Вячеслав Денисов

Горят как розы былые раны

ПРОЛОГ

Телега с трудом ползла по разбитой, расквашенной многодневными дождями проселочной дороге. Старая кобыла по имени Шельма со скрипом жевала стальные удила и упиралась из последних сил. То и дело она задирала коромыслом хвост и валила под телегу дымящиеся в холоде утра кругляши, словно прощалась с воспоминаниями о безмятежно проведенной у яслей ночи. Разношенные ступицы противно поскрипывали, левое заднее колесо выписывало в жиже фигуру, отдаленно напоминавшую восьмерку. Кривой след тут же засасывала грязь, колесо рисовало новый, телега то и дело подпрыгивала, переваливалась с боку на бок, и эта монотонная маета продолжалась уже пятый час.

– Не манерничай там. Взрослый уже, понимать должон, что против общей линии гнуть нельзя. Учителев слушайся, с погодками дружись. Скажут пол вымыть али еще какую полезную надобность сделать – не жульничай. Тряпка ума еще ни у кого не убавляла.

Так увещевал дед Аким мальчишку, сидевшего на подводе за его спиной. Увозил он его в город, в детский дом, имея в кармане затасканной телогрейки постановление из милиции и пятнадцать рублей. Надо же было так случиться, что везти пацана пришлось в самую слякоть. Сентябрь, моросило вторую неделю, земля – что мокрая перина, лошадь, как ни погоняй, быстрей не пойдет. «Дотянуть бы до Задольска с богом, а там у шурина и просушиться можно, и лошади корм задать, и выпить чуток», – думал Аким. Очень выпить хотел старик, но с тех пор, как пожар в Безреченке случился, не лезла проклятая в глотку. Оба родителя мальца – дотла.

Чмокнув без особой необходимости, Аким встряхнул вожжи и посмотрел куда-то за спину, влево, адресуясь между тем к мальчишке:

– Слышь, что говорю?

– Слышу.

– «Слышу»! – недовольно передразнил он мальчишку. – А сам опять изрисовывать все начнешь? Смотри, ой, смотри! Там такие курбеты не проходют, в городе-то! Быстро мозги вправят. Выпорют, али еще чего.

Старик задумался. Интересно, порют нынче, на шестьдесят пятом году советской власти, или нет? В деревне, знал, порют. Но в городе?.. Это ж сколько ответственных работников нужно в детский дом набрать, чтобы такую ораву сечь? Тут с одним-двумя сладу нет, а там, поди, не один десяток…

– А пороть станут – не плачь. Скажи, мол, не повторится более, осознал… Слышь?

– Слышу.

Аким поерзал на отполированной до блеска доске, прибитой поперек телеги для удобства езды. Уж скоро двадцатый год пойдет, как он конюхом в колхозе работает. Колес на этой телеге поменяно – пальцев на руках не хватит, чтобы счесть, а доска – ничего, дюжит. Доска – существо бездушное, прочное. Другое дело – человек. Когда у парня нет родителей, то нужно кому-то за него беспокоиться. Хоть два часа в сутки, а нужно. И Аким беспокоился изо всех сил.

Мальчишка шмыгнул носом.

– Ничего, чаем горячим в Задольске отпоят, насморк и пропадет. Это не страшно – насморк. – Аким вынул из кармана папиросы и глубокомысленно, задрав глаза до тяжелого неба, добавил: – С соплями, паря, жить можно. А вот без соплей еще ни один не обошелся.

