Марина Крамер

Три женских страха

* * *

Он напряженно следил за выходом из здания банка, сидя на удобной скамье с высокой спинкой. Сегодня хотя бы повезло с погодой – редкий для конца октября солнечный день, так что он хотя бы не слишком замерзнет, как вчера или позавчера. «Я тут скоро корни пущу». Казалось, перед глазами вот уже несколько дней не возникает ничего, кроме этого облицованного гранитными плитами крыльца со множеством ступеней и массивной двери с витыми бронзовыми ручками. Да еще длинный серебристый «Линкольн», припаркованный чуть правее от входа, не на специально оборудованной стоянке, а отдельно, так, чтобы его пассажир мог сделать всего несколько шагов по тротуару и сразу оказаться в салоне. Охрана – трое крепких парней в серых костюмах – работала исправно и слаженно, и это очень мешало выполнению задания. И все-таки сегодня ему удалось поймать паузу и сделать то, что требовалось. Осталось только дождаться момента.

Пассажир «Линкольна» появился строго по расписанию, около двух часов дня, – сейчас сядет в машину и отбудет в ресторан «Ходжа» – любит узбекскую кухню. Но сегодня ему уже не удастся отобедать шурпой, кебабом из баранины и ароматной самсой – выбор блюд тоже постоянен, насколько смог убедиться наблюдатель в ходе ежедневной слежки.

Не удастся…

Едва только «Линкольн» отъехал от места парковки на приличное расстояние, человек на скамейке неторопливо опустил руку в карман куртки и нажал кнопку миниатюрного пульта. Оглушительный взрыв, вой сработавших на припаркованных по всей улице машинах сигнализаций, крики – звуки разорвали мерное течение обычного буднего дня. К горящему «Линкольну» уже бежали люди, и никто не обратил внимания на невысокого человека в серой толстовке под распахнутой курткой и спортивных брюках, который, аккуратно затянув под подбородком завязки капюшона, неторопливо направился в сторону автобусной остановки.

– Александра Ефимовна, вас к телефону!

Занятия на кафедре нормальной анатомии медицинского института подходили к концу, время было вечернее, и завершалась последняя пара у второкурсников. Ассистент, молодая худенькая женщина в белом халате, туго затянутом поясом на талии, в белом накрахмаленном колпаке и в туфлях на высокой шпильке, недовольно отложила на оцинкованную ванну пинцет, которым до этого держала отпрепарированную вену, и бросила низким, глуховатым голосом:

– Закончите, пожалуйста, без меня, посмотрите все ответвления и зарисуйте схематично. На следующем занятии проверю. Дежурные пусть сразу уберут труп в ванну.

– Вы уже не вернетесь, можно уходить?

Александра Ефимовна с заметным удивлением оглядела группу, сгрудившуюся вокруг ванны-стола, – да как им в головы мог прийти подобный вопрос? Ни разу в жизни она не вышла из этой комнаты раньше, чем стрелки на часах показывали окончание занятий.

– Я отвечу на звонок и вернусь. У нас еще хватит времени на небольшую контрольную по каналам височной кости.

Цокая каблуками, она удалилась походкой примы-балерины. Александра прекрасно знала, что произойдет, едва за ней закроется дверь. Пинцеты полетят в емкость с дезраствором, труп будет тут же закутан в одеяло и опущен в формалин, а студенты кинутся рвать друг у друга конспекты с темой «Каналы височной кости» – темой, которая вдалбливается им как «Отче наш» еще с первого курса. Не новость – она сама в годы студенчества так делала, да и происходило это всего семь лет назад. За семь лет Александра Гельман успела окончить институт, стать ассистентом кафедры, написать диссертацию и защитить ее, отбившись от нападок завистливых коллег, – да мало ли. К тому, что ее здесь не любили, Александра давно привыкла.

В ассистентской не было никого, кроме лаборантки Наташи, мывшей пол, – она и позвала Александру к телефону.

– Да, Гельман, слушаю, – произнесла Александра, сев за стол и по привычке сбросив туфли – за день от длительного хождения на каблуках очень ныли ноги.

– Александра Ефимовна? – сказал приятный мужской голос. – Простите, что беспокою, но… дело вынужденное, так сказать… меня зовут Андрей Геннадьевич Фроленко, я заведующий отделением реанимации городской больницы «Скорой помощи». – При этих словах у Александры нехорошо заныло под ложечкой, и она машинально выпрямилась в кресле, словно собираясь для отражения атаки. – К нам сегодня поступил ваш родственник… Гельман Ефим Иосифович…

– Это мой отец… – автоматически уточнила она, шаря рукой по столу в поисках сигарет. Наташа, обеспокоенно наблюдавшая за ней, тут же услужливо подсунула зажигалку и пачку.

– Отец, значит…

– Не тяните, что с ним?

– Ваш отец в крайне тяжелом состоянии, вам лучше бы приехать. У него сильные ожоги и множественные травмы, подробнее пока не могу сказать. Прогнозы – дело неблагодарное, сами понимаете.

– Спасибо, – уронила Александра и опустила трубку на рычаг.

Пару минут она сидела в полной прострации, пытаясь уложить в голове полученную информацию. Что могло случиться средь бела дня с отцом, вокруг которого постоянно охрана? Ожоги – откуда, чем?

Придя в себя, Александра вскочила, бросила в пепельницу сигарету и метнулась к большому шифоньеру в дальнем углу ассистентской.

– Наташа, будьте добры, отпустите двести пятую группу, мне нужно срочно… – пробормотала она, и лаборантка заверила:

– Не волнуйтесь, отпущу. Серьезное что-то?

– Пока не знаю… – процедила Александра, успевшая уже переодеться из простого сатинового сарафанчика, надетого, как обычно, под халат, в строгое серое платье с высоким воротником. Осталось натянуть сапоги.

Почти бегом, прыгая через две ступеньки, она неслась вниз, к выходу из здания анатомички. Едва не сбила с ног заведующего кафедрой патологической анатомии, на ходу буркнула извинения. К счастью, ее машина не была еще заперта автомобилями других сотрудников, а потому Александра почти сразу сумела выехать на оживленную вечернюю улицу и направиться в сторону больницы. В хвост ее машине сразу пристроилась неприметная серая «девятка» с тонированными стеклами – охрана, приставленная отцом еще до замужества и продолжавшая присматривать за молодой женщиной даже теперь. «Надо братьям позвонить», – подумала Александра, но потом решила, что врач, скорее всего, уже сделал это – записанные на листок телефоны детей отец всегда носил в паспорте.

Часть 1

Восьмидесятые годы

Мне восемь лет. Я только что изрезала ножницами в лоскуты белую вышитую скатерть – подарок маминой бабушки ей на рождение моего старшего брата. Я почему-то особенно ненавидела эту скатерть – как будто она сделала мне что-то плохое. На самом деле все просто – именно эта скатерть лежала на столе в тот день, когда я в последний раз видела маму.

Сейчас передо мной – разъяренное лицо отца, свист ремня и глухие удары по столешнице в полуметре от меня:

– Александра!!! Чтобы я больше… никогда… никогда!!! Слышишь?! Запорюууу!!!

Ремень опускается на столешницу снова и снова, меня даже воздухом обдает, как от вентилятора. Я стою, расставив ноги и убрав за спину руки, в одной из которых по-прежнему крепко зажаты ножницы.

Отец отбрасывает ремень и, внезапно ссутулив плечи, уходит из комнаты.

Мне не страшно – мне обидно, что своей глупой выходкой я расстроила папу…

Сколько помню себя – я была отцовской любимицей. Возможно, потому, что я младшая, и с братьями – Славкой и Семеном – у меня разница в десять и восемь лет. А может, потому, что я единственная похожа на него – и длинным носом, и черными «еврейскими» глазами, и кудрявыми черными же волосами. Правда, как выглядел отец, пока волосы не покинули его голову, оставив на память лысину, я не помню – была слишком маленькой. Братья же пошли в маму и ростом, и статью: оба видные, крепко сложенные, спортивные. Я же… Пигалица, Кнопка – правильно отец меня прозвал. Он всегда утешал, мол, ты, Сашка, в тетю Сару, в сестру мою старшую, та тоже мелкая была в юности, а потом раздобрела. Видела я тетю Сару, все детство бок о бок с ней прошло. Не скажу, что перспективка «раздобреть» меня так уж радовала…

Мама была красавицей. Настоящей красавицей, это признавали все, кто ее видел. Но при этом от нее веяло каким-то холодом, она не была ласковой, редко улыбалась, говорила тихим голосом. Она прекрасно одевалась, я всегда замирала от восторга, когда видела ее в платье и туфлях на высоком каблуке. Мне так хотелось, чтобы мама пришла за мной в садик и все – дети, воспитатели – увидели, какая она красивая у меня. Но она никогда не делала этого – меня всегда забирали братья. Не знаю, почему, но у меня всегда было чувство вины перед ней – то не так стою, то в садике вымазала платье, то просто какая-то неуклюжая.

У меня был хороший голос, и на всех утренниках я непременно пела. Самым заветным желанием было – чтобы мама пришла и услышала, как я пою. Но она никогда не приходила, и от утренников у меня оставалось только острое чувство ненужности. Ко всем приходили мамы или бабушки, а ко мне – только изредка тетя Сара, если в этот момент оказывалась у нас в гостях. Я не могла понять, почему мама так не любит меня.

Мама бросила нас, когда мне исполнилось семь лет. Я помню этот день до мелочей, могу точно рассказать, что было на завтрак, обед и ужин, какую книжку я читала, какие цветы стояли на столе в гостиной. Отец тогда был в длительной командировке, он работал где-то за границей, не мог писать нам писем, их приносили какие-то люди и отдавали маме, она читала, а потом долго плакала, закрывшись в своей комнате. Ни братьям, ни мне она никогда их не читала, но я интуитивно чувствовала угрозу, исходившую от листков бумаги.

В тот день, когда мама ушла, тоже пришло письмо. Вернее, его принес худой белобрысый парень в спортивном костюме. Мама побледнела, молча взяла протянутый конверт и ушла к себе. У нас тогда как раз гостила тетя Сара, она вышла из кухни и приветливо пригласила гостя к столу, но тот отказался, поманил ее пальцем и что-то прошептал на ухо. Тетка охнула, закрыла рот концом платка, который неизменно носила на голове, и попятилась к стене, а незнакомец, подмигнув мне, ушел.

Тетя Сара продолжала что-то бормотать на непонятном языке, и мне стало почему-то очень страшно. Захотелось к маме – а заодно и узнать, что в письме.

От любопытства меня просто распирало, я быстро шмыгнула по коридору к маминой спальне, но дверь оказалась заперта. Я принялась стучать, просить маму впустить меня, но за дверью была тишина. Я истерично рыдала, колотя в дубовую поверхность кулаками, и у тети Сары не выдержали нервы, она сгребла меня в охапку и утащила в свою комнату. Там она долго качала меня на коленях, как совсем маленькую, гладила по голове и что-то шептала. Понемногу я перестала плакать, успокоилась и уснула.

Ночью меня разбудило тихое бормотание. Открыв глаза, я увидела на фоне незашторенного окна силуэт тети Сары. Она раскачивалась из стороны в сторону, обняв себя руками за плечи, и монотонно говорила что-то. Я прислушалась – снова тот же незнакомый язык:

– Барух Ата Адонай, Элохэйну…Мэлэх Ха Олам, Борэ пери Ха гэфэн. Амэн…[1]

Я в испуге вскрикнула, и тетя Сара быстро обернулась:

– Что, Сашенька?

– Зачем ты это говоришь?! – зашипела я, размазывая по щекам вновь хлынувшие слезы. – Мне страшно, не надо так говорить…

– Это… молитва, Сашенька, – чуть запнувшись, сказала она. – Я молюсь за твоего папу, за маму, за братьев.

– Зачем?! Молятся за мертвых!

Она обняла меня, прижала к себе и, тихо раскачиваясь из стороны в сторону, как делала недавно, проговорила:

– Живым молитвы важнее, Сашенька.

Утром, проснувшись небывало рано, я побежала к маме. Дверь открыта, но мамы нет. В раскрытом настежь шкафу болтались пустые вешалки, коробки из-под туфель напоминали разинутые рты… Вот в этой, красной, всегда лежала моя любимая пара – черные, на высоком каблуке, с изящно вырезанным носком… Мама всегда кричала на меня, если я пыталась сунуть в них ногу, – боялась, что сломаю каблук. Ничего… даже халата…

В последнее время мама часто уходила из дома, но делала это вечером, когда я уже лежала в постели, и никогда не брала с собой ничего, кроме сумочки. Сегодня же из ее комнаты исчезло почти все.

Я кинулась в комнаты братьев – их тоже не было. Оставалась только тетя Сара, к ней я и пошла за объяснениями. В моей детской голове никак не укладывалось, что мама могла вот так уехать куда-то и не попрощаться. Самое ужасное – завтра первое сентября, я должна идти в первый класс.

Тетя Сара сидела в кухне за столом и ловко перебирала рис, отделяя чистые белые зернышки от потемневших. Когда я вбежала, она подняла глаза, и я заметила, что тетка плакала.

– Завтракать будешь, Сашенька?

– Где мама? – проигнорировала я.

Тетка отвела взгляд и пробормотала:

– Ушла куда-то.

– Ага – с чемоданом?! Со всеми туфлями?! – заорала я, совсем забыв, что повышать голос на взрослых категорически нельзя.

Наказание последовало мгновенно. Тетка встала, выпрямилась и, уперев в обтянутые цветастым платьем бока руки, негромко приказала:

– Замолчи и марш в угол!

Я, конечно, могла ослушаться, но такие вещи на тетю Сару никогда не действовали. Когда она приезжала к нам погостить, даже Слава и Сева становились шелковыми и двигались по струнке.

– Гои! – шипела тетка, замечая любой непорядок. – Шлемазлы! Ничего не бережете!

Больше всего нам доставалось за порядок в доме – даже маме тетя Сара запросто выговаривала за неумение вести хозяйство.

– Вот погоди, вернется Ефим, – грозила она непонятно, и мама сникала, переставала спорить, брала пылесос, тряпки и принималась надраивать квартиру, которую и без того всегда содержали в идеальном порядке.

Я не понимала, почему на маму слова тетки производят такое магическое действие. Своего отца я к тому моменту помнила плохо – он уехал работать за границу, когда мне было четыре. Но, судя по поведению братьев и мамы, папа был строг и очень требователен.

Мама не вернулась ни к обеду, ни к ужину. Братья появились, но за столом хмуро молчали. Тетя Сара напоминала картинку из моей любимой книжки – прямая, со скорбным лицом. Царица Савская.

– В общем, так, – произнесла она четко, когда ужин был окончен. – С сегодняшнего дня в этом доме хозяйка я – до того момента, пока не вернется отец.

– То есть насовсем? – злобно хмыкнул Славка, за что тут же получил подзатыльник и сморщился, но ответить не решился – рука у тетки была тяжелая, а решительности хватило бы на роту солдат.

– Думай, что говоришь – младшие смотрят! Отец вернется через два месяца. Завтра я веду Александру и Семена в школу, а ты, Вячеслав, едешь в институт. Все понятно?

– А можно мне в школу бесконвойно? – подал голос Семен, учившийся уже в десятом классе, а потому считавший появление тетки излишним.

Тетя Сара ехидно поджала губы:

– Где слово такое услышал? По папкиным стопам захотел? Мало мне горя… – и осеклась, глянув в мою сторону. – Хорошо, иди один. Но после уроков заберешь Александру, мне нужно на рынок успеть и обед приготовить.

Семен не решился возражать.

Первое сентября я запомнила на всю жизнь так же, как и день ухода мамы. Учительница мне не понравилась – слишком походила на лягушку из мультфильма, с таким же огромным ртом. И я всю линейку ждала, что она вот-вот высунет длинный язык и поймает пролетающую мимо муху. Неприязнь оказалась взаимной. Я была самой маленькой по росту, но меня посадили на последнюю парту, и оказавшаяся передо мной дылда закрыла спиной доску. Недолго думая, я ткнула ее в спину ручкой. Девчонка заорала, и около меня тут же возникла Алевтина Аркадьевна:

– Ну-ка, встань! Как твоя фамилия?

Я послушно поднялась и выговорила четко:

– Гельман.

Лицо учительницы чуть вытянулось, лягушачий рот скривился:

– А папу твоего как зовут?

– Ефим Иосифович.

– А-а, ну тогда понятно. – Алевтина Аркадьевна отошла к доске и громко сказала: – Если ты еще раз обидишь кого-то из ребят, с тобой никто не будет разговаривать.

Я собрала в портфель пенал, альбом и тетрадку и пошла из класса.

– Гельман, вернись на место! Вернись на свое место, я кому сказала? – неслось мне вслед, но я не обращала внимания.

Возможно, именно Алевтина Аркадьевна своей фразой о «месте» подтолкнула меня к мысли о том, что никто не будет диктовать мне, где оно, мое место, – я всегда буду выбирать сама.

Я прошлась по гулко-пустым коридорам, рассматривая здание, в котором мне предстояло провести десять лет. Ничего мне особо не понравилось, кроме большого «зеленого уголка» на втором этаже, сплошь заставленного цветами, – тетя Сара была любительницей всякого рода комнатной зелени и мне прививала это же чувство. Поэтому там, где были цветы, мне тут же становилось уютно. Именно этот цветочный рай примирил меня со школой в целом.

Я дождалась окончания урока в углу около раздевалки, именно там меня и нашел Семен.

– Ну, как первый день? – он взял мой портфель и протянул руку, за которую я тут же и уцепилась.

– Не буду я сюда ходить, – сообщила я брату, выходя из школы.

Сема рассмеялся:

– Ну, Санька, это у нас семейное. Я в первый день вообще из класса вышел на пятой минуте.

– Я тоже, – со вздохом призналась я, и брат захохотал еще громче:

– Ну, говорю же – наследственность. Славка тоже первого сентября учительницу дурой назвал. Правда, отец с него потом шкуру спустил.

– Сема, а ты помнишь папу? – спросила я, и он чуть помрачнел:

– А ты совсем нет?

– Совсем. Только как он мне куклу подарил – большую, с закрывающимися глазами.

Брат потрепал меня по волосам, сбив набок белый бант, и сказал:

– Ничего, Санька, через два месяца его освободят.

– Освободят? – вцепилась я в незнакомое слово и увидела, что лицо брата скривилось, как при зубной боли. – Как это?

– Вот я трепло, – вздохнул Семка. – Ладно, Сашура, ты не маленькая уже. Постой-ка, – он полез в карман и пересчитал мелочь и бумажные деньги. – Отлично. Идем, отметим твой первый день в школе и заодно поговорим как взрослые. Только чур – тетке ни гугу, поняла?

Я согласно закивала – разумеется, ничего говорить тете Саре я не собиралась. Мы с Семеном вообще очень дружили, хотя я и была моложе его вполовину. Он меня любил, играл со мной, именно к нему я бежала, разбив колено или ободрав локоть. Не к маме – к брату. Мама всегда казалась мне холодной статуей – очень красивая, но какая-то далекая, чужая, неласковая. Семен же, наоборот, всегда старался помочь мне.

Мы пришли в кафе «Красная шапочка», сели за столик, и брат заказал мороженое, лимонад и мой любимый грушевый компот в красивой вазочке. Настроение мое мгновенно улучшилось, я заработала ложечкой, вылавливая пахнущие корицей кусочки фруктов из тягучего сладкого сиропа. Семка сделал глоток и спросил:

– Саша, а ты правда отца совсем не помнишь? Вроде времени не так много прошло.

Я только неопределенно кивнула, занятая поглощением компота. Но потом вдруг в памяти всплыло слово «освободят», и я отложила ложку.

– Сема, а что такое – освободят?

– Санька, я тебе расскажу сейчас, раз проговорился, но ты имей в виду – никто знать не должен. Иначе меня тетка… ну, ты понимаешь? – Он выразительно посмотрел мне в глаза, и я поняла – то, что я сейчас узнаю, больше никто знать не должен. У нас с братом будет своя настоящая тайна. – В общем, папа не работает за границей, он там даже не был никогда. Он… сидит в тюрьме, Санька.

Я почувствовала, как по телу бегут мурашки от ужаса и восторга – папа в тюрьме?! Как Ленин, книжку о котором нам читали еще в детском саду?! Мне и в голову не могло прийти, что бывают еще и те, кто не «как Ленин». Я не допускала мысли, что папа может быть там потому, что совершил какое-то плохое дело.

– А… за что? – еле выдохнула я, приготовившись узнать, что мой папа – настоящий герой, но Семен криво хмыкнул:

– За то, что пытался деньги забрать у одного… в общем, должен ему был один человек, вот папа и хотел вернуть. Да перестарался чуток.

– Как это? – Я не понимала ни слова, но любопытство просто раздирало.

– Этого я тебе не буду рассказывать, маленькая ты все-таки.

Вдруг лицо Семена изменилось, он как-то подобрался, сел прямо и посмотрел куда-то поверх моей головы. Я обернулась – в дверях кафе стояли двое в натянутых почти на самые глаза кепках. Один заметил нас, ткнул второго в бок локтем, и они направились к нашему столику.

– Санька, сиди тихо и молчи, поняла? – процедил Семка сквозь зубы и встал, опустив руку в карман школьных брюк.

Незнакомцы тем временем какой-то вихляющей походкой подошли к нам, и один, тот, что помоложе, щуплый и удивительно похожий на крысу, скинул кепку и с мерзкой улыбочкой поклонился в пояс:

– Наше вам с перебором, Семен Ефимыч! Отдыхаем-кушаем? Сестричку выгуливаем? – Он повернулся ко мне, и я отшатнулась, увидев между растянутых в улыбке губ золотые зубы. – Краасииивая девочка…

– Отвали от нее, – грозно произнес Семен. Он был на голову выше обоих, шире в плечах и явно сильнее физически.

Щуплый распрямился и переключил свое внимание на Семена:

– Что, фраер, думаешь, вот-вот батя выйдет? Батя-то батей, а ты сам-то кто? Сявка. За что мальчонку на больничку отправил?

– Повод был, – ничуть не испугавшись грозного тона, ответил Семен.

– Ах, повод?! Ну, тогда, в натуре, все по понятиям. Только не учел ты, ми-и-ла-ай, что паренек этот – сынок Вити Меченого. А Витя не прощает таких вещей. Ответить придется.

– Придется – отвечу, – по-прежнему спокойно сказал брат, но в этом спокойном как будто бы разговоре я уловила угрозу и опасность. Расплакавшись, выскочила из-за стола и вцепилась в рубашку брата:

– Сема, Сема, пойдем домой! Пожалуйста, пойдем!

Семен оторвал мои руки от рубахи, улыбнулся:

– Сейчас пойдем, Сашура. Договорю вот с ребятами.

Но им, судя по всему, не очень понравилось, что на них постоянно оборачиваются из-за столиков, и даже прозвучала фраза о милиции.

– Лады, Сема, отваливаем мы. Девчушке спасибо скажи. Но попомни – базар не окончен.

И они вышли из кафе теми же вихляющими походками. Я не хотела уже ни компота, ни мороженого. Страх за брата сковал меня, я поняла все, о чем говорилось, хотя и была совсем маленькой. Семену угрожали – и теперь он в опасности, потому что сделал этим двоим что-то плохое. Брат тоже прочувствовал, что я понимаю, что происходит. Он подхватил меня на руки, взял со стула мой портфель и пошел к выходу.

– Не плачь, Санька. Все утрясется. И помни – никому нельзя ни о чем рассказывать.

Я согласно кивнула, обхватив его за шею.

– Сема… а они тебя убить хотели?

– Ну прям! – хохотнул брат. – Нашла убийц. Это так… шпана.

Так у нас с Семеном возникла привычка доверять друг другу секреты. Именно с того дня я стала для него чем-то вроде копилки тайн, ямкой в песке, куда можно пошептать и забыть, зная, что секрет никто не узнает. Что бы ни говорил мне впоследствии брат, какие страшные и недетские порой вещи ни доверял – я ни разу, ни под каким предлогом не выдала его и не подвела.

…Назавтра утром кровать Семена пустовала, а его самого нигде не было. Тетя Сара и Слава сбились с ног, обегали весь район, но нигде беглеца не нашли. Только я понимала, что Семен где-то прячется от тех самых людей из кафе. Но сказать никому не могла – ведь я дала слово.

Обращаться в милицию тетка категорически отказалась. Они со Славой сидели в кухне, а я, спрятавшись в туалете, прилипла к стенке, превратившись в слух.

– Даже не думай! – говорила тетя Сара. – Отец узнает – сам понимаешь, не маленький уже!

– Но что ты ему скажешь, если Семка не найдется до его приезда?

– Найдется. Где ему, гонофу, столько времени отсиживаться? Странно только, что ничего не взял с собой. Один Бог знает, что мальчик будет кушать…

В этой фразе была вся тетка – обругать, но тут же подумать о том, что племянник где-то один и, главное, ему нечего есть.

– Не сдохнет, – с досадой проговорил Слава. – Нашел время в прятки играть.

Я понимала причину раздражения старшего брата – теперь ему придется каждое утро водить меня в школу, а это ведь обязанность Семена: он исправно водил меня и в детский сад.

Меня так и распирало выйти и рассказать тетке и брату о причинах исчезновения Семена, но данное слово заставляло меня сцепить зубы и молчать. Я не могу подвести Сему.

Утром следующего дня злой и невыспавшийся Слава вел меня в школу и всю дорогу поторапливал:

– Шевелись, Санька, опоздаем.

Я еле успевала перебирать ногами. На крыльце школы я вдруг увидела одного из тех двоих, из кафе, и встала как вкопанная. Слава тянул меня за руку, но я приросла к месту и не двигалась. Нас заметили – оба типа вразвалочку начали спускаться с крыльца, растягивая губы в мерзких ухмылках, и поблескивающие золотые зубы наводили на меня еще больший ужас – казалось, что к нам приближаются две акулы, которые вот-вот разорвут и меня, и Славу.

– Здорово, детишки, – произнес тот, что моложе, подходя к нам. В другой момент я бы посмеялась – Слава был на три головы выше, намного шире в плечах и явно сильнее, а по возрасту не особенно моложе.

– Что надо? – не очень приветливо поинтересовался брат, на всякий случай становясь впереди меня и закрывая весь обзор.

– Куда братишку-то запрятали? Думаете – не найдем? Найдем, только хуже будет.

– Я не понял… – Слава смотрел то на одного, то на другого, а я осторожно выглядывала из-за его спины.

– Что ты, в натуре, не понял? Куда шкета своего сныкали, спрашиваю? – уже без улыбочки спросил молодой. – Все равно найдем, весь город перевернем, но отыщем и башку в задницу засунем.

Слава больше не стал слушать. Коротко размахнувшись, он ударил молодого снизу в челюсть с такой силой, что тот упал и перевернулся через голову. Второй выхватил из кармана нож и, перебрасывая его из руки в руку, чуть согнул колени:

– Ну, давай, фраерок, иди сюда! Посмотрим, как кровь клещовского выродка выглядит!

Я завизжала, но Слава не отвлекся. Весь подобравшись, он внимательно следил глазами за тем, как летает из руки в руку нож. Внезапно парень сделал резкий бросок вперед, и на левом плече Славы появилась ярко-красная полоса. Я завизжала еще громче, присела на корточки и закрыла руками лицо. В школьном дворе было полно народа, но никто и не думал прийти на помощь. Только какая-то пожилая женщина, пряча за себя мальчика с ранцем на спине, с безопасного расстояния крикнула: «Нашли место драку устраивать! Хулиганье!» – и тут же поспешила скрыться за школьной дверью.

Рана не помешала Славе поймать момент и ударить противника в правую скулу. Тот выронил нож и кинулся на Славу, и в тот же момент я оказалась в руках очнувшегося после удара второго нападавшего. Он крепко схватил меня и приставил к горлу нож:

– Давай, фраерок, трепыхайся – сейчас соплюхе вашей кочан отверну! Говори, куда меньшого спрятали, ну?!

Слава не растерялся – улучив момент, он ударил своего противника в висок, и тот рухнул ему под ноги, а брат рванулся в нашу сторону. Рука державшего меня парня чуть дрогнула, я почувствовала страшную острую боль в шее слева, по коже потекло что-то теплое. Державшие меня руки разжались, и я упала на землю, а Слава и похожий на крысу парень сцепились намертво. Мой брат был физически намного сильнее, занимался боксом и довольно быстро одолел противника. Он сразу кинулся ко мне, подхватил на руки:

– Саша, Сашенька, больно? Потерпи, сейчас… – Он торопливо полез в карман и, достав платок, приложил его к моей шее.

Кто-то из родителей, кажется, догадался вызвать милицию, потому что к нам из вылетевшего из-за угла школы «уазика» спешили двое в форме.

– Что случилось? – Слава не обращал внимания, пытаясь остановить кровь, струйками стекавшую за воротник моей школьной формы.

Я же чувствовала какую-то странную усталость, даже плакать от боли и страха было трудно. Глаза закрывались, хотелось спать, а голоса звучали так глухо, словно уши заткнуты ватой.

– Да помогите же! – доносился голос брата. – Он ей горло порезал! Вызовите врача!

Дальнейшее я помню плохо, только низкий потолок машины «Скорой помощи» и закушенную Славкину губу. Он держал меня за руку, его левое плечо украшала повязка, а на скуле наливался синяк.

Когда же я в следующий раз открыла глаза, то увидела сидящую рядом со мной тетю Сару. На ней был белый халат и неизменный платок, только на сей раз почему-то черный. Я хотела пить, попробовала повернуть голову и не могла – шея обмотана повязкой, а каждое движение причиняло боль. Тетка заметила мои попытки, встрепенулась:

– Сашенька, деточка, очнулась? Где болит?

– Пить… дай мне пить… – с трудом попросила я, и тетка принялась поить меня с ложечки.

Стало немного легче. Почему так болит шея? Я протянула руку и попробовала снять повязку, но тетя Сара не разрешила:

– Не надо, Сашенька, доктор сказал – не трогать.

– Почему больно?

– Порез там большой, швы наложили. Много крови ты потеряла, я уж думала – не увижу тебя больше, – тетка зарыдала. Глядя на нее, заплакала и я.

Тогда я вспомнила, как противный парень, похожий на крысу, держал нож у моего горла и как мне вдруг стало очень больно и потекло что-то липкое и горячее.

Тетка не отходила от меня, читала книжки, рассказывала что-то, а однажды вдруг шепотом сказала, что скоро приедет мой отец. Это сообщение меня взбудоражило – отец, которого я совсем не помнила, скоро приедет! И я начала одолевать тетку вопросами:

– А когда меня выпишут?

– А я успею попасть домой до приезда папы?

– А мне можно уже будет ходить?

– А ты заплетешь мне косички теми синими ленточками, что купила недавно? – и все в таком духе.

Тетя Сара уже не рада была, что сказала:

– Да умолкни ты хоть на секунду, помело! Вот прицепилась! Будешь столько болтать – не выпишут, – пригрозила она, и я прикусила язык.

Я провела в больнице почти месяц, а потом еще два – дома. Ко мне приходила учительница – не Алевтина Аркадьевна, другая – молодая и улыбчивая. Она занималась со мной, а я лежала в постели и не могла повернуть голову влево – не разрешали. Во время моей болезни произошло еще несколько событий.

Во-первых, нашелся Семен. Пришел сам, грязный, похудевший, но по-прежнему улыбающийся. Получив отменную взбучку от Славы, а потом от тетки, он только мне рассказал, где находился все это время. Оказалось, скрывался на заброшенном кирпичном заводе на окраине города, жил в комнатушке, обставленной мебелью с ближайшей помойки, разгружал вагоны на станции, чтобы заработать на хлеб и дешевые консервы. Вернулся же потому, что со дня на день должен был появиться отец, да и похолодало. Когда увидел шрам на моей шее, кулаки его сжались, а глаза налились злобой:

– Твареныши! Это из-за меня, Санька… Ничего – я их по одному выловлю.

– Они тебя убьют, у них ножи есть, – я не знала, что напавших на нас со Славой парней в тот же день забрали в милицию, и сейчас они ждали суда, а моя тетка ходила к следователю.

– Да хоть по десять! – запальчиво выкрикнул Семен.

Мы так увлеклись разговором, что не услышали звонка в дверь и тихого вскрика тети Сары, а когда поняли, что дома что-то происходит, на пороге моей комнаты уже стоял невысокий лысый мужчина с горбатым носом, большими черными глазами в пушистых ресницах и намечающимся брюшком, обтянутым спортивной кофтой.

– Папа! – заорал Семен и рванулся с кровати к мужчине, едва не сбив его с ног.

Мужчина молча обнял его, похлопал по плечу, оглядел фиолетовый синяк под правым глазом – результат воспитательной работы старшего брата – и отстранил от себя:

– Позже разговор будет. Иди к себе.

Семен вроде как стал меньше ростом, ссутулился и обреченно побрел из комнаты, а мужчина приблизился к моей кровати, сел на край и взял мою руку. На его пальцах я увидела синие рисунки и испугалась, но он заговорил ласково, часто-часто моргая глазами:

– Сашенька, какая большая стала… что с тобой случилось, Кнопка? Кто тебя обидел?

Я только сейчас поняла, что ведь это мой папа – папа, которого я почти не помнила. И только голос… Голос, который я ни с чьим не перепутала бы – потому что помнила, кто читал мне сказки на ночь.

– Папа… – Я заплакала, с трудом села и прижалась к нему.

От него странно пахло, и этот запах почему-то внушал мне страх. В памяти сохранился другой запах – хвойный, лесной. Спокойствие. Сейчас же от него пахло злобой и жестокостью.

Отец осторожно гладил меня по голове, целовал в макушку и что-то бормотал:

– Ну, все, Кнопка, я вернулся. Теперь все будет хорошо.

Вечером мы впервые оказались за столом всей семьей. Ради такого случая тетя Сара разрешила мне нарушить постельный режим. Я во все глаза смотрела на папу. Он переоделся в новые треники и майку. Он оглядел сидевших по обе стороны от него Семена и Славу, хмыкнул и проговорил:

– Хороши-и-и!

Это относилось к расквашенным губам и скулам братьев – они и в самом деле выглядели ужасно.

– Больше никаких драк, понятно? Занимайтесь своими делами, у вас их предостаточно. А с тобой, – отец повернулся к Семену, и тот сжался на стуле под его взглядом, – будем разговаривать чуть позже. Отдохну, отлежусь – и в подробностях.

Мне было странно и страшно слышать это. Отец, которого мы так долго ждали, говорил нечто ужасное, что заставляло Семена бояться.

– А с тобой, Кнопка, мы придумаем, чем свободное время занять, – подмигнул папа мне, и я улыбнулась.

В отличие от мамы, папа, похоже, меня любил.

Он не выходил из своей комнаты два дня, зато к нему постоянно приезжали какие-то люди, и тетя Сара не успевала открывать и закрывать дверь. Кто эти люди – тетка не знала, а если и знала, то говорить не собиралась. Зато сам отец через два дня явился ко мне в комнату совершенно непохожим на то, каким я его увидела. Одетый в красивый костюм, гладко выбрит, от него теперь пахло так, как раньше, – одеколоном с хвойным ароматом. И это был мой папа – такой, каким я его запомнила, хоть и была совсем маленькой.

– Ну, как? – с улыбкой спросил он.

– Красиво, – искренне ответила я, с восхищением глядя на преобразившегося отца.

– Ну и отлично. Сейчас по делам съезжу – и буду с тобой. Хочешь, книжек куплю в магазине, почитаем? Или игру какую-нибудь?

– Не знаю…

– Хорошо, разберемся, – снова улыбнулся отец и вышел.

Я услышала, как он зовет Семена, как тот откликается из своей комнаты, потом шаги по квартире – и все стихло. Я какое-то время почитала книгу, потом выпила бульон с пирожком, принесенный тетей Сарой, и задремала.

Назавтра за столом я увидела совершенно другого Семена. Он был бледен, глаза красные, руки подрагивают. Он невпопад отвечал на вопросы тети Сары, а отец невозмутимо пил крепкий чай и то и дело подмигивал мне. Слава с Семеном ушли – один в школу, другой в институт, тетя Сара принялась убирать посуду, а отец бережно поднял меня на руки и понес в мою комнату.

– Фима, ты едешь куда-то? – спросила тетка, не отрываясь от посуды.

– Нет. Сегодня я дома, с Сашкой.

Я крепко обняла его за шею и прошептала на ухо:

– Я тебя люблю.

– И я люблю тебя, Кнопка.

Мы весь день провели в моей комнате, играли, читали, потом обедали – тетя Сара принесла нам обед прямо туда. Мое сердце от счастья готово было выпрыгнуть из груди – папа посвящал все свое время только мне, мне одной. Он расспрашивал о том, с кем я дружила в детском саду, что я люблю больше – мороженое или торт «Птичье молоко», какой мультфильм мне нравится – «Винни-Пух» или «Ну, погоди!» – словом, его интересовали любые подробности моей еще такой недлинной жизни. Он вытаскивал откуда-то длинные сосательные конфеты-«карандаши» с кисло-сладким вкусом и ел их вместе со мной, соревнуясь, у кого кончик конфеты станет более тонким. Он рисовал мне смешных чертиков и красивых принцесс в пышных платьях. Рассказывал детские сказки, которые я давно знала наизусть, но при этом превращался то в Колобка, то в Лису, то в Медведя, и я без удержу смеялась.

– Папа, еще! – просила я, и он в очередной раз принимался лицедействовать.

Мама никогда – ни разу – не проводила в моей комнате столько времени и не разговаривала со мной подолгу…

Меня только удивила одна маленькая деталька. Впервые за все время ко мне не пришел Семен, хотя я слышала, что он вернулся. Это было странно.

– Папа, почему Сема не заходит? – спросила я, уцепившись за его пальцы.

– Я запретил.

– Почему?!

– Потому… – чуть запнулся папа. – Потому что он наказан.

– Но за что? Что он сделал? – никак не могла взять в толк я.

– Вырастешь – поймешь, Кнопка.

Меня это объяснение не устроило, и ночью я пошла в комнату Семена. Тот не спал и очень испугался, увидев меня на пороге в ночной рубашке и босиком:

– Ты зачем встала, Сашура?!

– За что папа тебя наказал? Что ты сделал? – требовательно спросила я, но Семен меня не слышал – подхватил на руки и понес обратно, в мою комнату.

– Сашура, никогда не спрашивай меня об этом.

О том, что произошло в тот день с Семеном, я узнала намного позже, когда мне исполнилось шестнадцать, а отношения с братом стали напоминать отношения с подружкой. Я почему-то вспомнила тот день, когда отец сначала увез Семена куда-то, а потом запретил приходить ко мне и свято соблюдал этот запрет целый год, и спросила брата – а почему, действительно? Разговор происходил в квартире Семы, расположенной на одной из центральных улиц города в хорошем доме, с высокими потолками и прекрасным застекленным балконом-лоджией – там мы и чаевничали после похода по магазинам – тогда в них уже можно было купить все, что хочется.

– Зачем ты к этому вернулась? – скривился брат, как от зубной боли. – Столько лет прошло.

– Раз спросила, значит, мне важно. – Я потянулась к его пачке и взяла сигарету – вот уже полгода, как я могла закурить при отце и не бояться получить оплеуху.

Семен вздохнул, его глаза стали грустными. Он смотрел в пол лоджии, выложенный изумрудно-зеленой кафельной плиткой. Я вдруг заметила тонкое кольцо на безымянном пальце правой руки и маленькую бриллиантовую серьгу-гвоздик в ухе. Раньше их не было.

– Ладно, Сашка, ты взрослая и не по годам умная выросла. Я тебе расскажу – но обещай, что никогда не скажешь отцу. А как относиться ко мне – дело твое.

Это было интересно – такое вот предисловие, и я, чуть подавшись вперед и превратившись в слух, приготовилась узнать какую-то очень важную для брата тайну.

– Может, ты и не помнишь, но тогда, первого сентября, в кафе к нам с тобой двое подошли… – Я нетерпеливо кивнула – как я могла забыть те мерзкие рожи и золотые зубы? – За неделю до этого я с парнями в парке гулял, и к нам толпа подвалила, стали деньги вымогать. А какие у нас деньги? Трешка на девятерых. Отец всегда учил – свое не отдавай. Ну, я кастет вынул – отцовский, нашел на антресолях, с собой всегда таскал, вроде как для форса – ну и… Так получилось, что я одного крепко стукнул, череп пробил. И оказался этот парень, как назло, сыном папиного конкурента. Но на нем же не было написано. Ну вот, ко мне с разборками папашки его подручные и подкатились. Я тогда здорово струхнул, в бега кинулся, не подумал, что они тебя видели, а значит, могут и Славку найти, и тетку. Ну, вот и нашли… – Семен вздохнул, придавил окурок в пепельнице, налил себе еще чашку чаю. – Я когда узнал, что тебя порезали, чуть с ума не сошел от страха. Да, испугался – отец должен был вот-вот вернуться, сама понимаешь – два косяка один за другим. Ну, вот… И он вернулся. Ты же помнишь, как он меня встретил. А потом, когда ему рассказали про мои разборки с сыном Вити Меченого, он решил, что я сам должен все развести, как заварил. Он того парня, что тебя… ну, в общем, он его из тюрьмы как-то сумел вытащить, привез меня на пустырь за город – туда, где свалка, знаешь? – Я снова кивнула. – Привез, а там уже Башка, Гамаюн, Бесо – да полно народу, вся его кодла. Стоят кольцом, а на земле этот тип валяется. Ну, отец меня в круг впихнул, пистолет достал и мне протягивает – мол, вот тебе, сынок, шанс смыть позор. Этот урод сестренку твою маленькую ножом по горлу шваркнул – так отомсти ему.

Я задохнулась от ужаса, вцепилась пальцами в столешницу, а второй рукой машинально закрыла то место на шее, где под глухим горлом ярко-красной водолазки нестерпимо зачесался безобразный шрам.

– И ты?..

– А у меня не было выхода, Сашенька. Не было – это ведь позор на всю жизнь, отец бы меня уважать перестал. Я зажмурился и спустил курок. Но ты знаешь – я до сих пор помню выражение лица этого парня. Он готов был землю жрать, Сашка, только чтобы в живых оставили.

Мы замолчали. Свежий ветер ворвался на лоджию, раздул парусом прозрачные изумрудные занавески. Огромный шмель жужжал где-то в углу, атакуя искусственную белую лилию в декоративном горшке. Я взяла новую сигарету и решилась нарушить молчание:

– Сема, а почему потом он запретил тебе ко мне подходить? Ведь ты же сделал то, что он хотел.

Семен глотнул из чашки:

– Он мне сказал – ты едва ее на тот свет не отправил, держись подальше, иначе я за себя не ручаюсь.

– Ты что… разве папа… он не мог!

– Мог, Сашка. Мог. И сделал бы, если бы я нарушил запрет. Это уж потом он оттаял, обмяк, простил.

Тут в дверь позвонили. Семен пошел открывать, а я, докурив, откинулась на спинку кресла. Брата все не было, и я решила посмотреть, кто пришел. В коридоре слышались два голоса – один принадлежал Семену, а второй – незнакомому мужчине. Но о чем они говорили… Мне в первый момент показалось, что я схожу с ума.

– Ты не понимаешь – у меня в гостях сестра, сейчас не время! – говорил Семен виновато, а в ответ ему неслось:

– Саймон, но мы ведь договаривались! Ты обещал! Мы не виделись неделю, я скучал! Как ты не понимаешь – я не могу в одиночестве!

– Максим, я прошу тебя, без сцен! Я не хочу, чтобы Саша…

– Саша?! Так это не сестра?! Саймон, как ты можешь?! Ты скрываешь меня от всех, а теперь выясняется, что у тебя другой!

– Да нет же, дурашка, Саша – моя сестра, – оправдывался Семен, а меня уже вовсю тошнило: я догадалась.

– Сестра?! Точно?!

Я вышла в коридор. На пороге стоял худощавый миловидный парень лет двадцати, голубоглазый, стройный, с аккуратной прической, в белоснежной майке и голубых обтягивающих джинсах. Губы его дрожали, а глаза были полны слез.

– Я действительно сестра, – проговорила я, борясь с тошнотой.

На Семена в этот момент было больно смотреть. Мой старший брат, моя опора, защита и лучший друг, выглядел сейчас пионером, застигнутым в туалете с журналом «Плейбой»…

– Саша… ты все не так…

– Не оправдывайся! – процедила я. – Или не делай, или не оправдывайся потом! – и кинулась в ванную, зажав рот.

Когда я вышла, смыв с лица косметику и чувствуя себя немного лучше, парня уже не было, а Семен лежал на диване лицом в подушку, и плечи его содрогались от плача. В тот момент я не могла понять, какое чувство во мне сильнее – жалость или отвращение.

– Сема… никогда не оправдывайся за любовь. Кому какое дело…

– Уйди отсюда! – пробормотал он.

– Я уйду… ты не бойся, я никому не скажу…

Я хорошо понимала, что о таком говорить отцу нельзя – он или Семку убьет, или сам свалится с инфарктом, а вернее всего – сначала то, потом другое.

Так и уехала одна, поймав такси. С Семеном мы довольно долго не общались, а когда снова встретились, то вели себя как ни в чем не бывало.

Двухтысячные

К отцу меня не пустили, как я ни орала в коридоре. Пожилая медсестра перегородила вход в отделение реанимации, и мне пришлось отступить. Выйдя на улицу, я закурила и достала телефон. Первым набрала Семена. Мобильный отключен, дома трубку долго не брали, я начала терять терпение, но вот наконец раздался тонкий мужской голос:

– Внимательно!

– Семен дома? – опустив процедуру приветствия, спросила я.

– А кто это?

– Не твое петушиное дело! – рявкнула я, проклиная Семкиного любовника Эдика. – Быстро трубку ему дал, пока я не приехала и не попортила прическу тебе, телка размалеванная!

– С-с-сучка! – пискнул Эдик, но трубку передал. Брат сразу выразил недовольство моим поведением:

– Саша, я просил тебя не обижать Эдика.

– Не сдохнет твой Эдик! – перебила я. – Будь добр, оторвись от амуров и приезжай в «бехтеревку».

– Куда? – не понял Семен.

– В больницу Бехтерева! – заорала я, швыряя окурок мимо урны. – Папа…

– Что?! – заорал в ответ Семен. – Что с ним? Убит?!

– Ты идиот?! Какого хрена я тогда тебя в больницу зову?! В морг звала бы! – огрызнулась я. – Я тебя умоляю – приезжай, мне тут одной страшно.

– Да-да, Сашенька, успокойся, сейчас…

Отключившись, я вынула новую сигарету. Предстоял еще один звонок – Славке. Неизвестно, трезв ли он, в состоянии ли приехать. Уроды…

Старшему брату я не дозвонилась, следовательно, подозрения оправдались – наверняка набрались с Юлькой еще с утра, лежат теперь невменяемые. Да и черт с ними, мы с Семкой сами разберемся.

Уже стемнело, а я продолжала стоять на крыльце, набросив поверх пальто длинный белый палантин, привезенный Семеном из поездки во Францию, куда он катался в прошлом месяце на романтик со своим Эдиком. Нетрадиционная ориентация брата меня не смущала – в конце концов, это его личное дело. Бесил только выбор возлюбленного. Эдик был на редкость мерзостным типом, с вечно бегающими глазками, дрожащими от кокаина пальцами и писклявым голосом, который еще и нарочно старался изменить. Если бы папа узнал… Но я умела хранить тайны брата, и он всегда был уверен, что от меня никакая информация не просочится. На семейные посиделки Семен приезжал один, а на вопросы о женитьбе только отшучивался – мол, такой, как Санька, нет, а на сестре жениться – инцест. Знал ли о пристрастии брата Славка, я понять не могла – при встречах тот вел себя невозмутимо и спокойно. А, может, беспробудное пьянство сделало Славу безразличным ко всему происходящему.

В воротах больницы показался наконец темно-синий Семкин «Туарег», и я почувствовала облегчение. Все-таки теперь я не одна. Однако настроение мое резко ухудшилось, когда я увидела восседающего на первом сиденье Эдика в ярко-желтой лаковой куртке. Ну какого хрена, а?!

Семен в распахнутой кожанке, наброшенной на синюю майку, выскочил из джипа и кинулся ко мне:

– Ты говорила с врачами?

– Ты какого хрена сюда это пугало припер?! – зашипела я вместо ответа, с неприязнью глядя, как Эдик, открыв дверку, закуривает тонкую сигарету и отставляет мизинец.

– Саша, перестань, – попросил Семен тихо. – Прошу тебя – уважай мой выбор.

– Да уважаю я! Но и ты бы мог уважать то, что отец при смерти, и не тащить сюда этого…

– Так что с отцом-то? – попытался перевести разговор Семен с опасной темы на актуальную, но я еще не все сказала по поводу Эдика, а потому продолжила:

– Мы с тобой договаривались – я не трогаю твоих любовников, а ты взамен не выставляешь напоказ свои пристрастия, так? Скажи, было такое?

– Ну, было. Саша, давай сейчас не об этом, а о папе…

– О папе?! Интересно, папа сильно обрадовался бы, узнав о тебе правду, Семочка? Или тебе привычнее Саймон, а?

Я знала, что пинаю в больное место, заставляю старшего брата оправдываться за любовь к людям своего пола, использую информацию, которую для меня собрал частный детектив. Но появление раскрашенного уродца в такой момент рядом с нами я считала просто неприличным, а потому в выражениях не стеснялась. Семен молчал, понуро опустив голову. Поток обвинений прервал телефонный звонок – это оказался мой муж.

– Аленька, как ты? Как дела? – Родной голос и мягкое имя, придуманное специально для меня мужем, чтобы отличалось от его собственного, успокоили почти сразу, я выдохнула и пожаловалась:

– Плохо, Саша. Совсем плохо. Папа в больнице.

– Что случилось? – сразу напрягся он.

– Пока точно не знаю, но у него ожоги. Не могу найти никого, ни водителя, ни охрану – все молчат, ни один телефон не работает.

– Включи радио, если ты на машине! – приказал муж, и я выругала себя за несообразительность – если что-то случилось, то об этом уже трубят.

– Господи, какой ты умный, – пробормотала я, отмахиваясь от руки Семена, который пытался удержать меня на крыльце больницы, и направляясь к машине. – Когда ты вернешься? Я очень соскучилась…

– Если я тебе нужен, то хоть сегодня ночью.

– Что за привычка задавать дурацкие вопросы?! – возмутилась я. – Когда это ты был мне не нужен?!

– Я повторяю – если нужен, приеду так быстро, как смогу.

Когда он говорил таким тоном, у меня по спине бежали мурашки. Только муж и отец способны вызвать во мне подобные эмоции. Но если папе нужно порой еще и что-то объяснять, то Саше хватало взгляда, чтобы заставить меня подчиниться, согласиться с его мнением или просто разделить его точку зрения. Семен часто подтрунивал над этим: попалась, мол, строптивая коза на веревку. Но дело не в веревке – я очень любила мужа и доверяла ему.

– Приезжай. Мне тяжело и страшно…

Трубка зашипела и замолчала, я испугалась, что связь прервалась, стала снова набирать номер, но телефон мужа оказался уже отключен – значит, собирается, выключил, чтобы не отвлекали.

– Акела звонил? – Семен постучал пальцем в окно машины, и я кивнула:

– Садись, сейчас новости будут.

Выкрутив ручку громкости приемника почти на всю катушку, я закуталась в палантин плотнее и приготовилась ждать. Семен на заднем сиденье постукивал пальцами по подголовнику:

– Что Акела сказал?

– Сегодня ночью вернется.

Случайно переведя взгляд в зеркало заднего вида, я вдруг увидела на лице брата странную злобную гримасу, мгновенно сменившуюся равнодушием.

– Что-то не так? – высовываясь между спинок сидений, поинтересовалась я, но Семен покачал головой:

– Все в порядке, тебе показалось. Акела приедет, тебе будет легче.

– Все, заткнись, начинается.

Мы напряженно вслушивались в информацию, выдаваемую диктором, но ничего интересного не было. И только в самом конце выпуска из динамиков понеслось:

– Сегодня около двух часов дня возле ресторана «Ходжа» было совершено покушение на Ефима Гельмана, председателя правления банка «Барс», владельца акций ликеро-водочного завода и члена правления нескольких крупных фирм. Как нам стало известно, автомобиль господина Гельмана взорвался, когда Гельман и охрана сели в него, собираясь покинуть парковку у здания банка. По непроверенным данным, все, кто находились в тот момент в салоне, погибли.

Я дрожащей рукой выключила приемник и снова обернулась к брату:

– Ну, что скажешь?

Тот пожал плечами:

– А хрен его…

Мы и не заметили, что вся парковка у больницы уже забита машинами, в которых сидят по двое-трое. Съехалась папина «служба безопасности». Вон и дядя Моня – Моисей Израилевич, папин личный бухгалтер, и Бесо – невысокий лысоватый грузин, правая рука и верный советчик. И много еще кто, я даже не сразу смогла всех узнать. Когда мы с Семеном собрались выйти из машины, чтобы поздороваться, я прошипела:

– Напиши эсэмэску своей телке, чтоб сидел тихо и не высовывался – порвут же, плакать будешь.

Семен кивнул – он уже и сам понял, что зря приволок своего любовника, просто не подумал, что съедутся все папины дружки-приятели, которые, как известно, не очень жалуют всяких «эдиков». Он вынул мобильный и защелкал клавишами, а я вышла на улицу и сразу попала в объятия Бесо:

– Вай, девочка моя, держишься? Молодец, Сашенька, надо держаться…

– Что ты каркаешь?! Он живой!

– Майзл тов! – покачал головой дядя Моня, протирая тряпочкой пенсне, снятое с толстого горбатого носа. – Фима всегда был счастливчик. Чтоб я так жил…

Бесо крепко ухватил меня за локоть и отвел чуть в сторону, сделав остальным знак остаться там, где стояли.

– Александра, надо сделать так, чтобы все считали, будто Фима мертв.

– Что?!

– Т-с-с, не ори! – зашипел он мне в ухо. – Думай. Это «заказуха». Тот, кто сработал, не остановится, будет пытаться зачистить. Поняла?! Охрану посадить надо, а лучше – перевезти домой. Врача, медсестру нанять – чтобы прямо там, на месте, выхаживали.

