто. «Секса» нет, но есть разлитой эротизм, пронизывающий тельце ребенка и окрашивающий некоторые картинки в тона, вполне узнаваемые. Бессознательное влечение к телу, объятиям, к ласке. Потребность качаться, ритмически двигаться…

Невинно, естественно — как и желание любящих взрослых, особенно женщин, — ласкать, тискать, тормошить, обнимать, прижимать к себе маленького. Так все и должно быть. Желательно лишь не переходить меру — быть несколько сдержаннее, чем побуждает чувство, избегать ласк слишком жарких и длительных. (Дети и сами чуть позже начинают их инстинктивно избегать.)

Естественно и любопытство малышей к собственному телу. Удивительно, как и все остальное. Все в какие-то мгновения приковывает внимание… Не ужасаться, не одергивать, не "давать по рукам"!

Период самоисследования необходим. Если кажется, что слишком увлекся, — мягко отвлечь.

Бессознательный онанизм — явление той же природы, что неотвязное сосание пальца. Ребенок не знает, что это плохо, а узнавая (обычно сразу же в форме наказания), не понимает, почему. Сразу конфликт, чреватый далекими последствиями, риск тяжелых психоневрозов в будущем. Боль и страх лишь усиливают влечение, притом его извращая.

Не раздувать проблему. Пройдет, не сразу, но пройдет, само собой. Не стискивать одеждой, не понуждать долго сидеть и лежать, не перекармливать, не перегревать.

Простора, движения, воздуха, разнообразия!

"В папу и маму". Где-то с двух-трех лет подходит к концу привилегия младенчества — свободная нагота. Начинается эпоха приличий.

Момент, обычно ускользающий от внимания: как ребенок реагирут на первые наши требования обязательно надевать штанишки, ни в коем случае не показывать то, что нельзя, не смотреть на то, что нельзя.

Соглашаясь, даже радостно соглашаясь ("я уже большой", "я как взрослая"…), все же затаивает и какой-то неясный вопрос, на который будет искать ответ. "Запретный плод" уже появился.

С четырех-пяти — всем известная игра "в папу и маму". При случае и взаимоисследование: посмотреть, а что там, а почему…

Ничего особенного: интерес угасает очень быстро, за секунды. Некоторая недовыясненность: почему у мальчиков так, а у девочек так.

Игры "в папу и маму" — первые зачаточные пробы будущих взрослых ролей. Почти сразу же позабудутся, но через какие-то следы в глубинной памяти, возможно, помогут необходимому далеко потом… Секса здесь не больше, чем в игре в прятки.

Посмотрите, как и детишки постарше спокойно бегают голышом на пляже, совершенно забыв и о своей и о чужой наготе. Когда плод не запретен, и интереса нет.

Считать преходящее детское любопытство к половым органам проявлением «испорченности» могут только испорченные воспитатели. Оголтелая подозрительность действительно может испортить многое. Внушаемость такова, что и молчаливый взгляд, переполненный взрослой мерзостью, может заморозить душу на годы.

Разоблачения и репрессии — психотравмы на всю жизнь, риск остаться без внуков.

"А что же?.. А как же, если?.."

Неодобрение может выразить спокойное: НЕКРАСИВО — как некрасиво и ужасно глупо, скажем, высовывать друг перед другом языки или плеваться. Некрасиво — и все.

На досуге не забудем вовлечь в игры с другим направлением.

Железа целомудрия. Ребенок не сознает, что ищет истину, а испорченные воспитатели этого не замечают.

Замечают только нездоровое любопытство.

Не замечают чистоты. Не видят САМОЗАЩИТУ ЧИСТОТЫ. Упрямую, иногда до отчаяния, решимость не впускать в себя ничего сверх того, что способна без искажений вместить душа. Ведь почти у всех первая, мгновенная реакция — отодвинуться…

Чтобы стать цветком, нужно побыть бутоном.

Завтра увидим, как расцветут, как все по-другому, но повторится… Но когда же это завтра, где же оно?.. И наимудрейшему родителю не избавиться от иллюзии, что ребенок всегда будет таким, каков в сей момент.

Никогда не женится, не родит. Никогда не расстанемся… Неужели вырастет борода?

Каждый проходит стадию, когда все, чему в недалеком будущем суждено заговорить, запеть, застонать, а то и взорваться, — молчит, как бы стараясь убедиться в своем отсутствии.

У одних до 12–13, у других до 16–17 господствует гормональная железа детства, вилочковая, лежащая неприметно в верхней части грудной клетки и сотворяющая все характерные детские свойства: и эту мартышечью непоседливость, и нетерпеливость, и кажущуюся невнимательность. Наводнения любопытства, пожары воображения… Железа игры, железа целомудрия. Препятствует росту опухолей.

Эта самая железка притормаживает и половое развитие. И правильно делает, ибо, прежде чем расцвести, надо не только вырасти, но и собрать кое-какие сведения об этом мире.

У нас, в Бывандии. (Справка из подслушанного разговора.)

— Откуда я взялся?

— А сам не знаешь?

— Не знаю.

— Забыл сказку?

— Какую?

Не в Папандии,

не в Мамандии,

не в какой-нибудь Дедобабандии,

нет, не там

и не сям,

где не снилось ни котам,

ни гусям,

в небывайской стране Небывандии,

в забывайской стороне,

в открывайском окне

дома номер мильон

проживает почтальон

Фантазей,

сам король почтальонов — Фантазей,

почтальон почтальонов — Фантазей,

Фантазе-е-ей-Вообразей,

жить не мо-, не мо-, не может без друзей.

И стало ему однажды без тебя скучно.

И взял Фантазей да и вообразил тебя, своего лучшего друга.

И пришла к нам в Бывандию телеграмма:

ПАПА ЗПТ МАМА СРОЧНО ДЕЛАЙТЕ ВАСЮ

НЕ ТО ОТДУБАСЮ

Не простая телеграмма, а срочная, вроде молнии, очень точная. Сам понимаешь, задание пришлось выполнять.

— И вы меня сделали?

— Как видишь. Еще не совсем.

— А из чего вы меня сделали?

— Сначала не из чего было делать, кроме как из себя. Потом нашлось кое-что другое.

— А как это — из себя?

— Из зародышей, совсем маленьких. Их даже не видно. Почти так же, как цветки делают новые цветки. Сначала Папа-цветок отдает цветку-Маме свой зародыш. Иногда этот зародыш пчела или шмель переносит, а иногда и сам долетает, по воздуху. И соединяется с зародышем цветка-Мамы. Получается общий и начинает в цветке-Маме расти. А потом — на землю и растет дальше. И вот это уже и есть цветок-Сын или цветок-Дочка… Расцветает, когда вырастает. И тоже сделает вместе с другим цветком новый цветок.

— Я был зародышем?

— Да. Ты был сначала целыми двумя зародышами, они соединились, и ты стал таким веселым зародышем, из которого вырастает человек.

— И у меня будут зародыши?

— Будут, когда совсем вырастешь и расцветешь. Но тогда еще придется тебе самому доделываться. А посмотри, видишь? Бабочка с другой бабочкой красиво летают! Это они танцуют, это их свадьба, праздник, они счастливые… Их тоже выдумал Фантазей.

— А почему, когда жарко, люди снимают с себя все, а трусы не снимают? Зачем штаны?

— Понимаешь, тут у нас в Бывандии очень много привычек и правил. Ходить в штанах — это такая привычка, такое правило. Все бывайцы так ходят и хотят, чтобы все так ходили. А кто правил не соблюдает, на того они сердятся или смеются над ним, стесняются или боятся… Правда, и в Бывандии есть такие места, где, наоборот, правило у всех ходить голышом, и там сердятся, когда кто-то это правило нарушает. А еще и такие, где, например, считается неприличным есть — все едят тайком друг от друга и ужасаются, когда кто-то заметит. Нам с тобой это кажется глупым, а тем бывайцам не кажется, они не верят, что можно есть, не стыдясь. Очень разные и очень смешные бывают правила и привычки в Бывандии!..

— А почему маленьким можно ходить на пляже голышом, а большим нельзя?

— С самых маленьких соблюдения правил еще не требуется, потому что тут, в Бывандии, они еще не освоились. Они еще и говорят-то на небывайском языке. Ты тоже сначала на нем говорил.

— А ты?

— И я. Мы из одной сказки. Она еще не окончена…

Готовиться к встрече. "Откуда берутся дети?" — "Зачем одеваемся?" — "Зачем звери соединяются?" — "Зачем люди женятся?" — "Что такое любовь?" — "Зачем меня родили? Зачем живут люди?.."

Не должно быть стереотипов. Шестилетнему иначе, чем двухлетнему. Девочке иначе, чем мальчику. Опережающему в развитии иначе, чем ровесникам.

Нельзя угадать, как ребенок воспримет наши ответы, куда поведет его дальше отсутствие знания и понятий, присутствие любопытства и фантазии, стихии собственной жизни.

А в то же время, от того, как будем отвечать, как настраивать, зависят развитие, здоровье, судьба…

Не объяснения, а разговор. Не инструкции, а общение. Не секспросвет, а высшая творческая задача.

Пять пожеланий:

никаких "святых лжей";

не пресекать вопросов;

не стараться объяснить сразу все;

не чувствовать себя виноватыми перед детьми за способ их сотворения;

думать. Ведь мы и сами почти ничего не знаем.

…Шла война. Моряку было четыре года. Папы с ним не было уже второй год, лица его он не помнил.

Открытие: вдруг увидел свою маму. СВОЮ.

В доме жила дворняжка Норка, чуть больше кошки, но, учитывая тогдашний рост Моряка, существо вполне основательное.

Собачонка эта стала моим первым врагом. Все последующие были чем-то похожи.

На всю жизнь запомнилась ее оквадраченная морда и выпуклые, ржаво-черные контролерские глазки, в которых посверкивало раз и навсегда готовое обвинительное заключение.

Она претендовала на маму. Завела демонстративную привычку забираться к ней на колени, подхалимски крутилась вокруг да около, встречала и провожала. Когда же подходил я — не подпускала, ворчала, скалилась, один клык сверкал слева направо, другой — справа налево.

Отлично понимала, что первенство в хозяйкином сердце принадлежит не ей, и, считая меня по рангу за величину низшую, искала поводы свести счеты.

Одной из форм мести было недопущение меня в Подстолье — страну страшно важную, когда под стол ходишь пешком.

И вот как-то сидел Моряк за обеденным столом, и случилось ему поерзать, а стул, он же Морская Лошадь, задумчиво заскрипел. Из Подстолья раздалось: "Р-р-р…" Эксперимент повторился. "Пр-р-рекр-рати, говор-рррю!.." Прекратил, но из самолюбия решил, что имею пр-р-раво болтать ногами. "Р-р-р-ав!!!" — острая боль… Прокушен был ботинок и палец до кости. Наказали не Норку, а Моряка. Отругали: "Зачем дразнишь собаку?"

Собакобоязни не развилось, но еще года три после того не мог равнодушно видеть рядом с мамой никакое животное, даже курицу. Ревновал к подругам, боялся, что маму отберут, что меня оттеснят, забудут да еще ни за что ни про что укусят…

УВАЖАЕМЫЙ ДОКТОР,

моему сыну 15 лет. Когда ему было три с половиной, мы развелись с его отцом. Ушел к другой, и после нескольких попыток вернуться больше с нами никогда не общался… Вот с тех самых пор у сына и началось ко мне странное отношение.

В четыре с половиной объявил, что на мне теперь женится он. Начал ревновать. Всякое появление в доме мужчины — скандал, слезы, истерика. В семь лет намерение «жениться» было забыто, но ревность не кончилась, даже усилилась. По этой причине я не смогла во второй раз выйти замуж за очень хорошего человека. И до сих пор он всегда напряжен в отношениях с любым мужчиной, даже вне связи со мной. Следит, чтобы я ни с кем не встречалась, нигде не задерживалась…

Как он будет вести себя со своей будущей женой? Наверное, замучает ее. Такого ревнивца никому не пожелаю. Не патология ли? Что с ним делать? Как мне вести себя?

Не было ли момента, когда сын мог испугаться, что Вас потеряет?

Может быть, расставание с отцом натолкнуло его на опасение, что ему придется расстаться и с Вами? Не пожелал ли из-за этого закрепить "право собственности" на Вас? При такой установке всякое существо как-то отождествляемое с собой, автоматически воспринимается как соперник.

Не случалось ли сыну стать свидетелем Ваших сцен с мужем, предшествовавших расставанию… Не было ли с Вашей стороны слишком поспешных попыток выйти замуж или хотя бы такого желания, которое могло показаться сыну угрожающим?..

Дети иногда фантастично чутки даже к мимолетным настроениям взрослых, могут и многое измышлять, но редко совсем без повода…

Для ребенка бесконечно важна уверенность, что мы принадлежим ему как ЛИЧНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Да, всецело и навсегда. И вот откуда эти проекты жениться на маме, выйти замуж за папу (последнее, впрочем, реже, и никогда, если папа пьет).

Уверенность в безраздельном, вечном владении, подтверждения уверенности — зачем, почему?

Потому, что ребенок начинает ее терять.

Уже смутно чувствует, безотчетно догадывается: НА САМОМ ДЕЛЕ это не совсем так…

А наш выбор — "между львом и крокодилом". Поддерживая собственнические притязания, создаем множество проблем и себе и ему, включая и его будущие интимные и семейные отношения. Не поддерживая, пресекая, отрывая от груди, рискуем оставить в отчаянии внутреннего сиротства…

Если у Вас с сыном отношения искренние, уже можно с ним об этом поговорить.

Загородный дом творчества. Приятно и поучительно разделять трапезы с собратом-писателем.

— Над чем работаете?

— Пишем с коллегой книгу "Нестандартный ребенок".

— Вот как?.. Интересно. Я тоже кое-что по детской тематике…

— Сказки? Стихи?

— Сейчас главное — публицистика.

— Что именно, не секрет?

— Пишту статью против совместного обучения. Да, считаю, что надо срочно восстановить раздельное. Вы шокированы. Вы будете спорить.

— Могу только поспорить, что у вас не сын. У вас дочка.

— Да, в первом классе. А как вы догадались?..

На следующий день он пришел расстроенный.

— Что-нибудь случилось?

— Так и знал… Позвонил домой, и вот такое…

— Да что?

— Влюбилась, влюбилась, дрянь эдакая. Представляете?! Влюбилась в четвероклассника. Придется ехать в Москву…

— Взаимно?

— Что вы, он ее и в глаза не видел. Да и она его всего раз, в коридоре… Извините, спешу…

Слегка успокоился после того, как узнал, что дочка поостыла к своей пассии в школьной раздевалке. Два раза толкнул, на ногу наступил. Дерется с девочками, а больших мальчишек боится.

— И все-таки я за раздельность. Ну не с первого, а так примерно с пятого класса, чтобы не было этого… Вы понимаете?

— Понимаю. Прямо из женского монастыря — замуж, и заодно запретить разводы.

— А что ж, я бы и запретил.

— А я бы еще ввел брачные экзамены. Аттестат на право. Тридцать три предмета, не меньше.

— А что? На право вождения автомобилей экзамены сдаем, видите ли, а на право вождения жизни?! Провалились — ступайте вон, готовьтесь на следующий год. Да, вот так!

— Боюсь только, что придется одновременно срочно создавать сеть спецдетсадов для внебрачных детей.

— Ах ты черт… Не говорите мне этого! Вы садист!

Антимиры. Так было испокон веков и так будет, пока существуют род женский и род мужской. Перед броском друг к другу две половины человечества должны накопить силу взаимного притяжения, а для этого временно размежеваться.

Невзирая на совместность обучения, Природа делает свое: приблизительно до восьмого класса девочки дружат преимущественно с девочками, мальчики с мальчиками. Стихийные стайки и дружащие парочки, как правило, однополы. (Из этого правила есть, однако, серьезные исключения.)

Влечение с обратным знаком — так можно, пожалуй, отвлекаясь от исключений, определить основное отношение полов друг к другу до созревания.

Хочешь не хочешь, а в каждом классе и в каждом дворе образуется при одном явном еще и по два тайных мирка, отделенных друг от друга незримыми, а часто и вполне видимыми перегородками. Вон к той крепости за пустырем, сделанной из обгорелых ящиков и железяк, ни одна из окрестных красавиц и близко не подойдет, зато вот на эту скамеечку, что поближе к дому, ни один уважающий себя мальчишка не сядет.

При всех успехах мирного сосуществования в мирах этих возникают свои устремления, свои жаргоны и микрокультуры.

Каждый ребенок неосознанно, но неотступно решает одну из важнейших стратегических задач целой жизни — отождествление со своим полом. От этого будет зависеть и отношение к противоположному. И отношение к родителям, и к будущим собственным детям… И выбор профессии, и многое другое.

Ядерное испытание. Вот и препубертат — предподростковый возраст. Вот-вот начнется…

У каждого по своему графику. У некоторых девочек — уже в 11. Одни мальчики в 13–14 уже с усиками, другие еще цыплятами идут в армию.

Если спросить себя, если вспомнить, чего мы сами ждали, чего желали бы от родителей, от старших касательно этих дел, если попытаться снова погрузиться туда, в наши глупые трудные времена…

Вдруг оказываешься, как во сне, в какой-то темной пещере, несущей тебя то ли вверх, то ли вниз… Не понимаешь, что с тобой делается, — то натянут как струна, то как мешок с кирпичами…

Мы не сознавали, что это времена трудные и глупые — все времена такие. Мы не знали, чего хотим от старших, кроме безнадежного: чтобы не мешали…

Вот сейчас ясно — хорошо было бы, если б вовремя предупредили, спокойно объяснили… Поведали бы не только об этом, но и вообще… О любви, о себе, о жизни… Только без навязываний, без поучений! Только не считая за маленьких!..

Элементарная наблюдательность плюс воспоминание о себе многое подскажут. Конечно, желательно знать. Но еще желательней — осознать, чего не знаешь и по сей день, а теперь наблюдаешь, как очередное ядерное испытание.

Только взрыв этот уже не в тебе, а в том, кто получился из твоего…

Приходят месячные, должны приходить — что это такое? Почему и зачем? И из врачей мало кто знает, что это наследие дальних времен, когда мы были океанскими жителями, существами, чье тело строилось и жило по приливно-отливным ритмам. Заметна и сейчас связь с лунными фазами…

Ничего не знаем о смысле оволосения, кроме того, что это вторичный половой признак. Не знаем, почему и у мальчиков на некоторое время твердеют и болят грудные железки, а иногда и вспухают. Действует какой-то гормон, но зачем?..

А откуда вдруг эротические сновидения? Как случается во сне то, чего в жизни не было, быть не может, чего и вообразить невозможно?..

Поллюция — буквально значит «загрязнение», «осквернение», а ведь это лишь выход семени, чистой природы, подобной цветочной пыльце. Да, начинается цветение — природное существо имеет все основания радоваться, ликовать, а у нас муки стыда, смятение, ужас… Почему в самый неподходящий момент эрекция?..

Пол родителя, пол ребенка. Естественно, когда мать посвящает дочь, отец — сына. Но дело не в том, кто, а в том, как. Если нет уверенности, лучше попросить кого-то, кому доверяем. Маловероятно, чтобы даже знающий и тактичный отец, будь он и врачом, смог преподать дочери некоторые гигиенические навыки. Но мать — здесь сама природа дает больше свободы — вполне может, в меру своей осведомленности, рассказать сыну и о мужской физиологии, и о женской. Важно лишь принять это не как тяжкую обязанность, а как святое право. И не ограничиваться только физиологией.

Если удастся хоть раз спокойный разговор — это вход в дружбу на новых основах.

Не задаваться целью научить, повлиять, направить — это происходит тем верней, чем меньше намеренности.

"Как подойти, с чего начинать?.. Жутко трудно! Какой-то барьер… Как же я могу все рассказывать, я, именно я?.. Почти как рассказывать о неизбежности смерти".

Да, барьер, притом двусторонний. Даже великовозрастный ребенок более всего стесняется таких разговоров именно с собственными родителями. Боится вопросов, боится нравоучений, боится и неуклюжих, убийственных откровений. Есть у каждого, повторим, глубочайший инстинкт нравственного самосохранения. Это именно он делает невозможным и для взрослого представить тайну собственного рождения как простой плотский акт, хотя все вроде бы ясно.

Не «ясности» ищет душа в этом знании, а посвященности.

Лучше ничего не сказать, чем сказать ничего. Десятилетний может оказаться более образованным в вопросах пола, чем мы с вами.

При вопросах, ставящих в тупик, лучший ответ: "Мне об этом нужно узнать точнее, подумать. Потом поговорим". Авторитет и доверие ущерба не потерпят, напротив, и драгоценные вопросы не пропадут.

Придется только выполнить обещание. И не откладывая надолго.

Кое-что о зрелищах. Разговор шел об обычных трудностях учебы, о вполне ординарной лени, о стандартном непослушании, когда вдруг мать как о само собой разумеющемся сообщила:

— Мы с Андреем уже полтора года не разговариваем.

— Почему?

— Он оказался таким… Ужасно. Не знаю, как рассказать.

— Как было.

— Не могла себе представить, что мой сын окажется таким… ненормальным… Таким подлецом… Вы не можете себе вообразить. Кошмар, стыд. Ну, короче говоря… Он подсматривал.

— Что подсматривал?

— Как я мылась в ванной.

— Да. Через застекленное окошко из туалета. Теперь его замазали.

— Погодите, не понимаю. Сколько ему лет, вы сказали?

— Скоро четырнадцать.

— И уже полтора года не разговариваете?

— Как можно после такого о чем-нибудь говорить?

— И это единственное его прегрешение?

— По-вашему, этого недостаточно?

— Я хотел спросить, провинился ли он перед вами еще в чем-нибудь, из-за чего стоило бы полтора года не разговаривать? И как вам это удается?

— Да нам, в общем, и не о чем. Кроме еды, уроков…

— А раньше было о чем?

— Раньше я думала, что у меня растет друг. Она считала сына не менее чем извращенцем.

Вопрос, иногда задаваемый: нужно ли оберегать ребенка от невольных зрелищ взрослой наготы, в том числе и родительской?

Ответ: не в большей мере, чем от зрелища вашего плохого настроения.

Двойной счет. Незабываемо это событие, когда наше невинное чадо в первый раз приносит домой со двора или из садика нечто благоуханное.

Реакции взрослых — от смеха до ремня. Но так или иначе в бытность детьми мы узнаем, что бывают слова обыкновенные, хорошие, и бывают плохие, и что говорить эти плохие слова — значит быть плохим и делать плохо другим.

А значит — НЕЛЬЗЯ.

А ПОЧЕМУ?..

Почему нельзя произносить и писать слова, обозначающие всем известные части тела и действия, с ними связанные? Интересны не сами эти части и действия — ерунда, а вот интересно, почему же НЕЛЬЗЯ?! Почему, как так выходит, что слова эти — ужасные, оскорбительные, непристойные?.. Кто придумал эти негодные слова и зачем? А на заборах, на стенах зачем пишут?.. Не-цен-зур-ные. А что это значит?..

Почему другие слова, обозначающие то же самое, писать и говорить можно? Слово «спаривание», например, считается приличным, употребляется в учебниках. А ведь?..

Почему, почему?..

Не всякий взрослый ответит на эти вопросы. Далеко не всякому они и приходят в голову. Взрослые просто хорошо запомнили, выучили, — какие из придуманных ими слов говорить можно, какие нельзя. Но иногда забывают…

Среди дошколят в дворовых компаниях и в детсадовских группах вспыхивают время от времени эпидемии примитивного сквернословия, быстро гаснущие, родители иногда не успевают даже заметить…

Из рассказа одного повзрослевшего.

— Воспитали меня прекрасно: на классической музыке, на литературнейшей речи, на математической строгости в моральных вопросах. Никогда ни одного недостаточно интеллигентного словца в семействе не проскользнуло. А вот теперь небольшим начальником на участке работаю, и такая кругом математика, что хоть с заткнутыми ушами ходи. Самое интересное: люди в большинстве неплохие, отчасти даже культурные. Что делать прикажете? Протестовать? Изобличать, жаловаться? Перевоспитывать? Были попытки. С единственным результатом: утратой доверия, от чего страдают и производственные показатели. В радиусе двух метров от моих ушей воздерживаются, но не далее. И волей-неволей задумался: может, воспитали меня чересчур стерильно? Может, я чего-то в этих людях не постигаю, им это зачем-то нужно? А что, если попробовать, так сказать, овладеть предметом?.. Раз попробовал: муть, дрожь под ложечкой. Попробовал еще раз: стошнило…

Матерщина — изнанка общественного лицемерия.

В пятом классе на одной парте могут оказаться отменнейший специалист по непечатному лексикону и строжайший пурист, краснеющий при одной мысли о слове, совпадающем по звучанию с уменьшительным обозначением попугая. К седьмому или десятому может произойти внезапный обмен ролями.

Я знал одного десятиклассника, физически развитого, энергичного парня, не дававшего спуску никому, кто позволял себе грязно выражаться в присутствии особ женского пола. Вступал в рукопашные с целыми компаниями. И он же, этот рыцарь, в обществе однокашников, если только поблизости не было женских ушей, матерился без удержу, не стесняясь и взрослых. Спросил как-то, почему такое рассогласование.

— Мы мужики. Между нами можно.

— А почему между ними, я имею в виду женщин, нельзя?

— Ну… Так принято.

— Почему?

— Им не нравится. Оскорбляет.

— А нас почему не оскорбляет?

— Да вообще-то… И женщины тоже, некоторые… Знаете, какие есть?..

Я знал, что он был слабенький, пока не занялся спортом, его дразнили, обижали; что у него запойный отец; что дома часто бывают неэстетичные сцены; что он с горькой нежностью любит свою неразумную мать; что к натурам аналитическим не относится…

— Не думал, зачем это тебе?

— Да как-то… Без мысли.

— Чему-нибудь помогает?

— Да вроде бы… Ну, свободней… Ничего такого, без мысли. А еще когда злишься, как выхлопной газ выходит. Разрядка, ну.

— А фальши не чувствуешь?

— Как?..

— Двойной счет. При дамах чистенькие, между собой грязненькие.

— Не думал об этом…

"Без мысли" — вот, наверное, основное.

Сквернословящих можно приблизительно разделить на две массовые категории. Одна — те, для которых мат служит по преимуществу выхлопной трубой разного рода чувств. Злоба, досада, смятение, растерянность… Есть и те, которые таким способом, за неимением иных, выражают одобрение, восторг, изумление, даже нежность. Как бы искренность, как бы свобода…

Другая категория — матерящиеся всего лишь по той причине, что такой стиль принят в среде их общения. Без мысли и даже без чувства. Всего лишь сигналы связи, знаки отождествления: "Мы свои". Визитные карточки.

Интересно, что действительно аморальные люди, развратники даже в матерящейся среде не сквернословят почти никогда. Для большинства сквернословящих мат внутренне не связан с тем, к чему буквально относится и что задевает в тех, кто ощущает его как нечто отвратительное. Всего лишь способ общения и самовыражения, подобно "оздоровительному мероприятию" свиней — грязевым ваннам. Даже когда очевидно намерение оскорбить, нецензурные слова используются не в их исконном значении (слово «сука» с этой точки зрения очень показательно), а в символическом.

Одна из загадок человеческой психологии. Ключ к ней таится в древних табу — в "общественном подсознании", наследуемом нами от тех времен, когда речь была средством магии. Потребность в таких табу, как и в словесных визитных карточках, кочует из рода в род и связана со всегдашней нашей потребностью отличать своих от чужих. Кстати сказать, далеко не во всех языках «неприличие» связано с полом и телесными отправлениями; что «грязно», а что «чисто» зависит от сложившейся системы условностей. История языка открывает нам, что слова и целые обороты попадают под табу не сразу, а результате долгого и сложного дрейфа значений, смещений смысла. (Как, например, ругательство на букву «б», ранее бывшее совершенно рядовым словом.) Происходит и обратное: запрещенные слова таинственным образом реабилитируются, получают прописку в словаре…

Далеко не все ясно здесь; но, думается, уже любопытно — для тех, кто, желая противостоять речевой грязи, хочет иметь опору в понимании, а не только в своих оскорбленных чувствах.

Нравоучение — жанр, в котором еще никто не преуспел.

ИЗВИНИТЕ ЗА ВЫРАЖЕНИЕ

Сказка о красивых словах в трех частях с многоточиями

О там, как слова поссорились

Давным-давно, когда нас и в помине не было, когда прадедушки наши только еще размышляли, родиться или подождать, была страна в краю дальнем: Единоречие.

Страна речи общей, для всех понятной.

Все слова были там равными, все в чести. И все были живыми, как мы с тобой, и дружили.

Люди пользовались словами, какими хотели, называли все своими именами.

И новые слова имели право изобретать, по надобности — лишь бы живые.

Так было, покуда не явился, откуда ни возьмись, некий Любитель Красивых Слов. Сокращенно ЛЮКС себя он именовал.

Был неприметен, невзрачен. Голос кисло-сладкий, улыбка официальная.

Больше всего на свете его интересовали звания и знаки отличия, хотел, чтобы его замечали. И начал к словам цепляться. Отмечал красивые, по его мнению, некрасивые, высокие, низкие, приличные, не весьма приличные, весьма неприличные и так далее. Старался употреблять только самые-самые и наисамейшие. Даже изобрел одно потрясающее: КАТАКЛИЗМ.

И началось. Взбесились слова: пошли ссориться, драться за чины, должности, степени, перестали друг друга узнавать, на нервной почве деградировали. Симпатичное Лицо, например, потомок прекрасного Лика, произвело вдруг на свет Морду, та, не приведи господи, Рожу, потом, стыдно сказать, Харю, а та и вовсе Мурло.

И косились все друг на дружку уныло и угрожающе.

Люксу того и надо было. Распалось Единоречие. А вскоре объявлено было о возникновении Красноречия — королевства с королем Люксом Единственным во главе.

Первый королевский указ гласил:

"Поскольку следует отметить, что следует выражаться не как-нибудь, принимая во внимание, что данное словоупотребление недопустимо и несоответственно, постольку следует неуклонно и неустанно выражаться красиво, а некрасиво ни в коем разе. За нарушение штраф вплоть до высшей меры через подвергание катаклизму включительно. Во имя и в назидание. Блюсти и не рыпаться.

Король Люкс Единственный и Неповторимый".

Указ был одобрен с оперативным единодушием. Верноподданными короля объявили себя все осознавшие необходимость. Щедрой бдительной рукой раздавал Люкс титулы и чины. Первый этаж его канцелярии занимали Блюститель Приставок и Блюститель Падежей и Склонений. Второй — Блюститель Знаков Препинания и Блюститель Нравственности. На третьем — контора чревовещания со множеством мегафонов. Далее Блюститель Намеков — пропускаю множество этажей — и Блюститель Блюстителей (это уже очень высоко). В недоступной никому башне торжественно скрывался Блюстиссимус — сам король. Титулы его день ото дня множились, как поросята.

Множество строгих правил словоупотребления, со строжайшими исключениями, наистрожайшими примечаниями, секретными примечаниями к примечаниям установил на веки веков лично Люкс. Знать все это, конечно, не имел права никто, кроме него самого, но блюсти был обязан. Блюстителем Чего-Нибудь обязан был состоять в королевстве каждый.

Непросто стало говорить в том краю. "В связи с тем, что у каждого гражданина в соответствии с известными научными данными имеется необходимость в регулярном употреблении определенных продуктов питания, а также учитывая, что я являюсь вышеуказанным гражданином, документальное свидетельство чему прилагаю, прошу обратить внимание на выражаемую мной просьбу выделить мне, согласно вышеозначенным основаниям, тарелку борща и котлету за наличный расчет". — Вот так примерно начали выражаться.

Есть правила — будут и нарушения; это уж непременно.

Указ номер такой-то, под грифом "в высшей степени между нами" гласил:

"Настоящим подтверждаю и предписываю всебдительнейше принять во внимание полное, окончательное и безусловное запрещение всех видов употребления и упоминания глубоко чуждого нашему образу речи, в связи с его неприличием, слова нос. Сегодня, извините за выражение, нос назовем своим именем, завтра, если позволено выразиться, чихать разрешим, или, между нами, сморкаться, а послезавтра, образно говоря, до чего докатимся? Всякие клеветнические намеки на эту провокационную выдумку врагов королевства приравнивать к злостным выпадам с принятием соответствующих и прочая. Да здравствует катаклизм!

Король Люкс

Трижды Единственнейший Оригинальнейший

и все более прочая".

Вся речь за пределами Красноречия объявлена была Просторечием — чуждой державой, где подданным короля появляться было катастрофически неприлично. Мелкие послабления, оговариваемые примечаниями "так сказать", "грубо говоря", "если позволено так выразиться", "между нами, девочками", "извините за выражение" и т. п. — с неуклонностью отменялись, ибо каждое, как докладывали королю Блюстители Кое-Чего, могло превратиться в лазейку Куда-Нибудь, а потом подальше.

Тайком, однако, посещали Просторечие многие. Ибо, хотя и сильно пострадало оно после распада Единоречия — засорилось красивыми словами, а простые стали с тоски солиться, перчиться, жариться до черноты, выворачиваться иной раз так, что потроха вываливались, все же продолжали в укромных местах рождаться слова живые, без которых жить невозможно. Поговаривали, будто и сам Люкс, снявши королевское облачение, прокрадывался туда за анекдотами для личного употребления.

В Красноречии, меж тем, дела шли из рук вон великолепно. Понабрались, развелись Болтуны, Краснобаи, Трепачи, Пустозвоны, Фразеры — профессионалы и любители умерщвления слов.

Делалось это просто: выскочило неосторожно словцо свежее — хвать его. Необъезженное, брыкается? Ничего, обкатаем. Изобьем, заштампуем, в ширпотреб пустим, замусолим, как денежку, изотрем, — глядишь, порошок. Водой разводить можно.

Еще способ: поймать два-три слова приладистых, дружных, — и друг к дружке приколотить намертво или припаять, чтобы не расторглись нерушимые узы. (Вот, кстати, и пример: "нерушимые узы"). Потом в ширпотреб опять же. Люди, ежели их так вот друг к дружке присобачить, беситься начинают, грубить. А слова не бесятся, нет, они испускают дух. "Горячая любовь", "высокие идеалы" — чувствуешь, сколько холода в этих вареных мумиях, выражавших когда-то правду?.. Когда слова умирают, правда ищет другие слова, живые. Но не скоро это выходит.

И вот, долго ли, коротко ли — образовался в столице Красноречия, вокруг дворца Люкса пустырь. Свалка погибших слов. Мертвословие. Бездыханные существительные; глаголы с переломанными позвоночниками; обесцвеченные наречия, истоптанные местоимения, изжеванные междометия, какие-то еще речевые запчасти. Окаменелые фразы, окоченелые обороты, заплесневелые заголовки, кучи избитых рифм. Произведения разных жанров — от передовиц, учебников и инструкций к детским игрушкам, таких заскорузлых, что об них можно сломать мозги, до предпоследних постановлений… Ладно, это не интересно.

Случилось ненароком побывать на том пустыре одному доброму человеку. (Как звали, пока молчок.) Глядит: свалка-то обитаемая. Там и сям шныряют какие-то, копошатся. Один гордо и победительно целую телегу искромсанных цитат толкает перед собой, теряя на ходу придаточные предложения. Другой опасливо озирается, а из-за пазухи: "…шагая в ногу со временем и в то же время повинуясь чувству…" "Ага, — смекнул человек, — литературный критик. Деепричастия, это они ценят". В сторонке — пижоны, прилагательные примеривают: "Потрясающий? Изумительный!? Шедевральный?! Клёвый!.. Нет, сногосшибательный!! Катаклизменный!!!"

Подходит личность, оклеенная газетами. Смотрит обалдело, бормочет:

— Гипролесбум… Укрмакаронпром… Облрыбтранс-потребмонтажупрсыр…

Иностранец? Спросить что-то хочет?

— Ду ю спик инглиш?

— Ниигого. Главгавгав.

— Пардон? Парле ву… Ду ю…

— Никуда, говорю, не дую, дуй сам. Вывески читать надо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Понятия не имею. Гляди, во: ВНИИСКОЗДР! Звучит, а? Это тебе не какой-нибудь вниипуп. А МОСОТЭЛЛО — слыхал такое?..

Тут у человека нашего зародилось нехорошее подозрение.

— Скажите, пожалуйста, где мы находимся?

— Где ближайшее кладбище, уяснить желаешь? В Скукоречии, вот мы где. А ты откуда вывалился?

— Из себя.

— А, ну ясно. Из себя что ж возьмешь. А у нас — чево хошь. Бери, тащи, на всех хватит. Заселяем, осваиваем… Тебе чё, небось, диссертацию? Вон в той куче любая рецензия… Эй, ты куда?..

О том, как в одном добропорядочном семействе вундеркинд появился

Долго ли, коротко ли, жили-были в Скукоречии дядюшка Демагог и тетушка Ханжа, супруга его. Внесли большой вклад. Обитали заслуженно в крупноблочной избушке без курьих ножек, зато с лифтом, в благоустроенной квартире, которой были, однако же, недовольны, потому как считали, что заслуживают еще более благоустроенной, о чем и писали соответствующие заявления, не забывая упомянуть, обратить должное внимание и сослаться. Когда недовольны были, а недовольно были 365 дней в году, то с убежденностью утверждали, что жизнь прекрасна, отдельные недостатки с неизбежностью искоренятся, а происки, разумеется, будут всегда, со стороны соседей особенно.

С неукоснительной регулярностью, каждое утро и перед сном, предварительно проверив часы, дядюшка Д. объяснялся тетушке X. в уважении. Тетушка X., в свою очередь, планомерно признавалась дядюшке Д. в неуклонной верности и беззаветной преданности. Все это, вместе взятое, было необходимо для соблюдения супружеской совместимости.

Детей у них не было.

И вот, в один прекрасный вечер, накануне особо ответственного семейного мероприятия — позолоченной свадьбы — подбросила им судьба подарок. Прямо, можно сказать, сюрприз.

Дядюшка Д. еще загодя имел такую задумку: отметить знаменательную дату чем-либо оригинальным. Например, песней. Вынес предложение на семейный совет. Тетушка — X. предложение одобрила и внесла дополнение, чтобы песня была о любви. Дядюшка Д. дополнение принял. Песню сложил на проверенный, хорошо себя зарекомендовавший мотив. Представил к предварительному прослушиванию.

Я глубоко вас уважаю,

всемерно обнимаю вас,

свою любовь вам выражаю

с глубоким чувством каждый раз.

Тетушкой X. песня в целом была одобрена, но в то же время вызвала справедливые критические замечания недостаточной широтой обобщения, а также и некоторой фривольностью: "всемерно обнимаю"?.. Пришлось дядушке Д. попотеть.

Я широко вас уважаю,

все выше обнимаю вас,

свою любовь вам выражаю

с глубоким выраженьем глаз —

но это получилось не совсем выразительно. Пришлось еще попотеть.

И вот, когда на генеральной репетиции в торжественной тишине зазвучал, наконец, в авторском исполнении вариант последний, подписанный:

Вела нас молодость к успехам

и приказала долго жить.

Я вас люблю, чего же боле

еще могу вам предложить.

Я помню чудное мгновенье,

его забыть мне не пришлось,

я встретил вас, и все такое

в душе моей…

На самом последнем слове из-за двери раздалось… Ни в сказке сказать, ни пером описать впечатление, произведенное на дядюшку Д. и тетушку X. этим звуком. Потеряли дар речи. Приняли решение совместно выяснить обстановку. В дверной глазок не видать ничего. Осторожненько выглянули.

— Тьфу ты черт!

— Ах, боже мой!

Младенчик, голенький, сморщенный, розовый от натуги — лежит у порога и надрывается, орет благим (пока еще) матом.

— Подкидыш, — определил дядюшка. — Еще не до конца изжитое явление. Я лично предлагаю доставить в милицию. С соответствующим заявлением.

— Нет, — воспротивилась тетушка с громким всхлипом, — он же с неустановленным составом преступления. (Шепотом.) Чем докажешь, что не твой? А?! Где справка?.. Гляди, изо всех дверей повылазили!.. Соседи, как по команде:

— Как не стыдно, что же вы ребенка-то у дверей кидаете?

— С прибавлением!

— Телевизор смотреть мешает!

— Утю-тю-у, золотой мой, — пропела тетушка. — Утю-тю-у-у! Нельзя дяденькам и тетенькам телевизор смотреть мешать.

— Я лично всегда считал, — заявил дядюшка с энтузиазмом, — что наш долг воспитывать подрастающее поколение в духе…

И еще хотел сказать что-то, но заглушил младенчик.

Пришлось, короче говоря, взять им подкидыша на искусственное питание и прописку. По предложению тетушки, одобренному дядюшкой, имя дали ребенку Ближе, что означало "Блюститель Красивых Слов" и напоминало имя любимого короля.

Рос Блюкс не по дням, а по расписанию. Вовремя укладывался спать, своевременно получал необходимые порции пищевых продуктов. Согласно общепринятым нормам начал сидеть, ползать, ходить куда надо, хватать что не надо.

Что же касается речевого развития, то куда там пером описать или в сказке сказать, — даже и на ушко шепнуть невозможно. Вместо первого слова из Блюкса выскочило многоточие. А потом еще и еще. А потом все более многоэтажные, в таких децибелах, что дядюшке Д. пришлось срочно заклеить уши эпоксидом. Произносить воспитательные монологи с заклееными ушами очень удобно.

Тетушка X. проявила себя более децибелоустойчивой: стонала, визжала, падала в обмороки, но поднималась и в бодром темпе бежала к дверному глазку — не подслушал ли кто. Как было не подслушать такое!

Один за другим начали соседи друг другу на ушко кое-что цитировать — всего не могли, конечно, но и этого достаточно было, чтобы многоточия заполнили все Скукоречие, вширь и вглубь, снизу доверху и обратно.

И дошли с неизбежностью сведения до короля.

По велению Люкса доставили Блюкса на Комиссию Компетентных Блюстителей. Председателем назначил король себя.

Сущим херувимчиком выглядел Блюкс: кудряшки золотистые, глазки голубые, щечки пунцовые. Дядюшка Д. и тетушка X. держали его за ручки.

— Сие ли, образно говоря, невинное чадо — виновник нашего симпозиума? — спросил король, демонстрируя благожелательность.

— Так точно, Ваше Количество! — хором ответили дядюшка с тетушкой.

— Ну что ж, пожалуй, между нами, девочками, начнем. Подтащите его, так сказать, поближе. Пройдемте деточка. Какого ты, откровенно говоря, полу?

— Мальчик он, Ваше Качество, — сказала поспешно тетушка.

— Упомянутые данные комиссии широко известны, — строго сказал король. — Поскольку вас не спрашивают, есть предложение вам заткнуться. Мы с дитем устраиваем экспертизную коммуникацию. Гражданин, к вам обращаются.

Молчит Блюкс, только глазки таращит. И надувает зачем-то щечки.

— Ваше Качеколичество, позволите ли, — начал дядюшка.

— Есть предложение не позволить! — тявкнул король, и дядюшку Д. вогнало в пол на пятьдесят три сантиметра. — Это что же, образно говоря, получается, он у вас вербально контактировать не могёт? Эй, слышь, сильвупле, как тебя, фигурально выражаясь, зовут? Фамилия, имя, отчество полностью.

Молчит Блюкс, только глазки таращатся, щечки надуваются и ходят туда-сюда, будто жует что-то…

И вдруг — выплюнул изо рта кляп, вставленный заботливой тетушкиною рукой.

А вслед за тем раздалось многоточие…

— Ой, — сказали король и члены комиссии. Лопнуло пять светильников из восьми возможных.

— Тарарам! — сказал Блюкс, и затряслись стены. — Тран-тарарах-раскудах-растудых! — и заходил пол ходуном, и загулял потолок.

— Ай-яй-яй, — сказал Люкс, демонстрируя самообладание. — Есть предложение преждевременную катаклизму недопустюкнуть. Есть предложение… Съесть предложе…

И в обморок — грох. А с ним вместе восемь членов комиссии из десяти возможных.

Пока реанимировали, виновник, воспользовавшись обстановкой, удрал; дядюшка с тетушкой понеслись за ним. Тут бы и сказке конец, но не таков был король, чтобы очнувшись, не объявить заседание комиссии продолженным и открытым.

— Есть предложение в порядке общей очереди высказать компетентные мнения.

— Вундеркинд, — определил Блюститель Оптимизма. — Суперчеловек гипербудущего. Наша надежда.

— М-м-мутант, — выдавил Блюститель Знаков Препинания. — С-с-своеобразнейшая из форм п-п-пункту-ации.

— Инопланетчик, — скрипнул Блюститель Блюстителей. — С тарелки сбросили. Подрывной элемент.

— Хм. Это заслуживает… М-м-м. А ваше, образно говоря, мнение? — повернулся король к Блюстителю Научности.

— Э-э-э… Вышеприведенные гипотезы могут быть признаны обоснованными в порядке общей очереди… В случае, если наличие эквивалентного явления будет экспериментально подтверждено…

— Что? — обеспокоился король.

— …Однако поскольку в настоящий момент мы не имеем эмпирического материала базисных исследований и адекватной аппаратуры, считать данное явление с научной точки зрения существующим было бы не вполне конгруабельно.

— А, ну это, научно выражаясь, понятно, — успокоился король.

Наконец, дошла очередь до прикорнувшего в углу ветхого старичка. (Кроме него, все остальные члены комиссии были возраста непреклонного.) Занимал этот дедушка скромный пост Блюстителя Звательных Падежей — «отче», «старче», за древностью неупотребляемых, и помнил еще, по слухам, забытые времена и спряжения. В комиссию включен был для комплекта.

Растолкали.

— Изволь, так сказать, вякнуть и ты что-либо по данному вопросу, грубо говоря, изреки, сын мой, — обратился к нему король, демонстрируя чувство юмоpa. — А мы примем к сведению и кое на что намотаем.

— Шкверношловие, — прошамкал старичок, приоткрыв один глаз.

— Как-как-как?! Что-что-что?! — заволновались все члены и растолкали старичка так, что пришлось ему открыть оба глаза.

— Эка невидаль, говорю, поганец. И в наше время такие водились, да не плодились. Батюшка покойный, царствие небесное, как сейчас помню, говаривал: ежели придут времена, когда-Еще хотел что-то сказать, да опять заснул. Отправили старичка на пенсию, прикрыв носовым платком, тем и вопрос решили.

О том, как вылечили вундеркинда

Говорят: много будешь знать, скоро состаришься. А вот поди ж ты, нашелся один, доказавший, что это неправда.

Задолго до Люкса известен был в Единоречии Острослов — человек юный. Знал много и хуже того — слишком много, а молодым оставался.

До принятия королевского сана Люксу Острослов нравился, возбуждал, точнее говоря, пристальное внимание. Помнили старожилы, как ходил за ним Люкс хвостиком и с настойчивым выражением что-то записывал. Чувство юмора осваивал, остроумием овладевал. Что, разве нельзя? Очень просто: записал в блокнотик один анекдотик, другой, третий, пронумеруй, выучи — и готово, укомплектован.

"…На основании и в соответствии, имея в виду и учитывая совокупность отягчающих обстоятельств, а также в связи с тем, что имеются определенные указания на необходимость принятия во внимание всей важности вышеуказанного, появление в пределах нашего славного Красноречия некоторого общеизвестного отщепенца и клеветника, упоминание такового, равно как и всяческие намеки на попытки наличия запретически, категоряются.

Король Люкс… и прочая, Неповториссимус".

После указа этого обосновался Острослов в Просторечии. Но нет-нет да наведывался в Скукоречие, позабавиться. На свалке — той, помнишь? — встретился с любителем вывесок Занимался реанимацией слов — работы хватало. Дрался яростно с вампирами-словоблудами, искусными оборотнями, питающимися кровью живых просторечных слов для обслуживания мертвословия. Эти умели выражаться сильно и остроумно даже, но тухлый у них получался юмор. Наслышан был и о Блюксе, диссертацию написал, между делом, о многоточиях, но не защитил.

И вот как-то раз подошел, как всегда, в добром здравии, к одному скукореченскому строению — поглядеть, что да как.

Никого. Пусто.

Телефон-автомат у подъезда сам с собой разговаривает: "Ждите… Ждите ответа…"

Зашел в подъезд — никого. Кнопка лифта сигналит. Движения нет. Сверху голос доносится, человеческий, но не очень. Нечленопроизносимые, точнее говоря, звуки:

— Трах-тарарах-тах-тах — ать!.. Тум-бурум-разбул-дых-тудых-ать!..

Это был наш знакомец Блюкс, уже достигший паспортной зрелости. Застрял между этажами.

— Дежурный волшебник слушает. Где вы, уважаемый? На каком этаже?

— Тарабах-бах-ать-ать!

— Парле ву по фене?

— Раскудах-тах-тах-фьють…

— Вас понял, диспетчерская не отвечает, пошел на сближение.

— Тиу-тиу-карамба-кобель женского рода!

— Я уже на седьмом, терпение, новости зоологии обсудим потом.

— Ать-ать-ать-трабабумба-карасия-котовасия…

— Дежурный реаниматор сочувствует. Выдвигаю условие: я вас освобождаю, а вы мне даете честное пионерское поднять на должный уровень свое ораторское искусство.

— А кули-вули-макули?!

— Секунду, я еще не закончил мысль. Ваше творческое самовыражение отягощает серьезная болезнь языка. Берусь за лечение. Сейчас я войду в кабину, произведу гипноз, а вы мне должны содействовать перемещением языка из поперечного положения в продольное. Договорились?

— Бех, гу, бебех.

— Внимание. Здравствуйте.

— Ы… У… Зд-дорово, друг. Выручил. А я тебя, это… Знаю. Ты это… Подвешен на язык, ну. Вот мне бы так, трах…

— Без многоточий.

— Ы…

— Аккуратнее. Как зовут?

— Бл…

— Ошибка. Обманывали вас, юноша с раннего возраста. Оттого и язык скривился.

— А кто я?

— Это еще узнать надо. Теперь полный вперед. На свободу. Наверх.

— Мне же вниз.

— Вниз дальше некуда.

Набрала скорость кабина, с разгона пробила крышу скукореченского строения, благо, дырявую — и…

Высоко в небе летят двое. Все видно им — целый мир с его тайнами — и они смеются. Кто не видит — подними глаза. Кто не верит, тому сказка не впрок. А в жизни и не такое случается.

Как можно дальше

"Как бы вы сформулировали свое пожелание относительно ЕЕ личной жизни?" — спросил я как-то несчастливую маму одной дочки.

— Чтобы счастливей, чем я.

— А что для этого делаете?

— Учу быть осторожной. Шестнадцатилетняя дочка, хорошенькая, уже три года страдала невротическими спазмами кишечника, возникавшими всякий раз, стоило ей оказаться вблизи представителей противоположного пола. На дискотеке, в кино, повсюду…

В назидательных схемах — все по расписанию, все как надо. В жизни — как есть.

Многие современные дети до 14–15 лет приобретают ту или иную ступень эротического опыта, от поцелуев и далее. Некоторые мальчики и еще больше девочек к 16 годам не имеют невинности.

Вовсе не предрешено, что наш ребенок окажется в числе подтвердителей тенденции. Всего лишь вероятно.

Обратная вероятность тоже сравнительно высока.

Главный вопрос родителя: к какой же из этих вероятностей готовиться? Чему быть, тому не миновать? Или предупреждать, контролировать, смотреть в оба?

Ответ в каждом случае почти стопроцентно предрешен эмоциями, мне не известен еще ни один, когда возымели бы силу какие-либо аргументы.

Десятилетняя Надя занималась «этим» с мальчиком чуть постарше. Кто-то увидел, сообщил матери.

Вера, одиннадцати лет, вместе со своей подружкой-однолеткой — то же самое с компанией сверстников.

У всех троих врачебными осмотрами было установлено, что ничего физиологически необратимого не случилось. Но психологически необратимое у двоих случилось.

Надю мать изругала последними словами, прокляла и жестоко избила.

Мать Веры заметила, что девочка не спит ночами, то и дело с тревогой ощупывает свой живот. "Что с тобой?" — "Мама, я теперь умру. Я беременная". (Кто-то из той же компании успел поведать, что от «этого» получается беременность, а что такое беременность, недообъяснил.) "Мы с Тонькой… с ребятами на пустыре…"

Мать осталась внешне спокойной, постаралась успокоить и дочь. Повела к врачу. Страх «беременности» возвращался еще в течение нескольких месяцев, потом прошел. Имела, однако, неосторожность — из самых добрых побуждений — уведомить мать подружки. Реакция была той же, что и у матери Нади.

Вера развивалась дальше нормально, впоследствии — счастливое замужество. Подружка же, как и Надя, благодаря "принятым мерам" осталась душевно искалеченной, выросла психическим инвалидом.

Смотреть в оба? Да. Но как можно дальше.

Уважаемый доктор,

нашей дочери сейчас 12 лет. Два года назад летом она отдыхала с бабушкой в Н-ске. И там нашелся один "очень симпатичный человек" (так писала бабушка в письмах), уже в возрасте (как оценила бабушка, за 50 лет), назвавшийся учителем, которому очень понравилась Оля. Он с ними гулял, купался, покупал Оле конфеты, и бабушка много раз оставляла девочку с ним.

Он их даже провожал и подарил Оле свою фотографию. А когда они сели в самолет, Оля призналась бабушке, что он учил ее ругаться матом, показывал свои половые органы и т. д. и сказал, что убьет ее, если она расскажет об этом бабушке.

Я думаю, что Оля рассказала далеко не все, она очень скрытная. Мы, как могли, обсудили это дело, и так как делать было нечего, сказали Оле, что это плохой человек и надо его забыть. Олю ничем не пугали, не наказывали и не выспрашивали подробности.

Нам с мужем казалось, что ребенок все забыл…

И вдруг сегодня опять зашла речь о том давнем случае. Я поняла, что все это время девочка мучилась и пыталась что-то понять и осознать, но ничего не говорила. Вдруг спросила: 'Что такое онанизм?" Я ей ответила как смогла, в общих чертах и сказала, что это бывает в определенном возрасте и потом пройдет, что она встретит хорошего человека, выйдет замуж и все будет хорошо, а того типа надо забыть.

Оля сказала, что она тоже этим занимается. Я спросила: "Как? Что именно ты делаешь?". Она сказала: "Ничего. Просто лежу одна сама с собой". На этом разговор закончился. Но я чувствую, что у ребенка травма, что это беда, и не знаю, как мне быть. Может, надо показать врачу? Какому? Гинекологу? Психиатру?

Правильно ли мы себя ведем?

Мне понятно Ваше состояние. Того мерзавца придушил бы своими руками…

Ведете Вы себя почти правильно. Но вместо "надо забыть" лучше спокойное "забудется".

Сейчас самое главное — по возможности успокоиться Вам самой (мне тоже очень трудно не сказать "надо") и вычеркнуть из своего сознания слово «беда». Беды нет. Только неприятность, последствия которой минуют тем скорее, чем тверже Вы будете в этом убеждены.

Имейте в виду, что ребенок воспринимает не только прямые обращения и разговоры, но все, что у нас внутри, весь подтекст. От Вашего настроения многое зависит. Поэтому, как ни трудно, забывать Вам придется вместе с девочкой.

Онанизм действительно пройдет. Возможно, он и не связан с той психотравмой, а если и связан, ничего рокового в этом нет.

Не надо тащить к врачам — фиксация внимания, опасность дополнительных травм. Сейчас девочка доверяет Вам, хотя и замкнута, и это самое главное, что поможет дальше. Будут еще, вероятно, случаи поговорить…

Все происшедшее — история не такая уж редкая. Те или иные травмы и временные отклонения у детей, в том числе психосексуальные, в нашем нестерильном мире практически неизбежны, а любящие взрослые на то и существуют, чтобы их понимать и, по крайней мере, не усугублять.

Два голоса. Примерно каждый четвертый из молодых пациентов начинает исповедь сразу с этого. (Или чуть позже.)

Почти никто не знает, что родоначальник проблемы, библейский грешник Онан, жестоко наказанный, делал не совсем то и не из тех побуждений. Кому до него теперь дело. А вот проблема…

У нее достаточно много жертв, у этой проблемы. Впадают в депрессии и ипохондрии. Презирают и убивают себя.

Убедить, что это не вреднее, чем грызть ногти, не всегда удается. Не помогают ни прозрачные подобия в поведении животных, ни уверения, что это не грешнее, чем так называемая нормальная половая жизнь без любви и без цели продолжить род.

Онанизм эпизодический, отводной клапан естественного напряжения, обычно не занимает мыслей и не отягощает совесть. Длительный же, регулярный вызывает эту вот угнетенность.

Причины и следствия меняются местами. Убеждение в своей порочности и неполноценности препятствует интимным отношениям, давит виной и страхом. Отсутствие отношений фиксирует онанизм.

"Смогу ли отвыкнуть, избавиться… Смогу ли иметь детей?.. Смогу ли…"

Последствий никаких, кроме самовнушенных. Норма полная — и все, все сможешь.

Никакой грязи и вины на тебе нет: влечение твое, абсолютно естественное, лишь временно замкнулось, может быть, и по причине своей повышенной интенсивности, которой не стоит стыдиться.

Голос твоей природы. В человеке нет ничего грязного, кроме того, что он сам делает грязным своим невежеством.

Но ты спрашиваешь: почему же все-таки это так мучительно стыдно? Почему смутно чувствовалось с самого начала, что от этого лучше воздерживаться?

И этот стыд — тоже голос твоей природы. Этот голос требует от слепого влечения — разомкнуться, прозреть, чтобы освободить дух и слиться с рождающей жизнь любовью. Требует от тебя управлять влечением, драгоценную его силу устремлять на прекраснейшее. Все в человеке необходимо, но высшее должно властвовать, целое управлять частями. И мучаешься ты всего более от того, что неясно и искаженно слышишь этот свой высший голос. Тебе чудится, что он обвиняет и угрожает, а он просто зовет…

Никаких «последствий». Ни преступного, ни страшного для здоровья нет; но лучше воздерживаться, чтобы быть энергичнее, жизнерадостнее, крепче духом. Придет и состояние, когда воздерживаться будет легко; и придет тем быстрее, чем спокойнее ты в это поверишь.

Уважаемый доктор, мне нужен совет, это вопрос жизни и смерти.

Я испытываю влечение к людям своего пола.

(…) Когда мне было 16 лет, я ждал очередь к окулисту в поликлинике, а рядом был кабинет сексопатолога. Я подумал: "Мне же туда нужно идти". Но не смог, как же мог я сказать врачу о своей болезни? Ведь это же стыдно, какими глазами посмотрит на меня врач? Что скажет? Да не посадят ли меня еще в тюрьму?

Обратиться все же решился. Врач сказал, что мне мало чем можно помочь и выписал бромкамфору. Я заплакал…

В первый раз я влюбился в детском саду в мальчика из своей группы. Тогда я еще не знал, что это влюбленность. В школе один раз я влюбился в девочку-одноклассницу в третьем классе, но потом снова влюблялся в мальчиков, сначала только платонически, но потом по-другому.

Не знаю, как закончить это письмо. Объясните мне, пожалуйста, в чем причина моего порока и как же переделать свою натуру? Стоит ли дальше жить?

Главное твое страдание сейчас от того, что ты мало знаешь, а что знаешь — далеко от истины.

Как во все времена среди правшей рождались, рождаются и будут рождаться левши, так всегда и повсюду рождается некий процент людей с влечением не к противоположному полу, а к своему. (А у некоторых оба влечения совмещаются.)

Вариант человеческой природы; и если мы не понимаем, зачем он природе нужен (очевидно, не для размножения), то это еще не значит, что мы должны определять его только как болезнь или порок. Не так уж мало людей твоего типа отличаются повышенными способностями, вносят огромный вклад в культуру, творят прекрасное и прекрасны сами. Не будем называть имена…

Любовь к кому бы то ни было, какая угодно — не порок вовсе: осуждать чувства не вправе никто. Порочны только действия, если затрагивают других, оскорбляют их чувства. Такие действия могут производить и люди с обычным типом влечения. Но чувства, какие угодно, — личное дело, и стыдиться здесь нечего.

Сосредоточь силы не на непосильной переделке своей натуры, а на одухотворении. Особенности твоих чувств твою душу не исчерпывают. Влечение — только часть человека, и от тебя зависит, стать ли его рабом, прислужником, роботом — или подняться выше.

Тэта, Омега и остальные

Уважаемый Недосягаемый!

Вам пишет обыкновенная закомплексованная уродина. Случай не такой уж тяжелый, ведь эта «уродина» прекрасно знает, что у нее отличная фигура, красивые, хотя и небольшие раскосые глазки, очаровательная ямочка на подбородке, длинная шейка. Я этому верю, когда мне говорит об этом мама, я даже вижу это, когда подхожу к зеркалу. Но куда же все это девается, когда я в школе, на дискотеке, когда наконец я вижу человека, который мне нравится? Я мгновенно превращаюсь в уродину. Я ощущаю себя длинной, тощей или, наоборот, коротконогой, жирной. То вдруг у меня маленький, до слез маленький бюст, то вдруг кажется, что все-все-все, кроме мамы, меня ненавидят. Вот недавно с пятой уже подругой разругалась. Я никогда не дружила с мальчиком, и у меня есть опасения, что я вообще останусь старой девой. А нравятся мне буквально все. И стоит кому-нибудь уделить мне хоть вот столечко внимания, я в него чуть ли не влюблена и уже представляю, как мы с ним гуляем по парку или как он пригласит меня танцевать.

Знаете, мне уже 16 лет, я в 9-м классе, отличница, за это меня презирают. А сейчас я Вам назову точную цифру, сколько раз меня приглашали танцевать; 21 раз, 12 человек. (В том числе и одноклассники, и вся шухоботь). Скажите, это нормально? И то, что я в таком возрасте еще не сбилась со счета? Один раз меня провожали дамой с дискотеки, но трудно назвать такую девушку, которую этот человек еще не провожал.

Я пробовала развивать общительность при помощи телефона, но мама закатила мне такое! Говорит, это подсудное дело. Может быть, я не совсем правильно это делала?

Кстати, о маме. Только она говорит мне, что я красивая, умная, что у меня в жизни все правильно, что любовь придет, что бюст (пардон) со временем будет. И если я еще не повесилась с тоски, то это ее заслуга.

Чего я от Вас-то хочу?! Ведь это не Вы, а Д. С. Кстонов имеет заочных пациентов. Я не знаю, не знаю, но помогите же мне! Хотя чем Вы можете мне помочь? Словам? Неустанные мамины уговоры на меня почти не действуют. Только я сама смогу победить свою неуверенность в себе, свою закомплексованность, ведь смогу, ведь да? Ведь я не безнадежная?

Напишите мне (о боже, как я обнаглела, до меня ли Вам?!), как сделать так, чтобы нравиться молодым людям, быть притягательной. (Причем во мне почти нет так называемого секса.) Вы знаете, ведь Вы же психолог и мужчина, в конце концов. Откликнитесь на мою просьбу! Если для этого Вам будут нужны дополнительные сведения о моем характере и вообще, то я Вам кучу писем накатаю…

— Уже откликнулись? — спросил Д. С, отложив письмо к горке того же профиля.

— Скажите, что такое "шухоботь"?

— Кажется, то же самое, что и «шушера». А что такое «шушера», я не знаю.

— Как вы полагаете, правильно ли ведет себя мама?

— Добросовестно поддерживает дочкину самооценку…

—..В том числе и эту самооценку…

— Да. Это правильно?

— Другого варианта не видится.

— Я бы еще посоветовал завести собаку.

— Можно представить, сколько времени дитя проводит в обществе зеркала.

— Думаете, намного больше, чем те пять подружек, с которыми разругалась?

— Но может быть, тех мамы не посадили с такой самоотверженностью на свое психологическое иждивение?

— Есть и папа, но и его недостаточно.

— Что и заставляет обратиться к мужчине, в конце концов.

— Ваш диагноз, прогноз?

— Здорова, неглупа, с юмором, эгоисточка. Типичное возрастное и средовое. Характер Тэта (см. гл. IV — В. Л.), с кокетливыми попытками приближения к Омеге. Всего вероятней, к моменту выхода нашей книги маме придется уже поддерживать самооценку внучки…

Айсберги доверия

Вдруг грянет и в тринадцать, и в десять (а то и в шесть, как у Д. С.) любовь — самая настоящая, самая жестокая, самая безнадежная, даже если взаимна…

Научить, помочь, облегчить?..

Дай бог не покалечить.

Вот только сейчас и мы решаемся вслух признаться, когда наших родителей давно нет.

О моей любви узнал тогда только один мальчик, однолеток, который был тоже влюблен в эту девочку. Не знаю, как он, но я выжил только благодаря этой взаимной исповеди.

Доверительность отношений — лучшее, на что можно надеяться. Но и в океане Доверия много айсбергов. Опасностью может стать и чрезмерное доверие к нам ребенка ко времени, когда ему уже пора выходить на поединок с судьбой в собственных доспехах.

Как раз когда есть доверие, а значит, и внушаемость, и зависимость, самое разумное и самое трудное — попридержать суждения, оценки, прогнозы, даже ясные, как дважды два. Загнать под замок советы. Посадить на цепь сопереживание… Трудно, невероятно трудно! Но хоть на десятую исполнимо…

Большинство предсказаний сбывается не потому, что они верны, а потому, что им верят и стараются опровергнуть.

— Думаешь, опять собираюсь воспитывать? Хватит, воспитывай теперь ты меня, если сможешь.

Серьезно, прошу помочь. Без тебя не справиться. Понимаешь, мне нужно себя понять. А чтобы себя понять, нужно вспомнить…

Мешает моя взрослость, моя, понимаешь ли, окостенелая личность.

Хочу вспомнить себя в твоем возрасте. Все, все, ничего не упуская, не обходя и самых секретных секретов, которые скрывались и от себя. Вот-вот, это… Себя ведь и боишься больше всех, и меньше всех знаешь. Я себя и сейчас не знаю, просто чуть больше опыта. Если бы можно было своевременно поговорить со знающим добрым другом… Старшие редко понимают, как трудно младшим, потому что не хотят помнить, какими были.

Хочу вспомнить свою любовь. Да, в твоем возрасте у меня была уже любовь. Вспомнить, чего приходилось стесняться, бояться, тайно желать…

Помоги мне вопросами. Спрашивай.

Может быть, легче будет задать вопросы, если представишь себя, например, доктором? Или моим родителем?.. Такое представить трудно?.. Ну а будто ты просто мой друг, старший друг. А я мучаюсь, жажду спросить, но стесняюсь, боюсь, что осмеешь, застыдишь или, что всего хуже, начнешь читать проповедь…

…Вспоминаю… Сначала только любопытство, еще непонятно к чему. Хотелось только узнать, выяснить… Но почему-то уже было страшно, какое-то волнение… Как будто спало внутри неведомое существо и стало потихоньку просыпаться…

Первый опыт: несвоевременно, неуместно, не так, как представлялось… Тревога: не так, как полагается, ненормально!.. Теперь-то я знаю, что тревога эта обычна, что бывает она у всех, во всяком случае у каждого, в ком растет не только животное. В тебе просыпается зов следующих поколений, быть может, несравненно более совершенных, чем ты, — как не бояться?.. Это была тревога за Тебя!

Но тогда эта причина, самая сокровенная, не сознавалась. Крутились неотвязно только самые пошлые глупости: "А что, если узнают? А как теперь я выгляжу, какое произвожу впечатление? Что сказать и что делать, если…"

— А у тебя как? — хотелось спросить кого-нибудь. — И у тебя тоже?..

Никто не объяснил, что эти желания чисты и святы, потому что это главное влечение жизни — жить, продолжаться — влечение, без которого не было бы ни тебя, ни меня, никого. Зато более чем хватало внушений, что это стыдно. Если бы знать, что врачи считают ненормальным как раз отсутствие влечения. И что это тоже не так!

Если бы объяснили, что у каждого своя жизненная стезя, свое время, своя тайная мудрость, своя норма!..

— Помнишь, ты спрашивал меня: "Зачем меня родили? Зачем живут люди, зачем человек? И вообще все — зачем?.." А я обещал подумать. Я и раньше думал об этом, еще когда был таким же, как ты. Многих спрашивал…

— Теперь знаешь?

— Еще не все.

— А немножно знаешь.

— Вот слушай… Это тоже сказка, но не совсем…

Жила-была Капля. Жила в ржавом кране, таилась себе потихоньку за переключателем, и пока кран не открылся, безмятежно спала.

Но вот однажды непонятная сила устремила Каплю куда-то — куда-то — куда-то…

Стоп!

Закрылась задвижка. А Капля повисла между краном и неизвестно чем. Висит и висит. Ну так что же?.. Обычное для всякой капли, не слишком завидное положение так вот висеть. Между тем сзади уже давно в нетерпении колыхались другие капли: "Эй, кто тут последний? Чья очередь?" — "Последних нет, дура. Есть только следующие!" — "Эй, ты там, не задерживай! Капай!" — "Ой! Молекулу отдавили!" — "Не капайте на мозги!.."

Капля задумалась.

"Кап иль не кап — вот в чем вопрос. Упасть вниз было бы, конечно, по всем правилам, но что дальше?.. А дальше вон — черная дыра! Канализация… А ведь я бы могла быть Росинкой, сиять, отражая солнце на каком-нибудь чудесном цветке… Я бы могла быть брызгой Ниагарского водопада — летела бы, целуясь с воздухом и искрясь, бесконечно летела бы… Господи! Если уж падать, то хоть с дождем на поле, чтобы подпитать какую-нибудь травинку! Или хоть в лужу, чтобы произвести пузырь — кратковременный, но потрясающий! А туда… Нет! Нет! Не хочу!! Не могу!!! А-а-а-а…"

Нет, не упала наша Капля, не упала, а… Испарилась. Ну, а что уж там приключилось с ней дальше, не ведаем.

Только одно скажу тебе по секрету. Мир задуман для Красоты. Капля тоже.

Понимающий мир

Стало быть, всё позволять?

Ни за что: из скучающего раба мы сделаем изнывающего со скуки тирана.

Книгу с названием «Скука» я приобрел в букинистическом. "Это надо же — так назвать", — подумал, увидев. "Психологическое исследование" — подзаголовок.

Книга эта вышла в свет еще перед первой мировой войной. Автор взял на себя труд расклассифицировать все виды скуки, как-то: скука в городе и в деревне; скука вялых и темпераментных женщин, скука мужчин, молодых, старых, холостых, женатых; утренняя и послеобеденная скука чиновников; скука от сознания смертности и так далее.

Читая, сообразил, что до сих пор неведомо для себя страдал восемнадцатью разрушительными видами скуки, а с прочтением прибавился девятнадцатый. Исследованному явлению автор напророчил незаурядную будущность: о прогрессом человечества, утверждал он, будет прогрессировать также и скука.

Я, понятно, заинтересовался, занимается ли кто-либо ныне, когда прогресс набирает вторую космическую скорость, целенаправленным изучением скуки. В чем состоит прогресс скукологии?

По этому вопросу у нас с Д. С. и состоялся небольшой симпозиум у него дома.

— Я вас слушаю… Очень интересно… — вяло пробормотал Д. С, нашаривая что-то на продуктовой полке.

— Устраним прежде всего односторонность подхода, — начал я в мягко-парадоксальном стиле Бертрана Рассела. — "Все жанры хороши, кроме скучного" — никак не могу согласиться с этим демагогическим афоризмом. Кое-какие скучные жанры я, например, поддерживаю и категорически одобряю. Мало ли кому что покажется скучным по недостатку образования. Мне вот, скажем, представляются скучноватыми папуасские языки, а ведь на самом же деле интересно необычайно. Далее, хорошо известно, что наряду с другими состояниями внутренней неудовлетворенности, такими, как, например, хандра, — о чем вы, коллега, в свое время упомянули, — скука является мощным стимулятором жизнедеятельности. Эйнштейн мечтал о должности смотрителя маяка… Болдинская осень…

— А мой подход предельно прост. Вам скучно? Скука — диагност! — перебил Д. С, внезапно войдя в риф-мотранс — Безмыслие, мещанство, пьянь и всякая другая дрянь, безлюбие, бездарный секс и добродетельная ложь, тупая, как вот этот нож, — все, все эти мутные речки, поштучно, вливаются в тупиковое «скучно»! Скука — боль Духа!

Выйдя из транса, Д. С. обратил внимание на юридический аспект. Скука, отметил он, не преследуется законом. Есть вещи, которые запрещено отрицать, осуждать, хвалить, вспоминать, делать-не-делать, но нет таких, от которых запрещено скучать.

В то же время, продолжал он, скука есть самое изысканное наказание как для скукоиндуктора (источника скуки), так и для скукоперцепиента (объекта скуковоздействия). Разумеется, не всегда можно показывать, что тебе скучно, не всегда это вежливо, но всегда можно показать скукиш в кармане. Скука — приговор окончательный и обжалованию не подлежит. У детей, во всяком случае, дело обстоит именно так. Это очень хорошо, что сейчас нам скучно, — добавил он, окончательно успокаиваясь.

И в самом деле, разговор стал скучнеть. Пришлось признать, что скука есть не что иное, как гипнотическое состояние. Очаровывает, парализует, риск не проснуться… Я подчеркнул, что в основе лежат объективные условия.

— Вот-вот! — Д. С. вдруг очнулся. — Скука не имеет объективной основы. Скуки в природе нет! Скука — бред! Нет оснований быть скучным человеком!

— А откуда же происходят скучные люди?

— Оттуда же, откуда и скука.

— Вы только что сказали, что скуки в природе нет.

— В природе нет, но есть в другом месте.

— ?..

— Скука сидит в животе у непонимания.

— В животе?!

(Продолжение следует.)

ВЕЛИКАН С ЛОЖКОЙ

Уважаемый В. Л.

Я прабабушка. У моего внука есть девочка Ирочка, 5 лет. Очень плохо кушает. Мать ее переживает, плачет, а иногда сердится и поступает так: дает хлебушка в ручку девочке, берет ложку, набирает супу: "Кусай! Жуй! Глотай!" Но Ирочка не жует и не глотает. Мама сует ложку с супом насильно в рот. У Ирочки раздутые щечки, мама кричит, Ирочка смотрит на меня, взглядом просит защиты от мамы.

Я, прабабушка, говорю: "Не хочет — не надо, проголодается — попросит сама". Мама обижается: "Не суйтесь не в свое дело". Ирочка плачет.

Я, прабабушка, говорю: "А мы, было время, плакали, что есть нечего. Получали хлеба по сто граммов на сутки, по крошке щипали, сосали, как конфету, черный, ржаной". Мама Ирочки говорит: "И что хорошего из вас получилось?"

Кто из нас прав? Или обе неправы?

Уважаемая редакция!

Мы прочитали отрывок из книги т. В. Л. Леей "Нестандартный ребенок" и с большинством его рассуждений согласны, так как и ранее действовали в основном так же.

Но вот глава "Как не надо кормить ребенка" вызвала целый ряд споров и требует, на наш взгляд, дополнительных разъяснений. Отец нашего восьмилетнего внука требует от нас точного выполнения всех пунктов этой главы. А мы (мать, бабушка и я — дедушка) во многом с ними не согласны.

Начну с пункта 1 — "Не принуждать".

Со времен нашего детства, во времена наших детей и по сегодняшний день мы повседневно слышим в, беседах с врачами и воспитателями по радио, читаем в литературе и твердо усвоили, что режим для ребенка — основная заповедь его воспитания, это самое главное для его здоровья. Во всех пионерских лагерях, во всех санаториях и других учреждениях требуют строго соблюдать режим питания и ни в коем случае не отклоняться от него. Наступило время завтрака, обеда, ужина — изволь идти, никто желания или нежелания ребенка не спрашивает. Из пункта же 1 следует, что не хочешь — не ешь, а когда захочешь — иди ешь. Так понял этот пункт отец нашего ребенка.

Из своей практики мы знаем, что если ко времени принятия пищи ребенок занят интересной игрой, он не ощущает голода, а если и хочется ему кушать, то ведь в данный момент ему больше хочется играть…

(Значит, не так уж голоден? — В. Л.)

Как же быть? Пусть играет? Но ведь так бывает почти каждый день. Значит, сегодня он будет обедать в 14 часов, завтра — в 15, а то и в 16? А когда же ужинать?

Вот пришел ребенок из школы, вскоре должен быть обед (у него ведь распорядок дня), так чего же его спрашивать? Настало время — иди кушать. Если же все обедают, а он занят другим, то кто же его кормить будет?

…Теперь в отношении меню. Мы считаем, что ребенок должен есть все, что приготовлено, а не капризничать: "Этого я не хочу, дайте то, что я хочу, или я вообще есть не буду". Если пустить ребенка на самотек, то он скоро заболеет желудком.

С уважением семейство М.

Уважаемые бабушка, дедушка и мама!

Вы, конечно, вправе соглашаться или не соглашаться с какими угодно пунктами. Но хотелось бы, чтобы мы с вами согласились в одном: расписать жизнь и воспитание ребенка по пунктам легко на бумаге, но сложно в жизни.

Вы ничего не написали об индивидуальности вашего ребенка, кроме того, что почти каждый день ему больше хочется играть, чем обедать. А это, надо заметить, характерно для очень многих сытых детей. И этому можно радоваться — это значит, что ребенок ваш упорно желает оставаться здоровым.

Очень хорошо, что вы стараетесь выполнять советы специалистов и следите за режимом ребенка. Хуже, что по этим вопросам у вас в семье "целый ряд споров".

Не получается ли, что ваше обожаемое дитя становится свидетелем ежедневного ломания копий по поводу его желудка? Не пустили ли вы ЭТО на самотек? Гораздо опаснее, чем раз-другой в неделю недоесть обед или пропустить ужин.

Станете ли вы сами есть, не спрашивая себя о своем желании или нежелании, без аппетита, давясь от отвращения, только ради соблюдения распорядка?

Всегда ли будете преодолевать разыгравшийся аппетит только потому, что до обеда осталось, допустим, еще восемь минут?..

Мины в глотку. Твердо высказанное убеждение приходится повторять: НЕЛЬЗЯ ПРИНУЖДАТЬ К ЕДЕ. Заставлять есть — противоестественно. Ни одно живое существо в Природе не ест по принуждению и не принуждает к еде детенышей.

Но МОЖНО, а часто и НУЖНО принуждать НЕ есть. В том или ином случае — болезнь, аллергия, необходимость режима и дисциплины, иногда даже и в наказание — НЕ ЕСТЬ. (Сегодня, например, по случаю особо выдающихся успехов в поведении обойтись без мороженого.)

Принуждение в еде — только с частицей НЕ!

Что такое аппетит — чувство голода?

Не только сигнал ПОТРЕБНОСТИ организма в еде. Еще и сигнал ГОТОВНОСТИ принять пищу, переработать, усвоить. Депеша желудка: "Готов выделить ферментные соки! Уже выделяю!.." Послание ото всех клеток тела: "Предыдущая пища усвоена, израсходована. Готовы к принятию новой. Нуждаемся!.." Приказ мозга: "Всем-всем-всем и себе самому включительно! Настало время уделить внимание вопросам питания!"

А что такое еда без аппетита?

Насилие над организмом: наполнение его пищей, которую он НЕ ГОТОВ усвоить.

Принуждая ребенка есть против воли, тогда и то, что считаем необходимым МЫ, а не его организм, рискуем просто-напросто отравить его. Слишком сильно сказано?.. Острые отравления всем известны: проявляются бурно. А хронические могут иметь вид безотчетных недомоганий, непонятных простуд, головных болей, немотивированной конфликтности, капризности, возбудимости или вялости…

Войдем в положение человека, ежедневно много лет подряд принимающего пищу не потому, что это нужно ЕМУ, а потому, что это нужно кому-то другому. ("Ну, за маму… За папу… За дедушку… За того мальчика…") Как он впоследствии сможет отличать истинные, СВОИ желания от чьих-то посторонних, навязанных — потребности от псевдопотребностей, — когда все сбивается и путается на корню?

"Почему он стал пить?" "Почему курит, ведь это так отвратительно?!"

Почему? Поищите одну из главнейших причин в раннем детстве, когда он стал есть, несмотря на то что это ему было отвратительно.

Почему ничем не интересуется, ничего не желает знать, делать, ни к чему не стремится?

А знакомо ли вам слово «пресыщение»? Знаете ли, как оно всесторонне?..

Запомним: ребенок, систематически принуждаемый к еде, неизбежно вырабатывает ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ ОТНОШЕНИЕ — негативизм — И НЕ ТОЛЬКО К ПИЩЕ.

"Зги взрослые только и делают, что заставляют есть… Только и делают, что заставляют…"

Детство — время бессознательных обобщений. Отрицательное отношение к еде легко переходит в отрицательное отношение к людям, в негативизм ко всему и вся. Представим себе хоть на минуту, что весь мир стал Заставляющим, Навязывающим, Принуждающим… Ежедневная необходимость сопротивляться… Сдаваться, притворяться сдающимся…

"Насчет кормления у нас вообще проблемы не было, — пишет читательница Н. 3-ва из Хабаровска, счастливая мама двоих выросших здоровых, жизнерадостных дочек, — Как бы и кто меня ни убеждал кормить детей по часам, я кормила только тогда, когда они действительно захотят есть. И не надо было кушать за маму, за папу, не надо было прыгать вокруг них козликом и рассказывать сказки для улучшения пищеварения. Я рассуждала так: если бы рядом со мной сидел великан и совал мне в рот ложку, когда я не хочу есть, что бы я сделала? Я бы выплюнула все, бросила в него ложку и убежала.

Благонамеренные принудители! Имейте в виду: своим каждодневным насилием вы подавляете у ребенка способность наслаждаться жизнью, радоваться — святое право каждого существа. Вы убиваете способность ко всякой радости. Вы закладываете мины и под телесное здоровье, и под душевное.

Еще о режиме и неких НО. Да, режим — это хорошо. Да, мы за режим!

Но… И режим режиму рознь, и человек человеку — в своей способности к режиму.

"Ритмики" и «дизритмики» часто выявляют себя уже с младенчества. С одним никаких проблем, по часам само собой — сам, как часы. С другим круглые сутки наперекосяк.

"Болен… Ненормален?!".

Нет, мама и папа, нет, бабушка и дедушка. Совсем не обязательно болен. Может быть, даже наоборот: здоровей многих прочих. А просто он вот такой, такая его природа. Трудно, конечно. Приспособлять надо? Надо. Но…

Взвесьте спокойно: что приносит больше ущерба: самотек или непрерывная война с самотеком?

Фанатиков расписания хочется иногда спросить грубо: а зачинали и рожали вас по расписанию?

"Можно ли позволять ребенку в любое время, когда ему захочется, хватать колбаску, яблочко, бутерброд, конфету, печенье?"

Ответ первый. Нет, лучше не позволять. Непорядок перебивает аппетит, нарушает режим, дойдет и до распущенности. Наконец, накладно.

Ответ второй. Да, иногда, изредка можно. И даже нужно. Вопрос лишь — когда именно.

Вдруг в самое неподходящее время сильнейшее желание есть, волчий голод. Почему вдруг, откуда? Десятки возможных причин: сильный расход энергии, перебегался или недоел раньше, спад нервного возбуждения, перемена атмосферных условий, вызвавшая понижение сахара в крови…

Есть дети, имеющие потребность в частой аритмичной еде. Есть стремящиеся по непонятным причинам (вполне сыт!) постоянно что-то жевать, грызть, мусолить, сосать (включая, увы, и собственные пальцы). Не очень приятно, что и говорить. А причины?..

У некоторых признак неустойчивости обмена, временного недостатка неких веществ. У других — свидетельство невротичности или депрессивного, способ спасения от внутреннего дискомфорта. (Не заметили ли вы, что ребенок ваш особо стремится жевать-грызть-сосать в периоды конфликтов, неудач и тревог? Не подозреваете ли, что ему кажется, будто он недостаточно любим?..)

Ну, а у третьих… Вариант нормы. Так называемый травоядный тип, более других родственный жвачным и грызунам.

В тысячный раз доводим до сведения, что человек всегда был и останется живым существом. Не ребенок для режима, а режим для ребенка.

Не мешать выздоравливать. Нет вопроса, когда по тем или иным причинам (аллергии, расстройства пищеварения и т. д.) должны быть ИСКЛЮЧЕНЫ из питания те или иные продукты, тем более если опыт уже показал, что они для ребенка опасны. Запрет, твердое НЕ.

Сложнее — когда есть по врачебным предписаниям НУЖНО, а ребенок НЕ ХОЧЕТ — или вообще, или предписанное. Частая ситуация.

"Смотрите, какой худой, слабенький — и ничего не ест, не впихнешь!.." "Доктор рекомендует лимоны, а ее от одного вида лимона рвет". "Малокровие, а не ест мяса".

Больной отказывается от лекарства. Как быть?..

Разница между «твердым» и «мягким» родителем в таких случаях выявляется с кинематографической четкостью. «Твердый» идет напролом: применяет силу, посулы, угрозы, обман, что угодно — надо, значит, надо, и все! «Мягкий» разводит руками, проливает слезы…

"Ну а как же, а как все-таки быть?.. Решите же наконец и предпишите!"

Однозначно не решишь, не предпишешь. Однозначность опасна. Отказ от еды при болезни может быть и проявлением глупости организма (нарушения саморегуляции), и проявлением мудрости.

Ребенок, конечно, не понимает своей пользы! А понимают ли взрослые?..

Всегда ли правильно работает в болезни инстинкт? Не знаем. Всегда ли верно авторитетное мнение? Сомневаемся.

Рискуем — и настаивая, и уступая.

Но все-таки в большинстве таких случаев гораздо меньший риск уступать сопротивлению ребенка, особенно если оно проявляется такими резкими симптомами, как тошнота. И Природа ошибается, но реже, чем доктора. Мы исходим из своих принципов и научных данных, а природа ребенка — из своей сути, из опыта многих тысяч поколений и многих миллионов лет эволюции. Отказ от еды в болезни — не просто признак неблагополучия, но и первейшая самозащитная мера — внутреннее очищение. Сейчас плохо ест, чтобы хорошо есть потом. А когда? Природа подскажет. Худеет, чтобы поправиться. А когда? Терпение.

ВНИМАНИЕ! ПРИ НАРАСТАНИИ НЕДОМОГАНИЯ, ПРИ ПОВЫШЕННОЙ ТЕМПЕРАТУРЕ, ПРИ СИЛЬНОЙ ГОЛОВНОЙ БОЛИ, ПРИ БОЛЯХ В ЖИВОТЕ, ТОШНОТЕ, РВОТЕ, ПОНОСЕ — НИКОГДА НЕ НАСТАИВАТЬ НА ЕДЕ! ДАЖЕ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ — ОПАСНО!

Как же быть с детским садом? Таких писем не одно и не два.

"У меня двое детей, — пишет работница К-ва из Челябинска, — и насильно никого из них я не кормила. Но вот моя младшая пошла в детский садик, в подготовительную группу. Каждое утро начинается со слез и скандала: "Не пойду в садик, меня там силой заставляют есть, когда не хочу, и пить кофе и какао!" (Она их не любит.) Я устала уже каждое утро ее уговаривать. Попросила няню не кормить дочь, если она не хочет, а она в ответ: "Глядя на нее, другие не едят".

Как же быть? Может быть, я не права?"

Уважаемая мама, вы абсолютно правы. И трижды права прабабушка, с письма которой мы начали.

Заявляем со всей ответственностью, что насильственное кормление в яслях и детских садах наносит детям массовый вред. Нужны срочные специальные распоряжения, строго запрещающие кормить детей принудительно.

Нет ни у кого права насилия над организмом и психикой человека, даже если он подает неудобный пример.

Москва, журнал "Семья и школа", психологу дяде Володе Леей.

Здравствуйте, дядя Володя! Прочитала Вашу статью, что нельзя насильно кормить детей. Но меня по-прежнему бабушка и мама заставляют есть силком, а я не могу и не хочу. Тогда они угрожают наказанием, бьют и истязают пищей. Как мне быть?

Помогите, дядя Володя, убедите их, ведь я стала толстушкой, и мальчишки смеются надо мной.

Катя. 9 лет, учусь в третьем классе (отличница).

Здравствуй, Катя!

Постараюсь помочь, может, и это письмо уже поможет. Но воспитание взрослых — задачка не из простых, как видишь!..

Я успел узнать много разных детей и родителей, очень разных. И скажу вот какую правду: все родители, все бабушки и мамы желают своим детям только самого хорошего. Но многие просто не знают, что делать, как жить, чтобы было хорошо. И делают ошибки. Даже когда человек много знает, все равно ошибается. Но если только человек поймет свою ошибку, он ее, конечно, постарается не повторять. Особенно если любит того, кого по ошибке обидел…

Не расстраивайся оттого, что, как ты пишешь, "стала толстушкой". Если ты немножко или даже множко толще, чем другие или чем тебе самой хотелось бы, не беда. Я, например, был в детстве одно время толстый и очень расстраивался, казалось, все только и смотрят, какой я, и смеются. (По глупости я еще тогда боялся смеха.) А на самом деле на меня и внимания-то почти не обращали. Раз только какой-то умник сказал: "У, жирный", — и все. Но этого было достаточно, чтобы испортилось настроение надолго. Я думал тогда, что похудеть — это главное в жизни, вот до чего додумался. А потом стал усиленно заниматься зарядкой, бегал, катался на коньках, играл в мяч, танцевал и нечаянно похудел. Теперь я даже хотел бы потолстеть, но не получается.

Еще, Катя, расскажу тебе как мальчишка один наш секрет.

Знаешь, почему мы смеемся над девчонками?

По двум причинам. Первая: по глупости. Некоторые из нас умнеют чересчур медленно.

А вторая: от страха. Боимся, что девчонки будут над нами смеяться, вот и стараемся… В общем, тоже глупость.

А кто худой, кто толстый — это для нас, мальчишек, ей-богу, не важно. Главное, чтобы девочка была добрая и умная, пускай и стеснительная. И чтобы не была занята только собой.

То, что ты отличница, хорошо. А я тебе желаю еще быть счастливой.

Когда-нибудь это подсчитается… Огромное количество физических и духовных сил детства уходит на сопротивление убийству этих сил.

"Какая там закалка!.. Вон какой слабенький: промок — простудился, глотнул холодной воды — ангина, искупался — воспаление легких!.. Нет уж, отложим-ка эту закалку до лучших времен, а пока полечимся".

Только вот почему-то лучшие времена все не наступают, все откладываются до гробовой доски.

Поймем наконец: закалка — не панацея и не гарантия от болезней, но средство сопротивления. От смерти не сшсает ни детей, ни взрослых. Но делает жизнь достоиной жизни.

Статистика: дети тревожных родителей болеют в среднее в четыре раза чаще, чем дети беспечных.

Вопрос: что же причина, а что следствие?.. Не потому ли и тревожны родители, что ребенок болезнен?

Зависимость двусторонняя, но характер родителей более значим. Очень уж часто достаточно бывает на время расстаться с "генератором стресса" (обычно, увы, мамой или бабушкой), чтобы по непонятным причинам вдруг перестать болеть, и вернуться, чтобы начать болеть снова, под бдительнейшим наблюдением.

Каждый день мы заставляем ребенка сидеть в душном помещении, почти не шевелясь и работая при том головой; каждый день со слепой настойчивостью насилуем его внимание, убиваем восприимчивость и мешаем развиваться способности к самоконтролю; каждый день требуем то, что сами же отнимаем! Сорок пять минут неподвижности в классной духоте! А пятью сорок пять, шестью сорок пять — сколько будет?..

Самые жизнеспособные худо-бедно умудряются вырывать свое за счет ли бешеной активности в допущенное время, за счет ли прогулов… Ничего, как-то держатся. А недобирающие — рыхлеют, толстеют, худеют, бледнеют… Пассивные делаются апатичными, активные — неусидчивыми, раздражительными, склонные к меланхолии впадают в тоску, склонные к веселью — в дурашливость…

Даже такие, казалось бы, специфические расстройства, как заикание и навязчивые действия, процентов на пятьдесят, если не больше, связаны с воздушно-двигательным голоданием.

Но самое страшное, что ребенок, принуждаемый к духоте и малоподвижности, медленно или скоро отучается и по-настоящему двигаться, и нормально дышать: его дыхание делается поверхностным, его мышцы и нервы начинают киснуть и забывать, для чего они предназначены, превращаются в паразитов, живущих за счет желудка.

Огромный ущерб развитию, залог будущих гипертоний и склерозов, сокращение жизни, худосочие духа.

Этот прогульщик — полуспортсмен сегодня еще сопротивляется, но и ему уроки бессмысленного самоотравления не пройдут даром. Природа обманчиво терпелива. Далеко не всегда она протестует против насилия сразу, открытым текстом. Гораздо чаще отсроченно, как бы по другому поводу…

Симпозиум по скукологии (продолжение).

— Так вот, — Д. С. уселся поудобнее, — извините… Александр Дюма сказал после ужина в каком-то салончике: "Если бы там не было меня, я бы сдох со скуки". По-видимому, у него неплохо работали лобные доли мозга, как вы считаете?

— М-м…

— Это я к тому, что один из признаков нарушения лобной функции — утрата способности испытывать скуку. Есть гении, веселящие целый мир и умирающие от скуки в буквальном смысле. А лобный больной — патологически скучный человек, не чувствующий скуки. Счастливец!..

— Позвольте, позвольте. Не могу согласиться. Огромный процент человечества…

— Минутку, я не закончил. Лобные доли, говорю я, являются главным центром ОЩУЩЕНИЯ скуки, а также и главным органом борьбы с нею. Неощущение скуки достигается двумя противоположными способами. Либо самоотключение лобных центров — всякого рода балдеж. Либо, наоборот, их повышенная активность — всякого рода творчество.

— Балдеж творческий?

— Можно и так. Теперь представим себя в положении человеческого детеныша, природная психогенетическая программа которого состоит в скорейшем и интенсивнейшем развитии этих самых лобных долей.

— Но…

— Подождите, я только начал. Я говорю: ДОЛЖНА состоять, я убежден, что так и задумано. Именно потому, что такая программа в нормальных человеческих детенышей вложена, они так невыносливы к скуке и так яростно с нею борются. Лобные доли жаждут работы, чтобы развиваться. А когда не получают работы или когда с ней не справляются — тотчас же рождают внутри себя эту вот боль, называемую скукой, производят судорожные всплески, а далее тем или иным способом отключаются. Вот откуда эти внезапные приступы нелепого буйства или тупой ступор…

— Без-лобное поведение?

— Все поведение учащихся, вся история педагогики, хотел я сказать, — это история борьбы лобных долей за свое существование. По моим подсчетам, девяносто процентов бодрственного времени ребенка уходит на сопротивление скуке. Разумеется, с вариациями…

— А у взрослых?

— Еще не подсчитал. Но уже сделал вывод, что скучные взрослые — это дети, отравившиеся взрослятиной.

— Симптоматика?..

— Широчайший спектр отупения. Тоска, ищущая себе причины. Создание искусственных напряжений, от выяснения отношений на пустом месте до построения бредовых систем. Азартные игры и наркотики всяческие. Расцвет пошлости до извращений включительно. Вандализм, жестокость, садизм, самоубийства…

— Все это описывали старинные исследователи скуки ученической, экспедиционной, корабельной, армейской, тюремной…

— В семейной примерно то же. Попробуем теперь уяснить общие знаменатели. Скука всех бесчисленных видов предполагает некое замкнутое сообщество…

— Знаменитая провинциальная скука?..

—..Да, или замкнутое пространство, замкнутое время.

— Коварнейшая скука путешественников, описанная еще, кажется, Плинием Старшим…

—..Да, и скука туристов, засоряющих планету. Короче говоря, замкнутость жизни. Не обязательно внешняя, но обязательно внутренняя. В любых условиях, хоть в раю, такая вот обреченность, такая обязанность — жить, такая кошмарная необходимость. Жить, когда нет настоящей борьбы за жизнь. Когда нет истинного познания. Когда нет любви, когда нет творчества…

— Нет, короче, полноты жизни.

— И главное, осмысленности, дающей полноту и жизни самой стиснутой и суровой. Когда нет веры, соединяющей жизнь отдельную с жизнью общей, хотя бы через посредство еще только одной другой жизни, совсем маленькой, хотя бы через собачку. Вот на этот отрыв, на отторжение души от духовного тела мира она и ответствует болью…

— Похоже, мы с вами рисуем довольно заурядную картинку из жизни ребенка.

— Слава богу, сами они стараются рисовать картинки другие. Благодарение природе, дети еще играют.

— А мы им помогаем.

— Вот-вот. Одна из дьявольских услуг — организованный досуг. Скука рождается, когда умирает игра. С раннего возраста, с помощью доброго дяденьки Телевизора торопимся сделать детей пассивными потребителями интересненького, одновременно заставляя есть кашу под названием «надо». Потребляй, потребляй, глотай, для тебя все это произвели интересные дяди и тети. А потом удивляемся, почему же не развивается самостоятельность, интересы, фантазия и откуда такая избыточность эгоизма. "Надо — пил, надо — ел, сам себе я надоел", — как сказал один мой знакомый старичок.