Тяжелые кроны деревьев по обе стороны раскисшей дороги изредка вздрагивали, ссыпая с себя мириады брызг. И тогда мальчишке они казались огромными дремлющими собаками, просыпающимися для того только, чтобы отряхнуться. Он не слышал, как влага опускается с неба на землю, на листья берез и лапы елей, на круп изнурившейся кобылы, – вода, как пыль, садилась бесшумно и бесконечно. Но видел мальчишка, как раскрашивает она привычные взгляду предметы в цвета новые, яркие. Лоснящаяся спина лошади, сочащиеся зеленым соком еловые ветви – все было словно залито разноцветными красками, оживляющими унылый, серый, почти однотонный в своем сентябрьском застое пейзаж. И верил мальчишка, что вода оттуда, сверху – это не прозрачная жидкость, которую люди привыкли пить, а бесконечно длинный набор красок. Так думал он всякий раз, когда шел дождь. Но вот выглядывало солнце, сушило как будто нарисованные на стенах изб окна, и всего-то нескольких часов хватало, чтобы поверх красок легла пыль. И тогда мальчишка снова ждал дождя.

Люди перед телегой появились неожиданно. Вот только что дорога была совершенно пуста и очередным завитком поворота собиралась уйти в сторону, как вдруг прямо посреди нее возникли трое. Один из них принял захрапевшую лошадь под уздцы.

– Кто такие? – прикрикнул Аким, пережевывая во рту раскисший от слюны и дождя мундштук папиросы. Появление как из-под земли неизвестных вызвало переполох в его душе, и старик, чтобы не выдать смятения, поправил на голове фуражку с выцветшим околышем. – А ну, в сторону от кобылы!..

– Тише, дядя, тише, – проговорил тот, что держал узду в крепком кулаке. – Что ты как ошпаренный голосишь? Людей не видал?

– Людей видал, – заверил старик, – но нынче все добрые люди по домам сидят и без особой нужды по лесу не шастают… Эй, ты что там делаешь?..

Двое обошли телегу и с двух сторон принялись ворошить в ней сено. Невысокий, кисло пахнущий, видимо, давно не мывшийся мужчина с бесцветной, клочками вылезшей на дряблое лицо щетиной, деловито развязывал мальчишеский мешок.

– Положь, положь на место! – вскипел Аким, видя, как один из чужаков вынимает из мешка икону в серебряном окладе.

– Глянь, Курок… Дорогая небось? – крутя в руках лик Пресвятой Богородицы, пробормотал небритый. – Старая. Если ценителя найти, хорошо выручить можно.

Осознав, что никому, кроме него, и дела нет до мальчишеского скарба, Аким вскочил в телеге на ноги, коротко взмахнул рукой и сверху, с оттяжкой, перетянул наглеца вдоль спины намокшим кнутом.

– Положь!.. Это все, что есть у ребенка, сволочь!..

Сочный звук удара и последующий за ним рев небритого заставил мальчишку завалиться на спину и отползти в угол, туда, где сходились обструганные, почерневшие от старости слеги. Оттуда он со страхом наблюдал, как эти трое стащили старика Акима с телеги и, деловито сопя, стали избивать ногами. На сене, кучей наваленном на телеге, лежала икона, и Богородица, не моргая, смотрела на него пристальным, усталым взором.

– Православные… – доносилось до мальчишки. – Что ж вы… Как же можно… Дитя же смотрит…

Мальчишка видел, как за слегу схватилась чья-то окровавленная рука. Он не сразу увидел отсутствие большого пальца. Акиму лет тридцать назад раздробило его мялкой. Приглядевшись, мальчик узнал эту культю и заплакал. Потом рука сорвалась, и из-под колеса раздался звук, очень похожий на храп проснувшейся лошади.

Один из мужчин – мальчик узнал того, небритого, – вернулся к телеге и, то и дело поднимая ногу, стал резко опускать ее вниз, как если бы вбивал пяткой гвоздь в землю. После каждого удара мальчишка слышал хрипы. Аким уже не мог говорить, он лишь издавал звуки, которые пацан от него никогда раньше не слышал.

– Голосистый, падаль… – озлобленно пробормотал третий и сунул руку за голенище сапога. Мальчишка увидел блеснувшее, мгновенно покрывшееся водной пылью лезвие.