– Если у него ожоги, нам никто его не отдаст ни под какую расписку, – возразила я, стараясь высвободить локоть. – Ты же понимаешь – дома мы не сможем обеспечить уход…

– Александра, не туфти! Надо будет – куплю все и привезу, и врача за ногу прикую к койке! – фыркнул Бесо, явно недовольный моим ответом.

– Ты что думаешь, мне самой не проще будет, если я его домой заберу?! – зашипела я в ответ. – Да в сто раз! Но пока мы ничего о состоянии не знаем – не выйдет.

– Ааа, твою за ногу, этого только не хватало! – с досадой сплюнул Бесо, глядя на ворота – там показались две милицейские машины. – Какая сука это сделала?

– Скажи своим, пусть разъезжаются, – процедила я. – Только милиции еще здесь не хватало – объясняйся с ними…

Но у нас был дядя Моня, против аргументов которого не устоял никто. Неторопливой походкой кругленький дядя Моня в золотом пенсне, длинном пальто и смешной шапке-пирожке приблизился к машинам, мгновенно вычислил старшего и отвел в сторону. Что будет дальше, я хорошо знала – сейчас дядя Моня разведет такую туфту, что бедный милиционер запутается и забудет, зачем вообще сюда вызван, возьмет немного отступных и уедет восвояси вместе с подчиненными. Этот фокус я видела в своей жизни неоднократно.

– Акела знает? – спросил тем временем Бесо, и я кивнула. – Хорошо. Сашка, ты пока из дому одна не выходи, лады?

– В смысле?

– В прямом. Если Фиму «заказали», тебе бы тоже не мешало осторожнее быть.

– Нам, а не мне.

– Тебе, дуреха. Кому нужны твои никчемные братцы? Выродил же Фима сыновей! Алкаш и петушатник – тьфу! – скривился Бесо, и я подпрыгнула:

– Что?!

– Ой, Саша, давай без байды, – попросил он, примирительно поглаживая меня по плечу. – Давно я все знаю про твоего братца Сему, только Фиме не говорю – боюсь, такого позора он не потянет. И так от дел отошли, живут как недоумки, а тут – такое. Была б ты, Санюха, парнем – цены бы тебе не было…

– Мне и так цены нет. Бесо, я тебя прошу – никому про Семку, ладно?

– Да не бойся, – тяжело вздохнул он. – Ради отца твоего молчу.

– Спасибо. Так что ты говорил про смерть? Тьфу – в смысле, про то, чтобы мертвым папу объявить?

– Во-от! Молодец, девочка, правильно мыслишь! – обрадовался Бесо, обнимая меня за плечи. – Значит, слушай сюда…

Он начал шептать мне на ухо, а я почему-то следила взглядом за Семеном. Тот совершенно очевидно маялся в обществе дяди Мони, бросал тоскливые взгляды на свой «Туарег», в котором забаррикадировался его распрекрасный Эдик, и отчаянно хотел услышать, о чем же разговариваем мы с Бесо. Это меня и настораживало – никогда Семен не проявлял интереса к отцовским делам, доля в бизнесе, которую папа ему выделил, мало-помалу оказалась подмята тем же Бесо с мотивом «а то этот непутевый последнее прошарит», а Семкины интересы сузились до мальчиков и загранпоездок.

И вот сейчас проявляет заинтересованность. Неужели решил изменить жизнь и заняться делом, а не прожигать жизнь? Было бы неплохо… Славка вон, хоть и пьет, все же держится в кресле управляющего одной из папиных «дочерних» фирм – так почему бы Семену, который и умнее, и адекватнее, не попробовать вернуть родительскую благосклонность?

– Бесо, я поняла. Но мне кажется, это лишнее. Давай просто охрану посадим. А как только станет можно, заберем его домой, – дослушав доводы Бесо, отозвалась я. – Ты просто подумай – а потом-то что делать? Жив, мертв, снова жив… ерунда какая-то.

– Не была б ты его дочь, не стал бы я тут распинаться, – буркнул недовольный моим решением Бесо и вздохнул: – Делай как хочешь, Александра, мое дело – предложить. Пойдем, что ли, запустим Моню к врачам, пусть узнает, что и как.

Разумеется, кроме дяди Мони, провернуть такое не под силу никому, даже мне – сотруднику кафедры мединститута. Мне разрешили пройти на пару минут в палату к отцу, выдали халат, бахилы и маску. Я двинулась по длинному мрачному коридору вслед за невысоким коренастым доктором. Сердце бешено колотилось в ожидании встречи. Как он, в каком состоянии? Что сейчас я увижу? Насколько легче бы мне было, если бы рядом сейчас шел не доктор, а мой любимый муж Саша… Он бы держал меня за плечо, возвышаясь надо мной, как гора Фудзияма, и я бы чувствовала себя защищенной. Но его нет – уехал по каким-то папиным же делам… Саша-Саша, верный волк Акела…

Доктор резко остановился, и я, задумавшись, уткнулась ему в спину. Он обернулся и посмотрел неприязненно:

– А вы аккуратнее можете?

– Простите, – пробормотала я.

– У вас три минуты, не волнуйте больного.

Он пропустил меня в палату и ушел. Я растерянно огляделась – успела уже забыть, как выглядят палаты реанимации, предпочитая иметь дело с отпрепарированными трупами, мало похожими на людей. В палате оказалось две огромные кровати, стоявшие напротив друг друга. Одна пустовала, а на другой лежал мой отец, забинтованный через всю грудь, с повязкой на голове и заклейками на правой скуле, подбородке и левой щеке. Обе кисти тоже забинтованы.

– Ох, черт… – выдохнула я и оперлась спиной о дверной косяк, чтобы устоять на подгибающихся ногах.

Отец вдруг закашлялся, и я вздрогнула, собрала в кулак волю и приблизилась, в душе ругая себя последними словами – я же врач все-таки, у меня образование, кандидатская! А веду себя как торговка рыбой…

– Папа… это я, Саша…

Отец с трудом разлепил набрякшие веки, посмотрел на меня и пробормотал:

– Дай воды… горит…

Я выругала себя за недогадливость, но потом подумала – ведь я даже не знала, пустят меня к нему или нет, поэтому и не привезла даже элементарной минералки. Но на тумбочке стоял стакан, и в нем – вода и столовая ложка. Я осторожно вливала воду в пересохший разбитый рот отца. Он с трудом глотал и, напившись, благодарно посмотрел на меня:

– Спасибо… Сашенька… – и я отметила про себя – не Пигалица, не Кнопка, как всегда дома. По имени. Он крайне редко звал меня по имени, только когда сердился.

– Тебе очень больно? – глупо поинтересовалась я и тут же прикусила язык – даже если ему дико больно, не скажет, будет терпеть.

– Больно… – удивил меня отец, чуть сморщившись. – Грудь…

– Хочешь, я позову врача?

– Не надо… Послушай… – Он коснулся моей руки своей перевязанной кистью, и я наклонилась, чтобы лучше расслышать его тихий голос. – Заказали меня… кто-то хочет убрать. Убрать, понимаешь? Мешаю я кому-то, давно мешаю…

– Ты не волнуйся… скажи – подозреваешь кого-то?

– Знал бы прикуп…

– Я поняла.

– Акела где?

– Домой едет, папа. Ночью вернется.

– Это хорошо. Он защитит тебя, если что. Братьям скажи, пусть будут осторожнее. И Бесо попроси – пусть хоть втихую им охрану приставит. Боюсь я, как бы на вас давить не начали.

– Папа, не волнуйся, мы взрослые люди – что может случиться?

– Не перебивай. Акеле скажи – пусть тебя вообще не выпускает из виду. Отпуск возьми, сиди дома, а лучше – уезжайте с ним куда-нибудь, отдохните. Пока не уляжется. Слушайся его, Саша, – только он сможет тебя уберечь.

Я хотела еще кое-что спросить, но тут появился врач и сделал мне знак, что пора уходить. Я встала, но, подумав, наклонилась и поцеловала отца в щеку.

Выйдя из палаты, я повернулась к врачу:

– Скажите, здесь есть отдельная палата?

– Он и так лежит один.

– Я не об этом. Вы знаете, кто он?

– Знаю, – скривился доктор. – Видел и руки, и грудь, и колени папеньки вашего.

– А фамилию читали на истории болезни? – начала закипать я, уязвленная тем, что врач сразу отнес моего отца к малоуважаемой, хоть и влиятельной когорте бандитов-«синих», то есть тех, кто провел много лет в местах заключения и был отмечен татуировками. Отчасти это было правдой – папа отсидел в своей жизни три срока, но не стеснялся этого и не скрывал своей принадлежности к зэкам. Только вот доктору, дававшему клятву Гиппократа, должно быть все равно, кто перед ним.

– И фамилию читал. И дальше что?

– А дальше… чтоб ты дежурил в тот час, когда его добивать придут! – выпалила я, хватая его за борт распахнутого халата. – И чтоб не медсестер покосили из «калашей», а тебя, понял?! Я не потому про отдельную палату спросила, что мне эта не понравилась или деньги некуда девать! А только чтобы ваши задницы прикрыть, случись что! Понял?!

Доктор побледнел и сделал шаг назад, но я крепко держала его за халат и не позволила сбежать.

– Ну, так что? Будем палату искать такую, где трое охранников поместятся?

– Я… я не могу решить это сам… нужен заведующий или лучше главврач…

«Е-мое, сколько нахлебников…» – прикинула я, понимая, что всем этим людям придется заплатить – как и милиции, чтобы не сажали своих охранников. Хотя… А ведь это мысль. Надо срочно сказать дяде Моне, чтобы позвонил начальнику местного управления. Пусть пошевелится и пришлет пару-тройку бойцов.

– Хорошо. Мы поступим вот как… – Я отпустила многострадальный халат доктора и полезла в сумку. Две купюры приятного зеленого цвета перекочевали в его нагрудный карман. – Сейчас мы посадим прямо тут пару молодых людей, а совсем скоро их сменят сотрудники милиции – так пойдет?

– Пойдет, – кивнул доктор, поглаживая карман.

– Ну и договорились. Халаты найдутся?

– Конечно.

За десять минут мы урегулировали все вопросы с охраной и милицией, и я направилась к «Туарегу» брата. Постучав в стекло, я бросила Семену:

– Выйди.

– Может, присядешь? Холодно уже.

– Много чести, – это относилось к Эдику, и тот вскинулся, как маленькая злобная собачонка, но в присутствии Семена не решился ни ответить, ни огрызнуться.

Семен только вздохнул и вышел из машины.

– Ну, что узнала? Как отец? – спросил он, поднося мне зажигалку.

– Разговаривает, в сознании. Но весь в бинтах, ожоги сильные. Болит все. Представь, как болит, если папа об этом вслух сказал? – я передернула плечами.

– Да уж… – протянул брат. – Помню, он как-то летом с лестницы на доску голой ногой спрыгнул, а там гвоздь торчал. Так в палец и вошел – насквозь. Кровищи было… а он только губу закусил, сел и сам гвоздь этот обратно и вырвал. Я, помню, в обморок хлопнулся…

Могу представить – я бы сейчас и сама хлопнулась от одних только воспоминаний, а уж если бы увидела… Хотя я девушка не слабонервная, крови не боюсь.

– Что делать будем? – поинтересовался меж тем брат.

– А что делать? Лежит, охрану приставили, – я пожала плечами. – Что еще сделаешь?

– Он говорил тебе что-нибудь?

– Ничего особенного. Он не в состоянии вести светские беседы, как ты понимаешь.

– Сашенька, тебя проводить? – возник откуда-то из темноты Бесо.

– Не надо, я на машине.

– Пусть Акела позвонит сразу, как вернется.

– Он ночью приедет, ты уже будешь спать, – улыбнулась я – о Бесо говорили, что за сон он с потрохами продаст свою необъятную жену Медею, которую любил больше жизни. Папа рассказывал, что раньше, приезжая на «стрелку», Бесо мог спать прямо в машине до тех пор, пока не «начиналось», и при этом четко чувствовать момент, когда нужно выскочить и выхватить оружие. Ни разу Бесо не проспал и не получил даже царапины.

– Вай, зачем смеешься над старым Бесо? – добродушно рассмеялся он. – Ради звонка Акелы я спать всю ночь не буду.

– Хорошо, он позвонит сразу, как приедет.

Мы попрощались, и я заметила, как нарочито проигнорировал Бесо протянутую для пожатия руку Семена.

Дома меня ждал ужин, приготовленный приходящей домработницей – муж не терпел в доме посторонних, а потому миловидная хохлушка Ксана появлялась три раза в неделю днем, чтобы ни меня, ни Саши дома не было. Осмотрев кастрюли, сковороду и стоявшие в холодильнике вазочки с салатами, я успокоилась – будет чем покормить вернувшегося мужа.

При воспоминании о нем меня снова сладко передернуло. Мы женаты уже пять лет, до этого встречались несколько месяцев, но каждый раз я с восторгом смотрела на своего мужа и думала, что счастливее меня нет никого. И даже огромная разница в возрасте меня не смущала. Саша старше на двадцать лет, но я никогда не замечала этого. Благодаря своим пристрастиям к кэндо Саша поджар, строен, широкоплеч и со спины выглядел даже лучше, чем мои ровесники. Если бы не лицо… Но и к этому я быстро привыкла, да что там – перестала замечать все изъяны уже на второй день нашего знакомства. Я влюбилась в него моментально, а он долго не принимал меня всерьез – да и как, если в момент нашей встречи я была почти ребенком, да к тому же дочерью весьма непростого человека, на которого мой будущий муж работал? Он обращал на меня внимания ровно столько, как на осеннюю муху, застрявшую меж оконных стекол. Но я сумела переломить ситуацию, и вот уже пять лет счастливо замужем. Как ни злился папа, как ни запрещал – я все равно настояла на своем. И ни разу не пожалела.

Стоя под душем, я нащупала тонкий длинный шрам на шее слева – так и не удалось от него избавиться. В моменты близости Саша любил гладить его пальцами и не понимал, почему я стараюсь закрыть его и ношу водолазки с высоким горлом или шарфики. Я не считаю, что даже мужчину шрамы украшают, а уж женщину – тем более. Не то чтобы комплекс… просто неприятные детские воспоминания. Меня часто дразнили в школе, и, хотя я всегда давала сдачи, осадок от обидных слов остался. Однажды я услышала, как тетя Сара в разговоре с соседкой упомянула мой шрам – мол, кто возьмет замуж девушку с такой отметиной. Можно подумать, он на лице или как-то заметно уродовал меня! Но я запомнила ее слова и с тех пор перестала носить одежду, открывающую шею.

Помню, как перед первой нашей с Сашей совместной ночью я нерешительно стояла в ванной, сжимая под самым подбородком влажной от напряжения рукой ворот длинного халата, и представляла: сейчас он войдет и увидит отвратительную отметину.

– Все хорошо? – спросил Саша, забеспокоившись, что меня долго нет, и вошел.

Я развернулась к нему, не выпуская воротник, и снизу вверх посмотрела на возвышавшегося надо мной мужчину.

– Что с тобой? – он осторожно взял мою руку. – Ты боишься? Передумала? Я не буду принуждать тебя. Ничего страшного, для меня это неважно.

Большего оскорбления я не могла даже представить! Как мог он так легко отказаться от того, что я собиралась отдать ему? Разве может быть любимому и любящему человеку «неважно»?! Я ощетинилась, как кошка, и зашипела:

– Боишься?! Отца боишься – что голову свернет?!

– А чего боишься ты? – невозмутимо поинтересовался Саша, нажимая на какую-то точку запястья руки, державшей воротник, так, что я охнула и выпустила его. Горячие пальцы пробежались по шее вверх-вниз, нащупали шрам. Саша развернул меня к свету, сдернул халат с плеча:

– И что – вот из-за этого весь сыр-бор и нелепые обвинения? – Он нагнулся и легко поцеловал меня как раз в то место, откуда проклятый шрам начинался. – Глупышка ты. Подумала, что я… что мне… Ты еще такой ребенок, Аленька. Разве имеет значение внешняя оболочка? Ты не замечала, что любят толстых, худых, высоких, маленьких, красивых и откровенно уродливых? Не замечала, как иной раз идет красавец – а рядом с ним такая девица, что убиться хочется? – Говоря это, он все касался губами шрама, и по телу у меня пробегали мурашки. Я обхватила его за шею, чтобы не упасть – от прилива новых, ранее незнакомых чувств и ощущений слегка кружилась голова и подгибались ноги. – Ты для меня самая прекрасная девушка, Аленька. Ты и сама это знаешь, маленькая плутовка… потому и заманивала меня все это время – знала, что я не удержусь, потому что ты нужна мне.

«Говори-говори, – думала я. – Не останавливайся… Мне так нравится слышать твой голос… я никогда не смогу полюбить другого. Зачем? Есть ты – мой волк-одиночка. И ради меня готов нарушить свое одиночество – а я так и хотела».

…Воспоминания о первой ночи с мужем настроили меня на романтический лад и немного отодвинули в сторону беспокойство об отце. Я бродила по дому туда-сюда, мерила шагами длинный коридор первого этажа и не могла дождаться, когда услышу звук въезжающего во двор джипа. Муж не признавал никаких других машин, кроме старенького «прадика», и никакие уговоры не могли заставить его изменить принципам.

– Мне не двадцать лет, чтобы пыль в глаза соплячкам навороченной машиной пускать, – неизменно отвечал он на все предложения сменить джип хотя бы на такой же, но более новый. – Машина как жена, при правильном отношении будет рядом всю жизнь.

Я уже давно махнула рукой – понять Сашины причуды порой не под силу оказывалось даже мне, поэтому и не вникала, просто принимала мужа таким, каков он есть. Собственно, как и он – меня с моими привычками.

Если кто-то вдруг понаблюдал бы за нашим домом со стороны, у него возникло бы четкое ощущение, что тут живет шведская семья из четырех человек. В рабочие дни ровно в семь выезжала на представительской «Ауди» женщина в строгом белом пальто или короткой шубе – в зависимости от сезона, а следом – на черном «Мерседесе» с водителем – мужчина в деловом костюме и с папкой в руках. Зато по выходным на улицу частенько вылетал «Харлей Дэвидсон», управляемый девушкой в черном кожаном комбинезоне и серебристом шлеме, а за ним – побитый жизнью зеленый «Прадо», за рулем которого оказывался огромный мужик в потертой кожанке и темных очках вполлица. Однако обеими этими парами были мы – я и Саша. Всю неделю мы исправно придерживались общепринятых норм, ездили на работу – я в институт на кафедру, он – в банк отца, где официально занимал должность начальника службы безопасности, а по выходным позволяли себе расслабиться и заняться тем, к чему душа лежит. Я гоняла на байке, а Саша тренировался на природе во владении мечом и боевым шестом бо.

Папа крутил пальцем у виска, однако никогда не препятствовал, избрав девизом фразу «живите как хотите». Он понял, что лучшего мужа мне не найти, уже через месяц после нашей свадьбы, когда Саша в одиночку раскидал напавших на меня в лесополосе угонщиков. За подаренную отцом на свадьбу последнюю модель «Ауди» я едва не поплатилась жизнью, и спасло только обостренное в отношении меня чутье Саши.

Он появился на трассе как раз в тот момент, когда меня уже выдернули из машины и, ткнув в сугроб лицом, решали, что со мной делать. Происходило это почти ночью, трасса загородная, машин мало – словом, идеальное место для преступления. Все могло закончиться очень печально, если бы не взвизгнувшая тормозами и прокрутившаяся на обледенелой дороге «бэшка» Саши. Он выпрыгнул из нее так стремительно и с такой силой ударил первого подвернувшегося под руку неудавшегося угонщика, что тот упал в снег и перестал подавать признаки жизни. Двое других оторопели и выпустили меня, готовясь обороняться, но остановить разъяренного Сашу мог только танк. Он мгновенно сбросил куртку, остался в майке без рукавов, и его чудовищные мышцы лучше всяких слов объяснили растерявшимся парням, что проще лечь мордами в снег и затихнуть, чем оказаться на месте собственного товарища, отдыхавшего в сугробе без сознания. Собственно, так они и сделали, выбросив на снег ножи. Саша быстро обшарил их карманы и презрительно бросил:

– Сявки малолетние. Стволом разжиться не смогли? На дело с двумя кухонными ножиками? Еще бы вилки прихватили, институтки из Смольного!

Он отряхнул снег с моей шубки, убрал растрепавшиеся волосы с лица и спросил:

– Испугалась?

– О-очень… – заикаясь, призналась я.

– Ничего, сейчас домой поедем, отогреешься, чайку выпьешь – и все пройдет.

– А с этими… что? – я кивнула на лежавших в снегу парней, и муж мой проявил небывалое благородство:

– Да я их просто не убью – и все.

С этими словами он ударил сперва одного, а потом и второго по шее, где-то сбоку, и я увидела, как парни прямо на глазах обмякли, превратившись в два абсолютно бесчувственных мешка.

– Поехали, – Саша развернул меня к машине. – Вести-то сможешь? Или я тебя отвезу, а сам с кем-нибудь вернусь?

До дома оставалось километров двадцать, не больше, и я решила, что доеду. Но меня волновала судьба напавших на меня парней – все-таки зима, мороз, за городом он еще сильнее, они ведь без движения замерзнут. К тому же, пока я размышляла, муж успел разрезать все четыре колеса их старенькой «девятки». Обратно им придется идти пешком.

– Саша… а что с этими? – я нерешительно кивнула в сторону угонщиков.

Муж презрительно сплюнул, поднял куртку и, застегивая ее, спокойно сказал:

– Не волнуйся. Очнутся минут через десять, как-нибудь выберутся. Нашла кого жалеть! Ведь они могли тебя… черт, меня как иглой в сердце укололо, представляешь? Сидели с Клещом… прости, с отцом твоим, – поправился Саша, заметив мою недовольную гримасу. – Сидели, чаек гоняли, и вдруг я чувствую – в сердце что-то колет, больно так. И страх – давно не испытывал такого страха, даже дышать тяжело, оглянуться невозможно. Ну, я вскочил, в машину прыгнул – и понесся. Отец, наверное, решил, что я умом тронулся, – Сашино лицо озарила улыбка, так необыкновенно красившая его.

У меня защипало в носу – так приятно было чувствовать заботу этого человека, его волнение, его беспокойство обо мне. Саша, Сашенька мой, одинокий волк Акела…

Я заплакала. Саша моментально подхватил меня на руки и понес к машине, на ходу целуя в мокрое лицо:

– Ну, что ты, малышка? Не плачь, моя родная. Ты же у меня «девка-уксус», – улыбаясь, напомнил он любимую фразу дяди Мони – тот звал меня так с самого детства за тяжелый характер и острый язык. – Не плачь, все уже закончилось.

Я кое-как взяла себя в руки, обняла мужа за шею и пробормотала, уткнувшись носом в горячую ямку над ключицей, обнажившуюся в съехавшем набок вороте куртки:

– Я так люблю тебя… если бы ты знал, как сильно я люблю тебя! Мне так страшно подумать, что тебя могло у меня не быть…

– Меня не могло не быть. Даже не думай. Я буду у тебя всегда.

После этого случая папа больше не выказывал недовольства, а отношения с моим мужем у него мало-помалу восстановились и стали почти прежними. Почти – потому что теперь отец относился к нему как к члену семьи и соответственно больше доверял. На мои капризы, если таковые случались в его присутствии, папа неизменно говорил одну-единственную фразу – «Акела знает лучше», и я умолкала. Саша в самом деле все и всегда знал лучше. Мне, строптивой и неуправляемой, нравилось подчиняться – добровольно признавать, что он сильнее, умнее. Для меня муж сродни богу – как бы жутко это ни прозвучало. Даже на братьев я с самого детства смотрела сверху вниз, хотя была моложе. С Сашей же все было наоборот – я получала удовольствие, оставаясь неправой, не первой, не главной. И мне даже наплевать на то, что это мое благостное состояние замечают окружающие, привыкшие считать меня исчадием ада и невыносимой стервой. Рядом с мужем я чувствовала себя абсолютно счастливой.

– Бр-р-р, погодка! – громыхнуло над ухом, и я, взвизгнув, подпрыгнула и повисла на шее мужа, вошедшего в дом так тихо, что я даже не заметила.

– Как долго тебя не было!

– Долго? Да я уехал два дня назад, – расхохотался Саша, кружа меня по комнате. – Неужели соскучилась?

– Соскучилась, – радостно подтвердила я. Вдруг настроение испортилось, я помрачнела и уперлась в грудь мужа руками: – Пусти, хватит.

– Что такое?

– Отпусти.

Он поставил меня на пол и двумя пальцами крепко ухватил за подбородок, не давая отвернуться.

– Аля, я тебя не первый день знаю. Это из-за отца?

Если бы я могла ответить на этот вопрос однозначно! Но на душе скреблись кошки, нужные слова не находились. Дело не только в ранении отца, не только в разговоре о «заказе», косвенно подтверждавшем версию Бесо. Меня мучило что-то внутри, глубоко под сердцем. Бывают такие ситуации, когда ты предчувствуешь что-то нехорошее, но что именно – понять не можешь.

Я отошла к окну гостиной, машинально закурила, отодвинула полупрозрачную занавеску и уставилась невидящим взглядом в темный двор. Муж подошел сзади, притиснул меня к подоконнику. Я откинула голову назад и уперлась затылком как раз ему в солнечное сплетение.

– Аленька… успокойся, моя малышка. С отцом все будет хорошо.

«Если бы я могла тебе сказать… дело не в отце, а в том, что теперь я боюсь за тебя – ты слишком много знаешь о папиных делах, ты в курсе всех его проектов. Если это «заказ», то и ты на мушке, а я не переживу».

Меня охватил безотчетный, необъяснимый ужас – мой муж слишком приметная фигура, слишком удобная мишень, его не спутаешь ни с кем – он такой один. Эта его коса на бритой голове, его обожженное лицо, повязка на месте отсутствующего левого глаза… Как мне уберечь его? И ведь, оказывается, папа в свое время был прав, когда говорил, как опасно связывать свою жизнь с человеком типа Акелы или его самого. Прав. Опасность даже не в том, что я могу оказаться в той же машине, что взлечу на воздух вместе с мужем, а как раз в том, что могу НЕ оказаться. И тогда – как жить? Для чего, для кого? У нас нет детей – нет и уже никогда не будет, только мы – он и я, только он и я друг у друга. Господи, как страшно…

Мой длинный внутренний монолог прервал пронзительный рев дверного звонка – было ощущение пожарной тревоги. На ночь мы освобождаем охранников у ворот, и ребята спускают собак – четырех огромных кавказцев. Те еще ни разу не проворонили постороннего. Если же кто-то экстренно явился ночью, то вот так звонят.

– Ты кого-то ждешь? – спросил муж, выразительно посмотрев на часы – уже четыре часа, я и не заметила.

– Я? Нет.

– Иди наверх, – велел Саша, доставая пистолет из кобуры под мышкой.

Я, разумеется, никуда не пошла, шмыгнула в темную кухню и припала к окну, стараясь не выдать своего присутствия. Ворота поехали в сторону – значит, кто-то свой, и Саша впустил машину, нажав кнопку вмонтированного в стенку прихожей пульта. Так и есть – это машина Бесо. Бесо!!! Как я могла забыть, что он просил отзвониться… Вот я беспамятная…

– Александра где? – раздалось в коридоре.

– Не кричи, спит, – почему-то сказал муж, и я напряглась – что за фокусы? Уже несколько лет Бесо называл меня папиной преемницей, хотя, разумеется, в шутку. Однако никаких тайн от меня давно не имелось, а тут вдруг Саша с таким заявлением. Ладно, посижу, послушаю. Лишь бы не ушли в кабинет, тогда ничего не узнаю. А здесь, в кухне, есть небольшое отверстие в стене, закрытое картинкой-безделушкой, и если к ней приложить ухо, прекрасно слышно все, что говорится в смежной с кухней гостиной. Я так и сделала, припала к стене и замерла, превратившись в слух.

– Про дела не спрашиваю – не до того, – раздался голос Бесо, трудновато различимый из-за стены. – Сразу к косякам нашим. С новостью я к тебе, Акела.

– Говори.

– Похоже, нашелся человек, который Клеща завалить пытался.

Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть – ничего себе, как быстро отработали люди Бесо! Суток не прошло, а уже нашли. Однако, судя по тону мужа, ему эта новость хорошей не показалась. Или, по крайней мере, достоверной. Акела почти никому не доверял, старался убеждаться в каждой мелочи лично.

– Взяли?

– Только отследили. Я там оставил пару мальчишек, пасут, чтоб не сбежал.

– Поехали! Пока горячо, надо колоть. Сейчас позвоню только, чтобы кто-нибудь за Александрой приглядел, – решительно произнес мой муж, и тут я не выдержала.

Выскочив из кухни, я рванула в гардеробную, быстро влезла в кожаный комбинезон, высокие полувоенные берцы на шнуровке, прихватила с полки перчатки и белый шарф. В таком виде выбежала в коридор, и вовремя – муж и Бесо уже стояли у открытой двери.

– Куда это на ночь глядя? – спокойно спросил Саша, застегивая куртку.

– Прогуляться! – ответила я с вызовом. – Ты ж меня не пригласил, вот я отдельно и прогуляюсь.

– Останешься дома, – все так же спокойно резюмировал супруг, чем привел меня в состояние неконтролируемого бешенства:

– Если помнишь, это мой отец лежит сейчас в реанимации! Мой, а не твой! И я имею право!

– Та-ак! Еще и ухо о стенку грела! – с легким возмущением проговорил муж.

– Прекрати, я сказала, что поеду – и поеду, даже если ты меня в машину не пустишь.

Я поняла свою оплошность моментально – ключи от байка валялись на столе и, разумеется, после моих слов мгновенно перекочевали в карман куртки мужа.

Бесо не вмешивался. Принцип не лезть в чужую семью с советами он соблюдал свято, и даже давняя отеческая любовь ко мне не заставила его нарушить правило.

– Отдай! – рявкнула я, но муж предостерегающе произнес:

– Александра!

– Что? – с неприкрытой уже злостью переспросила я, застегивая кожаную автомобильную перчатку. – Ты же знаешь – я всегда прислушиваюсь к тебе, но не сегодня, понимаешь? Не сейчас! Я хочу своими глазами увидеть человека, поднявшего руку на моего отца, и даже ты не в силах помешать мне, Акела!

Я крайне редко позволяла себе произнести вслух кличку мужа, но, когда злилась, не могла контролировать себя. Муж молча поднял руки, признавая поражение, а Бесо счел возможным наконец высказаться:

– Сашенька, ночь на улице-то…

– Да ну?! А я-то не вижу! Вот спасибо, что сказал! – Я развернулась в его сторону, и Бесо выставил перед животом руки вперед ладонями:

– Все-все, сдаюсь! – Однажды в детстве я в ответ на какое-то его обидное замечание неожиданно разбежалась и ударила Бесо головой в живот, и с тех пор во время каждой словесной перепалки он вот так выставлял руки, словно я могла повторить свою выходку еще раз.

В общем, сдались оба, и через несколько минут я уже сидела в машине мужа, он сам сосредоточенно всматривался в темную трассу, уходящую под колеса джипа, а Бесо с охранником и водителем ехали сзади. Мы неслись в сторону города. На въезде располагался пост ГАИ, и я выразительно посмотрела в зеркало, стараясь поймать взгляд Саши, но он и без меня отлично знал, что делать. Скорость упала до предельно разрешенной, и мы миновали пост с двумя приплясывавшими на улице гайцами вполне благополучно. Саша вынул мобильный и набрал номер Бесо:

– Обгоняй, я адреса не знаю.

Машина Бесо почти сразу пошла на обгон, Саша пристроился в хвост.

– Ты зря поехала, Аля, – все-таки решился высказать мне накипевшее муж, пока мы были одни. – Я не хочу, чтобы ты вообще как-то прикасалась к нашим делам. Это неправильно. Ты – женщина и должна быть в стороне.

Ох, зря он это сказал…

– В стороне?! А ты уже забыл, как твой прежний… хм… работодатель лишил нас ребенка? И возможности иметь когда-либо вообще детей?!

Это был удар ниже пояса – муж до сих пор считал себя виноватым. Но – видит бог – сейчас я защищалась как умела.

В машине повисла тишина, только шум двигателя нарушал ее. Я отвернулась к окну, прижалась к холодному стеклу лбом и кусала губу, чтобы не плакать. Воспоминания до сих пор жгли меня, хотя прошло уже несколько лет.

– Аля, перестань. Мы договорились не вспоминать.

Я не могла даже рта открыть, от подступивших слез щипало в носу и сводило скулы. Но плакать при Саше я не хотела. Еще тогда, в больнице, лежа на кровати с перевязанными запястьями, зафиксированная широкими брезентовыми ремнями, я поклялась себе, что никогда больше не буду слабой. Никогда больше не опущусь до такого малодушия, как попытка суицида. Я – дочь своего отца, я жена такого человека, как Акела. Я не могу позволить себе слабость, как обычная женщина. Не могу – и не позволю.

Машины остановились у неприметного пятиэтажного дома, Саша вышел и открыл мне дверку. Больше он не говорил ничего, не просил остаться, не жалел вслух, что не заставил меня сидеть дома. Он был собран и холоден, настроен на работу – я очень любила его таким.

Мы поднялись на третий этаж и на подоконнике лестничной площадки обнаружили двух молодых парней. Один читал какой-то журнал, другой слушал музыку, вставив в уши наушники плеера. При виде нас оба вскочили, но Бесо только отмахнулся:

– Да сидите вы. Ну что – не выходил?

– Да ну – куда? – перекатывая во рту жвачку, протянул тот, что был одет в спортивный костюм и короткую кожанку на подстежке. – Старуха какая-то выходила, я ее до ларька проводил, она там молоко и минералку брала. Бодун Иваныч у клиента утром будет, готовится бабанька.

Я бросила взгляд на часы – они показывали начало шестого. Рановато бабулька встает.

– Пошли, – Бесо поднялся по лестнице, велев своему охраннику идти следом, а мы с Сашей поднялись последними.

Бесо нажал кнопку звонка, и через минуту дверь открыла маленькая старушка. Меня поразил ее вид – чистая, опрятная, вся светившаяся аккуратностью бабушка имела под глазом фингал, которому мог позавидовать любой бомжара.

– Вы к кому?

– К Толяну мы, мамаша, к Толяну, – проговорил Бесо, тоже, кажется, удивленный.

– А кто вы ему? – продолжала допрос старушка, окидывая взглядом нашу – надо признать, довольно странную – компанию.

– Мы с работы.

– Тоже из охраны?

– Да, мамаша, из охраны.

«Охранник» Бесо в дорогом пальто и лаковых туфлях ну никак не укладывался у старушки в один ряд с ее явно пьющим сынком. Но она посторонилась, впуская нас.

– Спит он еще, пришел не так давно, пьянючий… Вы б повлияли как-то.

– Сейчас повлияем, мамаша. Потому и пришли. Вы бы пока в кухоньке посидели, а? Разговор мужской у нас.

Я поняла, что имел в виду Бесо, а потому взяла старушку под локоть и повела в кухню. Там она гостеприимно предложила мне чаю, и я почувствовала неловкость – сейчас в соседней комнате мой муж, скорее всего, вытянет из ее сына все жилы, а она мне тут чай предлагает…

– Откуда синяк у вас? – чтобы отвлечься, спросила я, и старушка, вытирая слезящиеся глаза, пробормотала:

– Так Толик это… сын…

– Он вас бьет, что ли? – не поверила я – очень уж не вязалась у меня эта аккуратная старушечка с побоями.

– Бьет, доченька, ой, бьет… – запричитала она. – Как напьется – так и бьет.

– Так в милицию сдайте.

Она глянула на меня так, словно я уже сдала драгоценного Толика в ментуру:

– Да бог с тобой, как можно?! Сын ведь!

Вот так – ей он сын, а она ему вроде как не мать – раз лупит ее, как боксерскую грушу. Сволочь… Интересно, что за фрукт?

Я вышла в соседнюю комнату и там застала дивную картину. Кровать перевернута, из-за нее, прижимаясь к стене, таращит глаза лохматый похмельный мужик с красными вытаращенными глазами, посреди комнаты на стуле сидит Бесо, мой муж отодвинул штору и вроде бы рассеянно смотрит в окно, как будто совсем отсутствует, а охранник Бесо Влад ногой прижимает руку мужика к полу.

– Подробнее! – резко бросил Саша, услышав, что вошла я.

– Ка…ка…каво – подробнее? – забормотал мужик.

– Подробнее – как подкарауливал, как мину закладывал, как на кнопку жал. Рассказывай, это дочь Клеща.

При упоминании имени моего отца мужик совсем сдурел от страха и завизжал по-поросячьи:

– Да пошутил я! По телику услышал, что завалили его, ну, решил хвастануть… выпили с мужиками, я им и ляпнул – мол, это я Клеща… того… а так-то… куда мне, я ж больной… эпилепсия у меня…

Я повела носом и сморщилась:

– Чем понесло?

– Чем-чем, – хмыкнул Влад, брезгливо морщась. – Вон лужа-то уже из-под кровати вытекает.

Бесо и Саша глянули в указанном направлении и закатились хохотом.

– Поехали, все тут ясно. Какая ему мина – он только кучу дерьма заложить может, – отсмеявшись, проговорил Бесо, вытирая глаза, на которых выступили слезы.

– Погодите, – я отстранила охранника и, пнув ногой кровать, освободила себе место, чтобы подойти к псевдокиллеру ближе. – Слушай сюда, быдло. Если еще только раз тронешь мать хоть пальцем – приедем и отстрелим причинное место. Понял? – Толик мелко закивал. – Ну, а это на память, – я размахнулась и врезала ему берцем прямо в глаз. – Будешь в зеркало смотреть – вспоминай, что я сказала. Мать уважать нужно.

Под аккомпанемент Толиковых завываний мы вышли из квартиры, и я вынула сигарету:

– Вот мерзота!

– Не расстраивайся, может, и к лучшему, что не он это, – проговорил Бесо. – Ну, в падлу было бы моему корешу Фиме от руки такого урода погибать.

– Думай, что несешь-то, – укоризненно произнес Саша, обнимая меня за плечи. – Ладно, давайте домой поедем, спать хочется, да и суббота сегодня. Я всю ночь за рулем, боюсь уснуть.

– Я поведу, – предложила я, но муж отказался:

– Не справишься. Ничего, потихоньку доеду. Когда ты в машине, я вдвойне осторожен.

Дома было тепло и сонно, мы сразу поднялись в спальню и упали на постель, сбросив одежду прямо на пол. Саша вытянулся и пробормотал:

– Старик устал, как беговая лошадь…

– Давай я помну тебе спину, – с готовностью откликнулась я и, не дожидаясь ответа, удобно расположилась верхом на муже, принимаясь за массаж.

Саша постанывал от наслаждения, а я, конечно, мечтала кое о чем другом, но понимала – заикнись я сейчас, он не откажет, но вижу ведь, что устал. Ничего, у нас вся суббота впереди, все воскресенье. Съездим с утра в больницу, и остаток дня – наш.

Девяностые

Мне одиннадцать лет.

Зайдя в кабинет отца за бумагой для рисования, я вижу приоткрытый ящик стола. Любопытство берет верх над здравым смыслом и страхом – нам, детям, категорически запрещено трогать вещи в папином кабинете. Открываю и вижу на дне небольшой черный пистолет. Вынимаю осторожно, дрожа от восторга и ужаса, глажу, нюхаю. Интересно, а вот это зачем? Случайно засылаю патрон в патронник. Смотрю на себя в зеркало – ух ты, я настоящая шпионка… Строю многозначительные мины, призванные обозначить мое шпионское нутро. Целюсь в стоящую на шкафу вазу. Внезапно на пороге возникает отец. Мой палец на курке вздрагивает, раздается выстрел. Меня, худую и маленькую, отдачей отбрасывает назад. Я не удерживаюсь, падаю на пол, ударяюсь затылком о подлокотник кресла. Морщась от боли, встаю, инстинктивно прячу пистолет за спину. Зачем – все ведь и так очевидно… Отец с бледным лицом и посеревшими губами приближается ко мне, обнимает и отбирает пистолет. На полу за его спиной – осколки старинной китайской вазы, подаренной друзьями-приятелями.

– Александра… никогда… Слышишь? Никогда больше! Не смей! Входить! Сюда! Без спроса! – отчеканивает он.

Оттолкнув меня, отец достает из кармана пиджака пузырек с таблетками и сует одну под язык – в последнее время у него плохо с сердцем, я слышала, как это сказал врач домработнице Гале.

Мне стыдно и больно. Я огорчила папу…

Любовь к оружию отец привил мне сам. Однажды позвал покататься, и я с готовностью согласилась – любила такие прогулки вдвоем. Охрана не считалась – они никогда не мозолили нам глаза, а потому можно было считать эти вояжи свободными. Мы бродили то по старой части города, то где-нибудь в лесу, и папа, заложив руки за спину, что-нибудь рассказывал. Но в тот день мы поехали на заброшенный песчаный карьер, долго скользили вниз, на самое дно котлована, держась за руки и посмеиваясь над собственной неуклюжестью. Я повернулась назад и ахнула:

– Пап, да как же мы обратно-то?! Там же метров сто вверх!

– Ну, не сто, конечно, но высоковато, – согласился отец. – Не бойся, Кнопка, выберемся. Смотри, что у меня есть.

Из кармана куртки неожиданно появился небольшой пистолет.

– Настоящий?! – снова ахнула я – ей-богу, сегодня день сюрпризов.

– А ты думала, я игрушечный тебе дам?

У меня начали дрожать руки от возбуждения – надо же, настоящий пистолет, из которого стреляют! И папа вот так запросто дает его мне подержать… Интересно, а выстрелить позволит? Я подняла глаза и умоляюще заглянула в лицо отца. Тот с одобрением хмыкнул и кивнул:

– Сейчас попробуем.

Он кивнул водителю Глебу, и тот вынул из висевшей на его плече сумки штук пять пустых бутылок, аккуратно расставил на валявшемся бревне и отошел в сторону.

– Ну-ка, вставай вот так… – Отец легким движением носка ботинка заставил меня поставить ноги на ширину плеч, обе руки мои сложил на рукояти пистолета, а указательный палец правой положил на курок. – Держишь? – Я кивнула, чувствуя на затылке дыхание отца. – Теперь целься. Смотри, будет отдача, можешь упасть. Я подстрахую, но будь готова.

Я от волнения облизывала губы, но взяла себя в руки и прицелилась в крайнюю правую бутылку.

– Готова? – спросил папа, и я снова кивнула – говорить от избытка эмоций не могла. – Хорошо. Спускай курок.

Я что было сил утопила курок, что-то оглушительно бабахнуло, и меня, как бревном, откинуло назад, на папу. Он рассмеялся, забрал пистолет:

– Ну ничего, для первого раза главное не испугаться. – И, отстранив меня, сам методично расстрелял бутылки. – Ничего-ничего, Кнопка, научишься.

– Дай еще! – потребовала я, уязвленная неудачей.

Отец внимательно посмотрел на меня, но пистолет протянул и встал сзади.

– Отойди, я сама! – потребовала я, удивив его.

Папа хмыкнул, но отошел и велел Глебу поставить еще несколько бутылок.

Я сделала два выстрела, всякий раз с трудом удерживаясь на ногах при отдаче. Не попала ни разу, патроны закончились. Я закусила губу от досады и стыда – не смогла! Папа увидел, что я завелась не на шутку, забрал пистолет и вставил новую обойму:

– Упертая ты, Кнопка. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

В конечном итоге мне удалось разбить одну бутылку, и это было встречено бурными аплодисментами водителя, охранника и отца. Я чувствовала такую дрожь в теле, что, казалось, даже идти не смогу. Но показать слабость отцу – ни за что! Я карабкалась вслед за ним вверх по песчаному обрыву и отказывалась от предложенной руки. Я сама! Сама!

Уже сидя в машине, я услышала, как Глеб говорит папе:

– Жалко, что девчонка, Ефим Иосифович. Далеко пошла бы, будь мужиком.

– Она и девкой далеко пойдет, – отозвался отец, думая о чем-то, и его лицо вдруг стало печальным. – Вот ведь как обернулось – родные сыновья… – Но, переведя взгляд на дверку машины, он увидел в окне мое заинтересованное лицо и осекся: – Лады, поехали домой, дела ждут.

С тех пор повелось – каждый выходной мы ездили на карьер, и я училась стрелять. Выходило все лучше и лучше, а вскоре я уже довольно легко выбивала пять из пяти. Папа гордился несказанно, даже захотел отдать меня в секцию пулевой стрельбы, но там предложили подождать несколько лет. Тогда папа, разозленный отказом, попросил устроить мне просмотр, и слегка испуганный папиным грозным видом тренер согласился. Я страшно волновалась, а потому стреляла хуже, но все равно выбила восемьдесят из ста. Тренер был шокирован:

– Я впервые вижу, чтобы ребенок, да еще девочка, в таком возрасте… Глазам не верю…

В общем, меня взяли – и я за четыре года успела выполнить нормативы на второй взрослый разряд и выиграть множество различных соревнований. Папа выделил в стенном шкафу целую полку под мои кубки, медали и грамоты, страшно гордился успехами и по возможности старался приезжать на стенд во время соревнований. Я была ему очень благодарна за науку, которая очень пригодилась мне впоследствии…

Второй моей странной страстью стал байк. Так сложилось, что мне по какой-то причине абсолютно не были интересны девичьи забавы вроде кукол, платьев и украшений-макияжа. Видимо, отсутствие постоянного женского внимания – тетя Сара не в счет – сказалось. Не то чтобы я выросла мужиковатой или без вкуса, нет. Просто мне искренне неинтересно часами крутиться у зеркала, завивая волосы – да и к чему, когда мои собственные кудрявы от природы? Я собирала их в хвост на макушке, тщательно приглаживала и закручивала в шишку, чтобы казаться немного выше. Рост был единственной моей проблемой…

Зато я умела то, что моим сверстницам и не снилось. Обнаружив в гараже старенький мотоцикл «Урал», я загорелась желанием водить его – и освоила благодаря папиному водителю. Он же научил меня метать нож в доску. Когда папа узнал, откуда у меня синяки на коленях и содранные в кровь локти, он сперва разозлился, но потом махнул рукой и отправил меня в автошколу. Я получила права на вождение мотоцикла, а на семнадцать лет – отличнейший «Харлей Дэвидсон». Взамен папа потребовал определенных уступок, и мне пришлось согласиться. Я довольно быстро примкнула к большой группировке байкеров, где совсем скоро стала «своей». Мы носились по городу и загородной трассе, устраивали гонки с милицией – словом, развлекались как могли. Меня всегда провожали домой с эскортом – я единственная жила в загородном поселке, и байкеры чувствовали ответственность за меня, даже неотступно следовавшая за нами машина моей охраны не могла их заставить отказаться от «проводин».

А потом со мной случилось нечто. Я влюбилась. Это естественно для молодой девушки, лишенной проблем и забот – чем же еще забить голову, как не любовью? Одноклассники меня не интересовали, ребята из моей байкерской тусовки относились как к сестре, да и кто бы попробовал сказать дочери Фимы Клеща традиционную байкерскую фразу «села – дала»? Это уличных лохушек можно было разводить на быстрый секс, а со мной, единственной в команде девушкой, обращались как с любимым байком – то есть холили, лелеяли и сдували пылинки. Кроме того, папины охранники сразу и весьма доходчиво объяснили ребятам: если вдруг со мной что-то случится, они не будут разбираться, виноват ли мокрый асфальт. Лица у Башки и Гамаюна были такие, что никто из байкеров не рискнул проверять, насколько слова соответствуют действительности. Я, конечно, устроила дома скандал с битьем посуды, но папа и бровью не повел.

– Хочешь кататься с ними – ради бога. Но я должен знать, кто тебя окружает. А будешь выступать – заберу ключи от мотоцикла.

Вот так – коротко и ясно. И ведь забрал бы… Пришлось подчиниться.

…Я впервые увидела его рядом с отцом, когда мне было семнадцать. Я заканчивала школу, усиленно готовилась к экзаменам и к поступлению в институт. Отец никак не комментировал выбор профессии, только молча положил однажды на стол, за которым я делала уроки, пачку денег и сказал:

– Вот… репетиторы нужны, или как их там называют? Учись.

Я кивнула. Репетиторы были нужны…

Собственно, как раз в тот день, когда я впервые собралась на другой конец города к биологу, в нашем загородном доме, куда мы переехали всего год назад, появился ОН. Я по привычке забежала в кабинет отца, чтобы сказать, мол, уезжаю. Папа был не один. За большим столом спиной ко мне сидел широкоплечий мужчина в кожаной куртке, таких же брюках и высоких ботинках на шнуровке. Голова выбрита наголо, на самой макушке оставлен пучок волос, сплетенных в тонкую косу, достававшую до лопаток. Кроме того, голову наискосок слева направо опоясывала черная кожаная лента. Вид слегка экзотический, но я не особенно удивилась – вокруг моего папы часто толклись люди весьма странной наружности, и появление очередного не поразило.

– Что тебе? – спросил отец, оторвавшись от каких-то бумаг, которые просматривал, сдвинув на кончик носа очки в золотой оправе.

– Я поехала в Локтево, к репетитору.

– Хорошо. Потом сразу домой.

– Локтево – не самый лучший район для одиноких вояжей, – хрипловато отреагировал папин гость и повернулся ко мне.

Я почувствовала себя мухой, попавшей всеми лапками в патоку: хочется уйти, а ни сил, ни возможности – увязла. На меня смотрел единственный глаз – но такой ясный и проницательный, что отсутствие второго не было заметно. Левого у мужчины не было, а вся щека напоминала смятый лист красной бумаги.

– Фима, ты не боишься отпускать девчонку одну в чужой район?

Это «девчонка» изрядно меня покоробило – уже давно все считали меня взрослой, а этот… паленый четко определил возраст.

– Хотите проводить? – с вызовом поинтересовалась я.

– Александра! – предостерегающе произнес отец, но меня уже толкал в бок мой сумасшедший бесик, сидевший внутри и выбиравшийся наружу вот в таких ситуациях.

– Или боитесь? Район-то чужой, – я нарочно выделила голосом последнее слово, чтобы подчеркнуть: поняла, о чем речь. В Локтеве папин авторитет веса не имел, там свой «смотрящий».

Папа вдруг захохотал, а обезображенное ожогом лицо его собеседника стало растерянным, но только на секунду:

– О, я понял, что задал лишний вопрос. Такая щучка запросто палец отхватит. Или руку, если зазеваешься, – он посмотрел на меня с неким подобием уважения.

– Да, Акела, дочка у меня в папашку пошла. Не то что братья, – папа скривился при упоминании о Славке и Семене.

– Ну, что, красавица-тезка, проводить тебя в самом деле, что ли? – спросил Акела, не обращая внимания на папино замечание.

Я смерила его взглядом и бросила:

– Мне бояться нечего.

– Так я не за тебя, за локтевских боюсь – вдруг покалечишь? – усмехнулся он, чем вызвал в моей душе бурю эмоций – никому еще не приходило в голову говорить со мной в таком тоне.

Не найдя что ответить, чтобы не показаться дурой, я вылетела из кабинета, хорошо приложив дверь к косяку – за спиной на пол шмякнулся кусок штукатурки. Папа явно не похвалит, но черт с ним.

Сидя в такси – я не пользовалась автобусами, папа категорически запретил, – я подумала о незнакомце: ну надо же, мультяшная кличка! «Акела промахнулся!» Фу! И коса эта дурацкая… Но в самом потаенном уголке сердца поселилась маленькая птичка-надежда. На то, что этот странный человек когда-нибудь воспримет меня всерьез. Надо было сегодня на мотоцикле поехать, а не в такси этом идиотском! Тащится, как полумертвая черепаха!

Занятие с репетитором прошло из рук вон плохо, потому что я никак не могла сосредоточиться на аллелях, генах и доминантных гомозиготах. В ушах вместо преподавательского фальцета звучал хрипловатый низкий голос Акелы, а перед глазами поверх схем перекрестного опыления стояло лицо с кожаным кружком на месте левого глаза. От этих воспоминаний почему-то сладко ухало в животе и кожа покрывалась мурашками, как в ознобе.

Домой я ехала с теми же мыслями. Мне очень хотелось застать этого человека у нас. Вдруг они с отцом еще не закончили свои дела? И – о, счастье! – во дворе стоял зеленый «Прадо». Я обошла его, заглянула внутрь – на зеркале заднего вида висели два белых кубика с черными точками, водительское сиденье вместо чехла обтянуто шкурой какого-то зверя, а на крышке бардачка красуется нанесенный чем-то белым профиль оскалившегося волка. На коврике под задними сиденьями лежало что-то длинное, завернутое в одеяло. «Во дурак – неужели карабин в открытую возит?» – изумленно подумала я, но почувствовала уважение – даже мой отец не позволял ни себе, ни своей охране демонстрировать наличие оружия вот так, внаглую. У меня просто руки зачесались посмотреть, какой именно карабин лежит в машине папиного гостя. Ощущение тяжести пистолета в руках, его запах, гладкость и холод ствола так впечатались в мою память, что с тех пор оружие стало главным интересом моей жизни. Любое – огнестрельное, холодное. Разумеется, собираясь поступать в медицинский, я бредила карьерой хирурга…

Нет, в таком вздернутом состоянии нельзя входить в дом, иначе папа сразу заметит неладное, и кто знает, чем все закончится. Я развернулась в направлении гаража, где стояли два моих байка – старый, весь в царапинах «Урал», на котором я училась ездить, и новехонький «Харлей». Зная, что меня никто не видит, я скинула пальто, задрала юбку и села на мотоцикл. Руки привычно легли на руль, сразу стало спокойнее, захотелось выехать отсюда и понестись по городу. Но – нельзя. С папой строгий уговор – не уезжать без предупреждения. Я прекрасно знала, что, куда бы я ни двинула, за мной постоянно следует серая «девятка» с тонированными стеклами – Башка и Гамаюн, люди, отвечающие за меня головой. Папе проще отпустить меня вот так, с охраной, чем не отпустить совсем и терпеть капризы и громкую рок-музыку из мощных динамиков стереосистемы. Я не нарушала уговора – если честно, то боялась, что однажды папа просто отберет ключи, как обещал. А как я могла бросить свою компанию, остаться без ощущения ветра свободы на лице, без скорости и блестящей ночной дороги? Ни за что! Проще соблюдать несложные правила, и всем будет хорошо: папе спокойно, а мне комфортно.