— Сколько ему лет?

— Семь с половиной.

— Солидный возраст, почти пенсионный. А чем болеет?

— Чем надо, тем и болеет. Мечтает заболеть чем не надо. И знаете, что еще мне сказал? Я, — сказал он, — живу очень разнообразно. Это очень скучно".

— Что имел в виду?

— У него много разных занятий — музыкой, языками, спортом, ручным трудом и прочая. Много всяческих игр и игрушек, книжек, одежек — в общем, целый "Детский мир".

— От разнообразия, помнится, скучали владельцы восточных гаремов и китайские императоры. Ну а что вы посоветовали?..

— Врачебный секрет. Когда он ушел, я еще раз сказал себе, что развлекать детей — дело вредное.

— Однако ж сплошь и рядом мы видим, что дети, предоставленные себе, маются от скуки и организуют такую энтропию, что только держись… Созидательных игр, как правило, не получается. А получается…

— Тарарам и бедлам, совершенно верно. Взбешенная пустота. Но ведь это и неестественно, когда дети предоставлены только себе. Детство творчески питается Большим Миром, а Большой Мир — детством. Скука со всеми ужасами рождается, когда между детьми и Большим Миром возводятся перегородки. Так называемая учеба. Так называемые учебники. Так называемые уроки. Так называемые детские площадки.

— Но ведь все это как раз для того, чтобы они не скучали, учились быть взрослыми.

— Совершенно верно. А получается в основном насильственное удержание в роли детей. Вот и приходится учиться быть взрослыми по-своему. Посмотрите на компашки нынешних пуберов. Уже лет с тринадцати что они делают, собравшись вместе?

— Сидят балдеют.

— Подавляя в себе детство со страшной взрослой силой. Отчего и остаются так долго дорогостоящими инфантилами. Дети, разучившиеся играть.

— Как же быть?

— Что мы можем требовать от сегодняшнего родителя, учителя, воспитателя, от себя самих, понимая, что в каждом из нас томится ребенок, покалеченный скукой? И более того, зная, что ребенок этот находится на службе у Скуки?.. Вдруг взять да и запрыгать на одной ножке?..

— А почему бы и нет?

ЖИЗНЬ И ПРАЗДНИК

(Перевод с детского)

— Мама! Папа! Давайте.

ОБЪЯВИМ ВОЙНУ СКУКЕ у себя дома!

Пусть будет разок-другой недостирано белье и недомыта посуда, пусть пол не всегда будет зеркально чистым и отметка не всегда лучшей, пусть и то не совсем так, и то не вовсе эдак, пускай даже и все не так!.. Но пусть каждый день будет у нас хоть самый маленький праздник Наш общий праздник!

Не подарки нужны мне, и не мороженое, и не фигли-мигли с картинками — нужен ТЫ, папа, нужна ТЫ, мама. Душа в чистом виде! Событие!

Так, так!.. В поход — да, обязательно! И кукольный театр — да! И рыбок!.. Сначала придется насчет аквариумов?.. Заметано, я буду у вас заврыб, мне и рыбу в руки, идет?.. И собаку! Интересная мысль?.. Надо только найти самую подходящую… Гулять выводить придется, прививки всякие… Собака — это, конечно, еще целый я — зато радости!.. А еще давайте накупим масок и будем устраивать маскарад!

И еще: вместе превращать «НАДО» в «ХОЧЕТСЯ»! Интереснейшая игра!

Вот возьмем хоть эту скучную дурацкую задачку про эту самую канаву… Как там? После того как землекопы, копавшие канаву, вырыли 11 м канавы, осталось на 9 м больше канавы, чем уже вырыли канавы в прошлый раз, когда надо было вырыть по плану на 5 м больше канавы, чем вырыли в предыдущий. Сколько всего метров канавы надо было вырыть землекопам за два дня копки канавы? Канава, канава, канава моя… Пропади она пропадом, эта канава. А задачку мы все равно решим! Знаете как? Заменим землекопов на футболистов (хоккеистов, мороженщиков, мушкетеров, артистов балета…). Не сколько канавы, а сколько голов за два матча — побеждать, в финал выходить! А может, взять да и разыграть на нашем настольном хоккее — идея?..

А я сам знаете какую задачу придумал?

На уроке скуковедения плохой ученик Ваня зевнул 16 раз, а отличница Маша в два раза больше. Учитель зевнул в три раза больше, чем Ваня и Маша, вместе взятые, но он зевал, отворачиваясь к доске, никто этого не видел. Сколько же раз зевнул учитель?

А угадайте, в какую игру можно превратить уборку, готовку, стирку, хождение в магазин и все прочее?..

В домашнюю лотерею!!! Досталось — делай, изволь. Но и приз получай, приз-сюрприз!

Давайте устроим дома:

— театр (кукольный, масочный, пантомимический, драматический, комический, всевозможный),

— художественную мастерскую,

— музыкальный клуб,

— технический клуб,

— литературный клуб (обмениваемся новинками, пишем стихи, рассказы, выпускаем свой журнал…),

— живой уголок (птицы, звери, насекомые…),

— общество коллекционеров (марки, спичечные коробки, фотографии артистов, значки, книги, идеи…),

— авто-мото-вело-фото,

— самодеятельную спортивную секцию,

— туристическое содружество,

— шахматный клуб, столярную артель, школу сказочников — все что угодно и все вместе взятое!!!

Пожалуйста, поймите, поверьте: игра для меня — это жизнь! Это самое важное на свете, это очень серьезно, это почти все!..

Почему игра так мне нужна, почему так развивает? Потому что для меня это единственный способ освободиться от роли ребенка, оставаясь ребенком.

Так же, как и для вас, взрослых, единственный способ стать снова детьми, оставаясь взрослыми.

Я — кто хочу и делаю что хочу! Строю и разрушаю, учу и воспитываю, наказываю и награждаю, люблю и сражаюсь, рождаю и убиваю!

Я живу, я творю!

Играем в футбол, в хоккей, в шахматы, в бадминтон? Помогаем шить платье для куклы, рассказываем сказки, бегаем в салочки, плаваем, строим дом, ходим вместе в лес, в зоопарк, в театр, в кино? Все это хорошо, очень хорошо!.. Только МАЛО!!!

В подвижных, спортивных и деловых играх мы, конечно, сближаемся, но все же еще далеко не на равных, каждый из нас остается собою, и только. То и дело учите, указываете, помогаете, покрикиваете, поглядываете на часы… И в голову не приходит на это время совсем перестать быть родителями!

Что ты скажешь, мама, если я предложу тебе стать: моей младшей сестрой Снегурочкой Малышом Золушкой Багирой Дюймовочкой Каштанкой, а я буду: твоим старшим братом Дедом Морозом Карлсоном Принцем Маугли опять Принцем Др-р-рессировщиком…

Моя стихия, моя главная жизнь — игры ролевые, с перевоплощением, с САМО забвением!..

А ты, папа, а я буду:

не желаешь ли стать:

— новорожденным младенцем

— возить тебя в колясочке и поить из бутылочки

— коровой

— пастухом

— людоедом

— котом в сапогах превратившимся в мышку

— двоечником директором

— Винни-Пухом

— Кристофером Робином другом индейцев

— вождем индейцев

— Бекки Тэчер

— Томом Сойером

Согласны? Прекрасно! Теперь поглядим, как это у вас получится…

Э, нет! Не то, НЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ.

Жалко смотреть на вас, взрослых, позволяющих себе поиграть с нами по выходным. Почему вы не выпускаете себя из взрослости? Чего вы боитесь?.. Вместо настоящей жизни в игре, всерьез, как только и можно играть, всего лишь снисходите, делаете одолжение да еще притворяетесь. У некоторых так и написано на лице: вот, глядите, как я дурачусь с вами, такой солидный большой дядя, такая заслуженная тетя, как же с вами забавно, как мне не ай-яяй…

Имейте смелость отдаться игре целиком, изнутри, и вернутся к вам мир и душа.

Игра — дверь из Действительности в Возможность. Всегда открыта в обе стороны!..

Ни праздность, ни рабский долг не создали ничего хорошего в этом мире. Все прекрасное рождено в содружестве Труда и Досуга. Давайте же искать способы наполнять праздником каждый будничный миг, каждое зернышко бытия превращать в СО-БЫ-ТИЕ. НАШИ УСИЛИЯ НЕ ПРОПАДУТ, ОНИ СКАЖУТСЯ И В СЛЕДУЮЩИХ ПОКОЛЕНИЯХ.

Некогда?.. Дел невпроворот, стирка, готовка, в магазин, голова болит, чинить чайник, диссертация на подходе?.. Страшно?.. Ну а вдруг просто выскочить, повозиться минут пять?! Устроить жмурки, кошки-мышки, возню-беготню!.. В прятки?! В чепуху?! Войну косинусов и синусов, парад тангенсов и котангенсов, с неожиданным покушением?!

Вспомните, разве сами вы не мечтали о ТАКИХ РОДИТЕЛЯХ? Сколько было надежд, сколько терпеливости.

Мама и папа!.. Вы родили страдание, родили риск, родили смертного — все всерьез. Я послан вам не ради вашего ублажения и не ради моего ублажения вами, не ради какого бы то ни было ублажения. Но и не ради страдания, нет и не ради труда и только труда — ради праздника тоже, ради игры и прелести каждого мига. Я вас зову!

ЕСЛИ БЫ СНОВА ДЕТСТВО.

Анкета. Ответьте, пожалуйста, на следующие вопросы сколь угодно подробно. (Можно только себе.)

Если бы вам предложили опять стать ребенком, пережить детство, согласились бы вы или нет? Почему?

Какие-то моменты да, какие-то нет? Если не секрет, почему?

Если бы вам дали сказочную возможность выбрать себе детство и вместе с ним целый мир заново, включая и родителей, что бы вы выбрали? Чего (кого) бы себе пожелали?

Если бы вам пришлось снова стать тем ребенком, каким вы были, жить опять в том же мире, но притом была бы возможность воспользоваться вашим взрослым опытом, знаниями, — то каких знаний, какого опыта вы пожелали себе, ребенку?

ОБРАЗ ДОМА

"Дом был для меня адом, доктор. Скандалы и обвинения, запреты, недоверие, слежка… Постоянное насилие над волей, связанность… Равнодушие, одиночество, скука… Дом сломал меня, доктор…"

"Дом был для меня раем, и за это я поплатился. К реальной жизни оказался неприспособленным — сплошные разочарования. Тоска по несбыточному, поиск невозможного, в конце концов атрофия воли…"

Не произвожу вычисления, насколько детство этих людей действительно отклонялось, в плюс или в минус, от некого среднего.

Относительным раем дом может стать, допустим, из-за незначительного физического недостатка, над которым посмеиваются на улице и в школе, а дома сочувственно не замечают; или по причине чудесной возможности закрыть за собой дверь отдельной комнаты и поваляться всласть на кровати; тебя не трогают, с тобой разговаривают, только когда тебе этого хочется; с тобой вдоволь играют, тебя безнасильно кормят, заботятся — вот и прекрасно! Так и быть должно? Да. И вот еще один маленький нюанс, сдвиг на пылинку: допустим, тебя не одернули, когда ты в первый раз положил ноги на стол, а потом так уж повелось — и вот дом превращается в место, где тебя холят и лелеют, где ничего не требуется, где все дозволено…

Ничего подобного! Дом — это место, где тебя заставляют, проверяют, ругают, наказывают, где тебя не понимают и обвиняют, где от тебя требуют, бесконечно требуют и более ничего…

Тоже сдвиг, на пылинку, — и заслонилось все. От дисциплины до абсурда — один шаг, как от свободы до хамства.

Дом-"ад" — выпускной класс невротиков с комплексами неполноценности, неустойчивых и неискренних, неуживчивых и завистливых, с неизбывным чувством вины и неизбывными обвинениями в адрес ближних и дальних.

Дом-"рай" — плодилище эгоцентриков, самовлюбленных, неудовлетворенных, разочарованных.

Необозримая палитра сочетаний того и другого.

Нет! Ни адом, ни раем не должен быть дом для ребенка — но местом, где можно жить. (Только не единственным!) Местом, где жить хочется, но не в той степени, чтобы стремиться им ограничиваться. Откуда можно уверенно выйти и куда радостно возвращаться. Где представлено все — в соотношении с жизнью, — где если и нет гармонии, то остается надежда…

Семи лет то ли приснилась, то ли придумалась такая маленькая сказка. Жил хороший человек У него был волшебный фонарик. Когда он зажигал этот фонарик, то становилось видно, какие все хорошие, и как всем больно и страшно, и как можно жить, ЧТОБЫ ВСЕМ БЫЛО ХОРОШО. И ходил этот человек и светил повсюду фонариком… Но нашелся другой, который не хотел, чтобы было хорошо, и прятался от фонарика, чтобы никто не увидел, что и он может быть хорошим… И однажды, когда хороший уснул, украл у него фонарик — хотел разбить. Но не тут-то было: фонарик волшебный, не разбивается, в воде не тонет, в огне не горит… Закопал в землю. До сих пор ищем…

СВЕЧЕНИЕ

— прием, заимствованный, как и многие другие, из психотехники гениев коммуникабельности. Осваивается легко каждым, кто поймет суть. Фантастические результаты и с детьми и со взрослыми.

…Вам, конечно, знакомы выражения: "его лицо осветилось улыбкой", "весь светится", "лучистые глаза"… Вы много раз видели, как это происходит с людьми, и на экране, и в жизни. Вам встречались и люди, у которых такое свечение почти постоянно — "солнечные натуры". Такие люди привлекательны, даже если некрасивы, увечны, стары.

Они красивы, они излучают Тепло и Свет.

А вы замечали когда-нибудь, как светитесь сами?

Не замечали. А ведь это иногда происходит и с вами. Увидеть это самому невозможно. Воспринять это может Другой.

ВСЕГДА И ВСЮДУ,

СО ВСЕМИ И С КАЖДЫМ

вы можете воспользоваться волшебной силой внушения. Вы можете включить внутренний Свет. Вы можете излучать Тепло. Внушайте себе, что внутри у вас горит очаг, свеча, костер, печка, солнце, звезда (образ любой, слова не имеют значения) — в груди, в голове, в глазах — в мозгу, в сердце, в душе — горит и сияет некий источник Тепла и Света. Вы сами этот источник Вы греете и освещаете все вокруг. Это то, что всегда в вас есть, что было и будет. Вспоминайте состояния интереса, дружеского расположения, симпатии, радости и любви к кому-то — состояния, которые хоть раз в жизни (наверняка больше!) возникали у вас по конкретным поводам — вспоминайте — и включайте — без повода, просто так!

Наступит момент, когда эти состояния будут приходить к вам сами,

ЛЕГКО, ЕСТЕСТВЕННО,

НЕПРИНУЖДЕННО,

и это будет ваше Свечение, ваше Излучение. Забудьте и думать о каких-либо «условиях»! Не будьте замшелым рабом действительности! Творите ее сами! Включайте в себе Свечение

ЗАРАНЕЕ, НАВСТРЕЧУ,

ОПЕРЕЖАЯ СОБЫТИЯ,

и все события, связанные с общением, будут складываться для вас наилучшим образом, ибо вы — именно вы! — создадите для них атмосферу Тепла и Света. В самых сложных положениях вы будете вести себя

УВЕРЕННО,

СПОКОЙНО И ПРОСТО.

Действительность подчинится вашему духу.

Делайте это каждый день, каждый час, каждую минуту — и наедине с собой, и в общении, в любом качестве и положении, в любой роли. Сразу или постепенно, но обязательно вы найдете состояние своего Свечения. Не упускайте его. Потеряв — ищите. Снова и снова. Если вам трудно настраивать себя в роли привычного Самого Себя — обратитесь к роли Другого, к помощи внутреннего Двойника…

Наблюдая за собой, вы, возможно, заметите, что это состояние само собой рождает улыбку. Если так — хорошо, но не впадайте в широко распространенную ошибку, не напяливайте на себя фальшивый «смайл» западнорекламного образца — он никого не обманет, разве что вас самих. Ни о какой улыбке не думайте, а улыбку невольную лучше всего слегка сдерживать. Вы можете и хмурить брови, и сжимать зубы — и все же светиться. Можно говорить в лицо самую горькую правду, критиковать, спорить, уличать в преступлении — и все же светиться…

К вам будут тянуться дети и взрослые, перед вами не будет закрытых дверей.

Если хотите успеха — запомните!

1) Свечение должно стать рефлексом на человека, в пределе — рефлексом на всякое существо, рефлексом на жизнь, вашим постоянным состоянием. Оно не должно гаснуть даже в полном одиночестве (которое никогда не бывает полным). Вас не должно смущать, что практически это не всегда удается. Вера и привычка сделают свое дело, разовьют вашу душу и ее выразительность.

2) Каким бы ни был жанр и исход того или иного общения (взаимонепонимание, конфликт, даже драка), рефлекс Свечения не должен вас покидать или вызывать сомнение. Даже на ринге повредить вам не может, а противника обескуражит.

3) Не заботьтесь о результате, не подсчитывайте сдачу и выручку. Не давайте в долг, а дарите. Вы окажетесь богачом общения тем скорее, чем быстрее забудете, что хотите им стать…

СКОРЛУПКА ТОЖЕ ЗАЧЕМ-ТО НУЖНА

Здравствуйте, доктор,

моему сыну 6 с половиной лет. Ходит в детский сад. Как будто развитой мальчик, но есть некоторые отклонения.

Родился восьмимесячным, искусственник. С полугода я начала делать с ним зарядку, рекомендованную в одной из книг (о плавании для детей грудного возраста еще не знала).

В два года Антон пошел в ясли, очень трудно привыкал, но постепенно втянулся. С трех лет начала учить его буквам. В четыре с удовольствием купался в море, плавал на круге и абсолютно не боялся воды, даже на глубоких местах.

Осенью мы с мужем решили отдать его в бассейн-лягушатник для 4—6-летних детей. Стал ходить туда и вдруг начал бояться воды, началось сильное моргание глазами. Окулист сказал, что это подействовала на глаза слишком хлорированная вода, прописал капли, но это не помогло. Невропатолог сказал: на нервной почве.

Когда Антону было пять лет, я и еще несколько мам объединили своих ребят в группу и раз в неделю проводили с ними занятия по методике Маликова: рисование, чтение, игра в кубики, иногда музыкальные игры.

Все дети, в том числе и Антону ходили на эти занятия с удовольствием. Но при рисовании выяснилось, что у него плохо действуют ручки, не мог даже правильно держать карандаш, он у него выпадал. Он вообще плохо физически развит. В детском саду не получаются упражнения по физкультуре.

Муж сделал дома небольшой спортивный комплекс; когда Антон стал на нем заниматься, появилось заметное улучшение, но ему мешает трусливость: боится любого нового упражнения, боится влезать повыше. Пыталась уговорить не бояться, иногда даже заставляла его, но это не помогало…

Хотела отдать в спортивную гимнастику. Повели его и тех ребят, с которыми он занимался. Тех мальчиков тренер взял, а Антона нет. Говорит, что он не реагирует на приказания, смотрит в сторону, думает о своем, отвлекается.

То же самое говорят мне и в детском саду: то «заторможенный», то "расторможенный".

Итак, со спортом не получилось и сосредоточенности нет.

Для общего развития и для умения сосредоточиться берем уроки игры на пианино. Антон сказал однажды по этому поводу: "Мама, я хочу учиться, а не заниматься". Очень редко играет с охотой, но все же бросать не хочет.

Вожу в студию рисования при бюро добрых услуг. Там есть и взрослые, рисуют на мольбертах, это и заинтересовало Антона. Рисует он там с удовольствием и уже правильно держит карандаш, твердо проводит линии, неплохо раскрашивает.

Кроме того, занимается еще и с логопедом, неважно говорит…

Вожу в театры, в музеи, ходит с удовольствием. Любит, когда читаю ему рассказы и сказки.

Очень любознательный, особенно интересуется техникой. Развита фантазия. Недавно шли с ним по улице мимо плаката, возле плаката сидит собака, смотрит на плакат, лает. Антон: "Мама, смотри, собака читает плакат". Я: "Собаки не умеют читать". Антон: "Знаю, знаю, она просто играет в человека". Увидел через некоторое время другой плакат и залаял на него.

А теперь основное, что тревожит меня.

Антон почти не общается с детьми. Я прочла, что если ребенок до шести лет не играет с другими детьми, то это не считается отклонением, но если после шести лет — это отклонение. Когда бы я ни пришла в детский сад, он почти всегда один бегает по площадке, изредка играет с девочками. Со взрослыми очень общительный, задает тысячи вопросов, а среди сверстников как мокрая курица. Не может ни говорить с ними, ни играть, они просто не реагируют на него, иногда смеются, а иной раз гонят, притесняют.

Пробовала приглашать детей домой. Поначалу приходили, потом перестали.

Что делать, как вырваться из этого?!

Со мной играет в любые игры: и в жмурки, и в догонялки, и в летчиков, и в геологов, проявляет при этом и находчивость, и сообразительность, а в кругу сверстников не приживается, просто боится их.

На следующий год должен пойти в школу, и я со страхом думаю, как это будет…

Ходила с ним несколько раз к психоневрологам, врачи выписывали на некоторое время лекарства, которые делали его спокойнее, но ни одного конкретного совета не получила. Иногда говорили: "Нужно воспитывать. Все зависит от вас". Но это общие фразы, а вот если бы знать, как все осуществлять…

Перечитываю Ваше послание и сравниваю Вашего Антошку еще с одним, тезкой. Ему, правда, скоро уже 16, верзила, бас и усы. Но очень много общего, тот же тип, те же проблемы. При хорошем интеллекте долго длилось относительное двигательное отставание, были и нарушения речи, и тики, и боязливость, и хронический минус в общительности…

И в садике, и в школе пришлось трудненько — травили, на ягненка волчонок всегда найдется. Доходило и до отчаяния.

Постепенно ему удалось сбалансироваться самому, "по сумме очков" сейчас достаточно благополучен, развивает себя на всю катушку. Образовался и небольшой круг друзей.

Я ничего для него не делал, просто удалось убедить родителей набраться терпения и не влезать ни в какую односторонность. Побольше смеяться, вместе и поврозь, и обращать внимание, его и свое, сперва на плюсы этой жизни, а после на минусы, не заслоняя одно другим. Вот и все.

Исходные проблемы и нынче при нем, на ином уровне. Думаю и сейчас, как помогать ему выбираться из скорлупки, в которую он залез, наверное, еще до рождения. Но прислушиваюсь и к голосу, подсказывающему, что скорлупка эта тоже зачем-то нужна.

Знать, как все осуществлять, нельзя, и, я думаю, хорошо, что нельзя. Вы, мне кажется, делаете для сына почти все возможное. Вы живете вместе с ним. Единственное мое Вам пожелание — остерегаться жить за него.

ЗАПАС СОЛНЦА

Уважаемый доктор,

как помочь больному сыну, 10 лет? Четвертый месяц как ему в больнице поставили шизофрению. Дома был месяц — между двумя пребываниями в больнице — и не смог адаптироваться даже на поддерживающей терапии. Для него я не умею быть психотерапевтом, не знаю, как ему конкретно помочь. Витюша был очень спокоен и радостен при общении с любимым отцом, но отец умер меньше года назад. А у меня не получается что-то внушить, изменить его установки и очень сниженную самооценку.

Я теряю единственного сына. Понимаю, что делать что-то можно и надо, но все мои попытки кончаются неудачами. Пыталась, чтобы в доме были его ребята — он их сторонился и уставал. Возила его в бассейн с веселой ребячьей компанией — он возвращался всегда с головной болью, угнетенный. Устраивала его в санатории — он оттуда убегал. Проводить диеты, голодания, водные процедуры, прогулки, игры, гимнастику вообще было невозможно, так как на все был один ответ: не хочу, не буду.

Его "не хочу жить" не дает жить и мне, не дает сил, чтобы ему помочь, перед глазами у меня картины, как я его теряю.

Пока его интеллект сохранен. Мальчик далеко не глупый.

Главный вопрос на сегодня: надо ли держать в больнице так долго (хотят оставить учиться на весь год в стационаре). У мальчика, по словам врачей, форма приступообразная, негативистическая депрессия. Врачи говорят, больница нужна, а не врачи говорят, что больница — это погибель… Что делать, как жить?

Сына Вы не потеряете, если только сами будете в это твердо верить.

Шизофрению очень точно назвали "мусорной корзиной для непонятных симптомов". То, что мы называем болезнью, есть только внешность непонимаемой нами жизни. Продолжение жизни другими средствами.

Выйти из-под гипноза диагноза, каким бы он ни был. Не болезнь, а ЖИЗНЬ сына Вам нужно стараться понять, и не чтобы «победить» ее, а чтобы принять и помочь стать полнее.

Поверьте, не общие слова. Если укрепитесь в этом подходе, уменьшится тревожность, а с нею вместе уйдут многие ошибки. Сын почувствует это, и состояние его улучшится уже этим одним. Наполовину, по крайней мере, он — живое Ваше отражение, текст Вашего подтекста.

Убрать панику. Загнать подальше, насколько хватит душевных сил, и бесполезное, а точнее сказать, вредное сочувствие — слепое сопереживание, поддерживающее замкнутый круг мрачности и тревоги. Больно вместе с ним, да, но скверная услуга — удваивать боль возвратом. Главная каждодневная работа с собой, прежде всего с собой. Не уставайте внушать себе — как бы ни было — что все будет хорошо, что все УЖЕ идет к лучшему. Этим без капли самообмана Вы будете то же самое внушать и ему. Это главное Ваше лечебное действие — самое великое из возможных, и кому, кроме Вас?..

Так постепенно создастся другой климат в Вашем взаимном мире и нарастет защита от вторжений мрака, дух укрепится.

По сравнению с этим вопросы: больница или дом, лекарства или что-то другое — второстепенны. Все конкретно на данный момент.

Терпение и оптимизм вопреки всему. Время даст и хорошую погоду. Откажитесь от притязаний на "как все", «нормально»: у сына своя норма, свое жизненное предписание, которое важно Вам если не понять, то почувствовать.

Я видел всякое, видел страшное. Но не верю в необратимый распад еще не установившейся, развивающейся психики. Преждевременный приговор не просто глупость, но преступление. Детская психика очень легко дезорганизуется от тысяч причин, давая самые тяжкие картины, но и поразительно восстановляема — сотни раз наблюдал, ваньки-встаньки!.. Только явная органика (необратимые изменения ткани мозга) делает прогноз пессимистичным, и то с большой долей неопределенности, с неизвестными резервами компенсаций.

Если выбор: коллектив, пускай даже больничный, невеселый, но с понимающими врачами и добрым персоналом (что, увы, далеко не всегда бывает), или домашняя изоляция, теплый четырехстенный тупик — то коллектив, даже если ребенку временно труднее, а Вам тревожней. Но это только общее соображение, а решать придется самим. В больнице и где угодно первое дело — научиться принимать свое положение, а потом уж и находить выходы из него…

У детей в запасе всегда много солнца.

КОМУ НЕ ВЕЗЕТ НА ХОРОШИХ ЛЮДЕЙ

(Это письмо приводится без правки. — В. Л.)

Здравствуйте, доктор,

не зная, к кому обратиться за добрыми советами здесь у себя в городе, я решила обратиться к Вам. Не думайте, что я не знаю к кому идти на прием, я знаю и ходила, но…

Очень хочется узнать есть или нет отклонения в психике у моей 11-летней дочери. И если да, то чем можно ей помочь, как ее лечить, как себя с ней вести, чтобы психоз у ней исчез. Опишу Вам ее поступки, волнующие меня и кажущиеся мне не нормальными.

Самое главное — у дочери отсутствует самоконтроль. При скоплении людей сильно возбуждается. Не может заниматься своим делом, не обращая внимания на окружающих ее людей, будь то уроки по самоподготовке или другие дела. Постоянно отвлекается, смотрит что делается рядом, заводит разговоры, одним словом, везде "сует свой нос". Вот например: приходишь за ней в школу, ждешь 20, 30 минут, а то и больше, а одеть-то ей только шапку, пальто и сапоги. В комнате, где она собирается, подружки и вместо того чтобы быстро собраться, не заставлять маму ждать, дочь на них смотрит, слушает их разговоры. И если ее не подгонять, так прособираться она может и час, и 2 часа.

Беспокоят работы по русскому языку, до сих пор пропускает буквы или слоги в словах или неправильно их пишет. И не потому, что не знает слово, что оно новое, не знакомое. Например: слово «упражнение» пишется с первого класса по два раза в день и в нем она может пропустить букву или написать не ту букву. При самопроверке бывает не может ошибку увидеть. Или даже так: написанный только что текст, после проверки переписывает и опять ошибки даже в небольшом тексте.

При просмотре художественных фильмов сидеть, смотреть спокойно не может. В радостных событиях вскакивает, прыгает, всех целует, в страшных тоже вскакивает, подбегает к кому-нибудь и прячется.

Может быть примеров привела мало, но если Вы захотите разобраться с моим случаем, Вы пришлите мне вопросы и тогда легче будет написать побольше.

Теперь напишу почему я не могу сводить дочь к врачу в своем городе. Когда дочь была в классе во 2-м, к врачу сводила ее бабушка с моего согласия. Как она информировала врача я не знаю, но когда на следующий прием с дочерью пришла я… Не знаю даже как описать прием, одним словом плохой был прием. Дочь учится в интернате, а врач велела дочери ходить в обычную школу, чтобы быть больше дома в спокойной обстановке. Не выяснив есть или нет у меня такая возможность. А возможности у нас такой нет. Однокомнатная квартира, живем в четвером. В доме один кухонный стол, больше столов нет. С бабушкой, с моей матерью, у нас тоже разногласие в этом. Она хочет, чтоб внучка ходила в дневную школу, зная мои условия, надеясь на то, что внучка может будет жить у нее. (Мать живет одна.)

Была у городского психонервопатолога, тоже не получила никаких хороших советов и консультаций больная или нет у меня дочь. (Есть же люди, которым не везет на хороших людей, я видно, в их числе.) Вот посудите сами правильно или нет вела себя врач. Я не знаю как должен проверять и обследовать врач пациента, но наша врач просмотрев тетради дочери в двойках и дневник в замечаниях, стала выяснять кто я такая, какое у меня образование, кем я работаю. И прямо при мне созвонилась с психонервопатологом по нашему месту жительства, выяснила с той кто да что мы за люди, включая бабушку. В свою очередь обсказав той какие у меня к местному врачу притенции, что я о ней думаю. И все! И выпроводила меня из кабинета, сказав, если я не желаю своему ребенку здоровья, то они ничем помочь не могут. Справок — здоров или нет ребенок не даем!

Сейчас дочь кончает уже 4 класс, а поведение не меняется с тех пор, как мы начали замечать за дочерью странности (по нашему мнению) в поведении (с 1 класса). После тех приемов у психонервопатологов я не стала к ним больше ходить. Надеялась, что с возрастом, когда дочь станет старше, может все у нее пройдет. Дочь посерьезнеет, станет усидчевее, спокойнее, будет сосредотачивать свое внимание на одном деле. Но увы!.. Годы идут, а поведение не улучшается.

Долго думала, просить у Вас совета и помощи или нет. Все-таки решилась, светится в далеке маленький огонек надежды.

И мне тоже придется Вас разочаровать.

Психоза, который Вы ищете у Вашей дочери, не было, нет и, несмотря на все Ваши усилия, не будет.

Все, что Вы считаете ее «странностями» и "ненормальными поступками", — совершенно естественные проявления ее возраста и живого, подвижного характера. Плюс реакции на Ваше отношение. Ошибки в письме бывают даже у высокообразованных взрослых, они могут быть следствием утомления, рассеянности, педагогических недочетов или, реже, так называемой орфографической слепоты, недостатка трудноисправимого, но не смертельного и ни о каком нарушении психики не свидетельствующего.

Если же Вы желаете превратить дочь в хорошо себя ведущий, удобный и грамотно пишущий автомат, то не надейтесь, не будет и этого. Ведь вот не получилось же и с Вами: в письме Вашем полтора десятка грамматических ошибок

Два совета напоследок 1) подумайте, почему Вам "не везет на хороших людей". Так ли это на самом деле или Вы хороших людей просто не видите (бывает и такая болезнь: слепота на хороших людей); 2) ответьте себе честно, любите ли Вы своего ребенка?

Комментарий к психологической симптоматике. Описание матери вряд ли достаточно объективно; но очевидно, речь идет о ребенке общительном, эмоциональном, возбудимом. Расторможенность (в таком состоянии девочку видит мать) может быть проявлением нервного напряжения. "Подбегает к кому-нибудь и прячется". Ребенок, доверяющий матери, не будет прятаться ни за кого, кроме мамы. Мы не знаем, хорошо ли девочке в интернате, но очевидно, что, собираясь домой, она не торопится. Любящая мать, получив совет врача взять ребенка из интерната, поспешит это сделать, даже если дома нет никакого стола. Отказ врачей признать у девочки психическое заболевание — мать не обрадовал. «Болезнь» в таких случаях — очень удобная форма психологического самоотделения от ребенка при усилении над ним контроля, вернее, произвола. Характерный штрих: эта мать ни разу не называет имя ребенка. Случай довольно редкий.

ПРИНЯТЬ СВОЕМИРИЕ

(Из ответа на письмо другой матери)

Хотел бы прибавить Вам уверенности и помочь отрешиться от двух стандартов, мешающих жить.

Стандарт «Болезнь». Да, странное, трудное существо. Да, неуправляемый, непредсказуемый, неприспособленный. Да, страдает и причиняет страдание…

Назвать это болезнью — чего же проще.

В определенном проценте среди обычных людей рождаются левши. Они не хуже и не лучше. Они другие. И им приходится жить по-другому: с преобладанием не правой, а левой стороны — жить ПО-СВОЕМУ. Когда их принуждают жить «по-правому» — «правильно» — они страдают. У них не получается.

Наоборотность — не только в употреблении рук и ног. Она бывает и в реакции на лекарства, и в расположении сердца, и в чувствах, и в восприятии, и в мышлении — по всем сферам, на всех уровнях. Бывают и психологические левши. Многие из таких являют собой золотой фонд человечества — оригинальнейшие дарования. Многие даже повышенно приспособлены. Встречаются и такие, совместимость с которыми в «правой» жизни практически невозможна…

А некоторым ставят диагноз, поставленный Вашему ребенку.

Посмотрите на него так — и многие непонятные симптомы поймутся уже не как болезнь, а как поиск способа жить. С одной стороны — жить «правильно». С другой стороны — жить ПО-СВОЕМУ. Сохранить здоровье. СВОЕ здоровье.

Почти вся жизнь нераспознанного психологического левши превращается в сопротивление "правильному".

Борьба неравная, практически в одиночку. Борьба против себя. Борьба трудная и потому еще, что сам борющийся от стандартов «правильности» далеко не свободен. Он впитал их — и сплошь и рядом оказывается потрясенным своим несоответствием: не понимает себя, не знает, чего от себя хотеть. Когда его авторитетно определяют как только больного — он вынужден этому верить, поддается внушению. А если нет, то его, естественно, считают совсем больным. Связи с «правильным» миром оскудевают…

Этот замкнутый круг может быть разорван, если хотя бы один из «правильных» возьмет на себя труд вживания. Если поможет «неправильному» всего прежде принять себя, удостовериться в праве на жизнь. А затем выходу на СВОЙ путь, обретению СВОИХ связей с миром. СВОЕГО смысла жизни.

Это, собственно, и есть настоящая психиатрия.

И это как раз то, что можете — и уже делаете — Вы для своего ребенка. Но многое еще сбивает Вас с толку…

Стандарт «Образование». Не могу поверить, что Вы настолько наивны, чтобы полагать, что счастье или даже просто заработок определяются какими-то бумажками.

Да черт с ними! Самое главное — учиться у жизни, у своей прежде всех.

Чем бы ни занимался — лишь бы по-своему. Лишь бы СВОЙ путь.

Право на поиск.

Если ТАК настроитесь — Вам уже не будет столь страшна реальность повседневных конфликтов. Нет, не благодушие и не потоки уступок. Но непрерывность вживания и поиск решений, всегда конкретных. Вы будете а «раться не мешать ему жить В СВОЕМ МИРЕ. Вы спокойно, с сознанием справедливости обозначите сферы, где он обязан не мешать и ВАМ жить ПО-СВОЕМУ. Вам будет легче поддерживать себя — и для него, и, не только.

Дети всегда в чем-нибудь да левши.

Струйный, чудной, не от мира сего.

Непонимаемый и непонимающий, непринимаемый и непринимающий. Пребывающий в себе, неконтактный. В каждой детсадовской группе таких трое, четверо…

Из них один через год-другой сделается как все или более того. Своеобразие спрячется, пойдет в гены, чтобы расцвести гениальностью или вспыхнуть безумием — через поколение или дальше…

Другой тоже как-то приспособится, отчасти приспособятся и к нему. Чудак, что же поделаешь. Могут и полюбить: странный, зато забавный, сдвинутый, зато честный. Опорой приспособления может послужить и какая-то одаренность, часто им свойственная (феноменальная память, способности к математике, к языкам, художественные, технические, рукодельные).

Третьему придется стать посетителем психоневрологических учреждений.

Инопланетянин. Требует нескончаемого терпения и безграничной проникновенности.

Не питайте иллюзий и не отчаивайтесь. Не считайте, что только "не повезло". Иная болезнь лучше иного здоровья, и никто никогда не исчерпывается болезнью. Закрытый для людей может быть, как никто другой, открыт истине.

Один странный мальчик написал "Божественную комедию", другой создал теорию относительности; сотни их обогатили культуру шедеврами, прозрениями, откровениями, которыми живет человечество; миллионы других, безвестных, не создали ничего, но без них мир утратил бы свою тайну… Не все должны быть как все.

Плохо ли ребенку от его странностей или от того, что мы не умеем понять их значение? Что нас беспокоит: ЕГО счастье или его несоответствие НАШЕМУ представлению о здоровье и счастье?

НАГРАДА, КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ ДОБИВАТЬСЯ

Уважаемый доктор,

моему сыну летом исполнится 16 лет. Впервые мы обратились к психиатру примерно 5 лет назад (…) Нам сразу посоветовали поддерживать постоянную связь с психотерапевтом. Но, к сожалению, мне не удалось найти детского психотерапевта, с которым бы у сына установился контакт, он не открывался и на повторные визиты идти отказывался. Потом вообще оказался без врачебного наблюдения. Лекарства то принимал, то не принимал, без видимой разницы. Поведение ухудшалось, постоянные конфликты и в школе, и дома стали уже почти нормой…

К сожалению, мы с мужем избрали неверную, слишком жесткую политику, и это привело к полному отчуждению и взаимонепониманию. Сын озлобился и замкнулся. Особенно тяжелые отношения сложились с отцом — неприкрытая ненависть, сочетающаяся со страхом, желание отомстить за притеснения.

После окончания 8-го класса поступил в строительный техникум, так как понимал, что это единственный путь избавления от родительского контроля. Нам пришлось оставить его с бабушками-дедушками. Конечно, учебу не потянул, сразу стало трудно и поэтому неинтересно. Начал пропускать занятия, появились какие-то сомнительные компании, интерес к "красивой жизни" и добыче денег легким путем. Принимал алкоголь и, вероятно, какие-то таблетки. Кажется, пробовал и колоться. Не знаю, как часто это происходило, сведения не от него. Ни о каких своих делах не рассказывает, на любые вопросы отвечает грубостью, лжет или вообще не отвечает. Заявил как-то, что целью своей жизни сделал борьбу с родителями…

Подробности о его личной жизни мне рассказывают некоторые из его друзей, перед которыми он хвалится своими подвигами. Любит общаться с ребятами старше себя, среди сверстников ищет себе подобных, в среде которых может быть лидером. Вообще-то парень неглупый, смелый, мужественный, но очень ленивый, в чем-то еще ребенок, а в чем-то уже взрослый, прагматичный, циничный мужик, иногда добрый и порядочный, а иногда злобный и лживый. К счастью, не лишен чувства юмора, на этой почве периодически удается контактировать. Увлекается современной музыкой, ярый поклонник "тяжелого рока" и еще чего-то в этом роде. Других увлечений, увы, мы не сумели ему привить, а у него самого терпения ни на что не хватало.

Общается с дочкой наших приятелей, отношения чисто дружеские, даже братские, и делится с ней откровенно. Девочке 16 лет, умница, жалеет меня и хочет как-то помочь. Сговор у нас тайный, он ни о чем не догадывается пока…

Очень хочется верить, что еще не все потеряно, очень хочу уберечь мальчика от большой беды… Сейчас, посоветовавшись с врачом, я сняла ему все лекарства, но я прекрасно понимаю, что работать над собой самостоятельно он не может, ему нужен постоянный педагогический и врачебный контроль.

Врачи диагностируют у него психопатию, "пограничное состояние" и, конечно же, педагогическую запущенность. О болезни сам он говорить не любит, но понял, что этим можно спекулировать: "Я ведь дурак и псих, какой с меня спрос".

Случай у нас трудный, мы в панике: как теперь на него влиять, как воздействовать, как за него бороться? Как добиться дружбы или хотя бы устойчивого контакта?

Вы сможете сделать многое, если вдвоем с мужем преодолеете свою одностороннюю установку на «борьбу». Многое поняли, но все-таки еще не решаетесь ПРИНЯТЬ сына. И… раздуваете пламя, которое хотите погасить.

Наркомания?.. Опасность есть, но тем паче без паники. Выслеживаниями, уличениями, насильственными мерами добьемся только худшего. Все трезво иметь в виду, но не держать на унизительном положении подозреваемого. Не требовать откровенности. Располагать к ней.

Для этого важнее всего знать и внушать СЕБЕ, что ему, несмотря ни на что, ХОЧЕТСЯ быть с Вами искренним. Поверьте в эту тайную, скрытую от него и от Вас главную правду ваших отношений. Поверьте пламенно — вспыхнет в нем…

Откажитесь, пока не поздно, от несбыточных идей «воздействия» — ничего, кроме углубления отчуждения, не добиться этим.

Не воздействовать, а вживаться в доверие. Постепенное, терпеливое сближение — АВАНСОМ уважения, одобрения. Приходится рисковать, да. Но наградой этих усилий может стать дружба. Только нельзя ее добиваться.

Понимаете?..

ПОСЛЕДНЯЯ ПУСТОТА

Шевелюра цвета дорожной пыли в нескольких местах как бы поедена молью.

Глаза потухшие, с искусственным блеском, нежно-румяные щеки, бледные изнутри. Лживость при откровенности, удивление при нелюбопытстве…

Как случилось, что в свои двадцать он оказался в компании наркоманов?

Долго шел по разряду удобных — послушный, ласковый, в меру веселый, в меру спортивный, учился прилично. Родители были достаточно бдительными, достаточно убедительными; ответственные должности, соответственная обеспеченность. И эта дистанция, эта грань, за которую не переходила взаимная осведомленность, казалась такой естественной.

Они, например, не знали, что в спецшколе — и школа что надо! — у него некоторое время было прозвище странное: Полторы. Обычная возня на перемене — и продрались штаны на довольно заметном месте. На уроке вызвали отвечать — общий смех.

Учительница:

— Лапочкин, что это такое? Целых две дыры на брюках продрал!

— Где?.. Не две…

— А сколько же, по-твоему?

— Полторы.

— Полторы дыры не бывает, Лапочкин!

"У меня с тех пор в голове они навсегда остались, эти полторы дыры. Все забыли, а я не мог. Друга в школе ни одного не было — приятелей-то полно, а вот друга…"

Есть такие натуры: хворост — вспыхивает легко, горит ярко, но не оставляет углей.

Заводной, общительный, отличный рассказчик, почти всегда улыбающийся, считался всеми «своим», был популярен как гитарист; несколько девочек признались ему в любви; с одной началось нечто серьезное, но потускнело, как только…

"Когда понял, что всем им нужен не я, а что-то от меня, самолюбие кончилось".

Еще в четырнадцать ему стало неинтересно жить. Сопротивлялся как мог, читал, собирал диски, усиленно общался, занимался гитарой, по лыжам шел на разряд. Но все это не заполняло…

ПОСЛЕДНЯЯ ПУСТОТА — от нее уходишь, к ней и приходишь.

Последняя — стережет под кожей..

В 16 сошелся с двумя типчиками постарше, уже познавшими.

Так почти моментально появились долги и зависимость от безразличных людей и небезразличных веществ.

Жизнь, и без того давно разделенная на жизнь для родителей и жизнь для себя, раскололась на неопределенное множество эпизодов, кусков, лоскутов — от кайфа до кайфа.

Хворост выгорал все быстрее… Вскоре осталась одна тупиковая забота — любым способом снимать жуть безнаркотического состояния. Бытие стало бегством в небытие.

При всем том как-то механически поступил в институт.

Родители сперва обратили внимание только на расширенные зрачки и несколько невнятную речь — устает, переутомляется… Отправили в горнолыжный лагерь — вернулся через неделю, возбужденный и злой, исчез на три дня "на дачу к приятелю". Мать нашла в кармане таблетки…

На что опереться? Душа собирается не за сеанс, не за курс лечения.

Мы дали ребенку жизнь, но не дали ему пробиться к постижению смысла жизни. Не знали, как это делается.

Теперь постаревший ребенок далек от нас, как антигалактика; теперь, даже подчиняясь и подыгрывая заученными словами, он не ждет от нас ничего, кроме тех же заученных, манекенных слов. Когда слова произносятся искренне, он их не слышит, у него аллергия к словам. Надежда лишь на поступки.

Он сорвался в последнюю пустоту, потому что при всей чрезмерности нашей опеки мы были к нему болезненно невнимательны, преступно нелюбопытны; потому что испугались начать свою жизнь из его жизни, из океана всечувствия. Вместо этого старались впихнуть в его душу кашицу своего полуопыта, своих полуценностей, и вот получаем все это обратно. Надеялись, что он оценит тайное благородство наших компромиссов, а он швыряет их нам в лицо. Построили для него дом, пустили, как зверя в клетку, и не пришли, когда звал. А теперь не пускает.

Найти смысл жизни никто ни за кого не может, как никто ни за кого не может дышать.

А мы пытались держать его на искусственном дыхании, притом без должной квалификации. Пытались подменить жизнь подготовкой к жизни. На вопросы его, в чем же смысл, вопросы без слов, но тем более отчаянные, отвечали своей жизнью…

ЛОТЕРЕЯ, СУДЬБА, ДУША…

Здравствуйте, доктор.

Пишу Вам, потому что больше не могу терпеть, из отчаяния пишу, не знаю, как дальше жить.

Сегодня снова я не пошла в школу (и это уже не в первый раз). Сижу, а на душе так плохо, все равно через день или два придется идти, а там одноклассники, учителя. (Учусь я в 9-м классе.) "Почему же ты не идешь в школу, — спросите, — что случилось?"

А ничего. Даже писать стыдно. Не знаю, поймете ли Вы меня, ведь все это с виду пустяки, но для меня не так… Я плохо учусь, хоть и стараюсь, даже учителя жалеют, ставят тройки. За четверть, хотя у меня одни двойки, и это из года в год. Сколько лет ни старайся, ничего не получается, переводят из класса в класс за старательность, а сколько огорчений…

Как все-таки жизнь несправедлива! Есть у нас в классе одна девочка. Красивая, стройная, учится хорошо, дома все в порядке, у матери и отца под крылышком. И такая беспечность! Учеба дается от природной способности, никакого труда. А я должна, как раб божий, сидеть за книгами день и ночь, потому что до меня не дойдет ничего сразу, да еще вдобавок за это все равно двойку получаешь. Ведь она не лучше меня, все делает для себя, только для себя. За что же одним людям живется на свете легче, чем другим? У одних есть все, а у тебя ничего: ни способности к учебе, ни человеческого вида (я сама себе противна), ни жизни порядочной (в семье у нас пьет отчим). Живем мы на частной квартире всей семьей, скоро приедут хозяева, и нам надо уходить. Моим родителям уже по 36 лет (мне 16), а над головой нет крыши своей, дома нет ничего, даже телевизора, а в школе все только и говорят о кино. Кушать не хватает, мать не может вести хозяйство экономно. Одеваться тоже не на что, а ведь я в 9-м классе, да притом некрасивая, ношу очки и еще много, много других недостатков, о волосах и говорить не хочется…

Мы не живем, а существуем! И не хочу я учиться и жить, потому что жизнь ко мне отнеслась жестоко. Завтра меня спросят, почему я не пришла, что мне говорить? Какое мне дело до этих всех пустяков, когда мне жить не хочется. А я должна что-то зубрить, общество требует: делай то, что и другие, и я должна мучиться.

Что меня ждет впереди? Я уже почти все предвижу. Если и смогу с грехом кончить 10 классов, выдадут мне записочку, что, мол, проучилась, и что же дальше? На физическую работу меня не возьмут, потому что я с очками, а к умственной не способна, не способна вообще ни к чему. Сидеть на шее у бедных родителей? А ведь я у них не одна… Вот. Я, короче говоря, уже сбилась с пути.

Представьте, пожалуйста, себе эту картину в душе шестнадцатилетнего человека. (Имя, адрес)

Приписка: "А завтра все пойдет по-старому. Ведь исповедь облегчает душу".

Не думай, что собираюсь утешать. В определении жизни ты права. Хочу только спросить: как, по-твоему, лотерея тоже жестока и несправедлива?

Часто об этом задумываюсь. И вот как у меня выходит: и да, и нет. Если вытягиваешь одни невыигрышные билеты — несправедлива, жестока. Мне, кстати сказать, в лотереях не везло никогда. Однажды достался билет выигрышной серии, только номер на единичку не совпал — обидно до смеха!

В этот момент я и понял, что жизнь тоже во многом лотерея, и что те, которым везет, так же не виноваты в своем везении, как я в невезении. Никаких "за что" — ни за что.

Эта догадка наконец-то избавила меня от унизительной зависти. А потом, представляешь ли, научился даже радоваться, что на свете есть более везучие, чем я. Духу прибавляет: мне не летать, зато птице!..

Что кого ждет впереди, никогда не известно. В то, что ты ни к чему не способна, я не верю уже потому, что ты оказалась способной написать мне такое искреннее письмо. Если это не умственная работа, то что же?

Более того, работа души.

Та девочка, которой все легко дается, действительно не лучше тебя. У тебя перед ней есть и неоценимое преимущество — познание суровых сторон жизни, опыт страдания и самопреодоления, драгоценнейший опыт. По мерилу человеческого достоинства трудовая тройка и даже двойка стоят несравненно больше, чем дармовая пятерка. Согласна?

Если согласна, дело только за тем, чтобы ты сама верила, что ты не хуже.

Тогда обязательно придет и к тебе ТВОЙ успех, придет ТВОЯ красота, на других не похожая. И придет ТВОЕ счастье.

Ты еще не знаешь СВОИХ способностей.

Способность учиться — это только способность учиться, она еще не означает ни способности думать, ни способности любить, ни способности жить.

А эти способности самые главные, и я знаю очень многих, бывших самыми тупыми учениками, у которых эти ГЛАВНЫЕ способности потом блистательно развернулись.

Не зачисляй себя в неудачники, это ошибка.

ШТРАФНОЙ БАТАЛЬОН

"…Не знаю, дождусь ли Вашего ответа. Мне почти все равно. Посмотрите на эту физиономию (приложено фото), и Вы все поймете. Была застенчива, сейчас как-то прошло, стала злой, на все наплевать. Жить не интересно. Если будете отвечать, скажите: верно ли, что некоторые люди напрасно рождаются на свет. Во всяком производстве свой брак. Может ли человек прийти к выводу, что ему не стоит жить? Без истерики. Есть ли право на смерть?

Лена Ц., 18 лет".

Д. С. секунд 20 вживался в почерк, всматривался в фотокарточку… Довольно славное некрасивое личико с тяжелым выражением… Сел было писать ответ, но раздумал.

"Ты уж извини, тезка, некогда, спешу к Федору, яблок надо купить, магазин через час закрывается и гололед, а я всегда в очереди стою, такая привычка, хотя и пропускают, право имею, а не могу. Д. С. просил не откладывать, печатаю быстро, пожалуй, успею. Значит, как там, говоришь, не стоит жить? А скажи, человеку, у которого вместо лица обожженная маска, уроду из страшного сна, как по-твоему, — стоит или нет???

Здравствуй, это я, Камбова Елена, 29 лет, инвалид I группы. Сама себе казалась так себе, завидовала хорошеньким, ревновала всех ко всем. После взрыва газа в духовке оказалась без лица. 10 процентов зрения. Увидишь без бинтов — грохнешься в обморок, и я тебя не поддержу, чтобы не испугать еще больше… Последнее зеркало в доме было 5 лет назад. 4 пластические операции. 2 попытки самоубийства. После второй откачивали месяц в Склифосовском. Д. С. подхватил…

Ну вот и представилась. Так знаешь, что, Леночка? Счастлива, что самое интересное. Я, я счастлива, я, эгоисточка с малых лет, шагу не ступавшая без "как на меня смотрят"… Счастлива. Не веришь — приезжай, посмотри, для тебя, пожалуй, и бинты сниму на минутку. Таких дур, как мы, и надо лечить ожогами, уродка была до этого, вот что ясно, как божий день. Вот на этом снимке, где самая хорошенькая, как все говорят, мама не позволяет снять со стены, мне тут 18, первая любовь и все такое, вижу как сквозь молоко, но ясно: уродина, душа неумытая. И сколько таких вокруг. Через минуту старухи, и все слепы, как совы днем. Жалко. Помочь нечем, ожогом только. А обожженная счастлива, моя милая, обожженная не зависит ни от кожи, ни от носа, ни от чего, обожженная свободна, хотя времени нет совсем. Другие заботы. И никаких больше операций, незачем, некогда. Друзей не было, а теперь много, хожу на ГИП, не успеваю, мама болеет, а теперь вот и Федор. Тоже инвалид, без обеих ног. Художник. Не показываю, конечно, что было лицом, обходимся…

Ну, что тебе еще, на прощание? Печатаю на машинке, вслепую. Овладела английским, занимаюсь испанским, читаю пальцами и остатком зрения, перевожу, играю на гитаре, пишу песни, сказки, еще кое-что, не печатают, но Федору нравится. Вот так, Леночка. Да, и самое главное впереди: сама скоро мамой стану, Бог даст, уже на четвертом месяце. Сперва испугалась, хотела аборт, боялась, как ему это будет, но Д. С. успокоил: "Маленький привыкнет, большой поймет". А у него будет всё. Насчет того, кому стоит жить, а кому нет, скажу так: всякому дано право увольнения по собственному желанию, но увольнение увольнению рознь. Бывает и своевременная отставка, на манер Хемингуэя. Но выбрать время — искусство труднейшее (почитай Сенеку, "Письма к Луцилию"). А бывает — и чаще всего — дезертирство, бегство трусливых дураков. Жизнь — война, ты понимаешь? За человеческую душу, за ваши души, слепцы, не на смерть, а на жизнь… А много ли настоящих солдат? Вот и приходится дезертиров вроде меня посылать в штрафные батальоны, а дур вроде тебя, поелику возможно, учить.

Прости за резкость, имею право. Не потеряешь — не найдешь. Предложи мне теперь лицо какой хочешь красавицы — откажусь.

У меня уже есть.

Будь здорова. Прости".

КИНДЕРВУНД

"Любит и зверь свое дитя". Есть и у человека инстинкт родительства и кровные чувства. Но у человека свои дети оказываются по духу чужими, а чужие своими так часто, что это наводит на мысль о какой-то закономерности. Самое близкое кровное родство нисколько не обеспечивает ни общности интересов, ни сходства характеров, ни взаимопонимания, ни сердечной привязанности, зато и неродственность всему этому не помеха. Близкая душа может не найтись в своем доме, но встретиться за тридевять земель или в другой эпохе…

"Возлюби ближнего, как самого себя" — не всегда удается. Зато есть стремление возлюбить дальнего…

А дело, наверное, в том простом факте, что ближних не выбирают.

Родителей не выбирают. И детей тоже — рождают, какими получатся, лотерейно.

Предков не выбирают, потомков не выбирают. А любовь — сложный факт — любовь избирательна. Духовное родство физическому не подчиняется. Да, Природа располагает нас любить и невыбранных родителей, данных судьбой, и детей, рожденных вслепую. Но сама же Природа ставит все под вопрос.

В том ли смысл жизни человеческой, чтобы продолжаться и только? Передать гены?..

С гарантией: уже через два-три поколения эти частицы неуследимо расссеются, смешавшись с чьими-то неизвестными, растворятся в чужом.

Потомки наши будут говорить на неузнаваемом языке. Смогут ли представить себе, что мы жили на свете?..

Все живое — родня, но родство не в генах, а в духе. Родство кровное — лишь один из поводов для любви, самый сомнительный. Дорогой доктор, 4 года назад я усыновила Женю — от родителей-алкоголиков. Сейчас ему 9 лет.

Никто не верил, что ребенок этот научится говорить и пойдет в обычную массовую школу.

Районный психоневролог, недовольно ворча, направила нас в диспансер. Жене поставили диагноз «олигофрения». Первый год этот ребенок молчал! Друзья и доброжелатели советовали отдать его обратно… Куда? Пьянчуге, который, выйдя из тюрьмы, лишен родительских прав? Или матери, бросившей сына в полугодовалом возрасте? В детдом, где он среди заброшенных детей был худшим?! Да ведь его и не я оттуда взяла. Нашлась еще одна «мать», которая не смогла с ним справиться. Судить не хочу, может, она честна: не справилась, отдала бабушке с дедушкой, которые пьют, как и отец. А только никому мой Женька не нужен… Понимаете?.. И вот что я Вам скажу, дорогой доктор:

1) не верю в наследственность, верю в воспитание;

2) не верю, что не справлюсь, должна справиться;

3) не верю, что человек неисправим, тем более ребенок;

4) самое главное — Женька мне нужен, очень нужен! — в нем есть хорошее, мой долг — вытащить его…

Сделала кое-что, похвастаюсь. Добилась, чтобы к школе готовили и учили говорить в логопедическом саду. Первая победа — стал говорить, лучше с каждым годом (учим стихи для памяти). Вторая — вытянули в нормальную школу! Сейчас ходит во 2-й класс. Добрый парнишка, трудолюбивый — и пуговицу пришьет сам, и штанишки постирает, и на кухне мне любит помогать. Очень любит меня, ну а уж его не любить, по-моему, невозможно…

При всем том у него до сих пор нарушения речи и памяти, приступы молчания, когда он не может вымолвить ни слова. Вижу, хочет сказать, морщит лоб, крутит руки, выдавливает из себя нечленораздельные звуки, глаза бегают растерянно. (Алкоголик-дед бил его по голове…)

Очень пугливый: первое время вздрагивал и бросался от каждого шороха. Совершенно не переносит крика: если на него кричать, как парализованный делается. Иногда я делаю недопустимое — этот страх «вышибаю» другим страхом, говорю, что сейчас, если не заговорит, я его щелкну по лбу линейкой… Он — как очнувшись — вдруг начинает говорить, весь вспотеет… Я понимаю: нельзя, но…

Даю картофелину, разрезаю ее на две равные половины. Изучаем битый час это понятие: половина.

Держит в руке половинку картошки.

— Женя, сколько у тебя в руке картошек? Молчание.

— Женя, ты вопрос понял? Кивает и молчит.

— Ну так сколько же картофелин у тебя в руке? Молчание…

— Женька, ты что, оглох?!

— Нет.

— Так отвечай на вопрос! (Начинаю сердиться, мой тон его словно пробуждает от летаргии.)

Подымает голову и чуть слышно:

— Пять…

— Чего пять?!! — выпучиваю глаза. И тут Женька без зазрения совести ляпает:

— Метров!..

Я сажусь на стул и мрачно гляжу на сына. Мне хочется треснуть его по затылку. Но я беру складной прибор для измерения, вытягиваю длинную ленту с сантиметрами-метрами и начинаю заново трехлетней давности объяснение — что такое «метр» и "пять метров"… Женька помогает мне измерить комнату. Вроде уясняет, что картошка не может быть "пять метров"… Возвращаемся к «половине», к «целому» и к "полторы"…

Он воспринимает лишь то, что дает ему встряску, сильную ассоциацию. Слово «половина» учил целый год и не запомнил, нет! С отчаяния налила в стакан воды: вот это целый стакан! Ты видишь?

— Вижу.

— А это другой, здесь половина. Понял?

— Понял.

— А вместе будет полтора. Понятно? Кивает. «Полтора» написала ему на ладошке.

— Ну, хорошо. Покажи мне целый стакан. Показывает правильно.

— А теперь — половину. Стоит в нерешительности.

— Женя, половину. Понимаешь?

— Нет.

— Ты что, не видишь? Преред тобой стоят оба стакана. В каком же из них половина?!

Молчит.

В сердцах я хватаю стакан.

— Видишь, вот это половина! — и выливаю ему в штаны.

Ревет. Штаны снимаем и развешиваем сушить. Зато запомнил, представьте себе!

— Сколько я вылила тебе в штаны? Без запинки:

— Половину!

Показывала Женю многим врачам, психологам. Никто нам ничего хорошего не прогнозировал, а теперь удивляются и пожимают плечами: "Как так?.."

Хочу у Вас спросить: действительно ли он олигофрен? Как дальше, на что рассчитывать? Есть ли у меня ошибки, какие? Очень многое недосказала. Прилагаю фотографию…

…Олигофрен ли?

Олигофрен — малоумный.

А малоумие — понятие растяжимое. Сколько ума нужно для жизни, никому не известно.

Не пережимайте. Ощутил немножко такую опасность — в Вашей страстности, в стремлении к преодолению "сопротивления материала", к результатам — любой ценой…

Любой? Нет, говорите Вы, не любой.

Вот в том-то и дело, что эту цену с той, другой стороны (да и со своей) измерять очень трудно. Счета приходят врасплох. Эти самые результаты так нас увлекают, так разжигают, что мы забываем, для чего они и, главное, для КОГО.

Не замечаем, как воспитание превращается в средство нашего самоутверждения, а воспитанник — в объект капиталовложения, от которого ждем отдачи. Так самый божеский альтруизм оборачивается самым дьявольским эгоизмом.

То, чего Вы уже добились, само по себе фантастично. САМОЕ ГЛАВНОЕ сын Ваш уже получил — Вашу любовь. И себя самого, принятого, любимого. Пусть же это не заслоняется частностями, даже такими важными, как нормальная речь, усвоение понятий, доступных другим…

Не верите в наследственность?.. Правильно, верить в нее не надо. Но трезво иметь в виду.

Вы взяли на себя этот крест по воле своей души, но позвольте же своему уму ее обмануть.

Основные проблемы в ближайшем будущем: общение и уверенность. При всем том малом, что имеем, и многом, что останется недостигнутым, — нахождение СВОИХ интересов, СВОЕГО дела.

Спокойное наблюдение. Не «тянуть», а дать выявиться. Рисовать, строить, мастерить, собирать? Общаться с животными, с растениями?..

Не засекайтесь на умственном развитии в узкопривычном смысле. Душевное несравненно важнее. И это развитие Вы даете ему сейчас.

Опасайтесь только чрезмерной плотности отношений, однолинейной связи. Понимаете меня?.. Сейчас Вы у него — одно-единственное любящее и родное существо, больше никого. И мать, и отец, и друг, и бог — все в одном лице. Сейчас это необходимо — но…

Из таких вот сверхплотных отношений и вырастают взаимные неврозы; эта зависимость и рождает напряженность, тревогу, чрезмерную требовательность, а случись что — страшную пустоту.

И у Вас и у него, при всей единственности ваших отношений должны возрастать ЕЩЕ привязанности, ДРУГИЕ нити, связующие с жизнью.

Пусть ему будут нужны, кроме Вас, другие существа, а Вы направьте, насколько сможете, на дорожки к ним. Так и делаете?.. Ваш дом открыт, ходите в гости? Включаетесь в чужие проблемы, делаете их своими? Ему уже хочется кому-то помогать, кроме Вас, делать что-то приятное?..

Если так, есть надежда, что он не останется одиноким.

(2) ДОРОГОЙ ДОКТОР,

Женька у меня не один, как Вы подумали. Детей у меня трое. Старший служит в армии. А дочка тоже досталась случайно: в больнице, где я работала. Умерла ее бабушка, еще дядька был пьяница, она к нему не пошла. Ей было 11 лет…

Сейчас 18, работает, готовится в МГУ на искусствоведческий. От меня отделилась — хочет самостоятельности, я не мешаю. Советоваться и болеть приходит ко мне.

Я до сих пор жалею, что не взяла еще и двух Женъки-ных братьев, по виду нормальных… А Женьку увидела (подтолкнули хмурого) — сразу как холодной водой облили: поняла, с кем судьбу связываю. Отступать было поздно: он знал, что я мать. Если б я ушла, не простила бы себе никогда малодушия и предательства…

А теперь и подавно не отступлю.

Все Ваши замечания попали в точку. Подспудно я и сама чувствовала: пережимаю, чересчур концентрирую программу занятий, часто несдержанна…

Опишу и некоторые черты моего сына, которые вызывают опасения.

Самое страшное — воровство. С таким явлением, навязчивым, как болезнь, прежде не сталкивалась. Норовит унести все, что "плохо лежит": и в детсаду, и в школе, и дома… Лазит по карманам! Что делать? Самое смешное, что порой тащит ерунду, которую дома бросает или прячет и забывает о ней. Какие-нибудь сломанные детали игрушек, шарики от кроватей, подшипников, какие-то стеклянные шарики. Деньги — в основном мелочь — насыплет в коробочку, спрячет, однажды заставила выплюнуть изо рта… В школе — карандаши, кисти, краски, перетаскал все магниты у учительницы. У меня впечатление, что руки его нарочно приделаны для хватания и прятания тайком… Ругала, ставила в угол, однажды ремня отведал… Обещал, что больше не будет, а через три дня…

Молчание — раньше непроизвольное, а теперь за него как за стену прячется, хитрит. Притворяется глупеньким, непонимающим, забывшим… А теперь уже нет этих провалов памяти, я вижу, что помнит и даже понимает! Просто не хочет говорить. Упрям. Если бы мне сдвинуть этот камень-бурун. Какая бы река рванулась с гор его сознания!..

Инертность мысли — другая беда. Слаба фантазия. Другому ребенку все интересно, а этот ни о чем не спрашивает. Зададут ему пересказ текста — он уныло, слово в слово, его повторяет, не понимая новых слов, не спрашивая, что они значат. Он же умудряется запомнить почти целиком наизусть страницу незнакомого текста. Правда, назавтра все вылетит из головы как сквозь сито. Купишь игрушку — радуется, заведет и смотрит, как она кружит по комнате. Минут 20 сидит, наблюдая. А потом выключит, соберет аккуратно в коробочку, обратно, вместе с инструкцией, положит на полку и все. Ему не нужны игрушки как таковые. Пыль с них стирает!..

Что он любит? Телевизор. Если разрешишь — будет смотреть с утра до вечера все передачи подряд.

Скажешь — сделает. Напишешь записку — сделает. А сам… будет сидеть на диване целый час, а если телевизор, то хоть 15 часов подряд.

Мальчишки его используют как дурачка: "Принеси конфет, тогда будем с тобой играть". Игрушки свои раздает. Придут в гости — сразу на кухню и в холодильник: "А что у тебя есть? А это что такое? Я возьму!.. И я возьму!" Однажды пустил девочку 10 лет. Прихожу — дома тарарам: все раскидано, мои бумаги по всей комнате, машинка печатная сломана, холодильник открыт, на полу варенье… Девочка была не одна, с двумя мальчиками помладше. Пришлось с нею поговорить…

Как Вы думаете, наладится у него с контактами? Что для этого нужно?

Приходят ребята, иногда показываю всем диафильмы, читаю, а Женька крутит, ему нравится крутить.

Знаете, что еще полюбил? Конструкторы. Недавно купила без всякой надежды (раньше они ему не нравились) и вдруг вижу: занялся. Да так, что сам 11 моделей собрал!.. Было чему подивиться. Может, созрел, а?.. Учила в шашки, в шахматы — никак. Но в шашки чуть-чуть начинает думать… Я все же не оставляю мечту его научить, хоть Вы и пишете: "Не перегружай". Такая большая голова (больше моей) и так мало думает!..

Он уже не такой угрюмый бирюк, уже шутит, передразнивает, смеется взахлеб. Очень хорошо говорит по телефону. Вечером, когда меня нет, всех изумляет: "Здравствуйте. Кто говорит? Извините, ее нет дома".

Сегодня вымыл пол в кухне, вчера разморозил холодильник. Я его за это хвалю, и он сияет: "Я здесь хозяин! Я твой помойник!"

Переписывает сказку (из книжки), а я проверяю, работаем над ошибками… Школу не любит, терпит ради меня. Очень самолюбив…

(3) ОПЯТЬ ПОДАЮ ВЕСТОЧКУ…

Когда я рассказываю моим семейным (а я "бессемейная") друзьям, что мой Женька любит помогать по дому, что я в наказание отлучаю его от чистки картофеля, друзья удивляются: "Как это удалось? 1 А я объясняю, что просто не мешаю моему ребенку делать все самому.

Я главного, наверное, не сообщила Вам, что с самого детства сочиняю сказки, выдумываю чудеса и рисую их, и вырезаю из бумаги. Выставка у меня была, и не одна… Женька в этом «колдовстве» участвует, и многие (в шутку или всерьез?) считают меня колдуньей.

А сейчас работаю нао большой сказкой, и пришла интересная мысль читать ее в Женькином классе. Если б Вы знали, как они слушают!.. Там сплошные приключения и страсти-мордасти, мечтаю опубликовать…

Ребята к нам повалили гурьбой. Стараюсь, чтобы Женьке помогали в учебе. Такие чудные, любопытные, замечательные, просто зависть берет. И они мне помогают сказку писать.

А мой по сравнению с ними «киндервунд», то есть вундеркинд в обратную сторону… и это так больно, а за что, непонятно. Но надо жить, несмотря ни на что…

Вашим грустным каламбуром в конце письма, может быть, ненамеренно сказалась точная правда. Если «киндервунд» перевести с немецкого, то буквально получается "детская рана" или "раненый детством"… Вот такой перевертыш.

… Это я пишу не в утешение Вам и не в похвалу, а только в благодарность.

Родитель! С тебя лепится первообраз мира.

Глубина отпечатка, оставляемого тобой в душе, никакому сравнению не поддается — сильнее этого только сама Природа.

Ты навсегда, до конца, в утверждении и отрицании… Иной, непохожий, отвергающий тебя всем существом — всю жизнь будет тебя искать, ждать и любить, находить и не узнавать. Всю жизнь прижиматься и убегать, улыбаться и плакать, стыдиться, бредить… С тобой умирая, не будет знать, как тебя много в нем…

Мир ребенка строится из кусочков твоего утра. Но ты не узнаёшь, ты не видишь.

Этот мир хрупок. Пытается подражать твоему, но как сон, рассыпается. В нем другое пространство, другое время.

Ты не узнаешь, ты негодуешь… Ты хочешь думать, что ребенок живет с тобой, а он, оказывается, живет только рядом. Неблагодарный, не знает цены ни деньгам, ни времени, ни здоровью, а потеряв игрушку или пятиминутное развлечение, приходит в отчаяние. Глупый маленький эгоцентрик не знает и не желает знать, что почем и как оно все дается, не хочет думать, не понимает твоей любви и страданий, мешает тебе управлять им ради его же блага, безумный слепец, сопротивляющийся поводырю!..

Все так и есть: твое чадо — маленькая модель человечества. И ты был таким же — и остаешься. И ты тоже несешь в себе отпечатки…

Целый полк психоаналитиков не распутает причинный клубок одного-единственного скандала из-за невымытой чашки. Каждая ссора, каждый удар по самолюбию, каждая ложь — след на всю жизнь. Конфликты неразрешенные, скрытые, подавленные — тем более. Забытые, вытесненные из сознания, они потом вылезают, как крысы, из всевозможных щелей, могут принимать вид болезни, переносятся и в любовь…

Если ссоры и недоверие составляют атмосферу ваших отношений, ребенок понесет их с собою дальше, как мешок с отравляющими веществами. Закончит то-то, станет тем-то, добьется того-сего — но если ценой потери жизнерадостности? В угоду ограниченности, духовной ущербности?..

Забота о настоящем, забота о будущем — как соединить, как соразмерить?.. Подготовка к взрослости — не за счет детства. Счастье — не за счет остальной жизни, имеющей те же права на счастье.

Хочешь добра ребенку, только добра? Заботлив, предусмотрителен, требователен, иначе нельзя? Спроси себя, где кончается ЕМУ ЭТО НУЖНО и начинается Я ЭТОГО ХОЧУ?

Не забыл ли, что ребенок — не твое продолжение?

Не забыл ли, что это живая душа, которую ты не знаешь, тайна вселенская? Что это и есть твое НАСТОЯЩЕЕ продолжение?..

НОКТЮРН СЫНУ

(Из дневника Д. С.)

..Мы остались с тобой вдвоем, мой мальчик, ты спишь, а я думаю, как научиться быть взрослым. Ты так уверен, что я умею, всегда умел… А я не имею права тебя разуверять, до поры до времени… Темно. Душно. Раскидываешься, бормочешь…

Не плачь, не просыпайся… Я слежу за полночью, я знаю расписание. Ты спи, а я тихонько расскажу тебе про нас с тобой…

Слушай… Не просыпайся, слушай…

Луна личинкой по небу ползет. Когда она устанет и окуклится, песчинками зажжется небосвод, и душный город темнотой обуглится…

Не вспыхнет ни фонарик, ни свеча, лишь тишины беззвучное рыдание. И древние старухи, бормоча, пойдут во сне на первое свидание.

И выйдет на дорогу исполин.

И вздрогнет город, темнотой оседланный…

Он отряхнет кору песков и глин

и двинется вперед походкой медленной.

И будет шаг бесшумен и тяжел, и равномерно почвы колыхание, и будет город каждым этажом и каждой грудью знать его дыхание…

Слушай, мой мальчик… Вот что спасет:

строить Понимающий Мир.

Начиная с себя.

Навык первый и главный: понимание непонимания. Первое, мучительное, счастливое НЕ ПОНИМАЮ — главное, вечное!..

Не знает свет, не понимает радуга, как можно обходиться без лица и для чего ночному стражу надобно ощупывать уснувшие сердца…

Строить Понимающий Мир — здесь, сегодня, сейчас, в своих обстоятельствах, в своем непонимающем окружении — это страшно трудно, мой мальчик, это немыслимо сложно — не на бумаге, а в жизни…

Как я обрадовался, наконец-то открыв, что не понимаю себя. Как ужаснулся — увы, не вовремя, — что не понимал ни своих родителей, ни друзей и возлюбленных, ни твою маму… Как и ты, слишком торопился быть понятым…

Но я узнал, мне было откровение, тот исполин в дозоре неспроста: он гасит сны, он стережет забвение, чтоб ты не угадал, что ночь пуста.

Непонимающий Мир огромен, страшен, наивен. Он жив, и ты часть его. Если сумеешь взрастить в себе хотя бы пылинку Понимания, хотя бы намек…

Ты уже не однажды испытал это счастье, припомни…

Пускай и неразделенное, понимание не пропадает. Тайным узором навечно вплетается в ткань живого…

Ты слышишь?.. Мы живем с тобой, чтобы что-то понять. Это невероятно важно, в этом великий смысл, даже если понимание наше ничего не меняет. Жизнь — надежда понять.

"Ты спишь, мой маленький, а я вспоминаю, как горько плакал от двух горьких открытий. Первое — смертность. "Неужели Я ТОЖЕ?.. Мама, как?! И ТЫ ТОЖЕ?..""

Прошло. Принято. (Приговор-неизвестно-за-что-будет-приведен-в-исполнение-неизвестно-когда-подождем-посмотрим-авось-амнистия.)

Второе — бескрылость. Еще горше. Как всем детям, мне снилось, до сих пор иногда снится, что я летаю — с упоительной естественностью, как бывает, только когда просыпаешься в сон, а на самом-то деле всего лишь живешь, и украдкой об этом знаешь и ждешь случая…

Когда-нибудь ты босиком побегаешь по облакам, как наш бумажный змей, но ты еще не знаешь, ты не ведаешь, какая сила в слабости твоей.

…Но книга читается редко, не чаще, чем знает супруг, какая у страсти расцветка и что за особа соседка, с которой он делит досуг, ах, книга читается редко, не чаще, чем знает дитя, какие права у дождя, какая у неба отметка, и что от далёкого предка ему перепрыгнуло в ген — о, случай — великий спортсмен, но книга читается редко…

Книга 3. ЭГО, ИЛИ ПРОФИЛАКТИКА СМЕРТИ

Пролог

…Февральская оттепель, ночь… Шепчутся капли, с глухим стуком падают талые комья…

..Я знаю, знаю, КТО ТЫ — но боюсь называть…

…Спешу, страшно спешу, и вот доспешился до того, что… Странно, все может кончиться в любое мгновение — все и кончится через мгновение — но страшен не сам конец, а то, что я не успею — конечно же не успею! — отдать ТЕБЕ и тысячной доли своих богатств — ведь они ТВОИ… Вселенные во мне, океаны, бездны памятей и скорбей — неужто же лишь пылинки праха… неужто развеется в опустошении…

Горстка времени, ничего больше? Вечность? Зачем?

О, кто бы мне подсказал, как распорядиться, как выкроить этот остаток…

(Черновик рукописи, фрагмент)

В день и час… (зачеркнуто)… пусть это будет 6 июня (…) года, 21.35 по московскому, пускай так — в означенный, стало быть, день и час, с которого мы начинаем повествование, Эго находился в квартире, записанной на имя известного психотерапевта, ученого, писателя, лауреата какой-то премии, президента чего-то, руководителя того и сего, члена обществ, комиссий, редколлегий и прочая, скончавшегося минуту назад.

(На полях карандашом: Смахивает на начало дешевого детектива. «Эго» — всего лишь «я»?.. Неправда. Создание, мне неведомое. Душа).

С разных ракурсов эпизод этот уже дважды являлся в предутренних сновидениях, и в одном была эта непременная муха, льнущая, неизгонимая муха, черт знает откуда возникающая, если уж конец или скоро… Даже в операционных, среди зимы…

Умерший сидел за столом.

Грех жаловаться, далеко не всякому везет так вот, не шелохнувшись, впечататься в небытие. Тихой ледяной молнией обняла тело смерть: лопнул магистральный сосуд, все центры мозга отключились единогласно. Так можно вырубиться невзначай и где-нибудь на концерте, и…

(Плотно зачеркнуто. На полях: «Хорошенькая психотерапия для мнительных. А ведь так, как я, филигранно щадить нервишки читателя вряд ли кто… читателя знаю подробнее, чем…»)

Неоперабельная аневризма. Никак иначе.

Но вот ошибка. (На полях: «Всякая ошибка есть неиспользованная свобода»). Это должно было произойти в другом месте, не здесь. Не за этим столом.

Стараясь не смотреть, Эго приблизился.

Венецианский шедевр в стиле то ли позднего барокко, то ли раннего рококо (покойник всегда их позорно путал), львинолапый красавец в золотистом литье — такой стол мебелью не назовешь, это уже существо. Дух изысканно-живой, беззаботный, пьющий на брудершафт с вечностью, сотворил это произведение руками неведомого мастера — и теперь звонко протестовал. Что такое, вопрошал он, к чему эта буфетная скоропостижность? Мне оскорбительно давление мертвой плоти, я и так многое претерпел.

Теперь уже не узнать, какими путями прикочевал в скудный дом этот ссыльный аристократ. Гнутые ореховые ноги уже лет шестьдесят взывали о скорой помощи; грудастые бронзовые рожицы побурели; врезная, цвета спелой маслины, кожа столешницы… (неразборчиво) царапинами и вмятинами, кое-где вспухла; на черной тисненой кайме зиял шрам, выжженный сигаретой. Так увековечил себя приятель (нрзбр) с подружкой…

(Вычеркнутая страница. На полях: «К… бабушке этот домашний пейзаж. Обрыдлое логово полухолостяка. Только дети что-то замечают, а взрослые ни черта, хоть и озирают все. Действует не обстановка, а дух.)

Умерший сидел — как и был застигнут, в рабочем кресле. Рука — вжата в недописанный лист.

Взгляд уходящих не мигает. Раз миновавший путей бескрылый ум не постигает.

Судьба не разожмет когтей и душу, легкую добычу, ввысь унесет, за облака, а кости вниз, таков обычай и человеческий, и птичий, пришедший к нам издалека…

Морозное поле, стоячая стынь. По меньшей мере, за тридцать метров… Иной толстокожий и не ощутит, но, принагнувшись в прощании…

Отойти, отойти. Поваляться еще немного на скрипучей розовощекой тахте. Вынестись за пределы клетки… Можно не подниматься, снаружи все выучено назубок.

Безгоризонтное городское пространство. Балконы, оскаленные бельем. Две лежачие башни — окно в окно. Каждый вечер там, в гнездышке, что смотрит прямо тебе в пуп, какой-то в майке и какая-то в зеленом халатике — несколько деловитых передвижений — полотенце — крем или что там — да, там, в каюте напротив…

Распружинившись, Эго прыгнул на ковер, сделал стойку, на руках подошел к столу и, возвернувшись на ноги, глянул через окаменелое плечо на бумаги.

— Можно вас попросить… Убрать лапку?..

Не среагировал.

Эго нагнулся, ухватил ножки кресла и отодвинул его от стола с седоком вместе, насколько смог.

В освободившемся пространстве осталась мутвобелесая аура. Отдунув ее несколькими энергичными выдохами — она нехотя, как дым трубочный, поползла не в ту сторону — и не обращая более внимания на фантом, Эго придвинул к столу вращающийся фортепианный стульчик, уселся и принялся читать.

Осенних строчек ломкий хворост, озноб, озноб… Горят слова, и рвется мысли тетива, и сердце набирает скорость. Лети, неведомая повесть, в глубины памяти стремись, стрелой в полете распрямись, настраивай, как скрипку, совесть, и пусть несовершенный не в звуки верует, а в дух, и строчка выпорхнет, как птица, и ложь невольная простится…

Давал зарок, что никогда

не напишу воспоминаний,

не стану продавцом стыда.

Но есть и праздники признаний,

не взлом по ордеру, но взгляд,

каким при вскрытии глядят

на сердце — может быть, забьется…

Но это редко удается.

— О ком же это… Позвольте спросить? — Эго обернулся.

Кресло было пусто.

Закат заваливался за крыши; город, не знающий зари, готовился зажечь собственную, ущербную. Все на месте было внизу — полувсамделишные деревья, попытки газона, встрепанная песочница, кучка ребятишек и пенсионеров, общественная собачонка. Уже третий вечер подряд у подъезда с настойчивой флегматичностью стояла карета скорой помощи. «Останови-те му-зы-ку!», — умолял чей-то осипший магнитофон.

Что ж, пора. Свободные полеты в пространстве с этого мига становятся не передвижением, а лишь изменением состояния. Еще там, в плену, при переходе с восьмой на седьмую ступень ограниченности стало ясно, что время никуда не идет, что это мы бременимся из-за неполноты нашей любвеспособности. Полномерная любовь перепрыгивает через время как девочка через скакалочку.

Эго привстал на цыпочки, потянулся, бросил прощальный взгляд на рукописи — с ними уж как-нибудь разберутся — и…

Психовизор

Из «Я и Мы» Из «Дневника Эго»

БАГАЖ. Фрагмент утерянной записи. Разгонка к роману

Зачеркнутое «я», сию секунду зачеркнутое, похороненное в черновике, — так начинаю, как начинают писать мне письма, которые отправляют или не отправляют, как начинают все. Было вольнее придумать себе двойника или полудвойника, мыслящего вполголоса, не красавца, себе не принадлежащего, так удобнее, но все равно нельзя без приправ, так я уже начинал.

Попроще. Еще раз оглянуться.

15 000 + 37 + =?

Это мой багаж, мое уравнение.

Пятнадцать тысяч — сильно ли вру? — ив какую сторону? — округленное число душ, принятых за врачебное время: примерно по тысяче в год, за 15 лет… Включая внезапные консультации…

А сколько воспринял?.. И все ради единственной строчки, которая кого-то спасет? Пять-семь слов, не более…

А спасет вовсе не самая совершенная. Может быть, и вот эта.

Тридцать семь лет мне сегодня. Разум, говорят люди мудрые, в этом возрасте вступает лишь в юношество, политикой заниматься еще нельзя, врачеванием — только-только, ибо опыт лишь начинает плодоносить ясновидением, а душа, если верить поэтам, уже имеет право на пенсию.

Цифра 37 интересна некоторыми элегантными совпадениями. По сумме цифр — десятка; тройка, семерка, туз — ерунда, но 37 % — критический объем усвоения информации любого содержания из любого текста. Как ни старайся, больше не получается, меньше — тоже, потому что мозг сам ищет и находит свои 37 %, ни больше, ни меньше — нормальное разведение, остальное должно быть водой, фоном. 37 — излюбленный срок жизни-смерти личностей, творческих, но можно больше и можно меньше.

«n» опубликованных книг. А в голове сколько?

1. Нос всерьёз

Когда говорят о физиономике, то обычно произносят имя человека, труды которого стали физиономической библией.

С конца восемнадцатого столетия имя это шокирует мыслящую Европу: Иоганн-Гаспар Лафатер, цюрихский пастор, считается основателем подозрительной дисциплины, до сих пор не получившей прав гражданства.

Гибкий и длинный, с торчащим носом и выпуклыми глазами, всегда экзальтированный, он походил на взволнованного журавля. Уверяли, что женщины, завидев его, почему-то начинали усиленно вспоминать о своих домашних обязанностях. Возможно, причиной тому была и не внешность, а проповеди, которые дышали благочестивым рвением. Одно время он состоял членом общества аскетов.

Трудно сказать, в какой мере натуре его свойствен был аскетизм, но художник в нем жил бесспорно. Он рисовал с детства, почти исключительно портреты, и в рисунках всецело следовал своей безграничной впечатлительности: лица, понравившиеся ему или поразившие своим уродством, он перерисовывал по многу раз в филигранной старинной технике; зрительная память его была великолепна.

Как-то, стоя у окна в доме приятеля, молодой Лафатер обратил внимание на проходившего по улице гражданина.

— Взгляни, Поль, вон идет тщеславный, завистливый деспот, душе которого, однако, не чужды созерцательность и любовь к Вечному. Он скрытен, мелочен, беспокоен, но временами его охватывает жажда величественного, побуждающая его к раскаянию и молитвам. В эти мгновения он бывает добр и сострадателен, пока снова не увязает в корысти и мелких дрязгах. Он подозрителен, фальшив и искренен одновременно, в его речах всегда в трудноопределимой пропорции смешаны правда и ложь, ибо его никогда не оставляет мысль о производимом впечатлении…

Приятель подошел к окну.

— Да это же Игрек! — Он назвал фамилию. — Ты с ним давно знаком?

— В первый раз вижу.

— Не может быть! Откуда же ты узнал его характер? И главное, абсолютно точно!

— По повороту шеи.

Будто бы этот эпизод и послужил толчком к созданию физиономической библии. С некоторых пор пастор твердо уверовал в свою способность определять по внешности ум, характер, а главное, степень присутствия «божественного начала» (иными словами, моральный облик). Занятие его, надо сказать, этому благоприятствовало. Исповеди служили превосходным контролем, которому позавидовал бы любой психолог. А в альбоме теснились силуэты и профили, глаза, рты, уши, носы, подбородки. И все это с комментариями, то пространными, то лаконичными. Здесь он давал волю своей фантазии, восторгам и желчи; здесь была вся многочисленная паства, люди знакомые и незнакомые, великие и обыкновенные, и, наконец, он сам собственною персоной. Вот фрагмент из его физиономического автопортрета:

«Он чувствителен и раним до крайности, но природная гибкость делает его человеком всегда довольным… Посмотрите на эти глаза: его душа подвижно-контрастна, вы получите от него все или ничего. То, что он должен воспринять, он воспримет сразу либо никогда… Тонкая линия носа, особенно смелый угол, образуемый с верхней губой, свидетельствует о поэтическом складе души; крупные закрытые ноздри говорят об умеренности желаний. Его эксцентричное воображение сдерживают две силы: здравый рассудок и честное сердце. Ясная форма открытого лба выказывает добросердечие. Главный его недостаток — доверчивость, он доброжелателен до неосторожности. Если его обманут двадцать человек подряд, он не перестанет доверять двадцать первому, но тот, кто однажды возбудит его подозрение, от него ничего уже не добьется…»

Он верил в свою беспристрастность.

В диссертации на степень магистра наук и последовавших за нею физиономических этюдах, предназначенных для широкой публики, обосновывались начала новой науки. Совершенный физиогном, воплощением которого был, конечно, он сам, — лицо, отмеченное перстом Всевышнего. У него есть некий мистический нюх. Это главное. Остальное — опыт, знание мелких признаков, искусство анализа и так далее, тоже очень важно, но имеет силу только когда есть этот вот нюх. Он озаряет все.

Слава выросла быстро, как мухомор. На физиономические сеансы ездила вся великосветская Европа, приводили детей, невест, любовников, присылали портреты, силуэты и маски (фотографии еще не изобрели). И хотя с Лафатером иногда приключались ужасные конфузы (он принял, например, преступника, приговоренного к смерти, за известного государственного деятеля), в массе случаев он сумел доказать свою компетентность.

Молодой приезжий красавец аббат очаровывал всех в Цюрихе; Лафатеру его физиономия не понравилась. Через некоторое время аббат совершил убийство.

Граф, влюбленный в молодую супругу, привез ее к знаменитому физиономисту, чтобы получить новые свидетельства исключительности своего выбора. Она была удивительно хороша собой, он хотел услышать, что и душа ее так же прекрасна. Лафатер заколебался: по некоторым признакам он почувствовал, что моральная устойчивость юной графини оставляет желать лучшего. Огорчать мужа не хотелось, и Лафатер попытался увильнуть от ответа, но граф настаивал. Наконец Лафатер решился и выложил ему все. Граф обиделся, не поверил. Через два года жена бросила его и кончила свои дни в непотребном заведении.

Дама из Парижа привезла дочь. Взглянув на девочку, Лафатер пришел в сильное волнение и отказался говорить. Дама умоляла. Тогда он написал что-то, вложил в конверт и взял с дамы клятву распечатать его не раньше чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт. Там была записка: «Я скорблю вместе с вами».

— Вы страшный человек, — сказал Лафатеру на аудиенции император Иосиф I, — с вами надо быть настороже.

— Честному человеку нечего меня бояться, ваше величество.

— Но как вы это определяете? Я понимаю: сильные страсти накладывают отпечаток, ум или глупость видны сразу, но честность?

— Это трудно объяснить, ваше величество. Я стараюсь не следовать авторитетам, а полагаться нa чувство и опыт. Иногда все решает мельчайшая черточка. Лицо может быть безобразным, неправильным, но честность и благородство придадут его чертам особую гармонию…

Разумеется, он начинал не на пустом месте. За его спиной возвышалась массивная тень Аристотеля, который в своем всеведении, конечно, не мог обойти столь пикантный предмет:

«У кого руки простираются до самых колен, тот смел, честен и свободен в обращении.

Кто имеет щетинистые, дыбом стоящие волосы, тот боязлив.

Те, у коих пуп не на середине брюха, но гораздо выше находится, недолговечны и бессильны.

У кого широкий рот, тот смел и храбр».

Титан античности положил начало и так называемой животной физиономике:

толстый, как у быка, нос означает лень;

с широкими ноздрями, как у свиньи, — глупость;

острый, как у собаки, — признак холерического темперамента;

торчащий, как у вороны, — неосторожность.

Направление это было развито до полного тупика знаменитым Портой, художником итальянского Возрождения, который достиг предельного искусства во взаимной подгонке физиономий зверей и людей, так что их уже нельзя было и отличить друг от друга. В лице Платона Порта, между прочим, уловил сходство с физиономией умной охотничьей собаки, по этой традиции знаменитого дипломата Талейрана сравнивали с лисой; у грозного Робеспьера находили в лице нечто тигриное, а старые ворчуны-аристократы времен Людовика XIV, говорят, были похожи на благородных королевских гончих.

Лафатер знал, конечно, что как источник практически важных сведений о человеке физиономия ценилась с древности, но у авторитетов не сходились концы с концами. Известный физиономист Зопир, тот самый, что объявил Сократу о его низких пороках и, к своему вящему удивлению, услыхал подтверждение из уст самого философа, был уверен, что большие уши — признак изысканного ума. Плиний Старший же уверял: у кого большие уши, тот глуп, но достигает глубочайшей старости.

Незаурядным физиономистом считался Цезарь. Когда ему хвалили Кассия, его будущего убийцу, он заметил:

Хочу я видеть в свите только тучных, Прилизанных и крепко спящих ночью. А Кассий тощ, в глазах холодный блеск. Он много думает, такой опасен.

(Шекспир)

Знал ли Цезарь, что своими сомнениями предвосхищает одну из самых блестящих и спорных концепций психиатрии XX века? Подбирая солдат в свои легионы, он интересовался, бледнеют они или краснеют в моменты опасности: тех, кто бледнеет, не брал. Однако, как писал позднее Хуан Уарте, Кай Юлий не знал многих элементарных вещей: например, что лысина признак способностей полководца. Вместо того чтобы гордиться ею, этот развратник стыдливо зачесывал шевелюру вперед.

Сам же Уарте, знаменитый испанский врач и психолог, был убежден, что врожденные задатки человека однозначно записаны в облике. «Чтобы определить, какому виду дарований соответствует мозг, необходимо обратить внимание на волосы. Если они черные, толстые, жесткие и густые, то это говорит о хорошем воображении или хорошем уме; если же они мягкие, тонкие, нежные, то это свидетельствует о хорошей памяти, но не больше».

Альберт фон Болыптедт, средневековый схоласт, алхимик-чернокнижник, за свои необычайные познания прозванный Великим, оставил миру среди прочих откровений «науку распознавать людей», где встречаются следующие ценные указания.

О волосах:

«Те, у кого волосы кудрявые и притом несколько приподнявшиеся ото лба, бывают глупы, более склонны ко злу, нежели к добру, но обладают большими способностями к музыке».

О лбах:

«Человек, который близ висков имеет мясистый лоб и надутые щеки, бывает храбр, высокомерен, сердит и весьма тупых понятий».

О глазах:

«Наклонность женщины к блуду узнается по подъятию век ея».

О носах:

«Долгий и тонкий нос означает храброго, всегда близкого к гневу, кичливого человека, который не имеет постоянного образа мыслей».

«Толстый и долгий нос означает человека, любящего все прекрасное, но не столь умного, сколь он сам о себе думает».

О голосах:

«Голос, который от краткого дыхания тих и слаб, есть знак слабого, боязливого, умного человека со здравым смыслом и немного употребляющего пищи.

Те же, у коих голос беспрестанно возвышается, когда они говорят, бывают вспыльчивы, сердиты, смелы и толсты».

И наконец, о верчении головой:

«Кто вертит головою во все стороны, тот совершенный дурак, глупец, суетный, лживый плут, занятый собою, изменчивый, медлительного рассудка, развратного ума, посредственных способностей, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические и светские новости».

Прервемся на этом шедевре. Совершенный дурак, глупец, развратного ума…

Этим, конечно, и не пахло в трудах эстетичного пастора — он был на уровне века, все у него было изысканно и парадоксально.

Ямка, раздваивающая узкий подбородок, который выступает вперед «каблуком», свидетельствует об особой живости и сатирической злости ума при благородстве души; такая же ямка на подбородке широком и скошенном — верный признак двуличия и порочных наклонностей. Сильно набухающая Y-образная вена на лбу, линия которого в профиль совершенно пряма, говорит о страшной свирепости в сочетании с хитростью и ограниченностью (римский император Калигула). Однако если такая вена пересекает лоб закругленный, с хорошо выраженными надбровьями, то это знак необычайных дарований и страстной любви к добру.

Гениальность Ньютона физиономически выразилась в строго горизонтальных, очень низких бровях; тонкий поэтический вкус Гёте — в очертаниях кончика носа.

Вчитываясь и всматриваясь в изящные иллюстрации, вы начинали этому верить! Как ни язвительны были критики, они ничего не могли противопоставить популярности Лафатера. Жадная толпа желавших узнать истину о себе и ближних все увеличивалась, и, удовлетворяя ее, пастор все более изощрялся.

Самым яростным критиком был Лихтенберг, физик, философ и эссеист, умнейший человек своего времени. Этот убежденный материалист написал целую диссертацию, опровергающую физиономику. Тезис «внешность обманчива» получил в ней до сих пор не превзойденное обоснование. Лафатер обвинялся в том, что в носах писателей он видит больше, чем в их произведениях; что если следовать его теории, то преступников следует вешать до совершения преступления. «Если ты встречаешь человека с уродливой, противной тебе физиономией, не считай его, ради бога, порочным, не удостоверившись в этом!»

Патер отвечал кротко и обтекаемо; он выбрал испытанный способ полемики: соглашаться с доводами оппонента. Да, внешность обманчива, но в этом и состоит волнующая деликатность предмета, это и требует для проникновения в душу, закрытую за семью печатями, божественного чутья. Прирожденный физиономист наделен даром осмысливать скрытое знание чувства.

Его истинная стихия начинается там, где кончается очевидное, где под масками и мимикрией идет тончайшая игра глубоких подтекстов. Его не проведет даже тот знаменитый дипломат, о котором писали, что, если его ударят сзади ногою, собеседник не приметит в лице ни малейшего движения; под строгой миной вельможи он узрит беспомощного супруга и растерянного отца.

Поклонники боготворили Лафатера, считали его провидцем. Граф Калиостро, величайший шарлатан Европы, боялся его: возможно, видел в нем конкурента, а может быть, опасался разоблачения: физиономия у него самого была варварская. Лафатер искал встречи, но Калиостро невежливо уклонялся: «Если из нас двоих вы более образованны, то я вам не нужен, а если более образован я, то вы не нужны мне». Лафатер не обиделся и написал Калиостро письмо, в котором просил разъяснить, хотя бы письменно, каким путем тот приобрел свои чудовищные познания. В ответ была получена записка: «In herbis, in verbis, in lapidibus» — знаменитая фраза: «В траве, в слове, в камне», которой авантюрист пользовался в трудных случаях жизни.

Лишь один человек вскоре после смерти Лафатера своей громкой известностью едва не затмил его имя.

2. Движения в органе самолюбия

Сын венского торговца Франц Галль, честолюбивый, глубокомысленный и наблюдательный отрок, заметил, что у двух его однокашников, отличавшихся особой легкостью запоминания, были выпуклые глаза.

Окончив медицинский факультет, он рьяно принялся за изучение мозга. Появились его анатомические работы, в которых мозг впервые был разделен на три главных этажа: нижний — продолговатый мозг, «орган жизненных процессов»; средний — подкорка, «орган склонностей и влечений»; верхний — кора полушарий, «орган интеллектуальных качеств души». Этого было достаточно, чтобы обессмертить имя и лишиться профессуры по обвинению в материализме, но Галль не успокоился. Когда размещение душевных задатков стало для него в принципе ясным, он отдался разработке давно зревшей идеи: череп — одежда мозга, а через одежду можно кое-что прощупать.

У двух венских чиновников, осмотрительность которых доходила до степени невероятной мнительности, на заднебоковых частях темени обнаружились большие выпуклости — так была найдена шишка № 11, орган осторожности, прозорливости и неуверенности. В церкви с удвоенной силой молились прихожане, у которых сильно выдавалась средняя часть темени, — в результате исследований был выявлен орган почтительности и нравственного чувства, а рядом с ним — орган теософии, или богомудрия. У Рабле, Сервантеса, Свифта, Вольтера и многих других людей, отличавшихся особой склонностью видеть все в смешном свете, верхние части боковых сторон головы оказались спереди сильно округленными — шишка № 23, орган остроумия…

И вот карта черепа готова. Здесь и орган кровожадности, и престол физической любви, и знаменитая математическая шишка — все кропотливо обозначено кружками и цифрами. Галль отправляется в турне по Европе с пропагандой новой системы — френологии (френ — значит «душа»). Его лекции вызывают сенсации, одни приходят в восторг, другие обвиняют его в шарлатанстве. Он творит чудеса: ощупывая череп, даже с завязанными глазами, мгновенно определяет дарования, добродетели и пороки, предсказывает судьбу. К нему привели шестнадцатилетнего Шампольона, вундеркинда, который лет двадцать спустя расшифровал египетские иероглифы. Юноша был уже полиглотом, но Галль не знал о нем ничего. Едва прикоснувшись к его голове, вскрикнул: «Ах! Какой гениальный лингвист!»

А вот как проходили френологические сеансы (по записи одного из учеников Галля):

«Несколько минут я слегка надавливал внешние покровы… и отчетливо чувствовал значительное движение и пульсацию в органе самолюбия; такие же движения, хоть и слабые, замечались и в органе тщеславия. Я начал говорить с девочкой, но она была робка и застенчива и сначала ничего не могла отвечать. Оживленные движения в органе самолюбия показывали, однако, что при всей застенчивости орган этот был у нее деятелен. Затем, когда мне удалось расшевелить ее и ободрить, движения в органе самолюбия ослабли, но в органе тщеславия продолжались. Однако как только я заговорил с ней о ее уроках и успехах, снова увеличились движения в органе самолюбия. Я похвалил ее, и движение снова уменьшилось. Результат получался один и тот же, сколько раз я ни повторял свои опыты».

Что добавить к этой фантастике? Что одержимость находит искомое, что вера способна увидеть невидимое, ощупать несуществующее? Это было не шарлатанство, а иллюзия возбужденного разума. Настоящие шарлатаны-френологи появились уже после смерти Галля. Он похоронен в Париже без головы, которую завещал для пополнения своих коллекций.

ЭГО. Из дневника

По мне можно учебник писать: я человек исключительно средний. Только уцепиться не за что; что ни скамей, будет правдой. Но вот беда: не истинной правдой.

Если можно сказать о ком-то, как о представителе определенного темперамента, характера, типа личности, — то это не я. (И не Ты…).

Никто не может быть к себе объективным, но я исхожу не только из самооценок. Сумма данных извне — достаточно велика, чтобы сказать, что характеров у меня много, темпераментов — много, личностей — бесконечно много. И чему же тут удивляться? Если я заявлю, что натура этого человека составлена из крайностей и противоречий, непредсказуемостей и контрастов, — кто усомнится, что это о нем?.. Хрупкость и болезненность, как у всякого ребенка, сочеталась с крепостью и выносливостью, безграничная жизнерадостность — с безмерной тоскливостью; беззаботность с тревожностью, общительность — с замкнутостью, восприимичивостъ с тупостью. В детских, подростковых и юношеских компаниях перебывал во всех положениях и ролях, от вожака до изгоя. Был отличником, отстающим, лодырем, трудягой, шпаной, общественником, хиляком, первым спортсменом, звездой, занудой, в дальнейшем — честным малым и проходимцем, альтруистом и прохиндеем, развратником и аскетом, хапугой и бессребренником. Всему этому, как у всех, соответствовали перемены физиономии. Многосоставный сплав, чьими-то невидимыми руками переливаемый из формы в форму…

3. Психогностика, или Искусство быть проницательным

Что же дальше?

К чему привели многовековые блуждания? И почему мы о них снова заговорили?

Науки, созданные Лафатером и Галлем, давно причислены к разряду ископаемых. О них редко вспоминают, хотя в некоторых странах френологи и физиономисты под сурдинку кормятся до сих пор — наряду с астрологами и прочей оккультной братией.

Но странное это противоречие мучает и меня: с одной стороны — варварство мысли, наивность квазитеорий, с другой — чудеса проницательности. Прозрения, прорицания. Виртуозная практика.

Или это была дутая репутация, молва, анекдоты?

Нет, я верю, что и Лафатер и Галль были действительно на высоте, как, впрочем, и гадатели и прорицатели всех времен и народов. Ни изощренные комбинации признаков, ни мистические откровения, ни шишки не имели прямого отношения к их успеху. А дело в некоем феномене, широком и многоликом…

Назовем этот феномен человекоощущением. Его можно было бы назвать и психогностикой (от слов <психэ» — душа и «гнозис» — знание). Или так: психовидение. Тогда человек, так ли, эдак ли проникающий в душу другого, может назвать себя психовизором. Смешновато и страшновато, согласен. Но это есть, было и будет.

«Банкирские дома и конторы Китая в совершенстве усвоили всю методику банков европейских и американских.

Но в одном пункте — правда, весьма чувствительном — китайцам не хватает этой методики: по вопросу определения кредитоспособности и добропорядочности клиента.

(Это пишет в книге «Неравнодушная природа» Сергей Эйзенштейн, которого, я надеюсь, не надо представлять читателям; речь идет о банкирских домах старого, дореволюционного Китая. — В. Л.)

Здесь, в китайских банках, кроме всего обычного набора гарантий, требуемых банком, клиента подвергают еще проверке через… гадальщика.

И вот наравне со счетными машинами, сейфами, телеграфными установками и прочей «аппаратурой» банка в отдельном окошечке оказывается таинственная фигура гадальщика, перебирающего тонкими пальцами палочки с таинственными знаками.

Гадальщик пристально глядит на клиента, а пальцы его автоматически судорожными движениями выбрасывают палочку за палочкой из многих десятков, которые быстро перебирают его руки.

По знакам на вылетевших палочках гадальщик находит ответы в громадной таинственной книге, и только если сочетание ответов дает общую благоприятную картину морального облика клиента, банк соглашается открыть ему кредит. Без этой проверки никакие остальные гарантии кредитоспособности, как бы внушительны они ни были, силы не имеют!..

В чем же здесь секрет?..

…Гадальщик, вглядываясь в клиента, воссоздает его психологический habitus (облик. — В. Л.) и таким образом улавливает свое собственное ощущение моральной благонадежности испытуемого.

А палочки?

Опытный гадальщик настолько владеет своими палочками, что игра их почти рефлекторно вторит нюансам движений его пальцев, и при определенном движении пальцев вылетают определенные палочки. И при гадании гадальщик выбрасывает именно те палочки и с теми знаками, которые дают клиенту ту характеристику, что вычитал опытный имитатор и физиономист-гадальщик из его лица, облика и поведения».

Интуиция многоязыка. Дело, конечно, не в палочках, не в знаках и не в магической книге, а в том, что гадальщик — лицо материально ответственное. Банковское дело слишком серьезно, чтобы подобная процедура могла быть чисто символической фикцией. А гадальщик «…улавливает свое собственное ощущение…».

«Он — это я. Я — это он. Вчувствовался. Перевоплотился. Теперь посмотрим, что я вот с этой физиономией делаю в этом банке…»

Такое?

«Взгляд… взгляд… Губы… Взгляд… Вот с таким взглядом… С такими губами… Подвел… обманул… Оказался жуликом… Нет, не с такими…»

— Так?

Нет, скорее всего пустота, автоматизм, транс вроде того, в котором играют в рулетку. Или что-то близкое тем смутным соображениям, которые движут вконец пропившимся, высматривающим, у кого бы в толпе попросить десять копеек…

Но разве мало благородных профессий, в которых необходима физиономическая интуиция и которые вырабатывают ее вполне прицельно и определенно? Она нужна всем, кому приходится иметь дело с людьми. Решение принимается в условиях «дефицита информации»: такой дефицит всегда огромен там, где дело касается живого человека.

Достаточно опытный врач ставит некоторые диагнозы с первого взгляда, но в большинстве таких случаев обосновать свою догадку может не более вразумительно, чем гадальщик китайского банка. Он не знает, в чем дело, не отдает себе отчета, он чувствует. Когда молчат анализы и глухи приборы, жизнь и смерть бросают свои блики и тени на лицо, звучат в голосе.

Один мой знакомый доктор, обедая в диетической столовой, развлекался тем, что ставил на ходу диагнозы: вот этот — гастритик, этот — колитик, это печеночник, это язвенник… Он проверял себя, вступая в разговоры.

— Ну хорошо, печеночник желтушен, колитик бледен, а язву-то как ты ухитряешься ставить без рентгена? — допытывался я.

— Habitus…

Милиционер, мгновенно определяющий в толпе разыскиваемого преступника, хотя он его никогда не встречал и не знает примет; таможенник, видящий насквозь чемоданы и их владельцев; режиссер, угадывающий в прохожей девчонке кинозвезду, — что они могут сказать о побудительных мотивах своих внезапных решений?

Ничего. Почти ничего… Интуиция…

4. Был ли Шерлок Холмс хорошим физиономистом?

Слагаемые психовидения включают физиономическое чутье как частность. А может быть, и как центр.

В самом деле, что значит — разгадать человека, видеть его «насквозь»?

Это означает — в самом общем и существенном — предвидеть его поведение… Его умозаключения и представления. Его чувства… При взгляде назад, в прошлое, это позволит связать в один узел пучки противоречивых поступков и увидеть несообразности в мнимом благополучии.

Безумно сложно. До глупости просто. На какой отрезок времени? В каких ситуациях?

На мгновение — здесь и сейчас — или на годы вперед (назад)?

Ощутить человека — это значит увидеть в одно мгновение всю его личность. Как Моцарт, который слышал свои симфонии сразу, одномоментно, свернуто. Возможно ли это? Ведь человека нельзя воспринять вне конкретного времени и пространства, он всегда в потоке событий, в клубке обстоятельств: наше впечатление схватывает его, как тонкий прицельный луч, на неуловимой грани прошлого и будущего.

Прототип Шерлока Холмса, доктор, учитель Конан-Дойля в медицинском колледже, своей острой наблюдательностью, цепкой памятью, быстрыми ассоциациями и безупречной логикой потрясал воображение. По грязи, прилипшей к башмакам пациента, он определял маршрут его следования, по выправке — вид частей, в которых тот служил, по рукам — профессию. Иными словами, это был мастер быстрого и четкого определения жизненной ситуации человека. Это важно, но для психогностики только прелюдия. Что касается физиономического чутья, то здесь доктор, кажется, не шел дальше быстрого и точного определения национальности. Маловато.

Его литературный двойник в этом отношении тоже особенно не блистал, хотя и впивался иногда со страшной пронзительностью в глаза подозреваемым, убивая их психологически наповал. Принцип теста — по малому о многом, по детали о целом — получил у Шерлока Холмса блестящее развитие, но не в психологическом плане. Да ведь и задачи у него были узкие, одноплановые.

Психогностика, психологические прогнозы — это бескрайняя межчеловеческая стихия, от дипломатического фехтования до любви с первого взгляда, от придерживания двери в метро до общения двух гениев. Да и дурак дурака видит издалека. Кстати, понятие «дурак» заслуживает самого пристального исследования. (Одно из последних определений — «дурак тот, кто считает себя умнее меня».) По сути же дела «дурак», так же, как «мерзавец», «талант», «гений» и прочая, — это штамп межчеловеческих ожиданий со сложнопеременным значением, содержащий грубый прогноз поведения. В обыденном языке, этом музее мысли, содержатся и примитивные шкалы различных человеческих измерений (интеллектуальное, эмоционально-нравственное) и начатки типологий — давние предвестия того, чем занимаются сегодня психологи. Повседневная психогностика относится к психологии так же, как здравый смысл к философии.

Но вместить человека в свое ощущение?..

Странно, что два таких полярных по душевному складу и отношению к людям человека, как Горький и Шопенгауэр, — один человеколюб, другой — мизантроп, — оба утверждали, что их первое впечатление о человеке в конце концов оказывалось самым верным. Это тем более странно, что установлено экспериментально: первое впечатление весьма далеко от истины. Не в том ли дело, что исследовались эти впечатления на основании отчетов испытуемых?

Шопенгауэр советовал рассматривать лицо в момент, когда человек полагает, что его никто не видит (нет маски), и тут же как можно скорее и четче фиксировать возникающее впечатление. Ибо к лицу, писал он, тотчас же привыкаешь и, в сущности, перестаешь его видеть, как быстро перестает ощущаться запах или после одной-двух рюмок вкус вина.

Здесь что-то ухвачено. Вероятно, действительно есть мастера, умеющие извлекать из физиономического впечатления максимум сведений — Шерлоки Холмсы от психогностики. А с другой стороны, люди, наверное, различаются и по своей доступности такому непосредственному анализу. Может быть, искусный психогностик-физиономист — это тот, кто умеет верить себе. Именно умеет, то есть чему-то верит, а чему-то нет. В первое впечатление — потому, что вы не знаете именно данного человека, — должен вноситься максимум от всего опыта общения с людьми — некий концентрат знаний, предрассудков, интуитивной статистики проб и ошибок.

Как и вся наша память, как вся работа ума, этот сгусток лишь частично осознается.

Если опыт достаточно велик, а впечатлительность остра, то прогноз, возникающий в подсознании, может быть, действительно оказывается достовернее сведений, которые являет сознанию памеренное поведение. Но, возможно, и наоборот: чем меньше опыт, тем лучше. Маленький ребенок вбегает в комнату, полную незнакомых взрослых. К кому?.. Я всерьез верю, что его выбор может служить тестом на доброту. Ведь дитя — это почти голое подсознание. Или колоссальный опыт, или совсем ничего, tabula rasa…

Может быть, здесь срабатывают какие-то древние инстинктивные механизмы, которые природе пришлось вложить в нас для ориентировки в самом важном: жизнь или смерть…

У Шолохова: от человека — жуткого человека, античеловека, — когда он входил в конюшню, шарахались лошади. Люди не шарахались, а лошади шарахались. У Бунина в рассказе «Петлистые уши»: животный страх проститутки перед посетителем, хотя он ничего особенного не делал. Или у Пушкина в «Сказке о мертвой царевне»: собака лает на нищенку.

«Мы инстинктивно знаем ужасно много, — писал Лев Толстой, — а все наши сознательные знания так жалки и ничтожны в сравнении с мировой мудростью. И часто мы только в старости сознательно узнаем то, что бессознательно так хорошо знали в детстве»…

Человекоощущение — это некий психологический прогноз, эмоционально окрашенный. Но как редко мы можем (верно ведь?..) отдать себе отчет в том, на каких же «параметрах» он основывается… Чтение генотипа?.. Да, мы сразу замечаем лицо идиота с нарушениями в хромосомном наборе, иногда даже с единственным патологическим геном. О том, что с генами, неспециалист не знает, но зрительное впечатление четко говорит: патология, «типичное не то». Может быть, нечто подобное в более слабой степени происходит и в случаях, когда патологии нет, а просто что-то не то?.. (Или что-то то…).

Трудно представить себе, до какой степени тонко эмоциональное восприятие человеком человека и сколько в нем безотчетного.

В психологической лаборатории большому числу мужчин показывали две одинаковые фотографии одной и той же светлоглазой блондинки. Все испытуемые нашли девушку более привлекательной на одной из фотокарточек, но ни один не сумел вразумительно объяснить почему. «Здесь симпатичнее», и всё. Решительно никто не заметил, что на более симпатичной фотографии у блондинки слегка расширены зрачки. И только. Более прозрачной иллюстрации роли подсознательных восприятий в наших предпочтениях, пожалуй, не найти. Остается гадать, почему расширенные зрачки придают симпатичность. Зрачки расширяются, во-первых, от темноты, во-вторых, от сильных эмоций. Ну и конечно, от атропина, растительный источник которого имеет старинное название «белладонна». Красавица. Эффект известен, оказывается, испокон веков.

Мы сидели в кафе, в центре Москвы.

— Вон посмотри, за столом двое. По спинам вижу, что иностранцы.

Я взглянул: мужчина и женщина; лиц не видно; одежда ничем особенным не отличалась, но спины (или затылки?) были действительно иностранные, это я тоже сразу заметил. Мы убедились, что не ошиблись, хотя уяснить себе, в чем же именно состояло иноподданство спин, так и не смогли.»

Слово «личность» имеет корень «лицо», в этом глубокий смысл. Начав с физиономики, мы сразу очутились на сквозняке общений. Лицо — это и зеркало, и занавеска, и броня, и рентгеновский экран — у кого и для кого как..

У сильного психовизора может быть слишком слабый ум, чтобы понять открывшееся. Наша взаимная психогностика по большей части малоуспешна, но порой необъяснимо точна; и парадокс общения состоит в том, что мы знаем друг о друге и меньше и больше, чем полагаем.

ЭГО. Из записей к «Сквозняку»

Я понял, давно уже понял, что рассудочным разумом жизненное уравнение свое решить не сумею, слишком уж много в нем неизвестных и всяческих сложнозависи-мых переменных. Все шатко, все призрачно, дуновенно — и моя жизнь, и близких, и всечеловеческая… Призывать себя срочно мудреть и чего-то там достигать — глупость уже надоевшая, уже даже и не смешная. Не помудрею. «Жить как живется» — не могу тоже, не свинья ибо. Вот почему духовные мои омовения — все размышления, все медитации и молитвы к одному сводятся: к благодарности, простой благодарности Сущему. Нет, не пойму этот мир — уже понял это. Жизнь мне подарена, вернее, одолжена, у меня ее заберут обратно, — я сотворяю из нее, что умею, что получается; а получается не совсем хорошо, даже совсем, наверное, нехорошо, но не мне судить, я ведь по отношению к ЦЕЛОЙ ЖИЗНИ вполне слабоумен. Так что ж, неужели же не сказать спасибо?…

5. Говорящие звери. Другой интеллект

Когда-нибудь речь исчезнет, говорят фантасты. И станут люди общаться телепатическим или еще каким-нибудь пара-путем, и понимать друг друга мгновенно и совершенно.

Это когда-нибудь. А пока нагрузка слова в общении и мышлении столь велика, что мы в конце концов привыкаем думать, будто слово умеет и знает все. Забываем, что есть миры и миры, невместимые в слово. Музыка — только один из них.

Совсем рядом с речью, в тесной с ней спайке работают и иные средства общения, древние и неумирающие. Проще всего разглядеть их, обратившись к четвероногим.

Незадолго до первой мировой войны сенсационную известность приобрел сеттер Дон, состоявший на службе в своре германского императора. Пес этот умел говорить по-немецки. Лексика его, правда, была не слишком богата. Hunger (голод), Kuchen (пирог), ja (да), nein (нет), да свое собственное имя «Дон» — вот и все, что мог он произнести в ответ на задаваемые вопросы; кроме того, как уверяли, по собственной инициативе выкрикивал «ruhe» (тише! спокойно!), когда другие собаки лаяли слишком громко.

Это не кажется столь уж невероятным, если принять во внимание характерные особенности немецкого произношения; однако авторитетная ученая комиссия подчеркнула в своем отчете, что Дон не рычит и не выпаивает слова, но отчетливо произносит, и в подтверждение увековечила звуки собако-человеческой речи на фонографе (запись не сохранилась).

Тем же знаменит был кот русского литератора П. В. Быкова по имени Мамонт. Говорил этот кот, естественно, по-русски. На вопрос, хочется ли ему есть, он обыкновенно отвечал «да-да», а на вопрос, чего же именно он желает, произносил: «мя-я-а-са». В минуты душевной депрессии выговаривал: «бе-едный Ма-а-монт», — и, если ему отвечали в том же тоне, мог беседу поддерживать.

В наше время таких феноменов уже не встретишь, слишком придирчивы стали ученые комиссии. Зато в том, что с животными можно общаться как словами, так и без слов, ученые не сомневаются.

«Моя старая собака Тито, чья праправнучка живет сейчас в нашем доме, — пишет Лоренц в книге «Круг царя Соломона», — могла точно определять, кто из моих гостей действует мне на нервы и когда именно. Ничто не могло помешать ей наказать такого человека, и она неизменно проделывала это, мягко кусая его в ягодицу. Особой опасности всегда подвергались авторитетные пожилые джентльмены, которые в разговоре со мной занимали хорошо известную позицию: «Вы ведь слишком молоды». Не успевал гость произнести нравоучение, как его рука с тревогой хваталась за то место, которое Тито пунктуально использовала для вынесения своего приговора. Я никогда не мог понять, как это происходит, — собака лежала под столом и не видела ни лиц, ни жестов гостей, сидевших вокруг него. Как она узнавала, с кем именно я разговаривал и спорил?»

Как?… Еще много каналов. Дыхание — разве мало? Если есть психобиополя, то собаки, наверняка, чувствуют их и качественно, и количественно, определяют направленность. Но есть — и это уж точно — сигнализация знаковая, вполне натуральная, о которой собака знает лучше хозяина.

«Для передачи настроения совсем не обязательны такие грубые действия, как, скажем, зевота. Напротив, ее характерная черта — как раз в малозаметности сигналов: их очень трудно уловить даже опытному наблюдателю. Загадочный аппарат передачи и приема подобных сигналов чрезвычайно стар, он гораздо древнее самого человеческого рода и, несомненно, вырождается по мере того, как совершенствуется наш язык».

Ключ к психологии собаки — удивительная способность к двигательному предвижению. Собака мысленно (не знаю, как иначе сказать) продолжает каждое ваше движение, в том числе и те мельчайшие, в которых вы сами себе не отдаете отчета. Она их видит словно под микроскопом; и, наверное, не только видит… Легко понять, почему у нее развилась из рода в род такая способность: она и охотник и сторож. В какие-то доли секунды должна определить, как поведет себя другое животное, другая собака, человек, — очень конкретно: куда побежит, что сделает — ударит, укусит?.. Определить тактику… Ваша собака лучше вас знает, свернете ли вы направо или налево, пойдете по дороге далеко или только несколько шагов, а потом обратно. Отсюда и животная квазителепатия а-ля Дуров. Бульдог Дези, выделывавший по мысленным приказам невероятные антраша, ввел в заблуждение самого Бехтерева.

Из непрерывного, предвосхищающего двигательного прогнозирования получается, между прочим, и типичный собачий бред отношения: полнейшая убежденность пса в том, что ежели вы приближаетесь к нему в момент, когда он занялся костью, значит, вы вознамерились отнять у него эту кость. Основания на то: во-первых, кость вкусная; а во-вторых, раз вы делаете одно движение, значит будет и следующее, в том же направлении… И приходится зарычать, а коли не понимаете, то и тяпнуть.

Настоящее общение с животным есть высокоинтеллектуальный процесс, ничуть на менее сложный, чем общение с человеком. Это искусство особо дается именно тем людям, которые в общении с себе подобными далеки от успеха.

Шизоидные и умственно отсталые дети нередко относятся к животным с особой любовью и пониманием — и пользуются взаимностью (как тургеневский Герасим…). Когда человеческие каналы общения чем-то подавлены, древние, прачеловеческие высвобождаются, действуют полной мерой…

В современной цивилизации интеллект ограниченно отождествляется с развитием словесно-логическим, речевым. Но есть интеллект и внеречевой: двигательный, чувственный, эмоциональный — то, что может быть несравненно выше у какого-нибудь идиота. Нечто издревле темное, но с перспективой…

Охотник с собакой, всадник на лошади — бессловесное взаимодействие, совершенное взаимопонимание в рамках поставленной цели. Но общение с животным подобно любовному, оно не сводимо ни к какой общей задаче; оно, скорее, подобно музыке — не разыгрываемому дуэту, а совместной импровизации, в которой действия координируются лишь частично. Так общаются люди с дельфинами.

То же самое — у кроватки младенца месяцев от двух до семи. Если вы застанете его в хорошем настроении и удастся войти в общение без сюсюканья, вам будет подарена уйма взглядов, улыбок, непередаваемых звуков, которые родят в вас сонм откликов… Отойдите, и все исчезнет. Вас тянет к нему снова. Вернитесь — и вы опять почувствуете себя в другом измерении, растворитесь…

ЭГО. Из зарисовок. «Сквозняк»

Жизнь моя похожа на постепенное (с провалами) просыпание и воспоминание. И на засыпание, и на забвение тоже…

С рождения (до?..) знал страшно много, знал все или почти все, да, да, помню — только забыл, что именно… Я родился, чтобы всем все рассказать, поведать, всем-всем! Мама рассказывала со смехом («А расскажи, какой я был маленький?»), — что был я младенцем необыкновенно общительным, ко всем-всем-всем обращался из коляски на улице с вдохновенными нечленораздельными речами, что-то доказывал, объяснял, жестикулировал, пел, смеялся…

Искал язык?

Да — и когда стал рисовать, и первые попытки самостоятельного музицирования и фантастические сочинения…

Но — понятный парадокс — забывание содержания по мере овладения формой. Языками, которые мне предлагали, я ЗАБЫВАЛ — забивал память Сущего.

Учили чужому. Встречался и со своим, но не узнавал, только чувствовал. Все, что усваивал, было лишь ВОСПОМИНАНИЕМ.

Поражало учителей (но не меня самого) знание значений ранее не знакомых, казалось бы, иностранных слов.

…Понимаю теперь: я и должен был забыть Это — чтоб снова вспомнить — на языке тех, кому послан сообщить.

Всем — всем — всем! Слушайте! Смерти нет!

6. Ваше эхо

«Каждый человек, — писал Фрейд, — имеет в своем подсознании аппарат, позволяющий улавливать состояния других людей, иначе говоря, устранять искажения, которые другой человек вносит в выражение своих чувств».

Наверное, это и чувствовал Лафатер и прочие человековидцы. Как безошибочно нечто в нас фиксирует малейшие нюансы заискивания, раздражения, пренебрежения, зависти, вожделения… Как трудно и рискованно выводить это в плоскость рассудочного анализа: море нюансов, а истина в оттенке. Общение многоканально, слова говорят одно, интонации другое, глаза третье, руки четвертое, все поведение в целом — что-то совсем иное…

Идя вглубь, к мозговым механизмам, мы подходим к биологическому первокирпичику социальности. В другой книге я назвал этот биомеханизм мозговым эхом.

Эхо-механизм обеспечивает память, поддерживает непрерывность психической жизни и глубоко связан с эмоциями.

Принцип его действия состоит в повторном воспроизведении импульсных структур — «рисунков» возбуждения в сетях нервных клеток. Таким образом, мозг как бы захватывает поступающие раздражители и делает их, уже в импульсной перекодировке, своей собственностью. Внутренне повторяет, свертывает и развертывает. Свертка — запоминание. Развертка — воспоминание. Происходит все это в основном бессознательно, сознание получает готовые результаты.

Мозговое эхо используется в непроизвольном прогнозировании. Возможно, в каких-то эхо-единицах мозг прикидывает вероятности будущих событий.

И конечно, легко понять, что эхо-механизм дает физиологическую основу для подражания и обучения. Попугайство да обезьянничанье — вот с чего начинается приобщение к цивилизации (и на этом часто, увы, кончается).

В свое время один из основоположников социологии француз Тард построил на феномене подражания красивую теорию развития человечества. Волны, или лучи подражания, как их называл Тард, идя из глубины веков, обеспечивают распространение цивилизации и культуры, социальную память, преемственность, культурную наследственность. Творчество же или изобретение, создающее нечто новое, есть отклонение от подражания. Ересь, мутация… и всегда риск.

Все это ясно, и связь с механизмом «эхо» прозрачна.

Огромная масса внушений идет через прямое подражание, и развивающийся мозг ребенка жадно себя им подставляет. Пословица «С кем поведешься, от того и наберешься» справедлива прежде всего для юной части человечества. Дети просто гении непроизвольного подражания, и трудно сказать, у кого они больше «набираются» — у взрослых или друг у друга. (Со стороны взрослых сильнее давление, зато в общении между детьми действует сильнейший катализатор — стихийное ощущение тождества).

Есть масса межличных эхо и у взрослых людей. Вот — заражение зевотой. (Кто-то уже зевнул от одного слова: зевота?.. Зе-во-та-а-а…). Знакомо, не правда ль?.. На некоторых лекциях я наблюдал повальные эпидемии. А однажды попалась мне фотография какого-то американского политического деятеля, запечатленного в момент смачного зевка, и я тут же почувствовал неудержимый, судорожный позыв. Давал смотреть нескольким знакомым: у половины тот же эффект.

Вот что до крайности любопытно: часто одновременно зевают люди, находящиеся на близком расстоянии, но не видящие и не слышащие друг друга! Две машинистки сидят друг к другу спиной в разных углах комнаты. Стучат громко, где тут услышать зевок, внимание сконцентрировано… И, однако, они зевают одновременно! — Элементарная телепатия!!

Другой простенький пример — волны кашля. Я ради опыта специально вызывал их в библиотеке, в тишине читального зала: начинал усиленно кашлять. Эксперимент не вполне респектабельный, зато убедительно: обязательно кто-то откликнется, да не один, а двое-трое и больше. Этот же опыт включаю иногда в свои лекции перед демонстрацией массового гипноза. Говорю о чем-то и вдруг поперхнусь, закашляюсь… может же и не такое стрястись с лектором… Случая, чтобы никто не ответил, еще не было!

В концертном зале кто-то кашляет по собственному почину, а кто-то по заражению. Кто? Тот, у кого есть расположенность покашлять, но недостаточная для самопроизвольного проявления? Или просто очень на этом уровне внушаемый субъект?.. Ему-то кажется, будто кашляет он по собственному побуждению.

Вот и модель массы непроизвольных подражаний, которых мы у себя не замечаем. Не по этому же механизму свершается бессознательный плагиат…

Посмотрим теперь, как возникает подражание двигательное, которое я бы назвал соучастием. Болельщик у телевизора. Стоит понаблюдать внимательно за его ногами в момент, когда прорвавшийся игрок любимой команды должен нанести удар… Или за руками, когда смотрит бокс… Сидя рядом с шофером в такси, вы сильно жмете ногой в корпус машины, когда он резко тормозит. А как действует музыкальный ритм! Впечатлительная девочка в первый раз идет на балет: дивное зрелище, она в восторге. Утром просыпается разбитая: болят ноги. Отчего? Оттого, что смотрящий на танцующих тоже танцует, только в своем мозгу. Часто это можно заметить и по невольным движениям…

Находиться рядом с дергающимися тяжело, потому что возникают сильные импульсы непроизвольного подражания, которые приходится подавлять. И подражание и подавление бессознательны, но вы чувствуете напряжение. С другой стороны, тяжко общаться с тем, чья моторика и мимика маскообразны, застыли, подавлены. Так бывает при некоторых заболеваниях мозга и при сильной шизоидности. Вы чувствуете тяжесть и скованность, вам не по себе, хочется поскорей прекратить общение…

Очевидно, люди, общаясь, должны как-то тонизировать друг друга своими движениями, и где-то в этом процессе лежит оптимум, которому, быть может, интуитивно следует приятный человек. (Когда двое людей сидят или идут рядом, беседуя, они никогда не остаются на одном расстоянии друг от друга, а все время то приближаются, то отдаляются, словно вальсируя…)

Была эпидемия застывания — в Италии в XVI веке. Тысячи людей впадали в глубокое оцепенение, убежденные, что их укусил ядовитый тарантул. Из этого состояния выводила их только музыка, постепенно убыстряющаяся до дикой пляски — болезнь «вытанцовывалась». От лечебной музыки этой, как уверяют, произошла тарантелла.

Двигательная судорожность заражает больше всего, а верней, передача здесь наиболее явственна. Как заразительна паника! Кто-то быстро пробежал, кто-то за ним — лавина!.. Первое побуждение — чисто двигательное, не успеваешь опомниться, тебя уже несет…

Бросив беглый взгляд на историю психических эпидемий, увидим: сквозным симптомом большинства были судороги. Так было в XIV веке при грандиозной всеевропейской эпидемии виттовой пляски, когда по улицам и храмам бродили громадные толпы бешено дергавшихся людей; к ним присоединялись все новые, бесновавшиеся выкрикивали непристойности и богохульства, падали с пеной у рта. Эпидемия быстро прекращалась лишь в тех городах, где администрации удавалось призывать музыкантов, игравших повсюду медленную, спокойную музыку.

Так было во множестве монастырей, приютов, общин, селений, где единичные судорожные припадки вызывали вспышки бесноватости у многих и многих и приписывались нечистой силе. Такие судороги в некоторых фанатических сектах возводились в культ, да и сейчас есть секты «трясунов».

Спиритический сеанс со столоверчением — блестящий пример взаимного двигательного заражения группы людей. Возле круглого стола, положив на него руки, тесно усаживается кучка людей, желающих пообщаться с духами. Среди них главное действующее лицо — медиум, наделенный даром общения с потусторонним миром. Все молчат и не двигаются, но через несколько минут стол начинает колебаться, наклоняться из стороны в сторону, постукивать ножками… Медиум знает условную азбуку, и вот уже можно задавать духам вопросы и получать ответы. Иногда эти ответы просто ошеломляют, но они никогда не бывают такими, чтобы их не мог дать хотя бы один из присутствующих. Происходит какой-то двигательный резонанс подсознаний, такой же, как у хорошо танцующих партнеров. А хитрые скептики легко разоблачают фокус, задавая духам вопросы типа «в каком году родился Кант».

В иерерахии психической заразы двигательные эпидемии составляют, можно сказать, низший разряд…

ЭГО. Из дневника. Поезд Москва — Феодосия

Почему в поездке ВСЕГДА (даже в полном метро, в вонючем автобусе) просыпается мысль и неудержимая охота писать? О чем угодно, в любом состоянии, при любом количестве и качестве народа — удивительная раскованность… Может, простой физиологический секретик?

Ритмичность движения, равномерная тряска снимает исподволь напряженность, чуть-чуть встряхивает мозги и сосуды, как в танце, скажем, — и подсознание высвобождается; а подсознание у меня пишет ВСЕГДА. Моей идеальной рабочей комнатой была бы каюта парохода или купе поезда.

Но, думаю, дело не только в физиологии — вернее, через посредство физиологии меня, сквозь земную ось, пытается залучить Свобода. Говоря оккультистски, я «инвольтирован», «на канале», и всяким движением подключаюсь к Источнику…

6а. Хуже всех психиатрам

Эмоциональное эхо знакомо всем не меньше, чем двигательное.

Самое бросающееся в глаза — заражение смехом. Вы еще не понимаете, чему смеется этот человек, но (если только не заподозрили, что над вами) уже хохочете вместе с ним. Удержаться невозможно, смех — это эмоциональные судороги (и сейчас бывают эпидемии насильственного смеха, вернее, микроэпидемии — у детей и подростков). Ну а как легко передается раздражение, суетливость, напряженность, нервозность — всякий знает.

В эмоциональном заражении удивительна быстрота.

Древний, когда-то спасительный механизм. Если в стае кто-то испугался, вскрикнул, значит, имеет для этого основания. А если даже нет оснований, только вероятность, все равно: среагировать — мало ли что… Это видим у обезьян.

Каналы оперативной эмоциональной трансляции — движения, мимика, голос, дыхание, может быть, и еще что-то… Мы воспринимаем не только отдельные движения, но и мышечный тонус друг друга, общую расположенность к удовольствию, неудовольствию, агрессивность.

Чужой эмоциональный тонус воспринимаем через свой собственный — через импульсы к подражанию. Обаятельный, симпатичный человек своими движениями, мимикой, голосом (а более всего непроизвольною микромимикой) приглашает вас к обоюдному удовольствию: «Смотрите, как мне хорошо, как я доволен, свободен, непринужден с вами, вот и вы так же со мной можете»… И подсознание ваше радостно рвется ему навстречу и порой так неудержимо, что даже сознание: «он подлец» — не может этому воспрепятствовать!.. Вы поддаетесь чарам!..

Эмоциональная восприимчивость достигает пика очень рано, где-то в детстве. В старости способность падает, старики более заражают сами, чем заражаются.

Но, как во всем человеческом, здесь огромная индивидуальная пестрота.

Есть люди-детекторы, резонаторы, чей эмоциональный аппарат подобен зеркалу: кто ни приблизится, увидит свое отражение. Эти люди находятся в состоянии постоянной эмоциональной зараженности, все время больны другими. (У некоторых, видевших телесные наказания, на теле вспухали рубцы.) Есть и эмоциональные генераторы, мало способные заражаться, но зато интенсивно заражающие других. Сочетание обоих качеств в одном лице — одна из основ одаренности артистической личности. Эти свойства, однако, никак не свзяны с интеллектом.

Заразительны крайности. При психопатологии способность к эмоциональному резонансу обычно уменьшается, зато заражающая сила эмоций растет. Огромная генераторная способность маньяка — вулкан возбуждения. Глубоко депрессивный словно скован холодом могильного склепа. Возбужденный эпилептик, взрывчатый психопат — землетрясение, ураган… Напряженный шизофреник моментально накидывает на вас невидимые стальные цепочки. Истерик и сильно заражает и легко заражается, истеричность близка к актерству…

А психиатр, обладая высокой детекторной способностью, должен быть и сильным генератором, и выработать у себя какое-то «антиэхо».

Вовсе не обязательно, впрочем, что эмоция человека вызовет у вас ту же эмоцию. Когда как… Ему смешно, а вам грустно. Вы взбешены, а он только слегка напряжен. Не бывает вполне тождественных состояний.

Частая ошибка: человека подбадривают, похлопывают по спине: «Не раскисай, старик», стараются развеселить — а ему еще хуже. Подбадриванию поддается лишь тот, в ком зародыш бодрости жизнеспособен. Может быть, нужно мягкое, сдержанное сочувствие или усиленный резонанс: пролить вместе с ним слезы, возвратить ему его состояние в десятикратном размере — и вы увидите, как подобное уничтожается подобным…

Действие музыки строится на прямом эхо с разнообразнейшими приемами поддержания, усиления… Послушайте, как категоричен Шекспир, для которого отношение к музыке — тест на моральную полноценность:

Кто музыки не носит сам в себе,

Кто холоден к гармонии прелестной,

Тот может быть изменником, лжецом,

Грабителем. Души его движенья

Темны как ночь, и как Эреб черна

Его приязнь. Такому человеку

Не доверяй…

К сожалению, есть и меломаны-человеконенавистники, и добрые, тонкие люди, абсолютно к музыке глухие…

7. Норма сочувствия

Чтобы воспитание человеков сдвинулось, наконец, с многовековой мертвой точки, надо внимательно, с ледяной головой изучить психофизиологию сочувствия. Надо точно, научно понять, как становятся возможным равнодушие, жестокость, садизм не только извне, но и изнутри, от мозга. Ибо люди, что бы ни говорили, в своих изначальных расположениях не одинаковы.

Да разве только люди? У 10–15 процентов самок любых животных отсутствует родительский инстинкт, и вместо любви к детенышам — равнодушие, а у хищных и каннибальство.

Инстинкт убийства мышей распределяется между кошками неравномерно. У некоторых котят инстинкт этот жестко наследствен, у большинства зависит в примерно равной мере и от наследственности и от обучения, у третьих отсутствует. Уже знакомая нам оптимальная формула популяционного спектра любого качества: гибкая середина с бахромой крайностей.

Природа старается быть ко всему готовой, а ситуация выбирает из генофонда. Исчезнут с земли крысы, мыши — род кошачий не пропадет, выживет за счет тех, кому можно и хлебом обойтись, есть такие полутравоядные коты, толстые и мордастые.

Какие-то зачатки садизма у многих есть — эта страшная способность, эта возможность испытывать удовольствие от мук другого существа. Наряду с полной способностью сочувствия и даже в какой-то двойственной связи с ней…

У сильно вооруженных хищников вид сохраняет себя от чрезмерной взаимной жестокости специальными приспособлениями, похожими на сочувствие: волк подставляет победившему сопернику самое уязвимое место, и тот, вместо того чтобы кусать, мочится. Побежденный кот падает на спину и истошно орет, вызывая рефлекторную остановку карающей десницы… Разошедшегося человека так легко не остановить.

Дети часто предаются мучительству. Терзают муху… Пауку-косиножке оторвали ножки… И пустили по дорожке… Издеваются над толстым, нескладным, бьют слабого, робкого, травят чужого, чудного…

Смирим на секунду воспитательский порыв, подойдем поближе, посмотрим внимательно.

Мучат по-разному, из разных побуждений, по разным механизмам.

Этот еще просто не научился чувствовать, не ощущает, не представляет, что другому существу может быть больно. Еще не срабатывает эмоциональное эхо, а может быть, недоразвито… Бессознательно полагает, что чувствует только он один, живой центр мира, а все остальное как бы и не живое. Забавляется и исследует… Так младенец тычет пальчиком в глаз матери — любопытно!.. Стихийное, эмоциональное невежество остается уделом многих: не понимают, что бьют — движением, словом, молчанием.

А вот этот понимает! Чувствует! У этого — острое удовлетворение муками жертвы! корчами! криками! судорогами! — Наслаждение властью! — Тихо… Внимательно посмотрите: маленький палач вершит возмездие, он мстит мухе за то, что его унизили, не пустили, побили; сегодня муха — это отец, спьяну давший оплеуху, а послезавтра мухой будет очкарик из соседнего подъезда…

Но это не самое страшное. Это, в сущности, обыкновенно.

Самое страшное — вон у того, который мучает просто так и испытывает удовлетворение не моральное, а физическое, испытывает сладострастие. Это палач по призванию, настоящий садист. Извращено эмоциональное эхо: сигналы чужого ада подаются ему на рай.

..Маленькие дурачки пошли вместе с гаденышем на чердак и повесили на проволоке кота, громадного, пушистого, и он дергался, бился, потом сразу затих; им было и жалко и интересно, а главное, стыдно друг перед другом и перед гаденышем показать какую-нибудь дрожь. А потом они разбежались, и всем, кроме гаденыша, стало муторно и захотелось быстрее забыть… Один дурачок и вправду забыл и готов снова идти с гаденышем, другой не может забыть, но хорохорится и, назло самому себе, совершает новые жестокости, чтобы совсем задушить это эхо, из которого происходит совесть…

А третий, едва добежав домой, дает себе клятву: никогда больше, и спешит обратно, чтобы скорей снять кота. Но роскошный кот уже мертв, и он хоронит его и рыдает, а потом подбирает и выхаживает самых дохлых заморышей и кормит их, всех кормит и защищает, и никогда не охотится…

Есть и те, кого уже изначально никакими силами к мучительству не склонить. Есть! Мало их, слишком мало. Кто они: ненормальные или сверхнормальные? Почему они готовы отдать все, тут же пожертвовать собою, чтобы оградить от мучений другое существо, слабое и беспомощное, даже не человека — щенка, цыпленка! Почему это для них такое острое, глубокое наслаждение — кормить, защищать? Кто их к этому приохотил?

Этого — добрый человек. А этого — никто, сам. Это антисадист. Он не может мстить даже за смертельную обиду, хотя и не трус, и умеет драться. Он приведет противника в состояние беспомощности и остановится, не воспользуется, не добьет. Напротив, подымет, и чаще всего на свою голову. Великодушие? Нет, если хотите, эгоизм. Побежденный для него уже не враг, ему уже стыдно за победу. Чужой ад — всегда и его ад.

Непредсказуемы движения чувств. Крайности питают друг друга: самые жестокие бывают и всех нежней, фашисты часто сентиментальны. Некоторым постигать добро приходится через кошмар.

Но ничто не поможет человеку, лишенному способности эмоционального предвидения — предвосхищения эмоций других. Это совершается здесь и сейчас, в душевном взаимодействии, а также в реальности номер два — в воображении. (Может быть, это как раз реальность номер один.) Высшие уровни предвосхищения чувств: художническое перевоплощение и врачебная интуиция, сравнимая с материнской: искусство не мешать подсознанию.

ЭГО. Пунктир небесный

Это уже совершенно ясно, любимые: уничтожение радости на этом свете было бы окончательной победою дьявола. Царство ледяной тьмы, вечная ночь.

Почти так уже, но я здесь, видите? Я к вам Радостью послан, и я прошу, умоляю: верьте в лучеспособностъ Гармонии.

Помиривший двух детей — спас человечество. Примиривший две мысли — открыл Вселенную. Добившийся перемирия двух взрослых, заматерелых врагов — хоть на минутку — даст шанс выжить и состояться своим детям и внукам.

Плотность взаимосвязей в богоприродном мире, пронизанном человеком, уже такова, что ни одна песчинка всем прочим не безразлична; все за всех отвечают, живем всеединой жизнью.

Не уставайте вылавливать всех чистых детей из всех грязных вод. Кое-каких при этом нечаянно можно и утопить — а потому спасайте и грязных тоже.

8. Ещё раз о морде лица

Эскалатор… Всю жизнь в Москве, но не привыкну. В толпе, на улице можно отключиться от лиц, смотреть в небо или под ноги, а здесь — некуда. Неостановимо. Сколько встреч и — это чудовищно! — никакого общения. Нет, неправда, вот кто-то оглянулся, оглянулись и вы… О, догнать бы, заглянуть бы в лица-мысли, лица-судьбы тех, что скрылись в тесноте на ступенчатом хребте…

Долго, пристально, бесконечно смотреть друг на друга люди могут лишь очень редко. Обычно же глаза, встретившись, по какому-то негласному уговору торопятся разойтись: задержаться немного, еще чуточку — и врозь, по делам, по магазинам, на потолок. И вообще избегают люди смотреть друг другу в глаза. Почему?

Да просто некогда. Ни к чему. Взору нужна подвижность. Фиксация — тяжелая нагрузка, насилие над вниманием — вызывает оцепенение, гипноз.

Почему так тягостен, так неудобен чей-то чужой, неотрывный взгляд, почему чувствуется даже спиной, почему вызывает недоумение, неприязнь, раздражение? Неуютно, хочется спрятаться, вас пронизывают, ощупывают…

Хотя у некоторых животных взаимное созерцание тоже входит в ритуал любви, в основном оно не означает ничего хорошего. «Я тебя сейчас съем». — «А это посмотрим, кто кого». — «Посмотрим». — «Посмотрим». Когда застывают друг против друга два петуха или два кота, — ситуация напоминает эпизод из известного фантастического романа, где два гипнотизера, добрый и злой, вздувая на лбу жилы и обливаясь потом, сцепляются взглядами в мертвой схватке: кто кого перегипнотизирует. Точно так ведут себя, выясняя свои мужские отношения, самцы гориллы. Кто-то из соперников не выдерживает и опускает голову, признавая себя подчиненным. Все интеллигентно, без физического насилия. С гориллой можно прекрасно поладить, если не смотреть ему в глаза, он этого не выносит.

Звери боятся человеческого взгляда, не зря боятся… Самого злобного пса можно усмирить, если поймать его взгляд и с абсолютной уверенностью двигаться прямо на него… Мне случалось так успокаивать разошедшихся злыдней; но трудно сказать, что же на них действует — взгляд или…

Еще неизвестно, насколько собака различает выражение человеческого лица. Собака редко фиксирует взгляд, для нее это нецелесообразно, она ведь преследователь движущегося. Если собака на что-то долго смотрит, то впадает в оцепенение — род гипноза, зафиксированный у некоторых пород в стойке. А вот кошки, животные-поджидатели, те могут смотреть долго, кота не пересмотришь. Кошки и на добычу, и друг на друга долго глядят, завороженно.

Мы опять подошли к физиономике.

Чем выше по эволюционной лестнице, чем ближе к человеку, тем больше сигнальное значение физиономии, тем тоньше различается выражение глаз. Уже в конце первого месяца жизни маленький гамадрильчик различает выражение физиономии своей мамаши, а если воспитывается людьми — то людей. Скорчите ему гримасу, покажите «морду лица» — испугается. В пять месяцев он уже знает, что смотреть на «морду лица» вожака нельзя. А что делает человеческий малыш, испугавшись или застеснявшись? Отводит глаза. Прячет лицо!

Младенец, как и обезьяныш, реагирует на физиономию уже с конца первого месяца жизни, пытается общаться и с куклами, если их физиономии достаточно напоминают человеческие. Нормальный малыш четырех месяцев ответит улыбкой на улыбку или доброе выражение и заплачет, если посмотреть на него строго. Это, конечно, чисто инстинктивная реакция. По моим наблюдениям, младенцу нравятся движения рта (он пытается им подражать) и не нравятся движения бровей и век. Если вы стояли у клетки макаки или шимпанзе и эти особы пытались вас напугать, вы поймете, в чем дело.

Мимика, особо глазная, играла в первобытном общении огромную роль. В нашем общении она оттеснена речью, смещена в безотчетное, но богатство ее сохраняется и живет. Мимическое обучение и тренировка идут всю жизнь, и уже трудно разобрать, что здесь врождено и инстинктивно и что — результат усвоения, передачи. Будет ли итальянец, выросший в Норвегии, оживленно жестикулировать? Представители взаимоудаленных культур при встрече первое время испытывают трудности в понимании мимики. У некоторых индейских племен в обычае полное подавление мимики, маскообразность. У японцев — загадочные ритуальные улыбки. Китайцы, глядя на европейских туристов, удивлялись, почему те все время сердятся: так они толковали поднятие бровей, европейский жест удивления. А белые миссионеры приходили в ужас от «черного смеха», которым некоторые племена Африки выражают свой гнев…

Когда мы разговариваем с кем-то в присутствии постороннего, то в моменты особенно эмоциональные, например, при смехе, бросаем взгляды в сторону этого присутствующего, словно приглашая его разделить наши чувства или проверяя, разделяет ли он их. А тот, поймав такой взгляд, обычно делает взглядом тот же ответный знак участия, какую-то неопределенную мину: мол, вижу и в общем одобряю, хоть и не знаю, что… Или, наоборот, старательно замыкается… Все это загадочно!

Вот вы случайно встретились с глазами напротив сидящего, задержались чуть дольше обычного — и уже на принцип, уже гляделки: а вот возьму и не отведу, а вот кто кого… Смотрим… Да, настоящий маленький психологический поединок, до крайности глупый, но исполненный тайного смысла. При победе — пустяковенькое, но торжество. Опытные тренеры учат боксеров: смотри сопернику прямо в глаза уже при рукопожатии, в бою не отводи глаз…

Смотреть друг на друга — значит выяснять отношения.

9. Закон наглости. Психология поединка

— Не люблю людей уверенных, — признался мне однажды человек математического ума, сильно чудаковатый, о котором решительно никогда невозможно сказать, уверен он или нет.

— Почему?

— Интегративно-транзитивная функция. — (Не ручаюсь за точность передачи этого математического ругательства.) — Парадоксальный минимакс. По достижении предела импонирование минимизируется, трансформируясь в максимум антипатии.

— Ты хочешь сказать, что самоуверенный нахал давит на твою психику?

— Не совсем. Я принимаю локальную уверенность, но отрицаю глобальную: у меня возникает маразм принципов.

— Теперь понимаю: ты просто самец с неустойчивым положением в иерархии стада…

Последовала беседа о животной социологии, об этих иерархиях и рангах, о чинопочитании, которое у всех (и у сверчков, и у коз, и у обезьян, и у амеб). Об Альфе, который клюет всех, ест первый и владеет всеми самками; о Бете, который клюет всех, кроме Альфы, и вплоть до Омеги, которого клюют все… О великом законе наглости: среди наглейших побеждает сильнейший, а среди сильнейших — наглейший. А также о том, что самый нахальный Альфа теряется, попадая в чужое стадо или на чужую территорию, и самый последний Омега становится Альфой в своем гнезде. О том, что коровы из одного стада, едва их разделят в хлеву на две группы, начинают вести себя как представители двух враждующих политических партий: «Мы-ы и они».

Самое любопытное здесь, конечно, — каким образом узнается ранг. У сверчков или ос вроде понятно: по числу щетинок или яйцевых трубочек, по песне. А у коров? У мышей? За что один хомяк уважает другого? Ведь далеко не всегда Альфой оказывается самый крупный и физически сильный.

По наглости?..

Об этом знаменитом опыте много писали, и я в том числе. Расхаживает по своей территории Альфа-макака, и подчиненные перед ним лебезят и снимают с него вошек, не смея взглянуть в глаза. Но вот через изящные вживленные электродики с помощью радиосигнала подается тормозной импульс в миндалевидное ядро мозга. В Альфе что-то меняется… Секунда… другая… И вот уже всем все ясно, и бунт — дело правое. Альфа искусан, исцарапан, оплеван, он уже ниже Омеги. Воцаряется Бета. Снова импульс — и Бета низвергнут, на троне Гамма, и так до последнего.

Но вот импульсы прекратились. Альфа опомнился, яростно вскакивает и все становится на свои места.

Мы не макаки, но…

Иерархия в детских группах устанавливается очень быстро, обходясь минимальным числом поединков. Вопрос, кто кого сильней, среди мальчишек всегда актуален, и самый сильный — это прежде всего самый смелый и непреклонный. Смещение вожаков происходит редко.

Но вот что важно: наряду с иерархией по доминированию в детских группах есть и другая — по симпатии. Положение каждого может быть охарактеризовано количеством выборов со стороны других (дружить или не дружить, сидеть вместе или нет — то, что последователи Морено называют социометрическим статусом). И здесь свои Альфы — «звезды» и Омеги — «отверженные». Альфы по симпатии могут быть Омегами по силе, и наоборот. (Соотношение того и другого еще не совсем ясно.)

Чем выше умственный уровень группы, тем более принцип симпатии вытесняет принцип силы, и уже в старших классах школ он обычно преобладает. Какие-то зачатки иерархии по симпатии, судя по всему, есть и у собак и у кошек. Определенно, некоторые из них, не отличающиеся с виду никакими достоинствами, ни силой, ни агрессивностью, оказываются более притягательными для своих сородичей — не корыстно и не сексуально, а просто так. С ними хотят дружить. Может быть, они сами излучают доброжелательство?..

В общении животных одного вида делаются ставки на разные принципы, ведутся разные игры.

Маленький молодой необстрелянный Бонапарт, приводивший в трепет матерых боевых генералов, на все 100 % использовал закон наглости. Хороший дрессировщик легко поймет, в чем тут дело, и, конечно, гипнотизер тоже. В нас прячется эмоциональная вычислительная машина. Эмоция доверяет эмоции.

Властные жесты и интонации, уверенность, агрессивные проявления — это ведь только видимость. Может быть, ткнуть его пальцем — и свалится! И невольное прогнозирование работает по элементарной логике: что видишь, то есть; как есть, так и будет. Ведет себя уверенно, значит, имеет основания. Значит, много раз уже побеждал или обладает секретным оружием… Если натиск так яростен, значит, сил много… Если такой сильный, то лучше не связываться…

Вся эта логика свернута в простую животную трусость, и все решают какие-то доли секунды. Степень агрессивности (трусости), уверенности (неуверенности) — и у противника и у себя оценивается мгновенно. У агрессивного в ответ на свирепость противника агрессивность подскакивает, у трусливого — падает… Но вот появляется молодец, против которого тот молодец — овца, и овца, против которой та овца — молодец. Настоящий молодец — тот, для которого отступление исключено, — но таких почти нет: отбор давил на них беспощадно, такие быстро убивали друг друга…

На этом зиждется психология поединка. Тактика деморализации, всевозможные приемы запугивания имеют целью создать у противника непроизвольный эмоциональный прогноз поражения, который, если прием удается вполне, руководит поведением.

Но разве речь только о драке?

…Это может делаться мягко и незаметно, интеллигентно, особенно женщиной: железная ручка в бархатной перчатке. В жизненной заурядице это то, что называют умением себя поставить. Как немного и как много! «Ну, с этим можно не особенно церемониться…» Сколь многим блестящим людям не хватает какой-то одной нотки, чтобы заставить с собою считаться. Тайная война чувств — даже в нежнейшей дружбе…

— Так вот, — говорю я упомянутому чудаку, — атавик несчастный. Срабатывает у тебя банальный эффект супрессии.

— А?..

— Помещают в одну клетку двух шимпанзе. Один — малый способный, но по линии наглости — заурядность среднего ранга. Другой — тупой, но нахальный, шимпанзейский, стало быть, Альфа, генерал Бонапарт. И вот оказывается, присутствие Бонапарта у интеллигентного шимпанзе интеллект отшибает, он впадает в кретинство, маразм принципов.

Он опять стал ругаться и что-то спрашивать. Я разобрал только:

— Какова степень необратимости?

— Если убрать генерала, интеллект восстанавливается, но после нескольких ошибок возникает невроз, а иногда и инфаркты. Приходится менять клетку. А самое лучшее лечение — поместить интеллектуала в одну клетку с Омегой. Дать самоутвердиться. Понятно?

— Вот это здорово, — обрадовался он. — Я и сам замечал…

Мне вспомнился пациент Н. Этого человека одолевали патологические сомнения. Он размышлял и рассуждал по любому поводу, не мог ни на что решиться: работать или поступать в аспирантуру, развестись или продолжать семейную жизнь, которая по одним мотивам его устраивала, по другим — нет. Делать ли по утрам гимнастику или отпускать бороду?.. Дошло до маразма принципов и полного паралича действий. Н. ни за что не решился бы обратиться ко мне, но его привели, так получилось. Психотерапия была безуспешной, потому что он глубоко сомневался, стоит ли в принципе верить врачам.

И вот рядом появляется М. Все в сравнении: состояние М. было в десять раз хуже. Он сомневался в собственном существовании…

Недосмотр: обычно таких пациентов стараются разделять. Чудо не замедлило: Н. стал выздоравливать. Он превратился в рьяного психотерапевта, собственные его проблемы померкли. «Надо переубедить этого чудака». В интонациях и движениях появилась уверенность. «Я понял, к чему шел. Надо уметь сметь».

М. лучше не стало, но кто знает, что было бы, случись по соседству кто-нибудь потяжелее…

Открыто давно: лучший способ лечиться психически — самому лечить.

Смена ролей, взгляд на себя другими глазами… Старый педагогический прием: чтобы отстающий подтянулся, надо назначить его ответственным над другим отстающим. Руководящая работа как психотерапевтический фактор. Об этом не думают ни рьяные учителя, ни сверхопекающие родители, ни сверхзаботливые друзья, ни — увы — доктора-психологи, особливо из тех, чьи мотивы в профессиональной деятельности недоосознаны, а, стало быть, и недоочищены. Сколько хищного самоутверждения, граничащего с вожделением, в глазах иных психотерапевтов, как набрасываются они на своих пациентов, какие Альфы и Бонапарты!..

Слышите, человеколюбцы?.. Благодарите несчастных, больных, глупых, плохих, мерзких, немощных и уродливых — всех, всех Омег возблагодарите за то, что они низкой своей бытностью дарят вам чувство собственной высоты и нрава на жизнь.

Благодарите — но так, чтобы они об этом не догадались…

ЭГО. Из дневника

Дни сыплются в пропасть. Мне уже…

Закончил очередную подцензурную книгу. Вдруг стало ясно, что вся литература, все вообще написанное — не более и не менее как разговоры мертвых с живыми. Буквы — крючки, которыми мы цепляемся за Вечность. Эй вы, слышите? Мы хотим быть! Не хотим исчезать! Не дайте пропасть, ребятушки, пообщайтесь, ну хоть чуть-чуть прикоснитесь, вдохните дух…

Закон выживания — там, на полках — тот же, что и тутошний, телесно-мирской: кто живее, тот и живет. Кто любвеспособнее, тот умножится.

Эй, слышите? Не бойтесь, мы ничему вас не научим. Нам просто хочется поговорить…

10. Здоровье другими средствами

«Черт простого народа большей частью худой, с тонкой козлиной бородой на узком подбородке, между тем как толстый дьявол имеет налет добродушной глупости.

Интриган — с горбом и покашливает. Старая ведьма — с высохшим птичьим лицом. Когда веселятся и говорят сальности, появляется толстый рыцарь Фальстаф с красным носом и лоснящейся лысиной. Женщина из народа со здравым рассудком низкоросла, кругла как шар и упирается руками в бедра.

Словом, у добродетели и у черта острый нос, а при юморе — толстый. Что мы на это скажем?»

Таким игривым вступлением начал свою серьезную книгу «Строение тела и характер» Эрнст Кречмер, немецкий психиатр. В двадцатые годы, когда Фрейд штукатурил и конопатил здание психоанализа, а Павлов завершал постройку системы условных рефлексов, этот энергичный врач, гипнотизер-виртуоз, оригинальной и изящной концепцией соединил психиатрию и психологию с антропологией, эндокринологией и генетикой.

И физиономика была тут как тут. Но самым сенсационным было то, что Кречмер впервые соединил душевную болезнь со здоровьем. Из его взглядов вытекало, что болезнь, как война в политике, есть продолжение здоровья другими средствами.

Имея дело, как и всякий психиатр, с нескончаемой вереницей пациентов и их родственников, Кречмер поначалу задался целью всесторонне сравнить представителей двух главных «больших» психозов — шизофрении и маниакально-депрессивного, или циклотимии.

Шизофрения — буквально «расщепление души» — психическая болезнь с разнообразной и сложной симптоматикой. Основными симптомами считают нарушение эмоционального контакта с окружающими и своеобразные расстройства мышления. Многие психиатры, в том числе автор этой книги, считают, что под названием «шизофрения» скрывается не одно, а множество психических заболеваний различной природы. Циклотимия — буквально «круговое настроение» — болезнь, для которой характерны в первую очередь сильные колебания, подъемы или спады настроения и общего тонуса.

Кречмера поразило, что не только и не столько симптомы болезни, сколько общий склад личности больных, их телосложение, характеры родственников, психологическая атмосфера в семьях оказывались противоположными.

Шизофрения и циклотимия в своих типичных проявлениях как будто избегали друг друга. Кречмер кропотливо исследовал родословные, прослеживал судьбы линий и поколений, и логика наблюдений уводила его все дальше за пределы узкого клиницизма. Постепенно выкристаллизовались два больших типа психофизической организации: словно два полушария, в которых обе болезни оказывались полюсами. Он увидел, что психическое здоровье не имеет никаких абсолютов, что клиника — прибежище крайних жизненных вариантов, не могущих приспособиться, что психоз вбирает в себя, как в кулак, то, что разбросано в текучей мозаике темпераментов и характеров.

И вот знаменитая ось «шизо — цикло».

Если в середине поставить обычного, среднего человека, каких масса, рассуждал Кречмер, то можно считать, что у него радикалы «шизо» и «цикло» находятся в относительном равновесии. Иными словами, он имеет приблизительно равные шансы (весьма и весьма небольшие) заболеть тем или другим. Дальше, по одну сторону оси стоит шизотимик (тимос — по-гречески «чувство»; шизотимик — буквально: человек, чувствующий на шизофренический манер, но это звучит слишком шокирующе), субъект вполне здоровый, в психоэмоциональном складе которого, однако, есть некий шизофренический «рудимент» (шизорадикал). Это еще область чистой нормы, равновесие вполне устойчиво, психика шизотимика может быть даже стабильнее, чем у среднего человека. Но если ему по тем или иным причинам все же суждено психически заболеть (скажем, в результате упорного пьянства), то вероятность появления шизофренических расстройств у него выше.

Дальше — шизоид. Это уже грань: у этого человека при неблагоприятных условиях и самопроизвольно легко могут вспыхнуть реакции шизофренического типа или сама шизофрения, болезненный процесс, меняющий личность. Это носитель предрасположенности. Но и он совсем не обязательно должен заболеть! И он может быть психически устойчив! В семьях шизотимиков и шизоидов, однако, чаще, чем в средних, можно встретить настоящих больных шизофренией. Но, повторяю, к шизофрении как болезни шизотимик и шизоид могут не иметь никакого отношения.

По другую сторону оси стоят соответственно циклотимик и циклоид. Здесь повышается вероятность появления волнообразных колебаний тонуса-настроения и понижаются шансы на шизофрению (что все-таки не исключает, как заметил и сам Кречмер, развития шизофрении у циклоида и циклотимии у шизоида). Граница между «-тимиками» и «-оидами», конечно, условна и четко не определима, так же как грань между «-оидами» и больными… Представители обоих полюсов, в том числе и тяжелобольные, могут иметь любую степень интеллекта, одаренности, социальной ценности.

Это в общем элементарное подразделение было быстро подхвачено. Посыпались исследования, и скоро уже нельзя было разобрать, что принадлежит Кречмеру, что попутчикам и последователям. Ганнушкин, глава русской психиатрии тех лет, нашел кречмеровский подход плодотворным: он совпадал с его идеями «пограничной психиатрии», и вскоре в школе Ганнушкина самостоятельно были описаны эпилептоид, истероид и некоторые другие типы, весьма жизненные и вместе с тем родственные соответственным патологическим формам.

Разумеется, не обошлось и без критики, в которой было много и справедливого и несправедливого. С какой это стати мы должны считать каждого потенциальным шизофреником или еще кем-то? Неужели здоровье — просто смесь задатков всевозможных болезней, как белый цвет — смесь всех цветов радуги? А в конце концов, как писал один оппонент, «понятие шизоид просто подставляется вместо понятия человек, и все сводится к тому, что и у шизофреников есть некоторые общечеловеческие черты».

М-да… Не знаю, когда влияние Кречмера было плодотворнее: когда я своими глазами видел и лечил представителей описанных им типов или когда с разочарованием убеждался в его неправоте, в неприменимости подхода. (Был ли кто-нибудь из тех, кто пытался понять человека, до конца прав? Был ли кто-нибудь не односторонен?)

Всего более будят мысль несовершенства, поспешности и незаконченности. Кречмер сделал попытку перескочить через свое время, попытку с негодными средствами, но тем и привлекательную. Я с увлечением прослеживал его радикалы у самых разных людей и у самого себя: это ввело некое новое измерение в мое понимание людей, мне стало легче предугадывать (предчувствовать) некоторые важные стороны их поведения. И в то же время в этих попытках, столь же часто бесплодных, сколь и успешных, мне стало особенно ясно, какое многомерное существо человек и как плоско наше обыденное мышление.

Сколько уже веков пытается человечество запихнуть самого себя в различные классификации и типологии, и из этого ничего путного не выходит. Вместо типов в конце концов получаются стереотипы, вроде всем известных «школьных» темпераментов — меланхоликов, холериков, сангвиников и флегматиков. Я написал было о них целую главу, где хитрейший и циничнейший наполеоновский министр Фуше как флегматик попал на одну доску с добрейшим Иваном Андреевичем Крыловым. Античный герой Геракл оказался одной породы с тем злополучным павловским псом, который чуть что мочился под себя, — оба оказались меланхоликами. В сангвиники попали Николай Ростов, святой Петр, Дюма-отец, Ноздрев, Леонардо да Винчи, Остап Бендер. В холерики… Словом, глава сама себя зачеркнула… И это несмотря на то, что классическую четверку мне удалось опознать и в типологии девушек, которых великий Брама создал на радость мужчине (смотри индийский трактат о любви «Ветвь персика»), и в описаниях поведения новорожденных младенцев.

На человека можно смотреть по-разному.

Можно следовать за нитью его жизни, от начала и до конца, и мы увидим, как он идет по ней, оставаясь самим собою и не оставаясь.

Мы увидим кинофильм памяти.

Это будет человек вдоль, человек во времени и пространстве своего развития. Судьба, биография, траектория личности. У одного она напоминает параболу, у другого — подобие синусоиды, у третьего — хаотический путь молекулы в броуновском движении.

Но на любой точке линии жизни можно остановиться и провести исследовательский разрез. И тут перед нами встает реальная личность как факт на сегодня.

Можно прокрутить кинопленку с бешеной скоростью, сжав ее до одномоментной фотографии. Можно ставить человека в бесчисленные ряды сопоставлений с себе подобными и не подобными. Ребенок — в сравнении с другим ребенком, с обезьяной, с машиной, со стариком. Это будет человек поперек, человек насквозь. Когда говорят о типах, то обычно берут человека в таком вот поперечном измерении.

В жизни же мы видим людей и продольно и поперечно, но никогда ни в одном измерении — до конца, никогда — исчерпывающе. Всегда — провалы, пробелы. Всегда меньше, чем есть, и больше, чем можем осмыслить. И дефицит информации и избыток.

Возможно, нам следует заранее примириться с тем, что любое суждение о человеке в той или иной мере и ошибочно и верно.

«Величайшая трудность для тех, кто занимается изучением человеческих поступков, состоит в том, чтобы примирить их между собой и дать им единое объяснение, ибо обычно наши действия так резко противоречат друг другу, что кажется невероятным, чтобы они исходили из одного и того же источника. Мне часто казалось, что даже лучшие авторы напрасно упорствуют, стараясь представить нас постоянными и устойчивыми. Они создает некий обобщенный образ и, исходя затем из него, подгоняют под него и истолковывают все поступки данного лица, а когда его поступки не укладываются в эту рамку, они отметают все отступления от нее…

Мы обычно следуем за нашими склонностями направо и налево, вверх и вниз, туда, куда влечет нас вихрь случайностей. Мы думаем о том, чего мы хотим, лишь в тот момент, когда мы этого хотим, и меняемся, как то животное, которое принимает окраску тех мест, где оно обитает. Мы меняем то, что только что решили, потом опять возвращаемся к оставленному пути; это какое-то непрерывное колебание и непостоянство… Мы не идем, а нас несет, подобно предметам, которые уносятся течением реки то плавно, то стремительно, в зависимости от того, спокойна она или бурлива…

…Не только случайности заставляют меня изменяться по своей прихоти, но и я сам, помимо того, меняюсь по присущей мне внутренней неустойчивости, и кто присмотрится к себе внимательно, может сразу же убедиться, что он не бывает дважды в одном и том же состоянии…. В зависимости от того, как я смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость; и целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчаливость; и трудолюбие, и изнеженность; и изобретательность, и тупость; и лживость, и правдивость; и ученость, и невежество; и щедрость, и скупость, и расточительность…

Мы все лишены цельности и состоим из отдельных клочков, каждый из которых в каждый момент играет свою роль. Настолько пестро и многообразно наше внутреннее строение, что в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других…»

Я бы подписался под этим — но это написал Монтень четыреста с лишним лет назад. За это время схематические типологии людей — характеров, личостей, темпераментов — плодились не переставая, и конца им не видно. Кречмеровские шизотимики и циклотимики — тоже «большие абстракции», которыми психология, кажется, уже сыта по горло. Все эти подразделения слишком широки, потому что под одну рубрику подпадает великое множество совершенно различных людей, и слишком узки, потому что ни один человек никогда ни в одну рубрику целиком не укладывается, тип всегда прокрустово ложе.

И тем не менее… Тем не менее без типологий не обойтись. Они нужны, потому что все-таки помогают как-то прогнозировать человека, помогают мыслить, пока мы помним об их искусственности и условности. При взгляде на человека «поперек» это просто необходимо.

Человек — как дом; с высоты полета можно определить обший тип строения; на земле, в непосредственной близости, видны архитектурный стиль и черты индивидуального решения, если они есть. Для тех же, кто живет в этом доме, он всегда уникален и не сравним ни с какими другими…

Короче, что же мы все-таки скажем насчет того, что у черта и у добродетели нос острый, а при юморе толстый?

11. Удивительное изящество

Ко мне пришел старый товарищ, навещающий меня довольно регулярно. На сей раз я ему понадобился профессионально.

В чем дело?

А вот в чем: на данный момент он превратился в зануду с толстым носом. Так по крайней мере он сам себя воспринимает.

— Сам себе противен. Жуткая лень.

— Но ты всегда был ленив, сколько я тебя помню.

— Не то. Приходишь домой, валишься на диван. Лежал бы целый день.

— Устаешь.

— Раньше работы было больше, приходил как огурчик.

— Переутомился, накопилась усталость.

— Уставать не с чего.

— А что?

— Да не знаю сам. Повеситься охота.

— Я те дам.

— Серьезно.

— Я тебя сам повешу, давно собираюсь.

Вижу, что серьезно. Не настолько, чтобы класть в клинику, но лечить надо. Переменился, голос стал надтреснутым. И весь он притушенный какой-то или придушенный. И я знаю, на этот раз у него ни дома, ни на работе, ни в сердечных делах ничего не переменилось к худшему, все в полном порядке. Эта штука, депрессия, в нем самом, и это меня не удивляет.

(Что-то подобное было две или три весны назад, когда он тоже сник, скис на некоторое время без всяких видимых причин, но все незаметно само собой обошлось.)

— Ясно, доктор.

Он покладист. Он всегда был покладист, за исключением эпизодических вспышек взбалмошного упрямства. С ним всегда легко поладить и договориться. Вот и сейчас, я уверен, он не обидится, если узнает себя в этом портрете под другим именем, он поймет, что мне это надо, и этого довольно. Я не должен ему объяснять, что и себя при случае использую, что нельзя упускать экземпляры. А он экземпляр: классический кречмеровский синтонный пикник. (Сейчас расскажу, что это такое.) И притом он чертовски нормальный человек, настолько нормальный, что это иной раз меня раздражает, и я, причисляющий себя к средним по кречмеровской шкале, рядом с ним иногда чувствую себя почти шизофреником.

— При этом ты недалек от истины, — острит он, или что-нибудь в этом духе. — Так что я там, говоришь, пикник?

Когда он садится в кресло, это целая поэма, это непередаваемо, это очаровательно, это вкусно. Как он себя размещает, водружает и погружает! Но сейчас, квелый, он и садится не так.

«Пикник» — это «плотный», «синтонный» — «созвучный». Плотный и созвучный.

Конечно же, он толстяк, добродушный толстяк особой породы. Особенность породы состоит в чрезвычайной органичности, естественности полноты. Женщина-пикник — это пышка или пампушка. Такие толстяки толсты как-то не грубо, они толстые, но не жирные, тонкой фактуры. Даже при очень большой тучности пикник сохраняет своеобразное изящество, может быть, потому, что руки и ноги остаются сравнительно худощавыми — впрочем, не всегда, но у Мишки именно так. Голова объемиста, кругла, с наклонностью к лысине, шея коротка и массивна, широкое мягкое лицо с закругленными чертами. У пикников не бывает длинных, тонких, хрящевато-острых носов! А если нос такой — это уже не совсем пикник.

Когда я увидел портрет Кречмера, умершего несколько лет назад, я понял, кто был первым изученным экземпляром.

Комплекция пикника крайне изменчива, он может быть даже худощав и все же оставаться пикником. Мой Мишка сбросил в армии двадцать три килограмма, то ли от напряжения, то ли от прибалтийского климата: ел он там раза в три больше, чем дома. Вернувшись, потерял аппетит, но за пару месяцев восстановил свой центнер.

Главная же причина столь странного изящества, несомненно, заключается в особого рода двигательной одаренности. Движения синтонного пикника округлы, плавны и согласованны, хотя в них нет мелкой точности. Он действительно легко несет свой вес: позы целесообразны, непринужденно меняются, осанка естественна, хотя, может быть, и недостаточно подобрана; речь хорошо модулирована, с разнообразными, выразительными интонациями (среди них немало превосходных артистов).

Соответственный вид имеет и почерк (это показал в специальном исследовании наш психиатр Жислин) — плавный, равномерный, слитный, с волнистыми линиями и закругленными буквами, с сильными колебаниями нажима: видно, что мышечный тонус меняется быстро и своевременно, и вместе с тем чувствуется поток, единое, связное течение. Такой «циклоидный» почерк был у Баха, Гёте, Пушкина, Дгома-отца, Куприна… Ну и Мишка попал в эту компанию. Правда, у него в буквах чересчур много зазубрин и каких-то неоконченных хвостов, но этому легко найти объяснение: он учится на заочном, и у него вечно что-нибудь не сдано. А может быть, виноват и комплекс неполноценности, который у него, безусловно, есть.

Но что же такое в конце концов синтонность?

Это сложное понятие и весьма важное. В общем-то никто толком не знает, что это такое, хотя синтонного человека определить легко. Кречмер, как и в другом, поступил тут сообразно собственному темпераменту: бросил отличный термин, чуть копнул и помчался дальше, а вы додумывайте.

Психиатры обычно называют синтонными тех, с кем легко общаться. Такой человек легко настраивается на вашу волну или вы на его. Трудно понять, от чего это зависит, но в присутствии синтонного человека вы чувствуете себя легко и естественно, точно так же, как и он в вашем. Контакт будто на подшипниках, никакой напряженности, и даже вроде настроение улучшается. Вы только что познакомились, но он вас давно знает, а вы его, у вас понимание с полуслова и без всякой фамильярности, хоть за гладкостью этой может не стоять ровнехонько ничего.

Может быть, это просто антитеза занудства. Предельная синтонность — это, кажется, и есть обаятельность. Впрочем, нет, обаяние — свойство иного порядка. Но это и не простая легкость, не быстрота реакции, а именно что-то лично направленное. Можно быть синтонным и в медленном, флегматическом темпе. Предсказуемость? Да, пожалуй. И именно приятного свойства. Какое-то особое ощущение взаимопонимания, может быть (и скорее всего), не соответствующее действительности…

Так вот, Кречмер решил, что среди людей синтонных часто попадаются пикники, а среди пикников — синтонные, хотя такое сочетание ни в коей мере не обязательно. И эти самые синтонные пикники часто имеют наклонность к циклотимии… Или так: родители, оба или один, яркие пикники, никакой циклотимии, но она прослеживается у потомков, хоть они и не отличаются пикническим сложением. Или у пикников рождаются не пикники, но синтонные. Словом, какое-то тяготение. И опять непонятное.

Что же мой Мишка?

Дадим немного продольного измерения.

В детстве он был худеньким, востроносым и не особенно добродушным; временами это был даже маленький дьяволенок; собрал, например, однажды ораву сверстников-первоклашек, чтобы отлупить «профессора» из своего же класса, который стал потом его любимым другом. Это был поступок, рожденный завистью: «профессор» был какой-то инакомыслящий, рисовал зверюшек.

Класса с пятого, однако, Мишка начал быстро расти, толстеть и добреть. Однокашники — въедливая мелюзга, — заметив это, начали его поддразнивать и, видя, что отпора нет, стали доводить, пока не распсихуется, и тогда — спасайся, кто может: гнев его был страшен, кулаки тяжелы. С одним таким доводилой, которого все боялись, с Ермилой-третьегодником, он три раза серьезно стыкался и три раза пускал ему кровь из носу. Это была безраздельная победа. Мишку стали после этого больше уважать, но доводить не перестали, только делали это еще изощреннее: например, били сзади «по оттяжке», поди узнай кто, или стреляли из рогатки в ухо. Уж очень соблазнительным он был козлом отпущения.

Тут бы ему в самый раз стать озлобленным, раздраженным, угрюмым, так нет: он все добрел, толстел и, несмотря на все измывательства, становился общительнее и симпатичнее. Все словно отскакивало от него, злопамятства никакого: отлупив обидчика на одной перемене, на следующей он мог за него заступиться, и крепко.

Но вот измывательства наконец прекратились, мелюзга подросла. В девятом и десятом это уже общий любимец, большой толстый Мишка, душа-парень. У него два-три очень близких друга, которым он искренне предан, но вообще-то он знает всех и все знают его, потому что он очень хороший парень. И любит он всех, почти всех, кого знает, и знает всех, кого любит, и любит не всех вообще, а каждого в отдельности. Каждого он каким-то необъяснимым образом понимает, с каждым находит не то что общий язык, а какую-то общую тональность, иногда вызывая этим глухую ревность у бывшего «профессора», который в те времена был совсем не таков.

Завидовать Мишка уже не умеет (потом опять научится), а радоваться чужому успеху мастер, и тайну хранит, хоть и трепло. Он поразительно участлив, живет делами друзей, каждому, не колеблясь, спешит на выручку, не думая о себе, и, когда надо, в ход идут его здоровенные кулаки.

Учится он слабо из-за расхлябанности и лени, всегда масса глупейших ошибок в диктантах, но способный, схватывает на лету, некоторые экзамены сдает блестяще. Чтобы хорошо учиться, ему не хватает честолюбия и этой чудовищной способности отличников концентрировать внимание на том, что неинтересно, внушая себе, что это интересно.

Для меня и сейчас загадка — это столь неожиданное, стихийное проявление человеколюбия, пусть примитивного, но такого действенного и земного. (Правда, со школьных лет оно претерпело некоторые метаморфозы.) Ведь он имел полные основания вырасти и самовлюбленным, черствым эгоцентриком: младший ребенок в семье, над которым беспрерывно кудахтали мама, няня, сестра. Слепая любовь могла другого испортить, но ему она вошла в кровь и плоть. Его школьный комплекс неполноценности сказался, я полагаю, лишь в том, что в десятом классе он пошел в секцию бокса; боксировал он смело, но не хватало резкости и быстроты, прогресса не было, и он оставил это занятие.

Обыкновенное, в высшей степени обыкновенное работящее семейство… Иногда истеричное переругивание, слезы: «Мишка не учится…» Да, в семье витал дух какой-то физиологической доброты, осмелюсь так сказать. Его сестра и мать тоже пикнички. Покойный отец, скромный бухгалтер, никому в жизни не сказал обидного слова. Это был, как я понимаю теперь, настоящий меланхолический циклотимик: малообщителен, но не замкнут, пессимист, но доверчив и в самой глубокой печали умел ценить шутку. Этот уютный человек был не прочь выпить в тесном кругу близких. Он был неудачник, но в своих неудачах винил только судьбу да себя самого. Он мог быть ворчуном, но не мизантропом.

«Все эксцентричное, фанатическое им чуждо», — писал Кречмер о таких людях. «Неморализующее умение понимать особенности других». Какая-то особая жизненная теплота, непроизвольное сочувственное внимание ко всему живому, к детям особенно, какая-то очень естественная человечность. Они отзывчивы, но не из общего чувства долга или усвоенных понятий о справедливости, которых как раз может не быть, а по непосредственному побуждению, здесь и сейчас. Я бы назвал это альтруистическим инстинктом, если бы альтруизм, правда, совершенно иного рода, но не менее, а, может быть, более действенный, не был свойствен и многим представителям другой стороны оси. И если бы среди самых что ни на есть синтонных циклотимиков не встречались и самые эгоистические мерзавцы.

Это уже иное измерение, но представители каждого из полюсов входят в него по-своему.

12. Дальнейшие похождения толстого дьявола

Из трех разновидностей циклотимного темперамента, которые различал Кречмер: живой тип, тихий, самодовольный тип, меланхолический тип, — моего Мишку нельзя отнести ни к одной, а вернее, можно ко всем трем сразу. Когда он в своей депрессии, то это тип тихий и малохольный (слово это, хоть и далеко от научной терминологии, наиболее точно передает Мишкино состояние, и заменить его мне нечем). В это время он становится особенно похожим на своего отца, весьма неважно относится к собственной персоне и особенно высоко ставит других. При депрессиях у циклотимиков это закон, в тяжелых случаях дело доходит до пышного бреда самообвинения; у депрессивных шизотимиков такое бывает редко, скорее речь идет об общем разочаровании.

Но вот депрессия постепенно проходит, и Мишка вступает в фазу, которую можно назвать промежуточным тонусом. Скверное самоощущение покидает его, он делается благодушным, но еще вялый. Теперь это, пожалуй, спокойный юморист, одна из разновидностей тихого, самодовольного типа, а по старинной терминологии — флегматик. «Удобный муж, философ по крови, даже при обычной дозе разума», по определению Канта. Мишку можно в это время назвать и толстокожим рохлей и отдаленным потомком Обломова.

Всеобщему принципу избыточности флегматик противопоставляет торжество экономии: прежде всего ничего лишнего, тише едешь, дальше будешь. Это стайер жизненных дистанций, гений отсрочек: не терпит, но ждет, не превозмогает, но игнорирует. Он не баловень судьбы, как сангвиник, которого она иногда для острастки крепко наказывает, он не холерик, чтобы вырывать ее милости силой, незнакома ему и хроническая невезучесть меланхолика: судьба относится к нему с почтительным равнодушием, точно так же, как и он к ней. Если он ваш друг, то дружба с ним — прочный гранит; он обволакивает своей флегмой горести и заботы, он охлаждает горячие вихри сумасбродных, идей. Если он гениален, то гениальность его кротка, если он зауряден, его заурядность величественна и окружена ореолом трезвого консерватизма. Если это художник, то он наивный эпический чудак, раз и навсегда успокоенный в своем удивлении. Это Пришвин, мудрый ведун, хранитель загадки жизни.

При всей своей темной скрытности меланхолик в конце концов понятен; флегматик же — истинная вещь в себе, непроницаемая прозрачность, непостижимая самодостаточность.

До такого мой Мишка, конечно, не дотягивает, флегматичность для него, повторяю, переходный этап. В хорошем своем тонусе, который обычен, это живой и, я бы сказал, весьма самодовольный тип (хотя малахольные нотки все же есть). Он приходит всегда с анекдотом, который еле доносит, проделывает виртуозный пируэт в кресле и начинает болтать.

Болтовня его, к чести пикнического сословия, никогда не утомляет. Он всегда уместен, не праздничен, но согревает. Конечно, он тут же выложит последние новости про общих знакомых, жизнерадостно сообщит, что с кем-то полаялся, чем-нибудь хвастанет, но с обязательной самоиронией, отпустит пару терпких, но добродушных шпилек в адрес хозяина, моментально войдет в курс его теперешних дел, предложит одно, другое, всегда конкретно и реально. Попутно выяснится, что он кому-то что-то устраивает, кого-то выручает, кому-то помогает переехать на новую квартиру… Все это без тени надрыва и самопожертвования, с оттенком бравой беспечности. У него есть одна поразительная особенность: появляться в нужный момент. Он может год не давать о себе знать, но случись несчастье, и он тут как тут. Телепатия?

Этот бескорыстный блатмейстер, подвыпив, произносит человеконенавистнические речи и грозится стать бюрократом. Оказывается, далее, — хотя об этом он болтает меньше, — что и на работе он тоже что-то проворачивает и пробивает, не журавля в небе, но синицу в руки, что-то вполне достижимое, отчего и дело сдвинется, и всем будет хорошо, и прогрессивка. Он, конечно, никуда не лезет, его не дергает бес продвижения, но как-то само собой получается, что его затягивает в водоворот все новых дел и людей, в организационное пекло.

Это его стихия: тут надо переключаться, быстро соображать, перестраиваться на ходу, и ему нравится. Это не то что сидеть и изучать сопромат — ух-х!..

Я отдаю себе отчет в том, что и наполовину не раскрываю здесь личность Мишки: все идет только через призму его темперамента, так сказать, снизу. Ни Мишку, ни других представителей этого человеческого полюса я ни в коей мере не собираюсь идеализировать.

Если на мгновение попытаться взглянуть «сверху», то оказывается, что именно естественная, интимно-эмоциональная привязанность к людям, к конкретному и сегодняшнему, мешает им подниматься над своею средой, даже если у них есть к тому интеллектуальные основания. Они, может быть, в большей мере, чем кто-либо, оказываются психологическим продуктом непосредственного окружения. Отсюда при «физиологической», раз от разу легко пробуждающейся доброте — жизненные установки, далекие от идеалов добра, расчетливость, соединяющая цинизм со своеобразной стыдливостью, приверженность суетным мнениям, стереотипам, некритическая внушаемость.

Смачное остроумие Мишки меня тонизирует, повышает аппетит, но меня удручает его решительное игнорирование (не скажу — непонимание) так называемых высоких материй. Ах, как непробиваем он в вопросах эстетики! Выше текущей политики не летит, стокилограммовый ползучий эмпиризм тянет его вниз. Я понимаю, что нельзя с одного вола драть три шкуры, но, зная потенциальную вместимость его мозгов, я не могу смириться с этим самоограничением, мне непонятно это упрямое отчуждение от умников…

Но это уже другой разговор.

Так кто же он в своем лучшем тонусе?

До неприличия нормальный человек — раз. «Энергичный практик» — разновидность живого типа на циклотимной палитре Кречмера — два. Но также и «беспечный, болтливо-веселый любитель жизни». (Уж это точно, любитель, хотя и далеко, далеко не утонченный.) Экстраверт по Юнгу — три… Прошу прощения, забежал вперед. Но и по-традиционному, от Гиппократа до Павлова — конечно, сангвиник. Но не такой, как этот:

«Руффин начинает седеть, но он здоров, со свежим лицом и быстрыми глазами, которые обещают ему еще лет двадцать жизни. Он весел, шутлив, общителен, беззаботен, он смеется от всего сердца, даже в одиночку и без всякого повода, доволен собою, своими близкими, своим небольшим состоянием, утверждает, что счастлив; он теряет единственного сына, молодого человека, подававшего большие надежды, который мог бы стать честью семьи, но заботу оплакивать его предоставляет другим; он говорит: «У меня умер сын, это сведет в могилу его мать», а сам уже утешен. У него нет ни друзей, ни врагов, никто его не раздражает, ему все нравятся, все родные для него; с человеком, которого он видит в первый раз, он говорит так же свободно и доверчиво, как с теми, кого называет старыми друзьями, и тотчас же посвящает его в свои шуточки и историйки; с ним можно встретиться и расстаться, не возбудив его внимания: рассказ, который начал передавать одному, он заканчивает перед другим, заступившим место первого».

Нет, это не Мишка. Этот субъект, запечатленный острым взглядом превосходного наблюдателя характеров Лабрюйера (XVIII век), являет собой крайний вариант сангвиника, возможно, тот самый, по свойствам которого русский психиатр Токарский отнес его к разряду патологических. За легкомыслие, или, лучше сказать, легкочувствие. На это вознегодовал Павлов: ведь по его физиологической классификации сангвиники — это как раз самые приспособленные: и сильные, и уравновешенные, и подвижные.

Тут, конечно, смотря как подходить. С одной стороны, этот Руффин вроде бы, в самом деле, здоровее и счастливее всех; он начисто лишен отрицательных эмоций. Благодаря какому-то фокусу своего мозга он находится в том раю, к которому прочие столь безуспешно стремятся самыми разными способами. Он превосходнейшим образом приспособлен к действительности, приятен в обществе. С другой же стороны, это настоящее психическое уродство, какое-то недоразвитие центров отрицательных эмоций, родственное столь редкостному отсутствию болевой чувствительности; только там опасности подвергается сам индивид, а здесь…

По какой-то ассоциации вспоминаю, что встретил однажды человека, который прогуливал на одной цепочке пса, на другой — кота. Все, конечно, подходили и спрашивали, как это на цепочке оказался кот. Хозяин, обаятельный, уже довольно пожилой человек с артистической внешностью, рассказывал (видно, уже несчитанный раз, но с прежней словоохотливостью), что кот этот ученый, пределывает немыслимые штуки, знает таблицы логарифмов и систему йогов, что он обеспечил своему владельцу квартиру и много других жизненных благ, что однажды в Одессе его (кота) должны были снимать в очередном фильме, а он сбежал ночью в форточку и пропадал четыре дня, а деньги-то за простой шли, и пришлось кота посадить на цепь и кончились для него гулянки.

Кот между тем мрачно мочился.

Обаяние хозяина улетучивалось. Удовлетворенные отходили, появлялись новые слушатели (дети, старушки), а владелец кота уже с азартом рассказывал о своей жене, которая тоже дрессированная, потому что двадцать лет в одной комнате со зверьем — это надо иметь терпение, а у него еще жил австралийский попугай, который заболел вшивостью и подох, после того как врач-кожник намазал его ртутной мазью, и маленький нильский крокодильчик, которого ему невесть как привез знакомый. Крокодильчика держали в детской ванночке, а когда ванночка стала мала, продали за хорошую цену знаменитому профессору медицины, и тот поместил его у себя в приемной, в специальном бассейне, и к нему перестали ходить пациенты.

Впрочем, тин Руффина в чистом виде, вероятно, весьма редок. Ибо, как заметил Кречмер, «многие из этих веселых натур, если мы с ними поближе познакомимся, оказывается, имеют в глубине своего существа мрачный уголок».

13. Смотри в корень

В царстве рая, среди безоблачной легкости, в искристом веселье, в беспрерывной смене деятельностей и удовольствий — уголок ада, в котором остановилось время.

А может быть, он и царит? Исподволь, где-то там, в глубине. Может быть, вся эта веселость, и блеск, и легкость — великолепная постройка на шатком фундаменте, испытанный способ убегания от себя?

Острый глаз клинициста уловил на каждом из полюсов характерную «пропорцию» тонусно-эмоциональных свойств. Пропорцию не количественную, а качественную, и как одномоментное соотношение, и как колебание во времени. Циклотимик: между веселостью и печалью, между радостью и тоской (колебания эмоционального тона) и между бодростью и вялостью (колебания активности). Шизотимик — между чувствительностью и холодностью, между обостренностью и тупостью чувства, между экзальтацией и апатией (колебания тонуса и чувственной интенсивности).

Пропорции эти — и в одном лице и между многими представителями полюсов — в неравномерном распределении.

Теперь обо всем этом можно уже пытаться мыслить и на нейронном уровне. И рай и ад открыты физиологически и анатомически как системы мозговых нервных клеток. Они составляют самую сердцевину мозга, вместе с системами, которые можно назвать тонусными. От них зависит уровень бодрствования, активность, внимание, острота восприятия, переключение с одной деятельности на другую… Работа ада — это неудовлетворенность, боль, страх, тревога, ярость, тоска… Рай — это удовлетворение, благодушие, эйфория, радость, счастье как состояние.

Конечно, дело здесь обстоит не так просто, как, например, с центрами кашля или чихания. Райскоадские и тонусные возбуждающе-тормозные системы связаны со всем и вся, пронизывают всю работу мозга, сверху донизу, вдоль и поперек. Какими-то еще не вполне понятными интимными механизмами они связаны между собой, одно без другого немыслимо, двуедино. В их взаимодействии есть что-то от маятника: после интенсивного бодрствования — глубокий сон, после сильной работы рая — «отмашка» ада… «Всякий зверь после наслаждения печален», — заметил еще Аристотель.

Опыты с вживлением электродов в мозг и химическими препаратами показали, насколько могущественны эти системы. Если воздействие на них достаточно сильно, в одно мгновение может перемениться не только самочувствие, но и мироощущение, и отношение к людям, и даже личная философия, основная стратегия существования.

Очень похоже, что вариации темпераментов зависят прежде всего от свойств этих сердцевинных систем.

Психохимия вмешивается в их ритмы, сбивает внутреннее равновесие. Насколько выпивший человек остается самим собою? Это зависит в первую очередь от химии его мозговой сердцевины, во вторую — от того, как он воспитан. Огромное таинство — стимуляторы, успокоительные. По сути на какое-то время мы создаем искусственный, химический темперамент, но пока еще с малым успехом, почти вслепую.