Просидев на мотоцикле минут двадцать, я почувствовала, что колени под тонкими чулками совсем замерзли. Надо бы уже идти в дом – благо душевное равновесие восстановилось.

В прихожей я запнулась о потертую кожаную сумку, довольно вместительную и больше похожую на старинный саквояж, с которыми рисовали дореволюционных докторов. Странно, что я не заметила ее, когда уезжала – или ее не было? Сбросив пальто, я пошла к себе. Часы показывали половину восьмого, нужно поторопиться – время ужина, а папа настаивал на том, чтобы все, кто дома, садились за стол одновременно. Это давало ему ощущение большой семьи. Как острил порой Семка, когда был уверен, что его слова достигают только моих ушей, – «дон Корлеоне». Но, кем бы там ни мнил себя наш отец, правило совместных ужинов мы соблюдали четко. Правда, братья уже давно жили отдельно, но если собирались нагрянуть в гости, то делали это непременно к ужину. Сегодняшний день не стал исключением, разве что в одном – за столом вместе с папой, Семеном и приехавшими в гости Славкой и его женой Юлькой я обнаружила и Акелу. Он был уже без куртки, в черной футболке с оскаленной мордой волка. На правой руке я заметила точно такую же картинку, как на бардачке в машине, – тот же волк. «Маньяк какой-то», – подумала я и вдруг четко связала его кличку с этим странным пристрастием к волчьим оскалам. Акела – вождь стаи из «Маугли» Киплинга! Кошмар… точно – маньяк.

Я привычно села на свое место, взяла салфетку и кинула осторожный взгляд в сторону жены брата. Так и есть – Юлька опять пьяна, но не настолько, чтобы упасть лицом в салат. Хотя… лиха беда начало, сейчас примет еще сто – сто пятьдесят – и готово дело. Юлька пьет все то время, что Слава на ней женат. Подозреваю, у них как раз по этой причине нет детей. Может, и к лучшему.

Акела невозмутимо разделывался с куском мяса и односложно отвечал на Юлькины пьяные подколки. Слава хмурился, лицо отца пошло пятнами – вот-вот разразится скандал. И только Семен не обращал внимания на происходящее.

– Ты где была-то? – спросил он, подкладывая мне в тарелку салат.

– У репетитора.

– Ну и?

Я пожала плечами. А что нужно говорить? Что я все занятие думала об этом вот чуваке, что сидит сейчас наискосок от меня и не обращает никакого внимания?

– Я не понял – как репетитор-то? – не отставал Семен, и мне пришлось соврать:

– Объясняет понятно, думаю, споемся.

– Ну, отлично. А живет где?

– Вы заткнетесь или нет? Других тем нет для застолья, кроме биологии? – поинтересовалась меж тем Юлька, делая большой глоток из стакана, в котором, кроме сока, явно было что-то еще. Папа никогда не выставлял на стол водку и коньяк, если видел, что невестка уже в градусе, но хитрая Юлька привозила с собой, пряча фляжку то за резинкой чулка, то просто в кармане.

Семен открыл рот, чтобы огрызнуться, но Слава сильно сжал руку жены, лежавшую на столе, и Юлька, чуть взвизгнув, замолчала и занялась едой.

Я исподтишка бросала на Акелу взгляды, но тот не реагировал. Это меня страшно злило. Как же хотелось увидеть хоть какую-то эмоцию на этом каменном лице! Как хотелось, чтобы единственный глаз Акелы засветился чем угодно – злостью, интересом, смехом – хоть чем. Но гость продолжал перемалывать челюстями мясо и не велся на мои призывные взгляды. Устав корчить из себя роковую соблазнительницу, я встала из-за стола и, швырнув салфетку в тарелку, почти бегом двинула к себе, чтобы никто не увидел, что я вот-вот расплачусь.

Замкнув дверь, я бросилась на кровать и взвыла от досады. Эмоции, волнами захлестывавшие меня, были незнакомыми и странными, прежде мне не приходилось испытывать подобного. С чего я решила, что хочу внимания этого человека? Он же старый – ну явно старый, может, не намного моложе отца! Но, черт возьми, почему мне так хочется снова поймать на себе его взгляд? Почему мне не страшно и не противно смотреть на его изуродованное лицо? Почему меня не пугают эти волки, повязка на глазу, огромные руки? Почему хочется, чтобы этими руками он поднял меня, оторвал от пола и закружил по комнате? Господи, какая чушь – даже жарко стало от этих мыслей…

Я села, зажала руками пылающие щеки – они горели, как при высокой температуре. Поддавшись порыву, вынула из тумбочки альбом и принялась водить карандашом по белому листу. Очень скоро появился четкий профиль, голый череп идеальной формы, длинная тонкая русая косичка… Черт! Это же – ОН! Нужно спрятать подальше – не хватало еще, чтобы нашла любопытная домработница Галя.

Акела поселился в нашем доме, и я имела возможность видеть его каждое утро и каждый вечер. При встрече я кроила равнодушную мину, за столом делала вид, что не замечаю его, а внутри все тряслось от счастья и восторга. У папы были какие-то дела с ним, а потому он предпочитал держать Акелу поближе.

То, что я приняла за карабин, оказалось длинной палкой из бамбука – по утрам Акела во дворе выполнял какие-то непонятные упражнения, используя эту штуку в качестве снаряда. Однажды я вроде как безразлично поинтересовалась, как называется палка. Акела, разгоряченный упражнениями, смерил меня цепким взглядом единственного глаза и объяснил:

– Это не палка. Это боевой шест бо.

– Не поняла…

– Что именно? – терпеливо уточнил он, закидывая шест на плечо.

– Для чего он?

– Для боя.

– Им же неудобно! – искренне удивилась я – длина шеста превышала мой рост.

– Если уметь, то очень даже удобно.

– А вы умеете?

– А я – умею, – усмехнулся он. – Если я удовлетворил твое любопытство, то могу идти? У меня много дел.

Я вспыхнула, спрыгнула с перил крыльца, на которых сидела, и унеслась в гараж. Вот хам! Отцу, что ли, пожаловаться? Но потом я передумала – аргументов против Акелы у меня не имелось, он не позволил себе ничего лишнего. Папа не оценит…

Я отполировала тряпочкой фару «Харлея», подмигнула наклеенной на бензобак пушистой рыжей кошке-картинке и пошла в дом завтракать.

За столом сегодня было мрачно и как-то молчаливо. Папа курил, постукивал по столу пальцами, тетя Сара, переселившаяся к нам не так давно, тихо переругивалась с домработницей Галей, появившейся у нас через три месяца после папиного возвращения и прижившейся, последовавшей за нами в этот огромный дом в загородном поселке. Акела, нахмурив брови, ел овсянку – папа страдал язвой желудка и поэтому придерживался диеты, ну а все домашние вынуждены разделять ее во время совместных застолий. Хотя потом никому не возбранялось съесть то, чего душа просила, – Галя готовила вкусно и разнообразно, учитывая привычки каждого члена семьи. Я, например, любила выпечку, пельмени, что-то из макарон – это пока никак не сказывалось на фигуре, а потому Галя часто баловала меня то булочками с ореховым кремом, то конвертиками с ветчиной и сыром, а то и спагетти с красным мясным соусом.

Покончив с завтраком, отец и Акела поднялись в кабинет, а я решила поехать к портнихе – уже готовилась к выпускному, шила платье. Тетя Сара, разумеется, вызвалась сопровождать меня, хотя ее присутствие мне не было нужно – зная вкусы тетки, я понимала, что наряд она не оценит и нажалуется отцу. Фасон я нашла в журнале «Бурда», и он позволял выгодно подчеркнуть то хорошее, что было в моей фигуре. А, кроме того, сегодня я решила еще и кардинально поменять образ – остричь волосы. В общем, тетку удалось оставить дома, однако мастер в парикмахерской заартачилась и наотрез отказалась резать почти под ноль мои кудрявые черные волосы.

– Да ты сдурела! Как можно – такое богатство?! – причитала толстая тетка в белом переднике, призывая на помощь всех сотрудников. – Вы только гляньте – стригите, говорит, под ноль! Это где такое видано?

Сорвалась моя стрижка… Но ничего – найду другую парикмахерскую, пусть и не сегодня.

Близость Акелы нервировала меня. Его присутствие в доме, его шаги на лестнице, его куртка и ботинки в прихожей – все это заставляло постоянно думать о нем. Зато он меня почти не замечал…

Я похудела, «спала с лица», как прокомментировала тетя Сара. Папа настаивал на визите к врачу, но я отказывалась. Только брат, мой любимый брат Семен мгновенно вычислил причину.

Однажды он приехал к нам в то время, когда отца и Акелы гарантированно не было дома, вошел ко мне, запер дверь и потребовал:

– Рассказывай.

Я оторвала от подушки заплаканное лицо и пробормотала:

– Нечего…

– Влюбилась? – сочувственно спросил Сема, садясь на край кровати и поглаживая меня по спине.

Я молча кивнула, вцепившись зубами в угол наволочки. Семен вздохнул:

– Понимаю…

– Как ты можешь меня понять?

– А ты думаешь, я не люблю Максима?

Меня слегка передернуло, но потом я настроилась на свой обычный лад – принимать брата таким, каков он есть.

– Ну, наверное… только…

– Что – хочешь сказать, что это как-то иначе происходит? Нет, Сашура, совершенно так же. Те же эмоции, те же чувства.

Я молчала. В душе мне казалось оскорбительным, что Семен сравнивает нетрадиционные отношения с обычными. Но кто я, чтобы судить его?

– И кто же наш избранник, Сашура?

Я молчала, не в силах вывернуть это имя – Акела, хотя ночами напролет произносила его вслух и шепотом, писала на любых подвернувшихся бумажках, пририсовывая рядом оскаленную морду волка. Это было моей тайной, темной стороной моей души.

– Не скажешь? Ну, как хочешь, – покладисто признал Семен. – Если нужно будет поговорить – приезжай, мы будем тебе рады.

Это «мы» означало, что Максим теперь живет в его квартире. Я иногда заезжала к ним и успела неплохо узнать этого парня. Он уже не казался мне неприятным или омерзительным – с чего бы? Ничего нарочитого в нем не было, он говорил нормальным голосом, не красил ресниц, не размалевывал ногти лаком, одевался скромно и со вкусом, и я стала все чаще обращаться к нему за советами. Максим помогал с удовольствием, и мы довольно быстро подружились. Я так и воспринимала его – как подругу, с которой можно поболтать за чашкой кофе с пирожными. Которые, кстати, Максим мастерски пек, будучи поваром в одном хорошем и дорогом кафе. За корзиночки с миндальным кремом я могла простить ему что угодно…

К Семену я поехала через неделю, не в силах больше выносить молчания и равнодушия объекта своей страсти. Акела не видел меня в упор, как я ни старалась. Я даже нарочно установила во дворе мишень и каждый вечер упражнялась в стрельбе, которую не так давно забросила, собираясь готовиться к экзаменам. Однако Акела оказался слеп и глух к моим успехам, и пробитая исключительно в районе «десятки» мишень так и осталась сиротливо висеть на дереве, а пистолет отправился обратно в сейф. Самолюбие мое было уязвлено – дальше некуда.

Припарковав байк у подъезда брата и сунув ключи от замка цепи в карман, я поднялась на седьмой этаж и позвонила в дверь. Открыл мне не Максим, как я ожидала, а Семен.

– О, Сашура! А я думал – Максим вернулся.

– А где он?

– Ушел в магазин и что-то долго не возвращается. Может, знакомых встретил, заболтался.

В голосе брата я почувствовала тревогу. Мы просидели в гостиной больше часа, и я никак не могла начать разговор о себе, потому что видела – Семен нервничает, его мысли заняты другим. Он вскидывался на каждый шорох за дверью, на каждый телефонный звонок, и я поняла, что приехала не вовремя.

Распрощавшись, я уже зашнуровывала ботинки, когда телефон снова зазвонил. Лицо Семена стало белым-белым, как у покойника, а руки затряслись. Он пробормотал что-то, уронил трубку и… заплакал. Я кинулась к нему, обняла:

– Что случилось? Скажи мне, что случилось?

– Максим… – прорыдал брат, утыкаясь в меня. – Его… он…

С огромным трудом мне удалось выяснить, что на Максима напали какие-то бритые подростки и забили насмерть прямо на выходе из магазина. Никто не вступился… Позвонил милиционер, нашедший в кармане куртки Максима записную книжку…

Сказать, что я была потрясена, не значит ничего. Как в семь вечера в большом городе можно безнаказанно убить человека? Как такое может быть?

– Мне… надо… на опознание… – пробормотал Семен. – Езжай домой, Саша.

– Сейчас! Я тебя одного не пущу!

– Но…

– Я же сказала – не пущу, не разговаривай даже! – И брат подчинился.

Мы поехали к городскому моргу, где Семена ждал следователь. Они вошли внутрь, а я осталась сидеть на байке, покуривая сигарету и думая о том, что сегодня, пожалуй, домой не поеду, не оставлю Семку в таком горе одного – мало ли.

Меня что-то очень сильно напрягало, я никак не могла понять, что именно, но потом, оглянувшись, догадалась. «Что-то» – это была компания подростков лет шестнадцати-восемнадцати, стриженных наголо и одетых, как в униформу, в черные кожаные куртки и тяжелые берцы вроде тех, что были на мне. Они расположились на двух составленных сиденьями друг к другу лавочках, курили, пили пиво, горланили что-то и постоянно поглядывали в направлении дверей морга. Это нравилось мне все меньше…

На всякий случай я незаметно вынула из багажника цепь и намотала на руку – нехитрому приему самозащиты меня обучили байкеры, но пользоваться пока не приходилось.

На крыльце показался Семен, закурил и сделал шаг в направлении машины, припаркованной чуть дальше того места, где сидела я. И в тот же момент толпа рванула к нему с криком: «Бей его!» Я слетела с байка и кинулась наперерез, не соображая, что я одна, а их человек десять. Размахивая цепью, я истошно орала и изрыгала такой мат, что потом даже не могла вспомнить, у кого все это слышала. Первый же не успевший остановиться пацан получил удар цепью, с визгом упал на асфальт, зажимая разбитое в кровь лицо. Следующему попало по уху, третьему – по руке. Остальные ошалели от наглости и напора и растерянно замерли. Этого как раз хватило Семену, чтобы вынуть из багажника бейсбольную биту и кинуться мне на помощь. Однако уже ничего не требовалось – воинственные «скины» превратились в кучку испуганных малолеток и обратились в бегство, не решившись связаться со взрослым вооруженным мужиком и явно нездоровой на голову девицей. Я же вошла в какой-то странный раж, как собака, учуявшая раненого зверя и устремившаяся в погоню. Подскочив к лежавшему, я принялась молотить его цепью и ботинками. Парень уже даже не закрывался, только стонал и бормотал что-то, а у меня перед глазами стоял Максим – безобидный, добрый Максим, убитый ни за что этими уродами… Только почувствовав, как из-под ног ушла почва, я перестала орать и брыкаться – Семен волок меня к мотоциклу:

– Ключи!!! Сашка, ключи давай, надо сваливать!

Я не соображала, что происходит, но ключи дала. Семен завел байк, усадил меня сзади, велев держаться, и поддал газу. Окровавленная цепь так и висела на моей руке…

Семен привез меня к себе, уже в квартире осторожно снял цепь с моей руки и отбросил ее в угол. Меня трясло от пережитого и от навалившихся эмоций, с которыми я никак не могла совладать. Безумно жалко Максима – и Семена, потерявшего любимого. Мы обнялись в гостиной на диване, я плакала, размазывая слезы по лицу, Семен поглаживал меня по плечам и тоже, не стесняясь, плакал.

– Ты бы видела его, Сашка… – всхлипнул он. – Как можно было… он же никому ничего не сделал…

– Не надо, Семочка, не плачь. Максиму уже не поможешь…

– Наверное, это наказание за наш образ жизни…

– Ну, хватит! – собрав все силы, рявкнула я – невыносимо видеть старшего брата в таком разобранном состоянии. – Хватит себя жалеть! И хватит – слышишь! – хватит оправдываться за то, кого ты любишь и как это делаешь! Мне вот все равно – и к Максиму я относилась хорошо, мы дружили! И мне неважно, что он любил не девушку, а моего старшего брата! И ты не смей – ведь предаешь его!

Семен отстранил меня, сел очень прямо, вытер глаза и проговорил:

– Ты совсем уже взрослая, Сашка. Взрослая и умная, мне и в голову не пришло бы то, что ты сейчас сказала. Ведь действительно – я сейчас веду себя как предатель… А нужно заниматься похоронами, у Максима никого нет, кроме меня… не было. Он из детдома.

Я знала. Однажды Максим рассказал мне о детстве, проведенном в маленьком интернате города-спутника. Именно там он, худенький, слабый и по-девичьи симпатичный, впервые подвергся насилию одного из старшеклассников. Это продолжалось довольно долго, а потом Максим начал испытывать отвращение к женскому полу, которого не мог себе объяснить. Словом, с тех пор его партнерами были только мужчины. С моим братом он познакомился в ночном клубе, и завязалось. И вот теперь Максима больше нет, а мне отчаянно жалко Семена.

– Я помогу тебе.

– Не нужно, Сашура, – вздохнул Семен. – Не хватало еще, чтобы отец узнал. Все равно не будет никаких церемоний – я тихо похороню его, и все. Потом, если захочешь, приедешь на могилу. Но это необязательно.

Я понимала, о чем говорит брат. Практически каждый мой шаг контролировался папиной охраной, и Семен не хотел, чтобы необдуманным поступком я навредила себе.

– Как скажешь. Можно, я у тебя переночую? – хмуро спросила я. – Никакого желания домой ехать, когда там этот… – Тут я запнулась, понимая, что сейчас не самое лучшее время для обсуждения моих любовных терзаний.

– Акела? – спросил Семен, удивив меня. – И что он тебе? Машет палкой по утрам, уезжает с отцом, приезжает с ним же – и к себе. Вроде как не докучает особо.

«А мне как раз хочется, чтобы докучал», – подумала я, царапая ногтем кожу брюк, но не стала говорить вслух.

Семен постелил мне на диване – я всегда спала там, если вдруг оставалась ночевать, мне очень нравилась эта комната в темно-синих тонах, с белой отделкой. Огромный удобный диван напоминал по форме ракушку, из которой выдвигалось спальное место, мягкий синий ковер под ногами, полупрозрачная синяя органза на окнах, а сверху – белые портьеры до пола. И много морских пейзажей на стенах – Семен очень любил море. Здесь я чувствовала себя спокойно.

Однако сегодня мне совершенно не спалось, я ворочалась на диване, садилась, поджав ноги, пыталась читать книжку, найденную на журнальном столе, но ничего не помогало. На цыпочках я прошла в кухню и включила чайник, решив, что чашка чаю поможет мне уснуть. Обычно с этой целью Галя приносила мне молока с медом, но брат мой молочного не терпел, а потому в холодильнике не держал. Я полезла в навесной шкаф, где у Семена хранились банки с чаем, и нечаянно уронила одну на пол. Жестянка с грохотом упала, крышка отлетела под стол, а из банки выпали какие-то пакетики, совершенно непохожие на заварочные. Я нагнулась и взяла один – внутри прозрачного полиэтилена пересыпался белый порошок. Догадка, осенившая меня вдруг, была ужасна – похоже, мой братец имеет отношение к кокаину. Неизвестно только, употребляет или продает. Папа отрицательно относился к торговле наркотиками, я точно это знала, потому что однажды краем уха услышала, как он орал на Бесо:

– Никогда на моей территории не будет этого! И сам толкать не буду, и вам, уродам, не позволю! Дочь у меня растет – а ну как ей кто-то продаст?! Ты, толстый хряк, будешь отвечать за это?!

Что ответил Бесо, я не помню, но наркотиками в районе, где «смотрящим» был папа, не торговали, а если кого-то вдруг ловили, то разговор оказывался обычно коротким. И вот теперь я нахожу у родного брата целую банку…

Я уже забыла о чае, сгребла пакетики и пошла в спальню. Семен не спал, лежал в темноте, закинув руки за голову. По его щекам катились слезы. Я швырнула в него свою находку. Пакеты усыпали кровать.

– Что это? Что, я тебя спрашиваю?!

Семен равнодушно взирал на пакеты и словно не слышал моего вопроса. Я запрыгнула на широкую кровать и изо всех сил затрясла брата за плечи:

– Ты меня слышишь?! Слышишь?! Откуда у тебя это?! Ты сам? Или торгуешь?!

Семен оторвал мои руки и, больно сжав запястья, проговорил:

– Это не твое дело, Сашура.

– Не мое?!

– Нет, не твое. И кокаин не мой.

– А… чей?!

– Максима.

Он сказал это спокойно и уверенно, но я почему-то подумала, что брат врет. Поди узнай теперь, так это или нет! И если Семен вот так валит все на мертвого – кто он после этого?

Брат смотрел прямо и открыто, но мне все равно чудилось, что здесь кроется какая-то неправда. Семен скрывает от меня что-то. Прежде у нас не было тайн – это ведь очевидно. Значит, появилось нечто, о чем я не должна знать ни при каких условиях. Даже ценой такой ужасной лжи. Лжи на мертвого…

Наши разборки были прерваны звонком в дверь. Семен метнулся, собирая с кровати пакетики:

– Сашка, помогай скорее! Ну, не сиди же!

Я очнулась и тоже начала быстро сбрасывать пакеты в подол халата. Вдвоем мы унесли все в ванную, засунули в барабан стиральной машины и прикрыли парой полотенец. Звонки становились все настойчивее, я испуганно вцепилась в руку брата:

– Кто это?!

– Не знаю… но лучше открыть, пока соседи в милицию не позвонили.

Семен высвободил руку и пошел в коридор, оставив меня в ванной. Я прижалась к кафельной стене и замерла. Сердце глухо бухало в предчувствии чего-то нехорошего. Я услышала знакомый голос, от которого задрожали колени и заколотилось птичкой где-то у самого горла сердце:

– Она у тебя?

– У меня. Но я не понимаю…

– Что тут, мать твою, непонятного?! – рявкнул Акела. – У Клеща сердечный приступ, а вы двое!.. Как вы можете так относиться к человеку, давшему вам жизнь, неблагодарные мерзавцы?!

Я вылетела из ванной, оттолкнула в сторону попавшегося на пути Семена и завизжала:

– Что с папой?! Что произошло с папой?!

Акела, закрыв за собой входную дверь, шагнул ко мне и схватил за плечи:

– Не ори. Надо было думать головой, прежде чем не являться ночевать! Во всех новостях только и разговоров что о банде скинхедов и о какой-то разборке возле морга! Кто-то видел там девушку на мотоцикле – прикинь, их много в городе?! И что должен был думать твой отец, когда ты не пришла, а твоя охрана не знала, куда ты делась?! И у морга они тебя видели, а потом потеряли, догоняя этих скинов недоделанных!

О, теперь понятно… Мои охранники, следовавшие по пятам на почтительном расстоянии и не вмешивавшиеся в ситуацию до того, пока она не стала совсем уж критической, как и было оговорено с папой, внезапно решили развлечься и погнались за убегавшими от морга скинами, подумав, что я в безопасности, раз рядом Семен. А потом, вернувшись, не обнаружили мотоцикла, зато нашли машину брата. Мотоцикл Семен загнал в подземный гараж своего жилого комплекса, куда входа посторонним просто не было – он осуществлялся только по специальной магнитной карте-ключу, потому-то его и не нашли. Свет мы не включали, и моя охрана решила, что со мной что-то случилось.

Папа от такого известия, понятное дело, взволновался. Только Акела догадался, что мне больше негде быть, как только у Семена, куда по какой-то причине не стали подниматься Гамаюн и Башка. Проводив папу в больницу в карете «Скорой помощи», Акела поехал сюда. И, разумеется, нашел меня.

– Если поторопишься, успеем доехать до больницы прежде, чем там сменятся врач и медсестра. Сможешь поговорить и узнать все, что захочешь.

Я начала лихорадочно собираться, бегала по квартире, бестолково натыкаясь на мебель и углы. Акела так и стоял в коридоре, никак не отреагировав на приглашение Семена пройти хотя бы в кухню.

– Думаю, тебе не стоит ехать с нами, – бросил он, заметив, что Семен тоже начал одеваться.

– Почему это? – с вызовом спросил брат, не понимая, очевидно, почему должен подчиняться этому странному человеку.

– А потому это, – насмешливо ответил Акела. – Потому, что хватит с меня явления вашего братца с его алкоголичкой-женой. Устроили там сцену у хладного трупа, выли вдвоем, как по покойнику. Поэтому со мной поедет только Александра – самая адекватная. Все, разговор окончен. Ты готова? – Это относилось уже ко мне, и я кивнула, застегивая последнюю «молнию» на куртке. – Отлично. Тогда поехали.

Взяв за руку, Акела властно увлек меня за собой, усадил в машину и завел двигатель. Я сжалась на заднем сиденье, думая о несправедливости жизни. Если бы не папин инфаркт – никогда, возможно, Акела не взял бы меня за руку, не прикоснулся и не посадил в свою машину. Вот ведь…

– Плакать будешь? – спросил он внезапно, не отрывая взгляда от темной дороги, освещаемой только лучами фар.

– Я никогда…

– Я так и понял. Терпеть не могу женские слезы.

– Вообще никогда не плачу! – с вызовом бросила я, выпрямляясь и принимая вызывающую позу. – Даже когда с байка сошла на полном ходу и весь бок ободрала до костей – и то не плакала!

– Вроде как Кнопка из стали? – понимающе хмыкнул Акела, припомнив отцовское прозвище, но глаз его, взгляд которого я поймала в зеркале заднего вида, улыбался.

– Заржаветь боюсь! – парировала я.

Он не стал больше препираться, замолчал, а я впервые захотела заплакать.

Папа был в сознании, лежал в теплой палате под присмотром медсестры. Меня впустили всего на пару минут, и то только потому, что Акела сунул в карман доктору зеленую бумажку. Я чувствовала себя страшно виноватой – ведь мне и в голову не пришло набрать номер, предупредить, что не приеду, останусь у Семки. Ничего бы не произошло…

– Явилась? – проговорил папа с трудом и попытался сесть, но медсестра мигом подскочила и защебетала:

– Осторожно, Ефим Иосифович, не нужно так резко… – и повернулась ко мне, бросив неприязненно: – Ближе подойди, что встала в дверях?

Я моментально вскипела – никто не позволял себе разговаривать со мной в подобном тоне.

– Где захотела – там и встала! И вообще – будьте добры покинуть палату, мне нужно с отцом наедине поговорить!

Тетка растерянно обернулась к папе, ожидая помощи или хотя бы того, что он осадит зарвавшееся чадо, но не тут-то было. Папа предпочитал, чтобы свои проблемы и какие-то мелкие неприятности я разруливала сама, а потому не вмешивался. Медсестре ничего не осталось, как выйти, кинув в мою сторону неприязненный взгляд. Только после того, как за ней закрылась дверь, я подошла к кровати и наклонилась, чтобы поцеловать отца.

– Пап, ну что ты так неаккуратно-то?

– Неаккуратно? А ты как – толково? Почему не позвонила, как от охраны улизнула? Что еще за новости?

Мне не хотелось посвящать отца во вчерашние события – разволнуется, ему станет хуже, зачем? Проще все признать, повиниться, скроить виноватую и смиренную физиономию – и папа простит. Собственно, так и произошло – стоило мне опустить голову, как отец взял мою руку и сжал:

– Ну-ну, Кнопка, что ты? Я жив, все в порядке. Скоро поправлюсь.

– Папа, прости меня, а? Действительно, не подумала, заболтались с Семкой, а потом поздно было уже ехать…

– Я понял. Но скажи… – Он пристально посмотрел мне в глаза, и душа моя устремилась в пятки – сейчас начнет задавать очень неудобные и опасные вопросы о морге и моем там присутствии… И моя основная задача – не проговориться. – Что ты делала у морга? – Вот! Началось!

– Я… там сквер хороший, хотела Семену показать финт один, а там скины эти…

Про скинов тоже следовало выложить сразу – потому что охранники их видели, а, значит, видели и то, как я махала цепью. Не буду усложнять свое и так весьма непростое положение.

– Скины, значит… А с чего вдруг они на тебя накинулись?

– Ну, пап! Ты еще чего спроси! – я изобразила праведный гнев. – Тому, кто поймет, что в головах у этих идиотов, дадут Нобелевку!

– Нобелевку, значит… – протянул папа, глядя куда-то за мою спину, и я резко повернулась.

В дверях стоял Акела. Белая накидка поверх кожаной куртки смотрелась неприлично, неуместно и здорово портила его такой брутальный вид.

– Все в порядке, я просто хотел сказать, что врач просил закругляться, – произнес он, и папа кивнул:

– Да, сейчас. Отвези ее домой, ладно?

– А мотоцикл?! – завопила я, сообразив, что меня сейчас под домашний арест посадят, а байк так и останется на приколе в Семкином гараже.

– Не кричи, – поморщился папа. – Мотоцикл твой никуда не денется, а у тебя и так дел полно. Готовься к экзаменам.

– Папа!

– Все, я сказал. Езжайте, я спать хочу, устал.

С этими словами он отвернулся и закрыл глаза, и мне ничего не осталось, как выйти из палаты и последовать за Акелой в больничный двор к его машине. От злости я готова была сойти с ума, разнести в щепки что угодно – да хоть вот этот заборчик, отделяющий мусорные баки. Сказано – сделано. Я со всей силы ударила ногой в доску, и та сломалась ровно посредине, хотя и осталась «в строю», придерживаемая поперечным брусом сзади. Акела фыркнул:

– Нужно контролировать ярость. Взорвешься.

– Вам-то что?! – огрызнулась я.

– Мне-то? Ничего. Хочешь, научу, как можно себя быстро в руки взять и не наломать дров?

Я промолчала. Разумеется, больше всего на свете мне хотелось, чтобы он уделил мне хотя бы пять минут времени, но признаться в этом вот так сразу – ни за что! Поэтому я стиснула зубы, села на заднее сиденье и опять забилась в угол. Дорога длинная, ночь выдалась бессонная, да еще и нервное напряжение – в общем, я уснула.

Пробуждение оказалось волнующим – меня несли на руках вверх по лестнице, я прижималась лицом к кожаной куртке и чувствовала потрясающий запах туалетной воды. Настоящий мужской запах без единой сладкой ноты. В духах и туалетной воде я разбиралась – папа регулярно дарил мне что-нибудь остро модное, да и возможность читать зарубежные журналы тоже помогала. Коллекция разных флакончиков занимала у меня в комнате специально сделанный шкафчик, и я очень любила иногда открыть его и наугад брать духи, нюхать и решать, к какому платью или костюму они подойдут, к какому настроению, к какому случаю.

Сейчас мне меньше всего хотелось просыпаться – пусть бы он носил меня вот так… А я бы слушала стук его сердца и чувствовала себя самой счастливой на свете.

Но все кончается, как кончилась эта чертова лестница… Акела внес меня в мою комнату и осторожно опустил на кровать, сел рядом и начал расшнуровывать ботинки. Я замерла, стараясь не выдать, что уже не сплю – хотелось продлить ощущение. Вот он крепко взялся за лодыжку и потянул ботинок, снял, поставил на пол и принялся за другую ногу. Расстегнул куртку, расслабил ремень на брюках, и я замерла в испуге, смешанном в то же время с острым любопытством – что же дальше?

Ничего не произошло… Акела встал и вышел, прикрыв дверь. Подождав, пока его шаги стихнут, я рывком села и взвыла от досады. Но, собственно, а чего я ждала? Он взрослый мужчина, разве ему интересна малолетняя соплюха? Наверняка найдется множество женщин, готовых ради его внимания на все – ведь даже единственный глаз и ожог во всю щеку не делают его отталкивающим. Даже я это понимаю, я – у которой еще никогда не было никаких отношений.

Как же обидно, черт…

Назавтра я улучила момент, когда Акела уехал в город, и потихоньку прокралась в его комнату. Сердце замирало от ужаса – а ну как он забудет что-то и вернется? Как я объясню свое появление? Но любопытство пересилило, и я начала осматриваться. Весьма аскетично, ничего лишнего – только то, что было в гостевой до появления Акелы. Разве что два меча на подставке – длинный и более короткий, да несколько толстых книг на тумбочке у кровати. Я села и взяла одну из них. «История самурайского оружия». Издание очень старое, листы желтые, местами надорванные, да и название с ятями – до революции издана. Полистав книгу, я отложила ее и прошла в ванную. На полке рядом с бритвенным станком и тюбиком геля стоял флакон туалетной воды. «Фаренгейт», – прочитала я английскую надпись, и ниже – «Кристиан Диор».

– Однако… – Я откупорила крышку и понюхала. Запах оказался тем самым, его.

Я не сумела удержаться и сунула флакон в карман – там оставалось не так уж много жидкости, а мне так хотелось иметь что-то, к чему прикасались его руки. Напоследок я не смогла отказать себе в удовольствии и прижалась лицом к висевшему на крючке еще чуть влажному полотенцу. Голова закружилась, ноги стали ватными…

Я скоренько скрылась со своей добычей в комнате и до самого выхода из дома перед поездкой к репетитору просидела на кровати, вертя в руках флакон, рассматривая его, наглаживая темную поверхность и периодически открывая крышечку, чтобы снова вдохнуть запах.

В голове моей возникали самые разнообразные картины. Вот я прихожу к Акеле ночью в своем французском кружевном пеньюаре, который папа подарил мне по случаю отличного окончания девятого класса, сажусь на край постели, Акела протягивает ко мне руки, переворачивает и… изо всех сил лупит по заду. Как нашкодившую малолетку.

Или еще… Он занимается утром на улице, выполняет свои странные упражнения с шестом, я спускаюсь к нему с крыльца, и в руках у меня полотенце. Я приближаюсь, встаю на цыпочки и начинаю вытирать его вспотевший лоб. Я прижимаюсь к разгоряченному телу и шепчу: «Возьми же меня»… Акела наклоняется и… лупит меня рукой по заднице.

Черт возьми, все мои истории заканчивались одинаково – унизительными шлепками, потому что он взрослый, годящийся мне в отцы человек. Вряд ли он когда-то оценит мои чувства. Боже, как же, наверное, он веселится, глядя на мои нелепые детские попытки обратить на себя внимание…

От обиды на глаза навернулись слезы, однако я не позволила себе слабости. Считает меня ребенком? Хорошо, я докажу, что давно взрослая!

Это оказалось плохой идеей…

После занятий я не поехала домой, а завернула в кафе, где за небольшую дополнительную сумму мне принесли два бокала джина с тоником. Джина – побольше, тоника – поменьше… Через полчаса я с трудом держала голову прямо и никак не могла сфокусировать взгляд на каком-то предмете. Спиртное вкупе с сигаретами быстро примирило меня с обидой на Акелу. Вместо нее пришла злость – как он смел отвергнуть меня?! Меня – дочь такого уважаемого человека! Меня – умную и не по годам серьезную?! Меня – выбивающую в тире сто из ста?!

Я не стану плакать – только этого не хватало! Я окинула мутным взглядом кафе и нашла то, что искала, – за столом в углу сидела компания парней в спортивных костюмах и с толстыми золотыми цепями на шеях и запястьях. Наши люди, блин… Выбрав самого, на мой пьяный взгляд, симпатичного, я нетвердой походкой приблизилась к нему и без обиняков предложила:

– Хочешь быть моим парнем?

Тот, понятное дело, ошалел. Да и вставшие из-за углового стола Башка и Гамаюн не добавили желания со мной знакомиться. Я поняла причину, повернулась к охране и рявкнула:

– Что надо?! Какого хрена вы за мной таскаетесь все время?! А ну, пошли вон отсюда!

Разумеется, никто никуда не пошел – с них явно хватило одного косяка с тем, что я напилась у них на глазах, а потому допускать второй они не были настроены.

– Саша, может, хватит? – примирительно предложил полный рыжеволосый Гамаюн, незаметно оттирая меня от столика. – Поехали домой, а? Поспишь, отдохнешь – завтра пройдет.

– Пошшшел ты! – процедила я. – Всю жизнь мне отравили!

– Клещ нам не спустит, ты же знаешь… ну, в смысле – папа твой, – поправился Башка, удивительно похожий на гигантский чупа-чупс.

При упоминании клички моего отца одетые в спортивные костюмы парни как-то сразу сникли, хотя уже были настроены размяться и устроить драку с моей охраной. А мой несостоявшийся кавалер поднял вверх руки и примирительно заговорил:

– Слышь, пацаны… это… я не по этой части, она малолетка же. Я и не хотел ничего, она сама, вы ж видели. Да и рамсы с Клещом не по теме.

– А вы чьи будете? – перекатывая во рту жвачку, поинтересовался Башка.

– Мы-то Вити Меченого. Давай мирно разбежимся – мы девчонку пальцем не трогали.

– Не вопрос, – кивнул Башка.

Гамаюн безо всякого уже почтения сгреб меня на плечо и потащил к машине, а Башка пошел следом, не забыв вытрясти у официанта те деньги, что я заплатила ему за выпивку.

– Урок тебе, мальчик, – нельзя малолеткам наливать! – назидательно произнес он, похлопав побледневшего парнишку по щеке.

Я уснула прямо в машине: легла на заднее сиденье и отключилась. Проснулась уже во дворе от противных спазмов в желудке. Едва успела открыть дверку и свеситься на улицу, как меня начало выворачивать наизнанку.

– Вот черт… – с досадой проговорил Гамаюн, слушая мои стоны. – Хорошо еще, что Клещ в больнице, а то досталось бы нам.

– Погоди, еще достанется, – буркнул в ответ Башка, выходя из машины. – Вон идет…

Я тоже кое-как повернула голову и увидела приближающегося к машине Акелу. Он подошел, критическим взглядом окинул меня, висящую почти до земли, потом Башку и Гамаюна.

– И кто из вас позволил девчонке так надраться? – спокойно полюбопытствовал он.

– А ты сам попробуй ей что-то запретить, – буркнул злой как сто чертей Башка. – Она с мальства делала что хотела, Клещ никогда не препятствовал.

– Замечательное оправдание, – ледяным тоном отозвался Акела. – И что же – в следующий раз она решит уколоться, а вы ей «баян» с героином принесете? А что – Клещ ведь ей ничего не запрещает! Мозги ваши где ночевали, когда она где-то так нализалась? Где вы были?

– Не ори ты! – взвился вдруг Башка. – Я нанимался, что ли, малолетку капризную по барам отлавливать?! Да на фиг она мне сдалась вообще?! Легче в бригаде на разборки ездить, чем эту стерву бестолковую пасти!

Возмущению моему не было предела, но я не могла ни сказать, ни тем более сделать ничего – меня по-прежнему выворачивало. Вместо меня все сделал Акела. Он коротко размахнулся и локтем врезал Башке куда-то в живот. Башка сложился, как перочинный ножик, а Гамаюн мгновенно признал поражение:

– Все-все, охолонись, Акела! Не прав Башка, по-любому не прав!

– А ну, метись отсюда, – процедил Акела, вытаскивая меня из машины. – И чтобы я вас не видел и не слышал. Я сам за ней присмотрю.

Он понес меня в дом, на ходу давая распоряжения подскочившей домработнице Гале. Та заохала, глядя на мое почти бездыханное тело, а уж когда уловила запах спиртного, и вовсе расстроилась.

Вдвоем с Акелой они уложили меня в постель, раздели, Галя собрала в хвост мои спутанные волосы, умыла, как получилось, лицо, заботливо поставила к кровати тазик. Акела тем временем принес стакан с какой-то мутноватой жидкостью и заставил меня выпить залпом. Вкус оказался омерзительный, и даже присутствие в напитке лимона не смогло это исправить.

– Что… что это? – прохрипела я, хватаясь за горло, которое горело так, словно я хватанула стакан чего-то едкого.

– Что надо, – буркнул Акела. – Ложись спать, завтра будем разговаривать.

Он взял Галю за локоть и вывел из комнаты. Самое ужасное заключалось в том, что я услышала звук проворачиваемого в замке ключа – Акела меня запер!!! Запер в моем собственном доме, в комнате, лишив возможности даже во двор выйти! Этого я перенести уже не могла. Даже отец не позволял себе таких крутых мер. Хочешь, значит, власть показать? Ага, попробуй! Не соображая, что творю, я открыла окно и сиганула вниз.

Такой дикой боли мне не доводилось испытывать никогда. Я каталась по земле и орала, поджимая левую ногу, ступня которой вывернулась в сторону и существовала как бы отдельно. На мой вой из окна кухни выглянула Галя – и двор огласился воплем еще более громким. С крыльца уже летел Акела, из двери черного хода – Галя, причитая на ходу. Акела оказался около меня первым, упал на колени и сразу взялся за лодыжку травмированной ноги:

– Лежи спокойно! Ты как тут оказалась? – Подняв глаза вверх, увидел распахнутое окно спальни и все понял. – Ох, глупая ты… Кому хуже сделала? Перелом у тебя, и, как я вижу, непростой – надо ехать в больницу. А ты к тому же пьяная. Что мне с тобой делать, а?

Я орала от боли, однако слез не было – даже в такой ситуации я ухитрилась не заплакать.

– Интересно, сколько твой отец платит охране, чтобы они твои выходки терпели? – бормотал Акела, с помощью Гали сооружая какую-то невиданную конструкцию из бинтов, паркетных плашек и ваты – все это добро домработница сообразила прихватить. – У тебя совсем совести нет? Отец в больнице, а ты фортель за фортелем выкидываешь!

– В больницу бы ее, – подала голос Галя, которой уже было меня жаль.

– Надо, – кивнул Акела, закончив импровизированную повязку. – Но нельзя – пьяная. Сейчас решу, только в дом ее унесу.

Он снова принес меня в комнату и хмыкнул:

– Не часто ты стала на мне ездить? Что, позвать Галю – или одна полежишь минут десять?

– Что со мной случится… – пробурчала я.

– О, я тоже так думал! – со смехом ответил Акела, направляясь к двери. – Но ты, вишь ли, девушка шустрая. Сейчас откуда прыгать будешь? Окно – уже банально, советую крышу.

С этими словами он ушел, а я взвыла от боли и обиды – вот же дура! Зачем, с какого перепуга я сиганула из этого окна?! Сломала ногу! Прощай, выпускной вечер! Куда я с гипсом? Да его еще и наложить нужно…

Акела вернулся довольно быстро, сел в кресло у окна и задумался, не обращая никакого внимания на меня. Молчание как-то затянулось, и я решилась нарушить его:

– Мы кого-то ждем?

– Ждем.

И снова молчание.

– А кого ждем?

– Доктора.

И опять молчит. Меня это молчание выводило из себя – ему что, даже поговорить со мной не о чем? Боится, что я глупа, как пробка? Хотя… если судить по поступкам, то пробка – это комплимент…

Доктор, которого ждал Акела, приехал только через час. За это время я в полной мере ощутила, что такое нестерпимая боль. От обезболивающих таблеток я гордо отказалась, и Акела только пожал плечами:

– Дело хозяйское.

Доктор оказался маленьким, кругленьким, как шарик, китайцем с длинными висячими усами. Крохотный носик его украшало настоящее пенсне – как в старых фильмах. Одет он был в необъятный серый плащ, под которым оказалась серая рубаха, поверх – ярко-желтая жилетка в мелкую черную клеточку и серые же брюки, наплывавшие на тяжелые ботинки на толстой подошве. Видимо, огромная резиновая платформа помогала доктору казаться хоть на пять сантиметров выше. Самое забавное заключалось в том, что он почти не говорил по-русски.

Акела проводил его в мою ванную, где доктор долго плескал водой, а потом, выйдя ко мне, сел на край кровати и принялся сосредоточенно разматывать конструкцию, фиксировавшую перелом. Попутно он что-то комментировал, и Акела кивал головой. Удивление мое достигло апогея, когда и сам Акела начал отвечать доктору по-китайски. Они о чем-то долго спорили, доктор даже покраснел и стал напоминать помидор, но потом вдруг махнул пухлой ручкой и повернулся к саквояжу, который принес с собой. Оттуда появились бинты, с которых сыпался белый порошок, какие-то салфетки и пузырек из темного стекла. Акела крикнул Гале, чтобы принесла тазик, набрал в него воду и опустил туда бинты. Доктор же смочил салфетки густой черной жидкостью из пузырька, приложил к моей ноге и вдруг резко дернул ступню. Я взвизгнула и потеряла сознание, а когда очнулась, нога моя была упакована в белый гипсовый сапожок. Доктор же выходил из ванной, на ходу вытирая руки полотенцем. Акела снова что-то говорил по-китайски, и доктор кивал, а потом, повернувшись ко мне, поклонился, что-то пробормотал и вышел, прихватив свой саквояж и плащ.

– Я выйду, провожу, а ты постарайся за десять минут больше ничего себе не сломать, – бросил Акела, выходя за доктором из комнаты.

Это что же – он так и будет теперь подкалывать меня? Я долго не протяну, это же невыносимо…

Акела вернулся со стаканом апельсинового сока, протянул мне, а сам уселся в кресло. Я сделала пару глотков. Самое удивительное, что нога совершенно не болела – как будто гипсовый сапожок наложен просто так, а не потому, что там перелом.

– Почему нога перестала болеть?

Акела усмехнулся:

– Китайская медицина очень отличается от традиционной.

– А этот человек – он на самом деле китаец? – очевидная глупость, но вот вылетело. Акела растянул в улыбке губы:

– Нет, он в карнавальном костюме. Разумеется, китаец, очень хороший специалист, долго учился, много знает.

– А здесь чего делает? – Мне очень нравилось слушать голос Акелы, и ради этих звуков я готова была задавать самые глупые вопросы.

– Здесь у него салон. Иглоукалывание, массаж.

– А как он работает, если не говорит по-русски?

– У него есть переводчик.

– А… вы откуда знаете китайский?

– Выучил.

– А зачем?

Акела внимательно посмотрел на меня, и я почему-то съежилась:

– Ты что-то сегодня странно разговорчивая, Александра.

– Скучно просто…

Он понимающе кивнул:

– А-а, ну ясное дело. Теперь ни байка, ни гулянок, ни джина с тоником.

– Да я не пью вообще-то, – смутилась я, вспомнив пьяный дебош.

– И не начинай лучше – потом захочешь избавиться, да трудно будет.

– А вы пьете?

– Нет. Я закодировался.

– Как это?

– Ну, вшили ампулу мне такую – если выпью, могу умереть.

Ого… надо же, как интересно. Кто бы мог подумать…

– А раньше, выходит, пили?

– Выходит, пил, – вздохнул Акела. – Больше скажу – запоями. А потом понял: не брошу – сдохну под забором.

У меня внутри все свербело от желания узнать, почему же он пил, из-за чего. Не вязались у меня его образ и спокойствие с бутылкой и запоями. Папа одно время тоже крепко выпивал, но это случилось у него только единожды на моей памяти – когда он впервые заработал огромную сумму денег и вошел в совет директоров крупного банка. Вот тогда покуролесил… Это время я до сих пор вспоминаю как самое веселое, но и самое отвратительное в жизни.

Папа любил праздники на широкую ногу – чтобы все знали, что гуляет Ефим Гельман. Мог выписать из столицы какого-нибудь модного певца или группу, известную поп-диву или целый шоу-балет. Правда, не обходилось без эксцессов. Однажды во время новогоднего банкета, когда на сцене ночного клуба, принадлежавшего моему брату Славе, пел известный московский гастролер, папина изрядно поддавшая братва устроила такую пальбу в потолок из пистолетов, что обслуга начала спешно эвакуироваться, бестолково бегая по залу, а сам певец, прекратив горланить, шустро нырнул за ударную установку. Когда папа, вдоволь нахохотавшись, жестом остановил бурное проявление эмоций и восторгов, а певец смог покинуть сцену, я заметила, что его белые узкие джинсы впереди украсились подозрительным пятном на вполне недвусмысленном месте. Я с тех пор не могу удержаться от смеха, если вижу его по телевизору.

А потом отец пить перестал – так же резко, как и начал. В нашей семье появилось другое горе – жена старшего брата Славы Юлька. Очень красивая, стройная, с прекрасной фигурой, она выиграла какой-то конкурс красоты. Там-то ее и заприметил мой братец. Юля оказалась девушкой с запросами, и бедолага Славка из кожи вон лез, чтобы расположить к себе капризную красотку. Ему это удалось. Свадьба была такая шумная и многолюдная, что я не выдержала и попросилась домой, а папа потом долго вспоминал, как отлично отпраздновал женитьбу сына.

Но шумная свадьба, отдельная квартира, новенькая «Ауди» и поездка в Париж в качестве свадебного путешествия не сделали Славкину семейную жизнь счастливой. Через полгода оказалось, что Юлька выпивает. Сперва она делала это осторожно, по чуть-чуть – бокал вина за ужином, пара рюмок перед сном. Слава не придавал значения. Но потом Юля стала все чаще напиваться до беспамятства, прилюдно, на каких-то банкетах, приемах. Папа терпел, сцепив зубы, пока однажды она не дошла до такого, что свалилась лицом – я не преувеличиваю – в салат на банкете по случаю подписания какого-то важного контракта. Папа тогда вывел Славку из ресторана и крепко врезал ему по лицу, объяснив, что бить женщину не приучен, а за поведение жены должен отвечать муж.

Юлька после этого две недели не выходила из дома, маскируя синяки под глазами, – мой брат, в отличие от папы, не постеснялся наподдать ей. Но пить не прекратила. Славка дважды укладывал ее в дорогие клиники. Все напрасно. Юлька выходила оттуда и через неделю снова напивалась. Мне всегда казалось, что она делает это от скуки и оттого, что у нее в жизни все есть – даже пожелать нечего больше. Интересно, а отчего пил Акела?

Набравшись смелости, я задала этот вопрос и получила ответ:

– Ты пока не поймешь. Если вырастешь и не потеряешь интереса, расскажу. А сейчас ложись спать.

С этими словами он забрал с тумбочки стакан и ушел.

Я же забралась под одеяло и принялась фантазировать. Наверняка была какая-то любовная история, из-за которой Акела пострадал физически. А потом, наверное, девушка его бросила – а что? Вполне может быть. И он запил. Вон в нашей тусовке полгода назад была драма – любой сценарист позавидует. У Грома – был такой парень, высокий, худой, но с таким голосом, что уши закладывало – так вот, у этого Грома была девушка. К мотоциклам она не проявляла никакого интереса, но самого Грома вроде любила. И однажды он на полной скорости уходил от милиции, не вписался в поворот и влетел в бетонное ограждение. Весь переломался и долго лежал в больнице. Так эта курица ни разу за все время к нему не пришла. Ни разу. А когда его выписали, кто-то из ребят рассказал, что она встречается с торговцем шмотками с китайского рынка. Гром запил так, что стал путать, кто он и где он. И в конце концов квартира его превратилась в притон, в котором его и убили какие-то алкаши, надеясь вынести из квартиры то, что там еще оставалось ценного. Разумеется, на похороны принцесса тоже не явилась. Вот и любовь. Я, конечно, никого пока не любила, но думаю, что если вдруг влюблюсь, то буду с этим человеком всю жизнь – что бы ни случилось.

Думая об этом, не заметила, как уснула.

Двухтысячные

Утром меня разбудил запах имбирного чая – этот напиток всегда являлся неотъемлемой частью моего утреннего пробуждения с тех пор, как я вышла замуж. Саша придерживался мнения, что с утра лучше не пить кофе, а взбадривать себя иными веществами, а потому сам заваривал мне коктейль из корня имбиря, апельсинов, лимонов, меда и щепотки настоящего зеленого чая. Скажу честно – бодрит куда лучше кофе.

Вот и сегодня: едва я открыла глаза, на тумбочке уже стояла чашка. Муж шумно плескал водой в душе, крякал и что-то декламировал. Представив, как он обливается ледяной водой, я поежилась, залпом выпила чай и снова нырнула под одеяло.

– Аленька, вставай, – раздалось минут через десять.

– Нуууу… – заканючила я, стараясь продлить удовольствие от лежания под теплым одеялом – окно распахнуто настежь, и в комнате здорово похолодало.

– Прекрати. Дел много.

– Каких дел?

Саша решительно сдернул с меня одеяло и взял за руку.

– Пока ты спала, мне человек один кое-что в клювике принес.

Я сразу окончательно проснулась и села, выдернув руку из пальцев мужа. Хорошо начинается утро… Не успеешь открыть глаза, как уже что-то произошло.

– Говори.

– Говорю. Фирма твоего отца проиграла тендер на строительство спорткомплекса.

Вот это новость… На этот проект папа возлагал большие финансовые надежды, готовился загодя, подготовил почву, так сказать. Осечки быть не могло. И вдруг – такое… Самое поразительное в том, что проектом занимался Слава – хотя и я, и Акела, и Бесо не раз говорили папе, что не стоит доверять ему, не стоит – потому что Слава начал выпивать. Но папа стоял на своем – мол, каждому нужно давать шанс, и, возможно, серьезное дело заставит Славу взглянуть на жизнь по-новому. При всей своей проницательности и умении разбираться в людях папа иной раз бывал очень наивен и слеп – особенно если дело касалось близких. Славка взялся за проект с энтузиазмом. Будучи дипломированным экономистом, он неплохо разбирался в финансовых вопросах и знал, где и как сэкономить, чтобы без ущерба. Как могло случиться, что он проиграл? Все подготовлено, тендер должен был стать нашим!

– Как думаешь, что могло случиться? – спросила я, закуривая.

Саша поставил пепельницу мне на колени и продолжил:

– Я не думаю, я точно знаю. Банк повысил залоговую сумму, Славка узнал об этом слишком поздно, и кредит ему не дали.

– Как это?!

– А так. Твой братец решил не пользоваться услугами отцовского банка – решил, что это вызовет подозрения, потому пошел за кредитом в другой банк, вот и вышло…

– Господи, папа с ума сойдет… – Я докурила и обняла себя за плечи. – Саш, а когда это стало известно? Ну, что тендер Славка профукал?