То же могут делать, и гораздо естественнее, свежий воздух, движение, пища; старые доктора замечали, что меланхолики в деревне иногда превращаются в сангвиников.

Может быть, Мишкины депрессии берут начало совсем не в мозгу, а где-нибудь в надпочечниках, где срываются поставки какого-то тонизирующего гормона. Может быть, это просыпается атавизм зимней спячки, но угнетение мозга не равномерно, засыпает, к несчастью, рай, и ад поднимает голову. (Мой циклотим проявляется, кроме прочего, в зависимости от погоды: к ясной и теплой я становлюсь более чем сангвиником, к холоду и слякоти — меланхоликом и того хуже.)

А почему так непропорциональна природа? Почему так несправедлива? Почему радость жизни дается одним в таком солнечном избытке, другим — крохотными просветами, а третьим — в виде сплошного затмения, когда о солнце остается только догадываться?

14. Кое-что о лошадиной натуре

Прирожденный гипоманьяк, бурлящее средоточие бодрости, оптимизма и деятельности, попал в поле зрения психиатров уже после Кречмера, причем внимание привлек главным образом шизотимный его вариант. Но я скажу несколько слов и о циклотимном, как об одном из самых жизнеспособных человеческих типов.

(Маньяк в привычном значении — человек, охваченный каким-то неистовым безумием, манией, — к гипо-маньяку не имеет никакого отношения. В психиатрии термин «мания» проделал сложную эволюцию; в современном смысле «мания», «маниакальность» — состояние, противоположное депрессии: возбужденность с повышенным настроением. Гипоманиакальность — состояние повышенного тонуса, промежуточное между обычным и маниакальным. Прирожденный, или конституциональный, гипоманьяк — человек, для которого такое состояние — норма.)

Таких людей мало, но они столь заметны, что кажется, будто их много. Человек, которого много. Когда говорят, что у кого-то «большой жизненный темперамент», чаще всего имеют в виду именно этот тип. Рядом с ним представитель обычного темперамента ощущает себя лодчонкой, попавшей в кильватер громадного корабля. Дыхание неостановимой машины чувствуется во всем: это мотор, за которым нельзя угнаться. Он бешено тратит себя, но у него всегда остается избыток, его хватает на все и на всех. Энергия сочетается у него с сибаритством, чудовищная трудоспособность — с жадной погоней за наслаждениями.

Кого привести в пример? Они всегда на виду, их энергия прорывается сквозь любое занятие, на любой социальной ступени. История пестрит именами таких людей. В сочетании с талантом, даже небольшим, это нечто праздничное, феерическое.

Может быть, один из самых ярких — Дюма-отец, гигантский толстяк-сатир, сочно и точно нарисованный пером Моруа. Посмотрите на его портрет в книге «Три Дюма», вы согласитесь, что Кречмер был превосходным наблюдателем, особенно после того, как сравните нос отца с носом сына, сурового моралиста. (Все-таки и в носах писателей можно кое-что разглядеть.) Какой явный сдвиг в сторону шизотимности и в облике, и в творчестве, и в рисунке всей жизни! Уксус — сын вина…

Блестящие реплики, находчивость, мгновенная наблюдательность, фейерверк остроумия, непрерывные рассказы, анекдоты, выдумки… На таких людей можно приглашать, они держат компании и аудитории, заполняя собой любое помещение на неограниченное время. В больших дозах они просто непереносимы; к счастью, они никогда не задерживаются в частных домах надолго.

Здесь можно говорить об эксцентричности, но эксцентричности естественной и органичной, идущей от переизбытка, от широты, от веселой, порой циничной самоуверенности. Черчилль, ярко выраженный пикник, принимал не слишком официальных посетителей одетым лишь в сизое облако сигарного дыма. Я мог бы привести и другие, более близкие примеры, но лучше оставить простор для читательских ассоциаций. Каждый наверняка сам может вспомнить кого-либо из представителей подобной психофизической организации. Гипоманьяк вездесущ: производительность и выносливость, быстрота ориентировки, общительность нередко выносят его на высокие ступени социальной лестницы. Конечно, ему помогает в этом незаурядная способность ладить с людьми и располагать их к себе; если это подлецы, то это обаятельнейшие подлецы.

Завоевать для него легче, чем удержать, и поэтому он идет все дальше, все выше, а если падает вниз, снова начинает с ничего. Зато эти люди быстро проявляют себя в организации новых, рискованных предприятий, где широк простор для инициативы. В ситуациях борьбы, полной неожиданностей, где требуется быстрая ориентировка, непрерывное напряжение, мгновенные смелые решения, наиболее способные из них иногда вырастают в настоящих вождей и приобретают громадную популярность.

Они блестящие ораторы. Магнетизм их энергии заряжает массы, они действуют на свое окружение почти физическим обаянием. Правда, способность быть вождем относится уже скорее к среднему и шизотимному варианту, а в особенности к эпитимному (это после-кречмеровское измерение ганнушкинской школы, берущее человека в его отношении к эпилептическим свойствам): вот где Цезарь, Наполеон, Петр Первый — все эпилептики.

Циклотимный же гипоманьяк слишком пластичен, он гибок и непосредствен, вдохновенно играет роль, вождь момента, факир на час. Подобно флюгеру, он улавливает общественный ветер и оказывается впереди, но он не рождает ситуации, ситуация рождает его.

Широкая натура, открытая душа, открытый дом на широкую ногу… Вокруг него всегда кутерьма, масса всяких дел и безделиц. Его стремление постоянно расширять круг деятельности, если он, например, руководитель научного учреждения, проявляется в непрерывном раздувании штата, добывании все новых ставок, должностей, оборудования, организации печатных изданий, конференций, поездок, симпозиумов и т. д. и т. п. При этом содержание научной работы нередко оказывается на последнем месте. На низких же уровнях это ловкие авантюристы, предприимчивые деляги и удачливые проходимцы, и, конечно, Остап Бендер примыкает к этой когорте.

Колебания и страх как будто неведомы гипоманьяку, но это не так: он лишь быстрее других умеет с ними справляться. Он кажется удивительно везучим, но везет ему, во-первых, потому, что он успевает делать наибольшее число проб и ошибок в единицу времени, а во-вторых, потому, что он больше чем кто-либо верит своей интуиции.

У него нет внутренних зажимов, он всегда переполнен ощущением собственных возможностей. Это идет отчасти от той же легкости ассоциаций, создающей внутренний фон беспрепятственности, — и отсюда столь нередкая у гипоманьяков переоценка своих достижений. Правда, у циклотимика такая переоценка смягчается острым и четким ощущением реальности, тонким интуитивным учетом психологии других людей. Тем не менее хлестаковщина и ноздревщина в различных проявлениях у них все же не редкость.

Циклотимный гипоманьяк даже сверхреалист, но планы его достигают фантастического размаха, он живет всегда по программе-максимум. Он требует жизни для себя и дает жить другим, но собственная его жизнь источает такой стихийный напор, такое непобедимое обаяние эгоизма, что окружающим остается лишь включиться в орбиту либо уйти с дороги. Он может быть грозен, гневлив, крепкие выражения порой не сходят с его уст, но он ни в коей мере не нервен: «У меня лошадиная натура». Он всегда свеж, у него малая потребность в сне — работает и наслаждается он в любое время суток, легко переносит всякого рода эксцессы.

Кто это — светлый холерик или сильный сангвиник?.. Какая, в сущности, разница, как мы это назовем… Главное, что люди этого типа действительно на зависть одарены жизненным тонусом, часто они и живут долго, а если рано умирают, то скоропостижно. Холеричность будет нарастать в направлении шизотимного полюса — здесь пронзительность, лихорадочность, одержимость, но особенно по шкале эпитимности, где появляется настоящая неистовость, ураганность, экстаз пророчеств, где дрожат тени Магомета, Лютера, Достоевского.

Ну а мрачный уголок?..

Есть целые семьи конституциональных гипоманьяков (как и конституционально депрессивных), целые наследственные линии счастливцев, не знающих, что такое уныние и усталость. И все же смею уверить, что гипоманиакальность чревата депрессией. Чревата, хоть эта чреватость может так и не проявиться всю долгую жизнь. Старость (погасший Дюма обливается слезами над «Тремя мушкетерами»). Резкая перемена климата. Внезапный сбой физического здоровья. Жизненное крушение с полным лишением возможности действовать. Депрессия у гипоманьяка, коль скоро она развилась, до крайности тяжела. Если нет рядом чуткого ума и бдительных глаз — это катастрофа.

15. «Избегнуть мешать тайным системам…»

Между тем нить изложения снова ведет нас к физиономике: пора переходить на другую сторону оси. Красивая циклотимная лысина — как отполированный бильярдный шар, шизотимная — словно выедена мышами.

Но еще характернее шапка волос при астеническом телосложении. Дон Кихот, великолепный шизоид, в сопровождении циклотимика Санчо Пансы.

Классические наблюдения, сильно пошатнувшиеся в своей достоверности, но еще кое-что значащие. Астеник, антипод пикника, — «ядерный» вариант шизотимной конституции, но опять же никак не обязательный. Тут и сколько угодно атлетов, громадных и маленьких, и всевозможных нескладных, и даже пикники, только какие-то не такие. Шизотимный полюс широк, широка и шизофрения.

(Астеник — по-гречески «степос» — сила, — буквально: слабый, лишенный силы; но это название часто не соответствует действительности: и физическая и психическая сила астеника, худощавого тонкого человека, может быть очень велика.)

Астеник тоже смотря какой. Есть вариант, внешне лучше всего представленный персонажами Боттичелли, — тип, который американцы назвали «плотоядным», — искрящийся, раздражительный, с быстрым индуктивным умом, энергичный, остроумный, повышенно эротичный, склонный к туберкулезу. Может дать внезапный буйный психоз, но опасность шизофренического распада ничтожна, очень сильный тип.

Нет, решительно невозможно дать хотя бы приблизительное единое определение внешности шизотимика — настолько они разные; и все же — и все же! — их узнаешь обычно сразу, даже среди негров или монголов.

Что это?

Мне казалось одно время, что дело в крупности черт, что лица, сработанные с достаточной долей добротной грубости, с плотной клетчаточной подкладкой, не могут принадлежать шизотимикам, что их физиономические атрибуты — мелкая заостренность, мышиность, точечность. Астеники с крупными, закругленными чертами лица, казалось мне, более сингонны. Но встречались случаи, опровергавшие это.

Нет, вся штука именно в том, что это чувствуется каждый раз индивидуально, целостно, а отдельные опорные признаки переменны. Может быть, это какие-то свойства кожи или сосудов, что-то гормональное, какая-то фактура облика, что ли. А чаще всего, наверное, все вместе. Никогда не забуду эту потрясающую астеничку, с тяжелейшей шизофренией, сальным, застывшим маскообразным лицом, с мелкими чертами — и единственной фразой, повторявшейся монотонно девять лет кряду: «…Избегнуть мешать тайным системам»…

Да, тут работают, конечно, и статика и динамика.

Мимика глубоких шизоидов либо бедна, либо преувеличена до гримас (у циклоида она всегда гармонична и адекватна). У некоторых преобладает какое-то одно постоянное выражение, например сардоническая улыбка; поражает порой несоответствие между подвижностью одной части лица, например лба или рта, и неподвижностью других.

Речь — невнятно-бормочущая, тихая и монотонная или деревянно-громкая, типа «книжного чтения»; иногда вдруг резко меняется регистр, делаются странные паузы и ударения. Молчание — в момент, когда ожидается слово, слово — когда кажется, что его не будет.

Позы — однообразны, меняются редко, но резко. Походка — скованная, неуклюжая, со слабым участием рук и туловища, или окрыленно-нервозная, стремительная, остро-четкая, с наклоном, с вывертом; особенно причудлив бег. Естественной закругленности, обобщенной целесообразности синтонного пикника нет и в помине. И это при том, что шизоиды, особенно астенического телосложения, превосходят всех на свете пикников своей ручною умелостью. Мелкие, точные движения им удаются явно лучше. Среди них попадаются настоящие виртуозы тонкой работы — в научном ли эксперименте, в технике, в живописи или в игре на инструменте. А вот певцов и эстрадников мало, можно сказать, нет.

Почерк шизоидов либо чрезвычайно отчетливый и акуратный, с раздельными буквами, либо причудливый и неправильный, неуверенно-детский, словно прижимающийся к бумаге; либо, наконец, «окаменелый». Очень часты зубчатые, острые линии. Шизоидный почерк был у Лермонтова, Ницше, Шумана, Скрябина, Аракчеева, Суворова — диапазон, как видим, более чем широк.

При умеренной шизотимности (а иногда и при шизофрении) все это может быть выражено слабо или совсем отсутствовать. Основное и здесь проявляется в личном общении. Незнакомый или малознакомый человек, а в ярких случаях и знакомый и самый близкий (при том, что сам он средний, в средней ситуации) никогда не чувствует себя с шизотимиком так просто и непринужденно, как с циклотимиком. Ощущаются дистанция, напряженность, синтонностыо и не пахнет, хотя с обеих сторон могут прилагаться самые искренние усилия…

Ожидание неожиданного? Шизоид может быть даже чрезмерно общительным, и, однако, чего-то в этой общительности недостает. Или что-то лишнее? Когда он старается одолеть свою замкнутость, получается замкнутость наизнанку, самовыворачиванье, способное лишь расширить круг одиночества. «Обычный человек чувствует вместе с циклотимиком и против шизотими-ка».

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

(Письмо в книге)

Перо запнулось. О тебе мне труднее писать, чем о твоем антиподе:…он проще, ты неожиданнее… «Астеник и неврастеник» — узнал? Когда-то ты сам, со своей загадочной усмешкой, рассказал мне об этой дефиниции врача из военкомата. А я говорил тебе и еще раз повторю тупо, но со знанием дела, что ты честный (ты любишь это слово, однажды сказал, что витамины — одна из немногих честных вещей в медицине) — честный шизоид.

Видишь ли, тут две стороны: тобой я доказываю необходимость шизоидности, а шизоидностью — необходимость тебя, необходимость, в которой ты никогда не переставал сомневаться. Не пеняй же, что я авторски посягнул на тебя, да еще пришпиливаю к типологии. Наоборот — отшпиливаю. Шизоиды — гениальное племя, рождающее чудесных чудовищ. Не будь его, человечество не узнало бы, что такое нестадный, таинственный, истинный человек.

(Только что из кабинета вышел твой шарж, с бредом отношения, бледный, высокий, а-ля Эль Греко, в свои двадцать два полновесно несчастный и одинокий.

— Я питаю антипатию к человечеству, потому что оно на девяносто девять процентов состоит из внушаемых идиотов, доступных любой пропаганде. Каждый из них, если ему шепнут на ухо, готов встать и убить меня. Скажите, бывает ли при мании величия мания преследования?

— Почти обязательно.)

…В первый раз увидел тебя на лестнице нашего института, на первом далеком курсе. Сутулый, с вдохновенно запрокинутой головой, отрешенный, с загадочной тонкой улыбкой, немного растерянной, и только бледные молодые прыщики на нобелевском лбу да гордый отблеск золотой медали в глазах выдавали, что ты наш ровесник. В тебе было уже что-то академическое, так о тебе и говорили: «Уже сложившийся ученый». Ты себя таковым не считал (и не считаешь), но в то время или чуть позже появилась заметка в молодежном журнале, где ты подавался как юная звезда микробиологии с внешностью человека, который ничем, кроме спорта, не интересуется.

Уже тогда я сказал себе, что эмоционально ты иностранец, и даже песни под гитару — чудесные! — ты высылаешь себя исполнять, это ты и не ты. Какое-то время я был твоим переводчиком…

Самую захудалую столовую твое появление превращает в таверну; сигарета в твоей руке обретает кинематографическую нелепость.

Диалог с тобой замечательно взвешен, изумительно напряжен.

Телефонный звонок.

Ты:

— Здравствуй… Я:

— Привет…

— Я опять проявляю навязчивость.

— Да ну почему же? Рад тебя слышать и буду рад видеть.

(Ловишь в моем тоне нотки формальной вежливости, чтобы вонзить их в себя: микробред отношения. Чувствуя это, акцентирую теплоту. Ты слышишь: фальшь, заминка, но перешагиваешь.)

— Как ты живешь?

(Банальные слова говоришь редко, но так ароматно, так первозданно и целомудренно, в такой неповторимой тональности… Никто, кроме тебя, никогда этого не произносил.)

— Я живу так-то.

— Желание увидеть тебя достигло апогея. (Выражение совершенно шизоидное. От смущения.)

— У меня тоже. (Сфальшивил или нет? Микродостоевщина. Кажется, все в порядке. Настраиваюсь на волну. Хочу видеть.)

Ты мог стать врачом высочайшей квалификации, но никогда — врачом для больного, для этого в тебе слишком велико тяготение к общему. Вкус к частностям у тебя совсем в другой плоскости. Теория, конечно, теория, роскошь игры представлений. Уйдя от практики, ты поступил честно.

Не мог без иммунологии, теперь она не может без тебя. Да, ты превратился в налаженную машину по перемалыванию фактов в концепции, концепций — в эксперименты и снова факты. Ты проклинаешь человеческие мозги. Но в тебе живет эстетическое чутье мысли.

Ты любишь идею, музыку дела, тебе нужны идеи идей, музыка музык. А я предсказываю тебе открытие (так же, как тогда, в кризисе, предсказал новую встречу, помнишь?..).

Своеобразием ты производишь, конечно, неотразимо странное впечатление. Между тем, ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю. Астеник и неврастеник, ты при всех шатаниях-сомнениях мужествен и внутренне ориентирован. Ты ко мне шел за стержнем, а он в тебе, ты не знал, что меня одариваешь.

Но тебе трудно, как иностранцу, даже переводчику с тобой нелегко.

Однажды, помнишь, когда у обоих нас дела были неважные, мы холостяцки ночевали у тебя. Ты был рассеянно-добр, где-то витал. У тебя изумительно легкий сон, почти без дыхания, в странной позе — парение на животе в обнимку с подушкой. Таким же легким было с утра наше молчание. Вдруг несколько слов — и мы галактически далеки…

Что произошло тогда, мне до сих пор непонятно: набежала туча, заволокло. Наверное, в моих словах или тоне ты в тот момент почуял что-то пошлое, ординарное; со мною так вполне могло быть, а ты этого никогда не допустишь, ты за версту обходишь границы суверенитета чужой личности. Зеркальная проекция собственной чрезмерной чувствительности. Ни тени фамильярности, тонкая стеклянная перегородка…

Общаясь с тобой, попадаешь в высокогорный климат, и наступает миг, когда приходится спуститься, побродить по болоту, растянуться на траве, отдышаться, отвести душу, побыть невоспитанным, без запросов. Ты вежливо страдаешь. Почему так трудно тебя с кем-нибудь совместить? Вот приходит еще кто-то, и все заклинивается. Кому-то надо уходить подобру-поздорову. Циклотимик через одного друга-приятеля попадает в целую компанию, мы же с тобой в тесной клетке, к нам нельзя впускать никого. Правда, «третий лишний» этот не исключителен, это, пожалуй, закон: даже в равносторонних треугольниках дружбы каждая сторона чуть-чуть лишняя по отношению к двум другим; может быть, это напряжение и поддерживает. С «третьего лишнего» начинается океанская одинокость толпы.

«В одаренных шизотимических семьях, — писал Кренмер, — мы иногда встречаем прекрасных людей, которые по своей искренности и объективности, по непоколебимой стойкости убеждений, чистоте воззрений и твердой настойчивости превосходят самых полноценных циклотимиков; между тем, они уступают им в естественной теплой сердечности в отношении к отдельному человеку, в терпеливом понимании его свойств».

Но ведь ты добр, ты доверчив, ты можешь простить невероятное, ты нежно внимателен, ты, как японец, неистощим в изобретении утонченных радостей. Никто, как ты, не умеет быть благодарным, боготворить. Но горячего проникновения от тебя ждать не приходится, это не твое; когда ты себя к этому понуждаешь, получается что-то неблагоутробное. В отношении к женщине первозданно чист (отнюдь не будучи ни моралистом, ни импотентом), звереешь в присутствии пошляка. Но вжиться в женские джунгли…

«Я отличаюсь постоянством чувств», — сказал ты о себе однажды — и был слишком прав. В какие-то моменты вдруг объявляешь этому постоянству войну.

Панически боишься быть скучным; чтобы не быть скучным, невзначай можешь и морду набить какому-нибудь тяжелоатлету (ох, уж эти астеники-неврастеники) и надраться разочек в месяц «до положения риз».

Посреди блестящих сухих рассуждений такой вдруг первозданный, такой музыкальный мат… Мне нравится, как ты скучен, очень ты интересно скучен, неповторимо, ужасно весело. Не сердись же!.. Прости!..

16. Обоюдоострое жало

Палитру шизотимических типов создатель оси набросал широко и смело, с очаровательной циклотимичес-кой небрежностью:

— необщителен, тих, сдержан, серьезен (лишен юмора), чудак;

— застенчивый, боязливый, тонко чувствующий, сентиментальный, нервный, возбужденный, друг книги и природы;

— послушен, добродушен, честен, равнодушен, туп, глуп — таковы регистры и гаммы, образуемые пропорцией чувствительности и холодности.

Сдержанные, утонченные, ледяные аристократы, изысканные джентльмены с высокими запросами и низкими инстинктами, патетические, чуждые миру идеалисты, холодные, властные натуры, с неукротимой энергией и последовательностью преследующие свои цели, а рядом, в ощутимой, но трудноопределимой генетической близости, — никчемные бездельники, сухо-безвольные, гневно-тупые. Очень часто они группируются в одном семействе, на одном генеалогическом древе, но установить закономерность не удается, тем более что все это в многомерном наложении совместимо в одной личности.

Здесь педантичный и скрытный делец-домосед, прижимистый и подозрительный. Тут и Плюшкин и Собакевич. Рядом неукротимый спорщик, самоуверенный резонер: цепкая, односторонняя углубленность, своеобразная мелочность мысли. Меланхолик прокрался сюда в виде мимозной, ипохондричной, сверхвпечатлительной личности, для которой каждое прикосновение жизни — удар.

Работоспособный инженер, скромный и добровестный работник, прекрасный семьянин в моменты, когда жизненное напряжение достигает какого-то предела, объявляет домашним: «Я поработал, хватит, больше не могу», — ложится в постель, приткнувшись к стене, и ничто его уже не поднимет, пока ситуация не разрядится: типичная реакция меланхолического шизоида.

Но здесь же и холеричность: странный, крутой, суровый, деловой, настойчивый, хороший служака, раздражительный, драчун, скандалист, «скверный характер» — так описывали русские психиатры Юдин и Детенгоф шизоида экспансивного. Среди этих последних попадаются и шизотимические гипоманьяки. На низких интеллектуально-нравственных уровнях это вихреподобные странные личности, всегда взвинченные, нигде не уживающиеся, носимые по свету как перекати-поле. Графоманы, отчаянные склочники и сутяги, могущие покрыть своими письмами и заявлениями всю поверхность земного шара. Они воюют за принципы, совпадающие или не совпадающие с их личными интересами, но всегда принципы. В патологии это агрессивные параноики, бичи политических систем и кресты психиатрических больниц.

(Паранойя (буквально: «околоумие») — психопатологическое состояние, главная черта которого — наличие некой бредовой системы; содержание ее может быть самым разнообразным; параноический бред может уживаться с самой реалистической ориентировкой. Критерий (бред или не бред) задается социально-исторически. Возможна коллективная паранойя.)

Самые страшные из параноиков готовы ради осуществления своих бредовых планов перерезать горло всему миру. Но Кречмер блистательно разглядел под их неостановимой наступательностью микроскопическое «астеническое жало» — ранимость и болезненную чувствительность, а у хрупко-мимозных, робко-пассивных — обязательный кусочек активной ненависти.

На более высоких уровнях мы видим одержимых борцов за правду и справедливость, всегда своеобразно и однозначно понятую. За счастье, рецепт которого знают только они или их боги, за идеал, открытый ими (или богами) в озарении, в откровении, в пламенно-напряженной работе ума. Если гипоманьяк-циклотимик легко переходит от одного рода деятельности к другому, так же, как от принципа к принципу, то эти с неистовым рвением всегда следуют одной идее.

Многие знаменитые фанатики от религии и политики принадлежали к этому типу. Здесь Кальвин и Лойола, здесь Робеспьер. «Они не видят путей, а знают только один путь. Либо одно, либо другое… Ты можешь, ибо ты должен, — так вырисовывается у них одна линия, которая кажется нам прямой и простой, так отчеканивают они горячие и холодные крылатые слова, сильные лозунги, которые до мозга костей пронизывают полусгнившую, трусливую современность…»

Поднимемся еще выше, до самых вершин — и мы увидим мыслителей-пророков, глобальных стратегов человечества типа Тейяра де Шардена, который написал прекрасную книгу «Феномен человека». Вдохновенные, неутомимые, ослепительные умы, не знающие пределов в своей страсти к истине и всеобщему синтезу. Они беспощадны к частностям: система, формула, закон, тенденция, порядок вещей… Личность в сверхличном, человек в надчеловеческом: универсум, энтропия… Или же личность как самостоятельный микрокосм, как самодостаточная вселенная — и уже более ничего. Плодотворная и опасная односторонность, обоюдоострое оружие мысли.

Вспоминается гротескное замечание Фрейда, что паранойя представляет собой карикатуру на философскую систему. Сам Фрейд своей концепцией человека изрядно подкрепил это мнение. Где грань между бредом и заблуждением? Бредом можно назвать заблуждение, у которого катастрофически малы шансы быть принятым за истину. Но бывает бред, в котором есть жало истины, и есть истины с жалом бреда.

(!) Склонность к умствованию, к рассуждательству, к объяснению и обоснованию всего и вся; к всеохватности, к единству смысла, к глобальной последовательности, к всеобщим конечным истинам. («Начав говорить, чувствую неодолимое желание развивать мысль дальше и дальше, хоть нет конкретной темы: прихожу к абсолютам, к времени и пространству, вопрос: что первично?») Это называют иногда философской интоксикацией; может быть, это компенсация какой-то недостаточности интуиции; тут же гипертрофия логики, сугубая рациональность. («В жизни есть дело и наслаждение; высшее дело — наука, высшее наслаждение — женщина; делю время между наукой и женщиной; но каждая требует всего Времени; что предпочесть? Что первично?») (!!) Это приходит как озарение либо кристаллизуется постепенно. Стройная, несокрушимая мыслительная конструкция, умственная крепость. («..Л открыл смысл Времени. Наше Время — одно из бесконечных множеств Времен… Если есть Бесконечность, в ней не может бесконечное количество раз не повториться любое явление…Следовательно, имеется бесконечное множество иновременных «я». Сновидения — это контакты с иновременными сознаниями. Смерть — переход в Антивремя… Причина рака: в клетках нарушается баланс Времени… Иновременность…») Расползшаяся сверхценная идея. Патологическая интуиция. Логическая опухоль; бредовая система. Рациональное зерно прорастает, может быть, лет через сто совсем в другом месте. («Создаю теорию Межвременных Контактов. Телепатия — частный случай… Стругацкие, Лем? Профанация… Проектирую интегратор Времени… Я-то знаю, что не умру… Ухожу из института, там делают не Науку, а диссертации. Работаю в Мосгорсправке. Нигде не работаю».)

(!!!) Может быть, и неплохое начало для гения, но связь между звеньями системы начинает слабеть. Клочковатость мысли, логические соскальзывания, смысл то спускается слишком глубоко, то слишком поверхностен. Скачка смысла, размытость логики. («Время — деньги. Деньги — Время. Временные денежные затруднения. Для преодоления временных трудностей в народном хозяйстве требуются капиталовложения, но у нас плохо поставлен перевод человеко-часов в человеко-рубли. Прощайте, годы безвременщины. Мой денежный современник, одолжите мне небольшую сумму, у меня мало времени».)

(!!!!) Явные нарушения логики, нечувствительность к противоречиям, расщепление мышления, фантастический бред. («Я — Бог Психиатрии. Цветоощущение — основа вселенной. Интегральный компрессор Времени имеет в основе замороженный мозг: новый принцип реанимации. У меня заморожены мысли, это аминазин».)

(!!!!!) Распад даже простых логических кирпичей, полная бессвязность мыслей и фраз, словесная окрошка — «шизофазия». («Интегральный крематорий… Интеркремация… Кремиграл…»)

Таковы основные вехи шизофренической мысли.

Парадокс: люди, мыслящие и поступающие с максимальной логичностью, оказываются нелогичными и по отношению к самой жизни, которая дает место и логике и нелогичности, а точнее — неохватимой умом массе различных логик. Эту жизненную пропорцию легко, интуитивно усваивает циклотимик. Предельная же логичность и абсурд как крайности сходятся где-то у основания шизофрении. Это победное шествие шизо-радикала. Эмоциональный аккомпанемент — утрата душевных контактов, антисинтонность. А на этом фоне еще много всякой психопатологической всячины.

Но такой полный «классический» путь скорее исключение, чем правило. Гораздо чаще происходит остановка где-то на подступах. Возможны и путь назад, и многократные колебания, и возврат, даже в течение нескольких мгновений.

Грань между реальным и патологическим часто трудноуловима, а порой ее просто не существует: как получится, как выйдет, как повернет.

Философская интоксикация есть нормальное состояние юного ума, на который в один прекрасный день обрушиваются и бесконечность, и смерть, и непостижимый смысл жизни. И не только юного… Это необходимый кризис личности, он может и должен повторяться, и плох тот ум, который не желает объять необъятное.

Кто определит необходимую дозу? У Эйнштейна философская интоксикация началась лет с шести и продолжалась всю жизнь. Как бы выглядел храм мысли без Спинозы, Канта, Фихте — выраженных астеников, типичных шизотимиков? Наверное, у них тоже была затянувшаяся интоксикация… Несомненным шизотимиком был Гегель. Ницше — ярким шизоидом. А Ньютон, с «длинноруким мозгом», кончивший шизофреническим психозом и «Апокалипсисом»?

Гипертрофия логики — рабочее состояние массы здоровых шизотимиков, среди которых и талантливые администраторы, и инженеры, и ученые, особенно математики. Шизотимность, как мне кажется, весьма частый спутник шахматного таланта, и, может быть, даже в шахматной партии можно определить шизотимический и циклотимическии стили.

Старые психиатры описывали людей с «дефектом логического чувства», вполне приспособленных к жизни (часто, правда, шизофренией страдают их близкие родственники). Люди эти все время соскальзывают с рельсов логики, мысль их хромает, болтается, как на шарнирах, приходит к цели какими-то извилистыми путями, через пень-колоду, левой рукой — правое ухо…

Но кто сказал, что это всегда плохо?

Некоторая доза «расщепления», думается, прекрасный и необходимый пособник творчества. В сущности, это предохранительный механизм против автоматического следования шаблонам, заслон на пути банального. Да, нужны люди, которые не только не хотят, но и не умеют мыслить и чувствовать стереотипно. Я не представляю себе без этого ни серьезной поэтической оригинальности, ни пресловутых сумасшедших гипотез в науке.

Окрашивая жизненное поведение, флер «расщепления» порождает столь необходимых нам чудаков, и даже шизофазия может дать интересный эстетический выход по типу Хлебникова.

Люди с «дефектом логического чувства» хороши в общении тем, что им можно беспрепятственно высказать любую дичь, выплескивать любое мутное варево, кипящее у вас в голове, еще не отлившееся ни в какую удобоприличную форму. Только они вас поймут и оценят. Они великолепно понимают неясное. Здесь они фгавают как рыба в воде. С ними трудно о чем-нибудь договориться, зато можно хорошо проветрить свои мозги.

ТОРОБОАН

(Из записок Эго. «Сквозняк»)

— Ага, — гостеприимно окликнул я спину сидящего за моим столом, не узнавая, — приветствую.

— Часы не пойдут. Он повернулся.

Я увидел автора страшной надписи: "Громите жэки, жгите паспорта" — во дворе, на мусорном ящике он ее намалевал как-то ночью масляной краской.

Опять я забыл дверь запереть. А его может занести Бог весть куда…

Сколько помню, всегда он был в одной и той же мешковатой темной одежде и в том же неопределенном возрасте, свойственном душевнобольным. Высокий, сутулый как-то набекрень, щеки в щетине, в сизых впадинах глаз истлевшая подозрительность и, мгновениями, хитроватая радость — юродивый Юра. (Вакансия, никогда не пустующая.) Живет на первом этаже. От всеведущих подъездных бабушек я узнал, что в детстве он был необыкновенно начитанным и способным, играл на скрипке, по математике брал призы, поступил одновременно в консерваторию и в университет, и вдруг заболел: стал заговариваться, и пошло-поехало.

Встречаешь его то в переулке, то у подъезда: переминается с ноги на ногу, с кем-то перемигивается, то шепчет, то сдавленно вскрикивает… Подолгу, многозначительно смотрит в урны. К нему привыкли, почти не замечают. Давным-давно у него никого нет, но как-то умудряется существовать. Заглянул однажды мимоходом в его окно: куча хлама, обрывки газет… Бабушки говорят, меж тем, что опекуны имеются и что будто бы дальний дядя завещал ему миллион. Толку от него не добиться, ни на один вопрос не ответит. А иногда вдруг сам обращается к кому-нибудь и начинает говорить, безудержно и непонятно. То свирепо ругается, то смеется…

На меня никогда не взглядывал. А сейчас сидит над рукописью моей книги.

— Спасибо в другую сторону, — заговорил глуховато высоким голосом. — Кишкатый человек держал меня вынутыми зубами. Дверь не будет заперта. Я проверю. Сбрейте голову, молодой чемодан. Штамп поставили. Нисколько не усмирясь, мысли смылись.

— Вы имеете в виду… Э…

— Не психиатр, врешь, термометр с колбасой. А мне Космуля сказал, — он вдруг тепло улыбнулся, из впадин побежали морщинки, — мне порежьте, пожалуйста. Я вас не задерживал. Набрались, заврались. Вундеркошка, нет чаю! Хе-хе! Биография нравственно-пушистого человека должна быть деловой, а его тошнило. Вы пошли на Кузнецкий. Успевал проводить. Ни работы, ни отдыха. Заперли, заперли! В гниющем овине лжесвидетельствующей души!..

Вышли вместе. Направились в магазин. Действительно на Кузнецкий. Не глядя на меня, он продолжал:

— Не привык к свободе. Будут нагрузки. Семь-нольтридцать восемь, я Агния Барто. Вы виновны в убийстве Юлия Цезаря, а именно актом женитьбы. Через минуту родим Циолковского. Оштукатурили. Ух ты, косматый!.. Пещер не будет, укрытия тройникового типа. Один квант свободы на два кванта причинности. Помнили, чем архитектор отличается от пчелы. Квантум сатис! Неопределенность, говорил я вам, обратима, но требование иллюзии, вот и крутят наоборот, наугад, телепатия, сновидения, а понимания никакого. Слышите, эмбрионы, не запира…

Резко смолк, проходя мимо урны. Висячая мигалка, качнувшись под ветром, выжелтила на миг его лоб; притормозил и рванул, словно обознавшись, таксист.

— Вы… э… в курсе? — спросил я, сам не зная о чем.

— Колбаса! колбаса! Нельзя, внушаю искажение… Соблазн Капабланки, уравнение Эдельвейса. Я индукционный агент. Напрягались, надо знать термины. Сбрейте голову, он сказал, а ты играл в пенис, он играл в пенис, я играл в пенис. Салют Конфуцию, крокодилы, из того, что не касается лично вас.

— Война будет?

— Кампс, кампс, брызги отсрочили. Кувалдой по инфузориям вразрез нетипично. Эдельвейс-Капабланка, две тысячи двести три. Психоуправление психомассой. Поймут, не услышат. Напрасно пересохло, нет перехода. Стратегические суггесторы на оргазм поймались, ха-ха, тут их и скушали волновые стерилизаторы. Удивленная пепельница. Апокалипсис покачнулся.

— А чем кончится?

— Топ со смыком. Предскажут в антракте. Евгеническая конституция, Кордильеры, число забуду. Демонтированное размножение. Искали, нашли, ушли. Галактика гарантировала. Самке электрозавра понадобились бегемоты, а ног не было.

— А что такое случилось… с ногами?

— Математь, математь, половая субстанция! Никаких мочеточников! Единая психоматерь и мерная поступь железных. Внук тысяча тринадцатой степени был летающим деревом. Животноводство. Всеобщая пеня.

— Это что, эта всеобщая пеня?..

— Бессмертие заморозили. Тело вас колыбелит, альдебараны, нельзя вечно телепатическое скотоводство, ей-богу, психиатрические провокации…, — он захихикал, — что нами, то сами, были всем, забыли, да, из себя полетели… Промежуточное молоко, информация. Эдельвейс, помпидушечка, умоляю, не отождествляйте, — приказываю! — он вдруг потемнел. — Не отождествляйте круговороты!

— Да что вы, успокойтесь. И не думаю…

— Вот так и иди, привязанный. Ведь я объясню. Я подумаю, вы поймете. Долой психистику! В лично вашем пространстве времени занял очередь. Триста отдельной, масла сто пятьдесят. Прошлое результат будущего, вы наврете. Сыра двести, пакет молока.

У дверей магазина сделал три вялых гимнастических приседания, повернулся ко мне спиной и заковылял на другую сторону. Я вошел, купил именно то, что им было названо, а вернувшись домой, записал, насколько сумел, нашу беседу.

…Трезвый голос говорит: совпадения. Просто совпадения, каких уймы, самых фантастических совпадений… Согласен. Но совпадений ничего не значащих не бывает. Каждое совпадение о чем-то дает знать. Не могу сейчас выразить это более четко.

Когда мы смотрим кинопленку, прокручиваемую назад, или слушаем перевернутую магнитозапись, происходящее сперва поражает нас нелепостью и непредсказуемостью, каким-то судорожным трагикомизмом. Вскоре, однако, начинаешь привыкать, вживаешься, соображаешь. В этом мире пища выходит изо рта и отправляется на тарелку, оттуда на сковородку; потом превращается в зерна, клубни, колосья, в живых баранов, коров… Мертвые воскресают и делают все, чтобы помолодеть, поглупеть, превратиться в младенцев, уйти в чрево. Деторождение необходимо для любви, любовь — для мучений и одиночества, эти последние — для безмятежности. Деньги нужны, чтобы работать, учимся, чтобы ничего не знать, все правильно? Боги превращаются в людей, люди звереют, уходят в леса, залезают на деревья, теряют речь, обретают хвосты, жабры, исчезают в океане, во мраке первомолекул… Проявленная фотопленка растворяет изображение, свет становится тьмой — но там он все равно свет, только в обратную сторону…

Из мира торобоан — где время течет из будущего в прошедшее, фантасты уже, кажется, выжали все возможное. Что до меня, то я после того визита начал подозревать, что живу с ним в одной комнате. Естественно, когда я прихожу, он уходит, и наоборот, мы не успеваем взглянуть друг на друга. Но иногда, когда не тороплюсь, мне попадаются его свежие следы — предчувствия, необъяснимая уверенность, проблески ясновидения — все эти шалости, щекочущие рассудок.

А плотнее всего — во сне, там, в зародышевой темноте…

Мне и нашептали там какие-то прозрачные мальчики, что родился я, потому что умер. Ну что ты упираешься, дяденька, это поезд в обратное время, ты что, боишься пересадки? Ты едешь сам, мы тебя не тащим, мы только проводники. Пошли, пошли, дяденька, антивремя не ждет…

Там за изгибом дней истины естество, с той стороны видней, с той стороны всего.

Здешние жуть и мрак Там красота и свет. Лишь догадайся, как вывернуть да и нет.

Там бытия скрижаль, звук твоего следа может быть очень жаль если бы навсегда

А?… Пошли к черту, родные, сказал я, проснувшись. Вас нету и быть не может. Никакого торобоана. А эти прорицатели, пролезающие во все времена… Ну их к специалистам. Помрем — увидим…

Не раз замечал: при усталости речь начинает самоопережаться: «пяй чить» вместо «чай пить». А среди детей особо чувствительные, эти бессознательные телепаты и ясновидцы, которых легче всех обмануть словами, но невозможно чувствами, — отличаются упорной склонностью читать и писать наоборот — торобоан… Одно время, мама рассказывала, и я был такой торобоанец, потом прошло…

Больше Юра ко мне никогда не заходил, при встречах не проявлял узнавания.

Прошло несколько лет. Я живу теперь в другом месте. А Юры нет. Бывшая соседка рассказала, что примерно за три недели до скоропостижной кончины (от чего — неизвестно) с ним произошло чудо: он вылечился. Разговаривал со всеми легко, приветливо, безо всякой зауми. Вполне трезво оценивал свое положение, обнаружил неплохую осведомленность в делах житейских, спрашивал, нет ли где спокойной работы, на которую его могли бы принять; трогательно предлагал старушкам помощь по дому.

Такое прощальное просветление в психиатрии, впрочем, не диковина…

17. У кого мозги набекрень?

«Почему те, которые запинаются, обладают меланхолическим темпераментом?» — вопрошал Аристотель. Он считал, что у меланхоликов язык не поспевает за воображением. Позднейшие толкователи находили, что дело тут в избытке слюны, ибо меланхолики часто плюют. Правда, часто плевать тоже можно по разным причинам, так что вопрос остается открытым и поныне. Однако в последнее время проблема приобрела интересные повороты.

Карл Густав Юнг, знаменитый ученик Фрейда, рано рассорившийся с учителем, в своей небольшой книжке «Психологические типы» впервые заговорил об экстравертах и интравертах (экстраверт — обращенный вовне, или, буквальнее, вывернутый наизнанку; интраверт — обращенный внутрь).

Основная идея звучала примерно так. Есть два способа приспособления к этому миру. Один — экспансия: распространяйся, плодись и размножайся, множь контакты, активно передвигайся, хватай все подряд, расточайся. Другой — наоборот: ограничивай контакты, уходи в себя, замыкайся, сжимайся, отгораживайся, сиди в своей раковине, имей все необходимое при себе, сохраняйся и развивайся внутрь.

Это и есть экстраверсия и интраверсия: измерение, ставшее одной из самых популярных современных психологических шкал. Со всеми, разумеется, переходами между крайностями.

На эти два колышка Юнг нанизал традиционное разделение людей на мыслительных, эмоциональных, чувственных (сензорных) и добавил еще интуитивных. Получилось восемь типов, четыре экстравертирован-ных и четыре интравертированных. Жизненных примеров почти никаких; но, скажем, Дарвин оказался у Юнга мыслительным экстравертом, Кант и Ницше соответственно интравертами; эмоциональная женщина — интраверт, про которую говорят: «тихие воды глубоки»…

От Юнга сегодня ушли не очень далеко. Шкалу эту используют в своих интерпретациях и физиологи и социологи. Говорят даже об экстравертивных (экстравертирующих) и интравертивных цивилизациях. Например, современные Соединенные Штаты считают образцом крайне экстравертивной цивилизации, а восточные культуры — интравертивны. Из восьми юнговских полуумозрительных типов развилась целая наука, так называемая соционика, число типов, а главное, их сочетаний, умножившая и берущаяся на этой основе определить, кто с кем совместим, а кто нет.

Пойдем на риск вольно-популярного переложения некоторых элементов шкалы и предоставим читателю возможность самодиагностики.

Вы экстраверт, если:

1) в один день можете посмотреть два фильма, сходить на концерт, по дороге проглотить детектив, побывать на вечеринке, назначить четыре свидания, прийти на два;

2) у вас масса знакомых, и число их все растет;

3) вам необходим постоянный приток внешних стимулов: не по себе, когда молчат радио и телевизор, и уж совсем скверно, когда отключают телефон;

4) легко запоминаете лица, биографии, дела, хуже — теории, формулы, иностранные слова;

5) не любите есть в одиночку, пить тем более;

6) любите рассказывать анекдоты, истории и события в лицах, здорово умеете копировать кое-кого;

7) не прочь выступить и произнести тост;

8) любите фотографировать, снимать кинофильмы, переписывать пленки и т. д.;

9) знаете, где что почем;

10) легко ориентируетесь в незнакомой обстановке;

11) легки на подъем, командировка для вас праздник;

12) не прочь перемыть косточки, не ради злословия, а ради интереса;

13) видите и одобряете лучшее, поступаете в зависимости от обстоятельств;

14) у вас всегда масса планов и замыслов; часть из них осуществляется, часть остается нереализованной; чего вы только не начинали собирать…

15) не понимаете людей, которые прислушиваются к своим ощущениям и трясутся за здоровье;

16) заинтересованы во впечатлении, которое производите на окружающих, и оно в общем вас устраивает.

Вы интраверт, если:

1) незначительного события достаточно, чтобы мысль ваша заработала как бы сама собой и дошла до вещей самых значительных;

2) часто погружаетесь в воспоминания; память разматывается как клубок, ее трудно остановить;

3) одного хорошего спектакля или концерта вам довольно подчас на целый месяц;

4) одного хорошего друга — на всю жизнь: с людьми вы сходитесь нелегко;

5) лучше запоминаете смысл, чем детали и подробности;

6) чем меньше новостей и событий, тем лучше: можно сосредоточиться, собраться с мыслями;

7) тихо ненавидите транзисторы;

8) любите, чтобы вещей было поменьше, но чтобы они составляли с вами как бы одно целое;

9) вполне свободно и непринужденно чувствуете себя только в одиночестве; не жадный человек, но есть предпочитаете в одиночку;

10) вам легче в большом собрании незнакомых или малознакомых лиц, чем в небольшой группе, где приходится устанавливать тесные контакты;

11) к новой обстановке приспосабливаетесь с трудом;

12) следуете своим принципам во что бы то ни стало;

13) мнительны в отношении своего здоровья; вас часто беспокоят какие-то неприятные ощущения, они вас расстраивают, вы можете долго о них думать, искать причины и ни к чему хорошему не приходите;

14) способны долго биться над решением одной задачи, углубляться в проблему;

15) видите двусмысленность там, где другие видят только один смысл; то же, что двусмысленно для других, для вас вообще не имеет смысла;

16) вам иногда говорят, что вы видите мир не таким, каков он есть, что вы не от мира сего, но вам так не кажется.

Подсчитав соответственные пункты, можно легко определить пропорцию своей экстраверсии — интраверсии; если окажется, что признаков «экстра» и «интра» примерно поровну, то вы амбаверт, каковыми и является большинство людей.

Ну хорошо, подсчитали, определили, что дальше?

А дальше можно учесть это, например, при выборе профессии. Если вы полный интраверт, имеет ли вам смысл идти продавцом, шофером? Журналистом, корреспондентом? Если вы чистой воды экстраверт, то как вам понравится работа бухгалтера? Выйдет ли из вас хороший физик-теоретик? Я ничего не утверждаю, я просто спрашиваю. Меня интересует вероятность.

Имеет, пожалуй, смысл и задаться вопросом: а кто он (она) — человек, с которым я собираюсь связать свою жизнь, по этой шкале в сравнении со мной? Нет, никаких рекомендаций, просто интересно.

Истоки экстраверсии — интраверсии можно искать и находить и во внешних обстоятельствах и в биографии: в конкретной, личной ситуации больной человек обычно интравертируется; впрочем, может произойти и компенсаторная экстраверсия, это будет реакция сильного типа.

Физиологи находят у интраверта черты классического гинпократо-павловского меланхолика, но совпадение не полное. А ныне выяснилось, что среди заикающихся преобладают интраверты. Вопрос: заикание способствует интраверсии или интраверсия — заиканию?

Группа ученых обнаружила любопытные различия в организации мозга экстравертов и интравертов. Все знают, что у мозга два полушария: одно — доминирующее, несет главную нагрузку; другое — подчиненное, страховочное. У правшей доминирует левое полушарие, у левшей — правое. Но у интравертов подчиненное полушарие обладает, в сравнении с экстравертами, большими полномочиями. Правша-интраверт более левша, чем правша-экстраверт. Или, говоря иначе, у экстраверта мозги более набекрень — как ни странно.

Похоже, что в мозгу у интравертов импульсы, рождаемые внешними раздражениями, получают более подробную обработку, их путь более длителен и извилист. Усложнен и путь выходных импульсов. Скупость на входе и выходе, зато больше внутренних связей. Импульсы, идущие изнутри, от тела, оказываются поэтому относительно усиленными. Более понятным становится и происхождение заикания по крайней мере некоторых его видов: увеличивается вероятность помех…

ЭГО. Из дневника

5 марта

Полезно ли для саморазвития — пересматривать свои старые записи, дневники, письма? Оглядываться, так сказать, на пройденный путь?..

Доныне считал, что полезно. Теперь сомнение.

Если отбросить сентиментальное самоумиление; если убрать все, что вольно или невольно желаешь видеть в этой предстающей перед тобой маленькой дорожке маленького человечка, с ее бесконечными запинками и ухабами, с брошенными там и сям окурками, бумажками, консервными банками, еще кое-чем… Если отодвинуть все это — увидишь… Увидишь прежде всего топтание на месте. Фонтан глупости. Поразишься (если еще не сгнил) — бездне слепоглухоты душевной, которую бодро несешь в себе сквозь все препятствия. В рюкзачке походном неприкосновенный запас подлости, в петлице неувядающие цветочки пошлости. И вранье, и вранье… Вместе все это называется развитием личности.

Самое печальное — повторяешься и в самоотрицании, в назойливом самобичевании. Одни и те же бесконечные самовнушения. Удивительно непоследовательно, если учесть простую конечность жизни. Все ближе — а ты все о том же… Вот — время от времени звонит будильник: вроде бы просыпаешься, встаешь вроде бы — но на самом деле все это во сне, в продолжающемся беспробудном сне…

Безличный скучноватый смешок смерти. Жить! Только жить1. Как подсолнух…

Отказываюсь от автопортрета — лишь литературный, через героя — с любой дозой вымыслов, потребных искусству.

Дневник односторонен. К нему бежишь в моменты плаксивого одиночества, слабости, или — навыворот — истерического самоупоения, в похмелюшке, в подштанниках… Какофония самонастройки.

Есть и труд иного порядка. Пишутся книги. Звучит фортепиано. Рисуется жизнь. Своей радостью и уверенностью, силой и пониманием — с дневником-то почти не делишься, да и зачем? С другими спешишь, и правильно делаешь.

Многие гении не состоялись из-за недостатка любви к своему духовному Существу…

18. Пирожок ни с чем?..

…Ну так кто же вы? Интраверт или экстраверт? Шизотимик или циклотимик? Или ни то ни се?

Скорее всего последнее. Не удивляйтесь и не пытайтесь обязательно подогнать себя под какую-нибудь рубрику. Чем личность богаче, тем труднее загнать ее в классификационные рамки. Я опять повторяю, что ни одно «измерение» не исчерпывает личность, а в чем-то эти измерения всегда пересекаются…

Вернувшись к кречмеровской оси, мы, конечно, легко согласимся, что экстраверсия Юнга в основном совпадает с циклотимностыо, а интраверсия — с шизотимностью. Но опять-таки не целиком. Вглядевшись пристальнее, мы увидим, что по многим показателям можно было одновременно экстравертом и глубоким шизоидом или интравертом и циклотимиком. Дарвин был абсолютным экстравертом в своем научном творчестве и шизотимиком в личной жизни.

Чистые типы — исключение; смеси — правило; в течение жизни соотношения радикалов могут меняться у каждого по-своему. У меня впечатление, что как раз у самых крупных талантов и гениев шизо- и циклорадикалы оказываются и совмещенными и одновременно ярко выраженными. Получается, таким образом, какое-то внутреннее противостояние, нечто подобное двум сильным полюсам магнита. У Гёте, судя по его «Вертеру», в юности была сильная шизотимическая закваска, но чем дальше, тем больше проявлялась циклоидность с типичными спадами и подъемами. После сорока это уже мажорный синтонный пикник.

Гоголь, наоборот, в молодости скорее циклотимик, чем дальше, тем более уходил в шизоидность. Как это кончилось, известно. А вот Бунин — устойчивый шизотимик.

У самоуглубленности видимость одна, а причины и внутренние подоплеки многообразны. В зарубежной социальной психологии появилось с некоторых пор понятие «личность закрытого типа». Кто это? Человек недоверчивый, замкнутый, скрытный? Формалист, черствый индивидуалист? Ненадежный? Себе на уме? Хитрец? Двурушник? Лицемер?

И да, и нет. Разработана специальная тестовая шкала «открытости — закрытости». Среди тех, кто дает по этой шкале высокую степень «закрытости», оказываются люди с совершенно различным внешним поведением и с разными характеристиками со стороны окружающих. Можно, конечно, полагать, что сюда попадает значительная часть шизотимиков и шизоидов. Но мне часто казалось, что самые «закрытые» люди — это как раз самые синтонные, обольстительно-обаятельные, душа нараспашку. Совершенно не понимаю таких людей.

Некоторые шизоиды, писал Кречмер, подобны тем римским домам и виллам с простыми, гладкими фасадами и окнами, закрытыми от яркого солнца ставнями, где в полусумраке внутренних помещений идут празднества. Другие, добавим, просто закрытые двери, за которыми ничего нет. Как отличить пирожок с начинкой от пирожка ни с чем?

Говоря о том, что шизоид имеет «поверхность и глубину» в противоположность «прямой, несложной натуре» циклоида, Кречмер был прав, в лучшем случае, наполовину. Глубина есть и у циклотимика, если иметь в виду подсознание, безотчетное, или, что соотносимо, творческую глубину. Но у циклотимика глубина в более тесных отношениях с поверхностью или не соотносится вовсе, то есть глубока до последней крайности и потому незаметна. (Как прозрачна глубина зрелого Пушкина, в ней все открыто — и непостижимо.)

Циклотимик непосредствен: он либо совсем не умеет притворяться, либо незаурядный артист; у шизотимика, даже при полном отсутствии задних мыслей, а иногда и мыслей вообще, все время чудятся какие-то подтексты.

В чем тут дело?

Это не одна видимость, здесь есть и какие-то глубокие различия в организации психики. У циклотимиков, как показали психологические исследования, внимание легко распределимо во времени, с трудом — в пространстве. Циклотимик отвлекается, хорошо переключается, но к одновременной разноплановости способен мало: в каждый момент что-то одно. Внутреннее поле сознания у него сравнительно узко, зато подвижно.

Шизотимик, напротив, довольно легко распределяет одномоментное внимание вширь: одновременно читает и слушает, поддерживает разговор, а мысли и воспоминания текут своим чередом… Он слушает вас, а кроме того, еще и свой внутренний голос. Внешне это выглядит как отрешенность.

Мышление циклотимика конкретно, пластически образно. У шизотимика преобладают абстракции, схемы, символика, отдельные элементы восприятия обладают большой независимостью. Вероятно, поэтому циклотимик — лучший устный рассказчик: его рассказ непринужденно ритмичен, зрим, осязаем, насыщен ароматом подробностей, но в меру, без излишней обстоятельности; никакой навязчивости, все органично. Говорит он лучше, чем пишет, или одинаково; шизотимик обычно лучше пишет, чем говорит, хотя и среди них есть блестящие лекторы и ораторы. Шизотимическое повествование туманно или, напротив, чеканно-четко, детали расплывчаты или болезненно пронзительны, как лучи в темноте; ритм подчеркнут или разорван; композиция, самоцельная оригинальность выступают на первый план, общий принцип связывает все. И вдруг разрыв, парадокс…

Чрезвычайно заманчиво проследить радикалы «шизо» и «цикло» в искусстве. Частично, кавалерийским наскоком сделал это сам Кречмер, заметив, что писатели-циклотимики — это преимущественно реалисты и юмористы (Бальзак, Золя, Рабле), а романтизм, патетика, моральное проповедничество — родовая вотчина шизотимиков (Шиллер, Руссо). Но здесь психологу надо быть особенно осторожным, чтобы не впасть в разновидность профессионального кретинизма, — ведь всех деятелей искусства можно расклассифицировать и по размеру ботинок.

Циклотимик вносит в свое искусство много свежести и естественности, красочность и динамизм, острую занимательность и мягкую лирическую интимность. У шизотимика — тонкость и стильность, изысканность и причудливая фантазия (назову только Чюрлениса). В искусстве шизотимиков преобладают поиски формы. Для циклотимиков она редко бывает проблемой, зато они жадно охотятся за сюжетами. Циклотимик плодовит и разносторонен, шизотимик фанатичен и парадоксален. Талант одного — делать чужое знакомым, другого — знакомое чужим. Один — гений ожидаемого, другой — неожиданного.

А как с юмором? С юмором, в котором так непостижимо сталкиваются и ожидаемое и неожиданное?

Кальвин против Рабле… Стремление снижать напряжение, «заземляться», оздоровляющий смех, апофеоз материально-телесного — это, конечно, циклотимическое. Односторонне серьезные люди, «агеласты», как и ипохондрики (что часто совпадает), относятся в основном к шизотимному полюсу, и самое трагическое в болезни Гоголя заключалось, быть может, в утрате юмора… Однако шизотимику созвучны и тончайшая ирония, и парадоксальное остроумие в духе Бернарда Шоу, и свифтовская сатирическая язвительность. Есть анекдоты шизоидные и циклоидные. А меньше всего юмора, кажется, у эпитимиков.

Не будем же утомительно перечислять имена, избежим риска натяжек, не станем вдаваться в причины того, почему XX век дал такой взрыв шизотимности в искусстве, взрыв, проделавший столь гигантскую разрушительно-созидательную работу. Эти причины, конечно, многосложно социальны, но ведь социум выбирает из психогенофонда. Циклорадикал, достигший в XIX веке своей эстетической вершины, конечно, не исчез, но был надолго оттеснен от пределов модного спроса. Теперь, думается, нужно ждать большой волны циклотимного Возрождения.

Видимо, многое можно объяснить различной доступностью циклотимной и шизотимной психики внушениям, а через это и отношение к традициям и стереотипам, которые есть не что иное, как общественные внушения. Циклотимик более внушаем, шизотимик более самовнушаем; прямым внушениям его психика сопротивляется сильнее, но зато более доступна косвенным. (О внушении подробнее дальше.) Внушаемость циклотимика широка, шизотимика — узка; отсюда у шизотимика экстремизм, крайности отрицания и утверждения, а у циклотимика преобладает умеренное, уравновешивающее, гармонизирующее начало. (Не круглые ли носы у либеральных оппортунистов?)

Легко подпадая под внушения, циклотимик легко и освобождается от них, ибо доступен все новым и новым; но и прежние действенны: он не порывает со старым, а пластично отходит, вернее, его полегоньку относит. По отношению к стереотипу он выступает более всего как умелый и любовный хранитель, поддерживающий его естественную жизнь, то есть необходимое движение; ему не изменяет интуитивное чувство меры.

Шизотимик же в силу малой внушаемости обычно более независим и самостоятелен. Это разрушитель стереотипа, но также и создатель его и строжайший приверженец. Если уж он подпал под внушение, дело принимает безнадежный оборот: принятому или созданному им самим стереотипу он следует до конца, до момента, пока не сожжет то, чему поклонялся, и не поклонится тому, что сжигал.

Наблюдая за отношениями циклотимиков и шизотимиков в обыденной жизни, часто задаешься вопросом: прав ли Кречмер, полагавший, что «оба сорта людей плохо понимают друг друга»? Да, так бывает часто, и думаю, можно не объяснять, почему. Особенно при первом контакте.

Где-то мне встретилось выражение: «человек кошачьего типа». Ах, вот где: так назвал самого себя Грей Уолтер, блестящий английский нейрофизиолог, автор прекрасной книги «Живой мозг».

«Я человек кошачьего типа» — это значит: не люблю фамильярности, хожу сам по себе, терпелив, но капризен, отличаюсь постоянством привычек, но неожидан. Кошки — это, бесспорно, шизоиды, хотя и среди них есть свои циклотимики. Ну конечно, с чего бы это кошкам и собакам хорошо понимать друг друга? (А циклоид — это, разумеется, собачий тип.)

Нередко, однако, оказывается, что циклотимик и шизотимик сходятся в дружеской или супружеской паре. Когда так происходит, союз оказывается обычно на удивление прочным (опять вспоминаются Дон Кихот и Санчо Панса). Тут уж, очевидно, срабатывает принцип дополнительности. Кому и приспособиться к шизотимику, если не циклотимику, гибкому и синтонному?

Если уж кошка с собакой сошлись характерами, то дружба эта трогательнее и прочнее, чем дружба двух псов или двух котов (последнее возможно ли?). Но что возобладает, притяжение или отталкивание, предсказать трудно, так же как трудно предвидеть, кто окажется ведущим, а кто ведомым. Казалось бы, шизотимик, менее внушаемый, более самостоятельный, должен быть лидером. Так оно часто и выходит, особенно если шизотимик активный. Но как конкретно повернется дело, зависит, конечно, от массы переменных различных порядков. Чаще всего схема такая: шизотимик — стратегический лидер, циклотимик — тактический.

Самые лучшие человеческие качества, в социальном своем значении тождественные, у представителей обоих полюсов проявляются по-разному и приводят к неодинаковым результатам. На шизотимном полюсе — чистота, трепетная преданность, самоотверженность. Да, если искать добродетель, то она здесь. Некоторые психиатры позволяют себе говорить даже о «шизофреническом благородстве», о «шизофренической честности». Пусть шизофреническое, в этом ли дело? Но обязательно: даже при самой интенсивной, конкретной и трезвой деятельности в пользу других — что-то отрешенное, обобщенное, надреальное. Таков шизотимический альтруизм — альтруизм Дон Кихота.

У циклотимика альтруизм земной, щедрый и изобильный, никакой отрешенности и самоотверженности, просто и в голову не приходит, что может быть иначе: это не добродетель, но та человеческая надежность и теплота, к которой так легко привыкаешь и без которой так трудно.

19. Куда девались чёрт и дьявол?

Это приходится ощущать каждый день.

Передо мной пациент или не пациент, а просто знакомый или незнакомый человек, с которым я разговариваю, вступаю в какие-то отношения. Я смотрю, говорю…

Не понимаю…

Прогнозирую, предвижу, ставлю диагноз, лечу, иногда успешно, успокаиваю, ободряю, отказываю, советую, не советую, просто общаюсь — и не понимаю.

Не понимаю этот голос, чуть дернувшуюся щеку, этот блестящий лоб, эту усмешку, это прощание… Так много человека — не понимаю его.

Чувство пропажи, безвозвратной пропажи: сколько вижу, сколько слышу, воспринимаю от человека — и не осмысливаю, не знаю и никогда не узнаю значения, причины, забываю…

Опорные точки? Конечно, есть. И Кречмер помогает среди многих. Но ведь я сказал, что он сделал попытку с негодными средствами. Конечно, с негодными. И Павлов — с негодными. Никто, никто еще не предложил умственного аппарата, пригодного для охвата хотя бы миллионной доли человеческого многообразия. И генетические изыскания Кречмера с сегодняшней строгой точки зрения весьма слабы, и популяция ограниченная, только немецкая, верхнесаксонская, и объяснить, почему шизоиды чаще астеники, а циклоиды — пикники, почему все-таки у добродетели и у черта нос острый, а при юморе толстый, он не смог, тем более что это далеко не всегда так.

Но рациональное зерно прорастает. Современный американский последователь Кречмера, биолог и психиатр Шелдон, стремясь очистить проблему «телосложение — характер» от угнетающей связи с патологией, предлагает очередную схему типов, оснащенную солидным математическим аппаратом. Идет он при этом в буквальном смысле от яйца, от зародышевых первоначал.

Основа, сколок внешнего облика, по его мнению, зависит от того, в каком отношении друг к другу оказываются элементы трех главных зародышевых зачатков, из которых происходит все, что ни есть в нас.

Вот перед нами эндоморф: человек, формы тела которого закруглены, полости объемисты, внутренние органы больших размеров. Такой человек легко держится на воде. Когда-то разновидность такого типа описывалась еще под названием «пищеварительный», близок к нему и пикник. Такое телосложение получается от преобладающего развития внутренней стенки зародыша — энтодермы.

Когда сильно развивается средний слой, мезодерма, из которой происходят мышцы, кости, связки, то перед нами мезоморф, человек с прямоугольными формами тела, прямыми широкими плечами, квадратным лицом — словом, тип потенциально атлетический.

Если же возобладал слой наружный, эктодерма, мать кожи, нервов и самого мозга, то у человека формы тела оказываются изящными, заостренно-вытянутыми, поверхность преобладает над массой. Это эктоморф, не совсем то же, что астеник, но близко.

Все это при любых размерах, любой степени упитанности: «Как голодный мастифф не становится пуделем, так истощенный мезоморф не станет эктоморфом». Конечно, почти никто не являет собой чистого типа, а все какие-то смеси, порой причудливые, но можно с помощью таблиц определять индексы, соотношения.

А на психическом уровне?

Тут Шелдон выделяет три основных темперамента. Висцеротоник (в буквальном смысле: человек с «внутренностным темпераментом») обладает сравнительно замедленными реакциями, позы и движения его расслаблены, сон длителен и глубок. Он благодушен, самодоволен, общителен, дружелюбен, ровен, терпим. Любит поесть, особенно в обществе друзей, обожает все домашнее, семейное, традиционное, предан воспоминаниям детства. Совершенно не выносит одиночества, испытывает постоянную необходимость в привязанности и одобрении. При неприятностях потребность в общении у него усиливается, он ищет утешения у близких. Под влиянием алкоголя — расслабление, общительность, доброжелательность, слезливость.

Соматоник (человек «телесного темперамента») реакции имеет энергичные, в манерах прям, движения и позы уверенные, четкие. Шумен, агрессивен, вынослив, любит физические упражнения и разнообразную деятельность, спартански презирает лишения. Властен, ревнив, крут, стремится устранять конкурентов, лишен щепетильности. При неприятностях — потребность в немедленных энергичных действиях. Под влиянием алкоголя — усиление агрессивности.

И наконец, церебротоник («мозговой темперамент») — быстрая реакция, но в движениях скован, голос тихий. Очень подвижные глаза. Сон неустойчив, легко устает. Повышенная чувствительность к боли, плохо переносит шум. В проявлениях чувств сдержан, склонен к самоанализу. Заметно стремление к интенсивной умственной деятельности (книги, шахматы). Сопротивляется стереотипному и банальному. В общении с людьми лишен непосредственности, отношение непредсказуемо. При неприятностях — потребность в одиночестве, к алкоголю устойчив.

Было бы слишком просто, если бы оказалось, что эндоморф — это всегда висцеротоник, мезоморф — соматоник, эктоморф — церебротоник. Нет, это далеко не всегда так. Но есть, как показал Шелдон, статистическое тяготение… Чистых, шелдоновских темпераментов, конечно, тоже нет, это абстракции. У себя я, например, определенно замечаю признаки всех трех, причем в разных самочувствиях разные. И конечно, легко у висцеротоника заметить черты флегматико-сангвиника и циклотимика, у соматоника — признаки холерические, отчасти шизотимные, а церебротоник — это в какой-то мере и шизотимик, и интраверт, и меланхолик…

Нового здесь почти ничего, все вертится вокруг этого уже не одну тысячу лет. Но пришла методическая четкость, сообразная веку.

Типология Шелдона быстро привилась в спорте, где параллели телосложения и темперамента выявляются особенно зримо. Не приходится объяснять, что «ядерный» тип спортсмена — мезоморф-соматоник. Но тренеры и врачи заметили, что часть их питомцев уклоняется в эктоморфность, а часть — в эндоморфность, и это оказывает серьезное влияние на спортивную судьбу.

Эктоморфы, стройные, гибкие ребята, очень ловкие, обладают прекрасной реакцией, но недостаточно сильны и выносливы, им не хватает спортивной злости, они чересчур «замкнуты на себя». Им нет равных в некоторых игровых видах спорта, например в настольном теннисе, они могут стать неплохими легкоатлетами, особенно прыгунами, но в больших атлетических соревнованиях на них рассчитывать трудно.

Другое дело — эктомедиал — нечто среднее между эктоморфом и мезоморфом. Это сухощавый, жилистый спортсмен, добивающийся иногда поразительных результатов за счет колоссальных вспышек энергии и высокого спортивного интеллекта. Но тренеру трудно работать с ним из-за капризности, индивидуализма (церебротония?). В команде такой спортсмен — солист, но не дирижер.

При чистой мезоморфности и соматонии перед нами универсальный спортсмен — медиал, сильный и неутомимый, мужественный и находчивый. Он строен и крепок. Избыток спортивной злости компенсируется у него хладнокровным расчетом, собранностью. Медиалы — лучшие капитаны. У них особая жадность к разным видам спорта, они резко удовлетворяются чем-то одним. Такие спортсмены — великолепные многоборцы.

И наконец, мезоморф с эндоморфным уклоном — коренастый и добродушный атлет, с мощными мышцами и довольно солидным подкожным слоем, обладающий медвежьим упорством, несколько медлительный, но с хорошей координацией движений, прекрасно уживающийся в команде. Это главным образом тяжелоатлеты, метатели, ватерполисты, борцы тяжелых весовых категорий.

А вот переброс на другой уровень. Недавно один американский социолог, анкетируя несколько тысяч студентов, выяснял, как они представляют себе идеальную работу.

Получилось три основных типа:

1) «Податливые». Озабочены отношением к себе окружающих. Легко подчиняются указаниям (хотя и предпочитают распоряжаться). Ценят возможность быть полезными, склонны к гуманитарным профессиям (преподавание, медицина).

2) «Агрессивные». Озабочены достижением успеха (успех важнее независимости или человеческих отношений). Любят командовать. В отношении человеческой природы скептичны: «Если ты сам о себе не позаботишься, тебя обманут». Предпочитают торговлю, бизнес, рекламу, юриспруденцию.

3) «Отрешенные». Превыше всего ценят самостоятельность («быть свободным от надзора») и творческий, оригинальный характер труда. К человеческой природе отношение неопределенное. Тяготеют к искусству, архитектуре, естественным наукам.

Эти три социо-психотипа вполне соответствуют шел-доновским телесно-органическим темпераментам. А какой я?.. А я тип, знаете ли, везучий.

ЭГО. Вагон № 13.

Письмо с дороги, ноябрь 197… год.

(Интермедия)

— Ну-с, доложу я вам, дьявол, черт или как его там, гнался за мной по пятам, как обманутая невеста, аж до самого места, где в знак протеста отстал. А место оное — Пицунда, где помножается секунда на снег, сосновую иглу и на распятие в углу. Благодать, ребятушки, несусветная, море еще купальное, птицы поют, как весной, горы синеют бархатные в белых шапках, а в воздухе ангельский смех над мрачно-вонючей Москвой.

Но, знаете ли, что такое 13-й вагон? Аварийный, сумасшедший вагон. Хотел я уконтрапупить радиоточку, глядь, а на уже сломана, сломана навсегда — во включенном положении: дикий ор в ухо 38 часов подряд. Я сказал: по пятам гнался. Где-то не доезжая Таганрога поезд повернул в ОБРАТНУЮ СТОРОНУ, ибо за час или два перед тем на пути нашем было КРУШЕНИЕ, самое натуральное — столкнулся пассажирский с товарным. Сколько там народу угрохалосъ, неизвестно. Поехали в объезд, а вагон, как я уже сказал, аварийный. Никогда еще в таком не ездывал: рессор — никаких, качка — направо-налево-вверх-вниз… А стуку! Если бы Гаргантюа записался в стукачи, он бы так стучал. Казалось, вагон взламывает чья-то рука со стороны туалета, который не работал (другой туалет тоже не работал, оттуда ревело и гукало титаническое привидение). В этом вагончике абсолютно все оказалось сломанным: все замки, запоры, закрутки, задвижки, титан, отопление — ни тебе чаю, ни кипяченой водички, не побреешься, а верхний свет гас и зажигался по совершенно иррациональной программе.

Наши бедные проводницы, такие добренькие вначале, очень быстро превратились в двух клокочущих ведьм, тем более, что какой-то буй буянил всю ночь и блевал, его всю-то ноченьку били проводники-грузины из соседних вагонов, а под конец засунули в топку, после чего отопление чудесным образом заработало, но он, мерзавец, перед этим успел так загадить оба прохода в соседние вагоны, что мы оказались намертво отрезанными от остального мира. Чудовищные толчки и вибрации спихивали сверху то один, то другой бебех, так что спать можно было только привязавшись к потолку.

Во время одного из прыжков меня ухнуло потолком по темени, погас свет. В следующий миг, когда свет возжегся, я обнаружил себя на жене соседа, который понимающе улыбался. Жена не сопротивлялась. Репродуктор пел: «Зеленый-презеле-е-ный, как моя звезда…» Вышел отдышаться в тамбур. Глядя сквозь заматеревшую стекло-вину в мимобегущую тьму, ощутил внутреннее подмигивание. Шаг назад — ив этот самый миг с адским грохотом обрушилась толстенная железная крышка, закрывавшая в стенке тамбура нишу неизвестного назначения (вероятнее всего, для транспортирования расчлененки) — обрушилась как раз на то место, где только что должна была находиться моя голова. Да, братцы, главное все-таки вовремя двинуться. Ну, и в довершение, уже иссякнув, кто-то снаружи вздрогнул булыжником в коридорное окно, но пробил только одно стекло. Это было уже утречком. Облачность уже разлагалась на глазах, как капитализм, флюиды струились сквозь позвоночник. Последний мелкий прихвостень еще пытался посадшпь меня не в тот автобус, я даже уплатил сорок копеек, но ЧТО-ТО МНЕ ЗДЕСЬ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ, и он сдался.

Умолкаю на неопределенное время — а именно на доделку книги, не беспокойтесь. Пишите часто, но помногу.

Ваш

P. S. Перечитывая эту бодягу, вдруг понял, почему женщинам кажется, будто у Алешковского громовой голос. На самом деле у него тихонький тенорок, но он с таким убеждением изрекает мат, что возникает эффект психологического усиления, хорошо знакомый по театральному шепоту. Если бы шепотом сказать Брежневу при народе «пошел…», — у присутствующих лопнули бы барабанные перепонки.

20. Про щитовидную железу, баскетбол и о том, за что любят длинноногих

Медленно, но верно мы все же подбираемся к глубинным мосткам между обликом и характером. Вот гормоны.

По своей известности, в медицине они уступают разве что витаминам. Я назвал бы их чрезвычайными и полномочными послами самих генов — послами, которым надлежит оказывать влияние на все и вся в организме, от волос до почек. Мы еще не знаем точно, сколько их; признанные поставщики — эндокринные железы, но в последнее время все более подтверждается правота старых физиологов и врачей, которые утверждали, что каждый орган, каждая ткань, каждая клетка обладают внутренней секрецией.

Гормоны — это рост и пропорции, полнота и худоба, мужественность и женственность. Это глаза, волосы, кожа. Это статика внешности, но также и тонус психики, влечения, и интеллект, и подвижность. Это апатия и жизнерадостность, раздражительность и боязливость, агрессивность и дружелюбие — все, что выявилось в исследованиях эндокринной патологии и гормональных препаратов и что в самом открытом и грубом виде наблюдаем мы у животных, повинующихся своим естественным циклам.

Химические мосты, связывающие все со всем, — они в крови, в тканях, в каких-то ничтожных дозах, но сколь могущественны!

Если развитие организма позволительно назвать гормональной симфонией, то генотип — ее партитура, а среда — и дирижер и аудитория. Периоды жизни — части симфонии, в которых ведущие партии постепенно переходят от одних инструментов к другим.

Ребенок: главную партию исполняет «железа детства», вилочковая. От нее, видимо, эта феноменальная подвижность детской психики, эта непоседливость. Все прочие железы тоже работают: и гипофиз, мозговой придаток — верховный эндокринный главнокомандующий, заведующий ростом, и надпочечники, и щитовидная. Половые — тоже, но как бы под сурдинку, приглушенно до поры до времени.

Можно уже определить общий психофизический склад, увидеть ярких пикников и астеников. Однако «автра все может перемениться: коротыш вытянется, длинненький остановится, раздастся, тихоня станет забиякой, драчун притихнет.

Если какая-то железа серьезно…???…: недостаточность щитовидной — вялость, тусклый взгляд, какая-то…???… полнота, весь из тупых обрубков; если слишком сильно приторможены половые — тоже ожирение, но другого типа.

Подросток: начинается могучее крещендо гипофиза, который вздымает весь эндокринный оркестр, только вилочковая железа сникает. Быстрые, резкие перемены внешности и психики. Первую скрипку некоторое время играет щитовидная железа: и вот возбужденность, взрывная раздражительность, обидчивость, упрямство и резкие немотивированные смены настроения. Длинная шея, длинные руки и ноги, тощий, какой-то драный, и глаза немного выпученные. В бурных гормональных звучаниях столько диссонансов…

Очень многие подростки и юноши проходят через стадию, которую можно назвать временной астеничностью, — когда преобладают вытягивание, худощавость. Конституциональных астеников можно считать как бы зафиксировавшимися в этой стадии. Щитовидная железа у них обыкновенно звучит очень сильно, всю жизнь, и это, видимо, играет существенную роль в происхождении нервозности, во многих проявлениях шизотимности. Да, многие, если не каждый, проходят, пусть мимолетно, через стадию шизоидности, весна человеческая чревата шизофренией, но не стоит пугаться, черный плод вырастает редко.

Вот постепенно устанавливается гармоничность облика, и все отчетливей и мощнее звучит партия половых желез. Пока она звучит фортиссимо, пока щитовидная еще сильна, а вилочковая не окончательно смолкла — это юность и молодость; когда щитовидная успокаивается, когда вилочковой уже не слышно совсем, а половые входят в умеренный ритм — это зрелость телесная.

В это время наращивают свою деятельность парные надпочечники, главные железы второй половины жизни; они часто в значительной мере берут на себя функции угасающих половых желез. Особенно большую работу выполняют надпочечники у пикников. Но постепенно их мелодия заканчивается, и вся программа симфонии сходит на нет.

Среда — интерпретатор — может ускорять или замедлять темп исполнения отдельных частей, регулировать громкость, выразительность, выявлять оттенки во не может вносить в партитуру никакой отсебятины. На это решаются только эндокринологи.

Впрочем, насчет отсебятины еще вопрос. Есть такие сильные вещи, как микроэлементы. В местностях, где в воде и почве большая нехватка йода, у людей плохо работает щитовидная железа (йод входит в ее гормон), растет зоб, развивается кретинизм.

Местноклиматические влияния мощны и таинственны. Там, где живут пигмеи, много карликовых животных и растений. Одна из гипотез: нехватка цинка в почве. Не станут ли потомки пигмеев быстро расти в новом климате?

Японцы, выросшие в США, особенно на западе страны, по росту и пропорциям лица и тела сильно отличаются от своих родителей-азиатов, приближаясь к типу долговязых американцев. Климат? Или питание?

Сходным образом действует на детей и молодых людей пребывание в Прибалтике: там худеют и вытягиваются. Два брата-близнеца, совершенно одинаковые, отправились служить оба во флот, но один в Прибалтику, другой на Дальний Восток. Тот, что служил в Прибалтике, вырос на шесть сантиметров и прибавил в весе два килограмма: дальневосточник, наоборот, вырос на два сантиметра, а прибавил шесть кило. После возвращения вес братьев вскоре сравнялся, в росте же осталась разница в 2,5 сантиметра (полтора дальневосточник все-таки нагнал).

А знаменитая акселерация? Так и неизвестно пока, почему каждое новое поколение растет все выше, развивается все быстрей. В последнее время произошло просто-таки наводнение этой длинной порослью: то изящно-плоские, то здоровенно-тяжелые, они в 15 лет смотрят сверху вниз на родителей, которые считались когда-то высокими, и телесно уже вполне готовы стать папами и мамами. Питание? Радиация? Может быть. А может быть, и ранний избыток впечатлений, который через сердцевину мозга, гипоталамус, действует на гипофиз.

Никто ни дня, ни часа не остается тем же, но у одних облик в основном готов уже с детства, чуть ли не с рождения, и всю жизнь только «редактируется», другие же проходят через множество… Год-другой — и их уже трудно узнать, а потом вдруг надолго останавливаются в каком-то одном качестве. Или, наоборот, устойчивый облик вдруг с какого-то момента начинает резко меняться.

Есть самая общая схема композиции, но у каждого гормональная симфония звучит на свой лад. Сильно ли, слабо ли, долго ли, коротко ли у одного звучат одни инструменты, у другого другие. Порой какая-то партия звучит фальшиво, а то и весь оркестр играет кто в лес, кто по дрова.

Гигантский рост, громадные тяжелые конечности, крупные черты лица при гипертрофии мозгового придатка; карликовость при атрофии. Лунообразное лицо, особая вздутая полнота, чрезмерный волосяной покров при повышении функции надпочечников; дряблая худоба, смуглость, обильные родимые пятна при понижении; щитовидное пучеглазие с застывшим выражением ужаса… Вид евнуха при недоразвитии половых желез…

Это крайности, а сколько бесчисленных переходов, образующих текучую область нормы, сколько ничем не примечательных, примелькавшихся обликов, скрывающих субпатологию.

Худощавый человек с бледной нечистой кожей, вздернутой верхней губой, бесформенным носом… Только специалист высшей квалификации разглядит в этом облике врожденную недостаточность секреции маленьких околощитовидных железок. Это недостаточность не той степени, чтобы привести человека в клинику, но ее вполне хватает на многие неприятности: дрожат руки, мелко подергиваются различные мышцы. А его признавали то ипохондриком, то неврастеником.

Здесь множество неизученных тонкостей, такая масса индивидуальных нюансов. Важно не только количество и качество гормонов, но и реакция на них тканей-адресатов. Похоже, что при некоторых видах шизофрении мозг перестает должным образом реагировать на гормоны; быть может, этим же объясняются и некоторые случаи извращений…

В крови у мужчины всегда наряду с мужскими есть некоторое количество женских гормонов, у женщины соответственно наоборот. Но индивидуально, как выяснилось, такие соотношения могут быть самыми разнообразными: при среднем содержании мужских (у мужчин) — повышенное содержание женских, или чересчур много и тех и других, или чересчур мало, и так далее… Естественно, все это должно как-то влиять и на облик и на поведение. Как?

Если бы знать, если бы были однозначные соотношения… Мы можем заметить, что некоторые мужчины весьма или несколько женственны, иногда только чуть-чуть, в каких-то поворотах, в неуловимых движениях; немало и женщин с той или иной примесью мужественности. Далеко не всегда это неприятно. Мне кажется даже, хотя, возможно, я ошибаюсь, что именно такая чуть повышенная примесь начала другого пола (при достаточно сильной выраженности своего собственного) причастна к повышенной одаренности и что типы крайне односторонне мужественные или женственные имеют мало шансов на интеллектуальную незаурядность.

К спорту гормоны тоже имеют серьезное отношение. Не будем касаться вопроса о спортсменках-женщинах, скажем о мужчинах. Тренеры баскетбольных команд, разыскивающие сверхдвухметровых гигантов, которые не бросают, а вкладывают мяч в кольцо, много бы дали, чтобы сделать своих добродушных питомцев поживее и порасторопнее. Увы, это не просто, ибо гормональный тип этот отличает нервно-психическая замедленность.

В самом деле, зачем таким великанам еще и спешить? Поэтому, вероятно, они так редки: в природной борьбе проигрыш в скорости слишком серьезен, и в отдаленные времена отбор их, надо думать, не миловал. Умственные способности таких гигантов часто оставляют желать лучшего, но могут быть и нормальными, иногда даже повышенными. Свою медлительность они могут компенсировать точностью.

(К этому типу принадлежал один наш известный хирург, недавно умерший. Росту в нем было 2 метра 3 сантиметра. Это был человек эпически, феноменально добрый. Студенты и больные его обожали. У нас в стране он был пионером переливания крови. Я видел, как он оперирует: необъятные ладони его накрывали чуть ли не весь операционный стол, и под ними все происходило само собой.)

Иная картина, когда сверхдеятельность гипофиза сочетается с повышенной щитовидной функцией. Такие гиганты для баскетбола клад: щитовидный гормон ускоряет реакции. Изумительные, стройные великаны-атлеты. Высокая возбудимость, подвижность. Но — раздражительность. Постоянное внутреннее беспокойство, какая-то глубокая, странная для таких размеров неуверенность в себе. Они самоутверждаются в интенсивной деятельности. Внешнее поведение может быть сверхуверенным и спокойным, они находчивы и иногда достигают удивительного самообладания. Интеллект бывает чрезвычайно высоким.

К этому типу, в крайнем его выражении (я отвлекаюсь от спорта), принадлежал Петр I: рост 2 метра 4 сантиметра, очень выпуклые «щитовидные» глаза. Маяковский, которого кто-то из друзей назвал «волооким»… Таких гигантов и субгигантов мы находим среди выдающихся деятелей многих областей: от политики до искусства, от Линкольна до Станиславского. Они олицетворяют собой красоту человеческой мощи, и все же где-то в самом основании своей душевной организации несут нечто детски наивное, беззащитное.

Гормон щитовидной железы химически близок адреналиновому семейству, непременному участнику всех баталий нервного напряжения. Избыток гормона щитовидной железы рождает богатейшую палитру повышенного эмоционального тонуса: от приятной оживленности до страшного возбуждения, от легкой нервозности до неугасимой тревоги.

В бурных сценах, происходящих в общественных местах, когда кто-то обвиняет кого-то в безобразии, активной стороной нередко оказывается женщина со «щитовидкой»: она нападает, кричит, возмущается, она нетерпелива, она спешит…

Щитовидная раздражительность вспыхивает как хворост и всегда направлена на какое-нибудь конкретное, сейчас происходящее безобразие, которое необходимо немедленно прекратить… Не такова раздражительность человека с недостаточностью околощитовидных желез: это недовольство более глубокое, постоянно загоняемое внутрь, у него нет энергичного «щитовидного» выхода.

У надпочечников — целый букет гормонов; кроме нервного топлива, адреналина, они выделяют еще группу гормонов с совсем иным назначением и иной химической структурой — стероидные. К этой группе относятся и половые гормоны. «Стервоидные» — так иногда называют коллеги эти гормоны, очевидно, по той причине, что их избыток может вызвать сильную агрессивность и несдержанность влечений. Но в небольшой степени перепроизводство этих гормонов, напротив, способствует хорошему тонусу и психической уравновешенности.

Гормональную «норму», вообще говоря, установить вряд ли возможно. Всегда тонкий индивидуальный баланс. Какой-то инструмент начинает фальшивить — и все идет прахом: психоз, сосудистые неприятности, опухоль… Личная норма может оборачиваться внешнею ненормальностью: то, что было ненормальным в один период жизни, дальше может оказаться спасительным.

Крепкая старость, долгожительство, когда даже в неважных внешних условиях сохраняются и подвижность и более или менее ясная голова, — это прежде всего эндокринная мощь, гармония гормонов. Однако и среди таких стариков я в последнее время пытаюсь различать, чисто зрительно и умозрительно, индивидуальные варианты: кто на чем держится. Вот эта старая женщина с какой-то удивительной моложавостью и во внешности и в поведении — явно на щитовидке, которая в молодости, наверно, причиняла ей неприятности. А это уже другое: семидесятилетний старик, бодрый, свежий и энергичный, женится на молодой, появляются дети, а у него еще и увлечения, жена ревнует. И курит, и от рюмки не откажется, и никакой диеты, и работает как паровоз. Другой от десятой доли всего этого тут же погибнет, а ему хоть бы что. Да, лет на девяносто его хватит; впрочем, кто знает: а если завтра инфаркт?

Психоэндокринные портреты можно рисовать бесконечно: то, что мы здесь затронули, — капля в море.

Старые физиономисты, в меру своей наблюдательности, кажется, ухватили что-то от психоэндокринологии, но еще и сегодня мы далеки от постижения тайн этой области, где биологическое неведомыми дорожками переходит в социальное. О психоэндокринных типах можно с уверенностью говорить лишь как о каких-то общих эмоционально-интеллектуальных расположениях, о гаммах обликов внутри широких регистров. Окончательный выход в личность слагается из переменных многих порядков. Как малейшее выпадение в ансамбле мимики сказывается на общем выражении лица, так химические нюансы гормональной симфонии могут менять глубинный настрой личности.

Но иногда и сильнейшие эндокринные сдвиги не влияют на психику заметным образом, а при многих тяжелых эндокринных нарушениях мы находим и блестящий интеллект и высокую социальную полноценность.

Вообще можно сказать, что в организме человека все связано и все достаточно независимо — в этом угадывается какая-то мудрая гибкость природы. Никакое соотношение, никакая корреляция признаков не абсолютна, все вероятно, и только современный математический аппарат освобождает, наконец, нашу мысль от обывательской прямолинейности лобовых «да» — «нет». На столько-то «да», на столько-то «нет», ну а в конкретном, индивидуальном случае — давайте посмотрим.

У старой шарлатанки хиромантии родилась недавно вполне благоприличная внучка: дерматоглифика — наука о кожных рисунках. Вот, кстати, великолепная модель соотношения типического и индивидуального! Нет ни одного человека на Земле, у которого отпечаток пальцев повторил бы отпечаток другого или даже свой собственный на другой руке, и этим давно воспользовались криминалисты. Вместе с тем есть исчерпывающая шкала типов и подтипов, подробная иерархия от самого общего до уникального. Каждый может найти свое место на полочке рядом с почти двойником. А занимается дерматоглифика в медицине тем же, чем ее бабка в житейском море, — предсказаниями.

Четырехпальцевая «обезьянья» борозда на ладони иногда служит ценным вспомогательным признаком для ранней диагностики некоторых видов врожденной умственной неполноценности (у новорожденных поначалу трудно бывает разобраться в «хабитусе»). Но эта борозда встречается изредка и у психически полноценных людей. Среди душевнобольных необычные ладонные рисунки (детали в виде овалов и тому подобное) встречаются в среднем в два раза чаще, чем у здоровых. Один английский исследователь считает, что нашел на ладони «сердечный треугольник»: у людей с таким треугольником повышен риск раннего заболевания сердца. Знали ли хироманты этот признак?

А что скрывается за корреляцией между относительной длиною ноги и емкостью краткосрочной памяти?.. Не ее ли имел в виду Остап Бендер, когда заметил, что девушки любят молодых, длинноногих и политически грамотных?

21. О жаворонках и совах

Они были уже не четвероногие, но еще не двуногие, еще не двуногие, но уже не четвероногие. Издали их можно было принять за подростков-людей, а вблизи — вблизи это были странные, жутковатые обезьяны. Покрытые негустой шерстью, они быстро бегали, ловко лазали и с равной прожорливостью питались плодами и небольшими животными. Всего каких-нибудь полтора-два миллиона лет назад.

Потомки присвоили им скучное наименование австралопитеков…

Но сколько же нужно было пройти лабиринтов, сколько миновать тупиков, чтобы стать, нет, только получить возможность стать человеком. Сколько претендентов на эту вакансию было безжалостно забраковано! На конкурс ринулась целая ватага антропоидов, но у одних оказалась слишком короткая шея, у других чересчур тяжелые челюсти, у третьих слишком плоские зады. Ничего смешного, есть нешуточные доказательства, что если бы не особое строение большого ягодичного мускула, наши предки никогда не смогли бы укрепиться в прямохождении.

Это называют критическим периодом давления отбора. За какой-то миллион лет — увеличение мозга в полтора раза, появление осознанного коллективного труда, речи, мышления. Был какой-то лихорадочный спрос на мозги: или срочно решительно поумнеть, или погибнуть (теперь или никогда!), а чем больше ума, тем больше требуется еще — и дальше, дальше…

Чтобы мозг был большим, нужно, чтобы ребенок рос долго, а для этого надо научиться любить детей и самому иметь максимум мозгов. Научиться жить вместе, научиться понимать и терпеть друг друга, смирять свой эгоизм и получать не абстрактное, а конкретное, животное удовольствие от радости другого существа. Не только сильнейший, но и умнейший самец должен был получать преимущественное право распространять свои гены.

В этот критический период, когда ковался наш вид, и был обеспечен психогенофонд на десятки и сотни тысяч лет вперед. Он выковывался, пока не было достигнуто плато: эпоха культур.

Куда ни глянь, всюду человек — самый: самый умный, самый сильный, самый приспособленный, самый предусмотрительный, самый злой, самый добрый, самый-пресамый… Понятно: мощнейший в мире мозг, все отсюда, да и весь организм удался на славу. Вот только за всем этим самым еще не знаем мы, что же есть самое человеческое. Обучаемость, воспитуемость, говорят одни. Человек

— самое обучаемое в мире животное. Это основа всего. Человек может стать чем угодно, достичь чего угодно

— потому что жесткое наследственное программирование сведено к минимуму, поведение предельно открыто — и огромный нервный избыток. Человек «специализирован на деспециализации». Человеческая всевозможность, человеческое разнообразие: человек самый всякий.

Самосознание, говорят другие. Рефлексия, бесконечные цепи самоотчета. Выбор из собственной всевозможноести зачеркивание и выбор самого себя, самосотворение. Свобода воли.

Общественность, говорят третьи. Единственно подлинная социальность человеческого существа, его уникальная психическая связь со всем обществом, со всем видом через культуру. «Культурная наследственность»

— преемственная передача всего человеческого, что накоплено и без чего надо начинать все сначала, со страшно открытой программы.

Совесть, говорят четвертые. Осознанное чувство ответственности за себя, за других, за народ, за вид… Но совести надо учить… Или это инстинкт?

И то, и другое, и третье…

Как же шел отбор психических свойств? Почему человек — самый всякий?

Обратимся к частности на уровне даже не психики, а физиологии. Вот одна простая модель — гипотеза, объясняющая происхождение по крайней мере некоторых видов бессонницы.

«Жаворонки» и «совы». Клиницисты и физиологи установили, что по суточным ритмам активности люди делятся на эти две разновидности. «Жаворонки» легко встают утром, бодры днем, к вечеру утомляются, ночью спят крепко. «Совы» только к вечеру входят в оптимальный тонус, прекрасно работают по ночам, утром же и большую часть дня бездарно сонливы. Есть, конечно, и промежуточные варианты, и привычка делает свое дело, но в основном два этих типа выражены достаточно четко.

С обыденной точки зрения «жаворонки», конечно, более нормальны и приспособлены. Они гораздо многочисленнее, и суточный ритм общества следует их типу. Ведь человек все-таки дневное животное. «Совы», если не заняты на специальных ночных работах, оказываются в положении неприспособленных: какие-то неврастеники…

Откуда же взялся этот отклоняющийся, «совиный» ритм?

Дело слегка проясняется, если обратиться к жизни некоторых обезьян. У бабуинов, живущих на земле, среди опасных хищников, вся стая никогда не спит одновременно: всегда есть бодрствующие, бдительные часовые. И не мудрено: если бы засыпали все обезьяны разом, стая была бы быстро истреблена, и в первую очередь крепко спящие детеныши, ее будущее. Трудно думать, что обезьяны специально назначают дежурных; проще предположить, что отбор сохранял лишь те стаи, где ритм сна отдельных особей был достаточно асинхронным.

Но если так, то проникнемся уважением к нашим «совам»! Наверное, это наследники часовых древних стоянок, потомки тех, благодаря кому вид, еще, быть может, не вооруженный огнем, выстоял против страшных ночных врагов.

Между прочим, люди, страдающие «совиной» бессонницей, отличаются и некоторыми психическими особенностями: в их характере много глубинной тревожности, их внутренняя ориентировка заметно смещена в будущее, они ответственны и предусмотрительны до чрезмерности…

Так в тумане утерянной целесообразности вырисовываются смутные призраки прошлого, и мы находим оправдание некоторым человеческим странностям.

Многоголовая гидра отбора требовала и многообразия и единства. Индивидуальный отбор не прекращался, но главной единицей отбора с незапамятных времен был не человек-одиночка, а популяция. Стая, стадо? Какой-то самый естественный, первичный коллектив, наиболее типичная первобытная группа.

Вот здесь и нужны были самые всякие. Первичная группа оказывалась чем-то вроде надорганизма, ему нужна была универсальность, самые разнообразные отклонения, которые могли бы использоваться как запасные козыри на случай неожиданных перемен.

Психического единообразия требовалось настолько, чтобы возможно было совместное существование, но не больше. А то и меньше. Конечно, прежде всего нужна достаточная масса умеренных, средних, неопределенных, способных при случае ко всему, но эту массу тонкой бахромой должны покрывать крайние, уклоняющиеся, узкоспециализированные.

И синтонный циклотимик — это сгущение нормального коллективного человека — не тот ли благодетельный и необходимый тип, который цементировал подлинное человеческое единство первичной группы, единство, основанное не на власти и страхе, а на симпатии и любви? За свою великолепную эмоциональность он расплачивается циклотимией… А крайний шизоид, возможно, являет собой тип психической организации, который тогда предрасполагал к жизни охотника-одиночки, вне стада. Когда было еще куда уйти (кругом джунгли), такие отделялись — и погибали, если не обладали в компенсацию какими-нибудь выдающимися способностями, позволяющими им найти свою нишу. И тогда они давали начало новой линии.

Но все это в достаточной мере абстрактные рассуждения, предельное сжатие вероятностей. Стихия психогенофонда не делает точных повторов, а дает лишь вариации, она обновляется непрестанно, рождая непредусмотренное, жаждущее себя испытать…

ЭГО. Из дневника

…Откуда же, почему — жуткое убеждение, убеждение-чувство: невысказанность равна смерти?

А наверное — это правда.

Бездонное богатство у меня — моя жизнь. И есть связка волшебных ключей — мое слово, которое может все, моя мысль, которая любит все, моя музыка, которая — всё…

Что мешает мне взять эти ключи — и… открыться?..

Мешает жизнь, сама жизнь. Выходит — необходимо умереть, чтобы высказаться… Или и вправду разное — жизнь и душа?..

Запечатление — послание в Вечность, отчет Богу. А я?..

Упустил огромное множество характеров, сцен, историй. Просто по лени. Не записывал. Пациенты — море портретов, сюжетов…

Надежда на воображение — выстроить образы из обломков памяти. Мое воображение сильнее действительности. Реальность — всего лишь плагиат моих снов, журналистская версия Откровения.

Что-то стыдное чуется в записывании за действительностью — нечто среднее между стукачеством и воровством. Понимаю, эта эмоция всего лишь оправдывает мою лень. И все же — либо записывать за жизнью, либо жить, черт возьми. Ну вот, записал — вот слям-зил кусочек жизни в свою тетрадку, расписавшись тем самым, что ты в этот момент не жил, а что-то зажилил.

— Господи, пошли мне озарение. Господи, сними с души моей пелену, дай мне увидеть, что нужно делать, только увидеть — и силы придут…

22. Украли личность

По натуре вы доверчивый человек, но жизнь научила вас осторожности. Лишь одному-двум людям вы решаетесь доверить самое сокровенное, но и при этом всегда испытываете чувство невысказанности. С некоторых пор вы поняли, что по самому большому счету человек безысходно одинок, но вы уже почти смирились с этим и рады, что есть по крайней мере немногие люди, с которыми об этом можно забывать.

Вы довольно-таки упрямы, но ваша воля иногда вам отказывает, и это сильно переживается. Вам хотелось бы быть более уверенными в себе, в некоторые моменты вы просто презираете себя за неуверенность — ведь, в сущности, вы понимаете, что не хуже других. Бываете раздражительны, иногда не в силах сдержаться, особенно с близкими людьми, и потом жалеете о своих вспышках.

Нельзя сказать, чтобы вы не были эгоистичны, иногда даже очень, но вместе с тем вы способны, забывая о себе, делать многое для других, и если взглянуть на вашу жизнь в целом, то она представляет собой, пожалуй, во многих отношениях жертву ради тех, кто рядом с вами. Иногда вам кажется, что вас хитро и деспотично используют, вас охватывает бессильное негодование. Много сил уходит на обыденщину, на нудную текучку, много задатков остается нереализованными, да что говорить…

Вы уже давно видите, сколько у людей лжи, сколько утомительных, никому не нужных фарсов, мышиной возни, непроходимой тупости — все это рядом, и сами вы во всем этом участвуете, и вам противно, — а все же где-то, почти неосознанно, остается вера в настоящее, нет-нет и прорвется.

Вы самолюбивы и обидчивы, но по большей части умеете это скрывать. Вам свойственно чувство зависти, вы не всегда в нем сознаетесь даже себе, но вы способны от души радоваться успехам людей, вам близких и симпатичных.

Ну хватит. Узнали себя? Да, да, именно вы, читающий сейчас эти строки. Как я все о вас выведал? Видите ли, с помощью небольшой телепатической штучки. А если серьезно, то взял и списал с первого попавшегося человека, догадайтесь, с кого. Нет, я вас не знаю, клянусь. Просто написал, что мне в голову пришло, имея перед глазами единственную модель — ну, если хотите, себя. Или не себя, это все равно.

Это можно назвать эффектом неопределенности, или, если угодно, таинством демагогии. Есть такие растяжимые слова и фразы — они многозначны, а потому почти ничего не значат, но в личной адресовке вдруг, как губки, начинают пропитываться значением, становятся просто магическими, человек верит, что это только о нем, только ему. Это та самая блистательная неопределенность, которая так эффектно работает на самых разных уровнях. Так пишут стихи. Так прорицают. Так соблазняют.

Недавно подсунули мне помятую рукописную копию астрологического календаря, составленного будто бы знаменитым дипломатом Яковом Брюсом, сподвижником Петра. Взглянул на свой гороскоп и схватился за голову: вот это да, все совпадает.

«В большинстве самолюбивы, горды и властолюбивы. Умеют при надобности подавлять свои вспышки…

Красотой не отличаются… В угоду наслаждениям и чувственным удовольствиям допускают злоупотребления здоровьем…»

Посмотрел гороскопы нескольких знакомых: батюшки, все верно. Показывал — подтверждают, удивляются, правда, кое-кто говорит: ерунда, знаем мы эти штучки.

Ставили и такой опыт. Сотрудникам некоего учреждения, нескольким десяткам, разослали личные письма, в которых предлагали под сугубым секретом узнать по почерку характер: «Вышлите образец почерка, мы вам пришлем вашу характеристику». Все, естественно, выслали. Через некоторое время каждому прислали один и тот же стереотипный ответ, составленный из общих фраз: тираду, наподобие той, которую читатель только что прочел. Просили ответить, верно или неверно определен характер. Ответ «верно» в 70 процентах. Солидно!

Может быть, и в самом деле все мы в чем-то так одинаковы, так похожи. Или это внушение и самовнушение — человеку просто навязывается какой-то взгляд на себя, он невольно так и смотрит, так и видит — ведь во всяком есть всякое. А может быть, дело в этом проклятом дефиците информации по отношению к самому себе — каждый так плохо себя знает и у каждого такой психологический голод, что готов проглотить любую дешевку, любую нелепость? И не только по отношению к себе. Этакая девственная неосведомленность. Но ведь я тоже клюнул, хотя и не считаю себя круглым невеждой в психологии и, кажется, достаточно копался в себе.

Да… Ну бог с ним! Сейчас вот я начинаю думать, что напрасно об этом заговорил здесь, преждевременно. Что лучше было отнести это в «Исповедь гипнотизера», которая впереди, там ведь речь пойдет о внушении вплотную… А вот теперь приходится нудно требовать от читателя, чтобы он это запомнил, — этот эффект демагогии, потому что мы к нему еще вернемся, а сейчас взяли его совсем в другом повороте…

Дело в том, что эффект неопределенности всегда присутствует и требует исключения в тестовой ситуации.

Снова зашевелились признаки Лафатера, Галля и китайских гадальщиков…

23. Как рождаются мягкие интеллигенты

Первое столкновение Человека и Теста происходит в том возрасте, когда Человек учился играть в прятки. Известная считалка:

На златом крыльце сидели:

царь,

царевич,

король,

королевич,

сапожник,

портной —

кто

ты

такой —

представляет собою, конечно, один из первых тестов, рожденных человечеством.

Было обследовано семь детей в возрасте от 2 лет 8 месяцев до 12 лет.

Среди них оказалось:

царей — 3,

королевичей — 2,

сапожников — 1 (2 года 8 месяцев).

И один (8 лет) спросил: «А химика среди них не сидело?»

В дальнейшем тест подстерегает человека в самых неожиданных местах.

— Назови быстро (!) нечетную цифру в пределах десятка!

— Один!

— Гений!!

— Это тест.

— А другие?

— Три — дурак, пять — талант, семь — посредственность, девять авантюрист.

Чушь! — радостно кричит гений и в тот же вечер испытывает процедуру еще на пяти знакомых. Неотразимые в своей глупости, эти простенькие бытовые психологизмы пощипывают самолюбие и доставляют моменты щекочущего торжества над ближним: ведь в тот миг, когда испытуемый задумался над ответов, он уже во власти оракула, и ничто не отвратит приговор.

Нарисуйте на бумаге шесть кружков по кругу, вот так:

Отвернитесь от испытуемого, небрежно отойдите куда-нибудь, задумчиво объясните ему, что вы сейчас проверите его умственные способности, а затем попросите с закрытыми глазами проставить в кружки цифры, с 1 до 6, слева направо. Только надо точно попасть и сделать это быстро. Проставил? Попал? Точно?! Прекрасно, это тест на честность. С закрытыми глазами во все кружки не попадешь ни за что.

Есть бумажный круг, на котором начертано:

Есть также бумага и что-нибудь пишущее.

Круг, надетый, предположим, на карандаш, с максимальной скоростью вращается перед носом испытуемого, которому приказано глядеть внимательно, как можно внимательнее!.. Стоп!

— Быстро рисуйте фигуры, которые видели, в любом порядке!

Вышло так, предположим:

— …Это интересно. Люоопытно… (Нетерпение.) М-да… (Ну что там, наконец!) На первом месте — воля (О!), на втором — секс (Фу!), на третьем — самолюбие (У!), на последнем — интеллект (Гм!). Общий зоологический смех.

Если здесь что-то действительно выдает испытуемого, то это реакция на испытание, отражающая степень заинтересованности собственной персоной. Состояние некритичности возникает мгновенно, хотя бы только на краткий момент процедуры, со стыдливо-насмешливым снисхождением, с полным сознанием, что все это чепуха. Человек никогда не бывает так нетерпеливо-терпелив, как в эту минуту: несмотря на недоверие, он уже готов уловить массу совпадений.

Естественно, он озабочен, чтобы не ударить лицом в грязь. Помнится, по Москве одно время ходила анкета: можете ли вы поставить двойку? помогаете ли пьяным на улице? любите ли оперетту? и т. д. — всего 16 вопросов, из которых элементарно выводился тип личности, как-то:

обиженный обыватель,

ограниченный учитель,

арап по натуре без мещанства,

борец за правду с мещанским уклоном и т. п.

Большинство попадало, конечно, в мягкие интеллигенты, потому что как-то неудобно отвечать утвердительно на вопросы:

— любите ли делать замечания?

— можете ли пройти без очереди?

— считаете ли возможным изменить жене (мужу)?

Подобных анкет и тестов в последние годы наплодилось видимо-невидимо: на них накидываются, потребляют и с облегчением забывают.

Внесем и мы некоторый вклад в поп-психогностику. Анкет и тестов придумывать не будем, а предложим читателю оригинальные упражнения.

24. Психологемы, задачи на интуицию и психологическое воображение

Здесь читателю предоставляется возможность проверки и критической оценки некоторых сведений, почерпнутых, скажем, из главы о дьяволе и черте, из подгла-вок о корреляциях, вероятностях и прочее.

Психологема первая: о походках

Дано: Низенький человек ходит большими шагами. Высокий семенит.

Спрашивается: Что вы скажете о характере этих людей?

Разбор. Это элементарно. У обоих походка противоречит внешности. Один своей походкой самоувеличивается, другой самоуменьшается. У обоих какой-то комплекс неполноценности. Но низенький этот комплекс успешно преодолевает, он целеустремлен и самоуверен. Высокий, напротив, застенчив, робок, посмотрите, он еще и сутулится; маленький же, конечно, держится со всею возможною прямотой. Наполеон да и только. (Не из той ли страшной разновидности донжуанов, которыми салонные писатели пугали впечатлительных девиц: «Бойтесь недомерков!»?)

Комментарий. Бальзак, посвятивший походке целое исследование, назвал ее физиономией характера. Если физиономией, то двигательной, конечно.

В одном старом физиономическом руководстве в качестве примера психогностической оперативности приводился матримониальный тест австрийской императрицы. Она выбирала невесту для великого герцога, и принцесса Гессен-Дармштадтская привезла к ней на смотрины трех дочерей. Не сказав с ними ни слова, императрица выбрала среднюю, далеко не красавицу. На вопрос принцессы о причине выбора императрица ответила: «Я видела из окна, как она выходила из экипажа: старшая споткнулась, младшая прыгнула через ступеньку, средняя вышла нормально. Старшая нелюдима, младшая ветрена».

Старшая — интраверт, младшая — экстраверт, средняя амбаверт, то, что нужно, не так ли?

Классический печоринский признак скрытности — недвижность рук при ходьбе — теперь для нас как-то понятнее.

А что еще может отразиться в походке, кроме шизоидности, о которой читатель уже знает? Ну, разумеется, прежде всего общий тонус, который зависит от разных постоянных и переменных. Гипоманьяка с вялой походкой вы, конечно, никогда не увидите. Вспоминается цвейговский герой, который, по походке карманного вора, вышедшего из клозета, сразу догадался, что украденный кошелек оказался пустым. Это тоже просто.

Но если вы считаете, что умеете читать походку, то попробуйте обосновать утверждение: раскачивание при ходьбе — признак аккуратности, педантичности и тщеславия.

Разбор. Сложнее, не правда ли? Однако достоверная корреляция между этими признаками установлена в одном из недавних исследований. Какой общий знаменатель связывает эти свойства?

…Ну как?.. Странно, правда? Придется подумать еще раз, почему же низенький ходит такими большими шагами. Спросите его, сознательно ли он это делает. Ручаюсь, он удивится, возмутится и скажет вам со всей искренностью, что и не думал никогда увеличивать своих шагов.

Так… Значит, бессознательно.

…Какая-то обобщенная внутренняя стратегия, внутренний стиль, распространяющийся непроизвольно, если не на все, то на многие частные внешние проявления… Вот где, кажется, следует искать разгадку. Это очень сложно, очень смутно и пока умозрительно… У того, кто раскачивается при ходьбе (моряка исключить), угадывается какой-то внутренний акцент на завершении действий, на окончательном внешнем выходе, на отделке. К каждой отдельной «единице», «кванту» деятельности — повышенное общее усилие… Вот и каждый шаг доводится как бы до крайности, вот и раскачка. Натяжка это или что-то реальное?

Психологема вторая: о том, кто как спит

Дано: Гражданин Н. спит раскидываясь, во сне сбрасывает одеяло, сталкивает подушку; гражданин М. при той же температуре в комнате свертывается калачиком, натягивает во сне одеяло на голову.

Какова разница в характерах?

Разбор. Здесь тоже и тонус, к внутренний стиль, которые где-то сливаются. Тонус-сгиль. На бессознательном уровне… Статистические исследования, проведенные недавно на нескольких тысячах людей, показали, что среди тех, кто спит, укрываясь с головой, преобладают люди нервные, нерешительные, неудачники, депрессивные. Но вот человек укрывающийся не то чтобы с головой, а довольно плотно, по самую шею, между тем во сне обязательно выставляет из-под одеяла наружу одну ногу, только одну правую коленку, это просто закон его сна. Что мы на это скажем? Что за стиль?

Психологема третья: о лишних движениях

Товарищ К., разговаривая с вами, непрерывно потирает и почесывает различные части лица и тела, закусывает губу, дергает головой, откидывает назад волосы, чешет ногу о ногу, заглатывает авторучку, ерзает на стуле и, кроме того, постоянно мнет пальцы.

Спрашивается: Возьмут ли товарища К. в космонавты? Сможет ли он стать эстрадным конферансье? Хорошим организатором?

Разбор. Насчет космонавта, конечно, сомнительно. Такая двигательная неуравновешенность… Не пройдет. Насчет конферансье — тоже сомнительно. На эстраде каждое движение должно быть уместным, а тут чересчур много автоматизмов. Правда, происхождение их может быть различным.

Часто они свидетельствуют о повышенном внутреннем беспокойстве и, собственно, служат средством для его устранения, но с чрезвычайно низким коэффициентом полезного действия.

В других случаях это истинные автоматизмы, что-то чисто двигательное, не имеющее прямого отношения к эмоциям. Можно даже заметить, что при сильных волнениях эти движения подавляются.

Такое чрезмерное богатство, какую-то несообразность движений нередко можно наблюдать у людей творчески одаренных, и в этих случаях их хочется отнести к периферическим проявлениям усиленного, нестерсо-типного мозгового поиска.

Так что насчет организатора — им товарищ К. может стать вполне. Во всяком случае, это не исключено.

Психологема четвертая: о рукопожатиях

Вы попали в ситуацию острого дефицита информации. С вами здороваются двенадцать субъектов, одетых в маски и балахоны.

Производится двенадцать рукопожатий:

1) мощное, длительное;

2) энергичное и короткое;

3) с постепенным усилением сжатия;

4) сильное, с постепенным ослаблением;

5) прерывистое, залпами;

6) с сильным встряхиванием;

7) спокойное, умеренной длительности;

8) спокойное, с ускоренным отнятием;

9) спокойное, с замедленным отнятием;

10) вялое, расслабленное, с ускоренным отнятием;

11) вялое, расслабленное, с замедленным отнятием;

12) пассивное (дал пожать свою руку).

Характер этих людей? Их настроение? Отношение к вам?

ЭГО. Из дневника

Я жил до сих пор и живу пристойно-благополучной жизнью, которую все явственнее ощущаю позорной. Лень и трусость составляют ее интимную основу, настолько интимную, что у меня никогда не болит голова. Я почти всегда хорошо себя чувствую. Я никогда не испытывал великих страданий. Я никогда не предпринимал великих трудов, а если предпринимал, то не оканчивал. У меня достаточно широкий и гибкий набор приспособлений для того, чтобы быть довольным собой и делать окружающих довольными мной. Этой простой и доступной цели я подчинил свою одаренность. И я делаю это достаточно хитро, для того чтобы и у окружающих, и у себя поддерживать непрерывное впечатление, что я способен на нечто большее. И ведь я действительно способен на нечто большее, я только не делаю это большее.

25. О почерке

Говорили уже о почерках циклоидных и шизоидных, но вопрос о связи почерка и характера этим не исчерпался. Почерк — явление тонус-стиля, походка руки, сфотографированная бумагой… Постоянство почерка — мозговое чудо, его не в силах скрыть никакие подделывания, почерк остается тем же, даже если пишут ногою или языком. Какой, в самом деле, соблазн в этой естественной самовыдаче прочесть личность!

Возникнув как ответвление физиономики, графология быстро выросла в полуоккультную дисциплину, на лоне которой пышным цветом расцвело шарлатанство, а рядом пробивались чахлые стебельки педантичного, добросовестного примитивизма. Малые и смутные обоснования, большие претензии.

По закорючкам и завиткам судили о таких больших и туманных вещах, как фантазия и воля, и, конечно, предсказывали судьбу, давали советы по части семейного бытоустройства.

В лучшем своем виде это был и есть увлекательный психологический спорт, рискованное искусство энтузиастов, дух которого как нельзя лучше передан героиней «Успеха» Фейхтвангера.

Постепенно в сырой массе домыслов, противоречий и откровенной чепухи откладывались и солидные наблюдения и некоторые трезвые умозаключения. Сопоставляли почерки и биографии, и некоторые параллели не могли не привлечь внимания.

Еще римский историк Светоний заметил, что император Август, отличавшийся скупостью, «писал слова, ставя буквы тесно одна к другой, и приписывал еще под строками». Юноша, преувеличенно ярко одевавшийся, всячески пускавший пыль в глаза имел и вычурный почерк — когда эта склонность прошла, почерк упростился — подобных случаев было сколько угодно.

Обратили внимание, что если человек с завязанными глазами пишет на вертикальной доске, то при повышенном настроении строка уходит вверх, при подавленном — вниз. Почерк молодой женщины, разошедшейся с мужем и потрясенной этим разрывом, в течение месяца из сильно косого превратился в совершенно прямой; когда же через несколько лет состоялось примирение, почерк снова стал наклонным.

Нельзя было не заметить сильных отклонений в почерке некоторых душевнобольных, и в нескольких случаях графологи сумели предсказать психическое заболевание за год-другой до его открытого проявления. Русские графологи обратили внимание, что почерк Есенина в последние годы жизни из совершенно связного превратился в изолированный, в котором каждая буква жила как бы своей собственной жизнью.

Интриговало многих так называемое аркадическое письмо, в котором много дуг и соединений вверху букв и мало внизу («ш» пишется, как «т»); такой почерк, как уверяли графологи, свойствен человеку, заинтересованному преимущественно в форме, во внешнем эффекте, и будто бы часто встречается у людей актерски-авантюристического склада. Таким почерком писал Борис Пастернак.

Ни одно из соотношений почерка и характера, на которых настаивают графологи, конечно, не достоверно в полном смысле этого слова. Некоторые, однако, кажутся естественными, прозрачны, даже и туповаты в своей логичности.

Что можно, например, возразить по поводу того, что крупное размашистое письмо свидетельствует об энергии, стремлении к успеху, общительности, непринужденности? Что сжатый, стесненный почерк есть знак расчетливости, сдержанности, осмотрительности?

Степень геометрической выдержанности письма (ровность линий и величины букв, равномерность интервалов и т. п.) отражает общее психоволевое развитие, выдержку и трудоспособность. Преобладание округлых и волнистых линий, которое часто бывает в письме синтонных пикников, соответствует всей их моторике, тонус-стилю; было бы просто странно, если бы Бисмарк и Кромвель имели почерк не крупно-угловатый, словно составленный из толстых железных прутьев, а женски-круглый, бисерно-фигурный.

Чем характернее почерк, чем больше в нем физиономии, тем, вроде, должна быть и нестандартнее личность. Но — сразу вопрос: так или лишь хочет, чтоб было так?.. Весьма вычурный почерк часто имеют люди недалекие, мелкотщеславные; очень часты причудливости в почерке душевнобольных и глубоких психопатов, а у тяжелых эпилептиков — чрезмерная аккуратность, выписанность каждой линии, каждой буквы.

Когда нажим густ, жирен, резон есть предполагать в пишущем развитость влечений, энергию. Когда слаб и неровен — неуверенность, нерешительность… Импульсивность нажима, букв, строк, разнотипность наклона — порывистость, неуравновешенность, внутренняя противоречивость. Предприимчивость: почерк беглый и связный; мечтательность — рваные интервалы, раз-новеликость букв. Сильный наклон — сила влечений и убеждений, но и неустойчивость, колебания настроения; прямой почерк — сдержанность, замкнутость, а также выносливость и честолюбие. Наклон влево — явно наперекор обычному стереотипу — упрямство, усиленное самоутверждение?..

Все это слишком понятно, чересчур лобово, чем и подозрительно. Но вот и тонкости такие, как определение «открытости» и «закрытости» гласных: целиком закрытое «о» будто бы свидетельствует о замкнутости, открытое сверху — о доверчивости и деликатности, открытое снизу — о лживости.

Штрихи, загибающиеся вниз, против движения письма, означают эгоистичность… Посмеиваюсь. Могу еще с грехом пополам понять, почему увеличение букв к концу слова означает искренность и доверчивость, а уменьшение — хитрость и осмотрительность; готов даже согласиться, что плотное прилегание букв в словах при больших интервалах между словами соответствует истеричности… Но когда Зуев-Инсаров утверждает, что слишком длинные хищные черты и петли на буквах «у», «р», «д», постоянно задевающие нижнюю строку, означают неумение логично мыслить, — это уже просто возмутительно: я сам так пишу.

Н. А. Бернштейн, выдающийся физиолог, говоря о почерке как разновидности навыкового движения, указывал, что он слагается из переменных «существенных» и «несущественных». «Существенные» переменные — твердо фиксированные мозговые программы движений — и определяют удивительное постоянство почерка. Их сейчас в совершенстве научились распознавать электронные машины, которым поручают экспертизу почерка в ответственных юридических случаях. Но расшифровка кода, которым эти переменные связаны с психическими свойствами, — дело будущего, может быть, уже недалекого.

Самая большая беда графологов, как и многих иных претендентов на знание человеческой души, — в неопределенности самого предмета исследования. Чтобы знать личность, нужно знать, что мы хотим о ней знать. Закорючки и завитки почерка разложить по полочкам, вероятно, не так уж сложно, но кто возьмется определить, что такое впечатлительность?

В русском языке, по подсчету профессора К. К. Платонова, содержится более полутора тысяч слов, обозначающих различные свойства характера, личности, души. Это необозримо, особенно если попытаться представить себе их возможные сочетания (для описания одного человека!) и если учесть, что все эти определения имеют уйму нюансов, тысячекратно меняющихся от соприкосновений с другими. Человек веселый и добрый; человек веселый и наглый… Разная веселость? А сколько качеств вообще не имеет определений? Графолог подобен человеку, вознамерившемуся выловить всю рыбу из океана обыкновенной удочкой.

И все же… И все же бывают случаи, когда по почерку можно узнать сразу многое, да. Распечатываю письмо от незнакомого человека. Беглого взгляда, брошенного на строчки, иногда уже на конверт, достаточно. Некое ощущение уже подсказало, от какой личности и о чем письмо, отсекло множество вариантов… Срабатывает Интуитивный Статистик, а может быть, Что-то или Кто-то еще?.. Самое интересное, что иногда даже на почерк смотреть не надо. Иногда — знаешь это, еще и в почтовый ящик не заглянув…

26. Что можно узнать о человеке по телефону (Психологема последняя)

Два телефонных звонка. Совершенно нейтральные, неинформативные: оба раза спрашивали отсутствующего, узнавали, когда будет. Первый голос мужской, очень высокий, на одной ноте, говорил быстро, комкая слова. Второй — глубокий бас с четкими модуляциями.

Каковы внешность и характер звонивших?

Разбор. Сразу скажу: есть люди, их немного, которые умеют определять по голосу, и довольно точно, физический и психический облик. Вы звоните по телефону, они в первый раз вас слышат, но уже видят. Насквозь. Вот так-то. Не блеф, таких людей выявил в специальном исследовании американский психолог Олпорт. Среди них больше женщин. Экстравертов и интравертов они определяют сразу.

Один знакомый автора, психолог-любитель, во дни туманной юности производил эксперименты по следующей оригинальной четырехступенной методе:

1) набираются наугад импровизированные номера телефонов, пока не ответит юный женский голос, что происходит при должном напряжении интуиции в 50 процентах случаев с первой же попытки;

2) устанавливается вокальный контакт, при оптимальном интонировании удающийся в 70 процентах случаев;

3) на основании вокальных характеристик испытуемой сообщаются детали ее внешности, биографии и личной жизни, чем в 99 процентах случаев достигается заинтересованность в продолжении эксперимента;

4) назначается визуальное свидание, во время которого результаты эксперимента подвергаются контрольной проверке.

Данные об окончательных результатах пока еще не обработаны статистически, так что сообщить о них я ничего не могу. Имеется, однако, гипотеза, согласно которой результат третьей ступени основывается преимущественно на эффекте неопределенности, он же таинство демагогии, о котором смотрите выше. Эксперименты были прерваны после того, как коллега нарвался: одна из испытуемых уже на первой стадии сообщила ему такие подробности о его психофизическом облике, что ему пришлось срочно доставать путевку в психоневрологический санаторий. Телефонный невроз у него продолжается до сих пор: звонить он решается только хорошо знакомым людям, да и то после долгих раздумий и колебаний, испытывая при этом сердцебиение, сухость во рту и неприятную дрожь в коленках.

Итак, гипотеза о звонивших; первый голос: интраверт и шизотимик, меланхолический холерик, возможно, невротик, интеллектуален, вряд ли хороший тактик в жизненных взаимоотношениях; может быть, склонен к романтическим увлечениям; по внешности не может быть мужланом, о росте и комплекции ничего определенного сказать не могу. Второй голос: во внешности сильно выражен мужской компонент, экстраверт, реалистичен, уверен в себе.

Комментарий. Что же несет в себе голос — если отвлечься от содержания речи и явных интонаций? А ведь действительно порой лишь несколько слов по телефону — и вот диагноз, прогноз и стратегия. Но все это на 90 процентов на уровне безотчетного человеко-ощущения (слухового).

По акцентам, интонациям и манере речи моментально определяется не только национально-географическое происхождение, не только социально-культурный статус — это грубо, — но и какие-то более тонкие «суб-культуральные» слои. Это тоже трудно выразить в словах. Каждый знает, что такое интеллигентный голос, но вот есть, я знаю, голос арбатский, голос коренного, потомственного жителя переулков, которых почти уже не осталось. Описать этот голос я не смогу, но знаю его, как и голос настоящего ленинградца. А есть и голосовые слои поколений. У многих современных пятнадцати-шестнадцатилетних, например, какая-то особая манера произносить шипящие с пришепетыванием: щто? — а человек старше тридцати лет скорее скажет: фто?..

Голос — живой звуковой сплав социального с биологическим — конечно же своим тембром и высотой выдает гормональный статус, это одна из его древнейших функций. По степени мужественности-женственности и по возрастной шкале — это ясно, и каждым чувствуется. Сохранившийся молодой тембр у старого человека — весьма надежный признак свежести чувственно-эмоциональной стороны психики; с интеллектом связь проблематичнее. Когда голос по своему гормональному профилю вступает в противоречие с внешностью, я больше верю голосу. Иной раз чуть уловимая хрипотца в голосе женщины говорит больше, чем фигура, лицо (надо исключить, конечно, наслоения проплаканности, прокуренности, сорванность, от крика и т. д.).

Голосовая ритмомелодика… Шкала «шизо-цикло», конечно, только одно измерение, можно выделить массу других… Внутренний Toiryc-стиль… Есть голоса все время падающие, все ниже и ниже, вам хочется их приподнять, встряхнуть (да держись же, не умирай!). А есть неудержимо летящие вверх и вверх… Есть прячущиеся, исчезающие, а есть такие, при первом звуке которых вы чувствуете неискупимую вину за то, что еще живете и дышите…

Томас Манн писал, что живой человеческий голос — это какая-то раздетость, что-то интимно-обнаженное. Но есть голоса-маски, совершенно непроницаемая звуковая броня. Может быть, более прав Достоевский, считавший, что истинная натура человека распознается по смеху. Ибо в этот момент, писал он, обязательно прорвется что-то непроизвольное, что-то из самой глубины. Как бы ни был человек обаятелен, предупреждает Достоевский, поостерегитесь, если в смехе его слышится что-то неприятное, резкое, сдавленное…

Если в искусство диагностики входит умение слушать голос, то владение собственным голосом непреложно для врачевания. Голосом можно лечить даже по телефону. Если у врача неприятный голос, это не психотерапевт, да и вообще не врач…

Умеете ли вы слушать Голос?

ЭГО. Из дневника

В тебя войдет чья-то строчка, картина, музыка… И тихо вскрикнешь: «О Господи, как же я жил без этого, как до сих пор?.. Ведь это мое! Это всегда было моим, это я! Какое чудо позволяет художнику знать меня лучше, чем я сам? И сколько еще меня — мною не узнанного?..»

А вот сколько — сколько людей, зверей и растений, сколько существ живых.

Эти строчки пишу в момент очередного острого столкновения с проблемой неспособного ближнего. В дом с криком «спасите» ворвалась душевнобольная девочка… Сказала несколько слов… «Я не знаю, как дальше жить… Я ничего не знаю…» Назвала свое имя — и впала в ступор. Ни ответов, ни вопросов, ничего. Мертвенная застылость. Не надо психиатрической квалификации, чтобы понять: и телосложение, и лицо, и выражение — все к одному, об одном…

…Около часа в некоем трансе возле нее колдовал. И вот постепенно лицо стало светлеть, разжалась, поговорили. Ушла — почти счастливая, Господи! — Это Ты!

27. Как узнать погоду, не глядя в окно

…Теперь, после столь длительного захода в область бытовых тестов, можно поговорить и о тех, которыми наводнена современная психология.

Как ни странно, большинство из них по характеру процедуры мало чем отличаются от бытовых. Все те же более или менее бессмысленные задания, вопросы, картинки. Разница, во-первых, в аппарате интерпретации, во-вторых, в претензиях: первое больше, второе меньше. Если любое человеческое проявление, любое действие и даже бездействие можно в какой-то степени рассматривать как тест, ибо все связано со всем, то серьезные тесты в этом смысле отличаются только прицельностью. Взять быка за рога, ближе к делу… Для проверки математических способностей человека заставляют решать задачу, а не танцевать, хотя и твист, вероятно, мог бы дать что-то в плане отрицательной корреляции (сказала же Мерилин Монро: «Мужчины, с которыми мне интересно разговаривать, обычно не умеют танцевать»).

В самом простом случае тест просто «кусок» деятельности, на предмет которой идет тестирование: та ложка, по которой узнают о содержимом котла (test — по-английски «испытание», «проба»). В самом сложном (и таких большинство) — некая стандартная процедура, в ходе которой, как полагают, выявляется качество, важное для чего-то совсем другого. Первым тестом на профпригодность работника физического труда была, конечно, кормежка: «быстро ест — быстро работает» — народный вывод, вполне обоснованный психофизиологией личного темпа. Один превосходный музыкант уверял меня, между прочим, что хороший аппетит служит и признаком композиторского таланта, что он не знает ни одного хорошего композитора с плохим аппетитом.

— А бывают плохие композиторы с хорошим аппетитом? — спросил я.

— Увы.

В 80-х годах прошлого столетия в лаборатории Фрэнсиса Гальтона, родоначальника психогенетики, зародились первые тесты на интеллектуальность — конкуренты каверзного племени контрольных экзаменов и зачетов, с которыми мы начинаем воевать, едва переступив порог школы. Эти признанные ветераны в ряду тестов, проделав бурную эволюцию, наплодили массу шкал для определения различных умственных способностей. Главным же их порождением оказался знаменитый КИ — коэффициент интеллектуальности, вокруг которого и поныне идут оживленные споры.

Как он возник?

Собрались взрослые дяди и тети, преподаватели и психологи, и стали думать: а что может знать и уметь своим умом пятилетний человек? Шестилетний? Восьми?.. Десяти?.. — и так далее. Из того, конечно, что знаем и умеем мы, взрослые дяди и тети. Придумали. А потом стали проверять свои предположения на этих человеках. Стали давать им всякие задания, многим тысячам. Конечно, одни с этими заданиями справлялись блестяще, другие средне, третьи слабо, четвертые совсем нет. И выработали дяди и тети среднюю норму интеллекта для каждого возраста. А потом стали давать эти задания новым и новым человекам, подсчитывать, набирают ли они норму, и это уже был тест. Набрал восьмилетний норму для десятилетнего — значит, умственный возраст его не восемь, а десять. А потом множили этот умственный возраст на сто, делили на настоящий возраст, и получался КИ. Его абстрактная норма — 100.

Вот, собственно, все. Такова самая общая схема рождения теста, а вариантов, процедурных модификаций видимо-невидимо.

КИ стал работать. Его обширную статистику сравнили с жизненной эмпирикой, и получились ожидаемые совпадения: высокий социальный статус, высокая квалификация, интеллектуальная профессия — он высок. Бедность, социальная запущенность, низкая квалификация — он низок. Все ясно. У однояйцевых близнецов — самое высокое совпадение. Но оказалось:

что среди тех, кто имеет КИ порядка 130 и выше, попадаются люди, жизненно вполне заурядные и даже неполноценные;

что среди тех, чей КИ меньше 100 и даже около 70, встречаются люди не только обычного ума, но и блестящие, выдающиеся. Не часто, но все-таки.

Показательность теста — любого — максимальна в массовом масштабе и минимальна в индивидуальном. Можно быть уверенным, что контингент принятых в университет в целом способнее контингента отсеявшихся, но нельзя быть уверенным, что среди провалившихся нет Эйнштейна. Это элементарно, что говорить, но, увы, не все это понимают.

И еще оказалось:

что средний умственный возраст новобранцев, призываемых в армию, равен двенадцати годам (по французским данным);

что КИ сорокалетнего человека, если не делать специальных поправок, в типичных случаях падает до 50, потому что лет после двадцати умственный возраст, по крайней мере по тем показателям, которые измеряет тест, перестает увеличиваться.

Сейчас признано почти всеми, что КИ измеряет только фактически достигнутый уровень интеллекта или умственную подготовленность, причем в довольно узком плане; каков в достижении этого уровня удельный вес природных способностей, а каков — среды, образования, воспитания, — сказать нельзя.

Я лично отношусь к тестам на интеллектуальность с большим уважением и опаской. Свои умственные способности с помощью тестов, например, таких:

— Десять секунд на размышление! Поставьте единицу в том месте круга, которое не находится ни в квадрате, ни в треугольнике, и двойку в том месте треугольника, которое находится в квадрате, но не в круге.

— За пять секунд! Напишите в первом кружке последнюю букву первого слова, во втором кружке третью букву второго слова, в третьем кружке первую букву третьего слова:

— я пытался проверять неоднократно, но с такими плохими результатами, что не выдерживал и бросал в самом начале, чтобы не увеличивать комплекс неполноценности. Я уважаю людей, у которых это получается.

У коллег отношение к тестам варьирует, возможно, тоже в некоторой связи с личными результатами. Все, кроме крайних энтузиастов, понимают, что тест с полной достоверностью измеряет только себя (и то не всегда), и все, кроме крайних скептиков, стремятся использовать их как можно шире. Пусть тест несовершенен и ненадежен, но это уже все-таки что-то известное. Пусть зеркало кривое, зато одно и то же. Какая-никакая, а объективность, количественность… В конце концов мы же ничего не теряем, применив тест, мы же оставляем за собой право с ним не посчитаться…

Это минималистский подход. Максималисты же говорят: пройди мой тест, и я решу, стоит ли с тобой вообще разговаривать.

Я не могу поведать читателю и о сотой доле тестов, которые существуют на сегодня, по той простой причине, что я и сам знаю их в весьма ограниченном количестве. Что ни день, то новые — хотя один старый, как говорят, лучше новых двух. Как психиатра, меня, конечно, особенно привлекают так называемые прожективные. Начало свое они берут из такой глубины веков, что и сказать невозможно (от гаданий на гусиных потрохах, на свечках и на кофейной гуще, от видений, внушаемых прожилками мрамора, клубами дыма или облаками), а строятся на том же законе, по которому голодный человек вместо «караван» говорит «каравай», а фельдшер вместо «призма» читает «клизма».

Вот тест Роршаха, уже заслуженный, популярный, но по-прежнему интригующий. Просто клякса, раздавленная внутри сложенного пополам листка бумаги, — ну-ка, что вы там видите? Если просто кляксу, плохи ваши дела, серая вы личность. Если бабочку или летучую мышь, это еще куда ни шло. Если мотоцикл, то вы арап по натуре с мещанским уклоном. Если сразу много всякого разного, то у вас богатое воображение, в вас стоит покопаться. А я увидел в кляксе всего лишь поперечный разрез позвоночника со спинным мозгом.

Прожективный тест рассчитан на то, чтобы зацепить и вытащить скрытую установку подсознания, ну а в интерпретациях, конечно, весьма велико число степеней свободы. В одном тесте, уже полубытовом, испытуемому предлагается дорисовать что вздумается, только быстро, импульсивно, в каждом из шести квадратов (качество рисунков не имеет значения): теста, читателю предоставляется возможность самостоятельной проверки.

Самые примитивные прожективные тесты — это плохо замаскированные провокации, но на определенных уровнях и они работают. Для выявления отношения к начальству американским новобранцам предлагался рисунок: «Матрос перед офицером». Одни толковали его так: «матрос получает взыскание»; другие: «матрос обращается к офицеру с просьбой»; третьи: «офицер поручает матросу серьезное задание». Представители первой группы оказались дисциплинированными, но безынициативными (проецируют в тест свой страх наказания), второй — самыми независимыми и непослушными, а последние, конечно, самыми ревностными служаками. В качестве теста на отношение к службе предлагался рисунок «счастливый матрос». Толкования были: «матрос получил новое назначение» и «матрос демобилизовался». Тут уж все ясно.

А вот тест на эгоизм-альтруизм, которым американские социологи испытывали выпускников профессиональных училищ. Перед каждым испытуемым было две кнопки, на которые он должен был нажимать при предъявлении сигналов. Процедура нарочито усложнялась. Давали понять, что работа с первой кнопкой отражает личную профпригодность испытуемого, а со второй — качество преподавания. «Эгоисты» резвее нажимали на первую, «альтруисты», не желавшие подводить преподавателя, — на вторую.

Психологи сравнивали тесты с медицинским термометром: он, конечно, не ставит диагноза, тем более не лечит, но тому и другому способствует. Правда, и на этот счет были разные мнения. Рассказывают, что однажды Ганнушкин делал обход в клинике вместе с психологом, ярым энтузиастом метода тестов. Подойдя к одному из новых больных и сказав с ним буквально два слова, знаменитый психиатр изрек на вречебном наречии:

— Слабоумен.

— Но как вы об этом узнали без тестов?! — изумился сопровождающий.

— А зачем мне барометр, если я могу узнать погоду, взглянув в окно? — был ответ.

Тесты предназначены для тех случаев, когда окна плотно занавешены.

Дорисовали?

Даю образец интерпретации одного результата:

Л.

1) Этот человек имеет одну, весьма заманчивую и земную цель в жизни.

2) Он (она) следует своей линии непреклонно, не подвергаясь чьим-либо влияниям.

3) К своей семейной жизни он (она) относится, как к тюрьме.

4) Этот человек не только общителен, но и способен тонко вести политику.

5) С мыслительными способностями у него (у нее) дела обстоят своеобразно: предпочитает вообще не размышлять.

6) К вопросам любви у него (у нее) подход достаточно активный, но без особой утонченности.

Теперь поясняю замысел авторов теста.

Первый квадрат хараактеризует вашу целеустремленность: если точка становится центром фигуры — вы человек единой цели.

Второй — самостоятельность: подвержены или нет влиянию чужой воли; сильная внушаемость, когда рисуется еще какая-то волнистая линия.

Третий — отношение к семейной жизни; совсем плохо, когда много рисуется вне маленького углового квадрата.

Четвертый — отношение к коллективу, к общению, так называемая «коммуникабельность»: если вы стремитесь как-то связать верхнюю и нижнюю диагонали, то вы коммуникабельны.

Пятый — абстрактный или конкретный характер мышления, смотря по тому, что рисуется на пустом месте: какая-нибудь геометрическая фигура, предмет или зверюшка, человечек и т. п.

Шестой — отношение к сексу: когда параллельные линии в рисуночной интерпретации как-то противопоставляются друг другу, то это означает заинтересованность в данном вопросе, чем в большей степени и с большими украшениями — тем большую.

Не буду высказывать мнения о достоверности этого.

28. Готовлю к ответу на любую анкету. (Личность как роза ветров)

Что делают с этим несчастным, за что его так мучают? Вчера его целый день оглушали дикими звуками, водяными струями сбивали с ног, воздушными били в лицо; сегодня целый день ругают, осмеивают, унижают, подстраивают каверзы, заставляют быстро выполнить сложное задание, а сами не дают работать…

А это вот что: грубо выражаясь, проверка на вшивость, а выражаясь деликатнее, все то же тестирование. Подобные процедуры производятся в некоторых американских лабораториях.

Но зачем же так грубо, когда можно по-хорошему проверить условные рефлексы, попросить нарисовать картины?..

Э, нет, тут уж, извините, приходится по-спартански, дело-то идет об ответственной профессии разведчика, космонавта…

Вот и моделируют чрезвычайные ситуации, которыми богата профессия. А то ведь как получается: прекрасный работник, высококвалифицированный специалист, но вот настал критический момент, угроза аварии — и растерялся и делает не то. И тут может выручить совсем неопытный парнишка, который раз-раз — и сориентируется.

Вот в таких только случаях, как многие теперь думают, и проявляется подлинный тип нервной системы: сильный или слабый.

Может быть, и так, хотя категории «сильный» — «слабый» кажутся мне в применении к человеку малоуместными, слишком уж обобщающими. Не лучше ли говорить о разных типах реакции на разные ситуации? Тот, кто блестяще сработает в аварийной ситуации у пульта, может оказаться форменным нюней при аварии иного жизненного масштаба. Человек бесхарактерный, ненадежный, внушаемый, ну совершенный слабак, ликвидирует пожар, бросается в огонь, спасает людей…

Нет, осторожнее насчет силы и слабости.

Американские авиационные психологи разработали недавно шкалу «внутреннего беспокойства», в которую входит целая батарея тестов, в том числе анкета с утверждениями типа:

— когда я работаю, я бываю очень напряжен;

— иногда я теряю сон от беспокойства;

— я нервничаю, когда вынужден ждать;

— я более чувствителен, чем другие,

и тому подобное, всего 50 утверждений с ответами «да», «нет», «не знаю».

Среди классных летчиков оказались и «высокобеспокойные» и «низкобеспокойные». Сравнили их. Выяснилось, что в заданиях обычного типа лучшие показатели у «высокобеспокойных», некоторые из них настоящие виртуозы. Однако в ситуациях непривычных, чрезвычайных заметно преимущество «низкобеспокойных». Правда, и среди «высокобеспокойных» есть такие, которые в самых отчаянных положениях остаются на высоте.

Возникла мысль, что, кроме «общего» беспокойства, есть еще и специальное, «тестовое». Тот, кто заваливал экзамены, будучи хорошо подготовленным, должен знать, что это такое.

Да, тест имеет свою психологию. Как бы ни был он испытан и изощрен, всегда остается импровизация, встреча личности и момента, никогда нельзя быть целиком уверенным, измеряет ли тест тестируемое свойство или что-то совсем другое: уважение к процедуре, нежелание попасться на удочку. Тест опасен и глуп, когда становится господином, когда создает у испытующего иллюзию знания, тестовый предрассудок, эдакую бюрократическую отгороженность. В США засилье тестов стало уже серьезной проблемой, и ловкие люди уже делают бизнес: «Готовлю к ответу на любую анкету…»

Но тест необходим, когда он слуга, когда не подменяет, а дополняет живое, деятельное общение. Он, пожалуй, единственное пока в психологии средство, освобождающее мысль от сковывающих типологических стереотипов. Вот оно, кажется, долгожданное многоме-рие.

Если раньше говорили: это такой тип, тот-то (холерик, экстраверт, шизотимик, шизофреник…) и человек сразу попадал в прокрустово ложе, то теперь: по такой-то шкале у него сегодня такой-то показатель. Завтра — не знаю.

Научнее? Конечно. И менее обязывающе и более точно. Показатель может гибко меняться, а шкал может быть бесконечное множество. Выделяй какие хочешь, только дай обоснование и математический аппарат. И тип человека оказывается подобием розы ветров — некой равнодействующей всех его измерений.

..Я сижу за столом в ординаторской, передо мной большой каталожный ящик, как в библиотеках, и в нем карточки. На карточках написано:

на улице на меня постоянно обращают внимание незнакомые люди;

по утрам у меня часто плохое настроение и болит голова;

я часто мою руки, чтобы избежать заражения;

и в таком духе, всего штук пятьсот. И все карточки я должен разложить на три кучки: «да» (+), «нет» (—), «не знаю» (?). Вот и все, что от меня требуется. А коллега Березин завтра все это пропустит сквозь аппарат интерпретации, со всякими поправочными коэффициентами и скажет, кто я есть.

Это самая солидная из современных тестовых батарей: так называемая Миннесотская Многофазная Анкета Личности. Назовем ее для удобства МАЛ.

Составлялась она в течение нескольких лет. Брали тысячи клинических историй болезни, изучали здоровых, сопоставляли, вычисляли вероятности… Сложная математизация…

И вот роза ветров, вынесенная на плоскость графика. Здесь измеряются ваша шизоидность и циклоидность, истероидность и ипохондричность, невротизм и синтонность, и еще всякие радикалы и свойства, связанные и не связанные с патологией, — их можно в разных вариантах процедуры убавлять и прибавлять. Разные показатели и независимы и вместе с тем гибко связаны, в аппарате интерпретации все это учтено.

Вот и диалектика нормы и патологии. Да, нормально иметь некоторую долю шизофреничности и маникальности, но это по тесту, а в жизни может не чувствоваться. Слишком низкие цифры психопатологических радикалов тоже подозрительны. Слишком высокие — могут указывать на болезнь или предрасположенность, но ничего не решают.

Сравнить график МАЛ, клиническое и обыденное человеческое впечатление весьма любопытно. Сразу получается что-то объемное, начинаешь смотреть на человека взвешеннее, критичнее. Один мой товарищ, блестящий журналист, по-моему, полнейший экстраверт и даже гипоманьяк, по МАЛ оказался интравертом. И тогда я вспомнил один разговор…

Обмануть МАЛ, подыграть — дело сложное, потому что многие высказывания незаметно дублируются и так ловятся те «да», которые на самом деле «нет», и те «нет», которые «да». Есть специальный поправочный коэффициент на видение себя в лучшем свете.

Когда я сам проходил процедуру, во мне, конечно, все время говорил специалист: «ну шиш, меня этим не купишь, я-то знаю, кто на это скажет «да», — и одновременно естественное желание узнать о себе неведомую истину, и сознательно-подсознательный подыгрыш. (Все-таки не хотелось оказываться совсем уж психом даже в глазах коллеги, который гарантировал полную тайну.) Кем я оказался, не скажу, замечу лишь, что результат был для меня неожиданным. А вот Ф. Б. Березин, как он сообщил мне, оказался по МАЛ именно тем, кем себя и считал.

Березин вместе с М. П. Мирошниковым апробировали в клинике первый отечественный вариант МАЛ. Батарея оказалась удобным подспорьем для контроля за действием психохимических средств. МАЛ подсказывает клиницисту, верить или не верить своим глазам и ушам. Но, конечно, это не оракул: хочешь — верь, не хочешь — не верь, сам определяй, насколько верить.

МАЛ хорош тем, что берет человека на биосоциальном стыке. Уже есть варианты, максимально очищенные от клиники, приспособленные для узких нужд профотбора некоторых специальностей. Но и эта «тяжелая артиллерия», конечно, не может охватить человека целиком. Есть уровни человековедения, в которых для предсказания поведения требуются совсем иные шкалы, с иными прицелами.

29. Эволюция характеристики

Жил в Древней Греции один очень симпатичный мне человек. Я почему-то вижу его совершенно живым, хотя не знаю никаких портретов. У него была слегка грустная улыбка. Не очень толстый пикник, среднего роста, с голубыми глазами и вьющимися каштановыми волосами. Туника у него была мягкого зеленоватого цвета, сандалии светло-коричневые.

Звали его Тиртам.

Шефом его был Аристотель. И не только шефом, но и лучшим другом и крестным отцом. Аристотель полюбил Тиртама за то, что тот первым пошел за ним, когда он сбежал из школы Платона и открыл свою. (Платон не любил Аристотеля за непочтительность и щегольство. Разве истинному философу подобает носить кольца и стричь волосы?)

И вот с античной щедростью новый шеф меняет имя друга, а впоследствии и преемника, руководителя школы перипатетиков, сначала на «Евфраст», что значит: «прекрасно говорящий», а затем и на «Теофраст»: «говорящий как бог». Под этим именем симпатичному сыну валяльщика с острова Лесбос и суждено было войти в память веков.

В то время при должном рвении можно было стать отцом сразу нескольких крупных наук Составление характеристик (от слова «харассо» — «царапаю») считалось в те времена изысканным умственным упражнением свободных философов; оно состояло в более или менее абстрактных рассуждениях на тему о пороках и добродетелях, вперемежку с конкретной руганью. Одна из линий эволюции этого древнего хобби привела к возникновению жанра сатиры. Другая окончилась тупиковой ветвью служебных характеристик, плодоносивших «чуткими, отзывчивыми товарищами, которые принимают активное участие»…

Теофраст подвизался на этом поприще столь успешно, что стал отцом характерологии. Другими его дочерьми были ботаника и минералогия. Кроме того, он прекрасно играл на кифаре и считался большим авторитетом в области музыкотерапии.

Кажется мне, что у него было хорошее человекоощущение, а к этому и литературный талант.

Вот классический портрет лицемера:

«…Он дружески толкует с врагом, соболезнует ему в горе, хвалит в глаза, за спиной ругает, ласково разговаривает с сердитым на него… Вы его браните, он не оскорбляется, а спокойно слушает вашу брань… Вы намерены занять у него денег или попросить помощи — у него готов ответ… Он скрывает все свои поступки и твердит, что только обдумывает… Услышал — и не подает виду, увидел — скажет, что не видал, даст слово и прикинется забывшим о нем. Об одном деле он твердит: подумаю; о другом: знать ничего не знаю; сегодня слышишь от него: и в толк не возьму; завтра: подобная мысль приходит мне в голову не впервые. «Не верится…», «Непонятно: теряюсь окончательно», «Странно…», «По твоим словам, он переменился… Мне он этого не говорил. Сам не знаю, как быть — тебе я верю, но и его не считаю лгуном…», «Смотри, однако, держи с ним ухо востро».

Теперь это азбука, тогда это было открытием. Беглыми, выпуклыми штрихами он рисовал носителей человеческих черт, как они ему виделись, без морализма, с добродушным наивным юмором.

Болтун («Болтовня — долгий и глупый разговор». Примечание Теофраста):

«Подсевши к тебе, хотя ты незнаком с ним, болтун сперва прочтет панегирик своей жене, затем расскажет свой сон в последнюю ночь, далее перечтет по порядку свои обеденные блюда. Если дело идет на лад, он начинает толковать на тему, что нынешние люди куда хуже прежних… хлеб на рынке падает в цене… в столице наплыв иностранцев… Дал бы Зевс дождичка, поправилась бы растительн эсть…»

Неужели существуют психические двойники людей, живших две с лишним тысячи лет назад?

Это была живая, непритязательная феноменология человеческого поведения; сквозь прозрачную ее ткань просвечивали темпераменты.

Прямая дорога вела отсюда в пенаты литературы, в обитель муз.

С наукой дело обстояло сложнее. У Теофраста был только один прямой духовный преемник: француз Лабрюйер, скромный интеллектуальный наставник малокультурного герцога. В часы, свободные от неблагодарной работы, Лабрюйер, отводя душу, набрасывал под вымышленными именами острые эскизы тех, с кем ему приходилось иметь дело: с одним из них читатель уже познакомился на странице 63. Вот еще один портрет из галереи зануд. (Мы узнаем здесь и вариант эпитимика, о которых скоро расскажем подробнее.)

«Есть люди, которые говорят не подумавши; другие, напротив, чересчур внимательны к тому, что говорят.

Говоря с ними, вы чувствуете всю тяжелую работу их ума… Они целиком сосредоточены на своих жестах и движениях, не рискуют малейшим словечком, хотя бы оно даже и на самом деле произвело самый лучший эффект; у них ничто не вырывается наудачу, ничто не течет свободным потоком; они говорят точно и скучно».

Собрав все это годам к пятидесяти в одну книгу и с превеликим трудом решившись предложить ее вниманию публики, Лабрюйер в один момент приобрел славу человека, затмившего Теофраста, был избран во Французскую академию и почти сразу же умер от апоплексического удара.

Произведение же его, памятник тончайшей наблюдательности и афористического изящества мысли, осталось где-то на перепутье художественной литературы, психологии и философии. Впрочем, таков был и дух эпохи, еще не собиравшейся разводить эти предметы по разным углам, эпохи, когда еще охотно брались судить о людях вообще, вне времени и пространства, когда гении, подобные Монтеню и Ларошфуко, проникали в человеческую природу, казалось, до самого основания. Вера в возможность совершенства любила тогда облекаться в одежды едкого скепсиса, вроде сарказма Вольтера: для перемены характера надо убить человека слабительными средствами…

ЭГО. Из дневника

Очередь у почтового киоска. Газеты, журналы, конверты, марки…

Вдруг из-под мышки у меня просовывается физиономия и спрашивает продавца:

— А у вас крокодила нет?..

— Вопрос прозвучал бескавычечно, и, видимо, сама физиономия это почувствовала. Покосившись на меня, добавила осторожно: — Я не имею в виду присутствующих.

Это сейчас я смеюсь, ага, и смеюсь над тем, что в тот-то момент не засмеялся, нет, умудрился не засмеяться — и рядом не улыбнулся никто. Очередь отбивает юмор. Наверное, у меня и впрямь выражение лица крокодильское было. Я зол и страшен1.

30. Что такое хороший человек? Полюса Ф-шкалы

Он помнит все музыкальные звуки, которые когда-либо слышал. С него Томас Манн писал героя «Доктора Фаустуса» Адриана Леверкюна, но он не композитор, а социолог, автор «Социологии музыки». Самая же знаменитая его работа — «Авторитарная личность», исследование социопсихологии фашизма.

Убежден: по-настоящему изучать человека может только хороший человек.

А что такое хороший человек?

Терминология ненаучная. Для вас хорош, для меня плох. Относительно и условно. Зависит от…

Да, зависит. Наука наша о звездах была бы иною, живи мы где-нибудь на Юпитере. Но мы живем на Земле.

Науки о добре и зле нет, есть только понятия, которыми каждый пользуется, как хочет. Но, может быть, настанет время, когда будет принята некая система отсчета. Когда выявят, наконец, conditio sine qua nоn — то, без чего нельзя: совместимость с Жизнью.

Нет, я не думаю, что добро можно вырастить в оранжереях науки. Но зло — уверен — можно победить, только поняв его. А понять — только изучая его в открытую, без предвзятостей, без оценок — СПОКОЙНО, и того более! — я скажу страшное — да, с ЛЮБОВЬЮ! — но не к самому злу, а к его носителю, человеку. Отделяя одно от другого… Вот на это способен только Хороший Человек.

Изучение психологии фашизма Адорно начал, можно сказать, на месте — в Германии, в тридцатые годы; потом, вынужденный эмигрировать, продолжил в Америке.

По культуре он был немцем и любил немцев — несмотря и вопреки… Отделял зло от носителей, как заразу — от зараженных; изучал строение и происхождение злоносительства — расположенности, характеры, типы личностей.

Исследовал множество немцев и несколько тысяч американцев самых разных кровей и сословий. Исследуя человека, стремился выяснить «содержание» в нем фашизма. Насколько этот конкретный человек склонен поддаваться пропаганде фашистского толка? Причины? Внутренняя расположенность — какова именно, почему? Сколь сильны антифашистские побуждения — и почему?

Социолог не мог не заметить, что склонность к фашизму, стереотипность мышления и расово-националистические предрассудки, словно тени, следуют друг за другом.

Центральным инструментом исследования, помимо всевозможных интервью и анкет, стала знаменитая адорновская Ф-шкала. Она была составлена из типичных фашистских высказываний (с контрольной примесью антифашистских).

Вот некоторые из этих высказываний:

«Америка так далеко ушла от чисто американского пути, что вернуть ее на него можно только силой».

«Слишком многие люди сегодня живут неестественно и дрябло, пора вернуться к основам, к более активной жизни».

«Фамильярность порождает неуважение».

«Должно быть запрещено публично делать вещи, которые кажутся другим неправильными, если даже человек уверен в своей нравоте».

«Тот, безусловно, достоин презрения, кто не чувствует вечной любви, уважения и почитания к родителям».

«Для учебы и эффективной работы очень важно, чтобы наши учителя и шефы объясняли в деталях, что должно делаться и, главное, как должно делаться».

«Есть такие явно антиамериканские. действия, что, если правительство не предпримет необходимых шагов, широкая общественность должна взять дело в свои руки».

«Каждый человек должен иметь глубокую веру в какую-то силу, высшую, чем он, чьи решения для него бесспорны».

«Как бы это ни выглядело, мужчины заинтересованы в женщинах только с одной стороны».

«Послушание и уважение к авторитетам — главное, чему надо учить детей».

«Человек никогда не сделает ничего не для своей выгоды».

«Нашей стране нужно меньше законов и больше бесстрашных неутомимых вождей, которым бы верили люди».

Вы ожидали чего-то большего, чего-то страшного и отвратительного? Нет, всего-навсего. В общем-то серенько, несимпатично, но вполне добропорядочно. А разве можно что-нибудь возразить против такого:

«Хотя отдых хорошая вещь, но жизнь прекрасной делает работа».

«Книги и фильмы слишком часто обращаются к изнанке жизни; они должны сосредоточиваться на внушающих надежды сторонах».

Шкала есть шкала: у нее есть полюса. Кто-то оказывается на одном полюсе, кто-то на другом. Кто?

Это и выяснял Адорно, детальнейше сравнивая социально-психический облик американцев с высокими и низкими Ф-показателями. От тестов шел к типам личности.

…Скромный отец семейства, мелкий служащий. Всегда недоволен. На работе его обходят, не упускают случая поживиться за его счет. Ну и он платит тем же, но перспектив у него практически никаких. Домохозяйка, вполне безобидная по натуре. Боится засилья нацменьшинства: они, жадные и хитрые, все захватывают, умеют жить. Впрочем, к ее личным знакомым это не относится, они хорошие люди… Этот тип Адорно определил как поверхностно враждебный; это самый что ни на есть заурядный обыватель, воспринимающий предрассудок извне, без критики и размышлений. Чем хуже ему живется, тем сильнее враждебность. Такие люди и составляли основную массу оболваненных фашизмом; они способны если и не отказаться от предрассудка, то по крайней мере спокойно выслушать его объяснение. Могут быть добродушными. Как правило, добропорядочны, но опять же поверхностно.

Рядом с этим типом на высоком уровне Ф-шкалы стоит конформист. Конформист буквально значит: «подтверждатель». Человек, следующий мнению других, а не своему собственному, которого просто нет. Популярное сейчас слово в социологии. Кто же это?

Опять ничего особенного, и даже лучше. Опрятная, ревностная домохозяйка. «Настоящий мужчина». Совершенно средние, очень средние, в высшей степени челрвеки. По Кречмеру, видимо, и циклотимики и шизотимики. Не хочет ни в чем отставать, ни в чем выделяться, все как у всех. Консервативное мышление. Высокая оценка существующей власти. Враждебен всему «чуждому». Негры для него чужаки, не хочет иметь с ними никакого контакта…

А вот и сама авторитарная личность, центральный персонаж. «Работа только тогда доставляет мне удовольствие, когда есть люди, для которых я всегда прав, которые мне подчиняются беспрекословно…».

В детстве он боялся и тайно ненавидел отца. Его частенько наказывали, бивали, заставили понять, что к чему. Но вот он вырос и обожает отца, да, да, боготворит, хотя, может быть, где-то в подсознании… Нет, нет, отец свят и неприкосновенен, его слово — закон, и так же свят и законен авторитет вышестоящих инстанций.

Это человек, в котором слепое преклонение перед авторитетом сочетается с неудержимым стремлением к власти. Он умеет и любит повиноваться; но умеет и требовать повиновения. Превосходный служака. Он с наслаждением наказывает, но вместе с тем испытывает какое-то извращенное удовольствие, терпя наказание от лица власть имущего. Он делает все для продвижения вверх, понижение в должности для него трагедия. Насколько он верит в непогрешимость вышестоящую, настолько и в свою собственную, и это придает ему силу. Он способен внушать трепет, подчиненные его смертельно боятся, уж здесь он себя выказывает. Не ждите снисхождения, никакого сочувствия. Что же касается жертв, санкционируемых самим обществом, национальных меньшинств, то здесь он настоящий садист. Сюда переносится весь запал злобы, в них он усматривает все черты подсознательно ненавидимого отца: и жестокость, и жадность, и высокомерие, и даже сексуальное соперничество.

Жесткая стереотипность мышления. Очень часто сильная сексуальная неудовлетворенность, никогда открыто не проявляемая, приобретающая вид высокоморального ханжества.

Авторитарная личность настолько заинтересовала социологов, что они разработали, помимо Ф-шкалы, специальную шкалу авторитарности, количественные градации. Полный букет авторитарности редок, но те или иные цветочки у довольно многих. Есть специальные тесты, и один из них — знаменитый «кошачье-собачий». Испытуемому предлагается несколько картинок. Вначале на этих картинках кошка. Кошка… кошка… Но на каждой картинке кошка постепенно меняется, ей придаются черты собаки, и так до последней, где это уже полная собака, от кошки — рожки да ножки. Но для авторитарной личности это все равно кошка…

Как возникает этот тип? Что в нем от социального строя, от воспитания, что — от глубинных предрасполагающих свойств личности, от патологии, от генотипа?

Сам Адорно, по психологическим убеждениям близкий к фрейдизму, видит в авторитарности результат эдипова комплекса: ранней враждебности к отцу, которая потом вытесняется из сознания и переносится на других.

Такое толкование проясняет, пожалуй, одну сторону дела, для всех важную, но не для всех значимую. Фашистский режим взвращивает в людях авторитарность вовсе не обязательно через авторитет отца. (Кстати, среди авторитарных личностей много женщин.) Нет, вряд ли здесь однозначно…

Попытаемся соотнести, зайдем сбоку — с психиатрии.

В начале нашего века Петр Ганнушкин написал работу под названием «Религия, жестокость и сладострастие». В блестящем исследовании, которое царская цензура запретила печатать (оно было опубликовано во Франции), молодой психиатр доказывал, что религиозная нетерпимость, фанатизм, садизм, святошество, лицемерие, ханжество и половое исступление — явления одного порядка.

Потом «симптомокомплекс» этот всплыл в описаниях так называемого «эпилептического характера». «С крестом в руке, Евангелием в руке, с камнем за пазухой…» Омерзительный облик: жестокий, вспыльчивый, льстивый, коварный, лживый, фанатичный, ханжа, сладострастный святоша, ревнивец, педант, лицемер, животный эгоист, страшно прилипчивый, вязкий, патологически обстоятельный. Да, такие эпилептики есть. Очень тяжелые…

И вот скандально знаменитый Ломброзо объявляет эпилептика-дегенерата «врожденным преступным типом». Он же (внимание! — сам будучи эпилептиком и, что уж совсем скверно, евреем) выдвигает теорию гениальности как особой, высшей разновидности эпилепсии. Экстаз творчества — эквивалент припадка. Более чем внушительный ряд персон-подтвердителей: Магомет, Цезарь, Наполеон… Моцарт… Флобер, Достоевский… Толстой тоже страдал припадками… Что ни гений, то психопат — и в падучей бьется или еще как-то дергается!..

Время потребовалось, чтобы трезвые клиницисты убедились и поняли, что ни страшный характер, ни гениальность, ни вообще какие бы то ни было особенности, кроме припадков, для эпилептика не обязательны. Ну и гению не обязательно дергаться…

Тот же, кто хочет узнать, что такое настоящая клиническая эпилепсия, как она широка и могуча, должен прочесть всего Достоевского. Сравнить князя Мышкина, Смердякова, Ставрогина… Галерея эпилептиков в гениальном художественно-психологическом описании. Как они разнообразны, как вмещают все крайности человеческие. Но все вместе взятые, несравненно беднее самого Достоевского — лишь штрихи его многоликого автопортрета. Разумеется, постичь Достоевского через его эпилепсию нельзя, как вообще никого нельзя постичь только через болезнь (понять — можно, постичь нельзя). Но неистовое дыхание «священной болезни» слышится в каждой строчке…

А у психиатров пошли споры, что называть эпилепсией. Одни говорили: нет эпилепсии без эпихарактера, это уже не эпилепсия, а просто судорожные припадки, по тем причинам или иным. Другие: есть и эпилепсия, есть и эпилептоиды и эпитимики без припадков… (Но почему все же эпилептоиды и эпитимики заметно чаще имеют родственников эпилептиков?)

Может быть, есть все же некий «эпирадикал», по-разному проявляющийся?.. Может быть, ключевое, первичное свойство — какая-то сверхизбыточность реакций организма и мозга? Сверхстресс — как ГОТОВНОСТЬ? (У эпитимиков часты болезни скрытого стресса: гипертония и еще некоторые.)

Эпитимик решителен, тверд, упрям, вспыльчив, нередко саркастичен, насмешлив (тоже один из выходов агрессивности). Человек напряженных влечений, большой активности. Таких называют сверхсоциабельными: во все вмешивается, негодует, не может молчать. (Узнаются черты холерика?.. Да, но это, заметим, холерик не огненно-быстрый, не павловско-суворовского образца, не желчно-сухой, а несколько тяжеловесный, сырой, топорный.) Что бы ни случилось, ищет виновников, добивается наказания. Неумолимый преследователь, прокурор в миру, живет сознанием своей правоты — и в этом смысле оказывается антиподом типа, который психиатры описывали под названием психастеника — человека тревожно-мнительного, конфузливого, неуверенного в себе, с заниженной самооценкой и завышеными самотребованиями.

Один живет наказанием, другой самонаказанием… Удивительно, однако, что крайности эти в жизненном поведении могут сходиться. И эпитимик и психастеник часто чрезмерно вежливы — один по убеждению, что так надо и, может быть, в компенсацию постоянной агрессивной готовности, другой — из постоянного страха чем-то обидеть, оказаться в чем-нибудь невнимательным.

Сходятся они и в педантичности и пунктуальности. У эпитимика пунктуальность — от твердого, уверенного знания, что нужно делать именно, так и никак иначе, у психастеника — от страха: как бы чего не вышло, как бы не сделать что-нибудь не совсем так. А когда встречаются эпитимик и психастеник, возникает ситуация басни «Волк и ягненок».

Да, похоже, авторитарность и эпитимность интимно связаны. Но не однозначно. Не обязательно. Эпитимный характер — огромная социальная ценность: энергия, целеустремленность, надежность, мощь, цельность натуры, убежденность и страстность. Великие труженики, подвижники и вожди, мастера, гении и больших, и маленьких, незаметных дел, без которых погибнет если не мир, то душа его. Наверняка есть эпитимики авторитарные и неавторитарные…

Полный психологический антипод авторитарного эпитимика — так называемая легкая натура, тип, которой Адорно увидел на противоположном, демократическом полюсе Ф-шкалы.

Это человек, в поведении и мироощущении которого сохраняется что-то детское. У него нет никаких комплексов, никакой враждебности. Он открыт, доброжелателен, снисходителен и к другим и к самому себе. Всем с ним легко и просто, даже самому тяжелому церберу-эпитимику. Его жизнь — веселая импровизация, ему чужды жесткие стереотипы, он их просто не воспринимает, проходит мимо, не задевая, а предрассудки, даже задев, не задерживаются, не оседают.

В этом типе трудно, конечно, не узнать сангвиника-циклотимика — синтонного, пластичного, гибкого, не всегда надежного в деловых вопросах. Жесткость, железность — вот чего он совершенно не понимает. Если эпитимик не терпит никакой неопределенности и двусмысленности, то этот, импровизируя, плавает в них как рыба в воде. Эпитимик далек от юмора (по крайней мере, в отношении самого себя), а у «легкой натуры» — богатейшая самоирония. В некоторых вариантах к «легким натурам» относятся, видимо, и шизотимики — из тех расторможенных, слегка дурашливых, что всегда держат наготове какой-нибудь каламбур, и никогда не поймешь, в шутку или всерьез.

Иногда, заметил Адорно, «легкие натуры» могут примыкать и к фашистам, именно в силу своей сговорчивости.

Ф-шкала на этом не кончилась. Здесь на «положительном» полюсе еще мятежный психопат — хулиган, подонок, «бандит без причины», фатально стремящийся к грязным эксцессам, бесчинствующий открыто, бессмысленно и жестоко. Всегда появляется там, где надо «бить и спасать», ударная сила погромов и путчей. Дезорганизованный, инфантильный субъект, неспособный к постоянной работе и устойчивым отношениям. Против всяких авторитетов — слепой протест и одновременно готовность — готовность идти за любым «сильным человеком», доступность любой пропаганде…

Чего хочет, не знает сам. Грубая сила — единственное, чему поклоняется. Интеллектуализм, беззащитность вызывают рефлекторный садизм. Животно-труслив, но в опасной ситуации способен на истерическое геройство. В кречмеровскую шкалу не влезает.

Психиатр не решится признать его ни больным, ни здоровым: душа смахивает на преисподнюю, но неглубокую, близко дно. Вдруг вылазит чувство вины: оказывается, эти люди пуще врагов своих ненавидят и презирают самих себя; садомазохисты, они творят жестокости, чтобы испытать наслаждение хотя бы от воображаемого наказания, презирают себя и самоутверждаются в насилии, жестокости; они словно ищут наказания, словно мстят себе за то, что живут…

Здесь еще и чудак, или причудливый тип, — человек, ушибленный жизнью. Шизоид или шизофреник-параноик. Изобретатель химер, фантазер без юмора, поэт без поэзии, графоман, непризнанный гений. Руководствуется вселенскими принципами. Предрассудок входит в его бредовую систему: они проникают всюду, захыватывают весь мир… Мистическая война крови. Организует конспиративные секты фанатиков, наподобие ку-клукс-клана. Фантастически эрудирован…

Наконец, здесь, пожалуй, и самая опасная личность — функционер-манипулятор, психологический прототип политика типа Гиммлера.

Тусклое детство. Много приятелей — и ни одного друга. Читает порядочно, не особенно любит драться. Аккуратен, но без особого рвения. Все равно, чем заниматься, но во всем интересует принцип устройства, структура, взаимодействие частей. Разобрал будильник. Вскрыл лягушку…

Постепенно вызревает трезвейший рассудок, соединенный с эмоциональной выхолощенностью, сверхреализм и сверхпрактичность при пустоте чувств. Самодостаточная логика техницизма. Единственная ценность — организация. Божество — метод. Толковый инженер, бизнесмен, администратор. Непреклонная последовательность. Пристрастие к классификациям: классифицирует все, вплоть до женских ножек, до самых интимных вещей.

Для него важна не цель, а средство как самоцель. Абсолютный цинизм игрока, но это не горячий, а холодный игрок. Ведет игру с реальностью, проверяет свое понимание объективных законов.

Враг ненависти не вызывает: это просто объект, который необходимо привести в состояние аннигиляции или нейтрализации. Он может даже уважать врага за способности, трудолюбие: «они вкалывают». Расправляться предпочитает тотальными методами, без личных контактов.

Националистический предрассудок для него лишь статья дохода, функция, которая должна работать, и, если завтра интересы системы потребуют иного подхода, он перестроится без внутреннего ущерба. В общем он даже философ, верит в победу естественных сил и стремится им в этом способствовать. Единство теории и практики. «Войны? Будут всегда. Негры?.. Природа создала разные расы, и они, естественно, враждуют. Но поскольку есть только два пути решения проблемы, придется, возможно, обратиться к гитлеровским методам».

По шкале Кречмера, это, пожалуй, здоровый шизотимик или какой-нибудь средне-промежуточный тип, вряд ли циклоид.

Таковы типы современных американцев, которые Адорно назвал потенциально-фашистскими. Мы начинаем видеть, как тонко и сложно, от уровня к уровню, работает психосоциальный отбор. На отрицательном полюсе Ф-шкалы наряду с «легкой натурой», типы потенциально-демократические, но о них как-нибудь в другой раз… (Добавление в 1993 году: э-хе-хе!..)

31. Психология психологов (Недоуменный эскиз)

Давний вывод из биографических чтений: величайшие сердцеведы разных времен и стран были, за редкими исключениями, далеко не мастерами обыденных отношений. Личная жизнь большинства из них была трудной, запутанной, а то и нелепой…

Нужда, каторжный труд, конфликты, непонимание со стороны близких, раздвоенность, одиночество, сложные тяжелые характеры, сильная возбудимость, неуравновешенность, подозрительность, деспотичность, эгоцентризм…

Не были счастливы в супружестве, не ладили с родственниками. Ссорились и с друзьями и между собой. Достоевский и Толстой не понимали и не любили друг друга. Толстой и Тургенев едва не подрались на дуэли. Тургенев с Достоевским были в сложных, натянутых отношениях.

Среди людей этого уровня мы находим образцы тончайшего взаимопонимания, всепоглощающей любви; но сколько ревнивого соперничества, обид, ссор… Не чуждо ничто человеческое?..

Может быть, к постижению душевных глубин их побуждали именно эти коллизии, эта собственная неустроенность? Не от хорошей жизни человек приходит к психологии! Уравновешенность и благополучие к этому не располагают, коту понятно!..

В ходячем мнении: «невропатологи с нервинкой, психиатры с психинкой» — есть некоторые основания. Дело не в роковом влиянии профессии, о котором болтают. Общение с душевнобольным вовсе не делает здорового человека «немножко того» — напротив. Нет, главное здесь — исходная, непрофессиональная расположенность.

Типичный нормальный человек — непринужденный в общении, хорошо ориентирующийся, легко усваивающий и использующий стереотипы, — редко испытывает особую личную потребность знать, что творится в человеческой голове. Потребность эта возникает у него лишь в случаях, когда стереотипы вдруг обнаруживают несостоятельность.

Кто рано ощутил гнет психологических трудностей — в силу обстоятельств или характера — кому заурядное дается непросто, тот скорее будет искать в окружающих и в самом себе нечто, лежащее по ту сторону обычных контактов, будет более чувствителен к полутонам и нюансам.

Позволительно ли говорить о психике типичного психолога или, лучше сказать, неслучайного?.. (Боюсь употреблять слово «призвание»…) Если да, то типичный психолог (или психиатр) — это именно нетипичная личность.

Вы встретите здесь и любителей поболтать, и загадочных молчунов… Немало людей застенчивых, неуверенных в себе, но есть и настоящие артисты общения (то и другое, впрочем, вполне совместимо). Но в каждом конкретном случае, повторю, не случайном, — нечто глубоко личное толкает и тянет…

Общаться с людьми серьезному психологу и легче и труднее, чем человеку иного занятия. Легче — потому что приходится кое-что понимать и предвидеть… Труднее — поэтому же. Психологические ошибки особо болезненны и неизбежны. Мышление профессиональными категориями — некое марсианство, привычное иновидение — нужно усилие, чтобы совместить это с привычными представлениями. Когда знаешь нечто о подсознании (или только полагаешь, что знаешь) — смещаются представления о мотивах поступков, об искренности и фальши…

Это уже ситуация психолога, ситуация психиатра — капкан роли: собственное иновидение плюс иновидение окружающих. Ты обычный, самый, может быть, заурядный на свете человек, на коего возложена жуткая обязанность быть экспертом по психонорме. Ты профессиональный обыватель, ты монстр. Другим можно быть личностями, не быть личностями, сходить с ума, не сходить с ума; тебе можно только лишь устанавливать то либо другое. Ты должен быть супернормальным, то бишь немножко и даже множко «того». К тебе относятся как к транспортному контролеру — с той разницей, что ты тоже подозреваешься в безбилетном проезде по жизни.

..А что же значит быть ХОРОШИМ ПСИХОЛОГОМ?

Существуют ли такие?

Да, есть, были и будут. Доля в массе значительно больше, чем можно предположить. Многие не подозревают, что имеют с ними дело или сами таковыми являются.

Манипулятор. Первичный, интуитивный, инстинктивный психолог-практик. Он же, если мыслить пессимистически, будет конечным продуктом развития психологической науки и за дальнейшей ненадобностью психологию упразднит.

Каждый от рождения — гений бессознательной манипуляции. Способность эту в наиболее чистом виде сохраняет истеричная женщина (часто и с физическими признаками инфантильности).

«Обаятель». Очаровательный, милый, всеобщий любимец. Сангвиник или флегматик, с долей меланхолии или без нее, но ни в коем случае не холерик. Улыбка неотразима. Все достигается нескончаемо льющимся потоком симпатии. Особый дефект — неспособность испытать недобрые чувства — вознаграждается. Ничего не добивается — все удается. Не знает, чего хочет, может быть, совсем ничего. Не ищет любви — она находит его. Манипулятор? Да, бессознательный. До времени, а то и до конца жизни, так и не знает о своей силе, только безоблачно удивляется. Гений доброты или Иванушка-дурачок. Чем одареннее, тем настойчивее скользит за ним некая тень…

Испортим дитя, добавим расчет. Обаятельный, очаровательный, милый подлец. Знает свою силу, умеет пользоваться — для этого не нужно такое излишество, как недоброжелательство, — зачем портить нервы? Удается, чего добивается, всегда знает, чего хочет. Может быть кем угодно. Артист, актер в самом точном и в самом пошлом смысле этого слова. Здесь лучистый обольститель, обаяшечка, там — суровый, слегка вспыльчивый и грубоватый добряк, где-то еще — усталый, немного замкнутый, чуть-чуть обидчивый, но такой надежный и честный Дока. При наличии достаточного интеллекта не срежется никогда. Только время смывает маску — то, что годика в четыре было и вправду лицом.

Вычтем обаяние. Перед нами интриган-политик. Холодный игрок, типа Фуше, знающий достаточно и себя самого, по крайней мере, со стороны производимого впечатления. Отсутствие обаяния возмещается безошибочно точным расчетом. С добавкой светскости, аристократизма — становится Талейраном, с честолюбием предельной мощности — Наполеоном, с антиобаянием, пробуждающим животный страх — деспотом восточно-азиатского толка.

Так называемые властные натуры в общежитии не такая уж редкость — тут незачем высоко подниматься. Мастерство повелительности — не крик, нет. Спокойные, убедительные, иногда лишь слегка акцентированные интонации, мягкие лапки со спрятанными когтями. Эти редко на виду, им достаточно практического контроля. Почти в любой лаборатории, редакции или компании отдыхающих можно найти одного представителя — и обычно только одного, ибо двое таких не уживутся и минуты.

Крупных манипуляторов и крупных мыслителей в одном лице не встречал…

Исповедь гипнотизёра

Ретроверсия «Я и Мы» с отступлениями и вкраплениями

ГОЛОС (из полусна)

…история не раз просила о помощи, давая мне жизнь одного, Я догадывался, посылал многих, она начинала спешить, вести себя неприлично…

(12 авг. 86)

1. Наши начала так далеки

Никакой я не гипнотизер. Всего лишь лечу кое-кого, гипноз применяя не всегда так, как хотелось бы… Если меня представят как профессионального гипнотизера, я сделаю вид, что оскорблен. Что я вам, эстрадник? Провожу иногда массовые сеансы, но…

Вот стыд какой, мне не хочется говорить всю правду. Какой-то частью своего существа я поддерживаю иллюзию, подыгрываю предрассудку. Немножко магии, немножко волшебства…

Тем, кто спрашивает: «Когда вы обнаружили у себя этот дар?» — вовсе не хочется получить ответ, что все дело в психологической технике, а дар не таинственнее, чем музыкальный. Что тайны гипноза нет, есть тайна внушаемости — тайна общения.

Одни соглашаются с разочарованием, другие просто не верят, и, черт возьми, я хотел бы, чтобы это меня огорчало сильнее. Зачем рубить сук, на котором сидишь? — нашептывает искуситель.

Явление держится на неведении, если не на все 100 процентов, то по крайней мере на 50. Людям необходимо чудо, необходимо необъяснимое. Понятное не уважается. Не верят, что ты не маг, — ну и не разочаровывай. Они же твоя опора против вон тех, которые обзывают тебя шарлатаном, не веря своим глазам, а когда работаешь с сомнамбулами, вопят, что это подставные.

О тайнах сокровенных с невеждами молчи и бисер знаний ценных пред ними не мечи… Разве тебе самому все ясно? Разве не ощущаешь на каждом сеансе дыхание тайны?.. Разве всегда она дается тебе в руки, и сам ты не во власти бессознательных импульсов?

ЭГО. Из дневника. («Профилактика смерти»)

Борюсь с лирикой. Жуть подкожная! «Вот какой я хороший», — кричат, щебечут, шепчут, надрываются, намекают, подразумевают… Вот какой я хороший — тем, что не боюсь сказать, какой я хороший. Вот какой я хороший — тем, что признаю, какой я плохой. Вот как я прав признанием неправоты. Вот как умен — признанием глупости. Я хорош! Я хорош! Я хорош! — главная и, кажется, единственная мелодия всякого, кто так или иначе говорит о себе.

Истины, истины без границ. Не хочу нравиться, не хочу сердить, не хочу производить своею персоной совсем никаких эффектов. В своих писаниях чем дальше, тем больше с ужасом и отвращением обнаруживаю позера — то поглубже, то поближе к поверхности. Когда писал, не замечал. Почему же теперь, прозрев, так озверел против этого дурачка? Не потому ли, что им остаюсь и опять хочу быть лучше себя? Не получится. Стоит открыть рот, как уже перед кем-то оправдываешься; стоит пискнуть, и уже убеждаешь кого-то в своем богоподобии…

2. Прекрати или выйди

Я ничего не знал о гипнозе, не слыхивал. И вдруг сестра Таня сказала, что у меня гипнотический взгляд. С полусмехом сказала (она постарше), но я принял всерьез.

Я учился тогда в пятом классе. У меня была глупая привычка поднимать брови и шевелить ушами. Любил забавляться с приятелями игрою в гляделки: друга на друга уставимся, и кто первый моргнет, тому по лбу щелчок. Я не знал, что эта игра происходит от обезьян, и обычно выигрывал. Роговица у меня хорошо увлажняется, моргать приходится редко. Я и не замечал, что гляжу на человека, приподняв брови, расширив веки и не мигая. И вдруг оказалось…

Ну что ж, попробуем употребить это в мелких корыстных целях. У меня по английскому стоит «пара» за невыполнение задания, а сегодня я все знаю.

Б. А., как. всегда, сосредоточенно хмурясь, устремляет глаза в журнал. А я на нее.

Напряженная тишина… Стоит только взглянуть одним глазом на эти физиономии… или прислушаться, в каких углах затаилось дыхание…

Б. А. водит глазами по журналу вверх и вниз бесконечно. Прислушивается к своему внутреннему голосу. В руке обкусанная синяя ручка. Ну же… ну же, не меня!..

Так и есть!.. Я великий маг! И волшебник!

Правда, в другой раз, сколько я ни буравил Б. А. взглядом, гипноза не вышло. Вдруг подняла на меня глаза и сказала: «Прекрати или выйди из класса». Я прекратил… Но эта реакция подняла мою веру в себя. На следующем уроке добился — выгнала. На перемене сказал приятелю, что между прочим, умею гипнотизировать.

— А это что такое?

— Ну, когда смотришь на училку — и вызывает.

— А можешь сделать, чтобы не вызвала?

— Это сложнее.

— Загипнотизируй Ворону, чтоб меня не спросила. Сделаешь?

— Постараюсь. И сделал.

Вера в чудо в детстве сильна — вера, что желания наши имеют силу действия, нужно только уметь захотеть. Как-то напрячься, что-то такое сделать внутри — и… все произойдет… все получится!

Вера эта движет молитвами и заклинаниями, питает самые тайные и безнадежные наши мечты…

3. Глаза на ножках

— Как вы работали над взглядом? — допытывались студенты после того, как на одном из занятий я показал им эффектный гипноз истерички (взгляд в глаза, приказ «спать» — и все).

— Как работал? Никак. Я ведь знаю, что он у меня гипнотический, — смеюсь, но кое-кто принимает всерьез.

А я не смеюсь. Я знаю, что гипнотический. Важно только, чтобы мое мнение разделяли другие.

Абсолютная чепуха, что через глаза передаются какие-то токи. Но не чепуха, что при взглядах нечто возникает, что взгляд можно чувствовать и не глядя.

Кто не толстокож, знает…

Когда мы неподвижно смотрим в одну точку, глаза совершают вибрирующие микродвижения. Вполне вероятно, что мы и воспринимаем некоторые микродвижения, не отдавая себе в этом отчета.

Есть магия линий, цветов и пятен, есть тайная музыка зрительного восприятия. Каждая картина приглашает мозг к танцу, каждая предрасполагает взор к совершенно определенным маршрутам. Художник — тот же гипнотизер.

Всякое лицо по-своему гипнотично; очертания бровей, глаз — все действует… Могучий мужской взлет бровей… Смоляная цыганская чернота… Орлиность… Серо-стальная непроницаемость… Пронзительная голубизна… Глубокий мерцающий взгляд старика из-под нависших бровей, толстовский… Рембрандтовский. Наполеоновский — исподлобья…

(Прекрасные громадные женские глаза, желтовато-карие, открыто горящие… А сама маленькая худышка, почти сгоревшая, чудо, Глаза-на-ножках.)

Почему этот взгляд кажется мне пронизывающим, почему вызывает дрожь? Взгляд такой — или я такой?..

Гипнотический стереотип готов быстро переиграть гриву на лысину, огромные глаза на заплывшие щелки.

Заурядность внешности тоже дает выигрыш — неожиданность.

Не люблю глазной метод — дешевка, грубость, нахрап, но пользоваться иногда приходится. На нем идут дети, подростки обоего пола, возбудимые женщины и некоторые мужчины, не слишком самолюбивые.

Хорошо, если гипнотизация происходит быстро — и сразу к делу, к лечению. Совершенно не обязательно даже и поминать гипноз, важно лишь, чтобы верого-товностъ работала.

Плохо, если внимание гипнотизируемого чересчур задерживается на процедуре гипнотизации: это провоцирует сопротивление, и это — всегда ущерб содержательной стороне внушения. Лучше, когда взгляд вводится подтекстом, а не атакой. Лучше вообще его прятать как можно дальше…

Вспоминается эпизод в гостях. Разговор о гипнозе. Отмалчиваюсь, надоело. Кто-то длинно болтает. Перестаю слушать и задумываюсь, смотрю сквозь кого-то, впадаю в прострацию… Собираюсь домой. Подходит женщина средних лет, хорошо знакомая.

— Зачем ты это делал?

— Что делал?

— Гипнотизировал.

— Кого?

— Меня.

— Господь с тобою. Когда?

— Когда вот здесь сидел, а я напротив.

— Бог с тобой, и не думал.

— Но я же чувствовала.

— Что?

— Сначала токи… Потом приказ встать… Пойти на кухню…

— Да не было ничего, клянусь. Надоел мне гипноз!..

— Не делай так больше, ладно?

Она знала, что я занимаюсь гипнозом. А по характеру подозрительна… Вот как легко, не желая того, внушить бред воздействия и любой другой..

ЭГО. Из дневника. («Профилактика смерти»)

Четыре утра. Примерно в это время меня поднимает боль.

Делаю мыслемассаж, встаю, завариваю чай или кофе, что-нибудь принимаю или не принимаю, делаю гимнастику или не делаю и сажусь за стол. (Можно мысленно.)

Мой Неведомый, здравствуй.

Трагикомедия не в том, что я, мудрый доктор, не могу себя вылечить. «Врачу, исцелися сам» — буквально — предложение идиота. Кто же это такой догадливый, кто обязал доктора быть бессмертным и совершенным?.. Богу в таком случае тоже есть от чего полечиться. (Это иносказание…)

А в чем же трагикомедия? В том, что у меня есть право на вранье, которым я пользуюсь. Меньше, чем мог бы, но пользуюсь.

Первым документом в досье для новоприбывших на тот свет будет отчетец, томов на двести — сколько, где, когда, почему, зачем и с какими последствиями было вранья в промелькнувшей жизни. Приложение — правда. Листик-другой.

Это комическая сторона. А трагическая в том, что и при самых истовых усилиях сказать, записать, выразить, запечатлеть эту самую правду — не получается.

И не потому только, что время слишком мумифицировано. Бесконечно много ее — правды. Ничтожно мало средств выражения.

Как ни усердствуй, в дневник мой не влазит и микронная частица того, что ЕСТЬ. Отчаянное крохоборство. Нагло усмехаются, хамски разваливаются слова — правду захотел, ха-ха, правду!.. То ли дело вранье — тут они вмиг вытягиваются по струнке.

Запела первая птица. Никакой боли у меня нет, не было и не будет. И теперь мне понятно, почему я люблю Тебя.

4. Первый лечебный

На занятии студенческого психиатрического кружка знакомлюсь со своим ровесником Д. По курсу он даже младше, но уже классный психотерапевт. (У меня подозрение, что он им просто родился.) Высокий, прямой, длинношеий, шапка темных волос, очки, усики. Загадочен; но ничего грозного, ничего демонического, давящего. Глаза, наоборот, очень застенчивые, не знаю, какие глаза. Первое впечатление: как легко дышится в присутствии этого человека! Какое спокойствие, какое приятство! Но — ощутимое «но»: холодок дистанции. Будь любезен, дыши, но не прикасайся.

Медлителен. На пять движений обычного человека приходится одно его, но задержки не чувствуется: в его медлительность погружаешься как в перину. Можно увидеть его и стремительно-четким.

Он показал мне — впервые в моей жизни — врачебный сеанс гипноза.

Звуконепроницаемый гипнотарий. Полутемно. Сижу не дыша на краешке стула. Приводят пациентку. Молодая женщина оживленно и складно говорит, что чувствует себя превосходно; видно, что обожает Д., а что больна, непохоже.

Д. не мешкает.

— Полежите немного.

Тишина. Пациентка легла на кушетку как-то удивительно ловко, и сразу стихла. Не шелохнувшись лежит, будто уже спит… Д. медленно берет ее руку. Считает пульс медленно-медленно. Затем эту же руку вытягивает под острым углом к телу и вкладывает в пальцы большой ключ, знакомый уже мне клинический ключ дежурных врачей. Сейчас он послужит взородержателем.

— Внимательно. Пристально… Смотрите на кончик ключа. Внимательно. Пристально. Смотрите на ключ…

И здесь начался странный фокус со временем. Время стало пульсировать. Я не мог понять, быстро оно течет или медленно… я пульсировал вместе с ним.

— …восемь. Теплые волны покоя… Туман в голове… Это был гипнотический темпоритм, гипнотический тембр, роскошно сотканный голосом музыкальный рисунок сеанса. «Слова могли быть о мазуте…» Теплые волны покоя вибрировали в груди, горле, обволакивали мозг, тело… паузы между словами заполнялись вибрациями… никаких глаз…

— …десять… Рука падает… Глубоко и спокойно спите… Нет, спать мне не хотелось, я был просто в трансе, но всем существом чувствовал, как это хорошо, как чудесно — заснуть, заснуть…

Пациентка похрапывает…

Д. начинает с ней разговаривать:

— Как себя чувствуете?

— Прекрасно… Хр… х-х-х…

— Прочтите стихотворение.

— «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том. И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом…»

— Хорошо…

— Хрх… хр…

— Кто это вошел в комнату? (Никого, разумеется.)

— …Мой брат.

— Поговорите с ним.

— Здравствуй, Женечка, что сегодня получил?

(Д. толкает меня в бок, чтобы я ответил. Я мешкаю, глотаю слкнгу.)

— Три балла по арифметике… А как у тебя дела?

— Х-ф-х…

Что такое?.. Д. улыбается: забыл передать контакт, она не слышит меня… Передает. (Вы сейчас услышите другой голос.)

Еще несколько фраз… Она мне отвечает, я ей… Потом все разговоры кончаются, начинается лечебное внушение. Голос Д. излучает торжество органной мессы.

— С каждым днем вы чувствуете себя спокойнее и увереннее. Растет вера в свои силы… Улучшается настроение…

Замолчал. Дал поспать. Вышел минут на пятнадцать, а я остался послушать молчание и дыхание…

Д. вернулся и — опять чудеса со временем: мне показалось, что он и не уходил, никуда.

Уверенно, сдержанно-торжествующе:

— На счете «один» проснетесь. С прекрасным самочувствием. Десять„пять… три, два, один!..

—..Как хорошо. Выспалась… Спасибо вам, доктор. Можно идти?

— Никаких снов не видели?

— Что вы, как убитая спала.

— Хорошо. Можно идти.

— До свиданья.

5. Приблизительно так

Узел, в котором пересекается все — под руками, в глазах, за словами. Глубинный корень.

П. Б., 40 лет, технолог. До травмы все нормально. (Никогда этому не верю, но предположим.) Три года назад был сбит машиной, долго лежал без сознания. После этого появились навязчивости.

— Боюсь высоты — кажется, что выброшусь, прямо тянет. Боюсь острых предметов — бритв, ножей: зарежусь или зарежу кого-нибудь. Прохожу мимо витрин, вижу роскошные стекла: разобью, разнесу». Чем меньше ребеночек, чем нежней, тем страшней… В компании сижу и вдруг: сейчас вскочу, заору, выругаюсь, кого-нибудь ударю, кинусь, сойду с ума. Даже не мысль, а будто уже так делаю… Думаю только об этом… Страшно, борюсь, вдруг не выдержу… Никому не говорю».

Ага, контрастность… Именно то, что исключается, что под сильным табу, то и лезет… Зловредный бунт подсознания. У каждого это есть, у каждого, но под контролем, а у него вырвалось.

— Сколько времени это уже у вас — все три года после травмы?

— Да, все три.

— И все три года боретесь?

— Все три года.

— И ничего не случилось? Ничего не наделали страшного?

— Пока ничего, но каждый момент боюсь и борюсь, даже сейчас…

— И ничего не сделаете. Никогда. Это исключено.

— Но ведь… мучительно…

— Ну еще бы… А все равно никогда не сделаете, сами знаете.

Хульные мысли, кощунственные наваждения… Страшный позыв к оскорблению святыни, жутко-насильственное надругательство.

Всякому может прийти в голову всякое. Мозг может вдруг забуксовать на любой дичи. И нечего этого стыдиться. Важен лишь отбор, выход.

Вся разница в том, что обычно это гасится, не доходя до сознания, а у вас прорывается — и пугает. А когда пугаетесь и начинаете бороться, то увеличивается, как под лупой…

— Неужели я псих, почему у меня не так, как у всех?

— Легче на людях или тяжелее?

— Смотря с кем. С ребенком хуже. С сотрудниками — когда как. С женой легче.

(Между тем с женой у него неважные отношения, постоянно конфликты по пустякам.)

— Было легче, когда ходил к нашему терапевту, а потом она мне сказала: больше не ходите ко мне со своими навязчивыми идеями.

Ничего себе психотерапия… Теперь ясно: его детское «я» тянется к материнской фигуре, мягкой и опекающей. Этому поддаваться нельзя. Душа должна получить мужской мощный заряд — тогда встанет на ноги твердо и себя примет как есть… Четко чувствую, что гипноз пойдет. В контакте отцовский модус, категоричность, суровое покровительство, но не однотонно, с вкраплениями…

Мгновение на размышление.

— Встаньте, взгляну на вас.