– Неделю назад. Отец не знал – Славка все юлил и крутил, тянул, как мог, а тут покушение.

Я почувствовала, как внутри все холодеет – очень уж вовремя оно произошло, покушение это.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – Я посмотрела на мужа, и тот медленно кивнул.

Это сказало мне многое. Очевидно, ночью он не спал, обзванивал знакомых, всех многочисленных своих информаторов, всех, кто мог хоть как-то пролить свет на ситуацию. И очевидно, что он узнал, но тянет, не хочет говорить – потому что мой брат… Не верю, не может быть! Разве Славка способен поднять руку на родного отца?!

– Саша, неужели?.. – я не могла даже произнести вслух эту фразу.

Но муж мой, к моему удивлению, отрицательно мотнул головой:

– Нет, Аленька, это не он.

Уф, насколько же мне стало легче… Все-таки невыносимо – подозревать родного брата.

– Тогда – кто?

– Я думаю, тот, кто выиграл этот тендер.

– А кто это?

– Какая-то фирма «Гилиан-М». Я не нашел еще, кто это, но найду непременно.

Господи, что бы я делала без него? Он на самом деле стал мне опорой и защитой, и даже папа теперь не стесняется признать это вслух. А ведь как был против… Вспомнить страшно!

Пока я возносила благодарности Господу за подаренного мне супруга, он, то есть означенный супруг, уже успел одеться и теперь стоял на пороге комнаты, готовый куда-то ехать.

– Ты куда?! – встрепенулась я и спрыгнула с постели.

– В одно место, – уклончиво ответил он, проверяя права в кармане куртки.

– А я?

– А ты останешься дома. Дома – значит в доме, не выходя даже во двор. Все поняла?

Это мне не понравилось – что еще за домашний арест? Акела понял, что я недовольна, вернулся и поднял меня на руки – это никогда не составляло ему никакого труда, мой рост и вес не сопоставлялись с нормальными человеческими:

– Алька, я тебе запрещаю. Не добавляй неприятностей, их и так выше крыши. Неужели не понимаешь?

Я обняла его за шею, прижалась щекой к его обожженной щеке и прошептала в обезображенное ухо:

– Конечно, родной, я все понимаю, прости… Буду сидеть дома, как пай-девочка.

– Ну и умница.

Он поцеловал меня, поставил на пол, погладил по волосам и ушел. Я перебежала в гостиную, отодвинула штору и дождалась, пока джип мужа выедет за ворота.

Разумеется, сидеть дома я не собиралась – как можно, когда такое происходит? Я должна обсудить происходящее с Семеном.

Наскоро приняв душ, схватив в кухне бутерброд с рыбой и салат и в два глотка осушив чашку кофе, я облачилась в комбинезон и высокие ботинки и побежала в гараж. Однако на полдороге вдруг хлопнула себя по карману, в котором всегда лежали ключи, и не обнаружила их там.

– Неужели выложила? – пробормотала я и вернулась в дом.

Поиски не дали никаких результатов. Зато вдруг зазвонил мобильный, и голос мужа насмешливо поинтересовался:

– Все перерыла? Не нашла?

Сперва я сильно испугалась, но потом до меня дошло – да ведь Саша забрал ключи, прекрасно понимая, что никакие запреты не удержат меня дома.

– Я же просил тебя – не добавляй мне головной боли.

Я виновато пискнула что-то и положила трубку. От досады хотелось реветь, но я сдержалась и принялась раздеваться – ключи от всех машин явно тоже лежали в бардачке Сашкиного джипа.

– Ну, это вообще! – бормотала я, сбрасывая поочередно ботинки, комбинезон и оставаясь в майке с воротником-стойкой и тонких колготках. В таком виде я завалилась на диван и включила телевизор. Смотреть его мне обычно некогда, но раз уж сегодня своеобразный выходной – сделаю маленькое исключение.

Ничего подходящего не обнаруживалось, я начала злиться – ну все наперекосяк. Главное – успеть взять себя в руки к моменту возвращения мужа, иначе и вечер пройдет в «приподнятом» настроении. Акела не любил ссор и криков в доме, сам крайне редко повышал голос и приучал меня, громкую и истеричную, подходить к решению любых конфликтов уравновешенно и спокойно. Ему это удавалось, лишь порой бес, сидящий у меня внутри, отказывался подчиняться и выскакивал, как из табакерки, наружу и начинал выкидывать фортели. Не самое приятное зрелище, если честно…

Начались новости, и я стала внимательнее прислушиваться к тому, что говорили дикторы. Разумеется, новость о строительстве спорткомплекса тоже прозвучала, как и название фирмы, выигравшей тендер. Хорошо, что в палате у отца нет телевизора – это не та информация, которая ему сейчас необходима…

Но что это за фирма, интересно? И какое странное название – ничего не обозначает. Или я просто слов таких не знаю? И как мог Славка!.. Так предать отца! Тянуть с тендером, с кредитом – и в итоге все профукать! Не понимаю…

Я дотянулась до телефона и позвонила Семену. Он долго не отвечал, потом раздался сонный голос:

– Да, Сашура.

– Ты спишь еще, что ли? Время-то! – возмущенно спросила я, бросив взгляд на часы, показывавшие половину двенадцатого.

– Зависли в клубе вчера, перебрали… – вяло отбивался Семен.

– То есть ты не в состоянии ко мне приехать?

– О-ох, Сашура! – простонал брат. – Может, ты к нам, а?

– Во-первых, поскольку твоя телка дома, я, понятное дело, шагу туда не ступлю. А во-вторых, у меня нет ключей ни от байка, ни от машины. Сашка все увез.

Семен захохотал:

– Узнаю… Что опять натворила?

– Да не натворила, чего ты! – возмутилась я. – Просто… короче, не по телефону, приезжай давай, – и бросила трубку, зная: теперь Семен приедет даже полумертвый – что-что, а тайны он обожал, и фраза «не по телефону» моментально возбудит его любопытство.

«Главное, чтобы Эдика своего мерзкого не прихватил, не то убийство будет», – подумала я и направилась в кухню, чтобы к приезду брата приготовить хоть какое-то подобие обеда. Про подобие ужина для мужа подумаю чуть позже…

Семен явился часа через два – лицо все еще хранило отпечатки бурной ночи, глаза красные, видимо, не помогли даже специальные капли, да и запашок от братца шел тот еще…

– Что – коктейль «налейте мне всего, до чего руки дотянутся»? – сморщившись, поинтересовалась я, пока Семен снимал куртку и ботинки в прихожей.

– Ох, не остри, Сашка, и так фигово, – пожаловался он и скоренько проследовал в гостиную, где немедленно оккупировал один из белых диванов. – Подушечку дай, а?

Я сжалилась и принесла подушку, в которую Семен моментально зарылся лицом.

– Чего звала-то? – прогнусил он.

– Ты не оборзел ли? Я не собираюсь с… затылком твоим разговаривать.

На самом деле я хотела сказать – «с задницей», но в последний миг поняла, что это прозвучит грубо и неуместно, вроде как я снова его подкалываю, а потому прикусила язык и заменила неудачный оборот речи. Семен перевернулся и застонал:

– Сашка, ты просто садистка… я в такие дали с похмелья ехал – а ты тут корчишь из себя…

Пора переходить к делу. Сейчас ты у меня живо протрезвеешь, даже рассол не понадобится.

– А скажи-ка – ты знал, что Славка просахатил тендер на строительство спорткомплекса?

Прогнозы по отрезвлению братца оправдались. Семен рывком сел, даже забыв, что ему не очень хорошо, и рявкнул:

– Что?!

– Что слышал. – Я взяла пачку сигарет, запрыгнула на подоконник и, приоткрыв окно, закурила.

Брат моргал глазами, лицо и шея его пошли ярко-малиновыми пятнами, а губы сжались в тонкую нитку. Обычно импозантный и красивый Семен сейчас вдруг превратился в безобразного урода – ни дать ни взять Годзилла.

– Ты откуда узнала?

– Был источник, – попыталась уклониться я, но тут же поняла, что ляпнула глупость – имя моего источника брат отлично знал.

– Акела опять нарыл?

Это «опять» в исполнении Семена снова навело меня на мысль, что братья почему-то терпеть не могут моего мужа, хотя говорить об этом вслух опасаются. Это началось где-то года два назад. Раньше Акела их устраивал и как мой муж, и как папин помощник, а потом случилось нечто, о чем я не знаю. И если Слава ничего не говорил, то вот Семен-то в который уже раз ронял такие вот вроде как незначительные слова или фразочки.

– Прекрати говорить о моем муже в таком тоне.

– В каком? – разыграл искреннее удивление Семен.

– Хватит! Ты и так понял. Давай к делам – то есть ты не слышал про тендер? – Я впилась глазами в лицо брата и старалась не упустить ни единой гримасы, чтобы понять, права я в своих подозрениях относительно сговора братьев или нет.

– Про тендер в курсе, а вот что проиграли, первый раз слышу, – хмуро ответил брат, комкая подушку. – Если теперь еще и отец узнает – думаю, не надо рассказывать, что случится?

– От меня не узнает, – с вызовом бросила я. – Ты не скажешь – вот и все.

– А Акела?

– Что Акела?

– Метнется с докладом, – презрительно скривился Семен, и мое терпение истощилось. Не люблю людей, которым нужно повторять по сто раз одно и то же, пусть даже это мой брат.

Я слетела с подоконника и моментально оседлала растерявшегося Семена, прижав коленями его руки к дивану, а пальцы своей правой руки сжав на горле:

– Я же просила тебя… просила – не трогай моего мужа! Все, что он делает, во благо семьи! Это вы, бесхребетные уроды, отошли от всего – а он помогает папе, он чужой человек! Где же ваша семейная сплоченность?! И не смей теперь говорить о нем вообще ничего, иначе я тебя задушу, понял?! – шипела я, а он уже потихоньку закатывал глаза и по-рыбьи открывал рот, стараясь сделать хоть глоток воздуха, чтобы не потерять сознание.

Я почувствовала, что пора остановиться, иначе убью запросто собственного брата, а это как-то… В общем, я разжала пальцы, и Семен обмяк, сполз по кожаной диванной спинке. Тяжело дыша, я отошла к окну и распахнула настежь, высунулась на улицу, вдыхая свежий лесной воздух – коттедж наш располагался в сосновом бору, и даже на участке росли сосны, вырубать которые категорически запрещалось. От уличной свежести стало немного легче, и даже Семен заворочался на диване, закашлялся, хватаясь за горло:

– Ну… ты даешь… Сашка… где…научилась?

– Глупый вопрос, – парировала я.

Этому приему научил меня, разумеется, муж. Реакция у меня всегда была отменной, но субтильное телосложение не давало возможности освоить какие-то более радикальные методы самозащиты, поэтому Саша показал мне пару нехитрых, но весьма эффективных способов, чтобы я могла чувствовать себя уверенно на темной улице или при случайном нападении. Правда, вряд ли он думал, обучая меня, что я начну применять это при разговоре с родственниками… Но уж как вышло.

Я принесла Семену воды, он сделал несколько судорожных глотков и задышал ровнее.

– Ну что, продолжим разговор в нормальном русле? Или хочешь узнать, чему еще научил меня муж? – насмешливо спросила я, усаживаясь обратно на подоконник.

– Я так понял, ты обвиняешь меня в сговоре со Славкой?

– Я? Обвиняю? Боже упаси – как я могу обвинять, если фактов нет? – «Пока нет», – добавила про себя. – Я просто хочу понять, как так вышло, что хорошо подготовленный и «подмазанный», где нужно, тендер уплыл на сторону. Ведь все было уже решено!

– Ты-то откуда знаешь?

– Ты меня удивил, – фыркнула я. – Можно подумать, ты не знал, что папа давно ничего не скрывает от меня! Он с семнадцати лет стал доверять мне разные вещи, которые никто, кроме родных, не в состоянии понять и принять. И никто, кроме родных, не будет рядом до последнего. Все предадут – а кровь не обманешь, кровь свяжет и объединит. Вот так.

Я закрыла окно, из которого уже нешуточно дуло. В моих словах была правда – папа на самом деле начал говорить со мной о делах, едва мне стукнуло семнадцать. Это было странно – имея двух взрослых сыновей, он доверял не им, а мне. Но мои братья… как бы это помягче… В общем, они выросли какими-то странными, хоть и неглупыми. Папа приучал их к мужским занятиям – боксу, стрельбе, вождению – а в итоге Слава превратился в безвольного пьяницу, а Семен и вовсе… И отец утратил интерес к ним, считая сыновьями скорее по привычке, чем испытывая истинную отцовскую любовь, – не оправдали надежд, не встали рядом с ним, не поддержали бизнес, Семен свою долю и вовсе безропотно отдал Бесо за три процента в год. Славка же, хоть и сидел в руководящем кресле, все равно не мог считаться достойным отцовским преемником. Не знаю, как они сами относились к такому положению вещей. Папа же старался эту тему не трогать, она для него болезненна.

Не знаю, как вышло, что из всех троих только я обладала характером и силой воли. Возможно, папа просто подавил братьев своим авторитетом – как Семена тогда, в разборках с людьми Вити Меченого. А Слава, сколько я его помнила, всегда был вялым и равнодушным. Так и вышло – у отца три сына, двое мямлей, а третий – дочь.

– Ты, Сашка, даже говоришь словами своего мужа, – грустно улыбнулся Семен. – Это ведь он всегда декларирует прописные истины и ссылается на каких-то там мудрецов. Живет в сказке, которую сам себе придумал.

Я предостерегающе глянула на него, и брат поднял обе руки вверх:

– Все, молчу. Просто ты хоть раз услышь себя со стороны.

– Я живу так, как мне нравится, и с тем, кого считаю достойным себя.

– Ну, ты долго добивалась его внимания, я-то помню. Хорошо, если теперь счастлива.

Хо, счастлива – это неподходящее слово для определения моей жизни! Я добивалась внимания Акелы почти полгода, чего только не выдумывала, как только не старалась – и вот он мой. Безоговорочно мой, готовый для меня на все, что угодно. Он столько вложил в меня – и сил, и нервов, и просто собственной мудрости и знаний. Он настоял, чтобы я окончила институт и пошла дальше, в науку, он поддерживал меня, когда я писала диссертацию. А уж когда все случилось со мной и с нашим ребенком… Нет, вряд ли кто-то из мужчин оказался бы способен на такой шаг, на такие действия. Если бы не он – меня бы сейчас уже не было…

– Ты не переводи разговор, – встряхнувшись и отогнав навалившиеся воспоминания, сказала я.

– Саша, да что куда переводить – я действительно не знал, что Славка проворонил кредит и тендер. Если бы знал – как думаешь, стал бы молчать?

«Вот уж не знаю… В последнее время вы со Славкой какие-то странные, мутные. Ты завел себе этого урода Эдика, а Славка пьет вместе со своей Юлькой. Хорошо еще, что хоть на работу пока ходит, да и то если бы не водитель, так и этого бы не делал. Димка сам мне как-то рассказывал, что с утра волоком тянет шефа под ледяной душ и варит ему кофе, прежде чем погрузить хладное тело в машину и транспортировать в офис. В общем, не нравитесь вы мне, братцы…»

Где-то в кухне запел мой мобильный, и я спрыгнула с подоконника, направляясь туда. Номер на дисплее оказался незнаком.

– Алло.

– Александра Ефимовна? – Мужской голос, абсолютно незнакомый.

– Да, это я.

– Вас беспокоит полковник Маросейкин, РУБОП.

– И? – Черт возьми, только этого не хватало…

– Сегодня утром на вашего отца совершено очередное покушение.

– Что с ним?! – перебила я. – Он жив?!

– Жив. Но погибла медсестра. Персонал больницы отказывается находиться на рабочих местах, пока ваш отец… ну, вы понимаете?

– Я не понимаю, как такое могло случиться в палате, где сидят трое сотрудников! – отрезала я, вскипая – такие деньги отдала, а эти сволочи…

– Александра Ефимовна, сотрудники – не всесильные боги и не роботы. Им иногда нужно поесть и в туалет, пардон, прогуляться.

Я хотела поинтересоваться, не все втроем ли отлучались по столь деликатному вопросу охранники, но удержалась.

– Что вы хотите от меня? Чтобы я забрала его домой?

– Александра Ефимовна, я вам скажу откровенно – если бы в свое время ваш отец не помог мне, я бы не стал звонить и предлагать вам помощь. Долг платежом – и все такое, понимаете?

– Понимаю.

– Прекрасно. Я предлагаю вам следующее. Вы приезжаете в больницу, только скорее, я присылаю взвод ОМОНа, и мы дружно эвакуируем вашего отца туда, куда вы скажете. А уж там – дело ваше. Это я к тому, что не сегодня завтра вам все равно придется его забрать, но до дома вы его самостоятельно не довезете.

– То есть? – Я потянулась к пачке сигарет, выдернула одну и кое-как прикурила трясущейся рукой.

– Те, кто пытаются убрать вашего отца, не остановятся. Их не сдерживают больничные стены – подумайте о том, что будет, когда вы окажетесь в машине на открытом пространстве. Вам нужны такие игры со смертью, Александра Ефимовна?

– Я что – идиотка?

– Ну вот и я про это же. Значит, делайте, как говорю. До встречи в больнице.

Маросейкин положил трубку. Я же в отчаянии наподдала ногой ближайшему стулу – как я поеду, когда мне не на чем?! Таксисты в наш поселок предпочитают не ездить – далеко, и мало кто согласен платить круглую сумму. Остается только… О, как я забыла – Семен! Он же на машине! Вот оно, спасение!

– Сема! – заорала я, бегом направляясь в свою гардеробную. – Мы едем в больницу, срочно!

– Что случилось?

– На папу снова кто-то напал, медсестра погибла. Быстро едем туда, менты обещали помощь!

Лицо брата сделалось серым, он нервно облизал губы и молча выскочил из комнаты.

Через десять минут мы уже неслись на Семкином «Туареге» в сторону города. Машина охраны осталась у поста ГАИ – я справедливо рассудила, что в окружении ОМОНа мои собственные охранники мне вряд ли пригодятся.

– Ты бы Акеле позвонила, – буркнул брат, не отрывая взгляда от дороги. – Он же вроде запретил тебе выходить – я не хочу оказаться крайним.

Это была здравая мысль. Если я не успею вернуться раньше – а я не успею, – то Сашка устроит мне такую баню с предбанником, что мало не покажется.

Его телефон не отвечал, но ничего – когда сможет, муж увидит пропущенный звонок и откликнется. Зато теперь совесть хоть частично успокоена.

У здания больницы я увидела микроавтобус с зашторенными окнами – обещанный Маросейкиным взвод ОМОНа. А вон тот мужик в штатском, что курит у крыльца приемного покоя, наверняка и есть сам полковник.

Так и оказалось. Едва мы с Семеном вышли из машины, как мужчина, бросив окурок в урну, направился к нам. Поздоровавшись, он взял меня за локоть и отвел в сторону. Семену ничего не осталось, как отойти к машине. Такое положение вещей сохранялось уже около двух лет – моих братьев никто не принимал в расчет, если рядом оказывалась я. Папа как-то ненавязчиво дал понять всем, с кем общался: только мне стоит доверять и только со мной решать вопросы. Уж не знаю, с чего бы…

– Александра Ефимовна… – начал полковник, но я перебила:

– Можно просто Саша.

Он улыбнулся, обнажив желтоватые прокуренные зубы:

– Как скажете. Так вот, Саша. Вывозить папу вашего придется в нашем микроавтобусе. И вам придется ехать с нами.

Я пожала плечами, не понимая, в чем сложность.

– Есть опасение, что по дороге могут напасть – поэтому мне придется предпринять кое-какие меры безопасности.

– То есть?

– На вас будет бронежилет, это мера вынужденная.

– Что, все настолько серьезно? – меня охватил легкий приступ паники.

– Не хочу вас пугать… – ну еще бы! Можно подумать, уже не напугал! – Даже серьезнее, чем мне казалось на первый взгляд. Вы же понимаете, что нужно обладать определенной наглостью, чтобы напасть на пациента в больнице. Или смерть вашего отца настолько кому-то нужна, что человек не останавливается ни перед чем.

– Н-да… Знать бы еще, кто это, – буркнула я, и полковник растянул губы в широкой улыбке:

– Ну, это был бы совсем уж идеальный вариант!

Внезапно урна, стоявшая чуть левее меня, подскочила вверх и с грохотом покатилась по ступенькам крыльца. Полковник мгновенно сделал бросок в сторону и повалил меня на крыльцо, накрыв всем телом сверху.

– Лежите тихо! – прошипел он мне в ухо, а сам, повернув голову, крикнул кому-то: – Гера, где-то снайпер! Зачистите все, что сможете, быстро!

Я не могла ни повернуть голову, ни пошевелиться, придавленная к крыльцу крепким телом Маросейкина. Во дворе все пришло в движение, кричали люди, там и тут заводились и уезжали машины, слышались командные крики омоновцев:

– Всем покинуть территорию! Срочно очистить въезд во двор! Быстрее, быстрее!

Маросейкин наконец поднялся и помог мне встать на ноги. Я была вся в грязи, меня трясло от ужаса – возьми снайпер чуть левее, и меня уже не было бы… Господи, да что же происходит?!

Маросейкин тем временем толкнул меня в дверь приемного покоя и сам вошел следом, достал из кармана маленькую рацию:

– Гера, ну что?

Рация затрещала, потом заговорила хриплым мужским голосом:

– Обнаружили «лежку» на чердаке прачечной, но никого нет, и гильз стреляных тоже. Ушел.

– Хорошо, возвращайтесь. Начинаем операцию.

Маросейкин сунул рацию в карман и повернулся ко мне:

– Ну что, Саша? Идем забирать отца.

Навстречу нам несся высокий толстый мужик в белом халате, и в нем я сразу узнала главного врача больницы Тетерина – в свое время я проходила тут практику и у него подписывала дневники.

– Товарищ полковник, что происходит?! Что за стрельба?!

– Успокойтесь, – бросил Маросейкин. – Это не имеет к вам отношения.

– Не имеет?! Да у меня только что опергруппа была – всю работу парализовали! Когда уже эти ублюдки перебьют друг друга и сдохнут?! Никакой жизни!

У меня зачесались руки – мой отец в свое время помог больнице закупить дорогостоящее оборудование, и именно Тетерин тогда приезжал и слезно просил помощи, а теперь, значит…

Маросейкин каким-то шестым чувством понял, что сейчас я могу запросто что-то сказать или сделать, а потому взял меня за руку и сжал:

– Спокойно. Нам в реанимацию.

Мимо нас прошли шестеро бойцов в натянутых на лица масках и с автоматами. В руках одного из них я увидела два бронежилета. Но больше всего меня поразили щиты, висевшие на локте каждого.

– Зачем это? – спросила я у Маросейкина, и тот объяснил:

– Мы закроем вас и вашего отца щитами, так и пойдем до автобуса – как древние немецкие рыцари, «свиньей».

Если бы мне в этот момент не было так страшно, я бы посмеялась, но мысль о том, что и папе, и теперь мне угрожает вполне реальная опасность, не давала повода для веселья. Выстрел снайпера убедил меня в серьезности намерений неизвестного мне человека.

Отец уже лежал на каталке, укрытый одеялами и с капельницей в подключичном катетере. Увидев меня, он чуть улыбнулся:

– Сашка… ты зачем тут?

– Домой поедем. Ко мне.

Я наклонилась и поцеловала его в поросшую щетиной щеку. Маросейкин забрал у бойца бронежилеты, один нацепил на меня, и я аж присела от тяжести, а второй уложил поверх одеял на отца.

– Ты еще… каску нацепи… на меня… – хрипло рассмеялся отец.

– Не мешало бы, – абсолютно серьезно проговорил Маросейкин. – Ну что, Саша, повезли? Толкать нам с вами придется, персонал наотрез… да и нельзя подвергать ни в чем не повинных людей риску, как-то неправильно, да?

Я согласно кивнула, про себя подумав, что нужно бы разузнать все о семье погибшей медсестры и помочь.

Омоновцы окружили каталку со всех сторон, сомкнув щиты, и мы с Маросейкиным – он впереди, я сзади – покатили ее к выходу. Странное ощущение – идти вперед в кругу вооруженных людей, неся на себе практически пригибавший меня к земле бронежилет. По спине продирал предательский холодок – предчувствие и близость смерти пробуждают, оказывается, настоящий звериный инстинкт самосохранения, когда ты думаешь только о том, куда прятаться, если вдруг что. Человек слаб…

– Если будут стрелять, ныряйте под каталку и там лежите тихо – будет шанс выжить, – сказал вдруг полковник, не оборачиваясь, словно услышал мои предательские мысли. – И не корите себя – вы молодая, вам жить. Бояться смерти – нормально, только безголовые идиоты не боятся. Никогда не верьте тому, кто говорит, что не боится смерти.

– И вы боитесь?

– Больше скажу – и они тоже, – полковник обвел рукой идущих вокруг нас бойцов. – Просто мы знаем, как свести риск к минимуму.

Не знаю почему, но эти слова меня вдруг успокоили. Значит, мне нечего стыдиться, уж если люди, обученные убивать, говорят такое…

Во дворе пустынно, все как будто вымерло – ни машин, ни людей. Апокалипсис… Микроавтобус у самого крыльца с открытыми задними дверьми. Рядом двое со снайперскими винтовками оглядывали в прицелы окрестные крыши. Мне опять стало зябко от ужаса, но я сумела справиться. Осталось каких-то десять метров… семь… пять… Сердце бухало в такт шагам, по спине стекали струйки пота – ты смотри как хочется жить… Я не думала об этом тогда, три года назад, когда полосовала вены украденными на посту медсестер ножницами…

Наконец носилки были сняты с каталки и водружены на пол микроавтобуса, бойцы заняли свои места, потеснившись, чтобы и я могла сесть. Мы уже выезжали из ворот, когда я вспомнила вдруг, что машины Семена во дворе тоже не было. Значит, и его заставили покинуть опасное место. Ничего, думаю, он поймет, что я забрала папу к себе. Я хотела позвонить и вынула телефон, но полковник, сидевший впереди, увидел это в зеркало заднего вида:

– Я бы не делал этого сейчас. Вполне возможно, что мобильный сканируется. Мы поедем другой дорогой, а для прикрытия второй автобус уйдет к дому вашего отца.

Я убрала телефон и про себя подумала – надо же, как в кино. Такая сложная комбинация, такие трудности, чтобы спасти жизнь человеку. Да еще такому, как мой отец, – далеко не самому законопослушному…

В автобусе душно и тесно, я сидела, втиснутая между одним из бойцов и самим полковником. Тот то и дело вытирал лицо и шею платком. Кто-то из мужчин протянул ему пластиковую бутылку с водой, Маросейкин предложил мне, но я отказалась.

– Скажите, Саша, вам не бывает страшно – рядом с отцом? – спросил он вполголоса, наклоняясь к самому уху.

– Сейчас вообще страшно – хоть кто рядом. Вы людей на улице видели? У них не лица, а маски, и большей частью злобные.

– А с чего бы им вас любить, Сашенька? – усмехнулся полковник. – Они на зарплату живут, с копейки на копейку перебиваются – а мимо вы, такая вся красивая, на шикарной машине проноситесь. Как думаете, много любви вызываете? Или черной зависти – больше?

– Я, между прочим, в институте преподаю! – с вызовом ответила я, оскорбленная его намеками. – И поступила туда сама, и окончила с красным дипломом, и диссертацию по анатомии защитила – тоже сама, кстати. И езжу я да-а-а-леко не на самой модной машине, и к шубам норковым равнодушна. Так что пролетарскую гордость мне зацепить особо-то и нечем. А что отец такой… Так их полстраны таких.

Маросейкин посмотрел на меня удивленно:

– Да? Вот уж не думал…

– А чего ж вы – в РУБОПе служите, а информацией не владеете?

Он рассмеялся и перешел на шепот:

– Я папу вашего хорошо знаю, давно. Но вот что он вас так воспитал – впервые слышу.

– Он вообще мало о семье говорит.

– Ну, в его положении это оправданно, согласитесь.

Мы снова замолчали. Я поправила сбившуюся повязку на груди отца и подумала: сегодня же надо звонить Бесо, чтобы искал доктора. Сама я вряд ли справлюсь с такой задачей, как ожоговая перевязка. И Сашка не перезвонил – наверняка разозлился, что я его ослушалась. Но ведь должен же он понять, что у меня просто не было выхода.

Мы уже выгружали из автобуса носилки, когда во двор влетел джип моего мужа и, взвизгнув тормозами, развернулся на девяносто градусов.

– Кто это? – спросил Маросейкин, а ближайшие к нам бойцы мгновенно наставили стволы автоматов на машину.

– Мой муж.

Акела выскочил и замер на секунду, обводя изумленным взглядом толпу вооруженных людей, микроавтобус и носилки.

– Саша, все в порядке, – я метнулась к мужу и прижалась к нему. – Мы папу забрали, на него сегодня снова покушались…

– Погоди-ка, – он отстранил меня и подошел к носилкам, игнорируя взгляды бойцов. – Ну как ты, Фима? – наклонившись над носилками, спросил он.

– Ни… ничего, – выговорил отец. – Сашка… молодец…

– Да уж, Сашка молодец, – муж перевел на меня взгляд, и я почувствовала себя не совсем хорошо. Как пить дать – вечером все мне выскажет…

Маросейкин решил вмешаться:

– Простите, уважаемый, может, вы перенесете семейные сцены в дом и на более удобное время? Нам бы пора уже отсюда…

– Я вас не задерживаю, – холодно ответил Саша. – Спасибо за помощь, дальше мы сами разберемся.

– Но ведь в дом нужно занести…

– Я же сказал – больше не задерживаю.

Маросейкин понял, что разговор окончен. По выражению его лица я поняла, что сейчас он с удовольствием уложил бы моего супруга лицом в землю – чисто в воспитательных целях.

– До свидания, Ефим Иосифович, – попрощался он с отцом. – Поправляйтесь. И вам всего доброго, Александра.

– До свидания. И спасибо вам.

Омоновцы быстро погрузились в автобус и отбыли, а я почему-то подумала, что даже не спросила имя полковника.

Пока я раздумывала над этим, Саша с усилием поднял отца на руки и понес в дом. «Господи, надорвется же!» – ахнула я и кинулась следом, чтобы хотя бы двери открыть.

– Ты его пока положи в маленькой гостевой, а вечером или завтра наверх перенесем – Семку попросим или ребят из охраны. – Я распахнула дверь в небольшую гостевую комнату на первом этаже, сразу за лестницей, ведущей на второй этаж. – Там и постель есть…

Багровый от напряжения и тяжести Саша послушно шагнул туда, опустил отца на кровать и, чуть пошатываясь, вышел, оставив нас наедине. Я поняла – с моих глаз подальше, чтобы я, не дай бог, не увидела его слабости. Только однажды я видела слезы на глазах мужа, только однажды – когда он пришел навестить меня после неудачной попытки суицида. С тех пор мой волк-одиночка никогда больше не позволял мне видеть его в моменты растерянности, слабости или боли.

– Папа, тебе придется пока тут полежать, ладно? – Я укрыла отца одеялом, поправила подушку под головой. – Завтра ребята приедут и помогут наверх тебя перенести, там будет лучше.

– Мне и тут… нормально, – выдохнул папа, открывая глаза. – У тебя есть обезболивающее?

– Тебе плохо? – Я, признаться, не подумала об этом, а ведь ему на самом деле могло стать хуже после дороги.

– Позвони… Моне и Бесо… пусть приедут и… врача… нашего…

– Не надо никакого врача, Фима, – раздался голос Акелы за моей спиной.

– Но почему? – не поняла я, и муж объяснил:

– Чем меньше народа в теме, тем легче нам будет. Я сейчас позвоню Фо Ду, он приедет и поживет здесь.

Фо Ду – так звали того самого китайского доктора, что лечил мою сломанную ногу несколько лет назад. Саша не признавал никого, кроме этого пухленького китайца в смешном пенсне. И я безоговорочно доверилась мужу. Но…

– Ты думаешь, что никто не узнает, что папа у меня?

– Думаю, что нет. Если кто-то наблюдал, то видел, что его увезли омоновцы. А значит, скорее всего, в тюремную больницу.

– Был еще один автобус, который поехал к папе домой. Так Маросейкин предложил.

– Тогда совсем не о чем беспокоиться. И еще, Аля…

– Да?

– Выйдем на минуту. Прости, Фима, мы сейчас, – с этими словами муж взял меня за плечо и вывел из комнаты. – Слушай меня внимательно. Никто – даже твои братья – не должен знать, что отец у нас, ты поняла?

– Как я должна это сделать?! – огрызнулась я. – Что, сказать Семке, чтобы вообще не появлялся? Это странно.

– Боюсь, что твоему Семке сейчас не до тебя, – загадочно сказал Саша. – Ты поняла меня? Кроме Фо Ду, здесь не будет посторонних. Одно исключение – домработница, и ту придется оставить здесь до того момента, как все закончится. Лучше вызвать сюда Галину. Наша Ксения работает недавно, незачем посвящать ее в семейные дела. Галя больше подходит.

Саша говорил спокойным тихим голосом, но его слова и фразы звучали в моей голове набатом – неужели все настолько серьезно?

– А как же моя работа? У меня пять групп…

– Аля, какая работа? Ты не понимаешь, что в любой момент можешь превратиться в мишень? В понедельник с утра позвонишь и попросишь отпуск без содержания, объяснишь, что должна уехать – да мало ли. И не смей высовываться! Все, что нужно, я буду привозить сам.

– Саша… когда это закончится? – Я взяла мужа за руки и постаралась заглянуть в лицо, но он отвернулся. – Саша!

– Аля, прекрати. Ты взрослая женщина и знаешь: если я не захочу, то не скажу ничего. А сейчас просто не могу сказать. Иначе ты станешь слишком уязвима. Ты поняла? Я не хочу тебя потерять – мне тогда незачем будет жить.

Возможно, из уст кого-то другого эта фраза прозвучала бы выспренно и пафосно, но мой муж никогда не бросался словами. Он говорил только то, что чувствовал, и я верила ему безоговорочно.

– Хорошо еще, что у папы кругом свои… Ты не знаешь, чем ему этот полкан из РУБОПа обязан?

Муж усмехнулся:

– Знаю. Погонами и тем, что стул под задом остался, а не «красная зона» замаячила. Проворовался однажды, начали под него копать. Он к твоему отцу кинулся. Ну а Клещ организовал маленькую подставу, и те, кто на полковника материал собирал, утром проснулись в сауне с проститутками, да не просто в сауне, а в той, что Клещу принадлежала. Вот и все. Полетели со своих мест, а Маросейкин – кум королю. Но молодец, честный оказался, благодарный. Не просили – а помог. Все, Аленька, ты иди к отцу, посмотри, не надо ли чего, а я буду звонить Гале и Фо Ду. – Саша поцеловал меня в нос и подтолкнул к двери комнаты, где лежал отец, а сам, взяв ключи от джипа и телефон, вышел во двор.

Так наш дом превратился в крепость. Назавтра приехали охранники, работавшие с Сашей в отцовском офисе, и для них пришлось выделить две комнаты внизу. Маленькую, ту, в которой ночевал отец, отдали Гале, согласившейся помочь, а доктор Фо поселился наверху в одной из трех спален. Вторую занял папа, а в третьей спали мы с мужем. Не дом – муравейник.

Бедная Галя крутилась в кухне до ночи – попробуй накормить такую ораву. Я старалась помочь ей, но с готовкой у меня не ладилось, равно как и с уборкой – после того, как папа вернулся домой окончательно, в нашем доме всегда была домработница. Максимум, что я могла сделать, это смахнуть пыль и поджарить тосты. Ну, еще сварить кофе и приготовить сок из яблок, моркови и сельдерея – его каждое утро пил Саша, и поручить это домработнице я не могла. Словом, толку от меня не было.

Зато доктор Фо проникся ко мне симпатией и часто манил пухлой ручкой в комнату папы. С годами Фо начал чуть-чуть говорить по-русски, но это такая тарабарщина, что я давилась хохотом, слушая. Однако мы ухитрялись понимать друг друга. Фо показывал мне разные скляночки и пакетики с пахучими или, наоборот, не обладавшими запахом травами и настойками, буквально на пальцах объяснял, для чего они применяются. Надо отдать ему должное – папины ожоги заживали прекрасно.

Дом превратился в хорошо охраняемый лазарет. Я не привыкла жить в таком режиме, никогда прежде наш дом не напоминал военный объект. На воротах появилась охрана, бдительно следившая за всеми проезжавшими мимо машинами. Это происходило круглосуточно. Большие прожекторы, использовавшиеся раньше для подсветки двора только в вечернее время, горели по ночам. За продуктами ездила Галя в сопровождении кого-то из охраны. Мой мобильный был отключен.

К нам никто не приезжал, я не выходила за ворота, самое большое – во двор, размять ноги и подышать воздухом. Сидела то в папиной комнате, разговаривая с ним, то заходила к Фо и смотрела, как он смешивает травы, готовит примочки для ожогов и заливает спиртом какие-то смеси в темных бутылочках. Никакого разнообразия – только дурацкие сериалы по телевизору да разговоры с отцом.

Саша целыми днями пропадал где-то, приезжал домой за полночь, валился в постель и мгновенно засыпал. Мне так хотелось расспросить его, где он бывает, но, глядя в утомленное лицо, уже не смела задавать вопросы. Единственным его желанием было выспаться как следует, но это практически не удавалось. Мы перестали заниматься любовью. Да что там – почти не разговаривали…

Девяностые

Перелом заживал хорошо, я проводила много времени на балконе с учебниками, Акела привозил репетиторов и школьных учителей, и я практически не отстала от класса и могла готовиться к выпускным и вступительным экзаменам.

Папа поправлялся медленно, Акела бывал в больнице ежедневно и привозил неутешительные новости.

– Видишь, как одна глупая выходка может изменить жизни сразу многих людей? – говорил он, присаживаясь на перила, и я опускала голову. – Легко разрушить равновесие, восстановить его – намного сложнее.

Эти разговоры внушали мне чувство вины. Ведь действительно – как легко было позвонить папе и сказать, где я и с кем. И ничего бы не было, и он не лежал бы в больнице, и я не доказывала бы свою взрослость, и Акеле не пришлось бы превратиться в мою няню и бросить свои дела. Хотя, конечно, последнее меня очень радовало. Это как раз то, чего я хотела.

Я готова была слушать его нравоучения и покорно кивать головой, лишь бы слышать голос и видеть обезображенное шрамами и черной повязкой лицо. Кстати, оно совершенно не казалось мне пугающим или уродливым, даже не знаю почему. Напротив – мне безумно нравилось смотреть.

И вот однажды он вдруг не приехал. Я ждала его до темноты, не решаясь позвонить, однако потом все же набрала цифры заветного номера, которые заучила наизусть. Акела ответил не скоро, а в трубке фоном звучала музыка и… о, ужас! – женский голос, призывно мяукавший:

– Милый, ну что опять? Даже в постели дела!

– У тебя что-то случилось? – сухо спросил он, но я уже бросила трубку, заливаясь слезами – наверное, впервые в жизни.

Оказывается, у него женщина… Я чувствовала себя так, словно меня ударили кулаком в живот, и теперь я не могу разогнуться от чудовищной боли, не могу дышать. Женщина! Он потому и не обращал на меня никакого внимания… Конечно, я не могу сравниться со взрослой женщиной, у которой явно нет такого папочки, который может запросто голову оторвать – или приказать оторвать, чтобы самому манжеты кровью не забрызгать.

Я задыхалась от обиды и злости, прорыдала остаток вечера и всю ночь, но так и не смогла придумать, что делать дальше.

Утром Акела приехал, как ни в чем не бывало поднялся ко мне со стаканом сока. Как же я хотела запустить этим стаканом прямо ему в голову… Но, как пай-девочка, взяла его и выпила.

– Что с твоим лицом? – спросил вдруг Акела, и я растерялась. – Понятно. Скажи мне вот что – ты искренне считаешь, что я обязан сидеть около тебя, как дрессированная болонка? Девочка, мне тридцать семь лет, я хочу устроить личную жизнь. Имею право, не так ли? Кроме того, я ничем тебе не обязан, и то, что я за тобой приглядываю, только дань уважения твоему отцу – не более. А ты звонишь мне на ночь глядя, трубки швыряешь, как обманутая жена. Разве я дал тебе повод?

О, черт… как же горят щеки, словно он мне надавал по лицу, а не словесно размазал… Какой стыд… Мало того, что он все понял, так еще теперь я выгляжу в его глазах ревнивой брошенкой! Он видел, что я плачу! Он понял, что я всю ночь рыдала! Кошмар…

– Что ты молчишь, Аля?

Он никогда не звал меня по имени… И назвал-то по-особенному, как никто. Обычно все звали меня Сашей, Сашкой, Сашурой, папа – Кнопкой или Пигалицей, а если сердился – Александрой. Но вариант «Аля» никто никогда не применял.

– Что я должна сказать? – собрав весь имеющийся в наличии апломб, бросила я и задрала подбородок.

– Скажи, что ты сожалеешь о своем поступке и не будешь стараться подчинить меня своим капризам.

– Капризам?!

– Назови иначе, – спокойно попросил Акела, усаживаясь в глубокое белое кресло в углу комнаты.

– А с чего вы вообще решили, что я хочу какого-то внимания от вас?!

– Малыш, ты забываешь, что я старше тебя почти вдвое.

– Это не делает вас вдвое умнее и проницательнее!

Акела расхохотался:

– А ты молодец, умеешь кусаться.

– Больно надо!

Он вдруг стал очень серьезным, легонько хлопнул ладонями по подлокотникам:

– Все, хватит. Ты молодец, Аля, умеешь за себя постоять. А теперь давай по-взрослому. Если ты себе что-то придумала, мой тебе совет – забудь, так будет проще и тебе, и мне. Ты ведь понимаешь, ты ж неглупая девушка – никто никогда не даст нам быть вместе. Даже если я захочу.

С этими словами он встал и вышел из комнаты, прихватив пустой стакан.

Я замерла, не в силах смириться с тем, что он сказал. Последняя фраза пригвоздила меня окончательно – «даже если я захочу»…

Он не хочет иметь со мной ничего общего – ничего! Он сам, сам сказал это. Что ж, ладно! Я тоже гордая. Переживу как-нибудь.

С этого дня атмосфера в доме стала напряженной. Акела по-прежнему был рядом, но я теперь вела себя так, словно не вижу его и не слышу. Нет, я не грубила, не огрызалась – я установила между ним и собой невидимую стену из стекла, сквозь которую звуки долетали еле-еле, а никакие прикосновения были вообще невозможны. Так мне намного легче. Акела чувствовал напряжение, но ничем не выказывал своего отношения к переменам.

Мне сняли гипс и разрешили ходить с палкой, но я стеснялась этого, а потому сидела дома и совершала круги только по комнате – до пелены в глазах. Близились экзамены и выпускной, но я этого не замечала. Мне уже не хотелось ни суеты с платьем, ни вечера – идти на него со мной будет некому, папа уехал по настоянию врачей долечиваться в санаторий, а тетя Сара уже вряд ли приедет из своего маленького городка – не захочет. Она так и заявила, внезапно собрав вещи, мол, все, хватит с меня, дети выросли, я вам не нужна больше, дайте спокойно умереть. Вот так… И что, все явятся с родителями, а я одна? Или – что еще хуже – с Башкой и Гамаюном или с кем-то еще из папиных отморозков! Вот будет радости у директора…

Выход из ситуации подсказал, как ни странно, Акела.

Я уже успела сдать основную часть экзаменов, оставался последний – химия, которую я знала намного лучше всех одноклассников, но все равно побаивалась. Наша химичка тетя Колба была женщиной бескомпромиссной и совершенно непредсказуемой в оценках. Могла влепить «пару» за вполне достойно выполненную контрольную, если вдруг решала, что «видит нераскрытый потенциал». Мне же совершенно не хотелось испортить себе аттестат, а потому я просиживала за учебниками, пособиями и конспектами дни и ночи напролет. И вот в такой день, когда я сидела на балконе, обложившись тетрадями и книгами, Акела и явился в мою комнату.

– Когда выпускной? – поинтересовался он, садясь по привычке на перила.

– А что? – не отрывая взгляда от формул, отозвалась я.

– Я же должен освободить вечер, – таким тоном, будто это подразумевалось сразу, произнес Акела, и я подняла голову:

– Что, простите?

– Аля, ну хватит. Просто скажи, какого числа выпускной.

– Я не иду.

Он понимающе усмехнулся:

– Конечно, накажи всех своим отсутствием – то-то девчонки порадуются!

– Чему порадуются? – не поняла я. Меня уже начала злить эта его игра в загадки.

– Тому, что на вечер не явилась самая красивая девушка, – совершенно серьезно сказал Акела.

Я растерялась – а как еще можно было среагировать? Я никогда не считала себя красивой. Да, меня трудно назвать страшненькой или даже просто немиловидной, но и очевидной журнальной красоты во мне тоже нет. Да, шикарные черные кудри, длинные черные ресницы и большие карие глаза – но длинноватый нос с горбинкой и узкие губы. Да, хорошей формы грудь, тонкая талия, стройные ноги – но при этом маленький рост. Словом, до какой-нибудь Клаудии Шиффер далековато. Меня это не особенно заботило, но из уст взрослого мужчины прозвучал комплимент, значит, что-то во мне все-таки есть.

– Ничего страшного, как-нибудь переживут.

– Аля, я серьезно. Такой вечер в жизни один, не пропусти, потом жалеть будешь.

– А смысл? Все пойдут с родителями, а я?

– А ты с кавалером, – улыбнулся он. – Утрешь нос всем.

– Вам-то это зачем? – хмуро спросила я, не принимая шутки, да и не понимая, если честно, шутка ли это была.

Акела помолчал несколько минут, стряхнул с рукава спикировавшую с крыши муху и уронил:

– У меня не было выпускного.

– Почему?

– Идем чаю попьем, расскажу, – вздохнул он, спрыгивая с перил, и протянул мне руку, помогая встать.

Мы спустились в кухню, Акела сам заварил чай и сел за стол напротив меня. Я обняла свою большую чашку с изображением лондонского Тауэра – кто-то привез отцу, а он отдал мне, не любил больших чашек, зато я пила только из таких. Акела молчал и смотрел куда-то поверх моей головы.

– Знаешь, Аля, бывают моменты, о которых жалеешь всю жизнь, – вдруг произнес он, и я вздрогнула. – Ты вот еще недолго живешь, и то, наверное, жалеешь о чем-то.

– Бывает, – кивнула я, осторожно отхлебывая горячий чай.

– А представляешь, о скольком жалею я в свои тридцать семь? А твой отец – за его пятьдесят? И ведь не исправишь, не вернешь, не отмотаешь…

– А хочется? – Мне уже начала нравиться игра в вопросы и ответы, возможно, сегодня я узнаю что-то интересное – дело, похоже, к тому идет. Человека, когда ему необходимо выговориться, видно сразу – и черт с ней, с химией, я и так ее знаю.

– Хочется, Аля. Но есть такие вещи, которых не изменит даже возврат в прошлое.

Ничего не понимаю, но ладно – все равно интересно. И голос… мамочки, какой же у него голос…

– Я не попал на выпускной потому, что оказался на больничной койке. Любопытство и любовь к экспериментам, – печально усмехнулся Акела, помешивая ложечкой в чашке. – Дурак был… Изобретал с другом новый вид взрывчатки. И вечером, как раз накануне выпускного, монтировал дома взрывное устройство. Отца у меня не было, только мама. Она вошла в комнату неожиданно, я испугался, рука дрогнула – и взрыв… Я очнулся в больничной палате, лицо перемотано, не вижу ничего… руки не очень пострадали, а вот лицо… полыхнуло вверх, сожгло кожу на щеке, ухо… глаз вытек. Я ничего этого, понятно, тогда не знал, только чувствовал дискомфорт – не вижу, не слышу, чешется кожа под повязкой и очень болит, – он машинально притронулся рукой к обезображенной половине лица и продолжил: – На второй день забеспокоился – почему мама не приходит? Стал у всех спрашивать… Мне никто ничего не говорил, только через неделю пришел врач и сказал, что мама умерла в реанимации – обширный инфаркт и ожоги, организм не справился. Вот так… А уж когда врач про мое увечье заговорил… Вот тут и началось. Ты представляешь, что такое остаться по своей глупости в семнадцать лет без глаза, практически без лица? И одному? Самое страшное – одному. – Я как-то неопределенно кивнула, хотя внутри у меня все сжалось от ужаса и жалости к нему тогдашнему, моему ровеснику. – Вышел из больницы – куда? Глазной протез поставить невозможно – глазница пострадала. Про пластику в нашем городке никто не слышал – мы жили почти на границе с Китаем, там не тот уровень медицины. – А, так вот откуда он язык знает! Понятно теперь…

– И… что дальше? – решилась я нарушить молчание, повисшее в кухне после фразы о городе.

– А дальше, Аля, собрал я, что было, и рванул в столицу. Люди шарахались, понятно… Год работал на заводе, жил в общаге, готовился в институт – мечта была изучать языки. Попутно познакомился с человеком – у него клуб карате был. Подпольный, нельзя тогда было в открытую – сажали за это. Стал у него тренироваться, потом увлекся кэндо. Предлагал он мне на ринги выходить, на тотализатор, но у меня другая цель была – факультет восточных языков. И тогда этот Серж мне поставил условие – мол, выходишь один раз, и если сумеешь заработать, то сведу тебя с человеком, который тебе все сделает – и поступить поможет, и советы даст.

Акела замолчал, взял чашку и жадно осушил ее. Я боялась пошевелиться – до того мне было интересно и жутко. Где-то наверху гудела пылесосом Галя, и я молила бога, чтобы она убиралась как можно дольше и не вздумала спускаться сюда, чтобы не нарушать возникшего между нами понимания и откровенности.

– Тебе не скучно? – спросил Акела, но я отрицательно замотала головой:

– Нет-нет. Можно, я сигарету возьму? Курить очень хочется…

– Зря Фима тебе разрешил, – заметил он, протягивая мне пачку и зажигалку. – Потом жалеть будешь, что начала.

– Можно подумать, если бы он запретил, так я бы по углам не пряталась! – фыркнула я и закурила. – Так всем проще – я не вру и не прячусь, а он все знает и не принюхивается.

– Есть в этом доля разумного, – кивнул Акела. – Но ты все равно не увлекайся.

– Я подумаю. А дальше… что дальше? – Я даже не подумала, что этой фразой напоминаю ребенка, слушающего сказку, меня уже не волновало впечатление, которое произвожу на Акелу.

– А дальше… я согласился и вышел на ринг. И оказался лицом к лицу с амбалом, вдвое превосходившим меня и физически, и в технике, – улыбнулся Акела. – Понятное дело, он мне так навалял, что с ринга меня вынесли. Но Серж слово сдержал, потому что отлично понимал – я не справлюсь. Он просто хотел проверить, смогу ли я сдержать слово. И как только я смог нормально передвигаться и разговаривать, он привез меня на квартиру к этому Миямото. Конечно, звали его иначе, но какая разница? Миямото помог мне поступить в институт – я там оказался единственным иногородним на всем курсе. И он же взялся обучать меня кэндо всерьез.

– Надо же… я не знала, что вы институт окончили, да еще в Москве…

– Что, казался тебе тупым амбалом с куриными мозгами? – снова усмехнулся Акела. – Внешность обманчива, Аля. Ты вот тоже выглядишь взбалмошной папиной дочкой, а присмотришься – умная, самостоятельная и серьезная. Если не вспоминать полет из окна, – не удержался он от шпильки в мой адрес, и я улыбнулась:

– Ну, хватит уже… И что же – так с тех пор и практикуете?

– Так и практикую, – кивнул он. – Преподавать в университет меня не взяли – ну, понятно, куда с таким лицом. И остался я с дипломом, без жилья и без денег на улицах родной столицы. Опять же Миямото выручил – устроил охранять негласно одного «цеховика», тот подпольный цех держал по пошиву джинсов. Несколько лет я его охранял, пока не заметил меня человек один… Заметил и к себе переманил. И не пошел бы я, да оказался он ценителем старинного оружия, разбирался в нем. Сама понимаешь – сердце дрогнуло.

Я кивнула. Меня уже настолько увлек разговор, эта неожиданная откровенность Акелы и то, что он разговаривает со мной как со взрослой, как с равной, что я думать забыла про химию, экзамен и предстоящий выпускной. Все казалось таким мелким и далеким…

– Да вот только оказалось, что человек этот так же плотно связан с криминалом, как я с кэндо. Но выхода уже не было – я дал слово защищать его. И понеслось… Ты прости, что я тебе это рассказываю, Аля, но ты умная девочка… я знаю, что ты поймешь.

– Конечно… я в этом с семи лет живу. С того дня, как папа вышел из тюрьмы в последний раз. Даже раньше – когда Семен не поделил что-то с сыном одного тут… да вы его знаете наверняка – Витя Меченый.

– Знаю, как не знать. Скажи, ты никогда не хотела уйти от отца, жить отдельно, не касаясь его никак?

Вопрос застал меня врасплох. Даже себе я стыдилась признаться, что несколько раз мечтала – вот вырасту, уеду отсюда и даже не скажу, где я. Нередко в детстве мне доставались обидные прозвища и комментарии типа «дочь зэка», «девочка, чей папа сидит в тюрьме» и всякое такое. Я поступала тогда единственным доступным мне способом – если это говорили дети, я дралась. До крови, впадая в непонятную и жуткую ярость. А если взрослые – мстила, как мстят дети. Это могла быть сосновая сера на ворсе новой шубы, подпиленный каблук оставленных учительницей в классе туфель, да просто кнопки на стуле или вбитый снизу в тот же стул гвоздь. Я никому не спускала обидных слов, но в душе страдала и мечтала о том времени, когда мне не придется зависеть от отца.

Но признаваться в этом стыдно даже сейчас, даже Акеле – получалось, что я, живя в отцовском доме и пользуясь всем, что он мог мне дать, втайне мечтаю сбежать, потому что ненавижу все это.

Я неопределенно пожала плечами, и Акела продолжил:

– Я хотел уйти от своего хозяина, очень хотел – хотя он мне был как отец. Но то, чем приходилось заниматься… И решил вопрос о моем уходе, как ни странно, Серж… Но это я тебе сейчас не буду рассказывать.