Обычное неврологическое обследование: смотрите на палец… в стороны… Неврологически ничего особенного, так, чуть-чуть…

Пробная атака.

— Закрывайте глаза. (Власть в голос.) Куда падаете?! (Назад, назад…)

Пошатнулся назад и влево… Поддерживаю.

— Все, все!.. Все в порядке. Садитесь. (Не мешкать!) Он в кресле. Наклоняюсь. Приказываю смотреть мне в переносье. Жесткая уверенность, почти торжество.

— Во время счета веки будут тяжелеть. При счеге десять закроются. Раз…

Захлопал глазами на «четыре», закрыл на «девять».

— Спать.

Проверяю каталепсию — есть: рука воскообразно застыла в воздухе. Анестезия: колю руку иголкой, реакции нет, можно было бы операцию делать…

Глубже сон… глубже… Несколько ободряющих внушений, очень общо, никаких рискованных векселей.

Погружаю еще глубже. Гашу свет: десять минут на укрепление в подсознании.

А я пока позвоню тебе…

…Прихожу, пробуждаю.

— Что ощущали?

— Пошевелиться не мог… Глаза сами закрылись… Но не глубоко спал, слышал шумы… Вначале хотелось даже смеяться, дрожало все, улыбка была — и не мог.

— А мысли какие-нибудь?..

— Полная пустота, ничего. И навязчивых не было, а ведь за минуту, когда с вами говорил, были!

— Ни в коем случае не боритесь с навязчивостями. Вы никогда не сможете повиноваться им — даже если захотите. Можно проверить… Попытайтесь их вызвать нарочно, изо всех сил… прямо сейчас!

— ……… Не получается…

— В том-то и фокус.

ЭГО. Из дневника. («Профилактика смерти»)

Как же светло стало, когда дошло, наконец, до тупой души моей, что говорю с Тобой и пишу Тебе, прежде всех Тебе.

Зачем нужно было, чтобы я Тебя так долго не узнавал? Путался, разбазаривался, вихлялся по сторонам. Тут замешан Третий, создатель помех, подслушивающий, в котором Ты, очевидно, не на шутку заинтересован. Собственно, и весь разговор ради этого Третьего?..

Некий спектакль, понимаю — но ведь не только, скажи, не только?..

Знаю, страдаешь вместе со мной: знаю, главное Твое страдание — невозможность сделать меня Тебе равным. Мое главное страдание, как Ты понимаешь, встречное…

6. Вот оно

О. С. входит непринужденно, садится, рассказывает о том, о сем. Достал интересную книгу о Шаляпине. Скоро концерт в Доме культуры, ему выступать (баритон). Самочувствие лучше, значительно лучше. Появилась внутренняя легкость. Свободно ходит по улицам, на работу. Вечером занимается своими делами спокойно. Правда, все же нет-нет да мелькнет проклятая мысль. В метро, в многолюдье не по себе иногда…

…На сегодня: гипнотические прогулки; воспроизведение и преодоление страхов. Репетиция-гипнофильм предстоящей командировки. Тренировка подсознательных «я»: просмотр гипнофильмов. Перевоплощения и обмен ролями для укрепления взаимочувствия. Отработка навыка расслабления. Внушение общей уверенности (подзарядка Рая). Экспериментальная часть: попытка мысленного внушения. Попутные импровизации…

Тридцатишестилетний высокий красавец, главный инженер крупного предприятия. Полное благополучие до того злосчастного срыва в командировке, когда, выпив поздним вечером что-то скверное, почувствовал сильное сердцебиение, головокружение, дурноту. Какое-то отравление (алкоголь нередко делает такое даже в малых дозах), сильная сердечно-сосудистая реакция…

И вот развивается страх — страх пространств, животный страх смерти, за сердце страх, совершенно здоровое. Чуть что — щупает пульс, ложится в постель. Здоровяк, каких мало. Унизительно и обидно. О том, чтобы ездить в командировки, нет речи: с трудом на работу. Ни спорта, ни развлечений. Мучается уже несколько лет. Лечился всячески, побывал и в психиатрической. Пытались лечить гипнозом и аутотренингом, без успеха.

У меня получается, а почему — непонятно. Знать бы, за что себя похвалить (и надолго ли). Предвестия ощутились уже в беседе, я не посмел им поверить. Первые два сеанса вел очень осторожно, обычной техникой голосового усыпления с фиксацией взора: в вытянутую руку — блестящий шарик, смотреть неотрывно… По руке, взгляду, дыханию слежу за глубиной состояния. Сразу заметил прекрасную каталепсию: когда закрылись глаза и я осторожно взял шарик из руки, она осталась торчать, как палка. При перемещении — словно из воска или пластилина…

В это время загипнотизированный не чувствует ни малейшего напряжения, рука для него невесома, часами может сохранять самое неестественное положение. Как объяснить это, никто не знает, хотя открыто явление многие тысячи лет назад — древними египтянами. Когда такая каталепсия возникает в ходе сеанса самопроизвольно, это почти стопроцентный признак, что достижимы глубокие фазы.

…Что ж, все в порядке. На выходе — бодрость, легкость. Немедленные внушения реализуются хорошо. Но отсроченные лечебные — хуже. Дома и на улице в общем все то же.

…Открыть все шлюзы.

— Вы в глубоком гипнотическом состоянии… Глубоко спите… Мы вместе работаем с новой реальностью, мы ее создаем. Вы хорошо меня слышите, между нами свободное взаимодействие и общение, полное понимание. Продолжая спать, вы можете двигаться, думать и разговаривать, все абсолютно можете, продолжая спать. Полное понимание между нами, доверие полное, бесстрашие полное. Тело обретает упругость и легкость… Вставайте!

Открывает глаза. Подымается, садится на кровать. Ждет. По зрачкам вижу, что продолжает спать.

— Пожалуйста, наденьте ботинки, пиджак. Сейчас мы с вами пойдем на прогулку.

Четкими, уверенными движениями одевается. Ждет.

— Идемте.

Беру под руку, начинаем расхаживать по кабинету. Двигается свободно, послушен каждому моему движению… каждой мысли…

— Давайте свернем сюда, за угол, пройдем по этой улице. (Огибаем стул, делаем три шага по направлению к стене.) Где мы с вами находимся? Что за место?

— Таганская площадь.

Вот, вот оно, чудо: гипнотический сомнамбулизм, он же транс-максимум. Для себя я это называю состоянием ВСЁ-ЧТО-УГОДНО.

…Знакомо ли вам ощущение беспрепятственности, фантастической легкости полета во сне? Естественно и прекрасно: оттолкнуться и полететь… плавать, нырять в воздухе, то бешено ускоряясь, то паря неподвижно… Вот это самое ощущение испытываешь, работая с сомнамбулом: фантастический полет в психике. И вместе с тем звенящее напряжение ответственности. Не шутка: управление полем сознания, полное!..

— Пройдемся на лыжах. Какой чудный лес. Какой снег!

— Да!.. (Восхищение во взгляде. Любовно оглядывает стены и мебель, потому что теперь это деревья, сказочно убранные зимой.)

— Надевайте лыжи.

Быстрые, четкие, пластичные движения. Раз… раз… одну галлюцинаторную лыжу, другую! — прямо на свои обычные ботинки, это не смущает: раз «надевать лыжи», значит, он уже в лыжных ботинках!..

— Готовы?

— Сейчас, крепление поправлю…

— Поехали, по этой лыжне… Вы вперед, я за вами.

Пошел. Сильно, ловно отталкивается галлюцинаторными палками. У стены делает поворот, идет вдоль, опять поворот… Обходит диван. (Это поваленная ель.) Пантомима в духе Марселя Марсо, с полной гарантией подлинности переживания, той же, что в сновидении, даже больше…

— Сердце ваше прекрасно работает.

— Да!

— Сердце ваше — сильная птица. Вы уходите один, далеко, без страха… Я исчезаю… Появлюсь неизвестно когда, вам это все равно! Вам легко, радостно и спокойно!..

ВСЁ ЧТО УГОДНО.

Идет, идет…

Забыл сказать главное. Чтобы вместе с сомнамбулом попасть не куда-нибудь, а в тот полет, где можно воистину преобразиться, в Страну Вдохновения, нужно сперва мысленно помолиться. Очиститься от искушения власти. Быть вместе и верить. Тогда только возникает поэтическое бытие, сверхтворческое состояние, обоюдное. Запредельность живая. Можно превратить стул в медведя, погладить его, поговорить с ним: он может заговорить человечьим голосом, ему это ничего не стоит. Медведя можно превратить в черепаху, черепаху — в Александра Македонского, Александра — в синхрофазотрон, а потом убрать, перевести в отрицательное пространство…

Гуляя на лыжах по лесу, можно увидеть множество маленьких бесенят, окаяшек. Они разные, но в большинстве коричневые и зеленые, мохнатые, косоглазые и бесхвостые. Это они производят всякие лесные скрипы и шорохи, а домашние окаяшки это делают на старых паркетных полах. Они очень чуткие, хитрые и спокойные. Но сейчас лесные окаяшки в большинстве спят.

Вот и кончается зима, И жизнь логична и земна.

Лето… Нет, осень. Небо голубое, деревья голые. И листья, и рябина, и желуди под ногами: идешь и шуршишь…

И вижу я: упругий мох, Итог сомкнувшейся тропинки… И в шевеленьи светлых пятен Два муравья на смятом платье… А там — дымок у самых ног. Как пес, он тычется в ботинки…

…В космос? Пожалуйста, на любую планету. Но хочется к Луне, теперь такой близкой и обреченной. К ней — скорее, пока еще нет там людей, времени горстка…

…Стул возвращается из отрицательного пространства. Аутотренинг.

— Сядьте, пожалуйста. Вы в обычной рабочей обстановке. У вас состояние некоторого напряжения, скованности, усталости. Вы чем-то раздражены и обеспокоены, но сейчас вы с этим блестяще справитесь. Самостоятельно!

Принимаем удобную позу… Вот так…

Все мышцы расслабляются… Дыхание ровное и свободное… Сосредоточиваем внимание на правой руке. Она начинает теплеть. И тяжелеть… Такое же ощущение появляется в левой руке… Во всем теле… Легко, легко дышится… Приятная теплая тяжесть в руках и ногах. Прохладный, приятно прохладный лоб. Полный покой, расслабленность… Вернулось хорошее настроение! Появляется бодрость. Собрался. Встал!

Еще раз, в быстром темпе!

(Поза… Рука… Тело… Тепло… Тяжесть… Дыхание… Прохлада… Покой… Бодрость. Собрался…)

Еще раз, еще быстрее! Свернуть все в один миг!..

— Теперь без меня, в любой обстановке и безо всяких сеансов будет легко-легко вызывать-чувствовать то же самое… Тот же покой, та же легкость и бодрость. Самостоятельно!

7. Загипнотизированный гипнотизёр

Чудо из чудес: перевоплощение личности.

Всё-что-угодно. Можно перевоплотить О. С. в фельдмаршала Кутузова или в Наполеона. В Рафаэля или в Паганини. В маленького ребенка или в столетнего старика. Можно — в чернокожего короля, дать ему имя Уага-Дуга, и он забудет свое. Можно — в любого зверя или в птицу, в дневную или ночную. В собственную жену или дочь. В неодушевленный предмет. В букву. В воздух. In herbis, in verbis, in lapidibus.

Но все это сейчас ни к чему. Может быть, потом, чтобы лучше пелось — в Шаляпина… А сейчас перевоплощаю его в себя, чтобы легче ему дышалось, чтобы уверенней билось сердце.

А сам отважусь стать им. Чтобы…

— Сейчас мы с вами поменяемся душами, произведем пересадку психики… пересадку сердец… Вы станете мной, а я вами… Это будет происходить по мере моего счета на «ка» и совершится на слове «эн».

Ка-один… ка-три… ка-восемь… ка-девять… эн. Встает. Направляется ко мне. Не мигая смотрит, слегка приподняв брови. Он-я:

— Добрый день, О. С.

Я-он:

— Здравствуйте, В. Л.

Он-я:

— Ну, рассказывайте, как дела.

Я-он:

— Спасибо, лучше. Но еще не совсем…

Он-я:

— А что?

Я-он:

— Скованность еще… И тревожность. Начинаю вдруг думать о своем здоровье, в себя ухожу. Понимаю, ни к чему это, нет оснований, а внимание уже где-то внутри. Просто стыдно. А с вами ничего, прихожу, все проходит…

Вхожу в бытность, вживаюсь… Не потерять бы контроль…

Он-я:

— Проведем сеанс гипноза… Сядьте, пожалуйста, в кресло. Удобное положение, вот так… Расслабьтесь…

Вот это да: мои интонации, манеры мои. Странное ощущение, будто слышишь себя по радио или видишь в кино, в гриме: и я и не я. Нет более притягательного и более чужого существа, чем двойник. Очень странно… Как жаль, что я не могу отдаться переживанию целиком, что я и актер и режиссер! Впрочем, дам себе отсрочку… Уже расслаблен… Закрыл глаза… Он гипнотизирует меня, верно берет интонации… Развивает по-своему — надо запомнить, использовать, это ведь говорит его безотчетное знание самого себя… Или меня?.. Отдыхать приятно… Хочется, чтобы это длилось… Мой праздник, моя свобода…

…Все.

Я-я:

— Хватит, Володя… Хватит, О. С. Теперь вы — это вы, я — это я. Но мы оба обогатились. Вы взяли от меня то, чего вам не хватало, а я у вас — нужное мне. Теперь в каждом из нас — я и мы.

Что же происходило? Какое чудо превратило его в меня? (Хоть на минуту, хоть на мгновенье…)

Разумеется, он остался самим собой. Его поведение и переживания ткут узор только из его памяти, это легко проверить. Гипноз дает колею, все остальное мозг его делает сам. Но с поддержкой…

Память, властительница «я», капризная и жестокая, под гипнозом становится покорной служанкой. Вот взрослый, перевоплощенный в восьмилетнего, пишет детским почерком, точно таким, какой у него был в этом возрасте… Рисует каракули… Пробужденный, не верит, что это его произведение. Живет в детстве, играет в песочек, плачет, зовет мать… Можно вытащить и следы памяти, спрятанные за семью замками, вытесненные переживания — канувшие в корни комплексов. Если перевоплотить в новорожденного, появится и сосательный рефлекс, глаза станут бессмысленными, «плавучими»…

Слои личности, человек насквозь. Но вот гипнотизер перевоплощает молодую сомнамбулу в столетнюю старуху. Посмотрите: она сгибается, еле идет. Останавливается передохнуть… Садится старчески… В каждом движении усталость, неуверенность, тяжесть. Погасший взор, дрожат руки. Надтреснутый голос… Гениальная подлинность переживания, почерпнутая из душевного знания о других, душевного именно — это не «информация», не «слой личности»: он еще не образовался. Это предвосхищение… А если гипнотизер велит перевоплотиться в личность, которую загипнотизированный не знает совсем, — он застынет в ступоре или станет делать то, что делал бы, будучи просто собой, пойдет по какой-нибудь случайной ассоциации… Если велеть превратиться в глокую куздру, замрет или станет чем-то между автомобилем и динозавром…

Почему О. С. не способен к чуду в обычном бодрственном состоянии? Какое злостное античудо держит его в плену страхов?.. Почему нужен транс?..

Что за тиски сжимают — его и меня?..

ЭГО. Из дневника. («Профилактика смерти»)

Уже свыкся не просто с сознанием смертности, но с действенным, истинным положением самосознающего существа — положением умирающего. Да, знаю, помню… Вот только живу — все еще несоответственно. Нужно отказываться от гораздо большего, чем казалось… Еще сомнения — что же — Главное?!

Желания, обещания, поцелуи мира, умирающего во мне, — крылья снов… К чертовой матери Ваш больной мир и его вонючие потроха. А — пошло оно… А — погуляй вволю, выразись — и пропади все пропадом! — вот что поет Желание и пришептывает, и лепечет, что это долг, долг божественный… Кому-то приятнее будет уходить, помня, что был ты, был… что же больше?.. Без Моцарта разве жил бы ты?.. Есть он — и тебе умереть можно. Запечатлеть стон наслаждения, изрыгнуть фонтан жгучей крови, а там будь что будет!..

Но долг иной. Но страдание — тьма, в которую должен вбросить карту спасения, предупредить… Знаю, вижу… Тьма одиноких путников. Им не до поцелуйчиков, им дорогу, ночлег и опять дорогу….

8. Гипноэкран

Погуляем еще. Спустимся в метро, пройдем мимо зловещей таблички: «Нет выхода». Я опять оставляю О. С, он ухитряется провести аутотренировку в переполненном вагоне, стоя. Сделал аутотренировку — поезжай в командировку. Поезд. Вокзал. Гостиница. Номер. (Гипнотизер удаляется в отрицательное пространство.) Побрился. Позавтракал. Съездил на предприятие. Вышел гулять по незнакомому городу. Все в порядке. Идет по незнакомым улицам. Задержался.

— Что вы там увидели? Интересное что-то?

— Церковь. Семнадцатый век.

— Что там происходит?

— Неудобно мне заходить, я с портфелем. В окно посмотрю… Служба. Панихида… Нет, венчание.

Активная галлюцинаторная продукция. Насколько участвует в ней гипнотизер, сказать трудно. Может быть, от подсознания что-то…

Попробовать?..

— Сядем.

Беру его руку. Пальцем медленно рисую на ладони квадрат.

— Это экран… Видите? Он начинает светиться…

— Да, вижу.

— Всмотритесь внимательнее. Кого видите?

— Это я… Я.

— Что делаете?

— Дома… Сижу в кресле. Читаю газету.

— А сейчас?

— …Встаю. Подхожу к зеркалу. Причесываюсь. Одеваюсь. Подхожу к двери. Выхожу на улицу…

Через гипноэкран снова показываю ему предстоящую командировку, его самого (интересно, что из этого сбудется) и жену, которую он пожелал увидеть.

— Она?

— Она. Идет по улице с хозяйственной сумкой.

— Выражение лица?

— Обычное. Озабоченное.

— Она о чем-то вас спрашивает?

— «Когда домой придешь?» — «Вовремя, как обычно…» — «Не опаздывай, ладно?» — «Ну, постараюсь…»

— Переключаем на самое приятное.

— Я… Опять я… В концертном зале. Сижу, слушаю. На сцене тоже я. Выступаю. Пою, кажется, хорошо…

— Что поете?

— Старинный романс.

— Вслух, пожалуйста, я хотел бы тоже послушать. Встает. Начинает тихо, проникновенно:

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная.

Ты у меня одна, заветная,

Другой не будет никогда…

Чуть громче, прикрыв глаза:

Звезда надежды благодатная,

Звезда моих волшебных дней,

Ты будешь вечно, незакатная,

В душе тоскующей моей.

Твоих лучей волшебной силою

Вся жизнь моя озарена…

— Спасибо. Вы мне еще споете когда-нибудь?..

— Я пел вполголоса, чтобы не сбежался народ. Какой тонкий учет ситуации! А ведь он спит. Надо дать полный отдых.

— Усните спокойно и глубоко. Погружается, как ребенок, и дышит ровно.

Как он ловит мои мысли, желания?.. На пороге слов. Какая-то сверхпроводимость. Сейчас его не разбудит и взрыв, а одно слово мое — и в секунду бодр.

Вот оно, таинство, в полном покорстве непостижимое.

На сегодня хватит. Экспериментальную часть отменить.

9. Отступление о чертовщине

На другом сеансе — попытка мысленного внушения.

Сажаю О. С. напротив себя. Все его и свои желания собираю в одну точку: сейчас он будет читать мои представления.

Концентрируюсь.

Часы. Ответ: очки.

Кольцо. Ответ: галстук.

Как прикажете толковать? У очков круглые стекла и у часов… Кольцо надевается (на палец) и галстук (на шею). А?

Ерунда, ничего не вышло.

Не получается потому, что я, сам не веруя, пытаюсь насильничать над высшей природой. Выходит такое лишь самопроизвольно, дарованно. Методически надо все обставлять иначе. Внушать ему не концентрацию, а, наоборот, свободу, полную открытость, прекрасную праздность мысли.

В. А. — одна из моих первых сомнамбул, милая женщина, которую мне удалось избавить от депрессии, в гипнотическом состоянии, как и в жизни, была удивительно чуткой. Сон и транс были чрезвычайно глубокими, зрительные представления легко переходили в сюжетные переживания, так что требовалась особая бдительность. Однажды, например, при внушении «вы видите яркий мигающий свет» на лице ее изобразился нарастающий ужас, она чуть не закричала — тут же отменяю внушение, спрашиваю:

— Что увидели?

— Машина ехала… Прямо на меня… фарами… ослепила…

В другой раз внушил ей, что после просыпания левая рука будет в течение пяти минут нечувствительной. Просыпается, встает. Левая рука, как тряпка, болтается: не только потеря чувствительности, но и двигательный паралич. (Павлов назвал бы это иррадиацией торможения.) В. А. озадачена, рукою трясет: «Отлежала». Дополнительным внушением быстро все снял.

А вот и что-то близкое к непроизвольной телепатии или ясновидению. На одном из сеансов, погрузив В. А. в глубокое гипнотическое состояние, я вышел из гипнотария и отправился на другой этаж по каким-то делам. При этом не сделал обычной в таких случаях оговорки, что до моего появления она будет спать, ничего не слыша: ничего не сказал…

Вернувшись, пробудил и спросил, где я, по ее мнению, мог быть. К моему удивлению, она после некоторого колебания точно описала место, куда я ходил: этаж, комнату.

— А как вы об этом узнали?

— Все время вас слышала. Чувствовала ваше присутствие.

— А что я делал?

— Разговаривали с двумя мужчинами. Потом с женщиной, пожилой, полной, седой…

Абсолютно точно. Психотерапевты, правда, в основном только и делают, что разговаривают.

После этого я четырежды намеренно повторял ту же ситуацию, отправляясь каждый раз в разные места. Из них трижды В. А. называла место верно. Все это происходило в большой городской больнице, состоящей из нескольких корпусов.

— Так что же вы — слышали меня или видели?

— Не могу вам сказать… Как-то чувствовала… Чешский исследователь Мартин Рызл специально отбирал среди сомнамбул тех, которые показывали высшие результаты в угадывании на ощупь цвета карточек, запечатанных в светонепроницаемые конверты. Этих сомнамбул он специально тренировал в гипнозе, пока не добивался стойких результатов со значительным перевесом над статистической случайностью. Опыты достаточно четкие, с солидной математической выверкой.

После окончания курса лечения мы с В. А. сделали еще одну телепатическую попытку. Она любезно согласилась прийти на эксперимент домой к М. С. известному парапсихологу. Решили попробовать самую что ни на есть баналыцшгу: мысленно внушать зрительные представления. В. А. Соглашается. Усыпляю.

…В чем дело? Куда девалась обычная легкость?.. Я задаю В. А. вопросы, но она не может выдавить из себя ни слова, будто онемела. Ни о каких мысленных внушениях, понятно, не может быть и речи. Пробуждаю. Неважно себя чувствует, какая-то тяжесть в голове… Энергичные дополнительные внушения. Все проходит.

Поделом нам с М. С: безобразная, непродуманная постановка опыта. Как будто нарочно сделали так, чтобы все испортить.

Надо было подготовить В. А. — снять подсознательное сопротивление, вызванное необычной обстановкой, новым знакомством, не лечебными целями… Дали маху. Просить снова прийти на опыт было уже невозможно.

Сейчас В. А. здорова. По специальности стоматолог, прекрасный врач, и я иногда с удовольствием (впрочем, это не то слово) обращаюсь к ее услугам. Нет ничего лучше, как лечиться у бывшего пациента.

Появляюсь у нее редко, нерегулярно, она почти всегда это предчувствует. Когда я звоню по телефону, она, подходя, уже знает, что звоню я. Когда сажусь в зубоврачебное кресло, она для меня лучше всякого гипнотизера. Бормашина в ее руках мурлыкает, как котенок.

— Только не смотрите на меня, — просит В. А., и я покорно закрываю глаза и открываю рот.

10. Как загипнотизировать крокодила

Все чудеса внушения можно получить и при полном бодрствовании. Так в основном и делалось великими и малыми внушителями всех времен и народов.

Но сон великолепен как физиологический скальпель, позволяющий отсекать целые массивы памяти. Можно и очень осторожным контактом переводить обычный сон в гипнотический. (Обычный сон, в сущности, всегда чуть-чуть гипнотический: связь со средой — «сторожевые пункты» Павлова — всегда остаются; в обыкновенном сне может усилиться и телепатическая, экстрасенсорная связь — через Всебытие, Абсолют… Но это особый разговор, очень особый.)

Скальпель сна не во всех случаях хорошо управляем. Летаргическая форма гипноза: мышцы чересчур сильно расслаблены, движения и речь затруднены, тонус не меняется несмотря ни на какие внушения. Такой гипноз, по моим наблюдениям, развивается у пикно-атлетов, а также у предварительно принявших за воротник. В таких случаях контакт неустойчив, гипноз легко переходит в обычный сон, довольно тяжелый, лечебная внушаемость минимальна. Далеко не всегда достижимая глубина гипноза параллельна внушаемости в бодрственном состоянии.

Мы не знаем еще, в какой мере человеческий гипноз родствен животному — тому, который получается, когда лягушку, курицу, индюка, кролика, кошку, собаку, льва, осьминога и так далее — быстрым, энергичным движением переворачивают на спину и энергично удерживают в этом положении. Не всегда выходит, но при должном навыке часто: животные впадают в оцепенение и каталепсию. Похоже, это какой-то древний рефлекс, вроде обморока жука-богомола.

Собаку можно быстро загипнотизировать, если крепко сжать руками ее морду и, глядя прямо в глаза, делать пальцами быстрые движения — пассы вдоль носа, вокруг глаз и по щекам; уже через несколько секунд псы впадают в каталепсию.

В качестве метода гипнотизирования крокодилов смелые люди рекомендуют: быстро вскочить крокодилу на спину, заглянуть ему в ясные очи и резко захлопнуть челюсти, если он их еще сам не успел захлопнуть на вашей ноге. Загипнотизированный крокодил челюсти уже не разомкнет. Не пробовал, но охотно верю.

В XVII веке Атанасиус Кирхер опубликовал свой знаменитый труд «О силе воображения курицы», в котором описывался «экспериментум мирабиле»: курица кладется на бок, а перед носом у нее проводится меловая черта. Курица ни с места.

Слово «торможение» здесь, конечно, очень подходит. У Павлова собаки впадали в состояние, названное им гипнотическим, при разных условиях: когда на них действовали однообразные монотонные раздражители, когда не подкреплялись условные рефлексы, когда раздражители были слишком сильными… Конечно, торможение, что же еще?

Но торможение вовсе не обязательно для человеческого гипноза.

Я внушаю своему пациенту-сомнамбулу: ровно на пятый день после сеанса, ровно в пять вечера, он позвонит мне по такому-то телефону и справится о моем здоровье. До последнего мига, до самого исполнения — полное забвение всего внушенного и всего, что связано со мною: вообще забыть меня!..

И вот он живет как ни в чем не бывало все эти пять дней, и знать не знает никакого гипнотизера. Спросите его обо мне — ответит: «В первый раз слышу», — и вполне искренне. Но приближается назначенный час. Минут за тридцать-пятнадцать он начинает чувствовать беспокойство. Что-то гнетет его, что-то он забыл сделать… И вдруг — точно в назначенное время, минута в минуту — его осеняет: он же забыл позвонить! Кому? Он еще не знает, не помнит и номера телефона, но вспоминает, снимая трубку. Не знает, кого и о чем спросить, — но вспоминает, секунда в секунду:

— Здравствуйте, В. Л.! Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, все хорошо. Вспоминайте все окончательно! Вы чувствуете себя превосходно!

Так, отсроченно, можно внушать многое, если не все…

Однажды в доме отдыха я позволил себе произвести эксперимент, не очень невинный, но убедительный. Юноше из отдыхающих было внушено, что на следующий день, во время обеда в столовой, перед тем, как есть второе, он встанет и громко произнесет фразу. «..Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять!» Задание было выполнено по образцу предыдущего. Юноша был очень застенчив. После выполнения этого внушения он стал более уверенным и раскованным.

В другой раз в том же доме отдыха двум подросткам-сомнамбулам, Саше и Павлику, я внушил, что на следующий день, опять-таки во время обеда, они явятся вдвоем в столовую и споют отдыхающим песню «Пусть всегда будет солнце», после чего найдут меня и доложат о выполнении. Полное забвение до времени исполнения.

Целый день они толкались на виду у всех, играли и резвились, не разлучаясь. Нашлись, конечно, доброжелатели, рассказали им, как и что должны они сделать. Однако ребята отмахивались и смеялись, не верили. Раза два я проходил мимо них случайно — со мною ни слова, будто не знают. Однако за час до срока уже вертелись возле столовой.

— Ну что, будете сейчас петь? — спрашивали доброжелатели.

— Не, мы петь не будем… Чего это еще, зачем? — недоумевали ребята.

Но последние пятнадцать минут вели себя уже странновато, словно молча обдумывали какое-то необычное предприятие… Когда совсем приспело время, Саша, более активный в сомнамбулизме и более самостоятельный в жизни, вдруг обращается к Павлику:

— Ну что, пошли?

— Пошли!

Дальнейшее было разыграно как по нотам. Это произвело впечатление на многих, и на меня в том числе. Какая же сила таится в подсознании! Можно не сомневаться: в момент исполнения отсроченного внушения испытуемый возвращается в сомнамбулический транс. Если специальным внушением оговаривается полная безмятежность на время отсрочки, все равно безмятежность эта не совсем полная…

Некоторые наши необъяснимые чувства, поступки, мысли, сновидения с несомненностью исполняют чьи-то отсроченные внушения, только не гипнотические, а бодрственные, о которых мы не сохраняем воспоминаний… Эти «пропущенные» внушения (или самовнушения) могут вызывать внутренние конфликты — неврозы, даже психозы; могут принимать форму всевозможных болезней и немощей; кажется, это и есть то, что называют порчею, сглазом. Помочь может другое внушение, достаточно сильное.

Очевидно, механизм внушения как-то связан с внутренним бессознательным отсчетом времени. Не через него ли некоторые заказывают себе проснуться в определенное время, иногда с точностью плюс-минус минута? Может быть, через этот же механизм бессознательно заказывается и время наступления смерти?.. Любви?..

Здесь область тончайшей игры, требующая строго личного подхода и смелых решений. Здесь у меня есть и врачебные секреты, о которых я никогда никому не скажу.

10а. Вояка. (Автопортрет сомнамбулы)

Доктор, можно?.. Науке мое письмо не даст ничего. Мне хочется просто позывные подать.

Дожила до пенсии. Вроде заслужила отдых, а все равно считаю свою жизнь так себе. Мне говорят, что я безвольная, я согласна, и признак есть: подбородок маленький. А голова большая, круглая, лоб огромный — должна быть умная; ан нет, никакого толку. А может, воля и есть, только не для себя.

Сын у меня учится в вечернем институте. Способный, а ленивый. Ругаю, а он: «Меня не влечет!» Хоть бы тщеславие было, ведь лучше быть инженером, чем электриком, а ему все равно, весь в меня.

Хотела быть учительницей, кончила педучилище, а работала на заводе простой рабочей. Воля у меня работает, только если подчинена другой воле, не человеческой, а не знаю, как назвать. Трусливая, а в войну шла в огонь и в воду, страх исчезал. И сейчас так, при случаях. Со смены возвращаемся среди ночи. Женщины жуть как боятся входить в темный подъезд. Провожаю трусливых самых, развожу по подъездам, а сама в свой тоже боюсь входить. Проводила как-то одну, не успела отойти, бежит за мной. «Там в подъезде… Кто-то…» Повела. Парочка стояла там. Если б у себя в подъезде их увидела…

В моей жизни есть чудеса, доктор, может быть, вам любопытно? Когда-то в педучилище у нас гипнолог К. проводил сеанс. Я пожелала заснуть. Приняла позу, начал он убаюкивать, а сидела я с подругами втроем на двух стульях, неудобно, но на счете «12» стала засыпать. Тут подружки с обеих сторон стали меня толкать: «Ты что?.. Правда хочешь уснуть?» Разбудили. И хорошо сделали — я бы не увидела, какие чудеса он творил с уснувшими. Но как в дальнейшем пригодилось мне даже это мимолетное засыпание! В армии не успеешь уснуть — будят. На теперешней работе — вставать в пол-первого ночи, вечером скорее надо уснуть. Вот я сама себя и усыпляю словами того гипнолога, замечательно получается, глаза уходят под лоб куда-то.

Научилась сама себе заговаривать зубы. Разорились почти все, удалять не боюсь, но очень боюсь лечить, умираю со страху. Заранее заговариваю дома только один, который решаюсь, только один, на два уже не хватает силы. Прихожу — не боюсь, только раздражаю врачей тем, что не даю пройтись крючочком по всем зубам. «В другой раз! Заговор на один!» Которые удалять — заговариваю, обезболивания не требуется. Один клык был с загнутым корнем, три раза докторша принималась его крутить, пот у нее выступил. Говорю ей: «Отдохните, соберитесь с силами». Смотрит в изумлении: «Впервые встречаю такое!»

Как понять: смелая или трусиха?..

Не выношу толпы, людской тесноты. По этой причине ничего не покупаю в очередях, не получаю зарплату в кассе, приезжаю на другой день, не хожу в мойку, моюсь дома. Но тесного автобуса не миновать, на работу ездим за семь километров, битком. Всячески себя уговариваю, и все никак, страх и дурнота каждый раз.

Не единожды оставалась до утра на работе, если опаздывала сразу влезть — последней ни за что не втиснусь. Однажды в ночной автобус шагнуть никак не могла, все ждут меня, автобус фырчит, а я стою как овца у открытой дверцы. Тогда начальник мой спиной как всех вдавит — и освободил у двери пространство, а я все мнусь… Закричал на меня: «Влезай, горе!» — тут уж впрыгнула как-то, себя не помня… Вот ведь вояка! А под бомбежкой была в порядке.

Работаю мотористкой подъема опасного груза, вожу груз к аппаратчице. Безбожно засыпаю за работой, все мотористки этим страдают, очень убаюкивает ровно гудящий цех, груз медленно движется вверх, потом по цеху, а глаза сами собой закрываются. И хоть бы раз не успела выключить — просыпаюсь, когда нужно, аппаратчицу не боюсь ударить. А если на линии еще кто-то (электрик, контролер, слесарь) — ни за что не проеду мимо, чтобы не выключить — сам палец выключает, а уж потом просыпаюсь. Опять включу и везу… Как-то раз была повышенная температура, плохо себя чувствовала, прямо беда. Отключается сознание — подъемник выключен тоже. Очнешься — а подъемник стоит на полпути. Когда остановила и зачем — не помню. Хитро, правда?..

Когда начинаю себя упрекать, что не сумела прожить с большей пользой, и подбираю мысленно иные пути, то натыкаюсь еще на один барьер.

Не умею ничего для себя добиваться, просто смешно. Люди административные действуют по формуле: дитя не плачет — мать не разумеет. Все мои жалобы на фоне действительности будут неправдоподобными. От школы отстранили беспричинно, сократили в самом начале работы, а нельзя было меня сокращать, ни по закону, ни по делу, с младшеклассниками хорошо начинала. Друзья ахали за меня, но что толку. Сама, сама я должна была за себя заступиться, а я как парализовалась — и все, отрезало. В школу больше не смела и сунуться.

Нет у нас ни одного человека на заводе, который проработал бы больше семи лет и не имел заводской квартиры. Только я одна, единственная, живу в шахтовой, в общей. Выйду на пенсию — и вовсе не дадут. За квартирой надо походить, поголосить, кулаками постучать — не для меня. Друзья хоть и жалеют, а осуждают, что без квартиры, так в лицо и говорят: «Не умеешь жить. Столько работаешь и не добилась!» Правы, признаю, но что делать, если такой дефект? Женихи погибли, заступника нет… Не умею жить за себя, душа отключается.

Вот, правда, один опыт получился. Попались мне оголтелые соседи, пьянь несусветная. Чуть не съели меня, материли, лупили. Отняли сарай топливный, пришлось делать ящик за (..) рублей. С отчаяния написала, пожаловалась. Вызвали их, одернули. Пожалела, что не выдержала, а вышло хорошо. Недавно признались: раскаиваются. Один сказал: «В самые обостренные моменты не переставал уважать». Сарай не отдали, но хоть тихо стало. Жены их рады: дрались мужики ужасно, теперь стараются быть хорошими.

Все мои несчастья, доктор, ничто в сравнении с исключительной, ей-богу, не преувеличиваю, исключительной любовью людей, близко меня знающих. Я живу в сказочном мире влюбленности, и если писать о хороших людях, которые меня окружают, то это будут тома и тома. Только в учреждениях ко мне глухи, везде отказ. Сына не принимали ни в ясли, ни в детсад. Зато не найдете ни одной женщины на свете, чтобы хоть в третью долю было у нее столько добровольных помощниц. Сын в меня, все его любят, мне так хорошо жить на свете…

Утомила Вас, извините, это я как бы в окно выглянула из маленькой своей жизни. Всю жизнь хотела со всей волей кинуться в желанное, плачу, потому что заряд до сих пор чувствую в себе…

11. По вере вашей да будет

Одним-единственным словом можно менять у сомнамбул температуру тела, состав крови, обмен веществ. Можно вызвать ожог с волдырем на месте прикосновения холодного пятака, внушив, что этот пятак раскален. Я этого никогда не делал, не буду, но это считается гипнотической классикой наряду с каталептическим «мостом», когда, внушив полную деревянность мышц, загипнотизированного кладут на спинки двух стульев затылком и пятками, да еще сверху сажают на него несколько человек.

Удивит ли нас после этого, что внушением и гипнозом иногда (если б всегда!..) вылечивают головные боли, экзему, астму, гипертонию, язву желудка и кишки, недержание мочи, заикание и десятки прочих расстройств? Что есть случаи — редчайшие, — когда под влиянием внушений и самовнушений рассасываются опухоли? Растут и выпадают волосы?

Я мог бы рассказать о волшебниках африканских племен, без малейших ожогов танцующих на раскаленных камнях;

о молодых австралийцах, которые быстро чахнут и умирают, когда догадываются, что колдуны из соседних племен «навели на них кость». Навести кость — то же, что сглазить;

о том молодом здоровом африканце, который умер в госпитале Швейцера от паралича дыхания после того, как случайно, садясь в пирогу, раздавил паука, свое «священное существо», — паук якобы был его дальним предком;

о бесоодержимых монахинях Луденского монастыря, из которых страшными голосами орали демоны по имени Исаакарум и Бегемот, а у некоторых на коже выступали красные и белые кресты, имена святых, а также хульные слова…

Говорят, что йоги и умереть могут, внушив себе это. Сами йоги так уверяют. Дня за два, за три.

Я столь же уверен в том, что это возможно, сколь в том, что это трудно и редко.

Верю, что человек может жить одной верой в счастье и самим счастьем, когда его сердце уже не должно, не может работать: нечем, клапаны расклепались.

И ничего нельзя здесь понять, если не допустить, что в мозгу есть особый физиологический аппарат Веры.

Аппарат подсознательного ожидания — устройство, придающее внешним и внутренним событиям субъективную, а через это и объективную вероятность.

Как бы это понаучнее сформулировать?..

Переход веры в событие — чудо. Некоторые факты подсказывают, как это может происходить. Путники, умирающие от жажды, видят галлюцинаторные миражи (не путать с оптическими) с озерами чистой, прохладной воды. Страшно голодный человек галлюцинирует яствами и пирами. Чем не сомнамбулизм? Но здесь потребовалось страшное напряжение Ада, сдвиги в обмене веществ, тяжелейшая ситуация. Мозг рождает в себе сам то, чего так отчаянно ждет, чему, казалось бы, уже нет никакой вероятности наступить.

А если, напротив, вероятность очень велика? Если ожидаемое совсем близко?..

Будущее отбрасывает свои тени, а мозг доверчив.

«Когда же он пришел в дом, слепые приступили к нему… И говорит им Иисус: веруете ли, что Я могу это сделать? Они говорят Ему: ей, Господи!

Тогда Он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. И открылись глаза их».

Какая мудрая подстраховка! Прозрел — значит, чудо. Не прозрел — не сумел поверить.

Бехтереву удавалось излечивать случаи, казалось, органической слепоты внушением. Так иногда излечиваются и застарелые параличи, глухота…

Цепная реакция повышения внушаемости — вот основа чудес, доступных для нас.

Вот, взять хотя бы такую гипнотическую штучку, которой пользовался французский гипнолог, мой полуоднофамилец Леви-Зуль (верней, это я его полуоднофамилец). Он приказывал своим испытуемым фиксировать взором красный крест на сером фоне. «Закройте глаза, и вы увидите зеленый крест», — говорил он многозначительно. Закрывали — и видели, ибо таков реальный цветовой эффект сетчатки, остаточное возбуждение нервных клеток. Но поскольку природа эффекта испытуемому непонятна, он рассматривает это как первое гипнотическое чудо: один—ноль в пользу гипнолога. Внушаемость повышается, следующие внушения получают дополнительные баллы внутренней вероятности — баллы веры. И так до максимума, до абсолюта, который и есть не что иное, как сомнамбулический транс.

ЭГО. Из дневника. («Профилактика смерти»)

Действительный случай.

В экскурсионном бюро: ржавая, вся изломанная, не годная никуда стремянка стоит, в потолок упираясь. Кругом толчется народ. На стремянке записка: «Просьба лестницу не убирать, может обвалиться потолок».

Люди ходят туда-сюда, толкают стремянку, ушибаются о нее. Некоторые останавливаются, тупо читают надпись. Вверх не смотрят. Отходят.

Через пару недель этот потолок грохнулся наконец, по счастью в нерабочее время, не пострадал никто.

Слушайте… Не убирайте меня, пожалуйста: я стремянка, поддерживающая ваш потолок, ей же Богу!..

12. Вкрапление: об ответственности

У всех, кто знакомится с чудесами гипноза, возникает вполне понятный тревожный вопрос: а как далеко может зайти гипнотическое овладение личностью?

Нет ли опасности злостной манипуляции?

Возможно ли преступное использование?

Вопрос этот оживленно дебатировался после нашумевших во Франции процессов об изнасиловании под гипнозом. Выяснялось тогда, как правило, что один из двух элементов состава преступления отсутствовал: либо не было гипноза, либо не было изнасилования.

Однако ни публику, ни гипнологов это не успокоило. Гипнологи, понятно, стремились доказать, что их метод не содержит в себе угрозы морали. Публика требовала подтверждений. Деликатность предмета не позволяла ставить решительных экспериментов. Судили по косвенным признакам. «Личность в гипнозе остается самою собой. Посмотрите: эта дама-сомнамбула ни за что не хочет вылить чернила на свой элегантный туалет». Вполне понятно, но аргумент слабоват. Французский гипнолог Коке, дав своей сомнамбуле в руку карту и внушив: «Это нож», приказал заколоть его (Коке). Внушение было выполнено моментально. Тогда Коке дал в руки сомнамбуле настоящий нож и повторил приказ. Та замахнулась и, уронив нож, забилась в истерике.

И это методически слабо. Гипнолог создал конфликтную ситуацию: приказал убить себя без всяких на то оснований. А суть преступного внушения состоит как раз в том, что совершаемый поступок уже не кажется преступлением.

Правда, можно спросить: а как же карта? Ведь она субъективно была ножом? Значит, не совсем…

Немецкий врач Кауфман решился на более серьезное. Дал сомнамбулу пистолет, велел выйти на улицу и выстрелом убить полицейского. Внушение было немедленно выполнено. Патрон, разумеется, был холостым, полицейский не пострадал, но гауму вокруг этого поднялось много. Кауфмана привлекли к суду. Он настаивал, что его эксперимент решает вопрос о возможности преступного гипноза в пользу «да». Однако ему возражали: в подсознании испытуемого оставалась уверенность в том, что убийства произойти не может; его поступок диктовался верой в авторитет гипнолога, он не допускал мысли, что врач может толкнуть его на преступление. В качестве контраргумента приводили и наблюдение самого Кауфмана над тем же испытуемым, который упорно отказывался выполнять внушение, угрожавшее его материальному благополучию.

Ну так как же?..

Гейденгайм гипнотизировал роту немецких солдат, которым начальство запретило засыпать под страхом строгого наказания. Некоторые из солдат все же уснули.

Можно догадываться: впали в гипноз те, у кого приказ «не спать» оказал внушающее действие в пользу гипнотизера: раз так приказывают, значит, действительно будет что-то… Заснули, можно сказать, с испугу, а может быть, и из подсознательного противоречия или даже подсознательного желания наказания»

ЭГО. Психолингвистическая заметка. («Сквозняк»)

По насмешливости русского языка нет нормально звучащего будущего времени первого лица единственного числа для двух глаголов, выражающих действия в высшей степени активные и решительные: убедить, победить.

убедю? победю? убежду? побежду? убежу? побежу?

Последние варианты звучат уже как обратные выражаемому.

Этой дырой в формообразовании не выражается ли действительность? Именно: чрезвычайно ничтожная вероятность победить и убедить в одиночку? Такая ничтожная, что выражать намерения сии вслух, обещать — не стоит, нет смысла, а потому нет и слова?

Язык отражает структуру народного сознания, точнейший слепок с него. Если какого-то слова нет, значит, еще или уже не требуется.

Добираясь до сознания, жизнь рождает запросы на слова, язык выдает из имеющегося запаса; когда им обойтись нельзя — творит новое. Как же все-таки — победю или побежу?..

Победжу!

Победюкну!!

Упобедюкаю!!!

Превосходная, сын мой, формула самовнушения!

13. Соединяй и властвуй. (Зачем нужны массовые сеансы)

Волнение каждый раз. Перед массовым сеансом во столько раз больше, во сколько аудитория больше одного человека. Парадокс: ведь на самом деле во столько же раз больше вероятность успеха. Нужны не все, а хотя бы несколько человек, обязательно найдутся…

На одном из сеансов в записке, присланной во время предварительной лекции, была высказана гениальная догадка: «По-моему, вы уже начали гипнотизировать».

Сеанс массового гипноза начинается задолго до того, как я произношу:

— Внимание…

Начинается с раздевалки, с афиши ГИПНОЗ… С первых темных сведений, что существует такая штука… и есть некто знающий и умеющий, маг, волшебник или вроде того…

— Давай подальше, а то как гипнотизнет…

— А чего страшного?

— Не поддамся.

— Мессинга видел? Во работает!

— Ты меня толкни, я тебя.

— Читал «Мастера и Маргариту»?

— Да ерунда, одни фокусы.

— В глаза ему не смотреть, и все…

Знали б вы, как мне помогаете, как гипнотизируете друг друга… Если еще не гипнотизируете, то уже внушаете! С больными трудней: болезнь погружает каждого в себя. Но и у пациентов группа повышает внушаемость; масса — тем паче…

Одно и то же работает и во зло и во благо. Нередко успех или неуспех лечения определяется тем, кого встретит человек за дверьми врачебного кабинета, в коридоре, дома или в гостях: оптимиста или пессимиста; того, кому помогло или кому стало хуже. (Не говорю: умного или дурака.)

Или взять алкоголиков: обычно компанейские, свойские ребята, мастера на все руки. Внушаемость беспредельна. Сомнамбулизм — очень часто, в групповых сеансах — почти стопроцентный. Уже после двух-трех сеансов при одном запахе водки (или его внушении) беднягу выворачивает наизнанку.

Но вот, трезвый как огурчик, выходит из клиники, попадает в компанию прежних дружков. Внушаемость начинает работать наоборот.

…Кто окажется сегодня актером гипнотического спектакля? Кое-кого сразу вижу. Вот… вот… А здесь — анти…

Есть ли какой-то гипнабельный тип? Кто легче всех «поддается»? Среди сомнамбул и пикники есть, и астеники, и атлеты. В основном сложены гармонично, у большинства отпечаток здоровья — и физического и психического. Симпатичные, милые, душевные люди». Интеллект всевозможный, бывает и очень высоким; но обязательна при том некоторая детскость, доверчивость, простодушие. По кречмэровской шкале: шизотимиков меньше, чем циклотимиков, но ярких циклоидов мало, вообще мало крайностей.

Нельзя исключить и случайности: сегодня попали эти, а завтра те… Настроенность, минутное расположение… Есть и гипнотическая упражняемость: тот, кто впал в сомнамбулизм хоть однажды, потом впадает в него легче.

Конечно, будет много молодых. Внушаемость молодости: открытость добру и злу, потребность следования авторитету, потребность веры. Одно удовольствие проводить сеансы в школьных и студенческих аудиториях,

Но параллельно — антивнушаемость. Негативизм, упрямство и нетерпимость. Упорное отстаивание самостоятельности… И это необходимо и благодетельно. Только развитый просвещенный дух с точным самосознанием может привести две эти силы если не к примирению, то к подвижному равновесию.

Редок глубокий транс среди людей старше пятидесяти. Почему? Снижение подвижности психики. Недоверчивость. Страх оказаться в «несолидном положении»…

Падает восприимчивость: природа велит не учиться больше, а только учить. (О такой природе только и скажешь: натура — дура.) Иногда кажется, что внушаемость у старика исчезает, но это не так. Внушаемость становится узкой. Старику можно внушить многое, если попасть «в струю». Я имею в виду, конечно, старика не по хронологии, а по психическому, душевному возрасту.

Однородность состава повышает внушаемость: соединяй и властвуй. Собрав в аудитории исключительно пенсионеров, можно многих из них перевоплотить в юношей…

Итак, начали.

…На сцене шестнадцать усыпленных. Спят еще в зале, там и тут поднимают руки, зовут…

— Сон. (Хорошая каталепсия.)

— Сон. (Будет хорошо двигаться, пластический тонус.)

..А это что такое? Шутник, симулянт — дрожат веки, да и руки тоже… Открыть глаза. То-то…

Я не сержусь, но притворяться надо квалифицированно, как тот ученик знаменитого психиатра Эскироля, который на одном из занятий изобразил эпилептический припадок. На предыдущем учитель говорил, что такой припадок симулировать невозможно. Когда ученик с внезапным страшным криком упал и изо рта его показалась пена, Эскироль испугался, велел удерживать, стал говорить о том, как коварна болезнь, как не щадит никого, в том числе и врачей. Вдруг ученик прекращает припадок, улыбается и встает… Ученик этот стал выдающимся психиатром.

Притворяться загипнотизированным трудно: само притворство отчасти есть аутогипнотическое состояние. Границы между гипнозом и самогипнозом так же размыты, как между внушением и самовнушением.

Пятнадцать. Всё-что-угодно.

— Все спящие меня слышат. Все слышат только меня. Все бодры. Всем открыть глаза.

Открыли глаза тринадцать. Двое продолжают спать — летаргическая форма… Теперь работать легко, все в руках — нужны только воображение и энергия до конца сеанса, импровизация.

Внушением полного сна (или временной глухоты) можно целиком отключать сомнамбул, и пока спят, говорить со зрителями. Вот сомнамбулы с упоением танцуют под мой аккомпанемент, зрителям завидно, хочется присоединиться, не верится, что веселые, возбужденные люди глубоко спят… А теперь чуть-чуть страшно: упоительный танец продолжается в мертвой тишине, под галлюцинаторную музыку.

Стоп! Так остались!..

Все застывают в позах, в которых их застигло внушение. Кинопленка остановилась: замороженный танец.

— Теперь каждый займется своим делом. Вы, девушка, вяжете сиреневую кофточку. Вы — чистите картошку. Вам три года, поиграйте в песочек… Соберите букет цветов на этой поляне. А вам в руки скрипка, вы Давид Ойстрах, играйте.

Молча, пластично… Какие точные, богатые, тонкие, изысканные движения…

А ведь он, скорее всего, не держал никогда скрипки в руках. Но, конечно, скрипачей видел… Невидимый смычок вдохновенен.

— Вы — дерево, роскошное, раскидистое, ветвистое. — (Непередаваемое выражение лица… Руки раскинуты… Чуть покачивается.) — Идет сильный дождь… ветер… Ветер… — (Что делается с ее руками! — Трепещут листья…)

— Вы неандерталец, пещерный человек. — (Лицо принимает суровое выражение.) — Возьмите эту дубину. Вон — видите, там саблезубый тигр. Будьте мужчиной.

Бросается, замахивается, в ложе шарахаются… Ничего страшного, дубина галлюцинаторная.

— Спокойно, все в порядке, тигр смылся. Можете подойти к вашей подруге, вот она. — (Бородатая подруга в джинсах довольно-таки индифферентна. Летаргическая жена.) — Такая жена вам ни к чему? Лучше быть свободным охотником?.. Сделаем ее невидимой… Идите сюда, сюда… — (Пытается пройти сквозь бывшую жену, уже не видит ее.)

— Вы будильник. Я вас завожу… Зазвоните через восемь минут.

— А с вами особый разговор. Сейчас станете другим…

При слове «четверг» станете Линдоном Джонсоном, президентом Соединенных Штатов. Гул возбуждения…

— Тише. Четверг.

— Юрка! — отчаянно кричит из зала приятель.

Бесполезно, Юрки уже нет. Президент Джонсон отвечает на вопросы корреспондентов. Из зала несутся вопросы один другого каверзнее. Нет, вы только послушайте, как он ловко выходит из положения.

— Да, меня зовут Линдой… Люблю собак…

— Сколько вы расходуете на вооружение?

— Много. Спросите об зтом у министра финансов. Или у министра обороны, если угодно.

— Сколько у вас детей?

— Спросите у моей жены, она точно помнит.

— Ваше любимое времяпрепровождение?

— Играю в гольф на моем ранчо в Техасе. (Молодец, читает газеты, но, кажется, немного перепутал с Эйзенхауэром.)

Но вот деваться некуда:

— Когда кончится война во Вьетнаме?

— Видите ли… По-видимому, никогда. Во всяком случае, пока я президент, война будет продолжаться.

Дзинь!

Это будильник зазвонил.

На минуту раньше…

— Ну вот, а теперь поиграем в футбол. (Галлюцинаторным мячом).

Галлюцинаторный пинг-понг: и ракетки, и стол, и шарик… Посмотрите, как отчаянно режется президент с Давидом Ойстрахом.

— Сели на велосипеды! Поехали! Кто быстрее?!

Ух как президент жмет педали… Обходит, обходит неадертальца… В зале хохот, посмеяться не грех, про гипноз почти все забыли…

— Все меня слышат. Все стали самими собой. Скоро Восьмое марта. Купим подарки женщинам. Сейчас мы откроем новый универсальный магазин, где вы сможете приобрести по умеренным ценам интересные вещи… Для себя и своих подруг…

Воспроизводим ситуацию из «Мастера и Маргариты». Мессир Воланд концентрируется. Ассистент Гелла становится за галлюцинаторный прилавок.

— Подождите, еще не открыли… — (Надо настроиться и придумать, что дальше… Устал, черт дери…) — Будьте любезны, займите очередь.

Опрометью бросаются, начинают толкаться. Если бы дверь не была галлюцинаторной, а взоры слегка мутноватыми… нипочем бы не отличили…

— Позвольте, я впереди вас…

— Вы здесь не стояли…

Вот и модель: коллективный невроз, потребительская лихорадка. Смещаются представления: мир делится на тех, кто стоит и кто не стоит: непримиримо враждебные партии. Время течет убийственно медленно. За один отстой в очереди выделяется столько адреналина, сколько хватило бы на убийство двух мамонтов. Кассиршу, опаздывающую на восемнадцать секунд, словесно линчуют, но лишь появляется, все забыто и прощено.

Гражданин Первый с бдительностью носорога охраняет свое место. Посматривает на часы.

— На ваших сколько?

— Без пяти.

— А на моих без двух. Открывали бы уж!.. Пора!.. (Стук в галлюцинаторную дверь.)

— Тише, минутку терпения… Сейчас, минуточку, открываем… Большой выбор — при слове «эн»… Открывать можно?

— Можно.

— Ка-девять… эн!

— Мне вон тот мохеровый шарф.

— Мне французские туфли.

— Коробку шоколадных конфет. Галлюцинаторные французские туфли, матовые или

лаковые, можно надеть тут же, оставив свои на сцене, — все почти по Булгакову, только жаль, зрители этих туфель не видят — впрочем, и это можно… Конфеты можно сразу попробовать и угостить мессира. Какая важность, что это сапожная щетка?

Экспериментальная модель общества: Всё-что-угодно воспроизводится четко и обнаженно. Сегодня эти люди благожелательны друг к другу, шутят, успешно сотрудничают. Завтра в подсознание введена иная программа—и вот… Почему завтра? — Через секунду!

Лекция-гипноз в добром и квалифицированном исполнении может быть мощным средством психологического просвещения. Уничтожить внушаемость невозможно, не нужно, — но ее можно и нужно знать — у других, у себя — и сознательно обращаться. Видеть, знать, понимать — чтобы истинно управлять собой и отбрасывать бред. Вот основное для предварительного разговора:

1) В гипнозе нет ничего страшного (и однако, вы меня немножно побаиваетесь).

2) Нет ничего сверхъестественного (и однако, я вам сейчас покажу чудо).

3) Гипноз не есть насилие одной воли над другою, но встречное взаимодействие (это сущая истина; однако на ней и играет манипулятор).

4) Гипноз во врачебном «классическом» варианте есть управляемый сон с сохранением избирательного контакта и управляемою внушаемостью (подробно, с примерами). Гипноз в других вариантах — без усыпления — есть управляемое изменение сознания (транс) путем воздействия на подсознание. Четкой границы между таким гипнозом и обыденным внушением нет.

5) В гипнозе можно испытать массу изумительных, фантастических переживаний; можно проявить неожиданные способности; можно приобрести навыки самообладания. (Это уже реклама, но искренняя и обоснованная.)

Остальное — конкретные разъяснения: что не нужно во время гипнотизирования напряженно следить за своим состоянием, это мешает ему развиваться, как слежка за вдохновением. Что нельзя кричать вслух: «Вижу бутылку», но если хочется, можно смеяться (предупреждение насильственно-нервного смеха у некоторых молодых людей). Что не надо толкать в бок засыпающего соседа, это нечестно — и так далее. И конечно, полные и энергичные гарантии, что загипнотизированный не будет поставлен ни в какие унизительные положения, что не будут выведываться личные и государственные тайны.

Обычный вопрос: состоят ли гипнотизеры на особом учете?

Ответ: гипнотизеры состоят на учете у гипнотизеров.

Сквозняк

Главы из романа

Нет человека, который (вне рамок своей профессии) не был бы легковерным.

X. Л. Борхес

Предисловие публикатора

Если вы обратили внимание на эпиграф, то, возможно, заметили осторожные скобки, неуверенно помечающие в океане всеобщего легковерия островки, защищенные скалами знания — или, скажем поосмотрительнее, рифами компетентности. Я бы все же решился, пожалуй, скобки эти раскрыть. И добавить: в своей профессии человек, хоть и не легковерен, зато, как правило, суеверен.

Игра в автора и героя давно всем надоела. Ходы ее, наперед известные и подчиненные маниакальной цели процедить нечто личное — вожделения ли, убеждения ли — сквозь сито вымысла, никого более не волнуют; а меня, в рамках моей профессии, раздражают.

Ну что ты там прячешься, — хочется прорычать автору, — ну вылазь, бреши напрямик! Наберись духу и возгласи, как Флобер: «Госпожа Бовари — это я.» Разоблачайся, не затрудняй следствие, себе же во благо. А если жаждешь непременно подсунуть Вечности свой портретик, делай это по образцу «Джоконды». (Вы, наверное, знаете, уважаемый читатель — но на всякий случай напомню это открытие — величайшую искусствоведческую сенсацию. Точными измерениями с применением фотоналожений и пр. установлено, что Мона Лиза являет собой изображение самого Леонардо, женскую ипостась — один к одному.)

Анонс!.. Читатели визжат, скрипят критические крючья, помоев теплится ушат, урчит науки пасть паучья, готовая переварить и выплюнуть останки драмы, и зуд свой удовлетворить спешат седые тетрадами…

Герой и автор налегке опохмелиться поспешают к той самой медленной реке. Но лодки нет… Соображают: Хароп отправился в запой, а книга превратилась в чтиво. Все, все сметается слепой предвечной силой примитива…

Значит, так. Я, чтобы не суетиться, беру на вооружение древний, до изнеможения бородатый литературный прием: роль публикатора. Представляю вам выдержки из некоего архива. Большая такая папка, толстенная, до отказа набитая рукописями, рисунками, письмами, всевозможными документами. Беспорядочно, противоречиво, не всюду разборчиво, без начала и конца. Вы, читатель, чтобы не затрудняться, внушаете себе, что все это правда, вы уже понимаете, что хозяина архива в живых нет. Наследников-правообладателей тоже нет. Папку мне, человеку литературно опытному и со связями, передал для обработки и публикации друг покойного, доктор Павлов Л. В., оговорив себе право изъятия и комментирования. Редкое везение — цензор-помощник.

Автор настоящих заметок, царствие ему небесное, Антон Юрьевич Лялин — врач, психолог, писатель, ученый, артист, музыкант, йог, поэт, телепат и так далее, вы уже вспомнили. Внешность: 176/69 — конституция, как выражаются собаководы, сухая крепкая, лысоватый шатен, глаза цвета бутылочного, лицо неприметное, но с богатой мимикой — типаж, ценимый нынешними режиссерами за пригодность практически для любых ролей.

Да, Антон Лялин — персона довольно известная: автор нескольких знаменитых книжек, как то: «Молнии мозговых миров», «113 правил для утопающих», «0:0 в нашу пользу» (руководство по рукоприкладству, для суперменов), «Самоучитель игры на нервах» (для самых маленьких) и т. д. — вы узнаете, да?

Передаю слово Антону Юрьевичу.

I. ПРОВИНЦИЯ ГИПНОЗ

Кто уверил тебя, что память — собственность головного мозга? Вот картина — достать, обрамить. Кинопленка — пока не поздно, уничтожить, забыть…

Ошибка.

Память — это учреждение, создающие жизнь. Все зыбко, только память тверда. Рождение производится памятью. Снами вечность пишет свой многотомник. Смерти нет. Только жизнь и память, только память и жизнь, запомни.

Наслаждаясь земною пищей, на портрет в орденах и румянах не надейся. Тебя отыщут, в одеялах твоих безымянных обнаружат остатки спермы, оживят засохшие гены. Ты проснешься. Сосуды, нервы, словно школьники с перемены, побегут на урок…

1. Техника быстрого счастья

— Простите, можно? — запоздало постучал, ввалившись в кабинет и увидев, что мой друг не один.

— Да-да, вы назначены!.

С поспешной зверской гримасой Лар указал мне на стул в углу:

— Мы скоро закончим, а вы бай-бай. Приспуститесь чуть ниже… Мышцы расслабьте… Голову к спинке стула. Запрокиньте немного, вот так.» Внимание. Я вас гипно… Закрыть глаза. Спать-спать-спа-ать. Вам теп-ло-оо, хорошо-о-ооо… Засыпаете глубже… все глубже…

«Ага, — подумал я с грустным злорадством, принимая игру, — вот и до тебя добрались, коллега. Вздремнем. Стул у тебя, однако ж, скрипуч.»

Ларион Павлов. Ларик.

Занимаемся мы, как и прежде, одним и тем же, но в разных точках и по несовпадающему расписанию. После приема и сеансов приходится еще посидеть час-полтора, чтобы записать чепуху на медкарточках. Делать это при пациенте психотерапевту нельзя. На рабочем столе может быть что угодно: кукла, чайник, жираф, но никаких документов. А лучше и без стола.

Ларик немножко медведь, крупен не ростом, но статью; не догадаться, что под этой неброской уютной мягкостью сидит силища. Хорошо шел по вольной борьбе, еще новичком тушировал чемпиона Москвы. Однокурсник, но институт кончил на год позже: вдруг заболел, пришлось взять академотпуск. Нелады были с кровью нешуточные, и Лар, как признался потом, уже разработал во всех деталях сценарий самоотправки в отпуск иной, но там, куда собирался, распорядились иначе…

Я прозябал ординатором самого буйного отделения самой мрачной из городских психолечебниц, Лар распределился туда же. Старались дежурить вместе, стало теплее. В промежутках между приемами, обходами и психофилософскими диспутами устраивали всплески детства: боролись, боксировали, гоняли спущенный мяч в здоровенной луже позади морга, вели бесконечные шахматные сражения, поочередно бросали курить. А еще вместе доламывали лариков автомобиль, старенькую «Победу», гастролировали с лекциями-сеансами, гипнотизировали, был грех, опупелую публику каких-то дворцов культуры.

В периоды личных драм усиленно веселились; отсыпались на охоте, выжимали из себя дребедень для научных симпозиумов.

А потом как-то одновременно опомнились.

Хотел Ларушка прожить незаметно, да вот поди, угораздило за один сеанс вылечить от импотенции аппаратчика, тот привел еще одного, тот упросил за дочку, дочка за мужа, муж за приятеля…

Ну, отдувайся.

Запрокинув голову, как было указано, сквозь приспущенные ресницы разглядел гостя. Журналист, опытный репортер. Сидит в кресле все глубже. Заинтересованный взгляд в мою сторону:

— Это фаза каталепсизма?

— М-м… Уже глубже. Все глубже.

— Великолепно храпит. Трудный, видимо, пациент? И не проснется, хоть из пушки стреляй, пока вы не дадите команду? Чудесно. Я видел таких у Оргаева, он их пачками превращал в Рафаэлей. По команде открывали глаза, хватали кисточки, рисовали как полоумные, то есть все художники в этом смысле… Как рявкнет — засыпают опять. Взгляд у него, я вам скажу. Психополе кошмарной силы, пот прошибает. А сам как потеет… Я их спрашивал потом по собственной инициативе, ну, вы понимаете, хочется углубиться. — «Почему, — одного спрашиваю, — вы, уважаемый Рафаэль, не написали Мадонну?» — «А зачем, — говорит. — Я, — говорит, — сантехник».

— Сообразительный Рафаэль.

— Вы, наверное, страшно устаете, доктор, тратите столько энергии. Средний гипнотизер, мне сообщили, вынужден спать по двенадцать часов в сутки, питаться каждые пять минут. Оргаев все время что-то жует. А вы?

— Аппетит отсутствует. Страдаю бессонницей. (Будет врать-то. Блины мои кто уписывал? Кто дрых на семинаре?)

— Я вас понимаю, доктор. Скажите, в чем главная трудность поддержания психополя?

— В поддержании разговора.

— Понимаю. Понимаю. У нас тоже вот, например, в редакцию зайдет какой-нибудь, извините, чайник. «Почему не ответили на мое письмо?» Профессия нервная, я вас понимаю. Ваш известный коллега писал, что гипнотизерам свойственна повышенная самоутверждаемость. Вы с этим согласны?

— Всяк судит по себе.

Я не удержался и ерзнул. Дискредитирует, как заправский конкурентишка, вошел в роль.

— Если не секрет, в чем же все же секрет гипноза?

— В отсутствии секрета.

— Замечательный парадокс, но потребуется комментарий. Психоэнергетические воздействия… (Щелчок, остановился магнитофон.) Извините, переставлю кассету… Порядок, пишем. Кстати, сказать, упомянутый коллега считает, что психополе при темных глазах…

Я еще ерзнул. Шевельнул пальцем.

— Простите… Пациент входит в фазу активного сомнамбулизмз… с непрогнозируемой спонтанностью и психомоторной диссоциацией…

Ну, наконец. Непрогнозируемая спонтанность открыла глаза и до упора их вытаращила. Психомоторная диссоциация задрожала стеклянной дрожью, взревела и медленно, вместе со стулом, поехала на репортера.

Мелькнули пятки.

— Магнитофон! Забыли магнитофон!..

Некий ох, звук падения… Неясное бормотание… Троекратное «извините»… Лар возвращается, отирая пот.

— Черт бы тебя не взял! С твоими книжками и вообще!..

— Ты что, я-то при чем? Я же тебя выручил, гипио-завр,

— А если бы он тебя узнал? Жареный матерьяльчик? Перестарались. Шоковая реакция.

— Чем вывел?

— Обещанием встречи с упомянутым коллегой.

После разрядочного боя вспомнили, что пора возместить утраченные калории и продолжать выяснение шахматных отношений. Гипнозавр за последнее время разучился проигрывать, давит психополем на е-два.

Запираем кабинет. Пешком, не сговариваясь, ко мне.

Дорогой молчим. Это вот и соединяет — эта возможность молчать вдвоем, свободно молчать, — из этого и рождается то ли телепатия, то ли… Ощутил за порогом, что забежал к Лару не просто так, а по его зову. За теменем колыхнулось мутносизое облачко… В следующую секунду я думал о том, удастся ли сотворить яичницу и хватит ли кофе.

Ужин готов. Лар молчит, косится на шахматы отодвигающе. Есть сообщение.

Я. — Ну давай. Ешь, что задумано.

Он. — Понимаешь. Такие дела. М-м-м…

Приморщивается: значит, серьезно. Обычное начало: минут пять морщится и мычит, пока я не выйду из себя.

Я. — Говори сразу. Сева самоубился?

(Наш общий пациент, алкоголик и депрессивник, талантливый переводчик. Было уже две попытки.)

— Что ты, господь с тобой. Сева сухой, работает. Все в порядке, да не волнуйся же… Ерунда, м-м-м… Понимаешь, дела какие. Оргаев перешел границу.

— Давно перешел.

— Я не о том. Мы ведь тоже с тобой в какой-то степени шарлатаны, и в большой степени, да, и в большой. От нас требуют чудотворства, ведь так, не меньше? А мы соглашаемся, принимаем роль? Да, соглашаемся? И чудеса происходят… А если не соглашаемся?..

— Не жуй жвачку. Что Жорик? Подарил пациента?

— Нет, что ты, зачем. Все спокойно, нормально. Зарезать пообещал.

— Вчера. Только пообещал. И позавчера. Только пообещал. А третьего дня…

— Пообещал выполнить обещание?

— Ну все нормально, ну… Подхожу к диспансеру, а у дверей вот такой громила. — «Доктор Ларион Васильевич Павлов?» — «Доктор Ларион Васильевич Павлов». — «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «А у меня есть ножичек». — «Вот хорошо. Перочинный, да?» — «Да. Я вам покажу». — И показывает — из-за пазухи — вот такой тесак. И стоит. А зрачки расширенные, неподвижные. Психотик — первая мысль, но что-то не то, механичность какая-то. — «Ножичек-то, — говорю, — маловат у вас. Заходите, познакомимся». — А у него вдруг гримаса — я потом доосознал, чья: эхо-рефлекс, оргаевская гримаса, глубокий транс. Развернулся — и шагом марш. Внушение выполнено. А я на работу. Потом два звоночка. — «Доктор Павлов, это опять я. Я вам скоро еще раз ножичек покажу…»

— Стиль знакомый.

— Понимаешь, я сделал глупость. Поторопился и, кажется, все испортил. Пришли двое молоденьких — я коротенько, ладно?.. Из Риги. Жених и невеста. Редкость теперь такая стадия, архаизм, или как правильнее — анахронизм?.. Помолвка была. Она музыкальное училище заканчивала по классу скрипки. Не шло вибрато. В консерваторию очень хотелось. И вот увидала в кино эти самые Жориковы… Как их, забыл… Ну, рывки. Рывки?..

— «Шесть прыжков в беспредельность»?

— Вот-вот. Только, по-моему, пять, неважно. Все эти чудеса. И приехала.

— Техника быстрого счастья?..

— О подробностях не допытывался. «Вам необходимо, прежде всего, сексуальное раскрепощение, только это даст вам возможность со всей полнотой раскрывать ваше огромное музыкальное дарование». Вот эти его слова вспомнила. И какие-то манипуляции, понимаешь ли; какой-то особый массаж. Раза два выходила из транса и обнаруживала себя и доктора в странной позиции. Свои недоумения высказала жениху. Жених, сам понимаешь, вибрато. «Этот человек обладает огромным влиянием, страшной властью..» Не решался даже фамилию Жоркину произнести, с отрыжкой какой-то выдавил— «Нужно передать дело в прокуратуру, но как доказать?..»

— А ты?

— Я?.. Что? Сказал, больше для него, что она молодец, контроль удержать сумела. Что никакой страшной власти… Что наверняка ничего плохого он ей не сумел сделать, скотина, что он всех нас позорит. Что мы им сами займемся, что я лично». Уговорил поехать домой, забыть как можно быстрее. Влезать в процесс, давать показания — измарались бы, изломались, совсем зеленые оба. По-моему, правильно, а?..

— Дальше.

— Вот, дальше. Дальше я думал. Вспомнил еще нескольких от него насилу уползших… Никиту своего вспомнил. Напоказ теплой компании Жорка его заставлял раз восемь рассказывать, как знаменитый секс-дрессировщик Мишка-казак… методом погружения… Мелькнула и такая мыслишка, что она может снова у него оказаться и отыграть назад, внушаема очень… И не придумал ничего лучше, как вломить, ну, ты знаешь мою дипломатию. Конец рабочего дня, народу у него как всегда. Повезло: из двери мне навстречу собственной персоной Георгий Георгиевич в обнимочку с этой парой. Все трое, сразу меня узнали. Она — не видя в упор, жених — с выражением червяка, только что перееханного катком, а Георгий с улыбочкой уже лепит без передыху, запудривает: «Хе-хе-хо, чудесно, чудесно, что вы нас навестили, коллега, гора с горой сходится, хе-хе-хо, мы как раз собирались дружески навестить вас, Нинулечка хотела вам кое-что объяснить, хе-хе-хо, маленькое недоразумение, вам понятно, перенос либидо и немножко фантазии на почве некоторого инфантилизма, это бывает, да, молодой человек, бывает и гораздо смешнее, наш уважаемый авторитетный коллега вам подтвердит, все стабилизируется, хе-хе-хо, мы не допускаем никакого вмешательства в сферу интимных чувств, Нинулечка, подтвердите». — «Да, все чудесно, чудесно… Я пошла к доктору Павлову в неясном сознании. Что-то приснилось, глупость, не понимаю, как я могла… Я чудесно себя чувствую, я хочу продолжать сеансы…»

Короче: слов у меня не было. Плюнул целенаправленно Жорке в физиономию. Повернулся, пошел домой. Ни звука за спиной не услышал.

— А дальше ножичек.

— Ну, ерунда. (Лар начинает жевать.)

— Ерунда, ага. Ешь. На той неделе Жорик выступает в ДК «Молодость».

— Что-нибудь свеженькое? (Лар жует с ускорением.)

— Сеанс гипносчастья по объемной программе. Сходить, что ли.

— Я тоже. (Лар жевать прекращает.)

— Тебе не надо. На сцену вылезешь и начнешь плеваться.

— Не буду больше.

2. Яйца всмятку с высотного дома

Публикатор. — Предыдущий отрывок имел еще несколько рваных вариантов, путаных продолжений и никакой концовки. Сопоставив их с текстами, относящимися к другим временам и событиям, можно предположить, что Лялин начал писать что-то крупное, вроде романа-исповеди, но не справился.

Д-р Павлов. — Вернее сказать, не успел. И никакой это не роман, просто дневник, лабораторные, что ли, записи. Я не знал о них, свой загашник Антон держал от меня в тайне.

Публикатор. — Ваш литературный портрет, с Вашей точки зрения, хорош?

Д-р Павлов. — По фактам врет мало. Насчет портрета не знаю, себя не видишь. Объективности ко мне у Антона никогда не было. Еще в нескольких книгах брал меня как модель и выводил на публику в разных видах: превращал то в счастливчика, легкомысленного брюнета, то в рокового блондина, один раз убил, два раза заставил покончить к собой. Пришлось однажды за такую фривольность слегка помять ему ребра.

Публикатор. — Теперь представим выдержки из подборки писем, самим Лялиным озаглавленной: «Самодеятельные гипнотизеры». Кое-где между письмами и копиями ответов — лялинские заметки и комментарии. В документальной части архива, в отличие от рукописной, царит порядок. Все обращения к Антону Юрьевичу сведем к его инициалам: А. Ю., а концовки писем условимся обозначать точкой в скобках (.), как и я делаю в своих книгах.

(Запись Лялина.)

Если бы гипноз был только гипнозом, все было бы просто.

Действие магнита когда-то безмерно удивляло людей, внушало восторг и мистический ужас. Изумило и маленького Альберта Эйнштейна, почуявшего в компасной стрелке тайну мироздания. Нынче и рядовой школьник может понять, что магнит обнажает ВСЕ-ПРИРОДНУЮ суть: являет отпрепарированно вселенскую силу, соединяющую и разъединяющую все на свете и заключенную в каждой частичке.

Нечто подобное должно произойти с отношением к феномену гипноза, к экстрасенсорике и всяческой психомагии. Именно: отношение к «феномену» — должно смениться отношением к СУТИ всяческих отношений.

Когда человек моментально засыпает при взгляде или по слову, когда по мановению руки перестает ощущать боль, истекать кровью; когда выздоравливает от «неизлечимой болезни» — или наоборот, ни с того ни с сего умирает… Это производит слишком большое впечатление и самым естественным образом воспринимается как сверхестественное.

И нет догадки. И до отупения трудно убедить всех этих пожизненно загипнотизированных, что таинственная, могучая сила — власть колдуна, экстрасенса, чудотворной икопы, гипнотизера и прочая — не извне действует, а ИЗНУТРИ — только изнутри тех, на ком являются чудеса.

Можно назвать эту силу всего-навсего верой — да, можно. И тебе могут как бы доверить «как бы понять.

Не раз замечал, как при моих попытках объяснить чудеса гипноза, только что мною продемонстрированные, — всего лишь ГИПНАБЕЛЬНОСТЬЮ, чудеса внушения — всего лишь ВНУШАЕМОСТЬЮ, чудеса веры — всего лишь ВЕРОЙ, не более, — люди как-то скучнеют. Перестают слышать.

Восприятие гаснет в тот самый миг, когда, кажется, так близко уже, вот-вот вспыхнет чудо самопознания.

..А может быть, так и надо?… Может быть, таким тормозным инстинктом охраняется тайна, равновеликая тайне зачатья, смерти, судьбы?.. Тот же приказ из глубины неисповедимой: не знать, не смотреть, не ведать… Не сметь представлять себе, не мочь и помыслить, как тебя (именно тебя!) вбрасывали в этот мир, куда волокут и как будут выбрасывать… Может быть, в этом и высшее милосердие?

Что заставляет меня продолжать попытки раскрыть глаза прирожденно самослепым? Если они узнают, поймут, КАК верят, КАК чувствуют и КАК думают — если УВИДЯТ себя — не будет ли это психоядерной бомбой?

В отличие от законов и сил первоприродных, осознание сил Природы Второй — Психики (а может быть, как раз САМОЙ Первой?..) — меняет их действие. Создает другие законы. Другую психику. Осознав себя, прежним остаться уже нельзя.

НАСТОЯЩЕЕ самопознание — это расставание с собой. То ли зачатие, то ли смерть.

Спрашивается — зачем?

Душа узнать себя боится. Тысячелетиями длится сон духа, вязкая дремота отцов и школьников примерных, чреватая в дальнейшем рвотой с параличом сердечных нервов…

Ты маленький, тебе вдолбили уже под дых, что мир не розов. Как жить, чтобы тебя не били? Заняться боксом и гипнозом.

В те времена я верил слепо в смирительные упрощенъя, не чуя запаха вертепа, не слыша музыки прощенья.

Флюид, в надбровие зашитый, в плену житейских отношений вначале был простой защитой, затем потоком искушений…

А. Ю.

Я учусь во 2 классе. Я хочу стать гипозом. Я читал детскую энциклопею про гипоз что нада каждые дни сматреть в точьку по 10 минут и слушать будилник а патом в глаза внемательно усыплять. Я уже делаю гипоз на бабущку но ана не хочит а с Варькой получа-еца это наша собака тоже старая. Раскажите мне про гипоза я хочю все узнать как вы. А правда вы можите усыпить кракадила?

Антоша (.)

А. Ю.

Я перешел в 7-й класс, учусь я хорошо, здоровье мое нормальное.

Я хочу быть гипнотизером, а получается совсем другое. Каждый день утром я ложусь в неудобную позу опираясь на батарею и смотрю на далеко удаленную маленькую точку и так сижу по 10 минут. Так учит детская энциклопедия. Но у меня получается только дурацкий взгляд, так сказала мама, и ничего гипнотизерского. Когда я ложусь спать, я расслабляюсь, закрываю глаза и представляю небо, так нас учила тренер по плаванию, она тоже знает гипноз. Но когда я вижу внутри себя небо, оно начинает качаться и куда-то меня уносит, я засыпаю и ничего больше не помню.

В книге «Из школы во Вселенную» я прочитал, что легче всего гипнотизировать курицу. Летом мы были у дедушки в деревне, там много кур, но ни одна не поддалась, все кудахчут и убегают.

Я знаю, что сразу гипнотизером не станешь, но должны же быть хоть малейшие сдвиги?

Досвидание. Саша (.)

(Запись Лялина на полях.) Сдвиги кое-какие бывают, да.

А. Ю.

Месяца три назад в нашей школе выступал гипнотизер Олег Федоренко. Его выступление на меня очень сильно подействовало, я увлекся гипнозом. Начал проводить опыты в нашем классе, подражая ему. Первые опыты были неудачными, но я не падал духом, и через неделю после выступления один мой товарищ, Гена, оказался в гипнозе. Я испугался и сразу же разбудил его. На следующий день новый успех: второй товарищ оказался в гипнозе, Вовка. У него открылась сильная внушаемость, он глубоко уснул, но слышал и исполнял все, что я ему внушал, и во сне по моему приказу ходил. Причем удивительно, что, не открывая глаз, Вовка все как бы видел, ни на что не наткнулся. Опыт я проводил в нашем школьном буфете, он не почувствовал даже, как кто-то запустил в него сзади булкой, попав в затылок, так что крошки разлетелись, а ему хоть бы что. У Вовки до этого сильно дергался лоб и нос, он вообще нервный, а я внушил, что теперь он не будет дергаться. Разбудил. И вы представляете, лоб больше не дергается, только нос. Я поверил в свои силы и начал гипнотизировать всех подряд.

Но однажды я поступил неосмотрительно: показал свои опыты перед учительницей по зоологии. Разразился скандал, дошло до директора. Мне запретили проводить опыты. Я был страшно огорчен, даже плакал…

Несмотря ни на что, я буду продолжать развивать в себе способности к гипнозу. Хотя я и не буду ни профессиональным гипнотизером, выступающим на сцене, ни психотерапевтом, как Вы, это умение потребуется везде, особенно в Космосе. Я хочу стать астрофизиком. Поэтому я очень хочу познакомиться с Вами лично. Очень прошу Вас!!!

Дима (.)

(Запись Лялина.)

У нас в школе гипнотизеры не выступали. Время было темносерое, мокрое. Доходили иногда только слухи.

— Читали?.. Знаменитый Вольф Мессинг обнаружил свою фантастическую способность к гипнозу в трамвае. Глядя в глаза, протянул контролеру пустую бумажку: вот мой билет. И контролер — вы только подумайте! — контролер…

— Да вы что, быть не может. Принял за чокнутого, вот и все. Или за кого-нибудь из этих… Я имею в виду не этих, а тех.

— Да говорю же вам, надорвал бумажку, сказал: пожалуйста — хлоп — и уснул.

— А трамвай сошел с рельс?..

А. Ю.

Однажды, это было сегодня, я шел домой и вдруг мне в голову пришла мысль.

Мне почему-то подумалось, что именно в этот момент на меня с высотного дома скинут яйцо всмятку. Я очень живо представил себе это событие и подумал, что яйцо упадет за шаг от меня. Я далее подумал, что это произойдет, когда я буду входить в подъезд. Представьте же мое удивление, когда действительно, лишь я вошел в подъезд, возле него шмякнулось оземь яйцо всмятку.

Я склонен думать, что возникли какие-то биотоки, потому что мысль о яйце пришла ко мне стихийно, а не в результате цепочки размышлений. Может быть, тут имела место телепатия? Или гипноз?

Ученик 9-го класса Адик (.)

(Запись Лялина.)

Ничего особенного, малое ясновидение. Яйца всмятку летят на всех, не все замечают.

А. Ю.

Пишет Вам ученица 10 класса Татьяна Д. Прочла недавно Вашу книгу… И даже пробовала заниматься аутотренингом, но не хватило терпения.

Я была удивлена вашими опытами по гипнозу. До этого я смотрела документальный фильм, там показали несколько сеансов лечения алкоголизма.

У меня у самой пьет мать. Отец тоже, но его сейчас нет… Отца я не люблю, а маму очень люблю и боюсь потерять… Предлагала лечиться, но она ни в какую, говорит, что сама может не пить. Целую неделю терпела, а вот теперь опять все сначала…

Вы знаете, я раньше мечтала стать врачом, но потом поняла, что стать им не смогу, потому что крови боюсь. От одного запаха эфира и то плохо делается…

Я когда даже занозу кому-нибудь вытаскиваю, боюсь, не будет ли больно. Но теперь, после десятого, твердо решила идти в медицинское училище. Хочу работать с наркологами. И не только лечить людей, которые идут добровольно, но и привлекать таких, которые не хотят, ходить к людям домой, убеждать лечиться… А главное, спасать детей, у которых такие родители. Этому я хочу посвятить всю свою жизнь. Вам, наверное, это кажется очень детским, наивным?..

В этой работе я возлагаю большие надежды на гипноз.

Прошу Вас ответить: как стать гипнотизером?

Мне сказал один парень из нашего класса, что для этого нужно иметь особую форму бровей, лба, особое выражение глаз — как у Вас на обложке книги. Но если нет ничего такого, может ли обыкновенный человек стать гипнотизером? Какой институт нужно кончить?

И еще: может ли женщина быть гипнотизером? Что главное для гипноза? (.)

(Ответ Лялина, копия. С сокращениями.)

…Все правильно ты задумала, Танечка, все получится, если захочешь по-настоящему. С мамой — крепись. Не безнадежно.

Гипнозом, Танечка, заниматься можно, только получив врачебную квалификацию. А главное… Трудно измерить, сколько всего нужно. Я начинал, мало понимая, имел уже и диплом и все равно делал ошибки и поступал не всегда по совести. Главное вот: вера в святость своего дела. (А не «в себя», как многие думают.) Внешность не имеет никакого значения. Гипнотизировать может и женщина. (Читала недавнюю сенсацию, обошедшую все газеты? Две миловидные девушки загипнотизировали банковского кассира. Журналистам это очень понравилось.) И ребенок может гипнотизировать, и автомат даже.

Только не думай, прошу тебя, что гипноз — волшебная палочка. Как всякая сила, может работать и на великое благо, и на ужасное зло. Как всякое лекарство, может быть и спасительным, и бессильным, и вредным. Когда вникнешь — увидишь сама, что между таинственным гипнозом и обыкновенным общением нет границ, что это разные разведения одного и того же. Все мы управляем друг другом.

И влюбленности в дело, и состраданья больным и несчастным — мало.

Без понимания гипноз, как и все на свете, как и любовь, — страшная глупость. (.)

(Запись Лялина.)

…Бог мой, как же длинна всемирно-гипнотическая история, и как коротка память человеческая. Как торопимся прописаться в Вечности. Как назойливо принимаем искорки уразумений за огни постижения.

Около века тому назад знаменитый парижский профессор Шарко объявил самыми внушаемыми существами на свете истериков, а в сверхпревосходной степени — истеричек. Как самозабвенно они впадали в гипноз, как застывали и как засыпали, что только ни выделывали по воле блистательного корифея… Демонстрировали и знаменитые «стигмы» — фигуры и надписи, возникающие на теле по мысленному приказанию, и телепатию, и видение насквозь, и черт знает что.

А как охотно вылечивались и еще охотней заболевали опять, чтобы еще раз показаться чудотворцу и толпам благоговеющих учеников.

Наблюдения подтвердились — но лишь в пределах Франции, да и то не везде. У немецких гипнотизеров с истеричками почему-то не клеилось, получалось бледно; у русских и вовсе наперекосяк: обострения, ухудшения и без того невыносимых характеров. Англичане пришли к выводу, что самые внушаемые граждане — ни в коей мере не истерики, способные лишь на лживость, упрямство и дешевую театральность, и не больные вовсе, не психопаты, а самые что ни на есть простые, здоровые, как лошади, фермеры. Немцы и австрийцы получали фантастические результаты с молодыми солдатами; русские — с дореволюционными алкоголиками, но потом алкоголик пошел не тот…

Феноменальные, лучшие в мире французские истерички ушли вместе с Шарко.

Внушаемость — дом, ждущий Хозяина…

(На полях письма, рукой Лялина.)

Это письмо сперва показалось поддельным, от взрослого. Очень грамотное. Четкий, сложившийся почерк и даже почудилось, чей-то знакомый…

А. Ю.

Пишет Вам ученик 7-го класса. Заставило меня написать Вам, знаменитому врачу и психологу, то безвыходное положение, в которое я попал…

Сначала немного о себе: отличник, занимаю призовые места на городских олимпиадах, пользуюсь авторитетом среди одноклассников…

Такой я сейчас. В начальных классах я был совсем другим. Часто пропускал уроки, не выполнял домашние задания, имел лишь две четверки за учебный год. К концу второго понял, что учусь для себя. Чем настойчивее буду овладевать знаниями и прописными истинами, тем больше у меня будет шансов пробиться в люди в будущем. Понял, и в коренную изменил свою жизнь, идеалы, цели. С тех пор прошло уже много лет, но я по-прежнему остался верен своим идеалам…

Все бьшо бы хорошо и дальше, и я бы вам никогда не написал, если бы не сломал ногу так неудачно. Это стало причиной самой большой беды в моей жизни. Почти весь учебный год пролежал в больнице, очень сильно отстал по немецкому и ряду других предметов. С первых же дней в школе учителя намеками и недоговорами начали меня подготавливать к тому, что придется остаться на второй год. Да я и сам знаю, с такими знаниями за седьмой класс мне в восьмом делать нечего. После выписки начал усиленно заниматься, но если даже и до конца года сохраню этот темп, то все равно не успею пройти программу. Что мне делать??!! Смириться и остаться на второй год?! Но это для меня равносильно самоубийству! Целый год будет зачеркнут в моей жизни! А кто его знает? Может быть, в будущем он мне будет крайне необходим! Да где его тогда взять?-

Передо мной встала проблема: как ускорить обучение в несколько раз. Чтобы ее разрешить, я обратился к медицине, к гипнозу. Мне не стоило большого труда подобрать соответствующую литературу. Но где достать человека, который смог бы мне помочь? Ведь таких людей очень мало! С этим вопросом я отправился к знакомому библиотекарю. К моему удивлению он принес из читального зала Вашу книгу… Я не понял сначала, чем мне может помочь аутотренировка. Ведь ей надо долго заниматься, а времени у меня в обрез. Размышляя так, я невольно перелистывал книгу, и вдруг… На стр. 19 мой взгляд упал не следующие строки:

«Один нечаянно загипнотизированный мною парнишка…»

Несколько секунд я сидел как вкопанный. Держать в руках ключ к решению самой большой в моей жизни проблемы и не видеть его!!!

Шесть часов потребовалось, чтобы прочитать книгу, и вот я уже пишу Вам, пишу, а сам волнуюсь, вдруг Вы откажетесь?..

В своем письме я хотел бы попросить Вас сделать следующее: записать свой голос со всеми словами, паузами, расстановками, как во время Ваших сеансов. Только слова подберите, пожалуйста, с таким расчетом, чтобы они были употреблены с целью ускорения восприятия информации. Голос запишите на магнитофонную ленту и вышлите мне. (Деньги лежат в конверте.) Пассы, жесты мне заменит сила воли и настойчивость. Я уверен, что они вместе с вашей записью будут представлять мощное оружие обучения. Заранее согласен о результатах этого опыта сообщать Вам ежемесячно; ведь после того, как я пройду программу седьмого класса, я и далее буду заниматься при помощи гипноза. Поторопитесь, пожалуйста, с ответом, ведь от него будет зависеть дальнейшая моя судьба, и я, естественно, буду волноваться. Прежде чем мне ответить, подумайте. Ведь практически все, о чем я Вас прошу, Вы можете сделать. И пусть то, что написано здесь, останется строго между нами, об этом я не говорил даже с мамой.

До свидания. С уважением, Витя (.)

Квитанция перевода на… р.

Копия телеграммы: НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИ ДЕНЬГИ КОГО ВЗЯЛ ЛЯЛИН

(Запись Лялина, подколотая к телеграмме.)

Жорик Оргаев номер какой-то, психологический двойничок — да, и почерк… И Жорик учился отменно и отличался, при надобности, книжно-взрослыми оборотами речи. Логичность та же.

Жорка, однако ж, был развитее порядка на три и несравненно предусмотрительнее. Деньги не слал бы ни в коем случае, покупать начал бы с замаскированных комплиментов, ими бы и закончил. Разжалобить постарался бы сдержанно, скромнейше попросившись в спасаемые исключительно ради последующего самопожертвования.

Человечки такого типа обычно довольно рано осознают свою цель: овладеть собой — чтобы владеть другими. Манипуляторы начинаются в колыбельках — и начинают всегда с самоусовершенствования. Можно их щелкать по носу, но такая острастка действует наоборот. Не знаю, как с ними правильно поступать.

3. Сергей Неронович Гулливер

А. Ю.

Я рабочий на стройке, 25 лет. Прочитал вашу книгу, помогла выжить…

Выступал у нас год и восемь месяцев назад гипнотизер Лапотков. Я был на пяти сеансах, под гипнозом оказался три раза. Выходил вместе с другими загипнотизированными на сцену. Что там делалось со мной, почти не запомнил, но ребята, бывшие со мной и не уснувшие, рассказывали. Удивительные дела!.. Превратил меня Лапотков в римского императора Нерона, сказал: «Приказывай, император». И я произнес, оскалившись:

— Отрубить голову кариатиде!

Сам я этого абсолютно не помню. Про Нерона ничего не читал, только в школе по истории, кажется, проходил, а что за кариатида такая, вообще понятия не имел. Потом прочитал в словаре иностранных слов.

Был на этом же сеансе собакой, лаял из конуры, метался на цепи; был петухом, кукарекал, хлопал крыльями, то есть руками, себя по бокам, клевал зерна, искал червяков… Был Эйнштейном, принимал какую-то ученую делегацию, показывал приборы и чертежи, произносил малопонятную чушь про мировые катаклизмы. И Гулливером был, разговаривал с лилипутами, поднимал на ладони, что-то там для них строил, корабли из моря вытаскивал. Ребята говорили: ходил на цыпочках, очень смешно ноги поднимал, чтобы не раздавить.

А вот это запомнил сам: когда Лапотков меня разбудил и спросил: «Как вас зовут? — я сказал с полным убеждением: «Сергей Неронович Гулливер» (а я Сергей Петрович Конягин), и не мог долго понять, почему все мои лилипуты вдруг жутко выросли и так страшно смеются.

Решил больше не поддаваться. Попросил Николая, напарника моего, щипать меня и толкать в следующий раз, если потянет в сон. И действительно, на четвертом сеансе опять куда-то поплыл, еще до начала счета. Только при одном взгляде на этого Лапоткова уже глаза заволакивает, особое у него лицо, хотя вроде бы неприметное… Уже почти отключился, тут Николай мне изо всех сил начал уши крутить и тереть, как пьяному. Оклемался. А Николай сам застывать начал, как свечной воск, минуты через две, я его тоже едва открутил. На пятом сеансе держались за руки, слегка выпив для поднятия духа, щипали друг друга, продержались нормально.

После этих сеансов я так и хожу у нас в общежитии под прозвищем «Сергей Неронович Гулливер». Отшучиваюсь: «Смотрите у меня, кариатиды поотрубаю».

Вам все это наверняка мало интересно — наэкспери-ментировались, навидались и не такого. А вот я просто заболел, заболел гипнозом. Не в смысле плохого самочувствия, нет, все нормально, работаю, учусь в заочном политехническом, собираюсь жениться. Но гипноз стал просто какой-то навязчивой идеей, дни и ночи думаю, не могу успокоиться, забросил даже любимую гитару… Вошло в голову, что я должен сам овладеть гипнозом. Во что бы то ни стало! До такой степени, как этот Лапотков, и даже сильнее! — чтобы всякого мог погрузить в гипноз не только по его желанию, но и против воли. Вот так!..

Кстати, потом мы узнали, что Лапотков этот не психолог, как себя называл, а то ли разжалованный тренер, то ли сокращенный актер. И будто его несколько раз выволакивали вдребезину пьяным из ресторана нашего райцентра, а потом посадили. Но может быть, это просто сплетни.

Уже больше года я занимаюсь гипнозом сам, ищу литературу, изучаю… Почти каждый день провожу хоть какой-нибудь опыт над кем-то из окружающих или над собой. Стою, например, у стены, смотрю в точку, пока не начинаю непроизвольно падать назад — одно из моих упражнений, придумал сам… Просто не в своей тарелке себя чувствую, если не поработаю.