– Почему?

– Потому что рано пока, – улыбнулся он. – Так что с выпускным?

Разумеется, я сдалась…

Перспектива провести целую ночь бок о бок с человеком, о котором я грезила, была столь заманчивой, что я готова была ради нее даже терпеть выпускной, одноклассников, учителей, пафосные длинные речи с дежурными словами – что угодно. Лишь бы он был рядом, смотрел на меня, держал за руку. Мне хотелось танцевать с ним – длинные медленные танцы в темном зале. С ним – взрослым мужчиной, а не с прыщавыми одноклассниками.

Двухтысячные

Осадное положение в доме длилось и длилось. Я тихо сходила с ума – каждый день одно и то же. Папа поправлялся медленно, но с каждым днем все настойчивее старался выудить у меня хоть какие-то сведения о происходящем за пределами нашего поселка. А однажды и вовсе велел позвать к нему Славку.

С этой новостью я сразу помчалась к мужу. Сашка только плечами пожал:

– Ты ведь понимаешь, что его все равно не отговорить.

– А ты понимаешь, надеюсь, что будет, если сейчас он узнает о провале тендера?

– Аля, он узнает рано или поздно. Сегодня мы хотя бы можем свести к минимуму последствия: Фо незаметно накапает ему успокоительной настойки, и все.

– То есть ты считаешь, что я должна позвать Славку?

Акела встал из кресла, в котором сидел до этого с газетой, и взял меня за плечи:

– Аленька, ты взрослая девочка. Неважно, что считаю я, важно, что попросил сделать твой отец. А значит, ты позвонишь и попросишь брата приехать.

– Но ты же сам говорил, что никто не должен знать… – он наклонился и закрыл мне рот поцелуем.

– Аля, делай, как велел отец, – бросил, оторвавшись, и подтолкнул меня к двери.

Я вышла из его кабинета в полной растерянности. Муж явно что-то замышляет, но что именно – понять я не могла. Ладно, надо звонить.

Славка крайне удивился, когда услышал, о чем я прошу. Правда, я не сказала, что папа хочет его видеть – наврала, что это у меня срочное дело, а я простужена.

– Хорошо, приеду.

Я положила трубку и машинально потянулась к пачке сигарет. Выражение лица Акелы не давало мне покоя. Он скрывал от меня что-то…

– Аля, ты где?

– В гостиной, – откликнулась я.

– Во сколько приедет Слава?

– К шести.

Саша обнял меня и приподнял над полом:

– Я давно не говорил тебе одну вещь…

– Какую?

– Простую, Аленька. Со всеми этими делами нет даже времени сказать тебе о том, как сильно я люблю тебя.

От его слов мне стало тепло и хорошо внутри. Возможно, Саша не умел говорить красивых слов по-русски, зато много и часто говорил мне о чувствах на китайском или японском. Мне очень нравилась неторопливая вязь этих выражений, мягкие звуки и выражение лица, с которым Саша произносил их. Не знаю, кому как, а мне необходимо восхищаться любимым человеком, находить в нем что-то такое, чего нет больше ни в ком. Муж давал мне такую возможность. Да и к чему слова – делами он доказывал свою любовь чаще и сильнее.

– Аленька, когда Слава приедет, будь добра, посиди в спальне, хорошо?

Я моментально вскипела – так вот к чему он запел о любви!

– Да? И с чего бы?

– Аля, прошу тебя сделать так, как я сказал, – тихо, но твердо повторил муж, и я потеряла желание спорить и ссориться.

– Хорошо.

– Вот и умница.

Он поставил меня на пол и снова поцеловал. Меня не обманула эта нежность. Хорошо же – не хочешь по-доброму, значит, зайду с другой стороны и все равно узнаю, что ты задумал.

Славкин «Мерседес» ввалился во двор ровно в шесть вечера. Уже начало темнеть, охранник включил фонари, и двор освещался ярко, как арена цирка на параде-алле. Славка вышел из машины, покачиваясь. Ничего себе, совсем обнаглел – за руль пьяный, да в такую даль через два поста! Не иначе стодолларовую бумажку в права вкладывает, чтоб сразу и без алкотестера…

Я быстро поменяла место дислокации и перебежала в комнату, где жил доктор Фо – как раз водитель увез его в город за какими-то травами. Там я припала ухом к розетке и замерла, боясь шевелиться. Слышался сперва только голос Саши, потом хлопнула дверь, и тут же ручка замка в комнате Фо задвигалась. Я зажала рот ладонью, чтобы сдержать приступ смеха – Акела неплохо знал мою привычку подслушивать, однако не учел, что я давно уже не попадаюсь на мелочах вроде незапертой двери.

Мне пришлось ждать довольно долго – видимо, там, внизу, мой муж либо пытался вразумить моего братца, либо уже откачивал его после обморока, связанного с известием о том, что вызвала его не я, а папа.

Но вот наконец заскрипела лестница – вес Славки приближался к ста шестидесяти килограммам. Значит, идут. Я снова метнулась к розетке, но – о, черт! – папина кровать стояла у противоположной стены, а слабый голос не доносился до меня. От досады я готова была расплакаться. До моего уха доносилось только невнятное бормотание Славки и ровный, но очень уж тихий голос Акелы – ни слова невозможно разобрать. О чем можно говорить так долго?! И не станет ли папе хуже – ведь Фо нет дома, а я не врач, я анатом. Серьезно, с живыми людьми всегда столько проблем, а то, с чем имею дело я, это уже не люди, даже не оболочка – просто отпрепарированный материал, и отношусь я к этому абсолютно спокойно. Хотя вот если бы мне на первом курсе кто-то сказал, что я выберу своей профессией именно анатомию, я бы упала прямо на мраморный пол между огромными ваннами. Моя первая встреча с трупом была ужасна – я еле успела добежать до туалета. Потом еще несколько занятий слезились глаза от едкого запаха формалина, а в желудке все переворачивалось при одном взгляде на грязно-серую массу с выделенными венами и артериями, но потом прошло и это, а к шестому курсу я поняла: вот то, чем я бы хотела заниматься. Так и оказалась я на кафедре нормальной анатомии, и работала с удовольствием, хоть и была строгим преподавателем. Но я искренне считала, что врачу знание анатомии необходимо, как умение дышать, а потому заставляла своих студентов заниматься до пота.

Но почему, почему Славка и отец говорят так долго?! Как же обидно, что ничего не слышу!

Дверь соседней комнаты гулко бабахнула, и по лестнице раздались шаги. Кто? Славка или Акела? Кто ушел? В соседней комнате было тихо. Черт, как же выйти и узнать?

Я подошла к окну и отодвинула занавеску. Славка, шатаясь, шел к «Мерседесу» по залитому светом двору. Ему оставалось несколько шагов, он уже и ключи вынул, как вдруг словно запнулся и завалился набок. Поскользнулся, что ли? Тогда почему не поднимается? Сломал ногу? И ведь не шевелится!

Пока я строила догадки, к Славке подошел охранник Игорь, присел, на секунды загородив от меня голову лежавшего неподвижно брата, но потом резко вскочил и побежал в дом. Я кинулась к двери, забыв об осторожности и о том, что могу сейчас выскочить прямо на мужа.

– Акела! Акела! – орал Игорь снизу. – Спустись!

Я успела пробежать к дверям нашей спальни и сделать вид, что там и сидела, а вышла только на крик. Саша выбежал из папиной комнаты и метнулся мимо меня вниз. Я последовала за ним, выбежала во двор и ахнула – Славка по-прежнему лежал у машины, завалившись набок, а вокруг головы растеклось темное пятно.

Я завизжала, кинулась к брату, но Акела перехватил меня и сильно встряхнул:

– Иди в дом!

– Пусти! Он мой брат!

– Аля! Я сказал – иди в дом, здесь может быть опасно! – громыхнул муж, и я поняла, что больше упираться нельзя, но осторожность мне почему-то изменила:

– Да?! А тебе – не опасно?!

– А я – мужчина.

– Большое преимущество!

– Аля! Уходи, я тебя прошу! Уходи, не усложняй! Это снайпер, и кто знает, ушел он уже или еще нет! Хочешь лечь рядом с братом?

Даже в том возбужденном состоянии, что я находилась, этот вариант не казался мне пределом мечтаний…

– Я… я к папе…

– Не говори ничего, я сам.

Он подтолкнул меня к крыльцу, и я послушно пошла, задержавшись на нижней ступени на секунду, чтобы обернуться и посмотреть на Славу. Отец пережил собственного сына – кто бы мог подумать…

Из открытых настежь ворот в сторону леса бежали трое охранников, вслед за ними выскочили машины – кто-то кинулся перекрывать выезды из поселка. Акела что-то кричал и махал рукой в направлении, откуда примерно был произведен выстрел. Такая бурная деятельность – а Славку уже не вернешь. Если бы сегодня он не приехал сюда, был бы жив.

Я вдруг почему-то вспомнила, как брат приходил домой с тренировки, бросал в угол большую спортивную сумку с формой и шел в душ. Долгое время из-за двери раздавался шум воды и пение – у Славки был прекрасный бархатный голос. Выйдя, он долго стоял перед зеркалом, чуть согнув ноги в коленях – зеркало висело низковато, и долговязый Славка не мог видеть себя целиком – и тщательно причесывал темно-русые, как у мамы, волосы. Летом он часто выходил вечером во двор с гитарой, вокруг него сразу собиралась стайка парней и девушек из соседних домов. Прихлебывая из бутылки «Жигулевское», Слава пел песни – одну за другой, а благодарные слушатели восхищенно смотрели ему буквально в рот.

Я едва не заплакала от этих воспоминаний – теперь никогда уже Слава не тронет струны. Никогда…

Нет, нужно взять себя в руки и не заходить к отцу с опрокинутым лицом – он и так наверняка взбудоражен визитом Славы.

К счастью, папа спал – чудесные капли доктора Фо вовремя подействовали, ничего не скажешь. Я в душе поблагодарила мужа за то, что он сделал, и устроилась в кресле в комнате отца, забравшись с ногами и укутавшись мягким пледом. Хорошо бы еще молока стакан и успокоительное, а то трясет меня, как в лихорадке, но беспокоить Галю уже неудобно – немолодая женщина, и так весь день на ногах. И тут до меня донесся Галин вой. О, черт – ведь это тело Славки в дом занесли… Как я не сообразила, что Галю надо предупредить!

Я соскочила на пол, проверила, не проснулся ли отец, и побежала вниз, не забыв плотно закрыть дверь.

Галя рыдала на полу в гостиной, где на большом куске полиэтилена лежало тело моего брата. Мне снова стало не по себе при виде развороченного выстрелом виска.

– Теперь-то можно? – с вызовом спросила я у вскинувшегося при моем появлении мужа, и тот отошел к окну, задернул шторы.

Я опустилась на пол около Гали, обхватила ее за плечи и уткнулась носом в плечо, обтянутое сатиновым цветастым халатиком – домработница собиралась мыть комнаты на втором этаже. Галя неловко развернулась и прижала меня к груди:

– Санюшка… как же это такое… со Славочкой-то? Господи, душенька страдальческая…

Она рыдала так, что у меня заходилось сердце. Я гладила вздрагивающие плечи, седоватые волосы, выбившиеся из всегда аккуратной шишки, и шептала:

– Галя, Галечка, ну, не надо… не надо… тебе плохо будет, Галечка…

На меня с удивлением смотрели охранники – чужая, по сути, женщина убивается по покойнику, а я, родная сестра, сижу с сухими глазами. Но я действительно никогда не плакала. Единственным исключением стала та история с потерей ребенка. После этого никто и никогда не видел влаги на моих глазах. Наверное, занятия стрельбой сделали меня более жесткой, чем положено женщине. Как, в общем, и мое вполне мужское увлечение байком и связанная с трупами работа. Сентиментальность мне незнакома.

Акела не смог выдержать, решительно встал, поднял Галю, потом меня и подтолкнул к выходу:

– Галя, оставьте уборку, это сейчас не нужно. Аля, проводи ее в комнату, дай лекарство и возвращайся. Ты мне нужна.

Я уложила Галю на кровать в ее комнате, накапала сердечного, посидела пару минут, пока она сама не сказала:

– Иди, Санюшка, иди… ждет ведь…

– Галечка, ты не плачь только, ладно? – Я поцеловала ее в щеку и пошла к двери. – Потом еще зайду, посмотрю, как ты.

В гостиной был только Саша. Он по-прежнему стоял у окна и рассматривал что-то во дворе. Я подошла, обхватила его за талию и тоже посмотрела на улицу. Славкин «Мерседес» так и стоял на прежнем месте, а около него – темное пятно…

– Надо ребятам сказать, чтобы замыли до утра, – словно поймав мой взгляд, сказал муж. – Аля, теперь самое сложное. Нужно сказать отцу и делать что-то с телом.

– Отцу нельзя… ты ведь понимаешь! Он узнал про тендер?

– Да.

– О… Если ему сказать теперь вдогонку и о гибели Славки – я не поручусь за последствия, – простонала я, хватаясь за голову. – Саша, что делать, а? Скрывать нельзя – и говорить…

– У нас есть время до утра.

– Ты хочешь сказать, что до утра?.. – Я не смогла произнести слово «труп» применительно к брату, язык не повернулся, но когда Сашка кивнул, мне стало и вовсе не по себе.

Всю ночь в доме будет лежать… тело. Мертвое. Бывшее раньше моим братом. Кошмар…

– Аля, выхода нет. Увезти его сейчас в морг я не могу – нужно дождаться утра и позвонить человеку. Мы не можем выбросить его во двор, правда?

– Правда… – откликнулась я, не представляя, как буду спать сегодня. Скорее всего – никак…

Я ушла наверх, к себе в спальню, по дороге проведав отца. Он по-прежнему спал, и его ровное дыхание успокоило меня – значит, с ним все в порядке. Из своей комнаты выглянул Фо, улыбнулся. Без пенсне его лицо казалось растерянным, а маленькие глазки – слепыми:

– Фсе порядку, Сася?

– Да, Фо, все в порядке. Спасибо вам за настойку, папа спит.

– Карасё, – кивнул Фо. – Сьпаконая ноця.

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Везучий Фо – ляжет сейчас в постель, выключит лампу и уснет. А я вот… вряд ли. Хоть бы Саша пришел скорее – в его присутствии всегда спокойнее и легче.

Я уселась на кровать к самой спинке, обхватила себя руками и задумалась. Похоже, на нашу семью объявили охоту. Интересно, кто перешел кому-то дорогу – папа или Акела? Судя по гибели брата – отец все-таки. Акела поклялся мне, что все его проблемы решились в тот день, когда я… когда мы с ним… Господи, ну надо же – два года прошло, больше даже, а все равно так невыносимо больно, что я не могу даже подумать о том, что произошло со мной, не могу произнести вслух. А Сашка винит во всем себя…

– Аленька, не спишь?

Я вздрогнула и повернулась к двери. На пороге стоял муж, держа в руке стаканчик с темной жидкостью.

– Что это?

– Это настойка от Фо. Выпей, Аленька, это поможет уснуть.

Я послушно взяла стаканчик и проглотила горьковатую жидкость. Сашка раздевался на фоне темного окна, и я невольно залюбовалась. Для своих лет муж мой выглядел настолько потрясающе и был в такой физической форме, что не каждый мой ровесник мог бы сравниться. Мне всегда нравились мужчины с широкими плечами, мощной спиной и руками. Сашка вызывал во мне бурю эмоций всякий раз, когда я видела его. Никакие изъяны лица не могли затмить физической красоты моего мужа. Ну и, кроме того, он чертовски умен и изворотлив, что, разумеется, делало его в моих глазах еще более привлекательным. Более всего меня занимала его татуировка – настоящая якудзовская роспись, а не то, что набивают умельцы в наших салонах. Правильная татуировка со смыслом и значением у каждого элемента, делавшаяся почти десять лет, как и положено настоящей якудзовской тату. Она покрывала всю спину до бедер и грудь, как обтягивающая майка. И где-то внутри, в кольцах дракона на груди слева, иероглифами было вбито мое имя… Единственное нарушение, которое позволил себе мой муж сразу после нашей свадьбы. И еще профиль оскалившегося волка на руке. Но это не противоречило традиции – второе имя набивалось в виде картинки. Акела – волк…

Двухтысячные, начало

Я прибежала домой из больницы счастливая и готовая обнимать весь мир. Заметив на вешалке пальто мужа, закричала прямо с порога:

– Са-а-аша!

– В чем дело? – муж спускался по лестнице, и вид у него был заспанный – видимо, приехал рано и прилег.

– Иди сюда! – потребовала я. – Ближе!

– Аль, ну что за игры? – не совсем довольно поинтересовался Саша, но требования выполнил и даже взял меня на руки. – Так пойдет?

– Да, так совсем идеально. – Я обхватила его за шею, прижалась и зашептала в ухо: – Сашка, а ведь я ребенка жду…

Руки, крепко державшие меня, чуть дрогнули. Акела вдруг запрокинул голову и издал такой рык, словно и в самом деле был волком:

– А-а-а!!! Алька моя!!!

– Ой, не кричи, – засмеялась я, прижимаясь к мужу еще крепче и чувствуя, как заколотилось его сердце. – Представляешь, месяц меня по утрам тошнило, а я даже подумать не решалась, что это – то самое! А сегодня мне прямо на занятиях стало плохо, преподаватель отправила в поликлинику, а терапевт – к гинекологу. Саш, скажи – ты рад, а?

Он молча вжался в меня лицом, и это все сказало лучше слов.

Вечером мы сидели в гостиной – я в кресле, укутав пледом ноги, а он – на полу около меня. Верхний свет потушен, тускло подсвечивали две длинные лампы, вмонтированные в специальные ниши между плинтусом и стеной. В комнате все дышало уютом и покоем, я расслабленно дремала, опустив руку на плечо мужа, а он смотрел что-то по телевизору.

– Саш…

– Угу, – погладив мою руку, но не оторвав от экрана взгляда, пробормотал он.

– А ты кого хочешь? Хотя, наверное, глупый вопрос, да? Мужчины всегда мальчика хотят…

– Аленька, в моем возрасте мужчины хотят ребенка – и неважно, какого он будет пола, лишь бы был здоров. Конечно, мальчик – хорошо. Но и девочка тоже здорово. Давай не будем говорить об этом, – попросил он. – Я такой стал суеверный, все время боюсь помечтать о чем-то – вдруг сглажу.

Я рассмеялась и потрепала его по макушке, намотала на палец неизменную косу. Мой такой взрослый муж временами напоминал мне мальчика, и в такие моменты я испытывала к нему необъяснимую нежность и тягу. Хотя… я любила и хотела его любого – и жесткого, и вот такого – трогательно-расслабленного.

– Режим, Аля. Уже половина двенадцатого. И не кури – с ума сошла! – заметив, что я тянусь к пачке, совершенно уже другим тоном рыкнул Саша, и я мгновенно убрала руку.

– Все-все… бросаю, ты прав. Это не дело – травить маленького.

Я бросила и курить, и пропускать бокал красного вина перед ужином, и ездить на мотоцикле – ключи от него сразу же перекочевали на связку к Акеле, а уж оттуда без его ведома их не срезал бы даже Копперфильд. В институт и обратно меня теперь доставлял водитель, еда в доме стала исключительно диетической и здоровой, что в общем-то меня не расстраивало. Папа тоже поддался всеобщей истерии, и Семен, и даже Слава, обычно отстраненный от семейных дел своими проблемами с пьющей все сильнее Юлькой.

Единственный человек, за чьими переменами я наблюдала с удивлением, был мой муж. Я никогда не думала, что Акела, такой суровый внешне, такой собранный и беспощадный, будет сюсюкать со мной, носить на руках и заваливать цветами. Не было ни единого дня, чтобы он приехал домой без букета. Дом был буквально набит сверху донизу моими любимыми белыми лилиями, а в холодильнике не переводились зеленые яблоки и черника, которую я любила больше других ягод.

Я купалась во внимании и любви, чувствовала себя самой счастливой и с нетерпением ждала того момента, когда смогу положить на руки мужу нашего сына. В том, что у нас родится мальчик, я была уверена так, словно в голове моей находился аппарат УЗИ.

Когда-то тетя Сара говорила, что счастье и горе рука об руку ходят, но мне эта фраза всегда казалась какой-то нафталиновой. Ну что значит – рука об руку? Когда есть счастье, как-то не думается о том, что оно внезапно может закончиться, оборваться. Нет же, оно будет длиться вечно – и попробуйте доказать обратное! Я всегда буду молода, любима, рядом будет Саша и наш малыш – он ведь скоро родится. Вся дальнейшая жизнь рисовалась мне исключительно в радужных цветах. До тех пор, пока не нашелся человек, окрасивший мое будущее в черный – с кровавыми разводами…

Если бы Сашка намекнул мне, если бы только хоть раз обмолвился, и я была бы начеку. Но он промолчал…

…Лобовое стекло машины осыпалось в салон как-то совсем уж внезапно, и водитель Миха умолк на полуслове, ткнувшись лицом в руль. Я даже не сразу поняла, что происходит, – мы только что отъехали от последнего супермаркета на самой окраине города и направились на трассу. Машина встала как вкопанная – умирая, Миха успел нажать на тормоз, и я отлетела вперед, тут же возвращенная к спинке сиденья ремнем безопасности.

– Миха, Миха, ты чего? – Я затрясла его за плечо, но от прикосновения он завалился набок к дверке, и я в ужасе отпрянула – лоб водителя украшала дыра, а от нее вниз стекали струйки крови.

Пока я лихорадочно пыталась найти в сумке телефон, одновременно второй рукой отстегивая ремень безопасности, чтобы выйти, дверка с моей стороны открылась, и сильные руки выдернули меня наружу.

– В машину ее, быстро, и отваливаем, – скомандовал кто-то за моей спиной. Я попыталась повернуться и посмотреть, но получила удар по шее сзади.

– Не рыпайся, поняла? – сказал державший меня. – Вперед иди.

– Машину подальше в лес загоните, – распоряжался невидимый мне человек, в чьих руках сейчас находилась моя жизнь.

Меня держали сзади за шею и за руки так, что я не могла пошевелиться. Услышав шум двигателя, я поняла – машину сейчас угонят в лес, и ее долго никто не найдет…

– Шагай давай, че встала-то, – грубо толкнул меня вперед мой конвоир, и мне пришлось подчиниться.

Я оказалась в грязной темно-серой «Вольво» с заляпанными грязью номерами. По бокам от меня уселись двое в спортивных костюмах и натянутых на лица черных трикотажных масках. Окна они тут же завесили куртками, а меня заставили нагнуться и упереться лбом в колени. Эта поза оказалась для меня невыносима – уже наметившийся живот мешал.

– Можно, я сяду прямо? Мне так неудобно, – спокойно, чтобы не раздражать их и не провоцировать, попросила я. В ответ раздалась жутчайшая матерщина и категорическое:

– Ни хрена, не сдохнешь.

Ехали долго, я, совершенно дезориентированная и страдающая от неудобной позы, даже не могла понять, возвращаемся ли мы в город или едем куда-то в пригород. Из машины меня вытащили стремительно и почти бегом поволокли куда-то – я успела только заприметить ряды аккуратно обрезанных и побеленных до половины ствола фруктовых деревьев и голые проволочные дуги теплиц – похоже на дачный поселок или садовое общество. Но какое и где? Их вокруг города и на расстоянии ста километров – пруд пруди. Да и что даст мне это знание… Мне не закрыли глаза – и это плохой признак. Значит, не собираются оставлять в живых, не боятся, что запомню, опознаю… Черт, как страшно умирать…

Я оказалась в прихожей небольшого домика, где были расставлены садовые инструменты, висели какие-то старые куртки и брюки, в углу стояло ведро с углем – зима все-таки. Из комнаты так и веяло жаром натопленной русской печи. Меня подтолкнули сзади в спину, и я, споткнувшись о порог, на четвереньках влетела в комнату и растянулась на стареньком вытертом ковре, больно ударившись животом. Едва собралась подняться, как в спину мне уперлась чья-то нога:

– А вот так и лежи, хорошо.

Голос был совершенно незнакомый, я всю дорогу перебирала в уме возможных похитителей из «местных» и не могла представить, кому из них могла понадобиться. Ни папа, ни Акела не говорили ни слова о каких бы то ни было проблемах или разборках, хотя обычно всегда держали меня в курсе – на всякий случай.

– Слушай, а чего ж ты мелкая такая? Тебе хоть восемнадцать-то есть? Или Акела на малолетку подписался? – хохотнул тот же голос, и я подумала, что это, видимо, по Сашкину душу граждане. – Ну, что молчишь?

– Мне двадцать два.

– Ууу, взросленькая, – совсем развеселился незнакомец. – Ладно, хорош, вставай уже.

Он убрал ногу и помог мне подняться. Я машинально ухватилась за живот и охнула, и незнакомец сразу все понял:

– О, редкая удача. Наследника ждем? Волчат плодим?

Я промолчала, хотя очень хотелось вцепиться ему в лицо. Я уже успела рассмотреть его – худой, высокий, но широкоплечий, с мелкими чертами лица, тонкими усиками и пышной седой шевелюрой. Одет просто, но джинсы и свитер явно хорошей фирмы, да и тяжелые зимние ботинки на грубой подошве тоже не китайского производства. На безымянном пальце мужчины блестел крупным бриллиантом перстень – почти такой, как у моего отца, и мне стало нехорошо. Я прекрасно знала, кто носит такие… Но что за дела у него с Акелой?

– Как же ты вляпалась так, детка? Неужели Клещ уберечь дочку не мог? Любовь, ага? – с издевкой продолжал допрос незнакомец.

Я молчала. Мне никак не удавалось понять, какую манеру поведения избрать – то ли давить на жалость, то ли начать потихоньку буреть. Но и то, и другое, насколько я видела, одинаково безрезультатно и опасно. Что буду молчать, что огрызаться – одинаково получу.

– В общем, так, – незнакомец уселся в кресло, закинул ногу на ногу и взял сигару. Ну, турист в альпийской деревне, не больше и не меньше! – Сейчас я тебе дам телефон, ты позвонишь мужу и попросишь его приехать.

– Нет, – это была моя вторая реплика за все время, и она не понравилась хозяину.

– Нет? А ты хорошо подумала?

– Да.

В животе что-то ухнуло, и я испугалась за ребенка. Но даже этот страх не заставил меня изменить решения. Наверное, в тот момент я потеряла голову…

– Думаешь, если будешь тут в партизанку на допросе играть, так лучше кому-то сделаешь? Сразу говорю – нет. И пузо твое меня не остановит – один черт я тебя кончу, в лицо ты меня видела.

– Нет.

Я не знаю, что заставило меня упираться, почему я не согласилась на его требования. Хотя – почему не знаю…

Я не могла предать Сашку – потому что он бы меня не предал. А папа всегда говорил: худшие люди – малодушные, трусливые предатели, об них даже «финку» не пачкают. Как я могла…

Он протянул мне телефон:

– Не дури, звони. Или надеешься, что папкины быки во главе с твоим волчарой сюда нагрянут? Не нагрянут, не жди. Не доводи меня до греха, не заставляй убивать неродившегося волчонка – звони.

– Можно подумать, если я позвоню, будет иначе. – Я почему-то совсем перестала бояться, а потому говорила спокойно и свободно, вроде как и не о себе. Наверное, когда чувствуешь, что нет выхода, наступает апатия.

Сзади произошло какое-то движение, я хотела повернуться, но не успела – на голову мне нацепили полиэтиленовый пакет, а чьи-то руки усадили на стул и защелкнули наручники, крепко зафиксировав запястья к перекладинам спинки. Пакет сбоку затянули чем-то вроде медицинского зажима, и через какое-то время я начала задыхаться. Мне казалось, что я вот-вот умру от недостатка воздуха, что глаза наливаются кровью и этой же кровью затягивается все пространство внутри пакета. Зажим сняли, пакет приоткрыли, но оставили на голове, и я услышала голос:

– Ну что? Так доходчивее? На, звони, – я увидела перед собой телефон. – Я наберу номер, а ты будешь говорить.

– Н-нет… – прошептала я, едва не теряя сознание.

– Ах, нет? Продолжаем.

Пакет снова намертво захлестнулся на горле. На этот раз я почувствовала, как из правого уха потекло что-то теплое и липкое, а слышать я вдруг стала гораздо хуже. Потом все стало черным.

Я очнулась от того, что по лицу и шее текла вода, попадая за воротник свитера. С трудом разлепив веки, поняла, что пакет сняли. На белом свитере от правого плеча вниз тянулись буро-красные дорожки.

– И сейчас не будешь звонить?

Я с ненавистью посмотрела на седоволосого и подумала, что он правильно поступил, велев приковать меня к стулу – иначе вот сейчас я собрала бы все силы и вцепилась ему в горло.

– Не буду…

– Ты сама выбрала.

Он развернулся и кивнул стоявшему в дверях парню с автоматом:

– Давай.

– Я… я не могу… – Парень попятился.

Седоволосый вырвал у него из рук автомат, выругался длинно и развернулся ко мне. Я закрыла глаза, готовясь к тому, что сейчас произойдет. Двадцать два года – немного же я пожила… Ничего не успела, ничего – даже диплом получить. И ни папа, ни Акела, ни братья не узнают, где я и что со мной случилось – не зря здесь так топят печь, это самый простой способ избавиться от трупа. Потом яблоньки хозяин удобрять будет. Господи, какой бред в голове, разве об этом думают перед смертью? Откуда мне знать – о чем…

Ничего не происходило, и я осторожно открыла глаза. Седоволосый набирал номер, стоя лицом ко мне. Набрав, зажал трубку плечом и взялся за автомат, но не как для стрельбы, а за дуло.

– Акела? Привет, сынок. Узнал? Да, это я, Серж. С того света звоню. И не один я. А вот сейчас услышишь… – Он размахнулся и ударил меня прикладом в живот. Я закричала, стараясь как-то сгруппироваться на стуле, прикрыть себя. – Страшно, да? А это и будет твоей расплатой за все. Я сперва думал – тебя отыщу и кончу, а теперь – не-ет! Живи долго – сколько сможешь. Я отниму у тебя самое дорогое – жену и неродившегося волчонка. – Еще один удар, и мои глаза заволокло кровавой пеленой боли. Я больше ничего уже не слышала и не видела, только считала удары – пока могла…

Страшная боль во всем теле… болит так, словно в меня всадили тысячи осколков. Я не могу пошевелиться, не могу встать – больно. Что со мной, где я? Обведя глазами пространство, замечаю стойку для капельницы, еще одну кровать у противоположной стены – она пуста. В углу – раковина, рядом – высокий деревянный стол и на нем – флаконы с прозрачной жидкостью и лоток, прикрытый клеенкой. Пахнет чем-то неприятным и острым – каким-то дезинфицирующим раствором. Больница…

Я жива… Почему я не испытываю никаких эмоций? Со мной что-то произошло, но я не помню никаких деталей, кроме вот этой нечеловеческой боли. Болит внутри, как будто там все разорвано… Внизу живота что-то приклеено, скашиваю глаза – повязка. А… как же ребенок?! Как мой ребенок?! Я кричу во все горло, срываясь на хрип, и тут же вбегает медсестра. Сев на кровать около меня, она жмет кнопку на стене, а сама гладит, гладит меня по голове:

– Т-с-с! Не надо так, не надо… все пройдет, моя хорошая…

Она годится мне в мамы и напоминает жестами маму – хотя та редко гладила меня по голове. Братьев – чаще, а меня… Мне так не хватает тебя, мама… Зачем ты меня бросила? В голове все в кашу, вперемешку, мысли путаются, зацепляются друг за друга, как крючки. Как же мне больно…

– Елизавета Петровна, да что ж вы тут наглаживаете ее?! Добрым словом решили лечить? – Возмущенный женский голос где-то за спиной медсестры, но я не вижу говорящую. – Вы видели, кто ее привез? Хотите проблем? – шипит она так громко, что я тоже это слышу. О, я отлично понимаю страх в голосе. Наверняка кто-то из папиных – или он сам – явились сюда и застращали персонал.

– Нет, не хочу. Но она плачет.

– Тут заплачешь! – Рядом с кроватью оказывается вторая женщина в халате, похожая на огромный белый дирижабль. – Сделайте ей укол скорее.

Пожилая медсестра направилась к столу, взяла из лотка шприц и ловко уколола меня в вену. Снова села рядом, погладила по руке и повернулась к врачихе:

– Надежда Васильевна, и что же – совсем?.. Никогда? Ни единого шанса?

– У нее теперь никогда не будет детей. Ей просто нечем их рожать, – и она удалилась, на пороге обернувшись: – Елизавета Петровна, вы уж побудьте с ней до прихода ночной смены, ладно? Мало ли… очень не хочется неприятностей.

– Конечно, побуду.

Стук закрывшейся двери – и тишина. Снова тишина, белые стены, белый халат, белый свет от потолочной лампы… я не могу больше… Что она сказала, эта толстуха? Что именно она сказала?! Я не успеваю додумать и понять – засыпаю.

Сон не принес облегчения – только очень сильно разболелась голова. Хотелось пить, но рядом никого. Я снова закрыла глаза.

«Нам нужно красиво и аккуратно пройти по тонкой дощечке от даты рождения до даты смерти, чтобы не навернуться в пропасть раньше времени». К чему я вдруг вспомнила эту фразу? Зачем мне теперь пресловутая дощечка, с которой мой отец сравнивал жизнь? В памяти вдруг начали всплывать какие-то события, удары, боль. Меня куда-то несли, кто-то кричал, что-то горело и отвратительно пахло. Этот запах вызывал приступы тошноты… Потом – огромные яркие лампы над головой, приглушенные голоса, металлический стук каких-то предметов – и снова тишина и темнота. И фраза – «У нее теперь никогда не будет детей. Ей просто нечем их рожать… никогда… нечем… никогда…».

Внезапно до меня дошло – так вот откуда повязка… у меня больше нет ребенка. Больше того – я теперь вообще не женщина. Горло перехватило, из глаз потекли слезы. Как жить – после всего? Акела так ждал этого ребенка… Мы ждали сына… конечно, никто не мог поручиться, что родится мальчик, но я была так уверена – ведь Сашка хотел сына. И вот – ничего… ничего! Мне незачем больше жить.

Я с трудом встала и побрела к посту. Девчонки о чем-то трепались, но, увидев меня, обе разом воскликнули:

– Ой, зачем же вы встали?! Постельный режим!

– Да-да… я сейчас… только спросить… – Я лихорадочно соображала, что такого сделать, чтобы отвлечь их и услать подальше от поста, но в голову ничего не приходило.

– Пойдемте, я вас провожу, – одна из медсестер направилась ко мне, и тут, на мое счастье, загорелись сразу две лампочки вызова. – О господи, прорвало! – недовольно бросила девушка. – Свет, я в седьмую пойду, там послеоперационная, а ты глянь в третьей – поди, опять снотворного хотят. А вы идите в палату, пожалуйста, – обратилась она ко мне и побежала в другой конец коридора.

Вторая девушка тоже пошла на вызов, недовольно бурча что-то себе под нос, а я быстро забежала за пост и начала дергать ящики столов. Как назло, ничего подходящего… Ножницы с остро отточенными концами привлекли мое внимание. Я схватила их и побежала в палату. Заперев дверь на ключ, я уселась на подоконник и вдруг увидела свое отражение в темном стекле. Господи, ведьма… Значит, все к лучшему.

Ножницы никак не желали вспарывать кожу, я злилась, кусала и без того разбитые губы. Наконец, устав бороться, я просто зажала инструмент в кулаке и всадила себе в левое запястье. Обожгло страшной болью, но я почему-то почувствовала одновременно и дикое облегчение – вот и все… Кровь смоет все ужасы. Для верности я слабеющей уже левой рукой повторила процедуру с правым запястьем и окончательно успокоилась. Вот теперь уж наверняка.

Я легла на кровать и начала произносить вполголоса текст странной молитвы, услышанной от тети Сары:

– Барух Ата Адонай, Элохэйну… Мэлэх Ха Олам, Борэ пери Ха гэфэн. Амэн…

С каждым словом мне все труднее было говорить, язык заплетался, а подо мной на постели уже становилось невыносимо влажно и тепло. Руки и ноги же, наоборот, делались все холоднее. Вот и все… все…

В последний раз я увидела лицо Акелы и улыбнулась. У меня все теперь хорошо, Саша. Все хорошо…

Часть 2

Двухтысячные, начало

Что это со мной? Какой дурак привязал меня?! Я пыталась освободить руки и не могла. Перед глазами словно натянули невидимую завесу, мешавшую нормально смотреть. Я никак не могла определить, где я и что со мной. В голове ужасно шумело… Все-таки я услышала звук открывающейся двери и шаги.

Сквозь отвратительную пелену на глазах я пыталась рассмотреть вошедшего и никак не могла – изображение расплывалось, множилось, становилось невнятными пятнами. Голос тоже звучал как бы издалека, усиленный многократно невидимыми динамиками:

– Что, дорогая, пыталась найти кости? Ай-я-яй, а ведь будущий доктор! Неужели так плохо учила скелет, что теперь готовишься к госэкзаменам практическим путем?

Я пыталась привстать, но что-то мешало, удерживало на кровати, не давая сделать почти никаких движений. Прохладная рука коснулась шеи в районе сонной артерии, потом тот же голос произнес:

– Ничего, пульс почти в порядке. Кивни, если слышишь меня.

Я с трудом смогла изобразить подобие кивка.

– Молодец. Сейчас тебе сделают перевязку, а потом впущу к тебе мужа на пять минут.

«Мужа? Какого мужа… ах да – Сашу… не хочу его видеть… так больно… почему мне так больно?»

Молодая полненькая медсестра, чей силуэт расплывался у меня точно так же, как и очертания всех предметов в этой белой комнате, уже ловко бинтовала мои запястья.

– Вот и все, – прощебетала она, поправляя складку на одеяле, и предложила: – Может, укольчик? Болит ведь.

Я совершенно не понимала, о чем она говорит, зачем у меня на запястьях бинты, почему мои руки привязаны к кровати, почему перед глазами все расплывается. Что со мной случилось? И почему так болит живот?

– Ну, как знаешь, – пожала плечами медсестра и вышла.

Я осталась одна в этом белом, давящем со всех сторон помещении. Мне казалось, что стены сходятся все ближе и ближе и вот-вот сомкнутся в глухой столб, который поглотит меня. Может, это будет лучше – раз мне так больно и я ощущаю пустоту внутри?

В тот момент, когда я уже смирилась со своим скорым исчезновением, вдруг открылась дверь, и вошел высокий мужчина в накинутом поверх черной кожанки медицинском халате. Опять белый цвет…

Мужчина, придвинув ногой стул, сел рядом и погладил меня по привязанной к кровати руке.

– Аленька…

Я только сейчас узнала его, узнала по голосу, по черной повязке на глазу. Саша… зачем он пришел, я так не хотела этого!

– Аля, зачем?.. – хриплым, срывающимся голосом спросил он, и я, кое-как сфокусировав взгляд, увидела, как второй рукой он вытирает правый глаз. Саша плакал…

У меня началась истерика, я забилась на кровати, выкрикивая что-то бессвязное – чудовищная картина всплыла в моем на время отключенном лекарствами мозгу, и я вспомнила все. И полиэтиленовый пакет на голове, и улыбочку седоволосого плечистого мужчины с тонкими усиками и холодными глазами, и удары автоматным прикладом в живот… Но даже не это было самым кошмарным. Не это – а моя слабость. Трусость, которая толкнула меня украсть на посту у медсестер ножницы, закрыться в палате и кромсать собственные руки в надежде избавиться от воспоминаний, страданий и, главное, от прозвучавших приговором слов толстой врачихи-гинеколога: «У нее теперь никогда не будет детей». Сейчас муж видит меня такой – с растрепанными волосами, с забинтованными запястьями, невменяемую и плачущую. Как я могла допустить?! Не-ет! Никогда больше я не позволю себе слабости, да я назло этому Сержу теперь жить буду! Назло – а еще лучше будет найти его и посчитаться. Папа всегда учил – не спускай, если чувствуешь, что права. И я не спускала. И сейчас тоже принципами не поступлюсь, хватит.

– Попроси… чтобы отвязали, – еле выговорила я распухшим языком.

Саша вздрогнул, быстро встал и нажал кнопку в изголовье кровати. Почти сразу прибежала та милая медсестричка и, услышав просьбу, с сомнением покачала головой:

– Ну, не знаю… она вон какая шустрая оказалась, в гинекологии-то у девчонок ножницы из ящика увела прямо перед носом почти. Вдруг и тут что выкинет подобное…

– Я отвечаю, – резко остановил поток слов Саша. – Отвяжите.

Девушка с трудом отвязала затянутые мною ремни и вышла, пожав пухленькими плечиками, – выкатилась из палаты, этакая толстенькая гусеничка на коротеньких ножках, обутых в белые шлепанцы на небольшом каблучке. Саша проводил ее взглядом и повернулся ко мне:

– Аленька, я тебя хотел домой забрать, но врач…

– Домой пока не надо, Саш. Я тут с недельку побуду, мне так лучше. – Мне было тяжело говорить и сидеть, даже опираясь о высокую кроватную спинку, но я не давала себе расслабиться. – А потом, когда почувствую, что можно, ты меня заберешь. Могу я попросить тебя?

– О чем? – с готовностью откликнулся муж, и в его лице читалось, что он готов сейчас достать мне алмаз «Кохинор».

– Съезди в институт, попроси отсрочку от сессии.

Лицо Акелы на миг стало растерянным – он, видимо, ожидал, что я попрошу вендетты. Нет уж…

Я попросила Сашку больше не приезжать ко мне – просто категорически запретила. Целыми днями я лежала на постели, уставившись в потолок, или сидела на окне, накинув на себя одеяло, и смотрела вниз, на улицу. Люди куда-то спешили, бежали с озабоченными лицами, их кто-то где-то ждал. У них наверняка были дети. У меня теперь никогда не будет.

Отец приехал один раз – и я ему тоже запретила навещать меня, никого видеть не хотела. В каждом взгляде мне чудилось сочувствие – и это раздражало, убивало наповал. Не надо меня жалеть! Порой же, наоборот, казалось, что окружающие обвиняют меня в случившемся. За что?! Чем я виновата? Тем, что не смогла выбрать между ребенком и мужем?! Да мне никто не дал бы сделать этот выбор! Меня все равно убили бы – даже согласись я сразу позвонить Сашке и попросить приехать.

Я дни напролет грызла себя изнутри, выдумывая все новые и новые оправдания, выискивая мотивы, по которым – «нет», а не «да». Это сводило с ума, и к вечеру я чувствовала себя разбитой и больной. Снотворные глотались, как драже «цветной горошек» – я такие в детстве любила, они стоили тридцать три копейки и продавались в любой булочной, упакованные в синюю коробочку, разрисованную горошинами. Но и это не помогало – ночами я все равно видела кошмары, от которых просыпалась с криком и в мокрой от пота рубашке. Но я не говорила об этом врачу – понимала, что не выпишут, а находиться в тюрьме с белыми стенами и зарешеченным окном больше не могла.

Я провела в больнице неделю, как и планировала. Ровно через семь дней пошла к врачу и потребовала выписать меня. Доктор согласился не без колебаний, считал, что мне рановато покидать больничные стены. Но мне удалось уговорить его и пообещать, что буду приезжать раз в две недели для осмотра. На носу были госэкзамены, и, хоть мне и дали отсрочку, я все-таки собиралась сдавать их вместе со всем курсом. И еще кое-что.

Двухтысячные

«День, другой, дерьмо все то же» – так, кажется, у моего любимого Кинга в «Ловце снов». День-то наступил другой, а вот проблемы остались прежними. Труп Славы, папа в полном неведении… Черт.

Я не стала завтракать, сразу пошла в комнату отца. Он уже не спал, полусидел в постели и читал газету.

– Привет, Кнопка, – улыбнулся он, когда я вошла.

– Доброе утро, папуль, – я поцеловала его в выбритую щеку – личный телохранитель Вася уже побывал здесь раньше меня и привел отца в порядок. – Как чувствуешь себя?

– Ты знала? – вдруг сильно сжав мою руку чуть выше локтя, требовательно спросил отец.

– Знала – что?

– Не туфти, Александра! Про то, что Славка тендер слил – знала?

О, черт… дерьмо-то реально все то же.

– Узнала буквально сутки назад.

– Сутки?! – взревел папа, отталкивая меня. – Сутки – и молчала?!

– А что бы это изменило? Тендер уже проигран.

– Ты не понимаешь, да?! – с усилием отец встал с кровати и схватился за костыль, стоявший у спинки, – Фо привез его специально, чтобы папа мог начать передвигаться. – У меня в собственной семье бардак – разве ты не понимаешь, что это такое?!

– Успокойся, пожалуйста. Уже все равно ничего не исправишь…

– Где?! Где этот поганец?! – бушевал отец, хромая по комнате.

– Этот поганец мертв, Фима, – раздался от двери голос Акелы, и папа, точно наткнувшись на препятствие, остановился и развернулся к нему:

– Что… как ты сказал?!

– Слава убит.

– Кем, когда?! – на глазах становясь беспомощным стариком, пробормотал папа.

Я кинулась к нему, поставила плечо, давая опору. Он тяжело дышал и растерянно смотрел на Акелу. Тот стоял, скрестив руки на груди, и его лицо ничего не выражало – ужасная маска с черным кружком вместо левого глаза.

– Его застрелил снайпер вчера вечером. Тело только что увезли в морг.

– Почему… как вы смели не сказать… вчера?! – захрипел отец, раздирая рукой майку, как будто она душила его. Прореха обнажила синюю «звезду» под правой ключицей и верхнюю часть наколотой ниже церкви. Три купола с крестами – по количеству отсиженных сроков.

– Фима, ты не в том состоянии…

– Не в состоянии?! – загремел вдруг отец, отталкивая меня и устремляясь к Акеле. – Это тебе решать, что ли?! У меня сына убили – первенца моего! А ты… ты… падла, урою!!!

Ему удалось перехватить костыль и с размаху ударить им Сашу по плечу. Мой муж уклонился, но удар все равно вышел ощутимый.

– Папа, папа, прекрати немедленно! – кричала я, пытаясь отобрать костыль у разъяренного родителя, но тщетно.

В папу словно бес вселился и теперь гонял его по комнате, заставляя крушить все.

– Ну что ты стоишь?! – крикнула я, обращаясь к мужу. – Сделай что-нибудь!

– Ни хрена… ни хрена он не сделает… не сделает!!! – орал отец, размахивая костылем и обрушивая его на все, что видел, – стол, кресло, стена, с которой он сшиб картину, сама картина, большая напольная ваза, разлетевшаяся на черепки. – Не сделает – как не смог… не смог уберечь, защитить…

Этот гнев был страшен, я никогда прежде не видела, чтобы папа так выходил из себя. Он обвинял моего мужа в том, что Сашка не смог защитить Славу, и никакие резоны сейчас не дошли бы до воспаленного ненавистью и болью разума.

– Зато я уберег тебя, – вдруг резко бросил Акела, и отец замер, тяжело дыша и совершенно оглушенный словами. – Киллер приехал за тобой.

– За мной?! Тогда… какого хрена… какого, спрашиваю тебя, хрена, я жив – а мой мальчик в морге?! – снова заорал папа, замахиваясь костылем.

– Я не мог позволить, чтобы в морге оказался ты.

– Поэтому ты, паленая сволочь, решил распорядиться жизнью моего сына?! – Он изо всех сил заколотил костылем по спинке кровати, и я про себя подумала – хорошо, что кровать кованая, иначе разлетелась бы в щепки, а так только издает противный металлический звук.

– Если ты выслушаешь меня спокойно, то поймешь, почему я так сделал, – спокойно, точно не слыша оскорблений, проговорил Саша.

Я боялась вмешаться, хотя чувствовала – пора, иначе сейчас они наговорят и наделают такого, что потом не расхлебаешь за половину жизни.

– Заткнись! Заткнись лучше! – гремел папа, в бессильной злобе размахивая костылем. – Ты позволил кому-то застрелить моего мальчика! Кто дал тебе право… как ты посмел…

– Фима, твой мальчик был в сговоре с тем, кто заказал тебя.

Это бабахнуло громом среди зимы. Я даже дышать перестала – если то, что сказал Саша, правда… Я не знаю, что тогда будет дальше. И откуда он узнал? И главное – кто заказчик?

Папа, похоже, был не меньше моего шокирован этими словами. Он тяжело опустился на кровать, отшвырнул костыль и, опустив голову, произнес:

– Если ты… если только ты сейчас… если ты прогнал мне порожняк, чтобы выгородить себя… Акела, запомни – я тебе сам глотку перегрызу, без всяких киллеров. Славка – мой сын.

– Он забыл об этом уже давно.

– Рассказывай, – велел отец, забираясь под одеяло, – его ощутимо знобило, это было видно даже так, на глаз, и я приблизилась, чтобы укрыть его.

– Аля, выйди, – бросил муж, подвигая к кровати кресло, но папа вдруг воспротивился:

– Нет! Она останется. Она оказалась более мужчиной, чем мои сыновья. – И у меня по спине побежали мурашки – неужели кто-то донес ему о Семене и его пристрастиях?

– Хорошо. Но я не хотел бы, чтобы моя жена оказалась в большей опасности, чем уже существует.

– Мы все умрем, – с усмешкой проговорила я, забираясь с ногами на кровать и прислоняясь к стене. – Выкладывай.

Саша помолчал пару минут и начал:

– Твой сын, Фима, был последним, кого я мог начать подозревать. Последним – потому что он твой сын, хоть и пьет уже давно, и характером слаб. А потом мне в руки попала долговая расписка. Угадай чья. Твоей невестки. Она брала в долг под большой процент у какого-то Рамзеса. Конечно, по кличке, я перевернул все, однако найти его не смог. Потом в Славкиных телефонных разговорах начало проскальзывать это имя – и опять никаких зацепок, ни номера, ничего. Я приставил и к Юлии, и к Славе людей, но ничего, никаких контактов. Никаких – кроме как с целью отдать деньги. Славка передал большую сумму кому-то, оставил в ячейке на вокзале кейс, а в нем – почти полтора миллиона. Ты понимаешь теперь, почему ему не хватило на залог? Потому что он рассчитался с долгами жены.

– С какими долгами?! Куда такая куча денег этой запойной дуре?! – взревел отец, и Акела предостерегающе поднял руку:

– Не кричи, давай по порядку. Ты знал, что она играет в казино? Напивается и играет? А когда долг сделался сказочно большим, она начала брать у этого самого Рамзеса под залог. И Славка рассчитался деньгами, приготовленными на тендер. А кредит взять уже не успел.

– С-с-суки ненасытные! – прошипел отец, сжимая руки в кулаки, но Акела словно не замечал этого, рассказывая дальше:

– Потом снова разговор – странный, с экивоками, с недомолвками – как будто люди прекрасно понимают, что их слушают. И только одна открыто сказанная фраза – «Долги надо отдавать, и ты молодец, что стараешься заплатить, но ты знаешь, что мне не деньги нужны. Сделай, как я прошу, иначе останешься вдовцом». – Он пожал плечами: – Фима, ты ведь знаешь, я в этом профессионален. Но тут даже моих умений оказалось мало. И вдруг мне повезло. На днях я случайно столкнулся в городе с человеком. На первый взгляд – человек да и человек, что такого. Кроме одного: я знаю, на кого он работал и в качестве кого. Это был любимый наемник моего первого хозяина, его вызывали только для специальных дел – убрать кого-то. Больше он ничего не умел, только стрелять, не промахиваясь.

– И что? – тяжело вывернул папа, не глядя в лицо моего мужа. – Какое отношение это имело ко мне?

– А такое, что я решил проверить, прав ли. Только с моей приметной рожей близко не подойдешь, ведь так? – усмехнулся Саша и потер рукой левую щеку. – Пришлось воспользоваться услугами одной знакомой.

Будь я не уверена в себе или ревнива, тут же испортила бы ему вторую половину лица. Но вот чего-чего, а бабской мелочности я лишена начисто, а потому даже бровью не повела. У Акелы собственная, не хуже милицейской, сеть информаторов и «платных помощников», которые оказывали ему разного рода услуги.

– В общем, подослал я к нему проститутку одну, Лесю Барабанщицу. Приехали они в гостиницу, в номер вошли, а следом курьер с чемоданчиком. Паренек чемоданчик взял да в шкаф засунул, подальше. Ну, пока то-се, Леся ему клофелина капнула, он и уснул. А Леся вещички обшарила и нашла в том чемоданчике, что с курьером приехал, фотографию. Знаешь чью? – Саша резанул отца взглядом, и тот совсем сник, но продолжал цепляться за соломинки, отказываясь верить.

– На ней было написано, что ее дал Славка?

– Такая была только у Славки. Вспомни – он тебя как-то на коне на телефон снимал. Больше ни у кого.

Я тоже помнила этот момент – папе подарили жеребца, и гордый отец решил продемонстрировать его нам во всей красе. И Славка действительно тогда снимал его телефоном. Смотри-ка…

– А ты-то как это фото увидел? – Этот вопрос меня стал занимать сразу, едва я услышала о наличии снимка.

– Леся мне позвонила, я внизу ждал. И тогда я сделал проще – заменил твою, Фима, фотографию Славкиной. У меня тоже в телефоне кое-что имелось, а автоматы для печати снимков в любом торговом центре стоят. Так и вышло, как я просчитал.

– Никто не знал, что папа у нас, откуда киллеру было знать? – угрюмо спросила я, грызя косточку указательного пальца.

– То, что Славку застрелили здесь, никак не связано с присутствием в доме отца. Киллер видел только одно фото, Славкино, и следил только за ним. Оборудовать «слежку» – дело недолгое, а при наличии деревьев вокруг и вовсе без проблем. Влез на сосну, дождался выхода клиента – и шмаляй.

– Выходит, ты все знал… – проговорил папа после долгого молчания. – Знал…

– Что мне было делать, скажи, – с вызовом бросил Саша. – Выбирая между двумя людьми – кого я должен был выбрать? Кого бы выбрал ты?

– Ты не имел права… Не имел права решать судьбу моего сына – только я! – взревел снова отец, и я успокаивающе положила руку на его колено. – Только я мог решить, что с ним делать!

– У меня не было времени, Фима. Ни секунды.

Я решила, что пора вмешиваться. Да, Славка был моим братом, но то, что рассказал муж, безоговорочно убедило меня в том, что Сашка просто не мог поступить иначе. Я бы сделала то же самое, узнай об этом раньше. И папа сто раз не прав, обвиняя его в самоуправстве.

– Папа, ты ведь сам говорил – все можно простить, кроме предательства. Славка нас предал – всю семью, тебя!

– Замолчи! Что ты-то знаешь об этом! «Семья»! А она есть у тебя – семья-то? – вдруг взорвался отец и с какой-то ненавистью посмотрел в мою сторону. Я сжалась – о чем это он? – Твоя семья теперь – вот этот урод, посмевший решить, кому жить, а кому умереть!

Я встала с кровати и пошла к двери, но потом передумала и вернулась, подошла к отцу совсем близко и проговорила тихо, хотя мне лично казалось, что ору во всю глотку:

– Да, он – моя семья! Он – потому что готов умереть, голову подставить, но только чтобы мне было хорошо! Он не думает о себе и своей выгоде – он думает о твоей семье, о твоих интересах! И он – мой родной человек! А ты можешь остаться совсем один, если оттолкнешь еще и меня, как Семена и Славку.

Развернувшись, я вышла из комнаты и пошла вниз, в кухню, к Гале. После таких напряженных всплесков всегда ужасно хочется есть.

Девяностые

На выпускной я поехала в сопровождении Акелы. Туфли на каблуке мне, увы, запрещены врачом, и потому я выглядела совсем крошечной рядом с широкоплечим огромным мужчиной в сером костюме и белоснежной рубашке.

– Прости, галстука не будет, – хмыкнул он дома, входя ко мне в комнату, и я кивнула:

– Да мне все равно.

Когда мы оказались рядом, выяснилось, что моя макушка находится аккурат в районе его подмышки. Забавная пара, ничего не скажешь…

– И еще, Аля… Постарайся не выкать, хорошо? Все-таки мы решили, что я твой кавалер, а не дядюшка из Винницы.

Я захохотала – меньше всего Акела годился на роль еврейского дядюшки.

– Хорошо, постараюсь.

– Вот и молодец.

Водитель доставил нас к крыльцу, и там нас ждал неприятный сюрприз – нанятая директором школы милицейская охрана. Они с серьезными лицами всматривались во всех входящих, и, разумеется, вид Акелы тут же насторожил их. Положение спас сам директор, который не без помощи моего отца оборудовал недавно в школе компьютерный класс и небольшой видеозал с хорошей аппаратурой. Понятное дело, что после такого я могла явиться на выпускной с тигром на поводке – и никто не моргнул бы глазом.

Во время торжественной части мы сидели отдельно – выпускники впереди, родители и гости – сзади. Меня вызвали на сцену первой – я была золотой медалисткой даже при всех своих пропусках. Пока директор что-то бормотал о «путевке в жизнь» и «светлом будущем», я смотрела в зал и видела только Акелу, довольно улыбавшегося в последнем ряду.

Как только весь официоз закончился, я побежала через толпу к нему и протянула медаль:

– Смотри, ради чего десять лет мучений!

– Это не ради этого. Теперь институт твой, можно считать, в кармане – один экзамен сдавать проще. – Он небрежно сунул коробочку с медалью в карман пиджака. – Ну, иди веселись.

– А… ты?

– А я тут побуду, почитаю, – и он продемонстрировал мне крошечную книжечку в кожаном переплете. – «Суждения и беседы Конфуция». Не читала?

– Нет.

– Ну да где тебе! – весело поддел Акела. – Там о «Харлеях» ни слова нет.

– Ой, да ладно – жизнь длинная, еще прочту, – отмахнулась я и убежала в спортивный зал, где уже вовсю танцевали.

Но почему-то внутри себя я не чувствовала никакой радости или особого подъема – ну подумаешь, окончила школу, медаль получила. И что? Просто еще одна ступенька по дороге к старости. И танцевать мне не хотелось – с кем? С прыщавыми одноклассниками? Ощущать на обнаженной спине прикосновения их потных от волнения ладоней? Фу, мерзость какая! Я пришла сюда с лучшим мужчиной на свете – с ним и буду танцевать.

Решительно вернувшись в актовый зал, я нашла Акелу сидящим в кресле с открытой книгой. Услышав шаги, он поднял голову:

– Это ты? Что – не танцуется?

– Без тебя – нет, – подтвердила я. – И вообще – ты недостоверно исполняешь свою роль. Обещал быть кавалером, а ведешь себя как охранник. Идем!

И он пошел за мной, улыбаясь снисходительно и как бы давая понять, что потакает моему капризу.

В темном зале я повернулась к нему лицом и положила руки на плечи. Акела осторожно обнял меня, и мы заскользили в танце под рвущий душу голос иностранной певицы. На нас оборачивались, одноклассницы мои были едва ли не в обмороке, а их родительницы, сгрудившиеся в углу у столиков с закусками и напитками, косились на меня и моего спутника. Краем глаза я увидела, как вокруг нашей «классухи» Ольги Яновны потихоньку образовывается кружок особо недовольных. Но я прекрасно знала – никто из них не осмелится подойти и попросить покинуть помещение. Так что пусть шипят – что им еще остается.

Танец закончился, и Акела вдруг поднес к губам мою руку:

– Ты хорошо танцуешь.

Я покраснела, в душе радуясь, что в зале темно и моего свекольного румянца не видно. Кожа на тыльной стороне ладони, на месте прикосновения его губ, словно горела. Мне было сладко внутри.

– Я хочу уйти отсюда, – вдруг сказала я, и Акела удивился:

– Уже?

– А что? Больше все равно ничего интересного не будет. Сейчас мальчишки начнут в туалет на третий этаж бегать – курить и выпить спрятанного «Рояля», девчонки тоже присоединятся – у кого смелости хватит. Потом родители начнут своих пьяных чад по углам вылавливать – кого целующимися, а кого – трахающимися. Вот и весь сценарий. Скучно. Идем лучше по набережной прогуляемся – рассвет скоро, пока дойдем – как раз.

– А нога твоя как же?

– А что нога? Я без каблуков, туфли удобные. Платье вот только… не подумала я, надо было хоть плащ взять.

У платья была сильно декольтированная спина, воротник-ошейник, переходивший в «английскую» пройму, и длина почти в пол, и я даже не потрудилась прихватить с собой что-то на случай, если замерзну. Жалко…

– Это не проблема, – отозвался Акела, сбрасывая пиджак и протягивая мне. – Возьми, я сейчас…

Я увидела, как он быстро снимает с плеч кобуру на ремнях и прячет в карман брюк небольшой пистолет. Ого…

– Ну все, идем. Прощаться будешь с кем-нибудь?

– С кем? Я тут ни по кому скучать не буду.

Моя единственная за всю школьную жизнь подруга Лана год назад уехала с родителями на ПМЖ в Израиль, что для меня стало настоящей трагедией – мы с ней были неразлучны со второго класса. Остальные девчонки со мной не дружили, считая чокнутой. По их понятиям, я интересовалась не тем, чем надо, занималась не женским видом спорта и общалась не с теми людьми. Ну еще бы – таких цып в компанию байкеров никто бы не вписал. Так что жалеть не о чем, скучать не по кому – значит, и прощаться не с кем.

Мы вышли. Над городом уже занималось прохладное июньское утро. Самое прекрасное время – еще все спят, только редкие такси снуют по городу. Еще даже автобусы не вышли на линии, и трамваи стоят в парке. Город просыпается и вот-вот наполнится обычным шумом, звоном и суетой. А сейчас – никого. И кажется, что мир принадлежит только нам двоим, медленно шагающим по направлению к набережной. Я подняла руки и принялась вынимать шпильки из высокой прически. Встряхнув головой, почувствовала себя намного лучше – кудри рассыпались по спине, по плечам. Волосы во мне, пожалуй, самое привлекательное.

Акела хмыкнул:

– А мне больше нравилось, когда было убрано.

– Почему? – расстроилась я.

– У тебя лицо делается как на фотографиях начала века – тонкое, строгое, загадочное. А распущенные волосы тебя простят.

Однако…

– Могу собрать.

– Как хочешь.

Дальше шли молча. Я сжимала в кулаке шпильки и лихорадочно придумывала тему для разговора – невозможно ведь так долго молчать.

До самой набережной так ничего и не придумалось. Там оказалось многолюдно – не только мне пришла подобная идея, многие вон целыми классами пришли. И пьяных столько… Я не любила спиртное, а уж после выходки с джином в кафе и вообще не прикасалась. Хотя папа не запрещал. Он вообще ничего не запрещал, считая, что запреты только подогревают интерес. Когда он впервые увидел меня с украденной у него же сигаретой, ничего не сказал, не стал читать морали о вреде курения, сказал просто:

– Если уверена, что тебе это надо, – не прячься и не воруй. Покупай нормальные сигареты.

– Я брошу, папа…

– Это твое дело, Александра.

Больше он к этому разговору не возвращался, а я курила в открытую и не слишком много – легализация процесса лишила его очарования. Мне просто нравился собственный вид с сигаретой – не больше.

То же и со спиртным. В шестнадцать папа сам налил мне стопку водки, и я едва концы не отдала. Эскапада с джином была моей второй встречей с крепким алкоголем.

Почему-то вид пьяных сверстников на набережной в предрассветный час вызвал у меня отвращение. Такое впечатление, что они украли у меня что-то личное, нарушили идиллию, которую я создавала с любовью и трепетом. Настроение испортилось, и Акела это заметил.

– Что с тобой?

– Давай уйдем, – попросила я.

– Ты же рассвет хотела.

– А получила закат, – буркнула я, обводя рукой набережную. – Такое впечатление, что попала в голливудский фильм про Апокалипсис и сейчас эти зомби на нас нападут.

– Нападут – отобьемся, – улыбнулся Акела. – Если хочешь, давай уйдем. Сейчас машину вызову. – Он повернул меня к себе и полез во внутренний карман пиджака за мобильным телефоном. Его рука тыльной стороной коснулась моей груди, и я вздрогнула. Ощущение было новым и странным. Оказывается, это совсем не то же самое, что гладить себя в душе… Я перехватила его руку и попросила:

– Не надо машину.

– А что делать будем? Все еще закрыто.

– Покажи мне, где ты жил до того, как к нам переехать.

Я пошла напролом… Сейчас он рассмеется и скажет мне: «Я ведь предупреждал, что сам решаю» или: «Это не твое дело», а то и вовсе вызовет водителя и отправит меня домой. Но если я не попробую, то никогда не узнаю.

– Ты действительно этого хочешь? – абсолютно спокойно спросил Акела, и я кивнула, закусив губу. – Тогда идем. Это рядом.

Я шла рядом с мужчиной своей мечты к нему домой, и внутри все пело. Я твердо решила, чем закончится этот визит. Конечно, Акела может быть против, но я ведь не слепая и вижу, как он смотрит на меня, когда думает, будто я не замечаю.

Акела жил в сталинском доме, а окна двухкомнатной квартиры выходили прямо на набережную. В квартире чувствовалось легкое запустение, да и немудрено, ведь хозяин здесь не появлялся.

– Проходи, – Акела распахнул двустворчатые двери и впустил меня в просторную гостиную.

Я вошла и замерла от восторга – на стене в специальных креплениях висели мечи. Приблизившись, я сняла пиджак и осторожно прикоснулась к рукояти нижнего меча. Кожа на ощупь была мягкая, почти нежная.

– Нравится? – спросил Акела, подходя сзади, и я кивнула, не в силах оторвать взгляд от оружия. – Самурайский меч эпохи Токугава.

– Из чего рукоять?

– Акулья кожа.

Я повернулась и выдохнула:

– Го-о-осподи…

– Что?

– Ты не представляешь, как я люблю оружие! Чувствую такое возбуждение, прикасаясь, что, кажется, в обморок упаду. Конечно, меня больше влекут пистолеты и винтовки, но это… Никогда не видела такой красоты.

– И не увидишь. Это все – в единственном экземпляре.

– А откуда?

– Плата за верность, – сказал Акела и нахмурился. – Не спрашивай, от кого и почему, я не готов говорить с тобой. Давай выпьем чаю, – предложил он. – Не уверен, что в холодильнике что-то есть, но чай имеется точно.

– Да, давай, я замерзла что-то. И… у тебя нет какого-нибудь халата? – запнувшись, спросила я. – Мне бы переодеться, платье-то…

– Сейчас.

Он вышел и спустя минуту вернулся с огромным банным халатом. Я поблагодарила и взялась за застежку платья. Акела тут же покинул помещение, загремел в кухне посудой, зашумел водой. Да-а, а план-то мой под угрозой – похоже, он на самом деле считает меня ребенком. Ничего, я настырная.

Завернувшись в халат от подбородка до пят и закатав длиннющие, как у Пьеро, рукава, я пошла в кухню. Под халатом остались только чулки на поясе и тонкие кружевные трусики. Снимать все это я не стала – что, некому больше, что ли? Ощущала себя какой-то дешевой вокзальной девкой, предлагающей себя клиенту, но это не угнетало – «клиентом» был человек, которому я собиралась принадлежать остаток жизни. Какой тут стыд…

Кухонька оказалась длинной, узкой и такой неожиданно уютной, что у меня от восторга перехватило дыхание. Как, ну вот как может мужчина так обустроить быт? Не каждой женщине под силу. Белый гарнитур, небольшой стол в углу, табуретки, шторы в крупную бело-синюю клетку и такая же скатерть на столе – скатерть, а не клеенка, полотняная крахмальная скатерть! Такое роскошество появлялось у нас в доме раз в год – на папин день рождения, он, насидевшись в лагерях, требовал хотя бы раз в году истинно домашнего уюта, не представляемого, по его мнению, без крахмальных скатертей и салфеток и специальных серебряных колец. Заставлять Галю застилать стол такой скатертью ежедневно папа все-таки считал излишеством.

Я прикоснулась к полотенцу, висевшему на крючке – той же расцветки, что и шторы, и скатерть, и обивка сидений табуреток.

– Какое постоянство.

– Глаз отдыхает, – улыбнулся Акела, доставая из навесного шкафчика чашки.

– Со вкусом…

– Мама любила сочетание синего с белым, – коротко объяснил он и перевел разговор: – Ну что, ты теперь вполне самостоятельная, с аттестатом. Когда вступительный?

– Еще документы надо подать. Может, я вообще передумаю поступать, – легкомысленно заявила я, устраиваясь на табуретке.

– А что же делать будешь?

– Замуж выйду.

– И кандидат есть? – включился в игру Акела, наливая чай и двигая ко мне чашку.

– Есть, – кивнула я.

– Познакомишь?

– Запросто.

Я дождалась, пока он сядет, подошла и обняла сзади за шею:

– Неужели ты не понимаешь? Неужели не видишь?

– Вижу. Понимаю, – спокойно ответил Акела, не пошевелившись. – Но и ты пойми – мы не сможем быть вместе.

– Почему?!

– Аля, твой отец никогда не позволит.

– А я думала, что ты мужик! – в отчаянии закричала я. – А ты – как все! Только и думаете, как бы отец вам причинное место не отстрелил! Ко мне даже байкеры озабоченные и те никогда не приставали, боялись!

– Дело не в том, – по-прежнему спокойно произнес он. – Будь я на его месте – еще не то сделал бы.

– Но почему – если я тебя люблю?! – Я чувствовала, как подступают предательские слезы, и очень боялась – не хватало еще разреветься тут! Роковая женщина!

Акела встал и развернул меня к себе, прижал и заговорил, поглаживая по волосам:

– А потому, малыш, что каждый отец хочет своей дочери другого мужчину. Другого – кем бы ни был избранник. «Ты не годишься для нее» – и неважно, кто ты при этом. Я бы тоже не хотел, чтобы моя девочка связала жизнь с человеком неопределенной и опасной профессии. Кто я? Не спортсмен, не преподаватель, не телохранитель – просто бандит, если разобраться. Наемник.

– Мне неважно… – но он не дал договорить:

– Тебе, может, и неважно. Но твоему отцу – очень даже.

Я попыталась вырваться из его рук, но не тут-то было. Акела еще сильнее прижал меня к себе и не отпускал:

– Ты ведешь себя, как капризная девочка – дай, хочу, немедленно! Ножкой топаешь… Того и гляди на пол упадешь, заколотишься в истерике – игрушку не купили.

– Игрушку?! Это ты-то – игрушка, которую можно купить?!

– Права. Я – не игрушка. И мне очень льстит внимание такой молодой девушки. Ты очень красивая, Саша… – Он вдруг наклонился и поцеловал меня, и я даже растерялась сперва.

– Не зови меня так, мне не нравится, – попросила я, когда Акела чуть ослабил хватку. – Мне больше нравится, как ты раньше меня называл.

– Аля?

– Да.

– Как хочешь.

Я смотрела на него и не знала, что делать дальше. Как поступают в таких ситуациях, я понятия не имела – откуда? Опыта в отношениях у меня не было никакого, а тут – взрослый мужчина, перевидавший множество женщин. Мне казалось, что он сам должен проявить какую-то инициативу, но он тоже медлил.

– Ты хорошо подумала? Жалеть не будешь? Еще не поздно остановиться, – сказал Акела тихо, все еще держа меня в объятиях. – Ты можешь сказать – нет, и ничего не будет. Мы допьем чай, и я отвезу тебя домой. Все останется, как раньше.

Как он не понимает, что «как раньше» уже невозможно?! Я не смогу вести себя так, словно ничего не произошло, не было того обжигающего поцелуя, вот этих рук, прижимающих меня к себе. Я никогда не поворачиваю назад – даже когда однажды вылетела на встречку и неслась в лоб грузовику, и то не я повернула в кювет, а водитель. Сейчас я снова ощущала себя на встречной полосе. Акела – огромный «КамАЗ», водителя которого я заставлю свернуть с трассы и подчиниться моей воле.

– Я хорошо подумала. Жалеть не буду. Останавливаться поздно, – деревянным голосом выговорила я.

Акела гладил меня по спине, скользил ладонями по ногам, задирая халат. Я же, не отрываясь, смотрела ему в лицо, стараясь не замечать черного кружка на месте левого глаза. Мне хотелось поцеловать его в губы – и я решилась, нагнулась и поцеловала. Это оказалось еще более сильное ощущение – твердые теплые губы, к которым так приятно приникать. У меня уже шумело в голове от всего этого…

Не знаю, как именно, но я почувствовала, что он сдерживает рвущееся желание. Меня саму колотило как в лихорадке, наверное, даже щеки горели.

– Где у тебя ванная? – прошептала я, и он повел меня туда сам, за руку.

И вот там-то перед зеркалом меня и охватила паника – я совершенно забыла о шраме на шее. Что, если сейчас, увидев его, Акела замрет от отвращения?

Как же плохо я его знала все-таки… Именно этот шрам стал его любимым местом, эрогенной зоной, впоследствии всегда возбуждавшей в моем муже желание. В ту первую ночь – вернее, утро – он показал мне, как бывает между влюбленными людьми. Я не испытывала ни страха, ни отвращения – я получила то, о чем мечтала с того момента, как впервые увидела Акелу в нашем доме. Он оказался удивительно нежным, каким-то трогательно-заботливым и внимательным к каждой мелочи. Несколько раз я засыпала у него в руках и просыпалась от прикосновений и поцелуев. Мне казалось, что я умерла и попала в рай, и вот он – мой персональный ангел.

– Откуда у тебя этот шрам? – спросил Акела, отвалившись от меня в очередной раз.

– В семь лет «финкой» порезали.

– Кто?

– Были люди… Семен сильно повздорил с сыном одного тут… ну, вот и…

– А ты-то как там очутилась? – удивился он, водя пальцем по шраму вверх-вниз.

– Слава в школу меня вел, а Семен уже в бегах был. Нас в школьном дворе и встретили. Драка завязалась, а меня один из этих схватил. Рука у него дрогнула, он меня по горлу и чиркнул.

Акела сел и обхватил руками голову. Я удивилась – неужели такая давняя история, о которой уже почти и забыли-то все, могла его расстроить? Сев сзади, я обвила ногами его талию и зашептала, прижимаясь к татуированной спине:

– Ну что ты… Это было десять лет назад – какая теперь разница. Папа сказал – когда исполнится восемнадцать, он меня отправит пластику делать, сейчас такое запросто убирают.

– Не надо.

– Почему? – удивилась я – мне казалось вполне естественным, чтобы мужчина хотел видеть свою женщину без изъянов, тем более таких уродующих, как у меня.

– Потому что я люблю тебя такой. Не надо ничего менять.

– Хорошо. Как скажешь.

С этого дня у нас начался бурный, хоть и тайный, роман. Акела пробирался ночами в мою комнату, а уходил под утро. Он находил любой повод, чтобы побыть со мной, поговорить, поцеловать. К счастью, нам никто не мешал – папа в санатории, Галя слишком занята по хозяйству, а больше в доме никого. Эти летние месяцы казались мне самыми счастливыми в жизни – тепло, любовь, невыразимая нежность и любимый мужчина рядом. Я готовилась к экзамену, Акела привозил мне фрукты с рынка, молоко и творог, которые я очень любила. Жаркими летними вечерами мы сидели на балконе моей комнаты – я в плетеном кресле, он – на полу у моих ног, и я вслух читала нуднейшие параграфы по биологии, ботанике и генетике. В голове, разумеется, совершенно другое. Но Акела категорически заявил, что прекратит наши отношения, если я не буду готовиться, и я подчинилась, понимая, что он не шутит.

В институт я поступила легко – на экзамене медалистов гоняли сильнее, чем остальных, но я оказалась прекрасно подготовлена благодаря репетитору и собственной отличной памяти, а потому никаких проблем. Я понимала уже, что зачислена, а два дополнительных вопроса мне задают просто «для галочки». Особенно позабавил последний, заданный преподавателем с серьезным лицом:

– Скажите, а как звали Мечникова?

Решив, что это шутка, я переспросила и увидела, что текст вопроса уже записывается в специальную графу экзаменационного листа.

– Илья Ильич.

– Отлично! Мы ставим вам «отлично», Гельман, можете идти. Экзаменационный лист сдадите на выходе ассистенту.

Я вышла из аудитории, сдала документ и, спускаясь по широкой лестнице на первый этаж, расхохоталась.

Акела ждал меня в машине, увидел смеющееся лицо и понял – все хорошо, можно расслабиться. Поцеловав меня, он протянул телефон:

– Позвони отцу.

– О-о-о! – застонала я. – Давай позже, а?

– Аля, позвони, он обрадуется.

Если честно, с того момента, как мы с Акелой стали любовниками, я побаивалась звонить отцу. У него был какой-то странный нюх в отношении меня – он по голосу безошибочно угадывал, что со мной что-то происходит. А мне ну вот никак не с руки, чтобы он узнал. Я пока еще не решила, как преподнести ему эту новость. Акела всерьез собрался жениться – так и сказал однажды утром, вынимая из-под подушки коробочку:

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Я запрыгала на кровати, чувствуя себя совершенно счастливой. Он лежал с коробочкой в руке и с улыбкой наблюдал за моими кульбитами:

– Так что – согласна?

– А ты надеялся, что я откажусь? – Я упала на него сверху и принялась целовать.

Чуть позже Акела сам открыл коробочку и показал мне дивной красоты тоненькое колечко с прозрачным бриллиантом, ограненным в форме сердечка. Кольцо было не золотым, а какого-то другого оттенка.

– Это платина, – объяснил он. – Ручная работа. Мне показалось, что стандартные магазинные тебя не порадуют, да и не подойдут.

Страсть Акелы к раритетам и эксклюзиву поражала. Он никогда не делал банальных подарков – всегда что-то особенное, то, что либо ассоциировалось у него со мной, либо просто подходило только мне. Так однажды привез длинное кружевное платье в пол с высоким воротником и глубоким вырезом на груди, с короткими рукавами-фонариками. Я облачилась в него и долго крутилась перед зеркалом, с удивлением рассматривая произошедшие перемены. Я стала словно выше ростом, изящнее, тоньше. Даже лицо изменилось, приобретя строгие черты и фарфоровый оттенок.

– Видишь? – Акела обнял меня сзади. – Такая вещь мало кому идет – для нее нужно внутреннее содержание. А тебе идеально – сама посмотри. Ты стала статуэткой – дорогой и элегантной.

Да уж, к этому платью вряд ли можно добавить мои любимые берцы, в которых я гоняла на своем «Харлее». В таком платье хочется парить над паркетом, улыбаться загадочно, прикрывая лицо веером, кружиться в вальсе и назначать свидания галантным кавалерам.

– Где взял?

– Неважно. Понравилось?

– Очень. Знаешь, а в нем ведь можно замуж выходить.

Акела рассмеялся:

– Собственно, я к тому и клоню.

Оставалась одна проблема. Мой отец.

Двухтысячные

Между отцом и Акелой снова пробежала черная кошка – как в тот день, когда папа узнал о нашей связи. Только теперь причиной была смерть Славы. Я не осуждала мужа – как не осуждала и отца, только теперь мне приходилось лавировать между ними, как маленькой лодочке между двумя огромными боевыми кораблями. Даже на похороны брата мы поехали порознь – папа наотрез отказался сесть в одну машину с Акелой.

Мне пришлось позвонить Бесо и попросить его приехать за отцом. Тот удивился – как и все, считал, что папа в тюремной больнице. Пришлось сказать правду.

Похороны прошли по высшему разряду. Мы стояли около большого гроба, и я исподтишка оглядывала толпу, двигавшуюся мимо. Но самую большую тревогу у меня вызывал даже не отец – мы прихватили с собой доктора Фо, – а Юлька. Она была невменяемо пьяна, растрепана и заревана так, что только черные очки вполлица помогали маскировать красные глаза без грамма косметики. Вся в черном, Юлька подносила поочередно к лицу то платок, то фляжку. Я ловила недовольный взгляд сидевшего в раскладном кресле отца и соображала, как бы исхитриться и отобрать у нее эту фляжку. Сзади меня Акела с кем-то тихо говорил по мобильному, а справа – хмурый Семен перебирал в руке малахитовые четки.

– Ты знаешь, как его убили? – наклонившись к моему уху, спросил он, и я кивнула.

– У нас во дворе снайпер поймал.

– Что он делал у вас во дворе? Он никогда к тебе не ездил, со дня твоего новоселья.

– Значит, надо было!

– Доложился все-таки твой муженек про тендер? – вдруг со злостью прошипел Семен, и я повернулась:

– Если не хочешь превратить похороны брата в фарс, лучше придержи язык. Я устала объяснять, что не надо трогать моего мужа.

– Ты просто скажи – так или нет?

– Сема, отвяжись! Какая теперь разница – Славки нет! Лучше помоги мне – Юлька вон в хлам, сейчас в могилу рухнет, нам только позора не хватало!

Семен двинулся к Юльке, и тут произошло то, чего я боялась. Уже совершенно невменяемая Юлька бросила в могилу пустую фляжку и, шатаясь, двинулась к отцу:

– Это ты… ты, старая сволочь! Это ты должен был тут лежать – а не он! Когда вы уже сдохнете все – и ты, и дочурка, малолетняя потаскуха?! У вас все есть – у тебя и у нее! Все!!! А у нас ничего не было! Не-дос-той-ны! – выкрикнула она. – Лишил нас всего – как нищие жили! И теперь вот Славка за тебя в яму лег! За тебя! Это твое место, крыса ты старая! Твое!!! Не смог простить тендер этот вонючий?! Обеднел, да?! Тьфу – подавись всем этим! – Она начала сдирать с пальцев кольца, цепочки с шеи, часы, выдернула из ушей серьги и швырнула все это под ноги отцу. – На, жри! Только помни – откуковала уже твоя кукушка, все! Все! Все!!!

Все, кто в этот момент был около могилы, остолбенели и слушали пьяный бред, затаив дыхание. Папа спокойно восседал в своем кресле и без интереса взирал на дебош.

– Давно из наркологички? – спокойно поинтересовался он, когда Юлька, задохнувшись, закашлялась. – Видимо, давно – раз несешь такое. Глеб, Вася – заберите ее и определите куда надо. Пусть там сидит.

Папины охранники споро подхватили визжащую и упирающуюся Юльку под руки и понесли к выходу, не обращая внимания на ее крики и комичные подергивания ногами. Увезут сейчас в наркологическую клинику, и на этот раз ей придется отлежать там столько, сколько решит отец.

Папа же встал, с усилием наклонился, взял горсть земли, бросил в могилу и махнул рукой могильщикам. Те споро заработали лопатами, а отец со вторым телохранителем, опираясь на палку, пошел к машинам, не обращая внимания ни на вспышки фотокамер карауливших его репортеров, ни на то, что возле могилы остались люди – в том числе я с мужем и Семен.

На поминки папа не приехал. Мы посидели в ресторане, помянули моего брата и разъехались около десяти вечера.

Отец оказался у нас – лежал в своей комнате и смотрел в потолок. На тумбочке у кровати я увидела пустую трехсотграммовую бутылку от «Хеннесси» и тарелку с остатками ветчины и колбасы.

– Папа…

– Прости меня, Сашка, за тот разговор, – пробормотал он, не глядя на меня. – Ты одна у меня осталась.

– Папа, ну что ты говоришь ерунду? – Я села около него и взяла за руку. – Есть Семен…

– Отрезанный ломоть Семен-то. А ты с характером, крепкая. Зря я Акелу обидел – теперь вижу, прав он был. Сожрали бы меня две эти пиявки – сынок с невестушкой. Ничего, пусть теперь в наркологичке похлебает, сука неблагодарная. Все мало, мало! Когда только нажрутся деньгами этими?

– Папа, перестань. Все нормально. Ну выпила лишнего – натрепала.

– Что у пьяной на языке – сама ведь знаешь. Как вышло-то, что выросли они оба чужими – и Славка, и Семен? Чужими! Да, сидел много, но во время передышек всегда рядом был, учил их только правильным вещам, старался все дать, что хотели. Образование вон… и ведь любил я их, Сашка! – Отец повернулся ко мне, и я увидела слезы на его глазах. – Бывало, мать начнет ругать их – так они оба ко мне бегут, прячутся, защиты ищут. Ты – не бегала. Маленькая была, три года – а не бегала. Поставит мать в угол – упрешься и стоишь, стенку ногтем расковыриваешь. Так и был у нас весь угол ободранный. Мать тебе – проси, мол, прощения, а ты – нет, молчишь. Засыпала в этом углу – а не просила.

Странно, я совершенно этого не помнила. То, что мама наказывала меня, помнила, а вот чтобы она вдруг Семена или Славу когда-то ругала или в угол ставила – нет. Или просто они были намного меня старше, а потому я ничего такого не застала? Мне же попадало часто…

– Папа, а почему ты не искал ее потом? Ну когда она нас бросила?

Отец вздохнул:

– Ты точно хочешь узнать?

– Раз спросила – то хочу.

– Ну, чифирь завари тогда мне – умеешь ведь? – Я кивнула. – Ну, вот. Неси – и поговорим. Твой-то где?

– В городе остался, я с охраной приехала.

– Ну и лады. Давай, шевелись, доча.

Я спустилась вниз, заварила отцу чифирь и себе налила чашку чаю. Со всем этим вернулась в комнату, подвинула кресло к кровати и забралась в него с ногами, приготовившись слушать. Папа, однако, не торопился – прихлебывал горячий крепкий напиток, замирал ненадолго, точно прислушивался к ощущениям.

– Нашел ведь я ее, Саня. Как не найти, – неожиданно начал он, и я едва не выплеснула себе на колени горячий чай. – Пять лет искал, все хотел в глаза глянуть да спросить, как же она троих детей кинула на сестру мою да в бега ударилась. Оказалось просто все. Устала, вишь ли, жить в постоянном ожидании. А ведь знала, за кого замуж идет, хоть и не расписанные мы с ней были. Нельзя мне – официально-то. Детям фамилию свою давал, а она злилась. И подвернулся ей какой-то гастролер-артист, напел-наплел, наобещал горы золотые – только детей велел оставить. Ну, она Сару вызвала да и укатила с ним.

– Погоди… – перебила я. – Выходит, она уже знала, что уйдет, когда тетя Сара приехала?!

– Знала, Саня. Готовилась. Деньги все со сберкнижки сняла – чтоб с приданым, вишь ли, к ухажеру заявиться. Тварь… – Отец сделал большой глоток, закашлялся. – Аккурат к моему возвращению подгадала, оставила без гроша и с тремя детьми на руках. Да мало того – с тобой вон чего было.

– Пап… ну, теперь-то что уже…

– Теперь – ничего. А тогда мне это ножом по сердцу прошло. Я ж ей верил, думал – выйду, заживем по-человечьи, тебя растить будем, парни взрослые уже. Все бы для нее сделал, а она… Уехала, адреса не оставила. Через пятые руки узнал, что в Москву укатила. Нашел я ее через пять лет, приехал – сидит в коммуналке, там десять комнат и один туалет, грязища кругом, а у нее двойня на руках – девки. И ухажер ее, оказывается, слился в тот момент, когда деньги мои закончились, а пузо у нее на нос полезло, – лицо отца приняло брезгливое выражение. – Сидит, помню, в комнатухе – длинная такая, узкая, как пенал, растрепанная, оплывшая, толстая… Девки по полу ползают, грязные, в обносках каких-то – года по три им было. Зашли мы с Бесо – едва на пол не повалились. Ты ж помнишь, какая она была – мадонна, королева! А тут – распустеха жирная. «Прости меня, Фима, за подлость!» – передразнил он. – Тьфу, паскуда! Выгреб все, что в карманах было у меня да у Бесо, кинул ей на стол – на, говорю, хоть еды купи детям. Схватила, в лифчик спрятала. И ни слова о вас – ни о сыновьях, ни о тебе – как, мол, что? Нет! Ей и эти-то две не нужны были. Через полгода она их в детдом сдала.

– А… сама? – Я отставила чашку на тумбочку и сцепила пальцы в замок.

– А сама повесилась. Вот так, Саня, – отец нахмурился и лег, тоже отставив почти пустую кружку.

– Почему… почему ты не помог ей, не забрал?

Папа посмотрел на меня так, словно я поинтересовалась чем-то неприличным, и мне стало не по себе.

– Почему? – повторил он с удивлением в голосе. – А зачем? Вот скажи! Она меня презирала всю жизнь, уйти хотела, да боялась. Ну, ушла – я ведь не тронул, не стал сразу по горячему искать. Что, здорово зажила без меня-то? Нашла интеллигентика чистого, без «синек»? Так вот они, такие-то, порой в сто раз грязнее тех, кто отчалил срок-другой. Вот и вышло – осталась сперва одна, а потом девок и совсем осиротила.

– А… что ж ты их не забрал? – недоумевала я, и папа посмотрел на меня как совсем на дурочку:

– Соображаешь, что несешь-то? На черта мне ее дети? Она моих бросила, а я ее спасать должен? Папаша-то их не больно кинулся, заблеял – мол, семья у меня, жена, теща, сынок, не поймут. Мразота. Как бабу охмурить да от мужа увести и деньгами попользоваться – так не побрезговал и про семью забыл. А как отвечать заставили – так в кусты. Ничего, теперь ни жены, ни тещи – один, как перст, в дурке доживает.

Ну, папа в своем репертуаре… Конечно, он не взял к себе чужих детей, но попытался их устроить у родного отца. И когда тот отказался – папа не выдержал.

– Бесо и ударил-то его не сильно, а попал в какой-то центр, ну и отказала соображалка у актера. Через неделю в дурку его жена с тещей проводили. Вот такие дела, Саня.

– Н-да…

Я не знала, что сказать. Отец редко говорил со мной о прошлом, редко делился чем-то. Но порой на него накатывало такое – и ему хотелось выговориться, рассказать.

– Все, иди к себе, Саня, устал я что-то.

Я послушно вышла, закрыв за собой дверь.

Вот так – все просто. Мама нас бросила – всех четверых. Хотела другой жизни, и в этой жизни нам не было места. Устала от вечных отцовских отсидок, от его темных делишек и своего неофициального положения. Это сейчас мало кто переживает по поводу штампа в паспорте, а в то время – кем она была? Любовницей, сожительницей. Ей приходилось жить под прицелами соседских взглядов, каждый день проходить сквозь строй дворовых кумушек на лавке, перемывающих ей кости. Все знали, что отец судимый, и не раз. И в наш дом то и дело приходили гонцы от него – то с письмом, то с деньгами, – разве можно скрыть это от любопытных глаз? Каково ей было, молодой и очень красивой, терпеть постоянное одиночество? Каково – воспитывать нас троих? И вот первый же подвернувшийся мужчина, проявивший к ней какое-то внимание, вскружил ей голову.

Мама-мамочка, я, наверное, не вправе осуждать тебя. Ты просто хотела жить – красиво и свободно. Мы мешали тебе. Мешали – как мусор, как старая мебель, которую не берут с собой при переезде в новую квартиру. Ты избавилась от нас, как от хлама, даже не подумав, что с нами станет. Мне ведь было всего семь лет – ты в тот момент нужна была мне, как никто. Я не вправе осуждать, но никто не запретит мне не простить. Не простить твое предательство.

Девяностые

Свое поступление в институт я ознаменовала стрижкой почти наголо, оставив только длинные виски. Акела, подъехав за мной к парикмахерской, едва не лишился рассудка от злости:

– Ты что же натворила, бестолковая?! Такие волосы угробила!

– Отрастут, – засмеялась я и провела рукой по голове – стало как-то ощутимо легче без вечного узла тяжелых волос, а стрижка придала мне совсем мальчишеский вид. Если бы не грудь…

– Ох, Алька, пороть тебя некому, – вздохнул мой любовник, и я фыркнула:

– Ну, так займись!

– Вынудишь – займусь, – пообещал он вполне серьезно.

Однако ему нравился мой новый облик. Вкупе с привычкой густо красить глаза черными тенями, а губы красной помадой прическа делала меня оригинальной и дерзкой.

Папа вернулся из санатория тридцать первого августа. Я боялась момента, когда он войдет и уставится мне в лицо своими черными глазищами, от взгляда которых мне всегда становилось слегка не по себе – точно он разрезал меня на слои. Счастье и любовь были написаны на моем лице так отчетливо, что я сама это замечала, стоя у зеркала. А уж в том, что папа увидит, я почти не сомневалась. О последствиях старалась не думать…

Мне повезло – папа вернулся в благостном настроении, соскучившийся и бодрый. Шумно радовался встрече, подробно расспрашивал об экзаменах и выпускном. Я осторожно сказала, что Акела меня сопровождал, и папа это пропустил мимо ушей. Он даже моей новой прическе не ужаснулся, а, наоборот, похвалил:

– На сорванца стала похожа, но тебе идет.

Уф… Я на какое-то время расслабилась, боясь только одного – оказаться в присутствии отца рядом с Акелой. Между нами пролетали такие искры, что запросто хватило бы на небольшой пожар, и папа, разумеется, сразу заметит.

Однако Акела, как взрослый и умный человек, тоже понимал, что я могу невольно выдать отцу нашу связь, а потому нашел предлог, чтобы временно съехать из нашего дома. Отец побурчал недовольно – привык всегда иметь его под рукой, но потом успокоился. Мне стало немного легче – свои встречи мы перенесли в городскую квартиру Акелы. Он забирал меня после лекций, если бывал свободен, но в основном я приезжала к нему сама – он дал мне ключи.

На этом я и погорела.

Однажды в начале октября, когда у нас в институте объявили день диспансеризации, я, быстренько пробежав по всем врачам, поехала к Акеле. Переодевшись в его майку, доходившую мне до колен, я валялась на диване в гостиной и читала те самые «Суждения и беседы Конфуция», не понимая почти ничего. Это меня злило – как так, неужели я не в состоянии осилить то, чем интересуется мой любимый? Нет, буду читать…

Звонок в дверь раздался около трех часов дня – это как раз мог быть Акела, обещавший приехать пораньше. Я радостно метнулась к двери, распахнула и… обмерла от ужаса. На пороге стоял отец в длинном светлом пальто, а за ним – Бесо и дядя Моня.

Увидев меня в красноречивой майке, все трое сперва опешили, а Бесо даже рот приоткрыл, но потом отец стряхнул оторопь и шагнул в квартиру. Я попятилась в комнату, но он двинул напролом, отпихнул меня, прошелся по квартире – видимо, искал Акелу. Мне стало немного легче, когда я поняла, что папа приехал сюда не потому, что рассчитывал найти меня, а потому, что у него возникло что-то неотложное к Акеле. Глупо получилось…

– Где он? – хрипло спросил отец, поняв, что я тут одна.

– В банке, на работе.

– Ты что тут делаешь? – продолжал он, сверля меня насквозь взглядом.

Оправдываться я считала недостойным, и раз уж попалась, то отпираться не буду.

– А ты не понимаешь?

– Не хами! – повысил голос отец.

– Не вынуждай – не буду, – отпарировала я, и отец занес руку для пощечины, но в этот момент сзади него появился Акела и перехватил за запястье:

– Не тронь ее, Фима. Она тут ни при чем.

– Ни при чем?! Так, выходит, ты дочь мою изнасиловал?! – шипел отец, пытаясь освободить руку.

Бесо и дядя Моня не шевелились – понимали, что вмешиваться бесполезно. Дядя Моня только вытирал платком шею и лоб и цокал языком, а Бесо приговаривал вполголоса «вай-вай-вай, деточка, как же так».

– Папа, прекрати! – рявкнула я. – Никто меня не насиловал, неужели ты не понимаешь?! Какого черта тогда я здесь делаю?!

– Закрой рот, с тобой дома поговорю! – цыкнул отец, но меня уже несло:

– А я с тобой никуда не поеду! Здесь останусь!

– Поедешь туда, куда скажу! А ты, – он повернулся к Акеле, – ты пожалеешь, что посмел на нее своим глазом циклопьим взглянуть.

– Не пугай меня, – спокойно сказал Акела. – Я сказал бы тебе раньше, но Алька решила, что сама знает когда. Моя вина только в том, что я послушался ее. Фима, я твою дочь люблю и плохого ей не желаю.

– В зятья метишь, урод паленый?

– Папа! – рявкнула я, но он снова зыркнул в мою сторону:

– Молчи, Сашка! Мужики разговаривают!

– Не вмешивайся, деточка, – вздохнул дядя Моня. – Иди лучше, дядя Моня даст тебе шоколадку.

– Засунь себе свою шоколадку! – взревела я, не понимая, почему так хамлю доброму дяде Моне, кормившему меня шоколадками с самого детства. – Что вы лезете все?! Я, может, замуж за него пойду!

Вот тут-то папенька и вывернулся из цепкой руки Акелы и ввалил мне такую оплеуху, что я упала и отлетела в угол.

– Замуж?! Замуж, стерва?! Я тебе… да я… – но договорить он не успел – Акела повалил его на ковер и прижал лицом вниз:

– Фима, не смей ее бить при мне – никогда! Никогда – слышишь? Я сделал ей предложение, мы поженимся, как только ей исполнится восемнадцать.

– По…поженитесь?! – хрипел отец, извиваясь на полу. – А ты меня, падла, спросил?! Ты в отцы ей годишься, урод! Да я тебя…

Тут не выдержал дядя Моня, известный миротворец, способный примирить даже Каина и Авеля. Его мягкий, убаюкивающий голос звучал ровно и как-то гипнотически:

– Фима, оставь в покое и девочку, и молодого человека. Хочет выйти замуж – так пусть. Это ведь ее право – выбрать мужа. Тебе все едино никто не понравится.

Однако на отца это не возымело действия.

– Захлопнись, Моня! Что ж ты свою Стеллу не отдал замуж за того музыканта?! – проорал папа, пытаясь освободиться, но Акела держал его крепко. Я сидела на полу, вытирая ладонью кровь из разбитой губы, и мечтала, чтобы они все убрались отсюда и оставили нас с Акелой в покое.

– Фима, ты же помнишь – этот шлемазл только и думал, как бы в мой карман залезть, – вздохнул дядя Моня. – Если бы моя Стелла имела мозги твоей Саши…

Дядя Моня явно преуменьшал достоинства своей старшей дочери. Стелла была хорошенькой, миниатюрной брюнеткой с высшим музыкальным образованием, окончила консерваторию и играла теперь в местном симфоническом оркестре на скрипке. Да, с женихом ошиблась, но дядя Моня, судя по всему, мало отличался в этом вопросе от моего отца. Флейтист Сергей не пришелся ко двору по причине того, что был «гоноф неумный» и вообще не еврей. А для дяди Мони это был существенный дефект.

– Да отпусти ты меня! – рявкнул наконец папа, поняв, что сам не выберется. – Пусти – слово даю, не трону больше.

Акела встал и протянул отцу руку, чтобы помочь подняться, но тот проигнорировал и сделал это сам.

– Собирайся, домой поедем, – зыркнул в мою сторону.

– Не поеду.

– Я сказал – поедешь! И не спорь – иначе врежу!

Я перевела растерянный взгляд на Акелу. Тот отрицательно покачал головой:

– Фима, она останется здесь.

Папа с каким-то ужасающим спокойствием кивнул, достал пистолет и упер его дуло в лоб Акелы. Правда, для этого ему пришлось привстать на цыпочки.

– Я тебе говорю – она поедет домой. Уяснил? Сашка, считаю до трех. Раз… два… – он взвел курок, и я сломалась.

Я зажала руками рот и простонала:

– Папа, не надо!!! Ну не надо… поеду…

Он держал пистолет у лба Акелы до тех пор, пока я не оделась и не вышла из соседней комнаты с сумкой и в куртке. Только после того, как я покинула квартиру в сопровождении Бесо и дяди Мони, он убрал пистолет и вышел следом, ничего больше не говоря.

В машине я всю дорогу молчала, глядя в окно. Отец на первом сиденье тоже молчал, напряженно смотрел на дорогу и даже не реагировал, что Глеб включил музыку – обычно терпеть этого не мог.

Дома мы тоже не разговаривали – я сразу ушла к себе и захлопнула дверь, для верности еще и на защелку закрыв. Врубила на всю катушку «Металлику», закурила и растянулась на кровати. Настроение было паршивое, ничего не помогало. Надо же, одна нелепая случайность может угробить все. Что теперь делать? Если я не прекращу тайком бегать к Акеле, отец его просто пристрелит – а что, запросто. Но есть другой вариант. Я просто уйду из дома – совсем. Пусть ищет.

Сказано – сделано. Я вскочила и заметалась по комнате, заталкивая в рюкзак необходимые на первое время мелочи. Деньги у меня были – как и кредитная карточка отцовского банка. Это, конечно, не совсем годилось – в случае чего папа мог ее заблокировать, поэтому завтра же нужно снять побольше наличных, просто на всякий случай. Дождавшись ночи, я выбралась из дома через заднюю дверь и проскочила в гараж. Вытолкав «Харлей» вручную на улицу, протолкала его еще метров триста и только потом решилась завести двигатель. До города добралась быстро – ночная дорога, ни души, гони себе. Ехала я не к Акеле – понимала, что там начнут искать сразу, как только хватятся. К Семену тоже не рискнула – папа может и об этом догадаться. У меня было еще одно убежище, и я молила бога, чтобы оно оказалось никем не занято.

Двухтысячные

Отец съехал от нас через неделю после похорон Славы. Взял и съехал, сказав, что соскучился по собственной кровати и по собственному дому. Вместе с ним уехали и Галя, и охрана.

В доме стало свободно и тихо. Я начала подумывать о возвращении на работу, но Саша и слышать об этом не хотел.

– Я тебя прошу – посиди пока. Ничего не закончилось.

Я не была с ним согласна, но молчала и сидела в доме, как заложница. Смертная скука заставила меня вернуться к заброшенному много лет назад занятию – стрельбе. Во дворе я повесила мишень и каждый день часами тренировалась, расстреливая по две-три пачки патронов. Саша не протестовал, но и особого одобрения не высказывал.

А однажды вдруг приехал Семен. По поведению брата я поняла, что у него проблемы, – Сема был нервный, с красными от бессонницы глазами, с трясущимися руками, которыми он то и дело закуривал очередную сигарету и, не докурив, выбрасывал и брал новую.

– Что с тобой? – спросила я, наливая ему кофе в гостиной.

– Влип я, Сашка, – признался Семен шепотом. – Так крепко влип…

Я села в кресло, взяла с подноса чашку кофе и, закинув ногу на ногу, спросила:

– Это как-то связано с Эдиком?

Семка поперхнулся:

– Ты… откуда?!

– От верблюда. Если бы ты хоть раз внимательно посмотрел на своего любовничка, то тоже бы многое понял.

– Саша, мне не до загадок, – взмолился брат, отставляя чашку на стол и выхватывая новую сигарету.

– Ну так расскажи, в чем дело, а я расскажу, что знаю.

Семен встал и прошелся по комнате туда-сюда, отодвинул штору и выглянул во двор, точно кого-то ждал и боялся увидеть.

– Что мечешься? Не один приехал?

– А? Что? Нет, один.

– Сема, ну не туфти, а? – попросила я. – Ты ведь не со своими мальчиками разговариваешь, а со мной – я тебя знаю с самого детства. Я ж не о том спросила, кто с тобой в машине ехал, а о том, кто ехал за тобой. Ведь было, да? – Я внимательно наблюдала за братом и видела, что попала в точку. Его действительно кто-то преследовал, и потому у него такой растерянный и испуганный вид. – Сема, если ты в молчанку будешь играть, это не поможет.

– Да не играю я! – рявкнул вдруг он, резко останавливаясь около меня. – Я не могу сам понять, что происходит! Не могу – и меня это пугает!

– Ну так выкладывай – попробуем вместе разобраться, – спокойно предложила я. – И сядь, не виси, как дымовая завеса.

Он покорно плюхнулся на диван и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. Я терпеливо ждала. Семен в последние годы очень изменился, стал нервным, агрессивным. Я все реже заезжала к нему в гости, все реже делилась с ним, как раньше. Он перестал быть моей «подружкой», и во многом был виноват этот его Эдик – бармен одного из гей-клубов, которого Семен там и подцепил. У нас сразу возникла обоюдная антипатия, усилившаяся после одной стычки, в ходе которой я двинула Эдику в глаз так, что он неделю не мог выйти на работу и маскировал синяк тональным кремом. Семен жутко обиделся, а я перестала приезжать к нему, хотя прежде очень любила бывать в уютной квартире.

– Знаешь, Сашка, я ведь его просил – не надо в моем доме, – заговорил вдруг Семен, не открывая глаз. – И он обещал. А потом я нашел заначку…

– Так, стоп! – перебила я. – Подробнее. Он – Эдик, заначка – наркотики, так? – Семен кивнул. – Ну и на фиг ты сейчас врешь, вроде серьезно поговорить решили?

– Не понял… – протянул брат.

– А зря. Вспомни, как в день гибели Максима я нашла у тебя кокаин расфасованный. И ты свалил на Макса. Так кто начал первым? Эдика тогда еще и в проектах не было.

Семен растерянно заморгал – или не предполагал, что я помню, или надеялся, что я по малолетству не поняла и не придала значения.

– И ты все эти годы помнила?

– Не очкуй – отцу не говорила, – грубо бросила я. – Мы договаривались, что я никогда не разговариваю с отцом о тебе. Но ты обещал, что не будешь мне врать.

Взгляд у Семена сделался затравленным – он выглядел, как пойманный за руку трамвайный воришка.

– Сашуля… я не врал тебе. Просто… ты была еще маленькой, чтобы понять…

– Ага, чтобы понимать, что ты спишь с парнями, большая была, а что наркотой торгуешь – маленькая! – едко усмехнулась я, и Семен взбесился:

– Ты мне дашь сказать или нет?! Так и будешь в остроумии упражняться?!

– Не ори, не дома, – отрезала я. – Давай, рассказывай.

– Ну да, да! Толкаю понемногу еще с конца девяностых! По чуть-чуть! Чтобы на жизнь хватало! Сама знаешь – мою долю Бесо подмял, платит мне три процента – а это слезы. А я жить хочу! И да – хочу любовникам подарки делать, вот так! Ну, наткнулся на одного деятеля, предложил он мне кокаин по сходной цене оптом. У меня как раз небольшая сумма была, я взял. В розницу оно дороже, а в клубах на «ура» разлетается!

– Особенно в ваших, – фыркнула я. – Ну что ты глаза-то выкатываешь?! Видела я твоего Эдика – у него скоро мозг через нос просвечивать будет! Подозреваю, что он тебе сбывать помогает – бармену это просто сделать, было бы чем барыжить.

– Саша, давай пока Эдика оставим – мне неприятно о нем слышать, – попросил Семен жалобно. – Я осторожно торговал, не в папином районе – знал, что будет, если засекут. Но и того, где мог, мне хватало. А потом появился Эдик.

– Большое счастье обрушилось на наши головы, – вполголоса прокомментировала я, не сумев удержаться – уж очень меня бесил этот слащавый уродец.

Семен не отреагировал, погрузившись то ли в воспоминания, то ли в мысли о проблемах. У меня неожиданно запел мобильный, и я встала, вышла в прихожую. Звонил охранник Игорь:

– Александра Ефимовна, тут тачка какая-то припарковалась минут тридцать назад и стоит. Никто не выходит, такое впечатление, что просто следят за домом.

– Что – в открытую?

– Ну не то чтобы в бинокль пялились, но окно приоткрыто. Посмотрел – никого не знаю, в машине трое.

– Ты позвони мне, если какие изменения будут. И глаз не спускай, хорошо?

– Ну, понятное дело, – хмыкнул Игорь и отключился, а я задумалась.

Оправдались мои предчувствия – братца моего пасут, и это не папины охранники.

Я вернулась в комнату и с порога велела:

– Все, хорош лирику гнать. Выкладывай, что произошло.

– Я про заначку тебе наврал, хотел на жалость надавить – не вышло, да. Дело не в том. Эдик украл у меня половину товара. А мне три дня назад надо было деньги отдать. Как ты понимаешь, у меня не было. Поставили на счетчик, – криво усмехнулся Семен. – Я к тебе чего приехал-то – займешь денег?

– Нет, не займу, – спокойно отказалась я. – На любое другое дело – приезжай. Но за наркоту – уволь меня, братец.