Первое время ничего не получалось. Усаживал, укладывал моих испытуемых — ребят с работы, из общежития, из соседних дворов — так и эдак, ходил вокруг, делал пассы, гладил, бубнил, считал, приказывал, глядя в глаза, и прочее — никакого толку, одно ржанье — все начинали ржать, и я вместе со всеми.

А потом вдруг прорвалось. Начало получаться!

(Подчеркнуто Лялиным. Подколотая заметка. — Вот, вот… «получиться» у самодеятельника может и сразу — как выигрыш в лотерее, — а может лишь после изрядного числа неудачных проб. Но если упрям, получится наконец обязательно: сработает простая статистика, как на рынке: и самый залежалый товарец у захудаленького продавца кто-нибудь да возьмет. При гипнозе удачи и неудачи оказывают удвоенное психологическое влияние: и на «субъекта», и на «объекты». Когда косяком неудачи, из круга «неверие-самоневерие» выбраться нелегко. Зато ежели вдруг «прорвется» — попробуй останови! В этот миг, обалдев от восторга, доморощенный гипнотизер или экстрасенс полагает, что вот — «открыл, наконец, свой дар», не подозревая, что всего-навсего вытянул долго не попадавшийся счастливый билетик.)

…В первый раз испугался ужасно: вижу во время счета, что у одного из моих подопытных глаза начинают мутнеть, лицо разглаживается, веки опускаются… Едва досчитал, сразу же даю команду: «Проснуться» — а он не просыпается! Не шевелится! Меняю внушение: «Проснешься при окончании счета в обратном порядке и хлопке в ладоши». Проснулся, но глаза еще минут пять были мутными…

В другой раз после рабочего дня посадил троих наших ребят на бетонную плиту, с упором ног в землю и встал напротив. Приказал смотреть мне в переносье не отрываясь. Начал внушать жестким голосом: «Сейчас тела ваши будут тяжелеть. Ноги будут врастать в землю. Как корни, врастать в землю… Вы одеревенеете, одеревенеете… Вы не сможете оторвать ноги от земли. Ноги врастают в землю…»

Закончил внушение. Велел попробовать подняться. Двое поднялись, один легко, другой тяжело. А третий не может. Сидит, как прикованный. Продолжает на меня смотреть, не отрываясь. Я ему: «Ну все, хватит.

Теперь вставай. Все, конец». — А он все сидит. Пытаюсь поднять… Действительно, будто в землю врос! Невозможно оторвать, свинцовая тяжесть. Глаза стеклянные… Втроем подняли его с ребятами — начали расталкивать, тормошить. А он не реагирует, как вкопанный стоит. — «Витька, ты что?» — Ни звука. — «Кончай прикидываться». — Молчит. — «Ну, давай поговорим. Ты что сейчас чувствуешь?» — Молчит, только пытается промычать что-то. Речь отнялась. Целый час так простоял, крутились мы вокруг, так и эдак… Я внушал: «Говори! Можешь говорить!» — никакого толку, ни слова. А ему домой идти, жена ждет, ребенка из садика забирать…

И тут осенило, вспомнилось: надо же его снова усыпить, как делал и Лапотков, меняя программы внушений, сперва опять усыпить!..

Посадил, дал команду «Закрыть глаза, спать. Спать спокойно. Спать глубоко, спокойно…» Смотрю — задышал ровнее, порозовел. Внушаю: «Сейчас сможешь легко говорить. Отвечай мне, как себя чувствуешь?» — «Нормально». — Тут ребята вздохнули, а с меня градом пот… — «Теперь на счет десять проснешься. Говорить будешь легко». Проснулся. Речь нормальная. О том, что с ним было, не помнит. Сколько времени прошло, не имеет понятия. Втроем домой проводили. Ничего не сказали…

После этого случая с месяц ни над кем никаких экспериментов не проводил, зарекся. А потом опять потянуло, не смог себя превозмочь. Да и просили ребята — показать чудеса. Уже поняли: что-то есть и во мне… Старался поосторожнее. Кое-что прочитал, кое-что понял… Знаю, что не имею никакого права экспериментировать над людьми, но это сильнее меня. Я должен превзойти Лапоткова!..

Однажды вечером у небольшого пруда за стройплощадкой собралось нас семеро, в том числе две девчонки, Люся и Вера, отделочницы, и одна женщина постарше, Анна Ивановна, бетонщица. Две бутылки имелось. Развели костерок, хотели уже начать обычное, как вдруг Вера мне: «Ты бы, Нероныч, бутьшку заколдовал сперва». Николай: «Чтоб не горькая была». — «Нет. Чтоб не пить. А то все одно… Нероныч может и без вина опьянить». Анна Ивановна: «Да уж Гулливер наш колдуном заделался, это точно». Я: «Без вина напоить могу. А куда его девать потом?» Люся: «В землю закопаем до праздников». Николай: «За нами не пропадет».

Сажаю их в круг. Смеркается. Небо чистое. Беру из костра обугленную палочку. Поднимаю вверх. Приказываю неотрывно смотреть. Слушать внимательно… Начинаю счет…

И тут вдруг что-то со мной случилось.

Почувствовал, что тело мое потеряло вес и, как бы приподнявшись над землей, начинает медленно покачиваться, совершать странно знакомые движения руками, ногами, шеей… Будто танец какой-то… А вместо обычных слов — другие начали вырываться, непонятные, но знакомые. Помню отчетливо, как ребята тоже начали в такт мне покачиваться и что-то произносить. Ритм стал убыстряться, каким-то жестом я поднял их, пошли вокруг костра, быстрее, быстрее — пляска и какая-то песня или заклинание, что ли, с совершенно особенным, непередаваемым ощущением… Не переставая двигаться, подкладывали дрова в костер, обменивались жестами, восклицаниями, ели в движении… Вдруг Николай хватает лопатку, встает на четвереньки и быстро-быстро начинает копать. Хвать бутылки — и в яму, забросал землей, завалил камнем. А глаза сверкают, как угли…

(Запись Лялина на полях. — Пробуждение унаследованного магического архетипа, состояние первобытности, шаманское действо.)

…Очнулись все разом после какого-то единого звука: «А-ха-ва-а-а-ах!..»

Друг на друга смотрим обалдело. Потом в хохот — все разом, и ну рассказывать наперебой, кто что пережил. У всех и разное, и одно… Николай сказал, что был негром африканского племени, у которого бог леопард, и плясал пляску леопарда, а закопанные бутылки — черепа двух казненных колдунов. Анна Ивановна была маленькой девочкой. В своей родной деревеньке под Костромой собирала землянику, грибы, козу домой загоняла. Люська была русалкой, Верка — лебедем…

А про меня все дружно сказали, что как только я встал напротив них, так начал светиться каким-то голубоватым светом: над головой и от рук вроде сияния, потом прибавилось золотистого. Вот в этот миг в них и вспыхнуло…

Подобное больше не удавалось.

Удается, правда, другое. Уже у троих ребят из нашего общежития снял тягу к куреву. Одного парня из моей бригады, вот этого самого Витю, освободил сразу и от головных болей, и от пьянки. Очень сильно он поддавал, уже выгонять собирались. (Сам после тех сеансов не пью, но курить продолжаю.) У одной женщины из поселка снял страх. (На нее напали вечером хулиганы, не могла после этого выходить из дома. Собирались уже в психиатрию класть.) Ребятишкам-подросткам, над которыми издеваются, внушаю смелость, уверенность в своей силе. И представляете — один такой мой «пациент», Санька, хилый и вялый парнишка, «козел отпущения», после третьего сеанса пошел в секцию самбо. Теперь его побаивается и шпана.

С ним у меня, кстати сказать, в первый раз получился и опыт мысленного внушения… У него очень быстро наступает расслабление всех мышц, «восковая гибкость» и полная нечувствительность к боли. Можно колоть руку иглой — никакой реакции, кровь почти не выходит. Но отключения памяти не происходит, все потом вспоминает, говорит «видел сон».

Погрузил в гипноз. Приказал открыть глаза и смотреть внимательно на меня. — «Сейчас я буду представлять цифры, буквы, слова, картины и передавать тебе, прямо в твой мозг. Ты тоже будешь все ярко видеть и называть…»

Из восьми цифр: 3, 7, 1, 9, 2, 5, 0, 6 — он верно назвал все, кроме двойки и нуля — вместо него 10. Я хотел дать еще несколько, но почувствовал, что больше не смогу рисовать их в воображении, перешел на буквы. Из десяти семь, тоже неплохо, хотя теоретически может объясняться случайностью…

Но самым убедительным (не для науки, конечно, для меня только) было внушение образов.

Сперва я представил себе вольно бредущую по прерии лошадь, мустанга-иноходца, помните эту повесть?.. Кажется, Сетон-Томпсон? — Помню только, что как раз в возрасте Саньки я прочитал про этого мустанга и влюбился в него, пытался даже рисовать. И вот вспоминаю — рисую в себе, как бы сам делаюсь мустангом, забыл даже о Саньке, гляжу сквозь». А он вдруг улыбается и говорит: «Конь!» — меня даже дрожь взяла.

Маленький передых — велю опять закрыть глаза и расслабиться. Снова открыть… Не знаю сам, почему, всплыло перед глазами лицо первой моей любви. Еще до армии… Вдвоем в парке, на скамейке. Теплая ночь… Опять забываю про Саньку, смотрю в себя… в нее… А он начинает медленно отводить глаза, и гляжу — вспотел. «Что?.. Что увидел?» — «Там… Сад… Луна-Лавка какая-то… Целуются… Папиросы…»

…Извините, на этом месте надолго остановился, не мог писать.

Прошло три с половиной месяца. Многое изменилось.

Уже спокойнее отношусь к гипнозу. Гипнотизирую только если кто-то попросит и если чувствую, что могу хоть чуть-чуть помочь. (Уверенности нет никогда.) Достал копию старой книги «Черная магия». Отвратительный бред, сжег эту пакость. Уже нет желания гипнотизировать людей против воли, наоборот. Понимаю: дикое это было желание, злобное. Тоща, после Лапоткова — хотелось доказать самому себе..

Думаю теперь, что ни способность гипнотизировать, ни впадать в гипноз — свойства не исключительные, а присущие всем, только в разных видах и степенях. На низших ступенях ничего не увидишь, кроме привычного. А на высших открываются другие миры.

Скоро получу диплом инженера-строителя. К будущей специальности равнодушен, но… Второе высшее образование?.. Я и этот-то диплом едва вытяну, над книгами засыпаю безбожно.

Если не найдется совета, то, может быть, Вам будут просто любопытны некоторые детали моей гипнотической болезни. Она прошла, но еще не совсем. (.)

(Копии ответа нет — есть записка Лялина на конверте.)

Совет нашелся, не для печати. Помимо того, постарался разъяснить, что гипнотическая болезнь общечеловечна и многолика, как человек; что и я переболел ею в довольно опасной форме; что ни врачебный диплом, ни даже особый гипнотизерский, будь и такой в природе, гарантии не дают, — что нет вообще никаких гарантий от злоупотребления чем бы то ни было.

Аллегорический монумент Внушаемости я бы воздвиг в виде колосса со страшной мускулатурой, обросшего со всех сторон шерстью, с крохотной головенкой, голенькой, как у новорожденного, с макушкой в виде горлышка откупоренной бутылки, она же — глаз. Рот открыт, навсегда открыт. У основания, под чудовищными стопами — развалины храмов, горы трупов, груды оружия, тела танцующие и совокупляющиеся, машины, игральные карты, книги, музыкальные инструменты, леса строящихся городов…

В символическое пространство следовало бы также ввести некоего Идола, он же Реальность, — то, на что смотрит глазок, какую-нибудь вращающуюся гипнотическую погремушку. В одной руке пылающее сердце, другую обвивает змея. И еще один глаз, незрячий — на затылке, под пленкой — символ тайного сопротивления…

Публичная демонстрация гипноза была запрещена в СССР еще в двадцатые годы. Я узнал об этом на собственном публичном сеансе, сорок восьмом по счету: кто-то прислал записку с указанием даты и номера соответствующего постановления.

Запрет не действует и забыт. Он и не мог подействовать. Гипноз растет из земли, гипноз живет в хромосомах.

Один прощелыга в Гаграх назвал свою программу скромненько и со вкусом.

ЧУДЕСА БЕЗ ЧУДЕС ПСИХОИНДУКЦИЯ БЕЗ ГИПНОЗА

УПРАВЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕКОМ

ФЕНОМЕН СВЕРХВОЛИ

Помощь желающим увеличить свои возможности и разрешить личные проблемы

Сеанс проводит психоиндуктор Смертельный

Интересно, подумал я, — псевдоним это такой убойный или нечаянное совпадение с истиной, каких в жизни много?..

Крупный, мясницкого типа мужик, с колючими светлыми глазками, безбровый, наголо бритый. В строгом сером костюме. Сочный снисходительный бас. Опускаю повторы и утомительную безграмотность.

— Я не занимаюсь гипнозом, это медицинское дело, полезное для больных, известное всем, в нем нет ничего, кроме условных рефлексов. Гипнозом пользоваться может каждый, после соответствующего обучения. Моя же задача — показать вам феноменальные возможности мозга, данные лишь единицам, особо одаренным природой. Психоиндукцией может владеть только человек, наделенный сверхволей. Такие люди — я один из них — способны управлять другими людьми взглядом, словом, движением, мыслью — на любом расстоянии и в любое время. Ничего сверхъестественного, никакой мистики. Научно давно доказано, что человеческий мозг работает на биоэлектрических импульсах, передает информацию, управляет мышцами, органами. Каждому импульсу соответствует волна определенного диапазона и интенсивности.

А что такое сила воли? Способность концентрировать импульсы в одном направлении. При этом, соответственно, концентрируются и волны. Образуется психоиндукционное поле той или иной мощности. Это уже доказано во множестве научных экспериментов. Психоиндукционное поле и является фактором воздействия на человека. Однако у обычного человека способность концентрировать мозговые импульсы ограничена. Вы хорошо знаете по себе, как трудно сосредоточиться, какие усилия надо приложить, чтобы вам повиновались. Вы и себя-то не можете заставить сделать простейшие вещи — например, уснуть или проснуться, перестать бояться, полюбить или разлюбить, вылечиться от болезни — вам необходима для этого чья-то помощь, не так ли?.. Если бы у вас была достаточно развита сила воли, никакой помощи вам бы не требовалось. Но силу воли можно развить, только постигнув секрет концентрации мозговых импульсов. Это совсем не просто, хотя принципиально вполне возможно, как, например, прыгнуть выше двух метров. Можно, но не всякому. Тренируйся сколько угодно, но начиная с какого-то уровня решающую роль играют врожденные свойства.

В моем случае особые волевые данные выявились с раннего детства. Еще пятилетним мальчиком я заставлял бабочек садиться на мои ладони, сосредоточив взгляд, управляя их полетом. Я мог также без труда заставить соседскую собаку залаять или замолчать, будучи для нее невидимым, и на большом расстоянии командовал своим котом. Меня никогда не ужалила ни одна пчела. Своему дяде, любителю-рыболову, я приманивал к берегу рыбу и заставлял клевать. Вскоре обнаружил, что могу управлять и людьми, сейчас вы это увидите… Уже в двенадцатилетнем возрасте мне ничего не стоило усыпить товарища одним взглядом, сделать абсолютно нечувствительным к боли, заставить увидеть сон или бесстрашно пройти по карнизу. Дальше начались опыты по увеличению мозговой энергии. Никаких чудес, все материально. Меня освидетельствовали пять виднейших ученых, в том числе академик Копиркин, и признали выдающимся феноменом.

Сейчас во всем этом вы убедитесь на себе. Прошу сохранять спокойствие. Гарантируется безвредность, а при необходимости помощь.

Полнейшая сосредоточенность, никаких отвлечений, все вопросы потом. Шутники и притворщики пусть пеняют на себя… Г-р-рмм… Внимание. Начинаем сеанс психоиндукции. Внимательно. Пристально. Внимательно. Пристально. Смотреть… В точку… Смотреть… В точку…

Смесь наукообразия и вранья, гипнотический винегрет. Такие вот дяденьки и провоцируют бред воздействия у склонных к тому натур.

Работал этот тип, надо признать, отменно, как сытый кот с дрессированными мышатами. С брезгливой улыбочкой отделил от большой группы группку поменьше. (Освобожденных обнадежил: «У вас волны грязные, красного не пейте, все будет в порядке».) Из этой группки — еще поменьше, еще — и наконец, оставил на сцене троих: Курочку, Булочку и Медведика — паренька со стоячей шапкой рыжих волос, похожего на игрушечного медвежонка. Славная, простодушная мордаха….

Именно, именно! Сомнабулы не безвольны, ни в коей мере. Они могут быть и гениальными существами. Дверь в тайная тайных — ВЕРОСПОСОБНОСТЬ — открыта у них настежь, они внушаемее других, потому что чище (Пушкин: «Отелло не ревнив, он доверчив»). Таков до сих пор и мой Лар Павлов, во всем своем зрелом гипнотическом великолепии; таким, кажется, был и я…

Невзрачная Курочка, лет семнадцати, стала Курочкой на восьмой минуте после закрепления транса, а пышненькая Булочка превратилась в Семечко. Еще миг и…

Клюнуть не удалось: команда «Стоп» превратила ее в Статую. А Семечко начало прорастать, пустило стебелек, развернуло листики (потрясающая пантомима, возможная только в таком состоянии) — выше, пышнее… А Статуя все стоит, ей все равно. Вот и Березка выросла, вот цветет сережками, вот трепещет под ветром. Тут и Медведик. Ему захотелось, так приказал Дядя, захотелось… Нет, нельзя Мишеньке лезть на Березку — тут самый смак вовремя остановить — «Стоп! — Так и остался. — Уснул. — Проснулся. — Забыл имя. — Уснул. — Проснулся. — Сейчас мы сделаем волшебный экранчик, а потом будем читать мысли… Дайка лапку. Смотри сюда, я рисую. Всматривайся, следи… Статуя, ты теперь вольная ласточка, летай тут вокруг, делай себе гнездышко, выводи птенчиков. Березка, уснуть. — Проснуться. Ты тоже, Ласточка, вместе с ней поработай, а мы тут поглядим в экранчик… Что это там такое, а? Да это ж мультфильм!»

Медведик безудержно хохочет, хохочет…

Уже не до шуточек, мистический ужас: внушенные галлюцинации. Показал и отнятие чувств — ослепление и полную глухоту: перед носом у Медведика хлопали в ладоши, кричали в ухо, толкали, бросали в лицо бумажки — хоть бы моргнул, нуль реакции. Пока Дядя не велит, ничего не будет.

Я ушел в этот момент, снова себя спрашивая, действительно ли такая власть абсолютна. Практически — да. При элементарной сообразительности легко обойти и инстинкт самосохранения, и стыд, и нравственные барьеры. В полном распоряжении органы чувств, память, весь организм. За единый миг внушается любое самосознание. Да, такую сверхпрограммируемую машину можно двинуть в любом направлении, можно сломать или заставить сломать что угодно. Умножив ее численно, можно собрать огромную армию, уничтожить планету.

Но ведь это всего-навсего младенческая невменяемость. Не попусти, Господи.

Душа теряться не может, но, как видно, перемещается…

…Слегка пританцовывая от нетерпения, еду на самой маневренной из домашних машин, на личном изобретении — колесной электростремянке.

На полках и стеллажах сияет математическая красота — лицо Фанатика организованности, говорящее само за себя. Стройные ряды пронумерованных папок, картотеки, подборки по разделам, тематикам и т. д., статьи, литературные заготовки и разное прочее — все озирается мановением ока, как консерваторский орган, поющий о звездах.

То же самое — в небольшой, но отборной библиотеке и в маленькой художественной мастерской. Ничего лишнего, рациональнейшая расстановка. Идеальный порядок в фонотеке и нотах; в инструментарии — винтик к винтику, а в аптечке что делается, а на кухне! — фантастика, да и только.

Вот в чем секрет: по натуре я субъект немыслимо хаотичный. Припомнить, где, что, когда, положить вещь на место, вести регулярные записи, соблюдать режим — и во сне не снится. Непостижимо. (А ведь есть, есть и счастливцы, у которых это в крови.)

Мама билась со мной отчаянно, я был выдающейся бестолочью — но вот наконец к всходы. Компенсация врожденного порока — да, только лишь, но какая! Уже много лет исповедую НОТ, приравниваю организованность к моральной добродетели и даже назвал одну из своих популярных книжонок вот так, в лобовую: «Цена времени, или как стать порядочным человеком». Людей несобранных считаю более чем больными. Наставляю себя и Пара Павлова (инвалид той же статьи): «Порядок — тот же авторитет: сначала ты работаешь на него, а потом он на тебя. Порядок прежде всего поддерживает самоуважение».

Вот, вот наконец творение закаленного духа, материализованная самодисциплина. Въехав в новую квартиру, я девять месяцев в поте лица созидал из нее Дворец целесообразности, где можно трудиться и веселиться по великому принципу Протянутой Лапы — единственному, по которому только и может выжить аристократ духа: протянул и взял, протянул и выкинул (мусорной корзиной для стихов служит форточка). Если только придерживаешься самообслуживания, строгой умеренности (никаких припасов, ни одной лишней тряпки и миски, ложка деревянная одна на все случаи, по солдатски); если — главнейший принцип — не допускаешь хозяйничать женщин (эксперименты закончены, пишу монографию), то можно помирать припеваючи.

Все было бы хорошо, если бы не досадные мелочишки.

В царстве организованности происходят некоторые недоразумения. Не говорю о такой ерунде, как самоопределение посуды, одежды и обуви (мои болотные сапоги, с тех пор как я бросил охоту, нет-нет да выпрыгивают с антресолей; раз как-то и пустому холодильнику стало скучно, вышел погулять в коридор) — такие штуки знакомы всем, но как прикажете реагировать?.. По необъяснимым причинам исчезают то драгоценные именно в этот момент книги, то необходимейший из рукописных фрагментов, то письмо, требующее безотлагательного ответа, то рецептурный бланк, не говоря уж о позарезных справках и документах. Все находится наконец, но не там, не ко времени!.. Ну какой дьявол, скажите на милость, засунул мою служебную характеристику с тремя отмарафоненными подписями за туалетный бачок? Из-за этого усвистнула ставка в Институте психологии. Однажды перед самым отъездом — такси под окном — сгинул загранпаспорт, с досады запустил в дверь ботинком — из него рикошетом выпорхнул без вести пропавший…

Всерьез подозревал, что в доме орудуют барабашки. Наконец стукнуло.

Энтропия. Тварь гораздо более одухотворенная, чем принято думать («одухотворенная» следует читать, конечно, с обратным знаком), преследуемая, загоняемая в углы, она ведет отчаянную войну за существование, войну воистину не на жизнь, а на смерть. И конечно же, пользуется наималейшей возможностью… Достаточно иной раз неловкого движения или отвода внимания, допустим, к дребезжащему телефону, легкого содрогания потолка от шагов соседей или незаметного сквознячка — ведь и такие микровозмущения способны подчас обвалить Иерихонскую стену или разрушить Рим…

Ну а самое главное, она всегда находит укрывище в изначальной точке своего обитания — не где-нибудь, а в тебе самом. Здесь ее вечный, неразрушимый бастион с подземным ходом в глубину запредельную. Отсюда, отсюда…

Вот и сейчас: никак не могу отыскать в памяти историю одного своего пациента, может быть, главного… На ее месте в соответствующем мозговом окошке оказывается какая-то допотопная расчетная книжка да две обмусоленные зубочистки.

Ага, слышится..

Посмотреть в файле «Чемпионы и рекордсмены», второй стел, стрим восьмой, номер двадцать четыре.

4. По ту сторону Чистых Прудов

На бульваре, в кучке песка, белобрысый широкоголовый мальчик играет в солдатиков. Много-много солдатиков, целый дивизион.

— Тум-бара, пу-пум-бара!_ Ать-два! Огонь — пли!.. Пвф-ф-ф!..

Я подхожу. Я в таком же возрасте. Завязываю знакомство:

— А у меня спички есть.

— Нельзя. Бабушка. Тум-бурум-пум-пум-бвв-пх!..

— А у меня нет бабушки.

— Па-ба-а-ам! Дз-з-хп… И-у-и-у-у-др!.. Ты убит. Падаю, как полагается, но я только ранен. Заползаю в окоп, отстреливаюсь:

— Ты-ты-ты-ты-ты!..

— Ты убит. Кому сказано?

— Никому. Убитому не говорят. Я ранен. У меня зуб скоро выпадет.

— Покажи.

— Не покажу.

— Врешь. Не выпадет.

Нажимаю языком — трык! — готово: новенький молочненький клык На ладони. Протягиваю.

— Хе-хо. Дай.

— Не дам.

— За солдата.

— Не дам.

— За лейтенанта.

— А кто лейтенант?

— Вот, этот!

Что-то было нечистое в продаже зуба за лейтенанта, я это почувствовал. Поиграл, но домой покупку не взял, закопал в песок. У меня никогда не было своих солдатиков, ни одного.

А зачем Жорке понадобился мой клык?.. Пару раз в наших последующих драчках он меня укусил, не им же?..

Жорик Оргаев жил в переулке, похожем на мой, по другую сторону Чистых прудов.

Мы оказались в одном классе, который потом разделили, потом снова соединили, опять разделили… Такая вот пересекающаяся параллельность и дальше сводила и разводила нас.

5. Шесть колов

Первые два года в школу его водила бабушка, Полина Геннадьевна, завуч соседней женской, плечистая дама с плакатными чертами лица и такими же интонациями. Ходила всегда в темно-синем, всей статью своей и походкой выражала организующее начало. Побаивались ее все, кроме Жорки, изучившего ее как часовой механизм. Он и называл бабушку «мой будильник». «Пойду заведу будильник» означало «пойду есть», «пойду спать», «пойду делать уроки». Суть этих отношений осталась для меня не вполне ясной, но хорошо помню, что при обращениях к Жорке Полина Геннадьевна часто краснела как девочка.

…Обедаем с мамой. Два звонка, это к нам, бегу открывать — и тут же назад, скорее — куда?.. Под стол, больше некуда.

Административное возмездие: Жорка, только что мной отлупцованный, явился в сопровождении бабушки для сообщения пренеприятнейшего известия.

— А Тоша сегодня получил кол.

— Шесть колов!!!!!! — ору я из-под стола с шестью знаками остервенения.

— Нет. Только один. — Жорка вопросительно смотрит на бабушку, та — на мою маму, с требованьем реакции:

— Ваш мальчик дерется и подает нехороший пример. На маму действует:

— Тоша! Вылезай сейчас же. Я кому говорю.

— Я не Тоша!

— А кто? — Жорка заинтригован.

— Не Тоша.

— А кто? Кто?..

— Тоша! Сейчас же! Ну-ка… (Попытка вытащить.)

— А-а-а!!!

— А он… Он меня один раз побил, а я его два. Он один кол получил.

— Ни разу! Ни разу! Я получил шесть колов! Не Тоша! Не Тоша!!

Я простил его только перед самым сном. У него нет деревянного пистолета. У него нет… Я не То…

6. Пустил козла в огород

Диплом доктора оккультных наук можно получить в детском саду.

Если ты хоть чуточку наблюдателен, то заметишь, что при игре в гляделки затуманивается голова, расплываются мысли, перестаешь слышать, словно уплываешь куда-то… Не знаешь и вряд ли узнаешь, что это первая фаза гипнотического состояния. Но ты можешь это запомнить и применить — например, смотреть в точку, чтобы уснуть или чтобы перестал болеть зуб. Заставить человека оглянуться даже с большого расстояния, даже если кругом толпа, — ты ведь сам иногда ПОЧЕМУ-ТО оглядываешься, когда на тебя смотрят.

Понятия не имеешь, что означал для твоих дальних предков прямой немигающий взгляд в глаза (он и для обезьян много значит, и для собак) — но замечаешь, что такой взгляд ДЕЙСТВУЕТ. Как-то не по себе, когда на тебя смотрят так слишком долго. А когда смотришь сам? — Каково тому или той?.. А если еще и гримасу скорчить?..

Здоровый мальчишка всегда естествоиспытатель. Обязательно нужно полюбопытничать, все попробовать так, сяк, эдак, пощекотать природу, подергать за косичку судьбу.

А судьба и природа — создания не безответные…

В 12 лет я нашел в куче мусора на задворках старенькую изгаженную книжонку «Внушение и гипнотизм», без начала и без конца. Пассы… пробы внушаемости… Повелительность, сосредоточенность… Интересно… Теперь знаю, как начинать поединки с превосходящим противником.

Проверил на практике, в школе и во дворе. Потрясающе. От случая к случаю показывал штучки-дрючки. А потом надоело. Влечения к власти у меня не было, мне нужна была разделенная радость.

Книжечку изрисовал карикатурами («Гипноз, гипноз… хвать за нос!»..) и подарил на день рождения Жорке Оргаеву.

Я догадывался, что это ему понравится, но не мог догадаться, с какими последствиями.

7. Легенда о родителях

Отец — крупный разведчик, засекреченный до неузнаваемости; мать — артистка балета, всегда на гастролях; один дедушка был главным партизаном Северного Кавказа, а потом дрессировщиком, погиб в пасти разъяренного тигра; другой дедушка живет в Антарктиде, изредка пишет письма. Бабушку засекретить было нельзя.

На самом деле отец Жорика был инженером, мать стоматологом. Подались подзаработать на Север. Отец пошел в гору, споткнулся и накануне суда повесился. Мать уехала с каким-то начальником поюжнее. О дедушках ничего не известно.

Один летний сезон Жорик провел с матерью; после этого появился тик со вздергиванием головы, которое он потом научился эффективно использовать.

Во втором классе перестал ябедничать, но еще частенько бывал битым, имел прозвище «говядина», почему — не помню. С третьего статус резко изменился, изгой превратился в лидера, способного по мановению ока собрать боевую дружину и вломить кому следует чужими руками. Сам никогда не дрался.

Талант практического психолога проявляется очень рано, раньше всех остальных, ибо пробуждается самыми что, ни, на есть жизненными потребностями. И упражняется — непрестанно.

8. Клятва

— Готовы ли вы в знак преданности подписать Клятву Мести собственной кровью?..

Джон Кровавый Меч и Билл Черная Кошка ответили утвердительно.

Ричард Бешеный Гроб смерил нас проницательным взглядом. Объяснил, что к чему. Берется булавка. Протыкается палец. Из пальца течет кровь. Кровью подписывается бумага. После чего сжигается, а зола закапывается на Трижды Проклятом Месте. Так, сказал он, действуют все уважающие себя пираты и разбойники, с которыми он, Ричард Бешеный Гроб, лично знаком. Так работают Робин Гуд и Счастливчик Эйве-ри.

В назначенный день и час явились на Место. Он ждал, грозно наклонив голову. Двумя пальцами Джон Кровавый Меч нес булавку.

— Где клятва?

— Вот.

Бешеный Гроб вынул из кармана бумажку, картинно взмахнул.

Что-то там было написано, но главарь торопился и прочесть нам не дал; мы были в трансе и не настаивали.

— Я уже подписал, видите. Теперь ваша очередь, собутыльники.

Джон хотел что-то еще спросить.

— А может…

— Хе-хо! Разговорчики!

Кровь хлынула сразу, залила весь мизинец.

— Молодец, Джонни. Пиши. Вот тут… Внизу. Под моей.

ДЖОН КРОВАВЫЙ МЕЧЬ Ого! Даже на мягкий знак хватило.

— Теперь ты, картежник, каторжная душа. — Одобрительно скалясь, Ричард хлопнул по плечу Джона и повернулся ко мне.

— Ну, картежник!?. Вот на кого равняйся. Нам такие нужны.

Джон преданно шмыгает, протягивает окровавленную булавку.

Но Билли мнется, бледнеет. Не страшно, но почему-то кружится голова.

— Дай я твоей, у тебя еще много.

— Хе-хе-хо и бутылка рома! — хрипит Бешеный Гроб. — Клятву Мести — чужой кровью?! Щенок! Трус!

— Это я-то трус?.. Вот, смотрите… Зажмурившись, надавил. Капля выползла нехотя, густая-густая.

БИЛ

— Вшивый интеллигент. Ладно, сойдет. Давай спички.

Я полез в карман. Тьфу ты черт. Нету спичек, забыл.

— Сто тысяч чертей! Поищи получше, головорез!

— Сейчас сбегаю… А у тебя нету? Яська, а у тебя?..

— А зачем? — Яська вдруг как бы очнулся. — Не хочу сжигать свою кровь. Не хочу.

— И я не хочу, — обрадовался я. — Закопаем, и все.

— Тридцать тысяч привидений, будь по вашему, висельники. Именем дьявола!

— Именем дьявола.

— Зарыть у этого камня. Живей, душегубы!..

Вечером палец мой начал вспухать, дергаться. Всю ночь провертелся.

«Именем дьявола… Интересно, у Яськи тоже нарыв?.. А у Жорки?.. Что там было написано? Даже не прочитали…»

К утру палец вздулся, мама заметила. Отоврался. Сделали повязку с кусочком столетника. Школу можно по этому случаю прогулять.

На пустырике уже ошивался Яська.

— Сто тысяч жареных дьяволов!

— И соленая ведьма! Покажи, у тебя нарвало?

— Не-ет.

— А у меня во.

— Уй-яа. Ну теперь умрешь.

— Фига-с-два. Жорка не приходил?

— Не.

— А давай клятву раскопаем и сожжем, спички есть.

— Ну давай. Как там?.. С ругательствами и проклятиями негодяи отшвырнули прочь посинелый скелет помощника капитана. С глухим стуком в покрасневшую от крови каменистую почву вонзились заступы…

Бумажка оказалась сухой.

КЛЯТВА СТРАШНОЙ МЕСТИ

КЛЯНУСЬ КАЖДОГО КТО ПОПАДЕТСЯ

НА ГЛАЗА В ЧАС ЖУТКОГО УБИЙЦЫ

ОДНИМ ВЗГЛЯДОМ ПРЕВРАТИТЬ

В ПУСТОЕ МОКРОЕ МЕСТО

Ричард Бешеный Гроб и K° (Подписи)

— Ничего, а.

— Нормально. Пустое, мокрое — у-у!!

— Жорка-то расписался красивше всех. Какая загогулина, а. И не расплылось.

— У него кровь светлая.

— А у кого малокровие, синяя.

— Синяя у марсиан.

— Иди врать.

— А у японцев зеленая.

— А у муравьев вообще крови нет, спирт у них.

— Давай в футболешник?..

Подошла еще парочка прогульщиков с соседнего двора. Гоняли консервную банку, я и не заметил, как сунул клятву в карман.

Вечером, при стирке штанов, документ был обнаружен мамой, пришлось объясниться.

Мама смотрит на текст, вглядывается в подписи и вдруг говорит:

— А главарь-то ваш краской расписался.

— ?!

— Акварельной.

— Акварельная кровь?!

— Акварельная. Крап-лак называется.

..АКВАРЕЛЬНАЯ КРОВЬ!..

Ах вот оно что. Ну, что делать будем?.. Вот это главарь… Побежать к Яське. Показать, как нас ОБВЕЛИ ВОКРУГ ПАЛЬЦА! Потом… Потом СТРАШНАЯ МЕСТЬ!! Заставить его… Что заставить?.. Проколоть палец! Той же самой булавкой, той самой! — и-и… И написать! — Своей НАСТОЯЩЕЙ кровью! —

Я ПОДЛЕЦ!!! МЕНЯ НАДО КАЗНИТЬ!!!

…Во сне мы с мамой рыли пещеру, бесконечно длинную, беззвучно долбили светящийся красный камень, чтобы добыть ОГОНЬ СТРАШНОГО СЧАСТЬЯ. Вдруг мама, проваливаясь, говорит: «Я за спичками» — и исчезает, сразу понимаю, что навсегда, и чтобы догнать ее, ПЕРЕСТАЮ БЫТЬ, а это можно успеть только за вечность, которая бесконечно короче мига, только коснуться…

Право чистой страницы, право детское, первое и последнее. Наутро сознание мое было омыто солнцем, новый день не желал сводить счеты. Ни я, ни Яська ни звуком более не обмолвились об этой дурацкой клятве. А Жорка притих, помалкивал — может быть, что-то чувствовал…

Страница перевернулась; но что-то все-таки не попустило той бумажке исчезнуть…

9. Ракурсы

Как бы я ни старался живописать его — ни самые многозвучные краски, ни тончайшая светотень не победят чертежа.

Я даже не верю, что он есть, все время, покуда мы с ним общались, не уходило затаенное подозрение, что его нет. А ведь в памяти целый фильм — от той первой встречи в песочнице… Несколько мешковатый мальчик, каких много. Зодиаковый Скорпион, на четыре дня старше меня. Бесцветный прыщеватый подросток, сохраняющий мешковатость, но уже какую-то многоугольную. Со спины: оквадраченная голова на короткой шее, наплюснутые вперед уши.

Профиль: крутая, почти дугообразная выпуклость лба, не очень высокого, на котором потом обозначились зализы; оседающий книзу затылок и подскакивающий вверх подбородок с мясистым выпрыгом нижней губы, отчего нос кажется слегка вдавленным. Долго страдал хроническим насморком, сильно сопел, особенно когда рисовал: вспучивал ноздри, отодвигал вбок губу… Это тоже вошло в гипнотическую гримасу, вместе с длинным выгибом правой брови и…

Вот она, особенность глаз. Поставленные довольно широко, с едва заметной косиной, с оттопыром нижних век, как бы перевернутые. Когда такие глаза медленно, словно жерла пушек, наводятся на некую точку за вашим затылком; когда веки еще резче оттягиваются напряжением щечных брыл (напрягается шейно-лицевой мускул, так называемая платизма), — когда начинается вдруг вибрация всей физиономии одновременно с движением вверх и вниз, а глаза не отрываются… Вот — вот оно, знаменитое оргаевское «облучение»: впечатление, будто находишься под напором пульсирующей энергии; всасываешься в эту судорогу, начинает рябить в глазах. Этот иллюзионный трюк он отрабатывал еще в школе, но не хватало массы и репутации, большинство испытуемых заходилось хохотом.

Физически был средней силы, довольно подвижен, но неважно координирован; по этой причине не любил футбола — через раз мазал мимо мяча. В возне то и дело репетировал какие-то сногсшибательные приемчики, куда-то нажимал, что-то выкручивал; уверял, что знает двадцать четыре смертельных точки; но мало что получалось.

В восьмом классе из личинки моей подростковой застенчивости вылупился хмельной мотылек. На небосклоне школьной популярности засияла звезда — портретист, стихоплет, танцор, фокусник, мим, а главное, лабух, напрокат-нарасхват. Сочинил немыслимое количество пошлых песенок. Шалый, упоенный собой, я носился из компании в компанию, морочил девчонок, влюблялся, учился тяп-ляп, пропадал ночами, приводил в отчаянье маму.

А Жорик… Нет, не сказал бы, что он померк. Таинственная сильная личность, мафиозный отличник

Вытянулся, взматерел. Занимался гипнозом по той самой книжечке, о которой я и думать забыл, практиковался без устали и с умом. До времени — никаких зрелищ, работа строго индивидуальная. Держал на раппорте человек пять сомнамбул — ребятишек из нашей школы, а в качестве телохранителей — парочку окрестных мордоворотов. Одного, прыщавого громилу с мутными глазами, полудебила по прозвищу Женька-псих, водил за собой как цепного пса. — «Ко мне, Жан! Стоять! Сидеть!.. Взять!..»

Элементарный императив плюс обещание за примерное поведение предоставить бабу. — «Я его могу убить одним взглядом. Подтверди, Жан.. «Угу-у-у…»

Ходячая сила воли. При всем том непонятным образом выходило, что Жорик, со всеми его грозными и полезными качествами, никому не нужен. Его общества не то чтобы избегали, но как-то потихоньку отваливали. Требовалось еще что-то, чем он не обладал.

10. Нюанс. Первая истерика

В десятом классе нас немного сблизило увлечение живописью.

За этюдником и в музеях с него что-то слетало. (Один раз почудилось, будто серая тень выскользнула из-за спины и нырнула в стенку.) С дрожащим взглядом, с дремотной улыбкой работал кистью… Краснел, бледнел, переставал слышать — настоящий творческий транс. Если бы я не видел его и ТАКИМ, все было бы проще…

О живописи он знал все, что было доступно в те сумеречные времена. Открыл мне постимпрессионистов и абстракционистов первого поколения.

Я рисовал его, он меня во всевозможных манерах; к семнадцатилетию подарил мне масляный тетраптих «Антоний» — феерию цветовых пятен. Я не мог в них себя опознать, но пришел в восторг, восхищаюсь и по сей день.

Не сомневаюсь, в нем бушевал художник, с несравненным своеобразием чувства цвета. Он бы и сам в этом не сомневался, если бы не одна досадная недостача.

Линия не давалась. Полнейшая беспомощность, топорность рисунка. Зрительно-двигательная память была просто никуда… «Как ты это можешь, как можешь, ну объясни! Как ты ЭТО можешь?!»

Что я мог объяснить?

Брал бумагу и карандаш, закрывал глаза и отпускал руку. Готово: портрет, движение. Цветы, звери. Ну как объяснить?

— «Зачем тебе это, ты цветовик, я рисовальщик». — «Нет, мы должны развиваться вместе. Искусство жестоко, все или ничего. Ты научишь меня, а я тебя дотяну до Фалька и до мусатовского нюанса…»

Однажды у него дома, в отсутствие бабушки, я таким вот слепым способом смеха ради нарисовал пять танцующих обнаженных женских фигурок и возле каждой — жоркины физиономии, с выражением лиса в винограднике. Открываю глаза. Жорки нет.

— Э… Ты где? Молчание.

Скрип за зеркальным шкафом.

— Жорк!

— ОГЛЯНИСЬ. Фью-ть!

Хлебный нож, просвистев мимо моего уха, ударился в стенку и упал мне под ноги.

— ПОДНИМИ.

— Ты что?..

— ПОДНИМИ. ВСТАНЬ НА МОЕ МЕСТО. КИДАЙ В МЕНЯ.

— Жорк, ты что?!.

— Нам вдвоем не жить на этом свете. Кто-то должен… Кто-то должен… Уходи, слышишь, уходи быстро… СТОЙ.

— Стою. Ну.

— ВОЗЬМИ НОЖ.

— Кончай шуточки, мне не нравится. Ты что, из-за этого опсихел? Порву.

— Хе-хе-хе-хе-хе-хе-хо-о-о-о-о-о!!!.. Это была его первая открытая истерика. О других я не догадывался.

11. Ещё нюансы

Волосы цвета хозяйственного мыла (сам Жорик обозначил — «нечищенного серебра»). Якорная дуга подбородка — отметина прирожденного организатора.

А чтобы узреть глаза, нужно спуститься по крутизне лба в промоину между мощными надбровными дугами: здесь эпицентр магнетизма, воронка… нет… осторожно, в зрачки не надо. Радужка цвета январской предутренней мглы, с невычислимым, но крайне важным процентом сиреневого.

В девятом классе он был еще девственником.

Мы учились в эпоху раздельного обучения, и по этой причине все были сексуально озабоченными, почти у всех выпирало. Я говорю «почти», потому что Жорик, например, к этой категории не относился, его что-то тормозило, давило. С девчонками напрягался, краснел-бледнел, куда-то девались и красноречие, и самоуверенность. Потом прорвало: «Знаешь, блондинки лучше всего трахаются под гипнозом». — «А брюнетки?» — «Они и так в трансе.»

Говорил на эти темы редко, но метко. Жадно расспрашивал о моем опыте. Заявил как-то: «Когда я начну, я твоих глупостей повторять не буду. Пошла на… любовь, они у меня все как овечки будут. Мужскую силу хотят чувствовать, сучки? Мужская сила — это гипноз, это власть…»

12. Главное — развивать способности

Он собирался стать дипломатом или режиссером, ни в коем случае художником, а о медицине и звука не было.

Я, впрочем, тоже принял решение в самый последний момент.

И вот встречаемся на Аллее Жизни, возле мединститута.

— Э! Здоров, Жорик!

— Хе-хо… Здрастьте-здрастьте. Что потеряли, юноша?

— Поступил?

— Есть такой вариант, без экзаменов. А вы тоже к нам?

Выканьем он иногда баловался и раньше.

— Мы тоже, ага, добираем баллы. А вы тут профессор?

— Есть такой вариант. Пути великих людей сходятся, надежда юношей питает, а почему мы краснеем?» Пока-пока, желаю-желаю…

В ранге студента признал меня сразу и забомбардировал приветственным монологом:

— Поздравляю, не подкачал, Тонька, нашего полку прибыло, вот и славненько, хе-хе-хо, старая любовь не ржавеет, друзья детства, да, будем вместе, плечом к плечу, мне достался шикарный труп, мускулюс дорзалис классический, пенис хоть выставку открывай, нашим девочкам такое не снилось, переходи на наш поток, у вас там серость, организуем творческий коллектив, надо жить, дорогой, надо жить, студенчество, золотые годы, надо брать все свое сейчас, потом поздно будет, поезд уйдет, жить, жить надо, чтоб было что вспомнить, а главное — развивать способности, хе-хе-хо, развивать личность…

13. Урок психотехники

Накануне восьмого марта. Угрюмый хвост у цветочного магазина. Жалобный шепоток из-за спины:

— Молодой человек, пропустите меня, пожалуйста, у меня жена окотилась.

— Жорка, падло.

— Хе-хо. Гражданин, мы перед вами, отойдем на секунду… Хочешь маленький афоризм?

— Ну.

— Почему нам не нравится стоять в очереди?

— ?

— Всякая очередь есть очередь в гроб. Вот такую истину я открыл.

— Гениально.

— Зачем стоишь? Не нравится, а стоишь? Ты ведь у нас артист, хе-хе-хо, у тебя что, воображения не хватает?

— Тут и так весело.

— Ну-ну, стой, веселись. А цветочков на всех не хватит. На твою долю не достанется, гарантирую.

— Перебьюсь.

— Не надо себя обманывать. Ты ведь не отказываешься от своего варианта, когда Ирочка из книготорга припрятывает тебе дефицит. Ты проходишь без очереди косвенно, когда можешь, а прямо, когда не боишься, когда знаешь свое право. Стоишь только потому, что не находишь способа перепрыгнуть через барьер этих спин. Очередь тебя гипнотизирует.

— Ты все выразил?

— Да, а теперь учись, как сметать барьер. Урок психотехники, вариант ноль шесть, «кинохроника». Ашю-дисмент гарантируется. Отойди в сторону. Встречаемся за углом… ТРИ — ЧЕТЫРЕ…

Оскал, забор воздуха к животу. На задержке вдоха четыре коротких кабаньих шага, почти на месте — бросок — УДАР:

— ВНИМАНИЕ! — В СТОРОНУ!..

Серая вибрирующая толчея словно по шву лопнула. Еще один беззвучный посыл — в прорезь, в парализованное пространство — толпу колыхнуло вбок, открылся проход к прилавку.

Парадный всесокрушающий мегафон:

— ШИРЕ РАЗОЙТИСЬ, ШИРЕ… ВКЛЮЧАЙТЕ КАМЕРУ. СТОП! МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, ВСТАТЬ СЮДА. ОБЪЕКТИВ НОЛЬ-ШЕСТЬ, НАЕЗД НА ДРОБЬ-ДВА. ДЕВУШКА (продавщице), ПОПРАВЬТЕ ВОРОТНИЧОК. СТОП-КАДР. ЗАМЕЧАТЕЛЬНО. ТРИ БУКЕТА, ЭТОТ СЮДА. СТОП-КАДР. ДУБЛЬ. МУЖЧИНЫ, ШИРЕ УЛЫБКИ. ЕЩЕ ДВА БУКЕТА. СЮДА, СЮДА… ПОАПЛОДИРУЕМ НАШИМ ДОРОГИМ ЖЕНЩИНАМ. Молодцы, спасибо, великолепно. Девушка, а с вами еще увидимся, счет у директора. Поздравляю!..

— …Вот так, Тонечка, хе-хе-хо. Бери, все твое, бесплатно, они там еще год не очухаются. Бери, прелесть розочки. Для твоих…

— Отваливай.

— А спасибо кто скажет?

— Спасибо скажет милиция.

…Нет, моралистом я не был. У меня были свои искушения.

14. Ещё урок психотехники

(На полях: нудно, гнусно… Зачеркнуто.)

Шестой курс, скоро распределение. В вестибюле психиатрической клиники после занятий болтаюсь и мнусь, жду… Подходит Оргаев. Присоединяясь ко мне, доверительно мнет халат.

— У вас кто на психиатрии ведет практические, не Циклоп?

— Не Циклоп.

— А у нас Циклоп. Землю есть заставляет. («Циклоп» — это одноглазый безногий доктор Борис Петрович Калган. О моей дружбе с ним Жорик не знал.)

— …«Учебники изучайте сами, а я вам буду показывать подходы к больному. Кто хочет получить зачет, не посещая занятий, давайте зачетки». Никто не дал, естественно. А он побормотал что-то, потом на каждого навел свой фонарь (глаз Б. П., единственный, необычайно выразительный и подвижный. — Прим. публикатора) и по палатам. Каждому по больному. «Знакомьтесь. Потом потолкуем». Мне дал шизулю дефектную, сумасшедшую совершенно. Сидит застывшая, вся в сале каком-то. «Избегнуть мешать тайным системам».

— Фролова?

— Циклоп потребовал, чтобы я описал ее детство. «Вживайтесь, находите подход». Было бы к чему подходить, она уже восемь лет твердит одну эту фразу, ни взгляда не поймать, ничего. Я ему: «Больная недоступна, хроническая кататония». А он фонарем так неприятственно смазал. — «Недоступных больных не бывает, бывают недоступные доктора. Пойдемте.» В палате садится на кровать к ней спиной, на костыль свой опирается и качается взад—вперед. Она тоже начинает качаться, как заводная кукла, и монотонным голосом: «Папочка, я не хочу. Папочка, я больше не буду. Папочка, я хорошая, это писька нехорошая. Папочка, скажи им, чтобы они выключили электричку. Папочка, они все с хвостами, папочка, отними меня. Папочка, у меня болят слезки…» Обнимает его, плачет, бубнит свой бред. Так и просидели минут пятнадцать.

— Так это и есть подход.

— Хе-хо, бессмысленная сентиментальщина, и кому нужны эти объятия с безнадежностью? Я тоже так сел, а она меня по затылку бамс: «Избегнуть мешать…» К чертовой матери. Психиатрия — занятие не для нормального человека. Практическая психология, психотехника, психомагия, только не в публичном варианте, не профанированно — это да, это стоит… Воздействие прежде всего на среднего, массового индивида, на самые обыденные переживания, а через них и на глубину… Ты меня понимаешь. Ты давно знаешь, зачем это нужно.

— Забыл. Зачем?..

Я слушаю его как сквозь стенку. Не знаю, где мои мысли.

— Не придуряйся. Мы в жизнь выходим, мы молодые, а перед нами океанский бардак. Деградация, все ползет в ж… А почему?.. Потому что нет управления, настоящего управления. А почему его нет? — Потому что нет знания человеческого материала. И нет действенной психотехники, ни у кого нет. Стимулы исчерпались, все на соплях, стадо разбрелось кто куда. Никакая наука, никакая организация, никакие политические припарки, никакие экономики не дадут ни х… (Жорик употреблял слово из трех букв, как правило, в утверждениях отрицательных), пока мы с тобой не доберемся до уровня человеческих атомов. Психоэнергетический кризис, разве не ясно? Капилляры общества зашлакованы, склероз нарастает. Демагогия и пропаганда работают против себя, обратная связь искажена до безумия. И это не результат каких-то ошибок или роковых выборов, нет, это просто всемирно-историческое невежество и отсутствие средств, это трагикомедия тысячелетий.

Думаешь, только у нас так?.. Везде, везде тот же круговорот дерьма. Управление психоэнергией — проблема для всех извечная, для систем всех масштабов, всех уровней — и ее решают только психотехнически гениальные личности. Ключ к решению в том, что каждый атом — ты понимаешь, я говорю образно — каждый человеческий атом почитает себя не менее, чем вселенной, и в своем атомарном масштабике исключительно прав. Каждый жаждет самореализации, полноты жизни, да, каждый желает быть маленьким богом, то есть эффективности хочет! Своей собственной, личной, крохотной, но столь важной для него психологической эффективности, слышишь? От первого министра до последнего расфиздяя! — Каждый жаждет магии, каждый! Покажи мне хоть одного, кто не мечтал бы воздействовать на себя и других! Хоть чуть-чуть получше, чем это у него получается! У подавляющего большинства не получается ни х… ты согласен?

— Согласен. Не получается.

(Я впал в прострацию. Он не первый уже раз заводил со мной подобные речи, и я почти знал каждый следующий абзац.)

— В таком случае, в этом и твоя главная проблема — в психоэнергетике и практической психотехнике. У тебя великолепные задатки, но ты весьма и весьма не владеешь собой. Ты сверхчувствителен и почти беззащитен. Ты маешься от разорванности своих побуждений. Всякая сволочь может заставить тебя почувствовать себя полным ничтожеством, пустым местом, так ведь?.. А вместе с тем ты, как и я, не мыслишь жизни без эффективного воздействия на людей, ты тщеславен и эмоционально зависим, я тебя знаю не первый год… У тебя незаурядный психотехнический талант, только не развитый. Мы с тобой люди призвания, мы отмеченные. Такие люди должны быть союзниками. В противном случае… Понимаешь?

— Ага, союз нерушимый, ага. В противном случае общий типтеп.

— Нет, ты просто устал, ты в депрессии, я сейчас тебя подкреплю!.. Слушай меня внимательно. Излагаю нашу стратегическую программу. Через год заканчиваем институт. Какое-то время придется потолкаться внизу. Познание жизни во всех слоях, практика. На этом этапе главное — не потерять себя, не застрять в болоте — наращивать целеустремленность — расширять кругозор — выходить на орбиту. Согласен?

— Угу. Только где у нас верх, а где низ?.. (Жорка слышит иронию, раскаляется.)

— Вот здесь тебе и понадобится моя дружеская поддержка, а мне твоя, здесь и надо держаться за руки, чтобы одолеть крутизну. Если думаешь, что я склонен к вульгарному карьеризму, то ошибаешься. Было, переболел, хе-хе-хо, переоценил ценности. В аспирантуру предлагают место, отказываюсь. Три года на побегушках лизать задницы — при одной мысли тошнит. И административное функционерство не для меня, хотя мне ничего не стоит хоть завтра залезть высоко-высоко, у меня там крупный кролик, держу за яйца, очаровательная импотенция… Функционерский успех — это для них, это для наших бездарных кроликов. Пускай получают большие кресла и громадные бабки, прекрасно! — У них не получается жить! Они мечтают о психотехнике, чтобы управлять головами своих подчиненных, влечениями любовниц и жен, мозгами скверных детишек и своими собственными непослушными органами. Вот мы и предоставим им такую морковку. Управлять управителями — это реально, это надежно во все века и при всех системах. И это дело, огромное, масштабное дело, ты понимаешь?.. Это могущество, это власть, которую мы используем для оздоровления общества. Главное — координация. Допустим, ты гипнотерапевт в клинике неврозов, у тебя кабинет и прием. Ничего больше не нужно. У меня тоже кабинет или лаборатория гипнологии, в дальнейшем, может быть, институт… Спокойно работаем, никуда не лезем, сотрудничаем, пишем совместные работы, распределяем пациентуру. Известность нарастает сама собой. Реклама в меру необходимости, через прессу, здесь очень пригодится твой литературный талант. Снимаемся иногда в кино, выходим на телевидение. Очень скоро, уверяю тебя, вся рыбка сама поплывет в сети, а там и киты, только вылавливай. Все они, уверяю тебя, жалкие дилетанты, кретины, не видящие психологически и на полхода вперед, у всех действия практически рефлекторные. Мы будем действовать профессионально, гроссмейстерски, мы создадим настоящую психотехнику. И мы останемся свободными людьми, вот что главное. Честолюбие наше будет удовлетворяться путями, достойными наших натур. Мы служители истины, воители духа. Да, много званых, да мало избранных…

— Я не в силах тебе соответствовать, мне не по мозгам. Извини, я пукнуть хочу.

— Ты иронизируешь, я понимаю. Но прошу все-таки осторожнее… Я не страдаю манией величия, я просто вижу возможности, твои и свои. Надо встать выше личного… Я труден, не отрицаю, но ведь и ты не подарок… я понимаю, почему ты отчуждался, а я обижался на тебя, да, терял чувство юмора, а бывало, что и совсем готов был поставить на тебе крест. Нелегко было прощать предательства…

— ?..

— Не таращь глазки, ты помнишь все. Я звал тебя на этюды, а ты променял наши искания на свой похабный ансамбль. Я открывал тебе душу, а ты плевал в нее. Тебе был дорог и интересен кто угодно, кроме меня… Отбил у меня Наташку, выпускной вечер, вспомни… Рисовал гнусные карикатуры. Я не злопамятен, но с трудом прощаю измены, с трудом…

— А теперь вспомни ты. Призрак на лестнице. Крысиная голова в портфеле. «Жди страшной смерти» в почтовом ящике…

— Да, это я, я, не скрываю, я был одинок… Я злился, я ревновал. И дневник твой украл я. Детское, ты простишь, ты простил уже, и я тоже простил тебя…

— Но началось не с этого. Помнишь, на пустыре…

— Замолчи!! Требую, замолчи! Хватит!.. Никто не знает, с чего начинается!.. Ты не можешь меня постичь, ты… Самовлюбленное насекомое, вот ты кто! Я сирота неласканный, я страдал, мучился, я тянулся к тебе, а ты всегда уходил, ускользал, потому что боялся моего превосходства Но я тебя не отпущу, птенчик!.. Ты ведь не знаешь, что нас соединяет, какая мистерия… Не желаешь стать моим другом?.. Еще дозреешь до этого, обещаю. Я ЗА ТЕБЯ ОТВЕЧАЮ.

(Это было сказано с колоссальной силой путем внезапного перехода на шепот. И дальше он говорил тихо-тихо.)

— ?.. Ты?.. За меня??.

— Да, в моем понимании дружба — прежде всего ответственность. Не в банальном понимании.

— А в каком?

— В ГИПНОТИЧЕСКОМ. (Еще тише.)

__?

— Да, ответственность старшего. Ты слепец. Ты не распознаешь во мне своего наставника, попечителя. Ты моложе меня не по возрасту, а по развитию, и сама судьба сделала меня твоим духовным учителем. Разумеется, сам я еще ученик, расту, зрею. И я поклялся себе довести и тебя до зрелости. Без меня ты пропадешь. А со мной состоишься, раскроешься, осуществишься. Я должен, хочешь ты этого или нет, вести тебя, охранять…

— Стой-стой-стой. Это куда — вести?.. Это как — охранять? От кого?

— От тебя самого, глупыш. Следить за развитием. Управлять чувствами.

— Жорка, да ты рехнулся, ты же совсем поехапный, отвали от меня со своим бредом, ты что, всерьез?.. Ты думаешь, что способен управлять чувствами?

— А по-твоему?..

— Чувствами управлять нельзя.

— А в гипнозе? Чем, по-твоему, управляют в гипнозе — звездами? Что я делаю с чувствами у сомнамбула?

— Навязываешь искусственные.

— Дурачок, что ж, по-твоему, психотехника — это игрушка? Загипнотизированный дурака валяет?

— Не валяй дурака сам. Ты ведь знаешь, что производишь психическое изнасилование. Душу заставляешь себе лгать, Не чувствами управляешь, а только полем сознания, текущими, переживаниями, как телевизор. Скучно все это. Невкусный бред.

— …Подожди, не уходи, я все понял. Академический спор кончается, переходим к практике. Ты меня сейчас ненавидишь, ты ненавидишь меня всей душой. Я правильно понимаю?..

— Нет.

— Ты презираешь, охотно верю, ты, как всегда, трогательно презираешь. Ты почти равнодушен, да? Ну а я заинтересован в твоей ненависти. В полноценной здоровой пенависти. Я могу сейчас сделать так, что ты возненавидишь меня. Я могу вызвать у тебя это чувство, скажи, могу?

— Нет. Не можешь.

— Никоим образом. Ни за что?

— Ни за что.

— Хе-хе-хо, расчудесно. Психотехника в действии, будь внимателен, начинаем урок. Гипноз будет иметь лишь вспомогательное значение. Вот телефон-автомат. Вот монета. Вот моя записная книжка. Вот номер телефона твоей Нелечки, твоей платонической пассии, неприступной богини, которую ты сейчас ждешь — и напрасно, кстати, она уже у себя в общежитии и ждет моего звонка… Я правильно определяю твое к ней отношение?.. На нашем курсе она для тебя идеал чистоты и женственности, ты смотришь на нее как зайчик, не смея притронуться. — Ты любишь ее, ты не дашь ее в обиду такому маниакальному цинику, как Оргаев, я не ошибся?

— Ты не ошибся.

— Смотри же… Сейчас ты ответишь за все свои слова и за все ЧУВСТВА. (Его голос снова стал наливаться и источать вибрации.) По-твоему она, значит, живой идеал… А я ее, видишь ли, успел познать с несколько иной стороны, с интимной. Выдаю тебе маленькую врачебную тайну: я загипнотизировал ее, она сама об этом меня попросила в связи с некоторыми внутренними конфликтами. Прекрасный раппорт, отличная сомнамбула, в моей власти, в моей АБСОЛЮТНОЙ власти. Не напрягайся, ничего не было, не воспользовался, с меня довольно сего сознанья, я человек моральный, хе-хо, ну а теперь, ради тебя, любимого, так и быть, пожертвую совестью. Я тебе докажу, что настоящими чувствами управлять можно, твоими, по крайней мере, сейчас, сейчас это произойдет, не будем откладывать. Я сделаю только то, чего она сама хочет давно и страстно. Облагодетельствую, освобожу от смирительной рубашки стыдливости, от страдания, угрожающего безумием. Да будет тебе известно, у нее вулканический темперамент, она не знает, куда с ним деться, как дальше жить, ей больше невмоготу. И я ей, наконец, помогу. Я освобожу райскую птичку. Я ее трахну.

— Кого?..

— Ее, ее, твою любимую Нелечку, милый друг. Она приедет ко мне домой. Она мне отдастся. Я с нежностью ее дефлорирую. Она будет стонать, петь, визжать от невыносимого наслаждения. Она не почувствует боли — ах! — именно боль и дает высший миг!.. А ты можешь при сем присутствовать, я прикажу ей тебя не видеть, будешь для нее табуреткой. Я мог бы и уступить тебе пальму первенства, но без меня у тебя ни х… не выйдет.

— Ну-с. На пари?

— Ты…

— Тихо, тихо. Вспомни, мой друг, Евангелие, замечательная строфа: «Мы посеяли в вас духовное — велико ли то, если пожнем у вас телесное?..»

— Ну-с? Кулачки наши давно сжаты, зрачки шире глаза, море адреналина. Не буду тебя больше мучить, ну говори, хе-хе-хо, говори быстрей, что ненавидишь меня. Или просто бей, ну не сдерживайся. Набираю номер.

— Ты получил урок? Если ты и сейчас отрицаешь, что ненавидишь, то…

— Ненавижу.

— Прекрасно. Теперь ударь, разрядись, ради науки стерплю. Бей, не сдерживайся.

— Не еде… — не сделаю…

— Птенчик, я победил тебя, причем трижды, ты не заметил даже. Ну подтверди, ударь.

— Звони. Набирай.

— Хе-хе-хо. Птичка не улетит. Отложу до праздников.

15. Афиша

СЕАНС оперативной психологической помощи проводит специалист экстра-квалификации доктор медицины и психологии, премиант международных симпозиумов (гипнотизирующий портрет) Георгий Георгиевич Оргаев

СЕГОДНЯ ВЫ УЗНАЕТЕ, как человек влияет на человека как начать заниматься самоусовершенствованием как стать уверенным что такое личное обаяние как овладеть силой своего подсознания что представляет собой человек-компьютер.

СЕГОДНЯ ВЫ ИСПЫТАЕТЕ мгновенное расслабление, засыпание, пробуждение моментальное отключение и включение памяти моментальное вхождение в любой образ обезболивание без наркоза сновидения наяву полет без крыльев и многое другое.

СЕГОДНЯ ВЫ МОЖЕТЕ укрепить свою волю, улучшить память, повысить работоспособность, получить заряд бодрости, жизнерадостности, распрощаться с головными болями, страхами, неуверенностью, и другими нежелательными состояниями, обрести силу духа и оптимизм, открыть свои неведомые возможности к творчеству и общению, к привлекательности и успеху, к свободе!

При вашем желании ВАМ БУДЕТ ВНУШЕНО

необходимое состояние всё решит всё решит

ВАШЕ! ЖЕЛАНИЕ!

Рекомендуется иметь при себе лист бумаги и карандаш.

Публикатор. — А что Оргаев? После визита с «ножичком» больше не проявлялся?

Д-р Павлов. — Еще с месяц звонили домой на разные голоса. Дюжина гвоздей в автокамере, почел за благо ходить пешком. «Рафик» на безлюдной дорожке, вираж довольно профессиональный — успел отпрыгнуть. Наконец, вульгарный булыжник в окно кабинета во время сеанса. Ни в кого не попал, по счастью, но срыв лечения, это была группа невротиков с расстройствами речи. Антону я об этом не рассказал.

Публикатор. — Куда-нибудь обращались?

Д-р Павлов. — Нет. Рамки обычных вероятностей. Покушения на психиатров не такая уж редкость. А главное, все успел оттянуть на себя Антон. Мы ведь вскоре пошли на этот сеанс… Обратите внимание на эту афишу: нигде слово «гипноз» не употребляется.

16. Сеанс.

(Запись Лялина)

— Сколь же смешон ты, о старец несчастный и грешный. Бороду наголо сбрив, седину косметической краской замазав, потертого духа морщины скрыть помышляешь ужель?

— Нет, не искусен ты, Лар, в мастерстве эпиграммы, тельной коровы мычанье напоминают оне. Вот почему говорят: чья бы корова мычала, лишь бы молчала твоя, муха тебя укуси.

— Стой!.. У тебя нос отрывается, дай поправлю.

Поспешали в ДК «Молодость».

Решение изменить внешность пришло обоим одновременно. Нельзя быть узнанными: маэстро занервничает. Договорились:

1) не мешать Жорику,

2) не мешать друг другу,

3) не мешать Провидению.

Как и было рекомендовано, я прихватил с собой карандаш. И листок бумаги, на котором уже давно было нечто написано…

— У него все падают назад, а потом вперед, я видела.

— Глаза потрясные… Усыпляет сразу, а потом превращает…

— Я не поддаюсь.

— Ха-ха, не поддашься, как же. Колебал он таких, как ты, одной левой.

— В космос брали его и на шахматный матч… Если б не он…

— А от глупости лечит?

— Дурак, он гениев делает.

— Выйди, спой что-нибудь…

— В-в-в…

Знакомый ажиотаж. Едва втиснувшись по законным билетам, на контроле пришлось унимать дерущихся.

Зал бурлит, как желудок Гаргантюа. На авансцене ничего, кроме нескольких десятков стульев и микрофона. Рояль — в глубине, знаю этот «Стейнвей», выступал здесь когда-то тоже.

Выходит ведущая. «Сегодня у нас в гостях…» Аплодисменты.

Жорика нет. Секунда, другая… Еще аплодисменты… Тишина.

Он уже здесь, он давно здесь; но нужно было появиться из-за края занавеса ни раньше, ни позже, а в тот самый миг кульминации ожидания, когда простой шаг в поле зрения воспринимается как материализация из эфира. Мысленно аплодирую: да, это психотехника, да, искусство…

Еще несколько неуловимых мгновений…

Вот он — в светлом простом костюме, слегка домашнем, без галстука, в не слишком вычищенных ботинках. Чем непритязательней облачение чудотворца, тем он, значит, увереннее, да, ничего лишнего, даже не чересчур гладко выбрит. Плотный лысоватый мужчина, мужественная некрасивость, бывалость — да, да, то, что нужно. И мощный, электризующий взгляд.

Сейчас…

Вот и знаменитые танковые шаги. Жорка показывал их мне еще на четвертом курсе. Учил:

— От того, как ты идешь на человека, зависит девяносто девять процентов… Ты меня понимаешь? Секи суть! Ты внедряешь в него колоссальную подсознательную информацию — можешь обратить в бегство! — привести в бешенство! — восхитить! — парализовать! — уничтожить, не притрагиваясь, уничтожить! — только шагом навстречу, больше ничем! Неужели не замечал? На собаке, хоть на собаке попробуй. Ну вот, без билета в Большой театр проходил, значит, надежда есть. Как должен выходить к своему объекту гипнотизер?.. Как танк, только как танк, запомни — вот так! И не дать опомниться, быстрота и натиск. Объект должен успеть единственное: ощутить себя безграничной козявкой…

— Здравствуйте, дорогие леди и джентльмены. (Какая ироничная лесть. Какой уверенный жирный голос. Какая привычная власть.) Мы с вами достаточно знакомы. Вы немножко знаете обо мне. Я о вас тоже наслышан… (Пауза, полуулыбка, бурные аплодисменты. Великолепный ход на сближение.) Значит, без предисловий. Сначала — сеанс.

Резкая тишина.

— Все вопросы позже. Каждый, кто хочет участвовать в сеансе, должен по команде «раз» сцепить пальцы рук за головой на затылке. Показываю — вот так… Локти должны смотреть вперед — вот так, строго перед собой, а не в стороны… Смотреть всем, не отрываясь, только на меня — вот сюда, в переносье. Дышать ровно… Не спешите, молодой человек, будьте внимательны. Девушка, не торопитесь, уберите с колен все лишнее… Спокойствие… Полная сосредоточенность… Внимание… РАЗ!

В этот миг и явилось решение. На этот раз я ПОДДАМСЯ. Да, сегодня, именно сегодня — отбрасываю все защиты, все знания, все на свете — и помогаю Жорке со всем умением, со всей страстью наивности, погружаюсь в гипноз, как ягненок, как вон тот малый, который уже готов… Исчезаю, меня нет, будь что будет…

Публикатор. — Я тоже слышал об этом сеансе. Говорили, это было нечто необычайное, феноменальный успех, звездный час Оргаева. И будто бы один из загипнотизированных так играл на рояле, что все плакали, и сам Оргаев бросился его целовать.

Д-р Павлов. — Вполне возможно, так многим и показалось. Я сразу понял, что Антон не притворяется, все всерьез: увидел, как помутнели его глаза, утеряли подвижность зрачки, порозовела кожа — изобразить такое нельзя, это был настоящий транс. Меня охватил ужас — что сейчас будет?.. Не соблюл второй пункт договора: что было силы пихнул в бок — нуль реакции. Еще раз толканул, тронул локоть, плечо — типичная каталепсия… Тут Оргаев заметил мои попытки, властным жестом приказал прекратить (не узнал, слава Богу, сработал грим), и другим, не менее властным — препроводить на сцену. Я выполнил третий пункт.

Все дальнейшее, до начала МУЗЫКИ, помню слабо. Там, в общем-то, и запоминать было нечего, все многажды пройдено… Антон сидел среди остальных сомнамбул на сцене, никем не узнанный, — сидел, стоял, двигался, застывал опять с мутным взглядом, с розово-стеклянным лицом. Выполнение всех внушений, участие в групповых сценах…

Начались индивидуальные перевоплощения. Двое Репиных рисовали углем на больших листах — один изобразил нечто вроде паука, а другой самого Оргаева, довольно похоже. Еще один Репин… Нет, это уже Пауль Клее, абстракция. Оргаев внушает: «При восприятии этих ритмических световых пространств у вас нарастает чувство восторга, переходящее в экстатическую отрешенность. Вы чувствуете себя корпускулой мироздания, частицей необъятного целого, это доставляет вам неизъяснимое наслаждение…»

…Вдруг тоненькая черноволосая девушка, только что бывшая Надей Павловой и выделывавшая немыслимые антраша, начинает с закрытыми глазами раскачиваться и восхлипывать. Страдальческая судорожная гримаса… Вскрывается внутренний конфликт, осложнение, потом будет плохо. Нужно немедленно глубоко усыпить, а затем мягко, успокоительно пробудить с лечебным внушением. Но Оргаев этого не делает: если что, просто выгонит вон со сцены, к чему возиться.

А что такое с Антоном?! — И он качается. Не глядя на девушку, повторяет все ее движения и мимику с абсолютной синхронностью…

Я уже поднялся, чтобы взбежать на сцену, как вдруг произошло нечто фантастическое.

Антон поднимается в воздух… Мне это, конечно, привиделось, показалось, я тоже был не в себе… Поднимается — и — медленно плывет в глубину сцены — к роялю…

Несколько аккордов.

Еще. Еще.

Все поднимают головы.

Оргаев смотрит окаменело: узнал.

Девушка открывает глаза: проснулась.

Антон играет.

Я помню эту музыку. Она не состояла из нот. Это была Свобода.

Пробудились все, один за другим. Несколько человек подошли к роялю. Другие начали двигаться в такт музыке — легко, радостно, освобождение — душой и телом. Улыбаясь, пошли со сцены… В этот только момент Оргаев вышел из оцепенения и, брызнув потом, взревел диким голосом: «Сто-о-о-п!!. Спа-а-ать!!» Никто не обратил на это внимания.

Дальше смутно… Я погрузился в музыку и утратил ощущение времени. Транс.

Оргаев бросается за кулисы. Антон играет. Сцена пуста. Занавес. Музыка продолжается.

Тишина. Лавина аплодисментов неизвестно кому.

Не помню, когда и как возле меня очутился Антон. — «Я ему вернул… Вернул клятву». — Вот и все, что он мне сказал.

Какую клятву вернул он Оргаеву, я узнал только из этих записей.

II. ЕЩЁ ОДНА БЕСКОНЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

Открылся дальний план.

Приди, роман,

сядь за столом моим,

здесь можно подышать

(я отойду, чтоб делу не мешать,

прикрою дверь как можно тише),

взять ручку или что там пишет,

слегка помедлить, поглядеть в окно,

(уже дрожат поджилки,

но

еще помедлить и

помолодеть при этом),

стесняться нечего — помолодеть,

опять в окно, хмелея

поглядеть

и закраснеться, как брусника летом,

дурного здесь не вижу я

и не мешаю,

а ты склонись,

пиши,

я разрешаю

себе уснуть,

не дольше воробья

живу сегодня, но зато свободен,

а ты работай — в общем, Бог с тобой,

роман,

коль ты ему угоден

твори, что хочешь, со своей судьбой.

(А вдруг, допустим, в третьем классе

ты влюбишься в кого-нибудь?)

Я отправляюсь восвояси,

а ты здесь будь…

Д-р Павлов. — Через восемь дней после того оргаев-ского сеанса произошло событие, обозначившее срок жизни Антона.

(Репортаж из астрала.)

Так было или приснилось?..

Память держит все только как сон, а событие…

В первую шалую апрельскую теплынь, чреватую поцелуями и драками… Да, сколько помню, почти все мои уличные бои приходились на это время: после котов начинают беситься люди: тут же и обострения всевозможных бредов.»

Да, сначала, они меня высмотрели вечерком, три типа в садике напротив подъезда. Покуривали, сторонясь фонаря, посматривали искоса, один показался знакомым…

Был готов, но от Жорика ожидал большей квалификации. Плохо он их гипнотизировал. Не успевали приблизиться.

— По яйцам, Колька, по яйцам!..

Молния в челюсть — один рухнул затылком оземь, другой скрючился, пораженный тем самым приемом, который рекомендовал. Хук — покатился третий… Я отвернулся, сбросил с кулака липкое, глотнул воздух — и в этот миг треснуло и раскололось пополам время.

Кто-то из них оказался всего лишь в нокдауне, вскочил на ноги, занес заготовленную железяку — и опустил.

Били ногами в месиво из того, что было минуту назад лицом. Из черепа, смятого, как спущенный мяч, ползло нечто студнеобразное. Торчала выломанная ключица.

С безмерной, уже завинтившейся в спираль высоты в последний раз оглянулся, увидел три серые тени над распластанным телом, пронзился болью — отчаянно извернувшись, оттолкнувшись от чего-то — рванулся вниз…

Наверное, их привел в ужас мой судорожный подъем. Нашли меня не в палисаднике, где остались кровавые следы, а у дома, у самой двери. Вряд ли кто-либо подтащил, было поздно.

Д-р. Павлов. — В сознание Антон пришел на второй неделе, в больнице. Я сидел рядом. Открыть глаза он не мог, но узнал меня. Первые слова: «Не надо, сам… Я тебя прошу… только…» Пошел на поправку стремительно.

Публикатор. — Было ли расследование?..

Д-р Павлов. — Нам все и так было ясно. Антон не хотел никакого суда, никакого… «Суд уже состоялся». Я был настроен иначе, пришлось смириться.

Публикатор. — Оргаев?..

Д-р Павлов. — На следующий день после нападения укатил в командировку, в Италию.

После выписки я старался по возможности не оставлять Тоника, временами у него жил. Но иногда он просил дать ему побыть в уединении.

В один из таких моментов и прозвучал «первый звонок». В кресле за письменным столом Антон потерял сознание и просидел так, наверное, около суток, пока не явился я.

В машине, по дороге в больницу, пытался что-то говорить, но речь была неразборчива, руки и ноги плохо слушались. В больнице быстро пришел в себя и убежал.

Через неопределенные промежутки времени «звонки» начали повторяться: то кратковременный паралич, то опять потеря сознания, то слепота. Наконец, уговорил его обследоваться у Жени Гасилина, нашего бывшего сокурсника, профессора нейрохирургии. Женя, спасибо ему, не стал темнить, выложил снимки. Посттравматическая аневризма внутренней мозговой артерии. Постепенное истончение стенки. Прорыв — в любой миг. Неоперабельно. Как-то оттянуть исход мог бы только постоянный покой, полнейшее исключение напряжений, фортепиано — ни в коем случае. Антон только свистнул, когда услышал эти рекомендации.

Решил ответить на все скопившиеся письма, у него всегда были непролазные долги; принять всех больных, ждущих консультации, написать, вернее, начать роман…

Здесь некоторые из записок последних месяцев. Хронологии нет, чисел он не любил.

Здравствуй, здравствуй, спешу к тебе!..

Успею ли?.. Сколько смогу?.. Ведь ЭТО еще нужно добыть, выцарапать, ведь сокровища — по ту сторону снов…

Поднялся опять заполночь, чтобы в очередной раз попытаться выкинуть на бумагу кое-что из варева, кипящего в башке. Будет, конечно, опять только кроха, только за хвостик-то и поймаешь последнюю замухрышку, а мыслищи, которых такие табуны (желто-красные, лилово-зеленые), опять, помахав уздами, ускачут туда, за мрак, за табу… Сколько разговоров с вами, родные, ведешь в эти часы, нет, минуты, мгновения… В том и дело, что НАСТОЯЩЕЕ живет только в завременном пространстве, а вытащенное сюда, на развертку, подыхает в конвульсиях, как рыба на суше. Ну а все-таки, все-таки вы понимаете меня, милые — вот ты, кто сейчас читает — сейчас, сей миг ты и чувствуешь ТО ЖЕ САМОЕ, передается — вот этим-то моим именно кружением около да вокруг, этим ритмом невысказанности, промахиванием, ненахождением — ПОТОМУ ЧТО И У ТЕБЯ ТАК, именно так?.. Ведь слова только жалкой своей беспомощностью и вскрывают сущность…

Я за них не держусь — поэтому-то мне и даются они, слова, но вот как схватить-удержать то засонное видение, то завременное чувствование, те гроздья откровений, которые… Вот видишь? — оборвалось. Как только начинаешь полагаться на слова, как только всерьез, они и показывают кукиши. (Кто-то из пациентов доказывал недавно, что «кукиш» якобы французское слово и ударение должно быть на последнем слоге: кукИш.)

Есть на свете бред — честный несчастный больной братец лжи, выблевывающий потроха искренности. Есть забредье, страна Истины, первозданная стихия забытия, откуда выкрадывает свои перлы клептоманка-поэзия. Больше неоткуда, собственно, ей воровать. Часто возвращается с пустыми руками, и тогда она — ложь наихудшая, пошлость…

Не будем тревожить заповедники, поговорим… Я УМИРАЮ в смысле «еще живу», и ничего ипохондрического в это утверждение не вкладываю. Жить же можно только посредством свершающегося общения, жить и переживать себя… Вот и еще один мой кусочек в бессмертие выскочил, даруя и тебе миг утверждения в жизни. Бессмертие — это наше с тобой общее пространство, дом наш, и один я туда и не могу, и не хочу…

Поговорим, поговорим… Прав ли я, что в любом общении, в любом человечьем изделии и усилии — бессмертно живет и здравствует, и пере-живает себя только одна эта вот голая живая душа, вся как есть, только искренность, летящая к искренности, только душа-к-душе без никакого желания как-то там повлиять, подействовать, показаться?.. Вне мастерства, вне эстетики, вне оценок — она, душа, просто есть, и в ней как раз неправильности хороши. Или нет?..

Прав ли, что жизнь — передача души, пересыл — от существа к существу — и ничего больше, достаточно?.. Куда-то мы несем души свои — дальше, дальше — куда-то должны донести — куда?..

В личном бессмертии душа неминуемо потерялась бы — «Аще не умрешь, не оживешь». А сохранение имени своего, памяти о себе в живущих — только поверхность этой вот передачи, необязательный знак. Вечно живет только БЕЗЫМЯННАЯ ПАМЯТЬ — за ней все наше необъятное прошлое, за нею и будущее.

Вот еще, кстати, одно доказательство — ты представляешь, радость какая? — пока я писал это, перестала болеть голова, хотя по всем законам физиологии должна была разойтись до смерти.

Сие не значит ли, что возбужденный телесным недомоганием дух, искупавшись в Истине, произвел суммой своих движений исцеляющую работу? Прощаясь с тобой сегодня, могу лишь пожелать, чтобы твоя голова после прочтения следующего моего опуса разболелась не слишком.

…Интересный путь прошло значение слова «пошлый». По Далю, изначально «пошлый» значило «старый», «давний», «древний», «исконный». Старая, торная, хоженая дорога — дорога пошлая, и в такой дороге плохого ничего не усматривалось, напротив — самая надежная, приведет. С какого-то времени, однако, появляется оттенок неодобрения: «пошлый» — значит уже «устарелый», «слишком общеизвестный», «недоевший», «избитый», «вышедший из употребления», а затем и «низкий», «грубый», «вульгарный», наконец, «неприличный».

Тепловатый привязчивый запашок, исходящий из несвежих продуктов… Именно — иначе как в обонятельных категориях суть не схватить. Пошлость пахнет подкисшим пивом и вчерашними газетами, от нее несет молью, духами, противозачаточными пилюлями. Можно учуять и пот тревожности, и самодовольство, и зависть, и не допускающую в себе сомнений добропорядочность…

Пошлость пахнет протухшей наивностью.

Качество, казалось бы, противоположное (первоздан-ность! свежесть!), пошлость тем не менее из наивности и происходит. Утрата наивности и есть, собственно, пошлость, но утрата не изъятием, а распадом.

Владения пошлости — всё, что лежит между неведением и мудростью, между детскостью и гениальностью — все необозримые пространства недознания, недомыслия, недочувствия. Чудище обло!.. Жалким бледно-розовым язычком болтается в пасти его то, что, пожалуй, и самому веселому пошляку в грустную минуту покажется пошлостью — пошлость похабная.

Перетекая сама в себя, в развитом виде являет классического глиста. Фантасмагория паразитизма. Самозарождение из всего и вся.

«Подними глаза, прохожий, мы с тобою так похожи…» Искушенный пошляк знает тебя как облупленного, навязывает тебе твой тошнотно знакомый образ, уверен в твоих реакциях, ожидает аплодисментов. Кто и когда мог противостоять опошлению?..

Радуемся и плачем от умиления, встретив родную пошлость посреди горных высот: ох, ну вот, слава богу, можно расслабиться и позволительно жить: он гений, но он такой же, как мы, даже хуже.

Ложь всякой правды, смерть всякой жизни.

Придется на этом проститься, Жорик Оргаев. Я виноват ЗА ТЕБЯ. Не углядел твоей черной дыры, только инстинктивно отталкивался.

Бывают у всякого безмасочные мгновения. На каком-то симпозиуме мы столкнулись в туалете, обычное замешательство: ты издал некий «фых», я отвел глаза, с тем и разошлись.

Вот в тот миг, странно ли, ты мне, наконец, и открылся. Глаза у тебя навечно испуганные: слепой голый ужас безлюбого существования. При гениальных счетно-психологических способностях — полнейшее отсутствие слуха на искренность. Ты не понимал свободы, не слышал ее. Живопись могла бы спасти, но не ухватился.

Самозащита твоя прошла много стадий и теперь остается только определить конечное состояние.

Ты не болен и не здоров. Ты пошл. И на этом я навсегда прекращаю о тебе думать. Убийцей тебя не считаю… Я сам.

…Время буксует, начинает медленно катиться назад, все быстрей, в страшной скорости… Рассвет зреет, проступает сквозь деревья, что напротив моего окна (в этот час с ними еще можно поговорить), прорезает занавесь… В это время из соседнего чужого пространства всегда доносятся неудивляющие бредовые звуки: то ли кошка воет, то ли ребенок плачет или стонет женщина…

Это умирает ночь. Рассвет становится настырным, сквернонаходчивым, с пулеметной голубизной, и ворона, все та же самая, опять спросонья нехорошо выразилась, как-то полтора раза… Общежитие призраков закрывается на учет.

— Уй-Я! Предок! Уй-Я-а-а!.. Ну где ты?..

— Ан-Тон? Я не Уй-Я, Ух-Ах, пора бы запомнить. Уй-Я был мой прапра…прапра…прапрадедушка, не смей его беспокоить, он смерть как устал. Ну, чего тебе?

— Поговорить надо.

— Не дает покоя старику, что за болтун. Не говорить надо, а жить, я же тебя учил.

— Не ворчи, я не долго. Еще неизвестно, кто из нас старше. Ты умер в двадцать восемь, а мне уже сорок с раком. Не умел читать, не знал арифметики…

— А ты не умеешь делать каменные топоры и бросать копье, не умеешь нюхать следы, есть не умеешь, не есть не умеешь, спать не умеешь, не спать не умеешь, бегать разучился, добывать жен никогда не научишься. Ну иди, играй.

— Подожди, а зачем ты жил?

— Опять за свое?

— Но ведь я — это ты, сам же говорил?

— Я такого не хотел.

— А какого?

— Как я, только лучше. Сильнее! Смелее! Удачливее!.. И мой сын, мой мальчик Гин-Ах стал таким, стал! Сильный, хороший! Был Вождем племени, Великим Шаманом! Ум-Хаз родила мне его, когда мне было семнадцать, а ей не было и пятнадцати. В десять лет без промаха метал дротик с обеих рук, в двенадцать ударом дубины сбил в прыжке саблезубого тигра, и тут как раз подоспел я… А когда Аб-Хаб, проклятье на семя его, сожрал мою душу. Гин-Ах постиг Великое Заклинание Ум-Дахиб, моей бабки, и отомстил ему, — а когда Хум-Гахум, проклятье на имя его и род…

— Хватит, сто раз слышал. Скажи лучше: зачем все это, ежели я плохой? Какой смысл?

— Дурачок, совсем тебя цивилизация загребла. Мы, как и вы, жили для своей жизни. Жили, чтобы есть Унуаху — антилопа такая, примерно с нынешнего слона. Жили, чтобы пить воду из озера Ой-Ей-Ей — вода, какая вода! — у вас такой нет. Чтобы жевать агагу — это плоды такие, вы их заменили своими невкусными наркотиками и этой безумной дрянью, от которой мой дух выворачивается наизнанку, ты много раз это со мною делал, мерзавец!..

— Еще зачем?

— Чтобы разить врагов и съедать их печенки! Чтобы плясать у костров и играть в дам-дам, я тебе уже показывал эту игру, у тебя кое-что получалось. Чтобы Ум-Хаз была моей днем и ночью, и чтобы Ум-Дам, ее сестра, тоже…

— Но неужели ты не задумывался…

— Я разговаривал с Иегуагу. — Это твой бог?

— Какой еще бог? Он был большим змеем с огненными глазами, днем жил в озере Ой-Ей-Ей, а ночью летал. Он взял у меня Ум-Дам и моего брата, Уй-Ая.

— Ты рассердился?

— Когда он забрал Ум-Дам, то целый день кидал в него большими камнями. А когда взял и Уй-Ая, я поклялся, что больше никогда не буду с ним разговаривать и попросил Бум-Баха убить его огненным копьем. Но этой же ночью Иегуагу прилетел ко мне и сказал, чтобы я был спокоен, потому что так надо.

— 3ачем?..

— Тебе этого не понять. Потомок Уй-Ая убил бы твоего деда, и ты бы не смог родиться. А от меня и Ум-Дам еще в триста восемьдесят девятом колене произошел бы тигрочеловек Куру-Хуру, а от него детоеды, племя истребительное, после них не было бы уже людей на земле.

— Быть не может.

— Говорил — не поймешь. Я пошел.

— Подожди! Неужели и вправду ты считаешь мою жизнь…

— Погляжу, как умрешь.

— А если…

— Кто-нибудь да останется. У Гин-Аха было двадцать шесть сыновей, а моих, слава Иегуагу, полмира, и все они твои братья, и остальные полмира тоже.

— А не можешь ли подсказать…

— Не приставай, не знаю и знать не советую. Благословляю семя твое, ну, привет.

День без выводов

Посетил офис, потом двух пациентов, мотался, ехал в переполненном автобусе, двадцать минут на одной пятке. Давно уже заметил, что автобус автобусу рознь, в том смысле, что при одинаковом давлении бывают разные атмосферы. В одном сразу попадаешь в питательную среду, из другого выскакиваешь, как из хорошей парилки, раздавленно-окрыленный. Попадаются и такие, где вполне можно вздремнуть, стоя вот так на одной пятке и оперевшись о чей-нибудь дружественно-меланхолический нос. Решает какой-то невидимый вирус, что ли, кто успевает выдохнуть?.. Некоторые машины следовало бы немедленно снимать с линии и подвергать дезинфекции. (Прости, уже выводы.)

В этот раз попался виртуоз: то гнал, как ошпаренный, то, на всем ходу круто тормозя, уминал публику, рывками наддавал газ». — «Кх-х-х-роходите вперед!» — «Кх-х-х-освободите заднюю дверь!» — «Оплачивайте х-х-р-р-роезд!» — надсадные рыки из репродуктора, как щебенка. М-да, такой проезд стоит, пожалуй, не оплачивать, а оплакивать, думал я. Еще на подножке ощутил, что секунд через пятьдесят… И точно: сперва две прекрасноликие девы вдруг закипели, затанцевали, заскрежетали, спины их, как одноименные полюса магнитов, начали судорожно отталкиваться друг от дружки — возникла со всей очевидностью острая несовместимость спин; тут же старушка с кошелкой рухнула на кошелку с другой старушкой, старушки молча поцеловались, запищал ребенок, кто-то закашлялся, у кого-то что-то квакнуло, раздавилось, закапало, а затем…

А затем седой инвалид с палкой, резко поднявшись с места, рванулся к выходу. До выхода был метр, всего метр, но этот метр надо было пройти. И он шел, как танк — тараном пробив туннель между двумя вышеупомянутыми спинами, встретил на своем пути нечто и горячо толкнул — с силой, умноженной тормозным рывком, нечто полетело вперед и разрушило на своем пути объятия еще двух спин, одна из которых в результате обняла мою печень. Нечто оказалось таким же седым инвалидом, с такой же палкой, и, проявило незаурядное присутствие духа: прыгнуло на свое место обратно, убежденно и энергично, а поскольку там уже находилось первое нечто…

— Я-те толкну, я-те толкну!!

— Кого ты толкаешь? Кого толкаешь?!

— А ты кого толкаешь? А? Ты…

— !!! Ух ты…

Вокруг них, как всегда при драке, путем простой дематериализации окружающих мгновенно образовалось вакуумное пространство — задыхаясь, они были уже готовы пустить в ход палки, но размахнуться…

— Да прекратите же вы, стыдно! Пожилые люди! — раздался, наконец, чей-то человеческий голос, кажется, мой.

— А вот ему и стыдно, он первый…

И вдруг они друг друга увидел и: я это понял по остановившемуся взгляду обоих… В мертвой тишине автобус остановился, вяло открылась дверь… Один вывалился; другой остался, тяжко дыша; предложили — не сел.

— Спасибо… Остановку проехал… Однополчанин… После этой сцены рывки сразу прекратились, машина пошла мягко.

Когда попросторнело, я пробрался к кабине, приник, всмотрелся в водителя. Молодой, сероголовый, плюгавенький. Сегодня с утра пораньше его унизили. Ночью не выспался. Не пьянствовал, нет — недавно родился ребенок и уже нелады с женой. Грозное рычание при такой цыплячьей гортани физиологически невозможно, хрипел дурной микрофон…

Вечером кадры эти провалились в запасник, а всплыл другой.

Час пик в метро. Рокочущий эскалатор, проворачивающий людское месиво, помесь миксера с мясорубкой. (Похоже?) Вот уж когда физически чувствуешь себя неотъемлемой частью массы: несет, тащит, толкает пульсирующий поток потной плоти — не выпасть, не выскочить: можно почти не шевелиться («ну куда прете, спешите, что ли?..»), можно плыть, наполняясь грезами (ну когда тебя выпишут?) — и вот в миг, когда меня поставило на ступеньку, а я этого не почувствовал, — в этот миг Я УВИДЕЛ.

Не было больше толпы толкущихся тел — где-то бесконечно далеко был этот сон, вечность назад забытый, — а здесь были ОНИ.

(Мурашечный озноб, обычный мой знак…)

В ЛЕСУ — ВСЕ ДЕРЕВЬЯ ВДРУГ ДЕЛАЮТСЯ ЛЮДЬМИ — ПРИНИКАЕШЬ СРАЗУ И ВИДИШЬ СОВЕРШЕННУЮ КРАСОТУ КАЖДОГО — ТАЙНУ ВРЕМЕН И НЕИСЧИСЛИМОСТЬ ПРОЖИТЫХ ЖИЗНЕЙ, ОГНИ НОВЫХ СОЛНЦ, ТЕНИ ПОГАСШИХ…

И НАДО ВСЕМ — ГОЛОС — ОГНЕННЫЙ, ОКЕАНСКИЙ, ОРГАННЫЙ — эскалатор продолжался, я продолжался, вокруг меня продолжали стоять и двигаться, двигаться и стоять. — Слушайте — как… Ведь только же что…

Домой шел обычным маршрутом. Телефон-автомат. В темноте не было видно, кто там, но некие вибрации выдавали интенсивную деятельность, и когда я прошел мимо, из кабины вослед вывинтился голосок:

— Я не не-ервничаю. Так если ж он по-хамски сделал, так я ж то-оже по-хамски сделаю…

О, эта любовь к незнакомым родным, к Тому, кого не знаю и люблю — вот живое.

Слышишь ли, мой Неведомый, видишь ли меня?

Всмотрись, прошу тебя, вслушайся…

Детская глупость: вычислять доли МГНОВЕНИЯ перед ухмылкой вечности, проверять часы, не опаздываешь ли. (И ты, наверное, так же?.. Или уже нет?..)

Собираться — всегда пора. Но вдруг прав ребенок, чувствующий себя не гостем Вечности, а хозяином?..

Не зря древние боялись магической силы рисунка, не зря верили, что художник, нарисовавший портрет человека, овладевает его душой. Настоящий портрет именно это и делает.

Что такое портрет? Чья-то душа, говорящая через художника — или художник, говорящий через чужую душу?

Неважно, — важно лишь, чтобы портрет был живым.

К выдуманному герою романа, существу сказочному или аллегорическому, требование наше всегда одно и неукоснительное. Чтобы его можно было себе представить. Поверить — что есть такой, мог бы быть… Чтобы был живым, черт побери, — живым хоть малюсенькой черточкой, за которую с пьяной радостью зацепится жаждущее воображение.

Хоть чуть-чуть жизни!..

Джоконда являет нам исполнение этого требования в сверхчеловеческой полноте. Она живее оригинала, живее своих созерцателей и уж, конечно, живее автора, своего тайного близнеца. Она перескочила в другое измерение и даже уничтоженная, не сомневаюсь, воскреснет.

В страстной этой тяге — поверить искусству — сталкиваются в нас жажда жизни и ее неприятие. Мы не хотим быть только собой, мы жаждем узнавания через неузнаваемость. Мы желаем стать своими ненаписанными портретами!

Император. — Стоиком много нот, Моцарт. Моцарт. — Ровно столько, сколько нужно, Ваше Величество.

Недооценили титаны духа могучий потенциал посредственности.

Да не заподозрят, будто посредственности кто-либо отказывает в праве на существование. Да и смешно было б. Если кто-то отказывается от существования, то есть бытности собой в своем качестве, то это сама посредственность. И напрасно! — Кормилица, мать-земля. Всего и всех начало, и уж точно конец.

СЛИШКОМ МНОГО НОТ, МОЦАРТ.