– Сашка, ты ж меня без ножа… мне негде больше взять… а у них Эдик!

О, ну только вот этого мне не хватало! Индийский фильм с захватом заложников! «Эдик-Эдик… А-ча, а-ча…»

– И ты хочешь, чтобы я помогла тебе эту пиявку из залога забрать? Не по адресу, братец, – во мне все закипело от злости – зная мое отношение к этому его Эдику, Семен рискнул приехать и просить помощи! Да я лучше доплачу тем, кто его забрал, чтобы не отпускали.

Семен неожиданно плюхнулся на колени, обхватил меня за талию и заголосил:

– Сашка! Мне больше не к кому! Ну его же убьют – это не те люди, с которыми шутить можно! Помоги мне, сестренка! Я все для тебя сделаю, все!

– Все, говоришь? – Меня тошнило от отвращения, но в голове созрел один план…

– Все, Саша, что захочешь.

– Отлично. Отпусти меня, и пойдем.

У меня внутри все кипело – я столько лет ношу в себе это, столько лет оберегаю его тайну – если папа узнает, это конец. Страшно даже подумать, что он сделает с Семеном, если вдруг откроется правда о его личной жизни! Папа – с его-то положением и весом в определенных кругах – и Сема-Саймон со своими «девочками»! Мало того – еще и наркотики! Наркотики, за торговлю которыми папа наказывал любого! Ну, в кого, в кого они такие?! Не мужики – тряпки безвольные! Да еще и с вечными проблемами! Почему я не родилась мужчиной?..

Девяностые

Пока ехала до города, успела припомнить историю знакомства с человеком, чьими услугами сейчас планировала воспользоваться. Произошло это не так давно – года полтора назад.

Мне было шестнадцать лет. Я только научилась водить старый «Урал», чем гордилась страшно. Оставалось только обмундироваться хоть чуть-чуть – ну, в самом деле, не ездить же в стеганой куртке и джинсах!

Как раз в это время в городе открылся первый (и единственный) магазин байкерской одежды, и я, естественно, рванула туда после школы.

Долго бродила по подвальному помещению, перебирая на вешалках куртки-косухи, тяжелые от их заклепок, кожаные брюки, комбинезоны и банданы. Одна беда – на мой крошечный рост и размер тут не нашлось ничего. Хотелось плакать.

И тут ко мне подкатил толстый парень, экипированный как раз в том стиле, какой хотелось бы иметь и мне. Под распахнутой курткой виднелась черная футболка с эмблемой моей любимой «Металлики».

– Что, все жмет-давит-не подходит? – сочувственно спросил парень, и я кивнула. – Ну, не беда. Бабки есть?

Деньги были. Но говорить об этом первому встречному я не собиралась.

– Тебе зачем?

– Могу помочь подогнать все по размеру – ты все равно на себя фиг че найдешь.

Ну это очевидно, я уже и сама убедилась. А парень продолжал:

– Сделаем так. Ты бери тут все, что надо, я тебя подожду и отведу к чувихе одной, она по коже работает. За три дня все подгонит.

– И почем нынче услуги? – поинтересовалась я.

– Тридцать баксов найдешь?

Тридцать баксов проблемы не составляли, лежали в кошельке. Но что-то мне уже не нравилось. Ладно, поглядим.

Я выбрала куртку и брюки, расплатилась и вышла из подвальчика. Толстяк меня ждал, покуривал вонючий «Бонд», сидя на заборчике.

– Ну че, валим, че ли? – Он отбросил окурок и пошел в подворотню.

Я двинулась за ним, уверенная в том, что мои «оруженосцы» видят меня. В подворотне толстяк неожиданно прижал меня к стене и зашипел, приставив к горлу что-то острое:

– Бабки гони, живо, а то почикаю!

Ну, это мы уже проходили… С тех пор я стала взрослее и изворотливее, к тому же кое-чему научилась, а потому резко подняла колено ноги, стоявшей как раз между расставленных толстых ляжек нападавшего, и как следует врезала ему аккурат туда, куда мужчины не любят. Толстяк тонко пискнул и схватился за ушибленное место, выронив маленькую тонкую финку-перышко. Я быстро нагнулась, подняла ее, врезала коленом теперь уже в нос противнику, заставив его еще и на колени упасть, и прошипела, прижимая финку к его уху:

– Слышь, ты, борзый! Давай так: если хочешь, чтобы у тебя остались оба уха, – веди меня к своей чувихе и не рыпайся. Если же ты мне соврал… – Я угрожающе надавила на нож, и толстый взвизгнул от боли:

– Я отведу… не брехал, есть чувиха… в этом доме живет…

И тут решили вступить в действие мои охраннички, с интересом наблюдавшие за развитием событий. Башка без слов отнял у меня финку, а Гамаюн пнул парня в живот:

– Вставай, лишенец. Спасибо скажи, что мы добрые и не дали девочке тебя порезать. Саш, он чего хотел-то?

– Хотел познакомить меня со своей приятельницей, правда же? – мило улыбнулась я, и толстяк закивал:

– Ага… это… мы к Тамарке…

– Веди! – приказал Башка, и несчастный толстяк, зажимая пальцами разбитый нос, повел нас в коммуналку на пятом этаже, где в самой дальней комнате ютилась молодая девушка Тамара, прекрасно работавшая с кожаными изделиями. Она встретила нас равнодушно, даже, кажется, не удивилась моей «группе поддержки». Взяла куртку и брюки, сделала отметки и сказала, что через три дня я могу забрать вещи.

– Только задаток оставь, баксов десять.

Я протянула ей две бумажки, и Тамара сунула их в старенький буфет.

Уходили из квартиры, как и пришли, вчетвером.

– Слышь, а тебе зачем куртка кожаная? – спросил толстяк.

– На мотоцикле ездить удобнее.

– Так ты че – гоняешь? – удивился он.

– Бывает.

– А что у тебя?

– «Урал».

Он присвистнул:

– И че – удерживаешь?

– Научилась. Тебя как зовут-то?

– Ну, ты реальная телка, – хохотнул он. – Сперва шнобак расквасила, а теперь имя спрашиваешь. Холера меня зовут.

– А меня Саша.

– Санча, значит? Ну, со знакомством, – он пожал мне руку и предложил: – Слышь, ты если реально гоняешь, так подваливай в субботу вечером на «пятак». Я тебя с братвой познакомлю.

– Хорошо, приеду.

Я уже не думала, под каким предлогом уеду из дома, мне важно было попасть туда, где собирались такие же, как я, любители скорости и ночного ветра. Так с помощью Холеры и его горячей рекомендации я попала в байкерскую тусовку, ставшую мне родной на целых полтора года.

По дороге домой я поинтересовалась у охраны, почему они не вмешались сразу, и получила исчерпывающий ответ:

– А ты этого хряка на раз сама так загасила, что мы не стали мешать. А потом поняли, что спасать парня надо, пока ты себе его ухо на шнурок не повесила.

Я посмеялась и попросила не рассказывать отцу.

Холера на меня не обижался и считал едва ли не родной сестрой, которая в случае чего постоит не только за себя, но и за него тоже.

Вот к нему-то – толстому и вечно засаленному Холере – я сейчас и ехала. Это прозвище вполне отражало и его характер, и внешний вид. У него была комната в коммуналке – в той самой, куда год с небольшим назад он и водил меня ушивать куртку. Хозяйку, Тамару, посадили за торговлю наркотиками, и комната оказалась в пользовании Холеры. Ключ от комнаты был, кажется, у всех – на экстренный случай вроде моего. Правда, могло оказаться, что в ней кто-то уже зависает, но ребята свои, потеснятся, если что.

Повезло – комната пустовала. Правда, видок наверняка будет еще тот, да и чего ждать от помещения, куда заходят, чтобы выпить, переночевать или провести ночь-другую с девушкой. Я появилась в квартире ночью, в боевой раскраске – успела дома наложить макияж из серии «мертвецы восстали». Пока ковырялась в замке, из соседней комнаты в темном коридоре выкатилась патлатая старуха в засаленном халате и злобно прошамкала:

– Опять на ночь глядя проститутки сюда! Вот сейчас милицию вызову!

– А ну-ка, шасть в койку! – велела я, резко выкинув в бабкину сторону руку в кожаной митенке, и бабка с матом скрылась в своей пещере.

Из открытой наконец двери на меня пахнуло застарелым перегаром, чем-то кислым и давно не вынесенными пепельницами. Я зажала нос и вошла, сразу кинулась к окну и открыла его настежь. Через десять минут стало легче дышать – холодный осенний воздух заполнил помещение, вытесняя застоявшиеся запахи. Я прошлась по комнате, отодвигая ботинком пустые бутылки к одной стене. Вот сейчас еще окурки вытряхну из миллиона банок и пепельниц, и станет совсем нормально. Найдя в углу пакет, я осуществила очистку помещения от бычков и выставила пакет за дверь – завтра выброшу в мусорку по дороге в институт.

В моем объемном рюкзаке нашлась простыня и пододеяльник, которые я постелила на продавленный диван, полотенце и теплая пижама. Ну, и по мелочи – белье, пара чулок, две футболки и прочие необходимые вещи. В общем, проживу. Главное теперь – встретиться завтра с ребятами из тусовки и попросить пока в комнату не приходить.

Мысли о том, что можно жить у Акелы, я не допускала – не хотела рисковать его жизнью. Завтра позвоню из института и все объясню.

Но утром я не смогла встать – видимо, ночная поездка в расстегнутой куртке не прошла даром. Я кашляла, разрывая горло и грудь, голова болела, страшно знобило – в общем, простуда. Мобильный телефон у меня был, но я предусмотрительно отключила его, справедливо полагая, что папа, хватившись, начнет меня отслеживать. Нужно было как-то встать и позвонить хотя бы Акеле, но силы покинули совсем.

Я промучилась до вечера, то проваливаясь в сон, то снова садясь на диване и вытирая полотенцем мокрую от пота грудь. Близилась ночь, и это пугало меня еще сильнее – вдруг мне станет хуже? И никто не знает, где я.

Я собрала в кулак волю, кое-как оделась и побрела на улицу, планируя заодно зайти в аптеку и в магазин за молоком. В телефонной будке я прислонилась к стене и набрала номер Акелы.

– Ты где? – сразу спросил он, и я поняла – отец поднял бучу.

– Неважно… я не появлюсь, пока он не одумается. Ты просто знай, что я жива, со мной все в порядке.

– Аля, скажи, где ты! – потребовал он, но я уперлась:

– Саша, не нужно тебе знать. Со мной все в порядке… – и тут я предательски захлебнулась кашлем, сползая по стене вниз.

– Ты больна! Скажи мне, где ты! Аля, ты слышишь?! – заходилась трубка голосом Акелы, но я, прокашлявшись, повесила ее на аппарат и вышла.

Все, теперь Сашка в курсе, что меня никто не убил. Можно идти в аптеку.

Накупив антибиотиков и средств от кашля, я завернула в ближайший продуктовый магазин и купила бутылку молока, пару булочек и шоколадку. Теперь осталось только решить, куда убрать байк, прикованный цепью к заборчику у гаражей.

Мне повезло – один из боксов был открыт, и около него копошился владелец. Я подошла и, кашляя, спросила, не могу ли поставить к нему в гараж мотоцикл на недельку.

– Я заплачу, как за стоянку машины, – хрипло пообещала я, и владелец бокса кивнул:

– Загоняй, места хватит. Ты откуда сама-то?

– Я комнату снимаю, вон в том подъезде, – я указала на соседний с моим.

– А-а. Ну, хорошо. Меня дядя Витя зовут, я в седьмой квартире живу. Если что – заходи, когда мотоцикл понадобится.

Я перегнала «Харлей» в бокс, отдала дяде Вите деньги за три дня и побрела к себе, дождавшись, пока он скроется в подъезде.

В квартире стоял дым коромыслом – ругались соседи, по кухне плавал запах подгоревшего молока, орал чей-то ребенок, кто-то долбил в дверь туалета с криком «да сколько можно заседать» – в общем, коммуналка жила каждодневной привычной жизнью. Мне это было дико, и в другое время я непременно удивилась и ужаснулась бы, но не сегодня. Заперев дверь своей комнаты, я выпила таблетки, отпила молока прямо из бутылки и упала на диван, не раздеваясь.

К моему великому счастью, назавтра с утра в комнату вломился сам ее владелец – Холера. Жутко обрадовался, обнаружив меня:

– О, Санча! А ты чего тут? – Но потом подошел ближе, и голос его изменился: – Ты чего это… красная, как рак. Захворала? – Он прикоснулся к моему лбу, и на лице отразилась паника: – Мля… да у тебя температурища… может, того – в аптеку? Или «Скорую», а?

– Не надо… сходи купи водки… в кармане куртки деньги возьми, – прохрипела я.

– Ты че – бухать собралась? – изумился Холера. – Нельзя же…

– Да не бухать, дурак ты… обтираться… от температуры…

– А-а-а! – понимающе закивал Холера. – Это я быстро.

Он ушел, громыхая ботинками и поскрипывая кожей куртки и брюк. Я подумала, что надо было попросить его купить еды, но даже мысль вызвала тошноту.

Холера вернулся с бутылкой водки, двумя пакетами сока и упаковкой бульонных кубиков:

– Надо пить много, а бульон – он питательный.

– Особенно этот – химия одна… – саркастически прохрипела я, но потом устыдилась – Холера, выросший рядом с пьяницей-бабкой, вряд ли знал, что бывают дома, где такие «блюда» на стол не подаются. Зато заботу проявил…

Скинув куртку, кожаный шлем с очками и намотанный вокруг шеи черный расписной платок-бандану, Холера пошел в кухню, и через пару минут я услышала его мат, грохот чего-то, звон посуды и тонкий ответный писк какой-то женщины. «Что-то делят», – равнодушно подумала я, закрывая глаза.

Холера появился довольно скоро, принес большую белую чашку, над которой поднимался пар. Я с трудом села и взяла ее. Пахло вполне пристойно, да и выглядело тоже не настолько ужасно, и я сделала глоток. Внутри стало разливаться тепло. Бульон оказался вполне пригодным, хоть и слегка соленым. Если не питаться этим каждый день – вполне можно.

– Спасибо. Чего орал-то?

– Да соседи… вот люди, а? Хуже крыс! – с возмущением произнес Холера, растягиваясь в старом кресле. – Стол у меня в кухне стоит – ну, так положено, у каждого жильца свой столик, в нем посуду можно хранить, мелочь всякую. Ну, стоило не показаться тут месяц – нате, держите – соседка уже обжила территорию, наставила там своих хохоряшек! Убирай, говорю, а она ни в какую – мол, не живешь тут, и нечего.

– А ты что?

– А я – кардинально. Взял да сгреб все на пол, ну, она и понесла.

Мы посмеялись немного, и я спросила:

– Слушай, тебе, наверное, комната нужна?

– Не, я так зашел – проверить, – беспечно отмахнулся Холера. – А ты-то как тут?

– С отцом повздорила, – уклонилась я. – Если можно, я тут поживу пока?

– Да живи – делов-то.

Так я осталась в комнате Холеры, а он стал выполнять при мне функции ординарца – съездил в институт, сказал в деканате, что я заболела, покупал продукты и варил какие-то чудовищные супы или жарил покупные котлеты. Но мне было легче от его заботы и присутствия. Кроме того, он притащил откуда-то старую игровую приставку и кучу картриджей, подключил к телевизору, и мы часами рубились в «Марио». В общем, не скучали. Ночевал Холера тут же, вытащив из-за старого, рассыхающегося шкафа раскладушку. Мне, признаться, так было даже лучше – я не боялась ночных шорохов, которыми всегда полна коммунальная квартира. Все-таки живой человек рядом.

Больше всего меня угнетало отсутствие Акелы. Мне не хватало его рук, его объятий, голоса. Ночью я часто выла в подушку, проклиная отца – ну какое ему дело, за кого я собираюсь замуж?!

Однажды Холера пришел домой с известием – в институте кто-то из отцовской охраны интересовался моими пропусками и адресами возможных подруг в группе.

– Откуда ты узнал?

– Увидел «девятку», которая тебя всегда провожала, дождался, пока уедут, и купил девчонке в деканате коробку конфет, – ухмыльнулся он.

– Молодец…

Я не беспокоилась – об этой квартире никто не знал, и вряд ли отцу придет в голову, что я могу жить в таких условиях. Волновал только Акела. Выйти и позвонить ему я пока не могла – сильная слабость после температуры не давала возможности. И тогда я попросила Холеру это сделать. Просто набрать номер и сказать, что, мол, Аля просила передать, что у нее все в порядке. Кто бы знал, что работающий в службе безопасности банка Акела запросто вычислит, откуда был звонок, и засядет в машине у дома, где располагался автомат, чтобы понаблюдать…

Второй раз Холера по моей просьбе пошел звонить через два дня и вернулся не один. Он ввалился в комнату в крайне неудобной позе – с рукой, завернутой до предела за спину. За ним вошел Акела и, толкнув Холеру в угол, кинулся ко мне.

– Санча, я не хотел, – проскулил из угла Холера, оправдываясь, но я его не слышала.

Рядом со мной сидел мой любимый мужчина.

– Алька, как ты меня напугала! Почему не приехала ко мне?

– Ты с ума сошел. Там стали бы искать сразу. – Я забралась к нему на колени и потерлась щекой о воротник куртки.

– Отец чуть снова в больницу не слег, весь город на уши поставил, – рассказывал Акела, прижимая меня к себе. – Ко мне так раз пять приезжал – и сам, и Бесо присылал, мол, если у тебя, скажи, не трону. А что мне говорить? Сказал, что ты звонила – и все. Собирайся, в общем. Поехали отсюда.

– Я домой не поеду! – категорично заявила я. – Даже не пытайся – сбегу из города.

– Мы поедем ко мне – оттуда не сбежишь, я надеюсь?

– А… отец?

– А что отец? Позвоню, скажу, что нашел тебя.

– Ну он тут же отряд своих безголовых пришлет, квартиру твою подожгут, а меня отвезут папеньке, – усмехнулась я.

– Не говори глупости, в твоем возрасте уже стыдно. Ты его напугала так, что он не станет больше идти поперек. Ну, я так думаю, – улыбнулся он и поцеловал меня. – Как же я скучал по тебе…

– И я…

Он встал с дивана, держа меня на руках, и повернулся к Холере, тихонько сидевшему на полу у кресла:

– Спасибо тебе, друган.

– Не… не за что, – бормотнул Холера, все еще с легким испугом посматривая на моего избранника.

– Давай, Аленька, собирай вещи. Ты поможешь нам мотоцикл перегнать? – снова обратился Акела к Холере, и тот закивал. – Отлично. Потом тебя отвезут.

– Да я сам…

– «Сам» ты на «Мерседесе» не уедешь, – хохотнула я. – Пользуйся моментом.

Двухтысячные

Особого плана у меня не было, я просто решила пойти напролом и на ходу придумывать что-то. Но пистолет, проверив обойму, все-таки сунула в карман.

Игорь, сидевший в небольшой сторожке у ворот, удивился:

– Куда это вы, Александра Ефимовна?

– Прогуляться.

Я вывела из гаража «Харлей» и велела Игорю присмотреть за моим братом.

– Ни под каким предлогом не выпускай его из дома. Стреляй по колесам, по ногам, но не выпускай.

Игорь удивился еще сильнее, но кивнул.

– Открой ворота, – велела я и надела шлем.

Мотоцикл вылетел из ворот, которые тут же закрылись, и понесся по направлению к городу. Расчет мой оправдался – люди в зеленом «Фольксвагене» рванули за мной. Я добавляла скорости – они тоже. Единственное, что меня немного волновало, это резкие повороты на трассе, но их я знала наизусть и могла легко пройти, не сойдя с дороги и не разбившись насмерть. Я неслась в город и не понимала, что и зачем делаю. Куда я еду, зачем волоку за собой Славкин «хвост»? Разве что к Бесо подкатить, а там пусть его люди разбираются… И так бы я и сделала, если бы не случай. На одном из поворотов машину с преследователями занесло, и она, перевернувшись в воздухе, покатилась, как колобок, в овраг. Я затормозила, развернувшись на сто восемьдесят, и остановилась. Надо бы поближе подъехать, посмотреть, что там происходит. Только бы никто не ехал мимо – боженька, сделай так, чтобы никто не ехал мимо…

Я подъехала к краю трассы и посмотрела в овраг. «Фольксваген» лежал на крыше, из одного окна торчала рука, вся в крови, а из бака тек бензин. Достаточно бычка…

Оставив мотоцикл на дороге, я вытащила пистолет, сняла его с предохранителя и стала спускаться вниз. Из машины донесся хрип, и рука зашевелилась – кто-то выжил, смотри-ка. Я подошла вплотную и заглянула внутрь через разбитое заднее стекло. Двое на передних сиденьях явно готовы, а вот тот, что сзади сидел, еще трепыхается. Ладно, поможем.

Я сунула пистолет в голенище ботинка, не забыв вернуть предохранитель в прежнее положение, и попробовала открыть дверь. Парень с окровавленной головой повернулся в мою сторону и прохрипел:

– Помоги… помоги… мне…

– Сейчас. Ты шевелиться можешь?

– Ноги… ноги не… чувствую…

– Хреново, подруга, – пробормотала я и рывком все-таки открыла дверь. Парень вывалился мне под ноги.

– Так, у нас с тобой, подруга, минут пять – потом эта богадельня взлетит на небушко, – заговорила я, глядя ему в лицо. – Быстренько рассказывай, чьих холоп будешь – и я тебя даже до дороги транспортирую. Если успею, конечно. Так что жизнь твоя зависит от скорости мышления и речи. Давай, подруга, колись, кто вас за моим братом послал.

– Так ты… Ты Сашка? Клеща… дочка?

– Угадал. Но это к делу не относится. Быстрее рожай – кто и зачем.

– Реваза знаешь?

– Какого Реваза? – Я лихорадочно перебирала в уме все возможные варианты, но такого имени не помнила.

– Реваза… сына… – и в этот момент грохнул выстрел.

Парень дернулся и вытянулся в струну, я нырнула за машину и, выхватив пистолет, начала стрелять через заднее стекло в салон. Выпустив всю обойму, перезарядила и прислушалась – тихо. Обойдя машину, увидела, что стрелял водитель – у него в руке был зажат пистолет, а моя пуля пробила череп. Вот же твою мать… на самом интересном месте…

Но надо было убираться отсюда – сейчас взорвется машина. Я бегом припустила вверх по склону и не успела сделать всего двух шагов до мотоцикла – сзади рвануло так, что меня волной подбросило и шлепнуло через дорогу. Хорошо еще, что мотоцикл, взлетев вместе со мной, приземлился не на меня, а рядом. Уф…

Я села и оглядела поднимавшееся через дорогу от меня вверх пламя. Н-да, сорвался мой план. Но ничего – имя есть, буду думать. Втягивать в эти дела мужа я не собиралась.

Домой я приехала затемно – мотоцикл после падения отказывался заводиться, пришлось с ним возиться. Акела, к моему великому несчастью, уже вернулся – его джип стоял в гараже. Колеса Семкиного «Туарега» были пробиты – значит, пытался все-таки уехать. Я вошла в дом и сняла куртку – правый рукав порван, на локте приличная ссадина, кожаные брюки тоже изрядно пострадали. Нужно скорее переодеться, пока муж не увидел эту красоту.

Когда я в халате и тапочках спустилась вниз, Акела стоял в гостиной в позе прокурора на процессе, а на столе была разложена моя рваная куртка:

– Ну и?

– Что? – невинно хлопая глазами, переспросила я.

– Это что? – он указал на куртку.

Семен, сидевший в кресле, был уже пьян, а потому весел – от прежнего испуга не осталось и следа.

– Саша, это моя старая куртка. Все?

– Ты что, за дурака меня держишь? – загремел муж, и я поморщилась. – Я приезжаю – тебя нет, братец твой пьян, а во дворе стоит его машина с пробитыми колесами! Спрашиваю – что стряслось, а он – охранник ваш прострелил, выпускать не хотел. Я к Игорю, мол, что да почему, а тот – а это Александра Ефимовна велела. Где, спрашиваю, сама-то? А Игорь – на мотоцикле уехала! Говори, что произошло.

Поняв, что отпираться бесполезно, я выложила все, периодически поглядывая на братца, но тот с испугу успел во время моего монолога выпить еще два стакана и совсем скис. Я, правда, опустила интимные подробности жизни Семена и представила Эдика как просто близкого друга. Как только язык повернулся – сама не поняла, но говорить мужу об истинных отношениях брата и этого урода я не решилась.

Саша выслушал меня молча, потом скривил лицо и проговорил:

– Так и знал. Вот всегда знал – втравит он тебя куда-то, чепушила!

– Только отцу не говори.

– Да не скажу – что ты как в яслях! Короче – больше даже не смей соваться куда-то, я в последний раз тебя прошу. Этого мы сейчас спать уложим, завтра Игорь колеса привезет, поменяют – и пусть валит отсюда. Все.

– А… что делать с этим Ревазом? Ты не хочешь узнать, кто это?

– Нет, не хочу! – отрезал Саша. – И ты тоже не хочешь, к твоему полному изумлению.

– Саша, он мой брат…

– Да? Почему он не думал, что ты его сестра, когда сюда ехал и за собой прицеп тащил? – вспылил Акела, со злостью глянув на уснувшего в кресле Семена.

– Ты не понимаешь…

– Алька, я только одно понимаю – то, что ты готова свою голову за них прозакладывать, а они этим пользуются. Ишь, удумал – кокс толкать по клубам! Да если только Фима узнает – он из него ремней нарежет, не посмотрит, что сын родной! Был уговор – не торговать! Бесо до сих пор кудахчет на эту тему, но держится! А тут – сын! Врагов не надо – такие дети!

Я стояла, понуро опустив голову. Муж прав, с какой стороны ни зайди. Семка подставлял отца, нарушая категорический запрет на торговлю наркотиками. А Славка, покойник, и вовсе вступил в сговор с какими-то людьми, собиравшимися убить отца. Точно – врагов не надо, родни достаточно. Но что делать – я не могу позволить кому-то убить Семена. Это кровь, ее не разбавишь.

– Я вижу, о чем ты думаешь, – успокоившись немного, проговорил Саша. – Ты странная какая-то, Алька. Думаешь, что сможешь выиграть такую войну? Нет, не сможешь. А погибнуть я тебе не позволю – у меня никого нет, кроме тебя. Пусть твой братец разгребает сам, как заварил. Все, разговор окончен.

Взяв меня за руку, он пошел наверх, в спальню:

– Ложись, я сейчас тоже приду.

Двухтысячные, начало

После выхода из больницы я стала внутренне меняться. Не знаю, с чем это связано – с потрясением, испытанным от известия о невозможности больше иметь детей, с препаратами ли, которыми меня накачивали. Но факт налицо – я стервенела на глазах. Раньше мне и в голову не приходило закричать на кого-то, оскорбить или просто обидеть. Теперь же все это лезло из меня, как тесто из кастрюли. Одногруппники удивлялись, но не спрашивали – я и прежде не особенно делилась с кем-то своим личным, а уж теперь на моем лице было написано: «Не нуждаюсь в общении». Тяжелее приходилось домашним – домработницы увольнялись одна за другой. Акела взирал молча, хотя я чувствовала – недоволен.

Однажды он с утра вместо поездки в институт повез меня в огромный закрытый спортклуб, где имелись бассейн и сауна. Возмущению моему не было предела – у меня шрам на животе, который не позволял носить открытый купальник. Но муж был, как обычно, молчалив и сосредоточен и четко следовал собственному плану.

В спорткомплексе, к моему удивлению, никого не было, хотя попасть сюда даже в рабочее время буднего дня считалось редкой удачей. На стойке администратора приветливо улыбающаяся девушка дала Акеле какой-то ключ и пожелала нам приятного времяпрепровождения.

– Мы что – одни тут? – спросила я, спускаясь вслед за мужем по лестнице.

– Одни.

– Ты выкупил все время?! – ужаснулась я, посчитав сумму, в которую обошлась ему эта блажь.

– Аля, какая разница? Тебе нужно расслабиться хоть чуть-чуть – что еще я мог сделать? Увезти тебя сейчас куда-нибудь на море я не могу, ты готовишься к экзаменам. А состояние твое меня пугает – я все время жду, что ты кинешься на кого-нибудь с ножом.

Я фыркнула, но про себя подумала: а ведь он прав. Я действительно на грани.

Прозрачно-бирюзовая гладь большого бассейна манила, будто море. Мне захотелось нырнуть туда и проплыть хоть немного. Однако раздеться я не могла. Акела уже нырнул и теперь, уцепившись руками за борт, вопросительно смотрел на меня:

– Ну, что же ты?

– Я не могу.

– Это почему еще?

– Саша, не надо. Я не буду. – Я отошла к шезлонгам и уселась, плотно закутавшись в халат и накинув полотенце, словно замерзла.

Муж выбрался из воды и подошел ко мне. На рисунках татуировки блестели капли, мокрая коса висела на плече, и с нее тоже капала вода.

– Встань, – приказал он негромко, но таким тоном, что я предпочла подчиниться. – Положи полотенце. Прекрасно. Развязывай пояс.

– Я не могу!

– Развязывай.

Кипя от злости, я подчинилась, потому что знала – он все равно меня заставит.

– Доволен?

– Нет. Снимай халат.

Я запрыгала от негодования, впечатывая подошвы шлепанцев в кафельный пол:

– Я не буду делать этого! Не буду!

– Будешь. Снимай.

Я кинулась к нему и замахнулась, чтобы ударить, – ну как же он не понимает, что я не хочу показывать ему изуродованное тело, которое теперь всегда будет напоминать нам обоим о том, что я – не женщина?! Как можно не понимать этого, как можно быть таким непробиваемым?!

Акела легко перехватил мою руку и, завернув за спину, притянул меня к себе и зашипел в ухо:

– Ты будешь делать то, что говорю я. Если я сказал – снять халат, ты снимаешь его и не споришь. Ну! – Он чуть оттолкнул меня, и я, еле сдерживая ярость, сбросила махровую защиту на пол, оставшись в высоких трусиках и лифчике:

– Все?

– Нет, не все. Дальше.

– Ты сдурел?!

– Я сказал – дальше.

Почти рыдая, я сняла последнее и выпрямилась:

– Теперь – все?

– Теперь – да, – подтвердил муж, подошел ко мне и опустился на колени. Его губы прикасались к послеоперационному рубцу нежно, как крылья бабочки. – Дура ты, Алька. Ты этого стеснялась? Ты постоянно забываешь, с кем живешь. Посмотри на мое лицо – ты видела в своей жизни что-то более отвратительное?

– Замолчи, – простонала я, едва не теряя сознание.

– Да? – глядя на меня снизу, усмехнулся Акела. – Тебе можно думать, что шрам тебя уродует, а мне – нет? Ты стесняешься шрама, который не видит никто, кроме меня, а я живу с лицом, которое не скроешь одеждой. У меня нет глаза – но это не заставляет меня депрессировать и кидаться на людей. Не давай никому возможности найти у тебя уязвимое место, Аля. Никогда. А сейчас – в воду.

Мы провели чудесный день, плавая в бассейне и греясь в сауне, потом пообедали здесь же, на бортике, заказав еду из ресторана. Я больше не думала о том, что мой рубец может как-то влиять на мою дальнейшую жизнь. По сути, это глупо – позволять изуродованному куску кожи управлять твоей жизнью. Если бы Сашка заговорил со мной об этом раньше, то, думаю, ничего и не было бы – я не рвала бы себе нервы, отыгрываясь на других, не глодала бы себя за несуществующую вину перед мужем и не возводила бы в догму свой мнимый изъян. Но, наверное, все происходит только тогда, когда должно, и слова говорятся только в ту секунду, когда слушатель созрел, чтобы понять.

– Аленька, и еще одно, – серьезно сказал муж, когда мы вновь нежились в сауне, растянувшись на горячих досках. – Давай договоримся об одной вещи. Мы никогда не будем возвращаться к теме детей. Никогда. Поверь – если бы я потерял тебя, то не нашел бы причин жить дальше. Мне необходимо, чтобы ты была со мной. А дети… ну, что ж – не всем выпадает. Нам – не выпало, но это не конец света. Я буду любить тебя и беречь всю жизнь. Мне это важно, понимаешь? – Он взял мою руку и приложил к груди. – Никогда не смей больше даже пытаться сделать то, что сделала. Никогда. Ты принадлежишь мне.

Я скатилась с полка на него и обняла за шею.

– Ты настолько умнее меня, что я чувствую себя абсолютной дурой. Прости, ладно? Я думала в тот момент только о себе – эгоистка. Но я исправлюсь, Саша…

Дома я блаженно растянулась на постели и закрыла глаза. Как все просто… Никаких противоречий, никаких проблем. Надо извиниться перед водителем и новой домработницей, которой я успела нахамить уже вчера. Господи, как стыдно – разве меня так воспитывали? Откуда вылезло это презрение к людям, это высокомерие? Я же не такая.

Когда я приняла решение, вроде как стало совсем хорошо. Но почему-то в голове застряло еще кое-что. Я до сих пор ощущала запах гари и не могла понять, с чем он связан. И именно этот вопрос собиралась задать мужу – вдруг он в курсе?

И он оказался в курсе, хотя долго отнекивался и разговаривать на эту тему не хотел. Но я не отступала, и потому, тяжело вздохнув, Саша выложил мне подробности жуткого вечера в дачном поселке.

Я даже не знала, что мой телефон умелыми руками мужа был оборудован средством навигации, и все мои передвижения легко отслеживались. Эта маленькая хитрость и, в общем-то, легкая такая неискренность со стороны Акелы и спасли мне жизнь. В тот момент, когда Серж позвонил ему, он уже ехал в сопровождении машины с пятью охранниками в поселок – потому что увидел на карте сигнал моего мобильного из места, где меня не могло быть по определению. Услышав голос давнего знакомого, Саша понял – дело совсем плохо. К счастью, с Сержем было всего четверо, и убрать их быстро и тихо прекрасно обученной банковской охране не составило труда. Саша вбежал в дом как раз в момент, когда я потеряла сознание от боли. У меня началось сильное кровотечение, я лежала на полу, прикованная к перевернутому стулу, а вокруг на старом истертом ковре растекалось темное пятно. Саша не стал долго размышлять, выпустил в склонившегося надо мной Сержа всю обойму и понес меня в машину, велев ребятам сложить трупы в комнату и поджечь дом. Отсюда и запах гари, который я почувствовала, ненадолго придя в сознание.

Я обхватила себя за плечи и подошла к окну. Ужас произошедшего в тот день снова сковал меня. Если бы не Саша, если бы не его стремление знать обо мне все – меня бы уже не было.

– Я очень виноват перед тобой, Аленька, – проговорил вдруг муж, подходя сзади и обнимая меня за плечи.

– Виноват? Чем же? – Я задрала подбородок, загоняя обратно предательски подкатившиеся слезы. – Тем, что женился на взбалмошной малолетке, заставляющей тебя жить в постоянной тревоге?

– Перестань. Я женился на той, которую, может, всю жизнь искал. Не набивай себе цену, Алька. Я должен был предупредить тебя. Рассказать о Серже все.

– Все? Разве ты не рассказал мне еще тогда, во время нашего первого длинного разговора?

Он вздохнул и отошел от меня, сел на кровать и задумался. Я наблюдала, как меняется его лицо, как по нему пробегают тени сомнений, как он мучается – говорить или нет.

– Саша, если тебе трудно – не надо. Ничего уже не изменишь, все произошло.

– В том и дело, Аленька. Произошло по моей вине.

– Вряд ли.

Саша опрокинулся на постель и забросил руки за голову. Я легла рядом и прижалась к нему, водя пальцем по татуировке. Мне очень нравились эти драконы, змеи и маленькие самураи в боевых позах – такая сложная татуировка требовала определенной смелости при нанесении, ее уже не сведешь, она останется на всю жизнь. Саша как-то рассказывал, что настоящая татуировка якудзы делалась в виде самурайского доспеха, а потому и напоминает майку без рукавов. В Японии людям с такими «картинами» запрещен доступ в некоторые общественные места, их не берут на работу во многие сферы. Я никогда не понимала этого украшательства собственного тела, да еще в таких масштабах – но на Акеле это смотрелось органично. Словно родился таким.

– Я ведь пытался его убить, Алька, – произнес вдруг муж, и я вздрогнула. – Понимаешь, в свое время – ну, я рассказывал – я работал у одного авторитета личным телохранителем. И узнал, что Серж пытается убрать его. Серж тоже парень не из простых, и все эти его спортивные клубы – так, прикрытие, панама. Ну, вот и не поделили они что-то с моим хозяином. Серж приехал и увидел меня. Надо ли говорить, что в первую же ночь он меня стал на свою сторону перетаскивать. Мол, хозяин твой стар уже, из ума выжил, пора убрать – и дело с концом. И если я помогу, то буду чуть ли не на его месте, – он умолк, переводя дыхание.

История, признаться, далеко не новая – я таких слышала сотни от Бесо, дяди Мони или от отца. Такой способ устранения конкурента – не марая собственных рук, а используя чужого телохранителя – весьма распространен в этой среде, и часто телохранители велись на уговоры, за что потом тут же расплачивались жизнью, ибо убить «законника» значило поставить вне закона себя.

– И что ты сделал?

Акела помолчал и продолжил:

– Я кивнул.

Я онемела от недоумения. Согласился?! Человек с самурайским кодексом в голове согласился убить хозяина?!

– Кивнул, и Серж рассказал мне подробный план. Назавтра мы втроем поехали на рыбалку. Я должен был выстрелить в хозяина там, на берегу. Как ты понимаешь, я выстрелил. Но не в хозяина, а в Сержа. Разве я мог предать того, у кого работал? Да вот промашку дал – молодой еще был, не слишком опытный. Надо было в голову стрелять. А я – в грудь. И не проверил. Вот он и вынырнул, червь скользкий. Вот так все и вышло.

– И?

– А что – и? Рассказал хозяину все, о чем договаривался с Сержем, – усмехнулся Саша. – Тот едва разума не лишился – ведь на волосок от смерти был, я же мог спокойно застрелить его. В благодарность он мне отдал эту самую коллекцию мечей и отпустил. Понимаешь? Отпустил, сказал, что я свободен от всех обязательств. Я на радостях запил. Так запил – сам удивился, что могу. Каждый день, почти до беспамятства. Когда в какой-то момент очухался, то понял: сейчас не брошу – пропаду. И побрел в клинику сдаваться. Неделю выводили из меня остатки алкоголя, потом ампулу вшили – я сам попросил, чтобы кардинально, с гарантией. Надо было еще и обстановку сменить, чтобы не тянуло. Я переехал сюда, но, видимо, слава дошла. – Он невесело рассмеялся и обнял меня крепче. – Твой отец начал меня обхаживать, предложил легальную должность…

– И нелегальную, как я догадываюсь, тоже, – фыркнула я.

– Тоже. Я долго не хотел возвращаться в то же болото, долго отнекивался, цену задирал. Но твоему отцу я зачем-то был нужен, и он не отступал. И вышло, что приобрел он себе еще и зятя, – хохотнул Акела. – Кто бы ему тогда сказал, правда?

– Это точно! – развеселилась вдруг я. – Кто бы ему сказал, что он отдаст единственную дочь, младшую, любимую, за такого, как ты! Да он на месте бы затоптал!

– Алька, он меня и затоптал бы, если бы не ты.

– Ты обязан мне жизнью, – серьезно сказала я и не выдержала, фыркнула от смеха.

Но муж шутку то ли не понял, то ли просто не посчитал, что это смешно.

– Я обязан тебе всем.

Двухтысячные

В связи с запретом мужа выходить из дома я обрела свободное время для обдумывания всего, что произошло в семье. События развивались как-то очень уж поспешно, нарастали, как снежный ком, и этот ком катился вниз, подгребая под себя всех, кто попадался на пути.

Слава оказался замешан в покушении на жизнь отца. Его жена писала какие-то долговые расписки неизвестному человеку по кличке – или это имя – Рамзес. Кто это, откуда взялся, почему давал Юльке деньги и как она вообще на него вышла?

Теперь Семен. То, что он торгует наркотиками, – новость, скажем прямо, не из добрых. Это еще отец не в теме. Берет он их у какого-то неизвестного доброго дяди по имени Реваз. Этот Реваз – чей-то сын. Сын того, кого я, судя по словам его погибшего подручного, должна знать. Однако я не могу припомнить никого с таким именем ни в своем окружении, ни в папином. Загадка… И опять же, как он вышел на Семена и почему именно на Семена? Если провести аналогию с Юлькой, то как раз потому, что фамилия Семена – Гельман. То есть эти двое – Реваз и Рамзес (фу, даже имена созвучны) – заинтересованы подсадить на крючок кого-то из нашей семьи – и лучше, если таких людей будет больше. То, что никто не подъезжал с предложениями ко мне, либо случайность, либо… Хотя стоп! Как не подъезжал?! Я просто не поняла…

Год назад, когда я только защитила кандидатскую и прочно закрепилась на кафедре, в кафе рядом с институтом, куда мы обычно в перерыв между группами ходили попить кофе и перекусить, ко мне подсел приятного вида мужчина лет сорока. Свободных столиков не было, поэтому меня не насторожило его появление. Он пил кофе и из-за газеты, которую читал, разглядывал меня, когда думал, что я этого не замечаю. Меня хватило ненадолго:

– Послушайте, может, хватит в пионерские переглядки играть?

– Простите, – улыбнулся мужчина и убрал газету. – Я просто хотел убедиться, что это именно вы, а задавать подобный вопрос – «ой, а ведь это вы?» – я считаю верхом глупости.

Я пожала плечами:

– Еще бы. На такой вопрос существует два ответа, и оба не располагают к дальнейшей беседе – «да, это я» и «нет, это не я».

Он рассмеялся, демонстрируя прекрасные белые зубы – прямо реклама жевательной резинки. И куда только смотрят агенты по подбору актеров?

– Тогда я задам менее глупый, на мой взгляд, вопрос, ответ на который предполагает дальнейшее продолжение беседы. Вы – Александра Ефимовна Гельман, ассистент кафедры нормальной анатомии, ведь так?

– Да. Но я не вижу, как должна развиваться беседа дальше.

– А дальше вы должны спросить, откуда мне это известно, – снова улыбнулся мистер Рекламная Улыбка.

– А если мне неинтересно?

– Так не бывает. Обычно люди очень бережно относятся к своей персоне и к тому вниманию, что им оказывают со стороны.

– Слушайте, вам самому не смешно? – Я встала и взялась за висевшее рядом на вешалке пальто. – Выдаете банальность за банальностью и думаете, что это ах как интригующе.

– Вот вы и рассердились, – констатировал Рекламная Улыбка уже без улыбки. – А ведь я не сказал ничего обидного. Просто моя племянница учится в одной из ваших групп, она подробно о вас рассказывала.

– Могу представить. – Я прекрасно знала, какое мнение обо мне бытует у моих студентов, но меня оно мало волновало. – И вы что же, решили воочию убедиться, что я не фантом? Убедились? Тогда я пойду – у меня еще две пары сегодня.

– Позвольте мне вас проводить, – он тоже поднялся, но я насмешливо остановила его:

– Не трудитесь. Я хорошо ориентируюсь в этом районе и двести метров до кафедры преодолею без проблем и сама. Всего доброго.

Я ушла, оставив его с открытым ртом. И все бы ничего, если бы он не начал периодически появляться в кафе во время моего перерыва. Я не придавала этому никакого значения – постоять за себя могла и словесно, и, если потребуется, физически, поэтому иной раз даже откровенно забавлялась разговорами с ним. Звали его Николай, он работал в нотариальной конторе неподалеку отсюда. Имя племянницы я тоже выяснила – Лена Шароглазова из сто пятой группы лечебного факультета. Неглупая девочка, только очень ленивая и интересовавшаяся косметикой и походами по магазинам значительно сильнее, чем учебой. Я не преминула сказать об этом дядюшке, и тот пообещал, что с ней поговорит.

Однако поведение Шароглазовой, когда я оставила ее как-то после практических занятий и задала вопрос о ее дяде, показалось мне странным. Она как-то смешалась, опустила глаза и промямлила что-то на тему «да, он мамин брат» и поспешила ретироваться. Странная девица, ей-богу. В общем, с Николаем мы пили кофе почти каждый день в течение месяца, и вот однажды он вдруг заговорил на странную тему. Мол, сейчас всем нужны деньги, каждый зарабатывает, как может, главное – найти нужную «тему».

– Это к чему? – не поняла я, и он пояснил:

– Ну, вот смотри. Скажем, ты имеешь доступ в морг – ведь имеешь же?

– Конечно. Мы оттуда материал получаем.

– А ведь можно сделать так, чтобы на материал, скажем, попадали не только трупы бомжей, правда? Нет, я чисто теоретически спрашиваю, – сразу оговорился Николай, заметив, видимо, что мое лицо приняло каменное выражение. – Ведь можно подменить бирки на трупах? Просто перевесить с ноги на ногу?

– Ну, можно. И смысл в чем? Можно вообще эту бирку снять – и путаница начнется.

– А в заключении о смерти, скажем, можно поменять диагноз? Вы ведь сейчас на компьютерах работаете? Можно же заменить одно другим?

– Ты нормальный? Это же во всех документах придется менять, в резервных копиях – да везде. Плюс к тому – в журнале регистрации все пишется от руки, там не поменяешь!

– Тихо, не шуми, – улыбнулся Николай. – Я же просто так спросил.

Но меня это его «просто любопытство» насторожило, и тем же вечером я задала мужу вопрос на эту тему. Акела сразу ухватился за него и выудил из меня всю историю.

– Аля, тебе что, пять лет? – укоризненно спросил он, когда я умолкла. – Я должен учить тебя не разговаривать с незнакомыми людьми?

– А что мне у него, паспорт надо было спросить? – огрызнулась я, понимая, что дала пенку с этим знакомством.

– Да просто не надо подпускать к себе незнакомых людей, Аля! Как, говоришь, племянницу зовут?

Я назвала имя и номер группы, не вполне понимая, зачем это Саше. Назавтра ее кто-то вызвал прямо с моего занятия, и в аудиторию за вещами она вернулась уже без меня – я как раз ушла на обед. Николая сегодня не было, но меня это никак не насторожило – мало ли дел у нотариуса. Зато вечером дома меня снова ждала воспитательная беседа с элементами хоррора. Муж вышагивал мимо меня, сидящей на диване в гостиной, и рассказывал:

– А ты знаешь, что нет у этой девочки никакого дяди по имени Коля?

– То есть? Я же сама у нее спросила.

– И что она тебе ответила? Что «мамин брат»?

– Да.

– Изумительно. Так вот, нет у нее никакой мамы – как и брата у покойной мамы тоже не было. Живет она с отцом, он инженер на заводе по выпуску холодильников. Сказать, какая зарплата? – Я отрицательно покачала головой. Прекрасно знала и сама, что мизерная и выплачиваемая как попало – завод был на грани банкротства. – А девочка молодая, красивая. Одеться хочется, косметику купить в красивых баночках, сумочку не из дерматина китайского, а кожаную или замшевую – на худой конец. Цену называть не буду – ты сама по магазинам ходишь, знаешь, что почем. А где такие деньги взять, когда стипендии хватает только на автобус и на пирожок в буфете? Вот и попалась наша девочка на мелкой краже в магазине. И взяла-то всего ничего – маечку с фирменными буковками. Но разве есть менеджеру торгового зала дело до ее проблем? Конечно, нет. Ему из своей зарплаты отдавать деньги резона никакого. И пообещал он Леночку в милицию сдать. И сдал бы – да тут вмешался дядя добрый. Не надо, говорит, девочке жизнь ломать, вот вам денежка за маечку, а вот – денежка за суету вашу и нервы потраченные. И повел дядя Леночку в кафе…

Саша чуть задохнулся, устав от непрерывного монолога, хлебнул воды из стакана, стоявшего на столе, и сел рядом со мной на диван, взял за руку.

– Алька, когда ты научишься относиться к людям с осторожностью? Росла в таком окружении – а все в хорошее веришь.

– Ты мне, кажется, сказку рассказывал – так продолжай, очень уж занимательно.

– Ну, слушай. Вытер дядя Леночкины слезки и спрашивает: а где ты, девочка, учишься? Она и отвечает: в медицинском. Дядя обрадовался: а не преподает ли у вас анатомию такая Гельман Александра Ефимовна? Ой, говорит Леночка, преподает, даже в моей группе. И как, спрашивает дядя, хорошо ли преподает? Преподает-то хорошо, Леночка отвечает, но вот придирается очень…

– Вот же лодыри, – пробурчала я. – И не придираюсь я вовсе, просто анатомию каждый врач должен знать на «отлично», а не на вымученный «уд» в зачетке.

– Ладно, принципиальная моя, дальше слушай. И пообещал дядя Леночке за информацию о том, когда и куда ты ходишь во время работы, дать денежек – чтобы хватило на красивую дубленочку к зиме. А если откажется Леночка – так дядя вмиг ее в милицию свезет и менеджера из магазина в свидетели призовет. И будет Леночке отчисление из института и позор ее папе на родном заводе – а как же, дочь-то воровкой выросла. Подумала Леночка – а ведь никакого криминала в просьбе нет, и вреда никому, а только польза. И согласилась, как согласилась потом подтвердить, что дядя добрый – ее родной дядя. Вот так, малыш.

Я помолчала, накручивая на палец пояс халата, а потом произнесла, прокрутив в голове весь этот рассказ:

– Нет, ну это все интересно, конечно. Но смысл в чем?

– А смысл, детка, в том, что хотел через тебя этот добрый дядя иметь доступ к документации в морге, чтобы потом тебя же использовать для замены диагнозов в заключениях или для подмены трупов. Потому что этот дядя-нотариус давно и прочно работает на одну группировку, занимающуюся квартирным мошенничеством. Поняла? Вот так. Одно плохо – успел улизнуть, не нашли. Девочка оказалась очень уж благодарная, позвонила ему сразу после разговора со мной.

О, черт… И после этого я должна себя считать – кем? По-моему, ясно. Вороной. Как можно было так повестись – да на что?! На разговоры! Нет, определенно со мной что-то не в порядке…

Завтра же отдам группу, где учится Шароглазова, другому ассистенту – не смогу видеть каждый день еще целый год напоминание о моей глупости.

Этот эпизодик всплыл сейчас в моей памяти, и я поняла, что тоже могла оказаться втянутой в игру против отца – как Славка. Интересно, а Семену не поступали заманчивые предложения? Надо бы узнать. Да и заодно спросить, нет ли вестей от его Рапунцель, заключенной в башню неизвестными наркоторговцами.

Номер Семена долго не отвечал, потом раздался злой голос:

– Что тебе?

– А полегче?

– Говори, что надо, мне некогда.

– Фасуешь очередную партию? – подколола я и окончательно вывела брата из равновесия.

– Какого хрена?! Что ты несешь?!

– О, вы сегодня чем-то взбудоражены, – веселилась я, не обращая внимания на его тон. – Плохо спали?

– Тебе чего надо, а?!

– Чтобы ты не орал и сказал мне, не звонили ли тебе наши знакомые по поводу твоей любимой.

Повисло молчание.

– Алло, Сема, ты тут?

– Тут, – хмуро отозвался брат. – Нет, не звонили. Прислали мальчишку с запиской. Если не отдам деньги, то Эдика не увижу.

Я не считала, что это страшная утрата, но говорить об этом брату, понятно, не стала – и так уже достаточно поиздевалась над ним сегодня. Очевидно, что ситуация близка к критической, и нужно делать что-то, чтобы помочь Семену выпутаться – дело-то не в Эдике, а в моем родном брате.

– Сколько ты должен?

– Почти семьдесят.

– Это же слезы!

– Да – мои слезы. Где я возьму семьдесят тысяч в американских рублях?!

– В американских?! Офигеть можно! Ну и цены в вашей лавке… – Я еле проморгалась, силясь представить, как выглядит такая куча долларов.

Семен грустно усмехнулся:

– А ты думала – мы в рублях играем? Нет, мы мальчики серьезные, нам твердую валюту подавай.

Еще и шутит! Вот урод… Как можно брать товар на такие деньги?! Нет, я, конечно, не спец по торговле коксом, но это даже мне понятно – деньги-то дурные, их вот так сразу не отдашь, даже если предположить, что Семен продаст машину, квартиру и что-нибудь еще. Вот это да…

– И как ты собираешься отдавать?

– Не знаю.

Ну еще бы! Кто бы знал.

– Может, попросить все-таки отца вмешаться?

– Сашуля, ну что за детсад? Побегу папе жаловаться – плохой мальчик у меня лопатку отобрал?

– Ну тогда жди, пока плохой мальчик тебе эту лопатку в одно место вставит, – отрезала я. – Хотя ты не пострадаешь, по-моему.

Я хлопнула трубку на диван и задумалась. А почему, собственно, он так боится идти к отцу за помощью? Ну да – в первый момент папа по голове не погладит, это ясно. Но ведь не бросит же родного сына в таком дерьме? Конечно, не бросит. Тогда почему Семен так упирается? Значит, есть что-то еще.

Девяностые

Папа игнорировал меня довольно долго. Я согласилась вернуться домой только в обмен на обещание не препятствовать встречам с Акелой. Папа скривился, но согласно кивнул. То время, что он не знал, где я и с кем, убедило его, что проще разрешить и знать, чем не разрешить и мучиться потом от неизвестности.

Выдавать меня замуж отец категорически отказывался. Все решил, как водится, случай.

И случай этот оказался бывшим хозяином Акелы. Папа уехал на какой-то большой «сход», о котором, разумеется, мне ничего не рассказывал. Его не было три дня, я наслаждалась полной свободой и отсутствием напряженного молчания в доме. Все-таки тяжело, когда живешь бок о бок с человеком и постоянно, хронически молчишь.

И вот папа вернулся. Отоспавшись после перелета, он спустился к обеду – я уже вернулась из института – и, садясь за стол, бросил:

– Позвони своему, пусть приедет сегодня на ужин.

Все, больше ни слова за весь обед. Но мне было достаточно одной этой фразы, чтобы потерять аппетит и покой. Что он задумал? Зачем вызывает Акелу? О господи, все внутри трясется…

Акела, казалось, не удивился. Выслушав мой сбивчивый рассказ, он попросил меня успокоиться и не нервничать и сказал, что непременно будет. Разумеется, я не могла думать ни о чем больше, не могла усидеть на месте, а потому тихонько выскользнула из дома и вывела из гаража мотоцикл. Доехав до большой дорожной развилки, которая делила загородную трассу на три направления, я прислонила «Харлей» к дереву и приготовилась ждать. До того момента, как на дороге показался «Прадо» Акелы, я успела выкурить полпачки сигарет и изрядно перенервничать. Меня тошнило, как при сильном отравлении, – надо же, совсем нервы расшатались, и это в восемнадцать-то лет…

Акела заметил меня и остановил машину.

– Ты что тут делаешь? – спросил, приближаясь ко мне, и я едва не заплакала.

Изобразив неопределенный жест, я отвернулась, а он внимательно смотрел на землю вокруг мотоцикла – количество окурков явно превышало его понятия о допустимости.

– Нервничаешь? Из-за чего?

Я снова неопределенно махнула рукой, и Акела развернул меня к себе лицом:

– Аля, хватит. Что произошло?

– Я… я боюсь, Саша. Боюсь. Зачем он тебя позвал?

– Поговорить. Что тут страшного?

– Ты его не знаешь! Возьмет и застрелит тебя! – в отчаянии воскликнула я и уткнулась лицом в его кожаную куртку.

– Глупости. Ты говоришь глупости, Аля, – обнимая меня, спокойно сказал он. – Сама посуди – к чему звать меня в дом, да еще через тебя, чтобы убить? Это нелепо. Существует много других способов сделать это.

– Я очень боюсь за тебя…

– Моя малышка, – улыбнулся Акела, поднимая мою голову за подбородок. – Не волнуйся, все будет хорошо. Поехали.

В дом мы входили, держась за руки. Я чувствовала себя приговоренной к виселице. Вот я поднимаюсь на эшафот, сопровождаемая барабанной дробью. Еще несколько мгновений – и я задергаюсь в петле, и ничего уже не будет – ни неба, ни солнца, ни любимого человека.

Не знаю, что чувствовал Акела – по-моему, ничего. Его лицо напоминало мраморное изваяние, маску – ни единой эмоции. Спокоен, собран, сосредоточен. Такое самообладание было мне непонятно. Неужели действительно не боится?

Папа уже сидел во главе стола, накрытого белой крахмальной скатертью.

Галя стояла в ожидании распоряжений за его правым плечом. Что удивило меня, так это присутствие за столом Бесо, дяди Мони и моих братьев – как я не заметила машин во дворе? Вот это переволновалась.

Папа молча указал пальцем Акеле место, я пошла было на свое привычное, но он вдруг сказал:

– Сядь рядом с ним, – и я заметила, что на втором торце стола стоят два прибора. Два рядом, как на свадьбе.

У меня глухо заколотилось сердце, я села и тихонько опустила руку на колено Акелы. Тот сжал ее своей ручищей – мол, не бойся, я же рядом, все хорошо.

Галя начала подавать закуски. Мне ничего не лезло в горло, а молчание за столом, разбавляемое только стуком вилок, угнетало. Точно как перед казнью…

Наконец папа взял бокал с шампанским, которое не пил в принципе, встал и объявил:

– Ну что, думаю, пора объявить причину, по которой я вас тут так экстренно собрал. Моя дочь выходит замуж. Думаю, представлять жениха необходимости нет. Предлагаю выпить за это.

Все, включая нас с Акелой, замерли и не знали, что делать. Дядя Моня начал протирать салфеткой очки, Бесо – заслезившиеся глаза. Семен повернулся и подмигнул мне, а Слава выглядел отрешенным, как, впрочем, и всегда.

– Майзл тов… – пробормотал дядя Моня. – Майзл тов, счастливчик. Такую девочку отхватил… Старый Моня шафером на свадьбе будет, старый Моня ее на руках носил, крошечку…

– Вай, молодец, Фима! – вторил ему и Бесо, уже переставший сентиментально хлюпать носом. – Акела хорошим зятем будет, не пожалеешь.

– Ладно, хватит сопли размазывать! Берите фужеры, выпьем за помолвку, – папа вышел из-за стола и подошел к нам.

Мы с Акелой поднялись, я дрожащей рукой держала фужер и боялась, что расплескаю шампанское на скатерть. Папа долго смотрел в лицо Акелы, потом хлопнул его по плечу и сказал:

– Твоя взяла. Отдаю тебе Сашку. Но смотри, – если что не так – не обессудь.

– Нет нужды. Я никогда ее не обижу, – ответил Акела, и отец улыбнулся:

– Ну, поцелуй уже невесту, что ли. А то не помолвка – поминки какие-то.

Акела нагнулся и легко поцеловал меня в губы. Я, кажется, покраснела, потому что щекам вдруг стало жарко. Папа обнял меня и шепнул на ухо:

– Будь счастлива, Кнопка.

– Спасибо, папа, – я давила подступившие слезы благодарности отцу за понимание. Но что, что заставило его передумать – его, такого ярого противника нашей свадьбы?

Этот вопрос прояснился спустя время – все уже наелись и выпили, и расслабившийся папа рассказал о встрече с бывшим хозяином Акелы и о том, что тот отозвался о моем женихе в исключительно превосходной степени как о человеке достойном и умеющем держать слово и выполнять обещания. Папа сделал выводы. Кроме того, зная меня, он понимал, что рано или поздно я уйду – и он бессилен помешать мне. Так лучше согласиться на брак с Акелой, которого он знал и о котором получил такие отзывы, чем я вдруг приведу ему в дом какого-нибудь «шлемазла», как сказал бы дядя Моня, а что – с меня станется.

Свадьбу назначили на январь. Я продолжала жить в родительском доме, куда вернулся и мой жених. Отношения с отцом у них оставались натянутыми, да это и понятно – любой родитель считает, что ребенок должен принадлежать только ему, а мужчине вообще тяжело пережить тот факт, что дочка стала взрослой. Его малышка, которую он водил за руку в зоопарк, которой дарил кукол, вдруг приводит в дом чужого мужчину и говорит – папа, познакомься, это Саша, я выхожу за него замуж. Ну, в нашем случае Сашу в дом привел сам отец, конечно, но сути это не меняло – Акела забрал меня у отца.

Папа держался в рамках, но разговаривал сухо и только по делу. Они обсуждали предстоящую свадьбу, оставив мне право самой заниматься поиском платья. Этим я занялась с восторгом, благо уже появилась возможность выписать что-то по каталогу из-за границы. В результате «из городу Парижу» пришла изумительной красоты белая норковая накидка, потому что выходить замуж я решила в том самом винтажном кружевном платье, что купил мне как-то Саша. Накидка же нужна была, чтобы не замерзнуть – все-таки зима. Папа, правда, сначала воспротивился – мол, как можно выходить замуж в том, что кто-то носил до меня.

– Не боишься какие-нибудь неприятности натянуть вместе с платьем? – спросил он, оглядывая мою фигуру в кремовом кружеве.

– Ты давно такой суеверный? – спросила я, забираясь к нему на колени, как делала в детстве. – Ты просто посмотри, какое оно красивое! Разве я найду что-то более подходящее?

Папа обнял меня за талию и рассмеялся:

– Ты знаешь, никак не могу привыкнуть, что ты взрослая. Раньше кукол тебе дарил, а теперь… – он поставил меня на пол и поднялся из кресла. – Погоди-ка.

Я замерла, заинтригованная его словами. Папа же подошел к сейфу и открыл, достал коробку, обтянутую красным бархатом, и протянул мне. Я открыла и ахнула – на белом атласе внутри лежало ожерелье из натурального жемчуга, браслет и серьги. Комплект подходил к платью идеально…

– Папа! – взвизгнула я и повисла у него на шее.

– Понравилось?

– Очень! Ты даже не представляешь!

– Ну и носи с удовольствием. Я бриллианты хотел, да Моня отсоветовал, сказал – молодая ты еще, не по возрасту тебе такие булыжники. Ничего, пусть муж потом дарит. Когда первенца родишь.

Папа как-то вдруг стал похож на растерянного старика, устыдился своей минутной слабости и быстро вышел из кабинета. Я же примерила подарок и побежала смотреться в зеркало.

Свадьба удалась. Ну, зная моего папу, я не сомневалась, что он развернется на широкую ногу – с шикарной кухней, лучшим рестораном, приглашенными артистами и салютом. Одногруппницы, которых я пригласила, были шокированы размахом и масштабом. Мне же не было дела до всей этой суеты и шумихи – я видела только Акелу в черном костюме и с улыбкой, так красившей его изуродованное лицо. В самый разгар веселья мы с ним сбежали и целовались на черной лестнице ресторана, позабыв обо всем и обо всех. Он обнимал меня, поднимал на руки, прижимал к груди и качал, как ребенка. Такие эмоции от обычно каменного Акелы были в новинку, и я наслаждалась ими, как хорошим шампанским, потому что пьянили они ровно так же.

– Тебе будет хорошо со мной, – говорил он, и я верила – как мне могло быть плохо с ним? Плохо – когда его нет.

Мы вернулись в зал – там вовсю шло веселье, и пьяненький дядя Моня уже отплясывал «семь-сорок» с кем-то из моих девчонок, а Бесо оправдывался в чем-то перед своей необъятной Медеей. Наверное, опять на глазах у нее сунул кому-то визитку со своим мобильным. Увидев нас, Бесо с облегчением открутился от супруги и кинулся приглашать меня на танец. Музыканты заиграли что-то медленное, и Бесо аккуратно повел меня в танце. Я же видела только лицо мужа, следившего за нами с улыбкой.

– Любишь его? – хмыкнул Бесо, перехватив мой взгляд, и я кивнула. – Это правильно, Сашенька. Мужа надо любить и почитать. Он тебе за это звездочку с неба достанет.

– Ты, видимо, своей Медее уже все достал, до чего смог допрыгнуть, – улыбнулась я, – раз теперь налево и направо глазами шныришь.

– Вай, Сашка, ну не девка – чистый уксус! Я уже в том возрасте, когда хочется новых впечатлений, – он подмигнул мне и отвел обратно к Акеле. Тот собственнически обнял меня и нагнулся, чтобы поцеловать.

Папа много пил, но почти не пьянел и все поглядывал в нашу сторону. К нему то и дело кто-то подходил, что-то говорил на ухо, и он кивал, однако я видела – его ничего не занимает, кроме меня. Он смотрел такими глазами, словно своим замужеством я его предала. Как ни старался он сделать вид, что рад и все такое, но это ему не удавалось. Но неужели папа надеялся, что я проживу всю жизнь с ним и никогда не выйду замуж? Эгоист…

В самом конце, когда уже начали разъезжаться гости, он вдруг подошел к нам и сказал странную фразу, долгое время потом не дававшую мне покоя:

– Эх, Сашка… Ну, что ж, так тому и быть, видно. Ты мне лучше родной, как сердца кусок, – и вышел из зала твердой походкой, как будто перед этим не выпил дозу, достаточную человеку, чтобы упасть замертво.

После сдачи зимней сессии мы поехали на море в Таиланд и две недели блаженно валялись на песке, ночами напролет занимались любовью на открытой террасе номера для новобрачных.

– Знаешь, Алька, я не хочу, чтобы твой отец считал, будто я от него завишу, – сказал мне однажды Акела.

Мы лежали на кровати, и с открытого балкона в комнату задувал морской ветер, надувая занавеску.

– В смысле?

– В прямом. Мы не будем жить с ним. Вернемся – куплю дом.

– Дом?

– Дом, Аля. Наш собственный – и без единой отцовской копейки. Я не в примаки к Фиме шел, у меня своих денег достаточно.

Я согласно кивнула. Зависеть от отца я тоже никак не хотела – это осточертело мне за восемнадцать лет. И то, что Акела так категорично заявил о независимости, мне ужасно понравилось.

Зато не понравилось отцу, и они снова повздорили – с криком, проклятьями и прочими атрибутами. Папа считал, что имеет полное право давать мне деньги – потому что я его дочь, девочка, и это подразумевает отцовскую помощь. Это братья должны пробиваться сами, хотя он и отделил им «стартовый капитал». А мне он собирался помогать остаток жизни. У Акелы же имелись возражения. Он считал, что муж обязан содержать жену, не прибегая к помощи ее родителей. В общем, каждый стоял на своем, потому и повздорили. Однако Акела все равно поступил по-своему, и к весне мы переехали в собственный дом в соседнем с отцовским поселке.

Единственное, с чем так и не согласился отец, так это просьба Акелы убрать от меня охрану.

– Ты живи как хочешь, а она будет так, как я привык! Мне спокойнее! – категорически объявил папа. – Ты мужик, разберешься, если что, а она девочка. К тому же девочка с любовью ко всяким сложностям. Авантюристка, короче, – он любовно потрепал меня по волосам. – В общем, не пыли, охрана останется.

Акела пытался возражать, но бесполезно – машина с двумя парнями постоянно была неподалеку от меня, и только в выходные, когда я проводила время с мужем, они имели возможность отдохнуть и не мотаться за мной.

Двухтысячные

В очередной раз я решилась нарушить данное мужу обещание. Но отказать брату не могла. Семен позвонил и попросил срочно приехать, и я, взяв мотоцикл, понеслась в город.

Брат ждал меня дома, был какой-то взбудораженный и помятый, как после бессонной ночи. Я уселась на диван в гостиной и приказала:

– Рассказывай.

– Выпить хочешь? – вдруг спросил он, удивив меня, – знал ведь, что я на мотоцикле и за рулем пить не стану.

– Не хочу. И тебе не советую. Ты поговорить звал? Говори.

Семен медлил, мотался из угла в угол, то и дело закуривал, бросал сигарету в пепельницу, хватал новую. Мне это мелькание надоело очень быстро – я, в конце концов, рискую с мужем поссориться из-за нарушения запрета, а он тут нервную барышню разыгрывает!

– Так, короче. – Я встала и застегнула куртку, которую так и не сняла. – Если ты думаешь, что мне в удовольствие прогуляться за чертовы километры в город, чтобы лицезреть твою истерику, так ты ошибся, братец. Мне твои спектакли надоели – во как! – я провела ребром ладони по горлу и пошла к двери.

Семен рванулся мне наперерез, схватил за плечи и заговорил сбивчиво:

– Сашка, не уходи, не бросай меня! Ты мне нужна сейчас, как никто!

– Да что случилось-то?! – отцепляя его руки от куртки, взорвалась я.

– Мне сегодня нужно ехать на встречу с этими… – проговорил Семен, безвольно садясь на корточки и опуская голову.

– И ты решил, что я – самое лучшее прикрытие? Ты идиот?! Срочно звони отцу! Слышишь, бери телефон и звони – пока я этого не сделала! – заорала я, испытывая желание врезать непутевому братцу ботинком в живот.

– Я не могу ему звонить! Мне придется рассказать, что именно связывает меня и Эдика, – ты понимаешь, что будет?! Он откажется помогать! Откажется, Сашка!

Резон был… Трудно представить, чтобы наш папа смог понять и принять подобное. При этом раскладе выходило, что у Семена вся надежда только на меня. А что, я хотя бы стрелять умею и крови не боюсь, если что. Да, братец мой, конечно, тот еще артист – кому еще пришла бы в голову мысль спрятаться за женскую спину? А применительно к нам это вообще звучит забавно – во мне едва есть метр пятьдесят пять, а в нем – почти два! Проблема, что решительности у нас ровно наоборот. Но что делать…

– Когда встреча?

– Через два часа на водохранилище, у старой лодочной станции. – Семен безвольно опустил руки и с надеждой смотрел на меня, ожидая каких-то слов и действий.

– Как романтично! Прямо в лучших традициях боевика! – Из меня просто фонтанами извергался сарказм, приправленный злостью. Ну почему он такой?! Как так вышло, что у папы – у моего властного и сильного папы – родились такие тряпки вместо сыновей?! – Что ты сидишь? Собирайся! Хорошо еще, что у меня какое-то шестое чувство в отношении тебя – как знала, пистолет прихватила!

Семен поднялся и пошел в спальню. Я выкурила пару сигарет и немного успокоилась. Ладно, хорошо. Поедем и поговорим – не начнут же они сразу стрелять, сейчас уже не то время. Нынче выгоднее должника в живых оставить и тянуть с него по чуть-чуть, чем уложить в землю и остаться без всего.

Я позвонила своим охранникам и попросила сопровождать «Туарег» брата и подстраховать нас в случае чего. Однако не забыла предупредить, что вводить в курс дел моего мужа не стоит.

Мы поехали на водохранилище. Конец ноября, холодно, дорога вся в заносах – такое ощущение, что сюда не добирались снегоуборочные машины. Хорошо, что я догадалась поехать в теплой кожанке на подстежке из чернобурки, иначе уже примерзла бы к рулю. Я отказалась ехать на машине с Семеном – предпочла иметь свой транспорт, мало ли что.

С трассы пришлось свернуть влево и углубиться в лес. Дорога оказалась еще хуже, я устала физически – все время удерживать мотоцикл, чтобы не заносило и не выкинуло в кусты.

На заброшенной лодочной станции у старого, ветхого сарая нас уже ждали.

Серебристый джип стоял за сараем, виднелся только нос. На небольшой площадке прогуливались трое. На всех были черные маски. Однако… любят ребята камуфляж и маскарад.

Я остановила мотоцикл и с удивлением увидела, что Семен зачем-то закладывает круг, разворачивая машину капотом к выезду, к дороге. «Баран какой-то. Если начнут палить – то все, Хиросима. Он же как раз бензобак им подставил – стреляй, не хочу! Мужик, называется. Это ведь элементарно, даже думать не нужно». Раздражение мое достигло высшей точки – такое впечатление, что брат делает все, чтобы отсечь нам возможность уйти отсюда живыми. И чего сидит? Закурил, ручки трясутся. О-о-о! Хоть сама иди. Чего высиживать – ждать, пока они подойдут? Очень умное решение! Их трое, они явно вооружены, а мы вдвоем, хотя, судя по трясущимся Семкиным рукам, я вообще одна, и пистолет один у меня. Правда, есть еще четыре обоймы, но этого надолго не хватит. Как бы метко я ни стреляла, они – мужчины, и сделают все, чтобы не позволить мне пристреляться и вести огонь прицельно. Почему, ну почему папа не отдал в стрелковый клуб Семена вместе со мной?! Чтобы теперь я отдувалась за него тут?! Да, не было у парня ни способностей, ни желания, но навыки-то есть, мог бы в принципе на всякий случай хоть дамский пистолетик в бардачок кинуть…

Пока я размышляла над несправедливостью папиных решений, Семен докурил и созрел, чтобы покинуть убежище.

– Ну, иди, – хмыкнула я, пихая вылезшего из «Туарега» брата локтем. – Поглядим, чего скажут. Я, уж прости, тут посижу.

Семен обреченно ссутулил плечи и побрел навстречу людям в масках. Я же осталась у мотоцикла, держа руки в карманах куртки и для уверенности сжимая пистолет, снятый с предохранителя. Мне очень хотелось послушать, о чем разговор, но с такого расстояния это было невозможно. Семен отчаянно жестикулировал, что-то говорил, бил себя в грудь – в общем, все в традициях жанра. Те трое спокойно слушали, стоя в совершенно одинаковых позах – руки в карманах, ноги чуть расставлены. Зомби какие-то. Внезапно один из них отделился от всех и пошел к джипу. Через пару минут я увидела, как он волоком, словно мешок тряпья, тащит за воротник куртки связанного Эдика. Та-ак… ну хоть жив, и то ладно.

Семен дернулся в сторону любовника, но в ту же секунду один из мужчин упер ему в лоб дуло пистолета, а второй пошел ко мне. Ох ты, черт… неожиданно…

Я лихорадочно соображала, что делать, как вдруг раздался выстрел. Мужчина остановился и обернулся назад. Этого хватило мне, чтобы вырвать из кармана пистолет и выстрелить. Он рухнул и не шевелился. Я закатилась под Семкин джип не хуже героя какого-нибудь боевика – уж очень хотелось жить. Как раз в этот момент на поляну влетела «девятка» моей охраны – ой, спасибо, пацаны, так вовремя! Что ж так долго-то, неужели заблудились?! Однако они едва успели выскочить из машины, как тут же полегли, скошенные автоматными очередями. Черт возьми – ну за что мне это?! Мало проблем – так теперь еще и убитые охранники! По Семиной машине открыли пальбу, я прижималась к колесу и боялась поднять голову. Что случилось с Семеном, мне тоже не было видно, и я вылезла из-под машины с другой стороны. Сидя за передним колесом, я видела, как двое в масках, встав на колени, палят по джипу, еле успевая менять обоймы – нормальный, однако, боекомплект привезли, на роту хватит. Семен лежал неподвижно, и я не могла понять, жив он или нет. Эдик тоже не шевелился.

– Обходи справа! – каркнул вдруг голос с чуть уловимым акцентом, и я напряглась – он показался мне знакомым. Нет, справа не надо, тут я. Резко выглянув из-за колеса, я выстрелила и попала в ногу бегущему ко мне мужчине. Он упал и, подвывая, покатился по земле. Второй выругался, и я услышала, как пули стали попадать в кузов джипа. Если он выстрелит в бензобак – мне крышка… Я поползла к кустам, расположенным чуть правее того места, где мы припарковали машину, и вовремя – буквально через минуту машина взорвалась, я едва успела на четвереньках забежать за сосну, и даже там меня догнала взрывная волна, подкинула вверх и отшвырнула в глубь кустарника. К счастью, я не потеряла сознания, не выронила пистолет, только сильно ударилась боком о какую-то корягу. Охнув от боли, быстро отползла за ближайшее дерево.

Сквозь кусты кто-то продирался – явно решил проверить, что со мной. Иди сюда, родной, сейчас познакомимся… Вытянувшись, я легла и притворилась мертвой. Но пистолет крепко сжимала в руке, отведенной за дерево. Едва только рядом раздались шаги, как я подняла руку и выстрелила. Вскрик мужчины показал мне, что я попала. Вскочив на ноги, я быстро выпустила еще три пули в незнакомца, лежавшего рядом со мной, и, пнув ботинком в голову, убедилась, что попала. В тот момент мне не пришло в голову посмотреть, что скрывает черная трикотажная маска на лице, – я бросилась к брату. Семен был жив, но на груди зияло пулевое отверстие – хорошо, что не в области сердца, возможно, успею… Бросив беглый взгляд на Эдика, я поняла, что тот мертв. Я почему-то перестала испытывать к нему отвращение – в конце концов, он не виноват, что не нравился мне. Мертв. Жалко. Не более.

Склонившись над Семеном, я вытащила у него из куртки мобильный – свой я оставила в его квартире, опасаясь, что Сашка вдруг решит проверить, где я. Набрав номер, я долго слушала гудки, потом раздался недовольный голос мужа:

– Семен, я сейчас занят. Если не срочно, перезвони.

– Саша, Саша, подожди, это я! – заорала я, испугавшись, что он бросит трубку.

– Ты?! Почему не со своего телефона?

– Саша, это долго объяснять! Потом, все потом… Помоги мне, я на водохранилище, на старой лодочной станции… Семен ранен, джип взлетел, у «Харлея» пробиты оба колеса. Саша, вытащи меня отсюда!

Муж не сказал ничего, просто отключил телефон. О, черт… Он меня ухлопает, когда приедет… да ладно, это будет потом. Сейчас главное – чтобы Семен дожил. Я постаралась придать брату более удобное положение и пошла к припаркованному за сараем джипу – там должна быть аптечка. На всякий случай пистолет держала на изготовку, хотя в том, что в машине никого нет, была уверена – иначе бы уже или уехал, или проявился как-то – палили-то не шуточно.

В салоне никого не было, и я нашла под сиденьем аптечку, взяла ее и вернулась к Семену. Он хрипел и закатывал глаза, скреб пальцами землю – видимо, боль была непереносимой. В аптечке обнаружился шприц, две упаковки баралгина и больше ничего ценного. Черт, даже спирта нет, ваты! Как я должна укол сделать?! Но брат хрипел все сильнее, и тогда я нашла выход – перетянула вену ремнем из его же джинсов и без всякой антисептики ввела иглу. Будем надеяться, что ничего страшного – рана на груди куда хуже.

Семен через какое-то время перестал хрипеть, задышал ровно. Я боялась трогать его, шевелить, чтобы не сделать хуже. Надо было как-то дождаться мужа, становилось темно, и мне одной в окружении трупов и сгоревшей машины делалось как-то не по себе.

Семен снова заворочался, застонал, и я наклонилась над ним:

– Что, Семочка?

– Больно… – простонал он, уцепившись за мою руку.

– Потерпи. Скоро приедет Сашка и заберет нас отсюда.

Внезапно я заметила, что глаза Семена расширяются, сам он пробует привстать и пытается рукой показать мне что-то. В тот момент, когда я оглянулась, грохнул выстрел. В глазах потемнело, правую сторону обожгла боль, и я упала на тело брата, чувствуя, как сверху валится что-то неподъемно-тяжелое, придавливая меня, как могильной плитой.

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я открыла глаза, вокруг было совсем темно. Подо мной тяжело и хрипло дышал Семен, а сверху что-то мешало, не давало подняться. Правая сторона головы болела, правые рука и нога не слушались – я их вообще не чувствовала. Сознание то пропадало, то возвращалось, и я то проваливалась куда-то в темноту, то снова оказывалась на холодной поляне. Сил столкнуть тяжелое нечто не было. Семен прохрипел мне в ухо:

– Саня… Саня… ты… жива?

Я не могла ответить, почему-то не ворочался язык. Мне было страшно холодно, все тело знобило и кололо иголками. Все – кроме правой стороны. Ее я вообще не чувствовала.

Внезапно мне стало легче – как будто с меня стащили то, что придавливало к земле. Послышался какой-то шум, потом взревел двигатель машины – и все стихло. Мы остались одни.

Состояние собственной беспомощности раздражало и бесило, но даже на эмоции сил не осталось. Я снова провалилась в темноту.

Следующее пробуждение оказалось шокирующим. Вокруг меня все отвратно-белое, свет слепит глаза, на груди что-то приклеено, а голову повернуть я вообще не могу. Не чувствую правую сторону. Совсем. Болят глаза, ломит голову. Где я?

Надо мной вдруг возникает лицо с черным кружком вместо левого глаза, я пугаюсь и кричу – хрипло, как старая ворона на заборе. Лицо исчезает, вместо него – молодое женское. Легкий укол в левую руку – и я снова проваливаюсь в сон.

Когда просыпаюсь, ничего не изменилось. Та же белая комната, только света стало меньше. Но боль та же…

Это состояние не покидало меня долго. Меня пытались усаживать в кровати – я валилась в правую сторону, как неваляшка, злилась, кричала на медсестер. Но больше всего мне досаждали визиты незнакомого мужчины с таким ужасным лицом, что я всякий раз орала, не в силах сдержать страх. Мужчина не обращал внимания, садился рядом и пытался взять меня за руку, но я не позволяла, вырывалась и плакала. Он рассказывал мне что-то – я не хотела слушать. Он пытался брать меня на руки – я отбивалась и кричала. Он уходил от меня, ссутулив плечи, но назавтра возвращался как ни в чем не бывало. Я не могла понять, зачем ему это нужно, кто это. И однажды решилась спросить.

– Я твой муж, Аля.

– Кто?

– Твой муж.

– Почему я этого не помню?

– Ничего, это не страшно. Врач сказал, что вспомнишь.

– Уходите, – процедила я, отворачиваясь. – И больше никогда не приходите сюда.

Он посидел еще какое-то время, потом тяжело встал и вышел из палаты. Назавтра приехал другой человек – полноватый, лысый, с горбатым носом и пронзительными черными глазами. От него пахло хорошим одеколоном и табаком, а на пальце левой руки, которой он сжимал рукоять трости, поблескивал перстень с большим камнем. Мужчина уселся на табуретку и погладил меня по забинтованной голове:

– Ну, как ты, Кнопка?

Голос… какой же знакомый голос… Внезапно в голове яркой вспышкой промелькнула сценка. Я маленькая, мне лет семь. Я болею – горло забинтовано, но почему, я не помню. Входит этот мужчина, только он моложе, без такого живота, как сейчас.

– Ну что, Кнопка, мороженого поедим?

Мне нельзя мороженого – почему, не знаю, но помню, что нельзя. Говорю об этом мужчине, и он смеется:

– Все предусмотрено, Кнопка!

Он уходит и вскоре возвращается с двумя стаканами, в которых что-то белое и воткнуты соломинки. Протягивает один стакан мне, второй оставляет себе. Я пробую, тяну через соломинку – это же мороженое, просто совсем растаявшее, но от этого не менее вкусное. А на блюдце – четыре влажные прямоугольные вафли, которыми обкладывают «Советский» пломбир. И мы едим их, пачкая руки и смеясь, и я отдаю одну из своих вафель ему – он их любит, я знаю…

Я перевожу взгляд на сидящего сейчас рядом со мной мужчину и неуверенно утверждаю-спрашиваю:

– Папа?..

– Узнала, – радуется он, и я вижу, как черные глаза влажнеют от слез. – Узнала, Пигалица… Теперь все хорошо будет, поправишься, все путем.

Он наклоняется и целует меня в щеку, и я цепляюсь здоровой левой рукой за его шею, втягиваю запах одеколона – такой родной и напоминающий о детстве.

– Папа, папа, – бормочу я, как будто пробую слово на вкус.

Я оживляюсь, начинаю расспрашивать, но он не хочет разговаривать и объяснять, почему я здесь. Он спрашивает, почему я выгнала мужа.

– Я его не знаю.

– Кнопка, муж это твой – муж, понимаешь?

– Как ты мог отдать меня за это чудовище? Ты меня не любишь больше?

– Сашка, да что ты! Что значит – «отдал»? Ты сама вышла за него, сама настояла. Ты ж его любишь как дурная! – изумленно произносит отец.

Я морщу лоб, напрягаю память – нет, ничего. Никаких воспоминаний. Совсем ничего.

– Да? Странно, не помню.

– Если бы не он – тебя бы не было уже. – Отец опирается подбородком о набалдашник трости и печально смотрит на меня. – Это он вас нашел на лодочной станции – тебя и Семена, брата твоего.

– Что мы делали там?

– Да бес вас знает! – с досадой выговаривает отец и машет рукой. – Только Акела вовремя успел – Семка не дышал уже, а ты… Ты только глаза открывала и молчала, все лицо кровью залито, а в голове – пуля.

В мозгу опять вспышка – холод, снег, окрашенный красным и истоптанный так, как будто стадо коров прошло. Лежит мужчина, на груди – огромная рана. Я делаю ему укол, он перестает хрипеть. А чуть раньше – какой-то взрыв, стрельба и люди в масках. Знакомый голос… где я его слышала, где? Не помню…

Начинает болеть голова, и я морщусь. Папа замечает и сразу нажимает какую-то кнопку на стене. Входит девушка, что-то тихо говорит, и отец кивает. Через пару минут – укол, и я снова засыпаю.

Снится странный сон. По кустам мечется человек в маске, в руках у него пистолет. Человек кричит кому-то:

– Обойди справа! Справа! – с чуть заметным акцентом.

И когда-то давно – тот же голос, только тонкий еще, мальчишеский:

– Сашка! Сашка, так нечестно! Так не по правилам! – потому что я обманом завладела его велосипедом и теперь ношусь по двору, а он, хозяин, не может меня догнать.

Не могу вспомнить внешность – ни тогда, ни сейчас. Но точно знаю, что этот человек мне знаком. Точно знаю. Надо вспомнить. Надо. От этого что-то зависит. Что – не помню… Что-то очень важное.

Просыпаюсь, плачу от беспомощности и тяжелых воспоминаний. Внезапно к горлу подкатывает ком тошноты – такое бывает, когда я боюсь, я это помню. Чего мне сейчас бояться? Не знаю. Я в больнице – тут никакой опасности. Тошнит все сильнее. Я скатываюсь с кровати на пол и инстинктивно лезу под нее. Это трудно – с одной рукой и ногой. Кровать функциональная, много всяких решеток и рам. Я подтягиваюсь на левой руке, помогаю ногой и заталкиваю, затаскиваю себя на эти решетки и замираю. Мне кажется, что стук моего сердца слышен даже на этаже.

Шаги… негромкие шаги, открывшаяся дверь палаты, мужские ботинки и осторожная, крадущаяся походка. Замерли посреди палаты. Тишина. Я боюсь дышать, чтобы себя не выдать. Вот они уже совсем рядом, у кровати. Хозяин их тяжело дышит. Видимо, трогает кровать – она скрипит конструкциями. Ботинки разворачиваются и обходят всю палату. Не шевелюсь, не дышу – вдруг нагнется и увидит? Нет, пошел к двери. Говорит кому-то:

– Нет ее, перевели, наверное. Да куда – она ж не ходит. Точно говорю, перевели. Поищем.

Дверь хлопает, и я теряю сознание.

Утром в больнице переполох – кто-то видел неизвестного мужчину в форме больничной охраны, который интересовался мной. Я – Александра Гельман, это я помню хорошо, поэтому свою фамилию в разговорах различаю. Меня утром нашли медсестры под кроватью, неведомо как сумевшую забраться на решетки и там потерявшую сознание. Я не могу ничего им объяснить, не понимаю сама, как получилось, что я забралась под эту кровать. У меня ощущение, что это спасло меня от чего-то ужасного. Я боюсь оставаться одна и прошу медсестру посидеть со мной. Она соглашается и сидит рядом, читает вслух какой-то журнал. Я почти не слушаю, но мне намного легче – я хотя бы не боюсь.

К обеду приезжает папа, лицо его озабочено, брови нахмурены.

– Я забираю тебя домой.

– Домой?

– Да, к себе домой. Тут небезопасно. Сейчас врач рекомендации напишет, расписку я дал уже. Оденут тебя девки – и поедем.

Я совершенно с ним согласна – второй эвакуации под кровать я не вынесу. Через три часа мы уже дома. Я лежу в просторной светлой комнате, и рядом со мной на кровати – старый потрепанный медведь. Мой медведь, подаренный папой на день рождения.

Через три дня папа пришел ко мне в комнату рано утром, я только проснулась и ждала, когда кругленькая, с мягкими теплыми руками Галя придет и поможет мне умыться. Но вместо Гали вошел отец, сел на кровать, привычно поцеловал в щеку:

– Привет, Кнопка. Как ты сегодня? Выглядишь неплохо, только бледненькая какая-то.

– Мне хорошо, – я попыталась улыбнуться. – Только на улицу хочется.

– Ну, это мы мигом! – обрадовался отец. – Сейчас позавтракаем с тобой, и я ребятам скажу, чтобы вынесли кресло во двор. Посидишь, подышишь, Галя тебя оденет тепло – на улице-то мороз, к Новому году прихватило что-то. Хочешь, Сашка, елку?

Я кивнула:

– Хочу.

– Ну и прекрасно. На той недельке привезу, нарядим – и будет елка тебе. Слушай, Сашка… – вдруг став серьезным, проговорил отец. – Тут такое дело… Короче, позвонил Акела, просит, чтобы ты с ним хоть пару минут поговорила.

Поморщившись, я бросила недовольно:

– Пап, ну я же тебе сказала – я его не помню. Как разговаривать с человеком, которого не помнишь? Он говорит что-то – а я не помню этого и чувствую себя дурой. Неприятно, однако.

Отец нахмурился:

– Сашка, нельзя так. Он твой муж – ты мне не веришь, что ли? Муж – понимаешь?

– Я не помню! – отрезала я. – И хватит. Не хочу больше.

Отец понял, что дальнейший разговор бесполезен, и вышел, а ко мне наконец-то пришла Галя с тазиком теплой воды и мягким полотенцем.

– Деточка моя, доброе утро! Я тебе булочек ореховых испекла, сейчас умоемся – и кушать. Ты всегда такие булочки любила, – приговаривала она, умывая мне лицо и шею.

Я же только кивала и выдавала подобие приветливой улыбки. Где мне помнить, какие я любила булочки, когда я саму-то Галю не помню и только со слов отца знаю, что она – Галя, домработница, работающая у него сто лет и три года. Я и дом-то не помню – папа вчера привез кресло-каталку и возил меня по комнатам весь вечер, рассказывая, где что. Я вспомнила только плетеное кресло-качалку в гостиной у телевизора. Но вспомнила его стоящим не здесь, а в какой-то квартире, гораздо меньше этой. И в кресле – женщина. Молодая, стройная, с темно-русыми волосами и лицом как у мадонны на старинных картинах. Я рассказала отцу, тот сперва удивился, но потом сказал:

– Было такое. И квартира была другая, и женщина тоже была. Кресло это я забрал как память.

Так я узнала, что у меня когда-то была мать.

Вообще вспоминать что-то было даже забавно. В какой-то момент что-то вылезало и складывалось воедино, как стеклышки в калейдоскопе – в красивую картинку. Какая-то мелочь могла вызвать ассоциацию, а за ней – четкое воспоминание. Но в целом я мало что помнила. Например, почему у папы все руки в наколках – но он отказался объяснять, сказал, что позже я вспомню и это, но было бы лучше, если бы этого не произошло. Когда же мне пытались рассказать что-то без моей просьбы, я злилась – было ужасно выглядеть такой беспомощной. Папа запретил и Гале, и охране говорить мне что-то, только отвечать на вопросы.

Однако вкус булочек снова восстановил какой-то кусочек памяти. Только вот он не был связан с Галей – почему-то выпечку я ела в другом доме, а готовил ее молодой симпатичный парень с мягкими чертами лица.

– Кто такой Максим? – вдруг спросила я у Гали, и та равнодушно пожала плечами:

– Не знаю, Санюшка. Может, знакомый твой – разве ж я всех знала?

Тот же ответ я получила и у отца. Странно – а я четко помню и парня, и прекрасную выпечку, приготовленную им…

Пока Галя помогала мне одеться на прогулку, я рассматривала стеклянную полку в гостиной, где выставлены какие-то кубки, медали и грамоты.

– Чье это?

Галя повернулась и проследила за моей рукой:

– А это твое все, Санюшка. Ты ж чемпионка у нас, с детства самого. Из пистолета стреляла.

Однако… Ничего себе – умения у меня. Судя по количеству медалей и кубков, делала я это отменно. Только вот жаль – не помню.

Папа, одетый в теплую куртку и толстые брюки, вошел в гостиную и спросил:

– Ну, готова?

Галя натянула мне капюшон поверх вязаной шапки и повернулась к замершим у двери охранникам:

– Все, берите ее осторожненько.

Я хотела встать с дивана сама, но еле удержалась на левой ноге, и один из парней успел меня поймать. Папа недовольно покачал головой:

– Давай-ка без этого. Хватит с меня твоих пируэтов в больнице.

Охранники вынесли меня на улицу, усадили в кресло, стоявшее посреди двора, укутали ноги пледом. Папа стоял рядом, то и дело прикасаясь ко мне. Мне показалось, что он до сих пор не верит, что я жива и даже разговариваю, гулять прошусь. И было странно, что он то и дело отворачивается и смахивает слезы с глаз. Я не помнила, видела ли его плачущим раньше, но, наверное, нет – раз так удивляюсь.

Морозный воздух очень меня взбодрил, я дышала открытым ртом, стараясь вдохнуть как можно больше, и папа сердился:

– Что ты, Сашка, как маленькая! Простудишься – мало болячек?

Я послушно закрыла рот и улыбнулась:

– Ты со мной, как с грудной.

Он усмехнулся и поправил плед, чуть сползший с моих ног на снег.

– Папа, а у нас в доме есть пистолет? – вдруг спросила я, удивив отца. – Должен быть – раз я стреляла.

– Как не быть – есть. Но тебе зачем?

– Я… хочу вспомнить.

– Саня, да ты ж правша! – жалобно заговорил отец, садясь передо мной на корточки. – С правой руки стреляла-то. Как левой будешь? Зачем так себя изводить?

– Я не буду стрелять, просто подержу. Пожалуйста! – взмолилась я, и папа махнул рукой.

Поднявшись, он подозвал охранника и протянул руку. Тот вынул из-под полы куртки пистолет и протянул отцу. Когда оружие оказалось в руке, я испытала странно-знакомое чувство – возбуждения и сосредоточенности одновременно. Перед глазами появился стенд и тренер – невысокий худенький мужчина в спортивном костюме. И я – лет тринадцати. Вот ко мне ползет из глубины бумажная мишень, изрешеченная пулями в районе черного центрального круга.

Я взяла пистолет в левую руку, покрутила, осмотрела как могла – с одной рукой крайне сложно. Вскинув руку, прицелилась и зажмурила глаз. Ох, как же захотелось выстрелить, почувствовать запах нагревшегося от стрельбы металла!

Я повернулась к отцу и закусила губу. Папа успокаивающе погладил меня по плечу:

– Ничего, Саня, еще постреляешь. Не может быть, чтобы ты так и осталась сидеть колодой. Да и врач сказал – временно. И Акела своего доктора хочет привезти – ты помнишь Фо?

Не помнила я никакого Фо, как не помнила и связи с этим Акелой, на которого так часто ссылается в разговоре папа.

– Отдай пистолет, Саня. – Отец осторожно вынул из моих пальцев оружие и отдал охраннику. – Вот подлечишься – и будешь стрелять сама.

Я с сожалением проводила глазами пистолет, скрывшийся вновь в кобуре под мышкой у охранника, и вздохнула.

– Папа, скажи… а вот ты говорил, что со мной еще был брат. Что с ним?

– Он жив, но лежит в реанимации. Я его тоже заберу, когда будет можно. Это странно, Сашка, – у тебя травмы тяжелее, голова все-таки, и вот ты здесь, а он пока в коме, хоть и ранен в грудь. Я к нему охрану посадил, чтобы как с тобой не вышло.

Семен… Семен… в голове заворочалось что-то тревожное, то, чего почему-то нельзя говорить папе. Что-то связанное с Семеном.

Папа снова завел разговор об Акеле. Я уже слушать это не могу, но он не успокаивается, и пришлось сделать вид, что я внимательно слушаю, а самой пытаться восстановить в памяти еще хоть что-то.

– Ты бы знала, Санька, что он пережил, – говорил отец, присев на подлокотник кресла и опираясь на свою трость. – Нашел он вас на лодочной станции, в машину обоих погрузил – и пулей в город. Пока ехал – набрал мне, я тоже подтянулся, и Моня с Бесо подъехали.

Услышав два незнакомых имени, я встрепенулась:

– Кто это?

– Не помнишь? Моня – бухгалтер мой, а Бесо – почти как брат, у нас бизнес общий. Ты у них на глазах росла.

Какие-то силуэты всплыли – толстый приземистый грузин и почти такой же толстый, только еще в странных очках, державшихся только на горбатом носу, человек в светлом пальто. Не помню, кто есть кто…

– Ну, мы-то раньше подтянулись, у больницы машину встретили, – продолжал папа. – Открыли дверки, а там… Семка-то вообще почти не дышал, врачи сразу сказали – гарантий нет. А ты глаза то открывала, то снова закрывала – в крови вся, волосы слиплись, комок сплошной. – Он постарался незаметно вытереть глаза, но я все равно увидела.

Из дома к нам спешила Галя с двумя чашками, над которыми поднимался пар.

– Вот, Ефим Иосифович, чайку горячего с молочком, а то холодно, застудите Санюшку, да и сами застудитесь. – Она подала одну чашку отцу, а вторую поднесла к моим губам, и я сделала глоток.

– Все, иди, – велел папа, забирая у нее вторую кружку. – Иди, сам я.

Галя убежала, а он продолжил:

– Я врача в приемном к стене прижал, говорю – ты мне скажи, мил-человек, она жить-то будет? А он – я тебе гадалка, что ли? Как пойдет, мол. Ну, тут Акела не вынес, поднял его за халат и шипит: «Если не выживет – сожгу». Кое-как мы его втроем из приемного-то вытолкали. Он на крыльцо сел, закурил и говорит – поеду, раз вы тут, посмотрю, что можно найти там, на станции. Я и вздохнул с облегчением – ну, думаю, вот и ладно, от греха подальше.

В это время в распахнувшиеся ворота въехал большой зеленый джип. Я пристально смотрела на него, но не могла понять, видела ли раньше. Отец смотрел в том же направлении.

– Ты кого-то ждешь? – спросила я, хотя почему-то при виде этой машины у меня чаще забилось сердце.

– Жду, – кивнул отец. – Я тебя оставлю ненадолго, ладно? Вон Игорь с тобой посидит, хорошо, Кнопка?

– Да, конечно.

Из джипа выбирался огромный лысый мужчина со смешной косой на затылке, весь запакованный в кожу. Черная повязка на глазу и сплошной шрам вместо левой щеки – да это же тот самый человек… как его… Акела. Почему папа говорит, что он мой муж? Неужели за такого можно выйти замуж? Он же чуть моложе папы! И я совсем – абсолютно ничего не помню.

Он посмотрел в мою сторону, но не подошел, они с отцом остановились метрах в десяти и заговорили. Я сперва не прислушивалась, но потом, уловив свое имя, напрягла слух.

– Понимаешь, Фима, – говорил Акела, чуть наклонившись к отцу, – понимаешь, ерунда какая… Я ведь так и не смог выяснить, зачем они на эту станцию лодочную поехали. Труп принадлежал какому-то Эдуарду Воротченко, бармену в гей-клубе. Откуда у Альки с Семеном такие знакомства? И чего ради он встречались с ним в таком глухом углу? От трассы километров пять лесом.

– Так, может, это он – их? – угрюмо спросил папа, разгребая снег тростью. – А потом уж Сашка – его?

– Нет, Фима, он умер раньше – и был связан по рукам и ногам. И пуля в его теле была не из ее пистолета. В Альку стреляли справа – она повернулась. И на ее куртке сзади была чужая кровь – не ее и не Семена, я специально у ментов узнавал, они экспертизу делали. У Альки третья группа, у Семена тоже, а там была первая.

Папа ударил тростью по перилам крыльца, и снег с них полетел на землю.

– Странно это.

– Странно. То, что осталось от Семкиного «Туарега», я тоже попросил осмотреть. Так эксперты сказали – скорее всего, выстрел в бензобак. И крыло правое заднее все в пулевых отверстиях – похоже, в бензобак и стреляли, – продолжал Акела, а у меня в голове опять всплывали картинки.

Я сижу на холодной земле за колесом джипа, в руках пистолет, вокруг – выстрелы. И я почему-то думаю – ну зачем, зачем брат развернул машину носом к дороге, когда подъехал? Ведь так куда проще пробить бензобак в случае нужды… И опять, опять этот голос: «Обходи справа!»…

Я зажмурилась и потерла рукой висок. Как же трудно ничего не помнить…

– Почему был только один труп? Два трупа охраны – да, но где те, с кем возникла перестрелка? – говорил меж тем отец. – Если Сашка стреляла, то должен быть кто-то еще! С ее навыками – она не промахнулась бы, уж хоть одного, но уложила.

И вдруг я увидела чужие трупы. Не один, не два – три. Три трупа в черных трикотажных масках. Один остался в кустарнике. Один – чуть правее того места, где перед этим стоял джип, за которым я пряталась. А еще один – чуть дальше остальных, между вторым трупом и телом Семена. Да, точно!!!

– Их было три! – закричала я, и папа вместе с Акелой вздрогнули, а охранник Игорь быстро прижал меня за плечи к спинке кресла, чтобы я не придумала встать. – Да отпусти ты! – Я вырвалась и повторила: – Папа, там должно было быть три трупа. Одного я убила сразу, как только он пошел на меня. Второго – отстреливаясь из-за колеса, а третьего – в кустах, куда меня взрывом отбросило.

Они подошли ко мне, папа присел на корточки и заглянул в лицо:

– Сашура, не было там трупов, детка. Ни одного – нигде. Акела все обшарил, когда в больницу вас увез и туда вернулся.

– Так не может быть! – рявкнула я. – Если я помню что-то – то помню! Я же говорю – там было трое! Трое! – Я расплакалась, вытирая левой рукой глаза. – Почему ты мне не веришь?!

– Я верю, Сашура, верю! – испуганно забормотал папа.

– Зачем ты впустил его?! – подняв глаза, я метнула в Акелу ненавидящий взгляд. – Он убеждает тебя, что я вру!

– Он не говорил этого, детка.

– Машина… там была машина – она уехала после того, как мне выстрелили в голову! На мне что-то лежало, но потом с меня сняли это, и машина уехала! – плакала я. – Тот, кто уехал, увез трупы!

– А ведь она дело говорит, – вдруг произнес Акела, молчавший до сих пор и стоявший чуть в стороне. – Следы от колес там были. Не от «Туарега». Значит, она права – машина была, и на ней действительно могли увезти трупы.

Я чуть успокоилась – значит, я не сошла с ума, и, кроме нас, на поляне еще кто-то был! Кто-то, кто потом собрал и увез трупы! Мне стало легче.

– Фима, на пару слов, – попросил Акела, и папа, опираясь на трость, тяжело поднялся и пошел следом за ним к джипу.

Я же окончательно успокоилась. Сознание того, что отец верит мне, было лучше всего на свете. Я смотрела по сторонам, снова радовалась солнцу, искрившемуся вокруг снегу – даже белый цвет не раздражал. По забору пробежала белка – тащила что-то в дупло старой сосны рядом с домом. Как здесь хорошо…

– Игорь, дайте мне, пожалуйста, пригоршню снега, – попросила я, и охранник отошел к забору, зачерпнул там чистого снега и принес мне.

Я пересыпала его рукой на пледе, лепила ком и снова разламывала пальцами – до тех пор, пока он не растаял. Ощущение было такое приятное и какое-то памятное, словно когда-то давно я уже делала так. И я вспомнила. Действительно, несколько лет назад я вот так же держала в руках снег, а рядом со мной стоял мужчина. Я не могла вспомнить его лица, но чувствовала, что меня с ним связывает что-то большое и светлое. От мужчины исходило такое спокойствие и уверенность, что мне казалось – в мире вообще нет зла. Никакого зла – пока он рядом со мной. И ничего не может случиться – пока он рядом. И пришла мысль – а ведь все произошло со мной потому, что рядом не было того мужчины.

Вдруг кто-то из охраны не своим голосом заорал:

– Прицееел! Прицел на ней! – и я скосила глаза, увидев на куртке слева маленькую красную точку.

И в тот же миг папу повалил на землю ближайший к нему охранник, а Акела кинулся ко мне, роняя на землю вместе с креслом и накрывая собой. Я увидела происходящее как на замедленном повторе – вот он бежит, делая широкие броски, полы расстегнутой куртки летят за ним… прыжок – и он хватает меня, закрывает собой и падает, обрушиваясь сверху огромным телом. И мне не больно, не страшно – мне спокойно и надежно. По моему лицу потекло что-то теплое, а лежащий на мне человек сделался неподвижным и тяжелым. Я с трудом вытащила левую руку – она была в крови. Но мне не больно. Это не моя кровь! Той же левой рукой я чуть толкнула лежащего на мне по-прежнему неподвижно Акелу и вдруг вспомнила его. Это же мой муж, мой родной, любимый волк-одиночка…

– Сааашааа! – заорала я не своим голосом. – Сашенька, не надо! Не умирай, Сашенька!

Я его наконец-то вспомнила…

Папа не позволил мне ехать в больницу вместе с мужем. Так и сказал – разве что рядом лежать будешь.

– Оставь его тут! – рыдала я, хватая отца левой рукой за полы куртки. – Пусть останется здесь!

Папа отрывал от себя мои пальцы, отбивался как мог:

– Да ты рехнулась, что ли?! Его оперировать надо, пуля в легком! Как я его оставлю?!

В итоге врачи со «Скорой» сделали мне укол, и я уснула, а когда снова открыла глаза, папа сидел рядом со мной и крутил в руках мобильный. Мне вдруг стало так страшно, что я зажала рот рукой и замерла, не в силах пошевелиться. Папа увидел, что я уже не сплю, и открыл рот, чтобы сказать что-то, но я прошептала:

– Если с ним случилось что-то… я знать не хочу! И тебе не прощу – никогда! – за то, что не пустил с ним!

– Да что ты, дуреха? – испугался папа. – Мне врач звонил только что. Операция закончилась, все хорошо, пулю вынули. Акела твой в реанимации, в одной палате с Семеном. Прямо хоть выкупай там места! – Он комично развел руками и стал на мгновение похож на смешного старого клоуна. – Вся семья перебывала, и сама в первых рядах! Напасть, ей-богу!

Меня интересовало другое.

– Папа, как ты думаешь… Саша – он меня простит? Когда поправится – он простит меня за то, что я его не узнавала?

Отец прижал мою голову к себе, погладил по волосам и усмехнулся:

– Дурында ты, Сашка. Взрослая девка, такие дела творишь – а тут всякую чушь мелешь. Как он тебя не простить-то может, когда любит больше жизни? Видала, как под прицел кинулся – никто из охраны-то не ломанулся, хоть им деньги за то платят. Не задумался, на себя пулю принял. А ты говоришь – простит ли!

Мне стало намного легче. Конечно, человек, готовый отдать за тебя жизнь, не может замечать таких мелочей, как болезнь. Разве я не сделала бы то же самое, разве не попыталась бы спасти его? Конечно, попыталась бы. Он – мой, мой на всю жизнь. И он меня не подведет, не бросит – мой волк Акела.

Мы ведь так и не узнали, кто же все-таки напал на нас с Семеном, кто пытался убить меня в больнице и кто стрелял сегодня. А без Акелы я никогда в этом не разберусь. Выздоравливай скорее, любимый, мне без тебя нельзя…

Папа с интересом наблюдал за тем, как меняется мое лицо, и вдруг сказал:

– Надо же, Сашка, а ведь ты – копия я. И внешне, и характером. Как будто не Семка со Славкой, покойником, а ты… – и он осекся, странно посмотрев на меня.

Но я не придала его словам значения. Я думала только о том дне, когда смогу сказать своему мужу три самых главных слова в жизни: «Ты мне нужен»…

Примечания

1

Благословен Ты, о Господь Бог наш, Царь Вселенной, сотворивший плод виноградный. Аминь.

Content

Марина Крамер
Три женских страха

* * *

Часть 1

Восьмидесятые годы

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Двухтысячные, начало

Часть 2

Двухтысячные, начало

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Двухтысячные, начало

Двухтысячные

Девяностые

Двухтысячные

Примечания