Называю посредственностью все, что не гениально, не употребляя переходных, сравнительных и обнадеживающих степеней, вроде «талантливости», «способностей» и так далее — только гений и посредственность, более ничего. Один дар — одна Природа — одна Истина. Талантливый человек — абитуриент, а гений уже сдал экзамены. Не бывает почти гениев, как не бывает почти лошадей. Ректификат, чистое качество. Абсолютное однообразие в абсолюте своеобразия. Посредственность же неистово многолика по степеням — по тому, насколько и в каких расположениях вкраплены в нее частицы совершенства, в отдельности таковым не являющиеся, как искры не суть пламя, хоть иногда и возжигают его. У посредственности есть все, кроме гениальности, и в этом смысле она несравненно богаче гения, у которого кроме себя нет ничего. Какая выживаемость, приспособляемость. Только не достигают!..

Адская мощь заключена в неисчерпаемости этих дробей, всем стадом стремящихся к своему пределу — Единственной Единице — стремящихся, не достигая…

РОВНО СТОЛЬКО, СКОЛЬКО НУЖНО, Ваше Величество.

(Из письма)

(О

..Писать о Ваших стихах труднее всего. Слышу, как ускорилось Ваше сердцебиение; слишком хорошо знаю, что такое оценка стихов. Операция на сердце, и никакие обезболивающие вроде «это лишь мое субъективное мнение, мой личный вкус, может, я просто не понял, не в духе был» и т. п. — не спасают от звенящего холода скальпеля.

«Поэт — или нет…»

Спрашиваю себя: имею ли право на роль хирурга? Ответный голос: имеешь. Во-первых, тебе доверяют. Во-вторых, уже достаточно опытен в чтении, русская поэзия для тебя родная страна, хотя, конечно, еще со многими неизведанными краями. И в-третьих — сам как-никак прошел искус и подвергался операциям неоднократно.

Что ж, к делу?… Некоторые строчки дохнули обещанием. («Камыши не спеша шуршат, рябь озерная мысли кроит…») «Роза с колючкой на веточке тонкой» — живая, но… Больно, терпите. Она единственная в этом стихотворении, одна строчка — роза, а все вокруг — и василек из другой степени, и родничок из чужого леса, и лучик солнышка — бутафория. «Трепетный аромат» — от кем-то пролитого одеколона. Нельзя — это Вы, я верю, скоро и сами почувствуете — нельзя, уже лет сто как нельзя все эти трепеты и очарования употреблять иначе как иронически или же в таких созвучиях, чтобы взрывались, как атомные ядра, и выделяли энергию свежего смысла. От слов этих и им подобных ничего уже не осталось, кроме обсосанных фантиков. «Синей дымкой туман вдали» — разве можно?.. Никаких мусорных ящиков не хватит для дымок этих, для гладей озер и перин снегов. Эпитеты, сравнения и метафоры имеют право быть либо небывалыми (и притом единственно верными), либо, лучше всего, никакими. То же и в прозе, с тою лишь разницей, что в ней магия слова — только служанка мысли и не властна быть просто музыкой.

Живы ли?…

«Искры — еще не пламя, но обещают?..»

По опыту: одна-две строчки из неудавшегося стиха могут вспыхнуть, способны иногда вдруг, как побег из пня, дать начало чему-то жизнеспособному. Технология дела и состоит отчасти в отлове таких вот зародышей; неудавшиеся стихи не стоит уничтожать, а через год-другой-третий просматривать с холодным азартом утильщика. Стишонок мертворожденный сам себя похоронит.

«Поэт или не поэт?..»

Поэзия в Вас живет, но в слово пока не пробилась — искусством еще не стала. Можно иметь гениальную душу и при этом попросту не уметь писать. И можно быть квалифицированнейшим стихотворцем, мастером формы и при этом не быть поэтом — не иметь духовного своеобразия.

«Как достигнуть?..»

Поэзия начинается там, где кончается «я».

«Никак» — было бы ответом самым надежным, статистически точным, но все же не совсем верным. В том-то и искушение, то и дразнит, что в некоем неуловимом проценте… Да!.. Из массовой безнадеги, из бесконечности одинаково сереньких гадких утят с их неотличимыми синими дымками — вдруг нет-нет да и лебедь, подчас только под старость…

(Чаще обратное: ранний лебедь, стяжав лавры, гусе-ет.)

Сказать просто: «иметь дар» — значит только переназвать тайну.

Попробуем прошептать иначе: учиться выходить из себя — в смысле, противоположном общеизвестному.

Выходить из себя — и входить в строку.

Заблуждение, будто кому-то нужны наши чувства и переживания, будто быть искренним — значит уже и быть истинным или хоть интересным. Искренне и корова мычит. Читателю нашему (как и нам) интересны только его собственные чувства, это надо твердо и яростно зарубить себе на носу. А стиху? — какое дело стиху до каких-то там наших чувств?.. Творя, мы сжигаем все собственное, и в своем творении, к завершению ближе, должны уже вовсе НЕ УЗНАВАТЬ СЕБЯ.

Поэзия нам не принадлежит — она знает нас, но знать не желает.

Искусство — единственная область, где ложь о себе обретает святость, если только сливается с правдой большей, чем «»я».

Все стихи УЖЕ ЕСТЬ, только не все написаны.

«..Как же быть, как настраиваться, на что надеяться, не надеяться?» Писать или не писать?…»

Волевого решения быть не может. Стихи — род болезни, они нами пишут, а не мы их пишем. Какого бы качества ни бьши, если идут, останавливать не надо — опасно, я не шучу, можно сойти с ума.

Если на 1000 никуда не годных родится вдруг один настоящий, уже вся бодяга того стоила. Как есть «композиторы одной пьесы», так есть и «поэты одного стихотворения», и они живут в вечности наравне с необъятно-плодоносными гениями. Чудесно, если кто-то скажет спасибо хоть за одну строку. Но притязания на оценку — другое.

Если Вас не будут печатать, если не примут в профсоюз, беды не случится: живая строчка и в одном экземпляре дойдет до цели.

Самая большая угроза как раз в том, что Вас могут начать печатать, не требуя роста. Хорошо, если в этом случае Вас настигнет стыд. А если самоослепление, наркотическая некритичность, равная сумасшествию? Либо самое страшное — профессиональное охлаждение, ремесленническое выхолащивание? Об этом я даже не хочу думать. Уверен, Вы предпочтете остаться хорошим слесарем и быть БОЛЬШЕ своей профессии, чем получить лычки поэта и быть МЕНЬШЕ.

Поэзия — жесточайшее из явлений природы…

Так называемый простой народ не был простым никогда.

Не было никогда человека, не загруженного историей и не искривленного современностью. Были охотники, земледельцы, ремесленники, бьши рабы и рабовладельцы, мужики и дворня, бьши образованные и необразованные — но не было бескультурных. Необразованные несли из века в век свою культуру. Это бьши прежде всего местные люди.

Индустриализация перетапливает их в повсеместных.

Время стремительно погребает остатки «почвы». Остаются общечеловеческие начала, общечеловеческие болезни и безымянные духи Вечности.

Сегодня «простым человеком» мы можем считать разве что ребенка до полугода. Далее перед нами уже человек современный и сложный. И этот вот сложный и современный во множественном числе и образует массу недообразованных, недоинтеллигентных, не помнящих родства дальше первого-второго поколения, не имеющих ни сословных, ни профессиональных, ни духовных традиций, даже при наличии формального исповедания.» Все более повсеместных по культуре и все более местных по интересам.

И внук крестьянина, и потомок царского рода имеют ныне равную вероятность осесть в категорию тех, за кем русская литература еще с прошлого века закрепила наименование обывателя. Он практически одинаков и в Китае, и в Дании, и в Танзании, и на Аляске.

Он занят собой — своими нуждами, своими проблемами. Маленький человек, он, как и в прошлые века, мечется между духовностью и звериностью, рождает и свет, и тьму».

…Не так, мой мальчик — я не перестал быть слабым и не стал сильным, я просто открыл в себе силу, ничего этим не прибавив и не убавив, а лишь воспользовавшись. Дух мой подвержен все той же слабости, что и раньше. Слабость никуда не ушла и уйти не может. Достижение только в том, что я теперь этой слабости НЕ ВЕРЮ. Я теперь ЗНАЮ, что эта слабость — лишь часть меня, что она меня не исчерпывает. Зная о своей слабости — принимая ее трезво как часть реальности, которая есть я, — ВЕРЮ ТОЛЬКО СВОЕЙ СИЛЕ, которая есть другая часть этой реальности, — вот и все. Зол, как и прежде, но знаю, что добр тоже — и злости своей стараюсь не верить. Ленив — но верю в обратное, и поэтому удается работать…

Господи, для чего Тебе этот сумасшедший мир? Как попускаешь?» Дерутся все: негры с белыми, арабы с евреями, коммунисты с капиталистами, коммунисты с коммунистами, арабы с арабами, евреи с евреями, негры с неграми, христиане с христианами. Боже! Зачем?

Бывают моменты черной тоски от тщеты усилий, а именно — человеческих усилий, направленных на человека же. На читателей, на зрителей, на пациентов. На детей, на потомков. На себя самого.

Все зря, все не впрок. Не в коня корм!

Историческая оскомина. Сколько вдохновения и труда, сколько мученичества, страстного убеждения… И все зря, все — на круги своя. Как издревле — убивают, обманывают, пьют, калечатся и калечат. Непробиваемая порода.

… Или не зря?.. Или все-таки не зря?.. Ведь при всем бессилии обратить массу — что-то все-таки остается у единиц? Что-то передается, как-то срабатывает?.. Эстафета — от лучших к лучшим, но вдруг — и НЕ ТОЛЬКО к лучшим?..

Существенно: что удается — то не намеренно, а как-то побочно, само собой. В этом чуется воля Высшая. Никто еще не проник вглубь, все на поверхности, врачеватели душ не ведают, что творят.

Приходишь к мистической надежде, к молитве. Но надо действовать, действовать вопреки…

Кто же ты, сделавший эту хрупкую плоть вулканом своей энергии? Сколько, о, сколько ее пронеслось уже через слово и через клавиши — океан, Вселенная, мощь разрывающая. Дай же, Господи, изойти, пошли нестерпимое!..

Не отпустишь, знаю. На службе. Не для того ли оставляешь меня, вопреки всему, молодым, свежим, как будто сегодня только начинающим жить. Как благодетельно насилуешь волю, как снисходителен к потугам самонадеянного умишки. Слышу небесный смех — вот он ты, дурачок — удивляйся, живи!

О, легче…

…Проснулся от сновидения. Видел маму, листал какой-то альбом, повествующий о ее болезни, с большим количеством цветных вкладышей. Текст был давно знакомый, я был кем-то вроде научного консультанта и, холодно комментируя, вдруг заметил живое, искаженное болью выражение одной из фотографий — глаз будто вывернут… Ужалила жуть, проснулся с криком раздираемой пуповины — Мама!.. Зовешь?.. Я скоро, еще чуть-чуть…

КАСАНИЯ

(1)

Еще раз умирая, еще раз попытаюсь сказать вам о вас и о себе — вам, любимые, друзья, дети, вам, души родные, кого не встретил, но знаю, кого люблю, не узнав. Вам, Ваше Превосходительство (титул в самом буквальном смысле) — мой неведомый Продолжатель.

(2)

Тайна мира познается только исследованием души. Как называется исследующий — художником, писателем, музыкантом, ученым, врачом, философом, богословом или вовсе никак — не имеет значения — мы все вокруг одного, все в Едином.

(3)

Я был одним из исследующих. Я к чему-то приблизился, но, как и все, Самого Главного не успел достигнуть. До Откровения иногда оставалось совсем чуть-чуть, казалось даже, что оно посещало, но не успевал впиться…

(4)

Может быть, я теперь уже весь в Этом. Может быть, это Тот, Кого зовут Богом — не знаю — но Это являлось, снова и снова — и улетало, и было Главным, и было невыносимо прекрасно и невместимо. Но что же нового я сказал?

(5)

Мы приходим только к известному. Но да будет известно, что известное не известно. Ибо «известное» и есть Тайна, всякой душе предстающая. Тайна мира — тайна души — является нам то как вдохновение, то как выводы беспристрастного размышления, то как долг, то как совесть, то как любовь.

Мне дано было все это испытать.

Но не имел счастья — СПОЛНА.

(6)

Не примите за ненасытность. Не о краткости срока, отпущенного мне, сожалею, но лишь о безответственности в использовании. О душевной лености, трусости; о бессилии порвать путы сует и соблазнов; о недостаточной напряженности воли; о недостатке отваги в любви и вере, о лживости, далеко зашедшей; о темной глупости эгоизма; о своей недостойности самого себя.

Поверьте, не поза кающегося и не мазохистическая гордыня — нет, нет. Простое старание быть точным.

(7)

Я хочу, любимые, чтобы вы узнали и о том, чего я касался — вернее, что касалось меня, к чему имел посланность, что обещалось… Я хочу, чтобы вы знали о чуде, которое было мной, — хоть и только как недовыполненное обещание. И это затем лишь, чтобы вы смогли ближе узнать СВОЕ — каждый свое. Всю жизнь я и рвался к вам вот за этим — чтобы помочь приблизиться каждому — к самому себе. И больше всего мешал, конечно, я сам. Жаждал восхищения вашего, да, кололся им, восхищением, как наркотиком, не мог жить без него и сию минуту все еще дожигаюсь на этой энергии. Но, видит Бог, не могу себя упрекнуть и в отсутствии дара восхищаться другими. С этим тоже не мог совладать, до самозабвения. Восторг, восхищение дарованьем соперника побеждали во мне и зависть, и ревность, сами по себе страшно сильные. Именно восхищение, то и дело ослепляя (а потом…) — восхищение и мешало всю жизнь любить истинно, то есть трезво.

(8)

В моей жизни — именно в жизни, а не в той ее искусственно выкусываемой частности, которая людоедски именуется «творчеством» — было всего лишь два основных метода, которыми я и сделал, и стал, чем стал. Топтался на месте, но все же какие-то шажки и прыжки удавались…

Методы эти испытаны и общечеловечны — но быть может, в моем рассказе мелькнет что-то свежее.

(9)

Один метод назову — приблизительно, заимствуя термин: интроспекцией, В-себя-смотрени-ем. Близко, какими-то боками: «интуиция», «медитация», «интроверсия», «вслушивание», «предзнание», «ясновидение»… О последнем, может быть, успею поговорить отдельно.

(10)

Никого и ничего в своей жизни не видел, не чувствовал и не сознавал, кроме себя. Хотя и не могу сказать, что никем больше не интересовался, не изучал, не любил. Но воспринимал — только себя, вернее, только ЧЕРЕЗ себя — в том числе и в таких, казалось бы, далеких от самосозерцания деятельностях, как гипноз, музыкальные медитации или рисованье портретов. Как раз здесь интроспекция бывала наиболее напряженной и приносила, случалось, плоды в виде точного попадания в другое существо — ПРОНИКНОВЕННОСТИ. Для другого это было смотрением в него. Все, что есть живого, любовного, точного, угадывающего в моих книгах, рисунках, музыке, стихах, — вытащено, выловлено, высмотрено из себя.

(11)

Даже в моем глуповатеньком общественном аутотренинге — все, что есть более или менее стоящего, все, что помогало — отсюда же, из меня. Лучшее я открывал себе — неучу.

(12)

Глядя в себя, и художественно, и научно описывал всевозможные личности, типы, характеры, персонажи — списывал со своих внутренностей. Сочинял многих пациентов, писал за них письма. Много таких Я-пациентов, Я-человеков, Я-докторов…

(13)

Но — небесный пунктир! — Очень часто случалось так, что моя выдумка являлась мне воплощенной — в виде самой что ни на есть реальности, это внушало иногда мистический ужас. Вот и К., обожженную без лица, описанную в одной из моих книг псевдодокументально, повстречал на другое утро после ее «сочинения» — в метро, на станции, где живу, идущую на меня прямо такую в точности, как мне пригрезилась — в той же одежде, того же роста, с той же походкой и ВЫРАЖЕНИЕМ… Содрогнулся, хотя и не в первый уже раз…

(14)

Совпадения? Просто совпадения, каких уймы, самых фантастических совпадений?.. Согласен: да, совпадения. Но вот только что это просто совпадения — с этим не соглашаюсь. Ничего не значащих совпадений не может быть — каждое совпадение О ЧЕМ-ТО дает нам знать. Я не смогу сейчас выразить это более четко, но верю, что это будет доказано Теорией Сверхизмерений, которая объяснит телепатию и ясновидение.

(15)

Люблю живое в литературе — дыхание, голос, смех, пульс, мускул, запах строки.

Непереводимое, недолговечное… Не долго, но вечное!

Часто ловил себя на поразительной внутренней ПУСТОТЕ, совершеннейшем отсутствии какого-либо содержания — в голове, в душе… Казалось, что я и всегда такой. Что нет во мне ничего, не было и не будет.

Но переполненность ИНЫХ мгновений, когда, наоборот, слишком плотно!!!

Дошло, наконец. Пустотность есть свойство внутреннего наоборотного зеркала: заглядываешь — изображение исчезает.

(16)

В сфере идей (не путать с идеологией) я всегда был отъявленным коммунистом — не признавал никакой собственности, просто не чувствовал. Спокойно и радостно брал чужое и позволял брать свое. Мечтаю быть разворованным до последней ниточки. Собственнический инстинкт в сфере духа должен быть вытравлен, иначе придется остаться зверьми. Чем духовней, чем выше — тем меньше частного. Кто, в самом деле, осмелится утверждать свою собственность на Бога? Есть, однако, такие универсально ревнивые личности, которые и к Богу относятся как к персональной зубной щетке.

Отсюда и идеал Анонимности Добра, к которому я пришел путем множества откровенных духовных краж.

(17)

Но — возвращаясь к Интроспекции — совершенно необходимо, чтобы заимствуемое уже было своим. Пушкин весь состоит из заимствований, обворовал всех и вся, но у него нет ничего чужого, ни капельки. Мысль или чувство, выраженные другим, его слово, его острота, его сумасшествие, его глупость — все это и любое прочее должно давать, при правильном восприятии, некий знак тождества. Знак может иметь подобие восторга, благоговения, смеха, спокойного согласия, ужаса — много разных, в том числе зависть, белая или в крапинку. И вот, когда он только появляется, этот знак — всё это твое, пользуйся как душе угодно. В худшем случае будет вторичность, которой то и дело грешили и величайшие — а в европейской поэзии, наверное, все после Гомера. Но если нет знака — а ты все-таки хапаешь из практических соображений, то тогда ты есть вор, плагиатор, подлец, душегубец — и всего того хуже — бездарь. Случись чудо, что кто-нибудь по-своему напишет «Евгения Онегина» — мы должны пасть ниц перед небесами. Только честность перед собой, не проверяемая никем, кроме Бога, может дать санкцию на присвоение или отказ. Идея — особа эмансипированная; горе тому, кто попытается ее приковать.

(18)

Был ли я сам всегда в этом смысле честен? Думаю, не всегда — начинал мелко, опасливо, конъюнктурно, косился по сторонам, и наверняка, не припомню где и когда, приворовывал мимоходом и не свое. Слава Богу — свое все-таки вытащило — головами многих и многих. Сейчас вряд ли стоит в этом копаться, но если кто-нибудь из вас, мною любопытствуя, вдруг наткнется на эдакое дерьмецо — трижды плюньте, сделайте милость. Засекаюсь на этом так дотошливо потому, что хочу перейти к описанию второго своего жизненного метода — противоположного. Обращенность не к своему, а к Другому.

(19)

Но сперва надо попрощаться с собой.

Жажда запечатления, неутолимая жажда, детские рисунки на песке вечности!

Вот чем я болел и болею, вот что унес…

Выпарились волоски честолюбия, эти скок-поскок на ступеньки, это «гений — не гений» («ну конечно, гений, о чем разговор» — «ну ладно, ну и не гений, начхать, много их и так развелось») — со смехом, с остывающим зудом — одним гением меньше. Место на лесенке больше не вопрос. Но остервенелая жажда, но безумная ненависть к небытию! — здесь, сейчас, среди вас — и дальше — хочу остаться! Хочу быть, смеяться, хамить, рычать, изображать!.. Ну что поделать, если отсутствие так беспредельно противно моей природе?..

Всю жизнь пытавшийся быть затворником, имею в виду отсутствие не физическое. Но и физическое тоже — в том, что относится к духовному существу. Вот моя физиономия, пока еще не страшная. Ее очень скоро не будет, ее нет уже, только эти вот плоскенькие фотографии, кинопленки… Ну что?.. Жалко — вот и все, что скажу вам — жалко, как и вон того, совсем маленького, которого не стало еще раньше. Это не сентиментальность, любимые, это восстание. Не знаю, как этот, сейчас бредово строчащий, а вон тот, маленький, за пианино, за книжкой — заслуживает ВСЕГДА БЫТЬ.

Наша истинная любовь к себе — любовь грустная.

Тот, маленький, успел подарить вам несколько рисунков. И я прошу вас за него — их сохранить, иногда рассматривать и показывать, кому интересно. Особенно две картинки — одну карандашную, где много зверюшек (нарисована в 5–6 лет) и другую — акварель, где то ли закат, то ли восход, и грустный человек в лодке (нарисована в 10 лет). Это настоящее. Никакое не творчество.

(20)

Живая прелесть, стремительная сладость умирания, пронзительное очарование! — Кто чувствовал это, как я, тот понимает и смертную ярость. Уберечь, дать жить дальше, запечатлеть хоть как-нибудь! — при чем здесь честолюбие? Простой трепет агонии. Все свое и все не свое — ибо ты умираешь. Любовь к себе священна в той мере, в какой красива.

Цветение агонии. Я был создан, чтобы видеть, слышать, вдыхать, мыслить, двигаться, изобретать, обнимать. Я не был карточным игроком. Какие-то лишние, может быть, клетки, какая-то сверхпроводимость… Видимо, во мне отсутствовали или были ослаблены свойственные большинству природные ограничители, эта легкая примесь здоровой тупости, делающая существование более или мнее переносимым. Не умел ни к чему привыкать, уравновешивался только за счет разума, ненадежно. И вот почему я так долго БОЯЛСЯ живых цветов — некоторые думали, что я их не люблю, я же просто НЕ МОГ ВЫНОСИТЬ, меня пронзали эти крики умирания красоты, и одна роскошная роза вызвала однажды что-то вроде эпилептического припадка. Только с помощью табака, убийцы обоняния, я стал, наконец, более или менее спокойно общаться с цветами; но и теперь мне нужно, что бы их было КАК МОЖНО МЕНЬШЕ — на каждое замкнутое помещение один, самое большое — три цветка или строгих букета…

(21)

Господи, за что одному столько?

Куда девать невместимое?

Возьмите у меня, все возьмите — все это ваше. Раздарить — что еще можно успеть?.. Я в слезах сейчас, потому что не успеваю выразить благодарность, всех помню. Но чтобы назвать, кому я обязан жизнью и счастьем, нужна еще одна жизнь, еще одна бесконечная жизнь…

…Шелестящее шевеление дубовых листьев на люстре… Прошлой осенью пристроил их там, еще не увядшие, чтобы наглое электричество не рвало глаз.

Никогда не опасался сквозняков, наоборот, приветствовал, даже сам устраивал. Но сейчас дует непонятно откуда, сию минуту все было смирно.

Сквозняк усиливается, качается уже откровенно люстра, начиная дребезжать; взлетела и разметалась по углам, как стая летучих мышей, копирка, выплюнулся из пепельницы пепел с окурками, ухнуло что-то в кухне, как всегда бывает при набегах грозы, заверещал обалдело будильник…

Надо все-таки высунуться, а вдруг…

Ни облачка. Зажглись кое-где окна, фонари еще медлят. Над дальней рекламной крышей троица уток пересекла розовеющий сверхзвуковой хвост, это селезни-холостяки летят на ночевку обычным своим маршрутом, на Порфирьевские пруды. Антициклон обязался стоять недвижно до полнолуния.

…Ну, вот оно, наконец-то!.. Ветер мечется по всем направлениям, ходит ходуном, дует из стен, из мебели, из-под пола и с потолка, главное, с потолка… Лопнула лампа, еще одна, люстра грохнулась. Сизая змея с искрами обвинтилась вокруг комбайн-системы Видео-Стерео-Люкс, непринужденным рывком смешала все в планомерную кучу, подняла к потолку, потолкала там и вышвырнула в окно — телевизор, впрочем, вернулся обратно, еще не совсем выключенный, произнес чьим-то знакомым голосом:

ЗАГАДОЧНЫЙ ГАД, ГАДЯЩИЙ НАУГАД…

ШТЕПСЕЛЬ ШИКАРНЫЙ ШАРАХНУЛО ШОКОМ… — и разлетелся вдребезги.

Все понятно: домашний смерч — сквозняк всесторонний, спиральный взрыв энтропии, пробив измерений.

Покуда дубленка расправляется с чайной посудой, пока чайник с отбитым носом кончает с собой в унитазе, как и было давно задумано, а в ванной бьется в судорогах душевой шнур, шипящей петлей удушая пиджак, сузившимися глазами взираю на неотвратимо надвигающуюся со стороны санузла пенную мутно-коричневую жижу с растворяющимися в стиральном порошке чеками, сберкнижками, телефонными счетами, дипломами, почетными грамотами… Все нормально, потоп как потоп. Приглашение на заседание редколлегии «Трезвость и воспитание»… Повестка в товарищеский суд…

Снизу уже давно стучали по радиатору, сразу в четыре раскаленных стука, звонили и барабанили в дверь. Надрывался, как и тысячу лет назад, телефон. Воздух остановился.

Доктор Павлов. Антонове дерево.

Лыткин пруд, за Сокольниками, мало кто знает это название. Возвышение, холмики небольшие. Пруд маленький, но так расположен, что кажется морем, с той точки.

Дерево не знаю какое. Большое. Ствол не очень толстый, но как бы это сказать… Всегдашний. Теплый даже в мороз. Слегка наклонен, а корень приподнят снизу, так что если встать, спиной прислонясь, само держит, обнимает со всех сторон.

С этой точки вода сливается с небом, взгляд растворяется, шумы уходят.

Особенное пространство, отдельное. Такие места есть всюду, даже на Садовом кольце. Их проходят, проезжают, заплевывают, а им ничего не делается, они есть. Вы замечали, может быть? Иногда вдруг на самом людном месте посреди улицы сидит себе кошка и никто не гонит, или ребенок играет, а вокруг как бы прозрачное ограждение… Первичные существа чувствуют точно, границы ясные. Это, как Антон говорил, естественные противосуетные ниши: пространства касания с тонким миром.

Мы ходили туда изредка, вечерами, постоять в живой неподвижности. Антон медитировал, а я просто отключался, но не совсем, потому что дерево это что-то сообщает.

Одиннадцатого ноября приехал к нему после работы. Не изменил своей привычке — заглушив мотор, секунд пять посидеть в машине, даже если спешу. Вылезаю. Стемнело уже, небо ясное, сухо, свежо. На душе спокойно как никогда. В окне антоновом легкий свет, как и обычно, горит настольная лампа.

И вдруг откуда-то сразу знание, что этот свет одинок.

Поднимаюсь, шагов не чувствую, какая-то невесомость и ощущение, будто это он поднимается, а меня нет.

Ключ от его квартиры всегда со мной, открываю. Сразу втянуло внутрь, как пылинку, и сразу к лампе. Записка, одно слово:

там

…Ехал невероятно медленно, бесконечно, хотя везде попадал на зеленый и жал на полную, обогнал две скорых, свистели постовые, на полукруге у Сокольников занесло, вырулил на сантиметр от автобуса…

Он стоял там, как всегда.

Упасть нельзя, дерево держит.

Я не сразу подошел.

Надо было еще постоять.

Потом я сказал: «Ну, давай». Подошел.

Дотронулся до дерева. Теплое. Шелохнулось что-то наверху, упал кусочек коры.

Дальше все было просто.

Рисунки на шуме жизни

Стихи

В некотором царстве, в некоем государстве есть остров, где текут параллельные реки с параллельными берегами в параллельных долинах, и параллельные горы параллельными линиями поднимаются к небу с параллельно плывущими звездами.

У деревьев на этом острове параллельные ветви и листья, у цветов параллельные лепестки.

Дождевые капли, как и везде, впрочем, падают параллельно, так же как и снежинки, а люди строгую параллельность при ходьбе соблюдают в движениях ног и рук. Параллельно работают магазины, радиостанции, телепрограммы; параллельно пишут писатели, выходят газеты, мыслят мыслители; у ослов параллельные уши. Параллельные взгляды на один и тот же предмет не сходятся, ибо, как им и полагается, идут мимо. Пересекаться нельзя. На концертах музыка и аплодисменты следуют параллельно, так что слушатели и исполнители не мешают друг другу.

На этом острове не бывает транспортных катастроф. Злятся и ссорятся в результате одних и тех же параллельно влияющих атмосферных событий. Мамы пугают капризных детишек: «Вот придет Лобачевский, отдам тебя Лобачевскому!» И детишки с параллельно остриженными головками делают параллельно что полагается, параллельно текущими зелеными слезками плачут, никогда ни одна слезинка не пересечется с другой.

Каждый смеется над чем-то своим.

Это напоминает мне одно замечательное заведение в наших краях. (Где иногда происходит, в порядке исключения, параллельное кое-что. Например, футбол). Влюбленные любят друг друга непересекающейся любовью.

Один только раз, говорит легенда, какие-то двое, нарушив закон, слились — и раздался взрыв: погибли, родив Вселенную.

Остров, однако же, уцелел, хотя были выбиты абсолютно все стекла.

I. ПАМЯТЬ ЗЕРКАЛ

Залив,

а может быть, река,

не знаю.

Были облака,

их больше нет —

горит заря,

но где-то там,

а здесь — не знаю,

откуда свет,

благодаря

какому чуду…

…Вспоминаю:

он светит сам,

да, светит сам,

но он обязан

и жемчугу

своим экстазом,

и изумруду…

Здесь я был

тому назад всего лишь вечность.

Я плыл,

я видел оконечность

полувоздушной суши — мыс,

себя теряющий,

как мысль,

и эти скалы —

их оскалы

прикрыл покладистый песок,

а где не вышло — как лекала

лишайник лег наискосок

и лбы украсил сединами…

И это дерево — я был им,

боговетвистым,

солнцекрылым,

я плыл сквозь воздух, я пылал

спокойствием —

мои стрекозы

и птицы — я их целовал,

дарил плоды, цветы и слезы,

а ветер — ветер веселил

мне волосы, венки сплетая

и расплетая — и спросил,

страницы снов моих листая,

однажды: «что такое смерть?»

Я отвечал: «Как посмотреть.

Вот небо. Небо убивает».

— «Ты шутишь. Смерти не бывает».

— «Шучу, конечно. А земля сегодня любит ноту «ля».

— «О, это пустяки. А можно тебя погладить осторожно?»

— «Как хочешь. Только не усни. И ветку к ветке прикосни…»

— «А что такое сон?» — «Работа, но у нее другая нота.

Два дуновения, и ты

пройдешь сквозь ближние кусты,

вздохнешь,

травинку потревожишь,

волну к губам своим приложишь,

волна уснет,

но полный сон

бывает только в унисон…»

И он летел на дальний берег, где камень камню слепо верит. (Кому светлей, кому темней, не знают камни или знают, но спят и духов заклинают).

Там оборот ночей и дней иной, короткий, а шепчущий отшельник в лодке — мой медиум…

18 ноября

Мой хлещущий ноябрь,

раздетый, проливной,

в такую непролазь подстать в тюрьму садиться.

Как пухнут облака, как будто из пивной,

и каждое тебе на голову садится, мой стынущий ноябрь…

Февральский Водолей,

тебе в противовес, зыбучими снегами

стремится замести скоропостижность дней

и растворить, и смыть безумными слезами.

Роди меня, роди — и проходи скорей,

мой слепнущий ноябрь…

(Венецианский дождь представился мне вдруг, гондолы и шпионы

в монашьих клобуках). О, как нещаден дождь,

святая благодать!..

Так плачут Скорпионы,

когда, не торопясь, зима в гнездо ползет

прищуренной змеей — хозяйкой, а не в гости.

Послушники любви, зачем вам не везет

и злой осенний яд пронизывает кости?

Ты смеялся и плакал. Ты долго работал, дожидаясь меня, и уже перед сном я тебя посетил, спохватившись, и подал поздний завтрак и чашу с холодным вином.

Сколько раз я тебе изменял, наверное,

не припомнится,

дух мой бедный, затравленный мой господин. Ты прощаешь мне все, словно я не слуга,

а любовница, или ведаешь, что не дожить до седин.

Спорю с зеркалом. Две морщины на переносице нарисованы нежно.

Пока еще жив. Сокровенное шепчет.

Сокровенное просится и уходит, ответа не получив.

К зеркалу я подхожу, чтобы оставить свое лицо, а там видно будет.

Осторожнее с зеркалами, пожалуйста,

зеркала ранимы, беспомощны,

не обижайте их,

не одаривайте своими проблемами,

у них хватает своих.

Зеркала, вы наверное знаете, населены

всякой всячиной, и чего только нет в их пространстве,

лишенном времени: диспуты, вечные поцелуи, нескончаемые рукопашные, слезы…

У зеркала, даже самого мутного, есть одна черта абсолютного совершенства: бессмертная, неуничтожимая память.

Самое лучезарное я увидел в нотариальной конторе: чисто вымытое, сумасшедшее.

Оно предъявило мне дарственную от двоюродного прадедушки

на предметы (перечисление): понт,

цепочка от понта, коньки фигурные, бородавка.

Тот, другой — там, напротив — изменник, изменяющий верностью — да, тот пожизненный твой современник, твой двойник, двоянин, двоенет.

Как он точен. Как здраво и зрело

устраняет останки стыда.

Ну, а часики справа налево,

и другой коленкор у монет.

Как он прав. Но где право, там лево,

а где лево, там право всегда.

Он смеется: «Да в этом ли дело?

Разве это не твой кабинет?

Ну и что ж, что где лево, там право?

Разбираться не стоит труда:

справа яма, а слева канава,

посредине играет кларнет».

Замечает твою слабонервность.

Терапия нежна и тверда:

«Не печалься: где верность, там ревность,

а где ревность, там верности нет.

Все эмоции связаны как-то

с несомненною пользой вреда:

роковой перевертыш инфаркта —

милый доктор, веселый брюнет».

«Но ведь полк же не клоп, — ты лопочешь, — и ведь клоп же не полк». — «Ерунда, мне без разницы. Если захочешь, для клопов мы напишем сонет». Он смеется — ты тоже смеешься, он напьется — и ты хоть куда, отвернется — и ты отвернешься, тень без тени и след без следа…

..А потом ты опять один.

Умывается утро

на старом мосту,

вон там, где фонтан как будто

и будто бы вправду мост,

а за ним уступ

и как будто облако,

будто бы вправду облако,

это можно себе представить, хотя

это облако и на самом деле,

то самое, на котором мысли твои улетели,

в самом деле летят.

..А потом ты опять один. Есть на свете пространство. Из картинок твоей души вырастает его убранство. Есть на свете карандаши и летучие мысли, они прилетят обратно, только свистни и скорее пиши.

..А потом ты опять один.

Эти мысли, Бог с ними,

а веки твои стреножились, ты их расслабь,

это утро никто, представляешь ли,

никто, кроме тебя,

у тебя не отнимет.

Смотри, не прошляпь

этот мост, этот старый мост, он обещан,

и облако обещает явь,

и взахлеб волны плещутся, волны будто бы

рукоплещут, и глаза одобряют рябь.

А потом ты опять один.

Музыка к кинофильму

Нет грусти. Хруст костей. Кадят реторты. Кавалергарды громоздят гробы на грудь горбуньи. Грумы-септаккорды стремглав промчались на призыв трубы.

Игра остра. Магистр-администратор, затраты страсти сократив, срастил гротеск и пастораль, и страх кастратов соединил с безумием горилл.

А в партитуре дротики и копья,

и колоколу некуда упасть,

и драит хвост дракон, и шлет Прокофьев

ему бемоль в разинутую пасть.

Я садился в Поезд Встречи. Стук колес баюкал утро. Я уснул. Мне снились птицы. Птицеруки, птицезвуки опускались мне на плечи. Я недвижен был, как кукла. Вдруг проснулся. Быть не может. Как же так, я точно помню.

Я садился в Поезд Встречи. Еду в Поезде Разлуки. Мчится поезд, мчится поезд сквозь туннель в каменоломне.

Кто ты такой? Незанятое место. Сквозняк. Несвязных образов поток. Симфония без нот и без оркестра. Случайный взгляд. Затоптанный цветок.

Толпа сырая собственной персоной: слияние святого, подлеца и сироты — под оболочкой сонной потертого гражданского лица.

А глаз твоих седых никто не видит и это тело как бы не твое, и душит чья-то боль, и бьет навылет чужих зрачков двуствольное ружье.

Как важно знать, что ничего не значишь, что будучи при всем, ты ни при чем, что душу превратил в открытый настежь гостиный дом с потерянным ключом.

Кто здесь не ночевал, кто не питался, кто не грешил?.. Давно потерян счет. А скольких ты укоренить пытался, уверенный, что срок не истечет?

Казалось иногда, что жизнь приснится — еще чуть-чуть — и сам себя простишь, но сны в глаза вонзались, как ресницы, когда под ветром на горе стоишь, и мчались облака, летели дроги сквозь мельтешенье знаков путевых, и гнал толпу всесильный Бог Дороги, не отличая мертвых от живых.

Инициал

В бытность студентом-медиком на обязательной практике под руководством На-Босу-Голову, преподавателя гинекологии, носившего лысину девственной чистоты, а на ней шапочку, смахивающую на ботинок короля Эдуарда, помните? — был король, только не помню чей и не помню был ли, — так вот, под присмотром На-Босу-Голову я делал аборты.

Во всех прочих случаях, объяснял нам На-Босу-Голову, искусственное прерывание жизни называют убийством. А самых маленьких можно.

Я их выковыривал штук по пять, по шесть в сутки, иногда по десятку.

Уже на второй день я стал виртуозом.

«Музыкальные руки, — сказал мне На-Босу-Голову, — у тебя музыкальные руки».

В то время я увлекался геральдикой и поэзией Шелли, любил Пушкина, Рильке, а они шли, разноликие, разнопышные, разношерстные, ложились под мясорубку, веером раздвигали ляжки.

(Потом накидывали простыню. Шелест поникших крыльев…)

Я ничего не видел кроме я ничего не видел кроме я ничего не видел, но там, в пространстве, там цель была — там творился Инициал, подлежавший…

Сперва вы чувствуете сопротивление плоти, отчаянное нежное сопротивление — плоть не хочет впускать железку, но вы ее цапаете востроносым корнцангом, плоть усмиряется, вы раоотаете.

Странно все же, как целое человечество умудрилось пройти сквозь твое тесное естество.

«Ни одного прободения, — удивлялся На-Босу-Голову, — ну ты даешь, парень, ты вундеркинд, ей-богу, хорошо, что тебя не выковыряли».

После сорокового я это делал закрыв глаза.

Самое главное — не переставать слышать звук работающего инструмента: хлюп-хлюп, а потом… Простите, я все же закончу: сперва хлюп-хлюп, а потом скрёб-скрёб, вот и все, больше не буду.

«Уже в тазике, уже в тазике, — приговаривал добрый На-Босу-Голову, утешая хорошеньких, — у тебя была дочка, в следующий раз будет пацан, заделаем пацана».

Я ничего не слышал кроме я ничего не слышал.

Но один раз кто-то пискнул.

В теплом красном кишмише шевелился Инициал. Он хотел выразить идею винта формулой музыкального тяготения, его звали Леонардо Моцартович Эйнштейн.

Я есмь — не знающий последствий слепорожденный инструмент, машина безымянных бедствий, фантом бессовестных легенд. Поступок, бешеная птица, слова, отравленная снедь. Нельзя, нельзя остановиться, а пробудиться — это смерть.

Я есмь — сознание. Как только уразумею, что творю, взлечу в хохочущих осколках и в адском пламени сгорю.

Я есмь — огонь вселенской муки, пожар последнего стыда. Мои обугленные руки построят ваши города.

Вселенная горит. Агония огня рождает сонмы солнц и бешенство небес. Я думал: ну и что ж. Решают без меня. Я тихий вскрик во мгле. Я пепел, я исчез. Сородичи рычат и гадят на цветы, кругом утробный гул и обезьяний смех. Кому какая блажь, что сгинем я и ты? На чем испечь пирог соединенья всех, когда и у святых нет власти над собой? Непостижима жизнь, неумолима смерть, а искру над костром, что мы зовем судьбой, нельзя ни уловить, ни даже рассмотреть…

Все так, ты говорил — и я ползу как тля,

не ведая куда, среди паучьих гнезд,

но чересчур глупа красавица Земля,

чтоб я поверить мог в незаселенность звезд.

Мы в мире не одни. Бессмысленно гадать,

чей глаз глядит сквозь мрак на наш ночной содом,

но если видит он — не может не страдать,

не может не любить, не мучиться стыдом…

Вселенная горит. В агонии огня

смеются сонмы солнц, и каждое кричит,

что не окончен мир, что мы ему родня,

и чей-то капилляр тобой кровоточит…

Врачующий мой друг! Не вспомнить, сколько раз

в отчаяньи, в тоске, в крысиной беготне

ты бельма удалял с моих потухших глаз

лишь бедствием своим и мыслью обо мне.

А я опять тупел и гас — и снова лгал

тебе — что я живу, себе — что смысла нет,

а ты, едва дыша, — ты звезды зажигал

над головой моей, ты возвращал мне свет

и умирал опять. Огарки двух свечей

сливали свой огонь и превращали в звук.

И кто-то Третий — там, за далями ночей,

настраивал струну, не отнимая рук…

Мы в мире не одни. Вселенная плывет сквозь мрак и пустоту —

и, как ни назови, нас кто-то угадал.

Вселенная живет, Вселенная летит со скоростью любви.

II. ЗАЧЕРКНУТЫЙ ПРОФИЛЬ

Вечная мерзлота обняла меня. «Жди» — услышалосъ. Льдинкой застыло эхо.

Стихи докажут все —

ах, верить только

в возможность быть любимым,

лишь возможность, не более.

Любому идиоту

дано такое,

да, но он

не верил,

нет,

в свою возможность

не верил, только знал, как любят

по-настоящему.

Он знал,

как любит сам — такой любви,

он знал, — ни у кого («…как дай вам Бог…»),

но быть любимым…

Ах, верить только

в возможность…

Нечаянная клякса на строке обогатилась бюстом. Вышла дама при бакенбардах, в черном парике и с первородным яблоком Адама, известным под названием «кадык». Небрежные штрихи и завитушки. «И назовет меня всяк сущий в ней язык…» Автопортрет писал художник Пушкин.

Сенатская площадь. Кресты на полу. Пять виселиц тощих и профиль в углу.

А тот, с завитками, совсем не такой. Душа облаками, а мысли рекой.

Среди кудрей и ломких переносиц хрустел ухмылкой новенький диплом, где красовался титул «рогоносец». Но в этот миг он думал не о том. Рука чертила долговые суммы, носы тупые, сморщенные лбы, кокарды, пистолет… Но эти думы не совмещались с линией судьбы.

Под листом пятистопного ямба, с преисподней его стороны шелестит аладдинова лампа, пифагоровы сохнут штаны. Между тем, безымянный отшельник поспешает, косою звеня, расписать золоченый ошейник вензелями последнего дня.

На площади пусто. Потухший алтарь. Горящие люстры. Танцующий царь.

Потребует крови, как встарь, красота. Зачеркнутый профиль и пена у рта.

Искусники элиты и богемы к тебе приходят, как торговцы в храм, неся свои расхристанные гены и детский срам.

Все на виду: и судорога страха, и стыд, как лихорадка на губе, и горько-сладкая, как пережженый сахар, любовь к себе.

Поточность откровений и открытий. Живем по плану. Издаем труды. Седой младенец крестится в корыте, где нет воды.

И хоть мозги тончайшего помола и гениально варит котелок, потусторонний мир другого пола — наш потолок.

Припомнишь ли? Он думал не о лучшей, тот первый, полный ревности пастух. Он тосковал о слабой и заблудшей, но ты был глух.

Заботы, как тараканы, в дом заползают неслышно, осваиваются, наглеют — и в чашки, и в хлеб, и в суп.

Я их морил весельем. Вот что из этого вышло: куча долгов и дети. Потом разболелся зуб.

Я выводил их стихами. Я обложил их штрафом в пользу литературы. Они присмирели. И вдруг ночью сломалась машинка. Услышал шорох за шкафом. Встал. Подошел. Увидел компанию старых подруг.

Вылезли. Причесались. Изволили сесть и послушать музыку. Далее кофе. Мясо а ля натюрель. Потом сказали спасибо и сразу полезли в душу с ногами. Почти не глядя. Как в собственную постель.

Не помню, как отбивался. Бодал. Телефоном трахал. Люстра свалилась метко. (Вмятина на голове.) Стало темно и тихо. Рваные уши метафор ветер разнес той ночью со свистом по всей Москве.

Как медленно заносят нас метели.

Как медленно теряем мы себя

в глубоком сне на ласковой постели.

Как медленно, пронзая и знобя,

и мысль, и совесть уменьшая в росте,

ночные холода глодают кости,

и время, как сапог испанский, жмет,

и в темноту летят немые птицы,

и зреет в клетках ненависть, как мед,

и жалость жалит — не успеть проститься..

Осколки слез. Бессмысленность погонь. Молчанье звезд.

А мы с тобой хотели

сгореть —

сгореть, в полете на огонь

не замечая медленной метели…

Она так близко иногда. Она так вкрадчиво тверда. Посмотрит вверх. Посмотрит вниз. Ее букварь составлен из одних шипящих.

Разлуки старшая сестра. Вдова погасшего костра. Ей бесконечно догорать. Ей интересно выбирать неподходящих.

Пощупай там, пощупай здесь.

Приткнись. Под косточку залезь.

Там пустота, там чернота. Обхват змеиного хвоста:

не шевельнешься. А если втянешься в глаза, вот в эти впадины и за,

то не вернешься.

Нет небытия, есть забвение.

Обвиняю себя в черной неблагодарности

последней моей учительнице,

понимания ждущей,

единственной,

свет без тени дарящей.

Боюсь не тебя, только пути к тебе, Возлюбленная Неизвестность.

Небытия нет, есть неведение.

Страх мой лжет.

Мерзкий скелет —

это и есть мой страх в облике искаженной

жизни,

не ты это, нет,

знаю:

себя покинув,

не кончусь —

начнусь с неведомого начала —

небытия нет,

есть безверие.

Есть небытие в другой жизни,

в другой боли,

в другом сердце,

вот здесь, вот она, смерть —

равнодушие,

в этой смерти живу,

мертвой жизнью казню себя.

Иногда кажется — осталось чуть-чуть,

и стена прорвется,

из плена выйду

и всеми и всем

снова сделаюсь.

Звериная тяжесть не дает мне узнать себя.

Небытия нет,

есть безумие.

Возлюбленная Новорожденность,

научи быть достойным тебя,

научи.

Знаю,

почему трепещу.

это стыд,

душа не готова,

не постигла и малой крупицы твоей науки.

Иду,

дай мне время.

Седьмая фуга

(Посвящается тебе)

Приснилось, что я рисую.

Рисую себя — на шуме, на шуме… Провел косую прямую — и вышел в джунгли.

На тропку глухую вышел и двигаюсь дальше, дальше, а шум за спиною дышит, и плачет шакал, и кашель пантеры, и смех гиены рисуют меня, пришельца, и шелест змеи…

Мгновенный озноб.

На поляне — Швейцер.

Узнал его сразу, раньше, чем вспомнил, что сплю, а вспомнив, забыл.

(Если кто-то нянчит заблудшие души скромных земных докторов, он должен был сон мой прервать на этом).

Узнал по внезапной дрожи и разнице с тем портретом, который забыл. Но руки такие же, по-крестьянски мосластые, ткали звуки, рисующие в пространстве узор тишины.

— Подайте, прошу вас, скальпель… Все, поздно… Стоять напрасно не стоит, у нас не Альпы швейцарские, здесь опасно, пойдемте. Вы мне приснились, я ждал, но вы опоздали. (Стемнело).

Вы изменились, вы тоже кого-то ждали?.. Не надо, не отвечайте, я понял. Во сне вольготней молчать.

(Мы пошли).

Зачатье мое бьшо в день субботний, когда Господь отдыхает.

Обилие винограда в тот год залило грехами Эльзас мой. Природа рада и солнцу, и тьме, но люди чудовищ ночных боятся и выгоду ищут в чуде.

А я так любил смеяться сызмальства, что чуть из школы не выгнали, и рубаху порвал и купался голым.

Таким я приснился Баху, он спал в неудобной позе…

Пока меня не позвали, я жил, как и вы, в гипнозе, с заклеенными глазами.

А здесь зажигаю лампу и вижу — вижу сквозь стены слепые зрачки сомнамбул, забытых детей Вселенной, израненных, друг на друга рычащих, веселых, страшных…

Пойдемте, Седьмая фуга излечит от рукопашных.

Я равен любому зверю и знанье мое убого, но скальпель вонзая, верю, что я заменяю Бога.

Иначе нельзя, иначе рука задрожит, и дьявол меня мясником назначит, и кровь из аорты — на пол…

(Стоп-кадр. Две осы прогрызли две надписи на мольберте: «Рисунки на шуме жизни». «Рисунки на шуме смерти».)

А истина — это жало, мы вынуть его не осмелились.

Скрывайте, прошу вас, жалость, она порождает ненависть. Безумие смертью лечится, коща сожжена личина…

Дитя мое, человечество, неужто неизлечимо?

Пицунда

(Вариация)

Вике Чаликовой

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а ненависть — силой того отвращения, с которой мы помним свои обещания.

Я снова бреду по заброшенной улице на мыс, где прибой по-змеиному молится, качая права, и пока не расколется, качать продолжает, рычит, алкоголится, и пьяные волны мычат и тусуются, гогочут, ревут, друг на друга бросаются, как толпы поэтов, не втиснутых в сборники, не принятых в члены, но призванных в дворники.

Стихия сегодня гуляет в наморднике, душа и природа не соприкасаются.

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания, а совесть, как требует упрощение, всего лишь с собою самим совещание.

На пляже не прибрано. Ржавые челюсти, засохшие кеды, скелеты консервные, бутылки, газеты четырежды скверные. Ах, люди, какие вы все-таки нервные, как много осталось несъеденной прелести на взгляд воробья — и как мало беспечности. Модерные звуки как платья распороты, а старые скромно подкрасили бороды и прячутся в храме — единственном в городе музее огарков распроданной вечности.

Сегодня органный концерт — возвращение забытого займа, узор Завещания. Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания.

Ночные мотыльки летят и льнут к настольной лампе. Рай самосожженья.

Они себя расплавят и распнут во славу неземного притяженья.

Скелеты крыльев, усиков кресты, спаленных лапок исполох горячий, пыльца седая — пепел красоты, и жажда жить, и смерти глаз незрячий…

Смотри, смотри, как пляшет мошкара в оскале раскаленного кумира. Ты о гипнозе спрашивал вчера. — Перед тобой ответ земного мира.

Закрыть окно? Законопатить дом? Бессмысленно. Гуманность не поможет, пока Творец не даст нам знать о том, зачем Он создал мотыльков и мошек, зачем летят живые существа на сверхестественныи огонь, который их губит, и какая голова придумала конец для всех историй любви… (Быть может, глядя в бездну бездн, Создатель над Собой Самим смеется. Какая милость тем, кому дается искусство и душевная болезнь!..)

Летят, летят… В агонии счастливой сгорают мотыльки — им умереть не страшно, а с тобой все справедливо, не жалуйся, дуща должна болеть, но как?

III. СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

Из акварели вышла ты. Означились размывом жидким голубоватые белки, нерастворенных губ пружинки, и синей жилки на руке болезненная симпатичность, и строгая асимметричность упругой ямки на щеке — все это было как во сне, где был калейдоскоп с картинкой, которой не было еще, подобье куколки с личинкой, которой нет уже, и вдруг все это удалилось за, не в Зазеркалье, а в засонье зачем-то почему слеза

ДАВАЙ-ДАВАЙ ДАВАЙ-ДАВАЙ поезд страсти моей летел ВПЕРЕД — РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ я был мальчик еще страстным я был мальчишкой ВСТАВАЙ ПОРАНЬШЕ ГОТОВЬ УРОКИ ВСТАВАЙ ДАВАЙ она была опытной женщиной была опытной была о-о-о

ДА-БЕРИ-О-ДАВАЙ-О-ДАВАЙ-О-БЕРИ-ООО ВОТ-КАКОЙ — О-КАКОЙ-ОИКАКОЙАХКАКОЙЙЙИИИ- я был занят своим стыдом и страстью был занят стыдом и страстью

А ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ ЧТО ДАЛЬШЕ ЧТО ДАЛЬШЕ ЧТО

сердце стучало-стучало-сердце

НЕ ЗАБЫВАЙ

Я долго убивал твою любовь. Оставим рифмы фирменным эстетам — не «кровь», не «вновь» и даже не «свекровь»; не ядом, не кинжалом, не кастетом. — Нет, я повел себя как дилетант, хотя и знал, что смысла нет ни малости вязать петлю как карнавальный бант, что лучше сразу придушить из жалости. Какой резон ребенка закалять, когда он изначально болен смертью? Гуманней было сразу расстрелять, но я тянул, я вдохновенно медлил и как-то по частям спускал курок, в позорном малодушии надеясь, что скучный господин по кличке Рок еще подбросит свежую идею. Но старый скряга под шумок заснул; любовь меж тем росла как человечек, опустошала верности казну, и казнь сложилась из сплошных осечек. Звенел курок, и уходила цель; и было неудобно догадаться, что я веду с самим собой дуэль, что мой противник не желает драться. Я волновался. Выстрел жил лет пять, закрыв глаза и шевеля губами… Чему смеешься?.. — Рифмы нет опять, и очередь большая за гробами.

Эн лет спустя

— Ой.

— Это ты?..

Я отшатнулся, чтобы не узнать, но опоздал — осталось только гнать, гнать что есть сил, гнать память — сквозь туманы, туда, в страну обманов, в те концы, где молодость зализывает раны, чтоб в старости расписывать рубцы.

— Я в Ялте отдыхал.

— А я на даче.

— Идея: не сходить ли нам в кино?..

У времени не выпросить подачек, а память можно выбросить в окно.

Париж, авто, соседка слева…

Ржавый кипяток пропускает ток. Под крылом рыжизн держит грелку жизнь. А живу в Париже я. Знают только рыжия, женщины веселые, что короли все голые. А веснушки, ах, веснушки, шпанские шальныя мушки — результат кипения, признак нетерпения.

Я закрыл авто. Я нагрел манто, а Париж, нахал, фонарем махал.

Ночной звонок

Тогда, тогда, в тот самый миг… Усталость, как пьяный друг, приходит на ночлег и не дает уснуть, и все осталось, и плачет, и зовет, а человек отсутствует — вот в этот самый миг попалась мне одна из фотографий. (Курносый ракурс, лживый напрямик, парад намеков, конкурс эпитафий…)

Прости! — Не вызывал, не колдовал, но некий бес был чересчур нахрапист и — (телефон) — малютку разорвал крест накрест.

— Алло.

— Алло.

Отбой.

Возврат —

разврат, его легко себе позволить, но как лишиться роскоши утрат.

В разломе рук, в развале средостения сгорела ты на газовой плите. В час петухов — бумаги шелестение и соль на высыхающей культе.

И каждый вечер так: в холодную постель с продрогшею душой, в надежде не проснуться, и снова легион непрошенных гостей устраивает бал. Чтоб им в аду споткнуться!

Нет, лучше уж в петлю. Нет, лучше уж любой, какой-нибудь кретин, мерзавец, алкоголик, о лишь бы, лишь бы Тень он заслонил собой и болью излечил — от той, последней боли…

О, как безжалостно поют колокола, как медленно зовут к последнему исходу, но будешь жить и жить, и выплачешь дотла и страсть, и никому не нужную свободу…

Дедушкин романс

Подойдем к нему, подойдем. Старый, битый, корявый дуб. Мы записки в разлом кладем, в жерло черных горелых губ.

Их нельзя оттуда достать, разве только влететь шмелю. Их нельзя, нельзя прочитать. Там одно лишь слово люблю.

Кто же так бесконечно глуп? Вот уж сколько веков подряд Лупят молнии в старый дуб, И записки наши горят.

Он вел меня.

Пошли как раньше — к ней.

За двориком пустырь.

Остановились.

— Вот тут, — он показал, — тут свалка дней, ночей и снов, которые вам снились, когда я был тобой. А это боль — вот этот камень, на который можно… Греха в том нет, оставим свой пароль, да, вивлямур, расшифровать несложно.

— Ах ты негодник. Ногу задирать на этом самом месте, и не стыдно?

— Отнюдь, отнюдь. Не расположен врать, собачья нравственность не инвалидна.

И землю лапами — назад, назад, мокрый снег, несостоявшаяся зима, мокрый снег, хлопья хлипкие с талым коротким дыханием плачут, с талым коротким периодом полураспада, образующим коленопреклонную слякоть, ничего не успев, еще ничего не успев ощутить, опять плачут, наощупь ища друг друга, как рифмы, слепливаясь, мокрый снег, мокрый снег, век обвисших не подымая, обреченно не подымая век, опять слепнет, слепнет опять от узнаваемости всего и вся, опять знает, знает опять, что так жить нельзя, жить нельзя но что делать.

Золото из воздуха на деревья выпало, засветилось выпукло, позументы выткало. Нет, не осень это, а рассада звездная — именины золота, день рожденья воздуха.

25 апреля

Я с нежностью дружил, я знал ее лицо…

Брели через дворы к Сверчкову переулку

на Чистопрудный круг, бульваром, на Кольцо

ломали пополам студенческую булку.

Остался на губах искусанный изюм, —

и горький поцелуй в неприбранном подъезде.

Пора бы сдать зачет и взяться бы за ум,

но не было на то веления созвездий,

и солнечный удар постиг нас в темноте…

О, не ропщи, не зря над нами дождь трудился,

и нам ли угадать, мы те или не те,

когда и сам Господь не вовремя родился?

Март

В случае снега

сними с неба

ватное одеяло, не бойся,

умойся

и встань небоскребом.

Снежинку номер один посели под нёбом,

а все остальные по рангу и чину.

Снег сновидению дарит причину,

состав совпадает у снега и сна,

но есть еще слезы, и смерть, и весна,

одно естество у весны и у смерти,

но есть еще случай и черти в конверте,

и капель там-там, и сосулек квинтет,

сливающий слезы и сны тет-а-тет.

И капли уже не там-там, а капелла,

пока просыпались, она закипела,

тут-тут поцелуй и там-там, отвернись,

откинь одеяло, не бойся, проснись.

Ночная Нежная Другая назвал цветок предполагая неназванными все цветы Ночная Нежная Другая спросила взглядом не мигая зачем на свете я и ты Бог знает для какого дела одной душе нужны два тела и что должны они посметь ты все смогла ты все сумела и у последнего предела прощенья попросила смерть

Резво, лазорево, розово резали зеркало озера весла, плескаясь в блеске. Руны, буруны, бурлески… Следом за ними ныряло солнца изображение, в борт не волна ударяла — волноопровержение — розово, резво, лазорево мчались удары обратно, разорванными узорами расходясь безвозвратно.

Лодка — двухместка, ласты и леска.

Лето и лес впереди.

Песня и пляска блеска и плеска — Господи, погляди!

Тебе В Забожье, недалеком уголке, где мудрость магазинная забыта, живет костер, и в каждом угольке встречаются глаза и строчки чьи-то, в Забожье, где наивная трава, еще не огорошенная взглядом, и ландыши, как первые слова ребенка, очутившиеся рядом, о правилах спряжений не скорбя, беседуют негромко, но не робко, а в двух шагах, во сне, сама в себя перетекает речка Неторопка и простодушно смотрит на кресты неведомая древняя деревня, в Забожье, где забвение и ты слились в одно, и дальние деревья тем ближе, чем заметнее закат… О чем я?.. Задремал.

Вернусь назад, в Забожье…

IV. ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА

Куколка в коконе крылья растит многоцветные.

Близок полет.

Проснется душа — и опять себя не узнает.

— А бывает знаешь как? Кошки кушают собак, квасом запивают.

— А в районе потолка мухи съели паука.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь что? Одинокое пальто шляпу надевает.

— А разорванный башмак прибежал в универмаг.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь как? Щука едет в зоопарк, жабры разевает.

— А бандиты караси бомбу бросили в такси.

— Ничего, бывает.

— А бывает знаешь что? Все не так и все не то, хуже не бывает.

— Так бывает, если черт, отправляясь на курорт, зонтик забывает.

Слоняга

По городу слонялся Слон, бродяга-Слон, слоняга-Слон.

Он не хотел стесняться.

Слонялся он. Хотел бы он за кем-нибудь гоняться.

Хоть чем-нибудь, хоть чем-нибудь хотел бы он заняться: хотя бы дом перевернуть, хотя бы лишний раз чихнуть и больше не стесняться.

По пустырям слонялся Слон, бродяга-Слон, слоняга-Слон — и захотел смеяться. Вдруг видит: перед ним заслон. Написано: НЕ ПРИ-СЛОНЯТЬСЯ.

Подумал Слон: зачем заслон? И с кем тут объясняться? А может быть, такой закон, что здесь нельзя смеяться? А может быть, все это сон, и мыши мне приснятся.

И затрубил в свой хобот Слон, бродяга-Слон, слоняга-Слон, чтобы не так бояться. Упал заслон. И начал Слон, как Крокодил, смеяться, ну точно так, как Крокодил, когда в колодец угодил и там тарелку проглотил и перестал стесняться.

Кважды ква

Лягушонок молодой как-то за обедом подружился с Головой, пожилым соседом.

— Сколько будет кважды ква? он спросил однажды.

— Ква, — ответил Голова, — ква, но только дважды.

— Ну, а если трижды ква, как заговоришь ты?

— Ква, — ответил Голова, — ква, и даже трижды: ква.

— А четыре раза ква, это будет сколько?

— Ква, — ответил Голова, — Ква-ква-ква, и только.

— Пятью ква? Шестью ква, кважды семью восемь?

— Ква, — ответил Голова. — Ква, но под вопросом.

Я уже дышу едва, так что, может быть, и хва…

Происшествие

Мистер Хрюк и мистер Хряк загорали в луже.

К ним подходит мистер Кряк.

«Чем же я же хуже?

Ну и что ж, что мистер Хрюк кандидат свиных наук?

Что же из того же?

Я же, может, тоже?

Ну и что ж, что мистер Хряк недожаренный остряк?

Бултыхаться в луже — это ж я ж могу же!»

Так подумав, мистер свой жилет почистил и воскликнув «кряк!» в ту же лужу — бряк.

Но в ответ на этот звук, словно сговорились, мистер Хряк и мистер Хрюк не пошевелились.

И тогда раздался кряк двадцатиэтажный: мистер Кряк ругался так, чтобы было страшно. Тут подходит мистер Вздрюк, он же мистер Гав. «Джентльмены, вы без брюк. Заплатите штраф». «Никогда, — ответил Хряк, — даже если что не так, брюк мы не носили». «Никогда, — отметил Хрюк, — даже если снег вокруг, штраф мы не платили». «Дело дрянь, — подумал Кряк, — не спастись от передряг, пропадает ужин. Зря-зря-зря, — подумал Кряк, — я болтаюсь, как червяк, в гря-гря-грязной луже». Вслед за этим мистер Гав, проворчав «кр-р-ругом!» удалился, хвост задрав и загнув крюком.

И на этом, получается, происшествие кончается.

Про табачный дым

Шел веселый турок. Выкинул окурок.

Увидала курица, что окурок курится.

Подбежала, клюнула и со злости плюнула:

— Тьфу! Подальше от греха! — Угодила в петуха.

А петух прищурился, хлоп — и окочурился.

Врач пришел на консультацию и увез в реанимацию.

Ну а курица цела. Вот такие-то дела. Не курите, детки, бяки-сигаретки.

Январский черт

Кто еще там верит в Дед-Мороза?

Пенсия по случаю склероза, слышали? Не велено трещать, велено тащить и не пущать.

Взрослым — шиш под нос, а для детишек елки-палки без затей и шишек.

Я же, братцы, неуничтожим, потому что у меня режим.

Изо всех чертей я один альбинос, без копыт, без когтей, а где хвост, там нос.

Но зато уж рога — как рога!

Кому хошь проткну потроха!

Эй! Сынки и дочки, берегите почки! Прячьте глотки! Я колдую. Из углов в колготки дую. Слышь? — На крыше завываю: я бываю!

Ну а кто во мне сомневается, пусть по-черному одевается и с утра костыляет в лес. Выставляйте любые кончики — превращу в ледяные пончики, чтобы змей вам под душу влез!

Подставляй, кавалер, бородку, будешь драить мне сковородку, ну, а вам, мадам, для красы окроплю серебром усы. Что моргаешь? Стряхни ресницы. Эта сказка тебе не снится, это мой снеговой народ переходит овраги вброд.

Вот пилигримы и паломники, вот крестоносцы, вот купцы, а это гномы-уголовники ведут жирафа под уздцы.

А посмотри, какая курица, какое важное лицо!

И сыч глядит, и щука щурится на бегемотово яйцо.

Вот барана балерины приглашают на перины. А подальше от греха поразвесили меха, декольте, колье и бусы, малахаи и бурнусы, шубки, юбки, кружева — надевай, пока жива!

Что смеешься? Одеваю щеки в пламень, реки в лед!

Я бываю, я бываю, в январе зима не врет!

Эй, тип в пальто!

Спрячь нос, а то за хвост схвачу!

Гип-ноз!

Шу-чу!

Так-то, братцы! Рад стараться и, как всякий честный черт, после крупных операций закрываюсь на учет.

Просто так

(Песенка для Макса)

Шли однажды по дороге Чебурек и Чебурак. Не спешили по тревоге, а гуляли просто так. Не грустили, не скучали, не болтали, не молчали, ни за что не отвечали, ничего не означали, а гуляли просто так.

Шли, ни на кого не глядя, Чебурак и Чебурек. Им навстречу строгий дядя, очень важный человек. Всеми пальцами грозя, он сказал им, что нельзя не грустить и не скучать, не болтать и не молчать, ни за что не отвечать, ничего не означать, что нельзя быть Чебураком, что нельзя быть Чебуреком, можно только человеком, да и то не просто так, потому что нарушают. Никому не разрешают на прогулки выходить без намордников! Побежали по дороге Чебурек и Чебурак, как медведи из берлоги, без защиты, без подмоги, ой-ёй-ёй, давай бог ноги!

Дальше дело было так. Очутились в Ленинграде, а навстречу строгий дядя, искупались в водопаде, а навстречу строгий дядя, всюду, спереди и сзади, в магазине, в зоосаде, в винограде, в шоколаде, на торжественном параде им навстречу — строгий дядя в наморднике.

И тогда Чебурек чебурахнулся, и тогда Чебурак чебурехнулся, и опять пошли гулять просто так.

Три считалки

Слыхал звон? Пропал слон, в вагон сел, лимон съел, романс спел, опоздать успел.

Шла Маша есть кашу. Шел сзади злой дядя. Взгляд кинул нож вынул, снял шляпу, дал драпу.

Жил да был дед Иван.

Он любил свой диван.

Ел да спал целый век.

Вдруг сказал: «Кукарек!»

Тихо дышит над бумагой голос детства. Не спеши, не развеивай тумана, если можешь, не пиши.

А когда созреют строки — семь бутонов у строки — и в назначенные сроки сон разбудит лепестки, и когда по шевеленью ты узнаешь о плоде — по руке, по сожаленью, по мерцающей звезде — на закрытые ресницы, на седьмую их печать сядут маленькие птицы, сядут просто помолчать

V. ИЗ КНИГИ ЖИВОТНЫХ

Я ощущал зеленую упругость, самобегущих лап я принимал подачи и видел замки запахов и слышал хоралы.

Я забыл, что я им был — способным псом с играющим загривком, стремительным хвостом и точным лаем — нет, я не знал, не знал, что я им был, я был, я просто был, и я бежал и видел замки запахов и слышал хоралы.

Отара

Мы овцы, бараны, бараны мы, овцы, ведомы, влекомы — такие таковцы, такая судьба — пастухи нас пасут, из каждой травинки растет страшный суд.

Да здравствует стрижка, и слава стригущим, и мясо, и шкуру твою стерегущим, пусть знает собака, твой череп грызя, что быть одиноким привыкнуть нельзя.

Бараны мы, овцы мы, овцы, бараны, равнины и горы, проекты и планы, а завтра зарежут, не все ли равно, когда впереди золотое руно.

О вреде самосознания

— Нии-как! Нии-как не смирится душа! Ал-лах! Ал-лах!

Почему я ишак! Ии-збавь! Ии-збавь меня — от меня! И-и дай! И-и дай ячменя! Ячменя!

— О мой бедный, мой вьючный, как тебя я люблю. Придорожной колючкой я тебя накормлю. Поработай — а после угощу и овсом, лишь бы только мой ослик оставался ослом.

Но вот как предпринять столь решительный шаг, чтобы смог ты понять, почему ты ишак?

Хорошо, предположим, разобраться мы сможем, почему ты животное, в чем твоя подноготная.

Не пройдет и минуты, злой шайтан постарается, и тебе почему-то быть ослом не понравится, забрыкаешьдя ногами и ушами заколышешь, и объявишь забастовку, заявление напишешь:

«Упираюсь. Не, желаю за других зверей ишачить».

И придется мне, Аллаху, ишаком — себя назначить!

Нет, нельзя предпринять столь решительный шаг, чтобы смог ты понять, почему — ты ишак!

Поучение птенцу

Бытность птицей требует репетиций.

Каждый день начинай усильями, не ленись махать крыльями аккуратно, а не то есть риск превратиться в кающееся пресмыкающееся.

Неприятно.

Философическая интоксикация

Жизни смысл угадав, удавился удав.

Сыч сидит на ветке, кушает таблетки. Из-за мракобесия у него депрессия.

Подлетела совушка:

— Я, бедняжка, вдовушка не возьмешь ли замуж? Я тебе воздам уж!

Сыч разинул оба глаза:

— Убирайся вон, зараза! Прочь, летучая змея с лупоглазой рожей! Мне депрессия моя в тыщу раз дороже.

Бред собачий

(Опыт рекламы)

Колбаса! О божественный дух! За тобою на лапах на двух побежали бы, если б могли, мы до самого края земли!

Если можно бы было в лесу каждый день находить Колбасу, мы бы все убежали в леса, и с людьми б не осталось ни пса!

Если б мир, как у кошек усы, состоял из одной Колбасы, мы бы кошками сделались все, чтобы вечно служить Колбасе!

Но мечтаньям не сбыться вовек. Властелин Колбасы — человек. И не знает ни волк, ни лиса, что такое твой дух, что такое твой дух, что такое твой дух,

Колбаса!

VI. ПОЗЫ

Дождь вышел в должности вождя, дошел до жил, до лужи дожил, нежданно помер, не щадя воскрес, афише плюнул в рожу, одумался, отождествился с прекраснодушным божеством, от земноводья отчуждился, восстал воздушным дождеством, пошел, приподнимая юбки, по дальним крышам, возроптал и в виде дружеской уступки себя в гражданственность втоптал:

— Глядите, бог ваш под ногами. Законом сим приободрясь, мелите чушь, месите грязь, и пусть ведет вас вождь с рогами!

Картинка для узнавания

Глянь-ка:

уже обросла метастазами давка за импортными унитазами. Мятые, жадные, подслеповатые лица висят, как белье неотжатое. Пенится пот. Перед каждым — стена богооставленной вражеской крепости брызжет кипящей смолою — спина мир насыщает гормоном свирепости. Это секретное свойство спины мы познаем с хвостовой стороны:

— Кто последний?

…Первый кейфует как шуба в передней.

— Сынок, а вот это очередь самая длинная, самая тихая.

Это, сынок, встали в очередь книги.

Они ждут, сынок, когда же их прочитают.

Их, сынок, обязательно прочитают, но, яонимаешь, в чем дело, их не читают.

Их, сынок, прочитают, когда очередь подойдет.

Будем жить и работать

Пока не сомнут.

А до вечности

Пять с половиной минут.

Будем думать и ждать.

Под бесстыжим дождем

Ничего не видать,

Ничего, подождем.

Кто обманут однажды,

Нельзя обмануть.

А до вечности

Пять с половиной минут.

Мой редактор

Цу Кин Цын, китайский божок из мыльного камня, стоит на одной ноге, другую поджал. Рукой свиток держит, другая рука мне знак подает: мол, отваливаешь, а жаль, мог бы еще взбрыкнуть. Впрочем, ладно, не жадничай, хватит жить, сколько можно. И, наконец, накладно. Дозволь добрым демонам физию твою освежить, да-да-да, видишь ли, грядет контроль, ревизия, а у тебя неучтенная непобитая физия, так нельзя. Цу Кин Цыц, демоненок из мыльного камня, опираясь спиной о железную жердь, редактирует жизнь мою, и еще забавней, адаптирует смерть. Что там в свитке завернуто? Песенка, которая спета. Может, просто котлета, но это не суть. Я под мышку ему вплюхал пулю из детского пистолета, я еще поиграю, еще чуть-чуть.

Поэзм

Компьютер Гсишматьяго посвящает пишущей машинке Ядрянь-4

Офонарелая Венера сияла в небе как фанера. Осатанелый соловей швырял форшлаги из ветвей. В фонтане плакали лягушки. Корабль надежды шел ко дну. Я целовал твои веснушки, как дирижер, через одну. А над заливистым пожаром огнетушитель — Млечный путь — в восторге вечно моложавом кого-то вел куда-нибудь.

Перепись населения

В моем доме живут восемнадцать чертей.

Пьют-едят. Медитируют. Принимают гостей.

Черт по имени Охломон проживает в бутылке.

Два Крючка и Стукач — у меня на затылке,

Бзик — в цветочном горшке,

Пшик — в зубном порошке,

восемь Гнусиков — на плите, в горелке,

Шарлатан — не в своей тарелке.

Ну-с, кто еще?..

Небельмес — не в своем уме, а напротив,

Ноль Целых Пятнадцать Суток сочиняет наркотик,

Обалдуй — в самой красивой вазе,

а именно в унитазе.

Да, забыл еще мой любимый водопровод.

Там живет Растудыпыртырдыроксидийодмотоцикл,

но без прописки.

Об остальных сведений не имею.

Смерч,

самый малый,

даже просто вихрь —

смерч,

могущий послать ведро сметаны

в Австралию,

допустим, из Мытищ,

смерч, всмятку самолет размолотить способный,

и,

как рваную цепочку,

закинуть в облака товарный поезд

и наголо обрив

лесной массив,

смять самого себя —

смерч, говорю я, — это очевидно

и словом явлено, и разрывает ухо —

смерч —

это смерть,

ее не рассмотреть:

она смеется,

сметая сметы и смывая смрад

косметики — смерч, собственно, и есть

смех смерти,

из другого измерения винтом

сквозящая

пробоина —

урок прощения.

Распиналище

(Клинико-биографический случай)

Сидит за столом малоизвестный писатель В.

Пишет рассказ «Муки творчества». То и дело вздрагивает, кричит: гениально!.. И правда, даже стихи маленько поперли.

В напряженке, в мандражовине раскрутил свою подспудину, и в большой нетерпежовине хвать за хвост ее, паскудину!.. Навалил невпроворотину, задымил, заистережился, блинарем на сковородине перенедоискорежился…

Ни к чему такая выкладка, знаю сам, кругом Халтурина, но такая уж привыкладка, такова моя натурина.

Пообедамши без ужину, медитнул на всю катушину, ковырякал подноготину до седьмого до компотину, заастралился в экстазину — исподвыдавил рассказину: Шукшинягу! Левтолстовину! Мопассахемингуевину! Шедеврюгу! Гениалину! И понес ее в журналину…

Меж тем, с писком по рукописи туда-сюда бегает мышонок, хвостиком трясет. В. внимания не обращает — знает уже хорошо этих мышат, мешающих писать на пятый-шестой день запоя.

Но это был день седьмой.

Отзыв слестницыбросательный: вторсырье. Исподражательство. Современной запросятины недоперевыражательство. Выкидон. Заруб. Отказница.

Непройдоха. Невструевина. Всеравновина, безразница, гонорарина плюевина…

С рожками был мышонок, с копытцами.

— Уй! — ф-ф-ц! Бр-р-р-бэ-э!! — вскрикивает, швыряя со строки на строку некую фиговинку.

— Эй, — попросил писатель, — слышь, галлюцинация. Пошел вон. Я тебя осознал.

— Сам ты галлюцинация. Не мешай работать, — проверещал чертик. — Тьфу-бр-а-а-чххи!

— А это что у тебя? — поинтересовался В. — Беломор?

— Что, не видишь? Дерьмометр. Прибор. Измеряет. Количество… На печатную строку (чертик не отрывался от дела)… У тебя, дяденька, показатели выдающиеся, из ряда вонь. А и, зашкалило! Бр-р-р-вай-вау!..

Цап! Ухватил В. чертика за хвост и как сдавит.

— Ах ты змий, тунеядь, гад зеленый. А ну дай сюда, вша поганая.

— Я не зеленый, — обиделся чертик. — А раз ты так — на.

Бросил прибор на метафору, цок копытцами, сгинул. Кончик хвостика сгорел синим пламенем.

Воспользовавшись трофеем, В. измерил и оценил качество своих рукописей.

Не поверил. Еще раз оценил, упал в обморок.

Ночью, легши на матрасину, голосильник мне почудился: захренятину внапрасину ты писатиной подспудился? Мух давил с редакторятиной, претерпячил рецензилище, интуикал всей фибрятиной, расхристячивал фибрилище? Не побрить тебя небритвою, не обмыть неумывалище. За какие за грехитьтвою распинался в распиналище?

В общем, братцы, я спузырился. Психоёкнулся. Завралился. Вглупаря перефуфырился и зазряйно обастралился…

«Ну все, можно вешаться», — решил В., еще раз измерив и оценив свои творения утром.

Опохмелился и передумал. «Прибор-то на что?.. А ну-ка, еще разик…»

Его вырвало с корнем. Проблемы остались.

Подался в критики. И пошел в гору — настолько неудержимо, что уже через год завоевал ведущую позицию в самом толстом журнале. О тайне его успеха не ведал никто. Но известно бьшо, что, читая очередной шедевр, подлежащий аннигиляции, он неизменно снимал с безымянного пальца золотой перстень с печаткой и прикладывал к страницам рукописи там и сям. После чего внимательно нюхал.

И не бьшо ему равных по глубине и точности литературной оценки.

Современники его называли: Неистовый В.

Сон во время стриптиза

Позвольте маленький сюрприз: в Париже видел я стриптиз. (Париж — латиницей: Paris, но «s» французы не произносили с той поры, как изменили древний свой прононс и звук пошел не в рот, а в нос.)

Я спал. В партере было тесно. На сцене раздевалась стерва. Седые чресла в жирных креслах дрожали, вытрясая сперму, меж тем, как жертвенная кошка, изображая злую течку, струилась как сороконожка, переползающая свечку. Итак, я спал. Гремел стриптиз.

(Припомнил кстати: грек Парис прекрасен был как кипарис, морально слаб, как человек, и был троянец, а не грек, неважно, стало быть, стриптиз, и он решал, которой из троих богинь вручить свой приз.

Тот древний конкурс красоты мы обойдем за три версты, дабы не рухнуть носом вниз: а вдруг нас вызовут на «бис»?

А если вдруг случится криз гипертонический?

А вдруг бумажник выпадет из рук, а в нем паспорт, записная книжка с телефонами и адресами, гостиничные счета и мало ли еще что).

Уже истерзанное платье в неистовом змеилось твисте; уже замученный бюстгальтер покончил жизнь самоубийством, и с агонирующих ляжек как ручейки текли колготки, и в срамоте крючков и пряжек дымился прах последней шмотки, как вдруг у кого-то выпал пельмень, но я спал и не мог оказать врачебную помощь.

Выбор варианта

Каратистская притча

Тем, кто путь свой знает, помогают боги.

Встретились однажды на большой дороге молодой разбойник, с саблей востроносой, и тщедушный, старый, сморщенный философ.

И сказал разбойник: — Знаешь ли, премудрый, как получше встретить завтрашнее утро? Жалко мне глядеть на стоптанное тело. Жить тебе давно уж, видно, надоело? — Всех казнит Природа, — произнес философ, — но в делах священных важен срок и способ, как в хорошей песне правильная нота. Выбор варианта — тонкая работа.

— Всех казнит Природа, — возразил разбойник, — но какая тонкость, если ты покойник?

Парень я ленивый, но тебе, как другу, окажу, пожалуй, грубую правду. Хочешь ли повиснуть, поболтав мозгами, или в воду рыбкой, а на шею камень? Прикажи — прирежу. Разреши — пристукну. Придушу, как мышку, а потом мяукну?

— Всех казнит Природа, — повторил философ, — но в незрелых мыслях много перекосов. Делай, что умеешь. Делай, не смущайся, но сперва с ногой моею попрощайся.

Так сказав, премудрый вдруг подпрыгнул ловко — Кхек! — и отлетела темная головка.

В ад пошел разбойник, в рай — учитель строгий.

Тем, кто путь свой знает, помогают боги.

Позы

(К руководству по аутотренингу)

Итак, уважаемые, запомните навсегда: отнюдь не предосудительно вспоминать прошлые жизни во внутриутробной позе плода, подобрав калачиком ноги, или думать о вечности, стоя на голове, как йоги, если даже пятки при этом выделывают антраша — уметь придавать себе разные очертания вовсе не глупо. До чрезвычайности хороша поза трупа, но и она не единственная из пригодных для самоусовершенствования. Зависит кой-что и от условий погодных. Для обретения вида женственного, к примеру, ночь заполярная не то чтобы очень: шубы из шкур беломедвежьих, как ни крутись, стесняют движения, а сбросишь, враз схватишь воспаление почек. Эскимосы, однако, читал я, находят выход из положения и в любой градус мороза достигают апофеоза.

Вообще, было бы чем заняться, найдется и поза.

А еще вот (ежели наоборот):

руки наугад, ноги назад, уши вниз, глаза вместе — точно в том фокусе, где находится чувство чести, макушка при этом закидывается до предела (сзади шелковая тесемка, чтобы не отлетела), живот по диагонали, спина по спирали, грудь сикось-накось — в такой позе сама собой вытанцовывается всевозможная пакость, и можно пролезть без очереди, не боясь быть утопленным в бочке дегтя (очередь, правда, слыхал я, воспитывает чувство локтя), можно читать стихи, воя недужно, под бурные раздражительные аплодисменты и можно пить, даже нужно, и не платить алименты, короче, это — поза поэта.

VII. В ЭТОЙ ВЕЧНОЗЕЛЕНОЙ

Памяти художника Владимира Казьмина

…и этот дождь закончится как жизнь и наших лиц истоптанная местность усталый мир изломов и кривизн вернется в изначальную безвестность все та же там предвечная река все тот же гул рождений и агоний и взмахами невидимых ладоней сбиваются в отары облака и дождь слепой неумолимый дождь свергаясь в переполненную сушу пророчеством становится и дрожь как торжество охватывает душу и наши голоса уносит ночь.

Крик памяти сливается с пространством, с молчанием — со всем, что превозмочь нельзя ни мятежом, ни постоянством. Не отнимая руки ото лба, забудешься в оцепененьи смутном, и сквозь ладони протечет судьба, как этот дождь, закончившийся утром.

Мой ангел-хранитель ведет себя тихо, неслышно парит над толпой. «Спеши, торопись утолить свою прихоть, безумец, ребенок слепой.»

Он видит все — как вертится земля и небо обручается с рекой, и будущего минные поля, и вещий сон с потерянной строкой.

За сумраком сумрак, за звездами — звезды, за жизнью наверное смерть, а сбиться с дороги тек просто, так просто, как в зеркало посмотреть…

В этой вечнозеленой жизни, сказал мне седой Садовник, нельзя ничему научиться, кроме учебы, не нужной ни для чего, кроме учебы, а ты думаешь о плодах, что ж, бери, ты возьмешь только то, что возьмешь, и оставишь все то, что оставишь, ты живешь только так, как живешь, и с собой не слукавишь.

В этой вечнозеленой смерти, сказал Садовник, нет никакого смысла, кроме поиска смысла, который нельзя найти, это не кошелек с деньгами, они истратятся, не очки, они не прибавят зрения, если ты слеп, не учебник с вырванными страницами.

Смысл нигде не находится, смысл рождается и цветет, а уходит с тобою вместе — иди, ты возьмешь только то, что поймешь, а поймешь только то, что исправишь, ты оставишь все, что возьмешь, и возьмешь, что оставишь.

Черновик

Я умирал.

В последний миг вверху, над сердцем прозвучало:

«Ты не готов. Ты черновик.

Все вычеркнуть. Начать с начала».

Проснулся в холоде. Река. (Та самая). И ночь. И лодка. И чей-то зов издалека. И неба жаждущая глотка.

Я вспомнил все. И я не смел пошевелиться.

Я не успел. Я не сумел осуществиться.

Был замысел: Была гора. Была попытка. Шумели ливни и ветра. Ползла улитка.

Я жертвы приносил богам натурой мертвой, но я не знал, не знал, что сам назначен жертвой.

Я целый мир в себе носил и жить пытался, но благодати не вкусил, не догадался.

Я не сумел. Я не достиг.

Я отработан.

А мой убийца — беловик — смотрите: вот он.

Его лепила та же боль, но отличала способность снова стать собой, начать с начала.

Встаньте, встаньте с колен.

Умолкните, предоставьте себя молчанию.

Что просить вам, если дарится океан, а взять можете каплю, и ту — извергая?

О чем молите бездну, вас измеряющую?

Что вам делать с Моим огнем?

Чтобы сжечь ваши души, довольно искры.

Оглушенные песнопениями, голос Мой вы не слышите, ядовит дым ваших жертвенников, и не видите жертв и даров Моих.

Вот сумерки легли, и слабый свет, когда вопрос яснее, чем ответ, и отзвуки отчетливей звучанья. Приходит час Учителя Молчанья, закат заката… Тише, он пришел…

Мир гасится. Еще один укол, и замолчит Поющий Фехтовальщик и грядет ночь. Ты догадался, мальчик, любовь проста и встретиться легко, но меркнет свет и звезды далеко

Листопад

ПРОЩАЙТЕ

ПРОЩАЙТЕ

ГРУЩУ

ГРУЩУ ВЕЩАЙТЕ

ВЕЩАЙТЕ

РОПЩУ

РОПЩУ

Итак, ступай и засыпай, смотри и слушай, как начинают ворожить и сны вокруг оси кружить и саван предзабвенный шить лесные души.

В избытке сил ты не спросил, чей голос лето сотворил, построил плоть твою и воздух венценосный, и к жизни смерть приговорил, и сам себя похоронил и на поминки пригласил траву и сосны.

И не зазорно ли стопам гулять по высохшим губам, топтать и превращать в труху тех, что шумели наверху, казалось, вечно, и утешенье ли рыдать, когда не в силах угадать, зачем земная благодать так быстротечна.

Теперь пора — октябрь идет, зиме поклон земной кладет, несет предвестье, какая жизнь за жизнью ждет, какой из листьев упадет с тобою вместе.

СТЕЛИТЕСЬ

СТЕЛИТЕСЬ

ТЕЧЕМ

ТЕЧЕМ МОЛИТЕСЬ

МОЛИТЕСЬ

О ЧЕМ

О ЧЕМ

Закат — остановись…

Опять пожар, и мчится зверь, на миг, смертельно-сладкий, артерию сопернику зажать в последней схватке.

Вот вспыхнул шерсти обагренный клок…

Узнай же, инок: себе подобных вызывает Бог на поединок.

Не может ножик перочинный создать перо — к перу прижатый лишь отточить или сломать. Родитель детям не причина. Не программист, а провожатый в невидимость. Отец и мать, как я терзал вас, как терзали и вы меня, судьбу рожая… О, если б мы не забывали, что мы друг друга провожаем. Не вечность делим, а купе с вагонным хламом. Сутки, двое, не дольше. Удержать живое — цветок в линяющей толпе — и затеряться на вокзале… о, если б мы не забывали»

Вы уходили налегке. Я провожал вас в невесомость и понял, что такое совесть: цветок, зажатый в кулаке.

Я ждал тебя, не веря, я думал, ты потерян, а ты как день недели явился, мальчик мой. Как долго ты скитался как странно ты удался, и чудом жив остался, и прибежал домой.

А я искал берлогу и не пришел к итогу, и вышел на дорогу, небритый и хромой. Как много истин темных, как много душ бездомных в путях головоломных хотят попасть домой.

Вот этот дом — не сытый, ничем не знаменитый, со всех сторон открытый и летом и зимой — приют последних истин по нраву бескорыстен, но этот дом не пристань, а море, мальчик мой.

Песнь уходящих

Прощайте, мы говорим вам, прощайте, последнее слово, мы встретились и уходим, прощайте — снова и снова, разбитые чаши не клейте, подарков не возвращайте, живых врагов не жалейте, мертвых не возмущайте.

Младенцы играют в звезды, а звезды играют в годы, не стройте дворцов, не спорьте, когда умирают горы, пускай облака воскресают и плачут весенним снегом, пусть все, кто уходит в землю, идут на свиданье с небом.

Шагайте, не оборачиваясь, не трогайте звезд руками, мы память не потеряли, но это другая память, по образу и подобию вам грезится возвращение, но нас облака позвали за всех попросить прощения.

Прощайте же, мы уходим, как дождь сквозь песок пустыни, прощайте во имя Неба, прощайте, как вас простили, прощайте, живите и радуйтесь, помнить не обещайте, пусть солнце вас опьяняет и греет любовь, прощайте.

И взойдешь однажды на гору и увидишь огонь.

Встанет прямо перед тобою высокое пламя, нога потеряет опору, вскрикнет ладонь и другая ответит ей — птицей с запрокинутыми крылами полетишь не дыша…

Так родится твоя душа.

Всеведение, знаю, ты во всех — ты переулок мой и дом соседний, и первая слеза, и первый смех, и первая любовь, и взгляд последний…

Расколото сызмальства на куски, по одному на единицу крика, ты плачешь и спешишь, как земляника, засеивать пожарище тоски, разбрызгано, как праздничный огонь, по искорке на каждую ладонь — Всеведение — да — твои осколки

я нахожу впотьмах на книжной полке,

в морской волне,

в заброшенном саду,

в зрачках звериных, в розах озаренных,

в узорах сна,

в предутреннем бреду,

в оставленных кострищах, в женских стонах,

в видениях на мраморной стене, ты догораешь — там, в последнем сне — ты улетаешь…

VIII. РИМСКИЕ ПЛИТЫ

я был на грани

там и здесь

я помню

звук

сквозь точку

нес меня

и время было

отменено

осталось только

удалить пространство

но

забыл

зачем вернулся

заснуть опять заснуть опять

лететь

и крыльями задеть за ветвь оливы

и приземлиться медленно светло

на берег Тибра бритый наголо

Пройтись и вспомнить…

Там, в роще буколической осоки желтел какой-то холмик невысокий, и цинии кудрявые цвели, и кто-то бормотал из-под земли…

Вот, вот… Замшелая плита, влитая в оскаленную почву… Вот ограда, седой фонтан, ступени, часть фасада, молчащий торс, кричащая рука, плющом обвитый жертвенник Фортуны, знакомый с детства профиль старика… Проснулась память. Первая строка открыла веки.

Имя мое, прохожий, не скажет тебе ничего.

Был я Теренций флейтист. Но что толку буквы пустые пустым подставлять глазам?

Жил иль не жил, для тебя разницы в том не вижу.

Ты ж для меня, признаюсь, и вовсе ничто, будь ты и богом богов, не убедишь меня, что прочитал эту надпись.

Чем докажешь, что жив?

Криком своим, сотрясением воздуха?

Кто не дышит, в чужое дыханье не верит.

Если ты жив, объясни, чего ради жизнь продолжается, сдунув меня как пылинку и не заметив Приказ о вскрытии вен исполняя, не позабыв завещать имущество Приказавшему, вспомнил, уже отходя, о клетке со львом, оставленной без присмотра.

Там мой голодный приятель сидит, ожидая трапезы, дверь не заперта,

Каска, будь добр, наведайся, то-то обрадуется.

Я о тебе забочусь, славный доносчик мой, не мешало бы поразмяться.

Кроме любви, путник, ничто жажду не утоляет.

Женщина я. Чашу свою допила.

Выпей и ты свою.

Стой!

Здесь похоронен Фрозий Левша, легионер. С Цезарем брал Британию.

Правой колол. Левой рубил.

Пылью кровь останавливал. Меч, пустая мошна, плащ и пробитый шлем.

Это я, Хлоя.

Шлюхой звалась за резвость, ведьмой за мудрость.

Мрамор — последний любовник.

Лежать под ним вечно.

Тит Виночерпий приветствует вас, граждане. Мимо пройдя, не забудьте: бочка не бесконечна. Есть, однако, в подвале другая.

Надпись на этой стеле да будет краткой, как жизнь Сильвии непорочной.

Марк, твой вдовец, с тобою отныне, и дни не торопит.

Не убеждай меня, Главк, нет, и луна не вечна. Выйдет положенный срок, и пропадет вместе с небом. Время сотрет следы, надпись, как рану, залижет, но восстановится все в миг, когда время умрет.

Здравствуй, Гнезия, супруга, как дела, удобно ль спать?

Слышал я, актер Будила приходил к тебе опять. Евнух ныне он достойный с пустотою между ног, а со мной кинжал, которым я обоим вам помог.

Не гонись за правдой, путник, правда слишком дорога. Из-под камня рядом, видишь, пробиваются рога.

Положил, узнавши правду, Курций Фалл меня сюда. Лег и сам, дела закончив. Это правда навсегда.

Я не упорствовал. Все мне сразу стало понятно, младенцу: гонят туда же, откуда пришел. Для чего же, за землю цепляясь, путь удлинять и небеса оскорблять криком неблагодарным? Вы, в корчах слепого страха ползающие, узнайте: это ошибка, дальше своей колыбели никто не уйдет. Нежным рукам себя укачать позвольте и спите тихо.

Друг мой Валерий, душа моя, в теле твоем обитавшая, осталась бездомной.

Твоя в ребрах моих еще поживет немного.

Сразимся, а после встретимся.

Снов продавец вольноотпущенник Павий приветствует вас, живые.

Первый в Риме дурак, ничего не знал, не умел, не делал.

Вещие сны мои кормили меня.

Шли ко мне бедный патриций, богатый плебей и раб, вызывали сенаторы, принимал Император. Я продавал свои сны сперва за вино, потом подороже, стало хватать на хлеб.

В самом последнем увидел: конец. Всем и всему. Никто не купил. Пришлось заснуть навсегда.

Кем бы ты ни был здесь, там станешь иным.

Верящий в исчезновение слепому подобен червю, знающему лишь темноту.

Слеп был и я. Исцелил меня мой Учитель, и отворились глаза.

Я увидел обитель, где собираются освобожденные, плен земной претерпевшие, и над страхом своим засмеялся.

Путник!

Присядь, отдохни.

Если вздумаешь могилу разрыть, кучку костей откопаешь.

Это остатки цепей моих.

Я улетел туда, где с тобою встречусь.

* * *

…А дальше?

Опусти мои ресницы и Книгу Бытия закрой.

Начни свою с нечитанной страницы.

Бон ломтик солнца, за горой бежит ручей…

Не уходи. Дарящий, не уходи, продлись, приникни ещё, припиши.

Озаривший, не уходи, сеет твой пронзает, а тьма обнимает.

Не уходи, приникни, приникни.

Примечания

1

Здесь и далее начала писем ко мне обозначаются моими инициалами.

В конце вместо подписи точка в скобках — (.).

Начала моих ответов — (!), окончания — также(.).

2

Оздоровительный Комплекс. Аббревиатура, удачно совпадающая с общеизвестным «о-кей» — хорошо, нормально, отлично, порядок…

3

См. также: Искусство быть собой. 2-е изд. — М.: Знание, 1977.

Content

ЛЕВИ Владимир Львович
"ИСПОВЕДЬ ГИПНОТИЗЕРА"
(в 3-х книгах)

Книга 1. ДОМ ДУШИ

Правило из исключения

Ночной консилиум

Полуостров Омега

Светотень

Цвет судьбы

Книга 2. КОТ В МЕШКЕ

Записки на рецептурных бланках

Испорченный телефон

Кот в мешке

Аванс

Посол Рыбьей Державы, или Опьянение трезвостью

Книга 3. ЭГО, ИЛИ ПРОФИЛАКТИКА СМЕРТИ

Пролог

Психовизор

Исповедь гипнотизёра

Сквозняк

Рисунки на шуме жизни

Примечания