«Есть краски, красящие железо в зеркало…» – подумал мальчишка и застонал. Ему хотелось плакать от страха, но боязнь привлечь к себе внимание была сильнее. Он видел, как человек с ножом склонился над Акимом и стал совершать какие-то резкие движения, отчего его обтянутая парусиной спина двигалась из стороны в сторону.

Когда он выпрямился, мальчишка не выдержал и закричал. В голове его зашумело, и к горлу подкатился ком. Ему не так страшно было смотреть на кусок мяса, зажатый в руке мужчины, как на смеющиеся глаза взрослого человека.

– Хватит играться, – сиплым голосом приказал тот, что брал лошадь под уздцы, и зашелся в долгом, трескучем кашле. – Берите шмотки, икону и уходим… Поднимите его!..

Мальчишка видел, как двое подняли Акима. Он не узнал старика. Вместо лица у него блестела политая с неба красным мешанина, изо рта ручьем текла густая черная кровь.

Вцепившись в слегу, которой оканчивался борт телеги, мальчишка протяжно завыл.

Старший, беспрестанно кашляя и сплевывая, разорвал на груди Акима телогрейку и убедился, что на внутренней стороне ее есть карманы. Деньги – пятнадцать рублей, которые были переданы Акиму в милиции для вручения директору детского дома, он сунул в карман. Бумагу развернул, прочел. Потом скомкал и бросил в телегу.

– Ну, стало быть, и плакать по тебе некому, бродяга…

Небритый закинул мешок мальчишки с продуктами за спину.

– Ну?! – изумился старший тому, что дело затягивается.

Третий сунул руку за спину, за ремень, и вынул топор. Размахнувшись, он обухом ударил Акима в лоб. Мальчишка видел, как голова старика разошлась по черепным швам и сквозь образовавшиеся щели сначала брызнула, а потом полилась красная краска…

Лошадь заржала, дернулась и, играя мышцами, подалась назад. Лиловые глаза вращались, оголяя белоснежную девственность яблок. Задрав верхнюю губу, кобыла ржала, с чавканьем вбивала копыта в месиво дороги, пятила телегу…

– Чу, падаль!.. – И старший снова схватился за ремни удил.

Кобыла поволокла назад, как куклу, и его. И тогда мужчина, кашляя и пуча глаза, повис на ремнях. Мальчишка смотрел, как с губ лошади и человека валится густая пена…

– Разболтает, поди… – услышал он как будто издалека донесшийся голос.

– Чтоб ты сдох, Курок, это же щенок!..

– А к стене по воле этого щенка и по приговору именем Союза Советских Социалистических встать не хочешь, гад?! – услышал мальчишка свистящий кашель старшего.

Внезапно хлынул дождь. Настоящий, сильный, звучный. Он ударил в лицо мальчишке, смыл слезы и задержал на мгновение того, с топором.

Быстро стерев с лица воду, мальчишка вскочил на ноги и прыгнул с телеги. Чтобы не поскользнуться, он ухватился рукой за одну из слег. И тут же почувствовал, как она хрястнула и дрогнула. Вместе с ней дрогнула и рука.

Боль мальчишка почувствовал потом. Дав стрекача вдоль дороги, он сначала ощутил, как налилась тяжестью рука. На бегу он бросил взгляд на кисть и страшно закричал. На правой руке у него не хватало указательного пальца. Лезвие топора отсекло его, врезавшись в слегу. Мгновение, отнявшее у мальчишки палец, спасло ему жизнь…

Ужас сплел его ноги, мальчишка рухнул в грязь. Разлетевшись, как жидкое повидло, она притянула его к дороге. Но нужно было вставать. Кровь била тонкой цевкой, от тошноты кружилась голова, но мальчишка, видя, как мужчина топорищем, как рычагом, выламывает из треснувшей слеги окровавленное лезвие, поднялся на ноги. Грязь не хотела его отпускать, и когда он оторвал спину от дороги, сзади раздалось громкое, отвратительное чмоканье. Прижав руку к груди, мальчишка припустил дальше. Он не прекращал кричать, но не слышал своего голоса. Зато ясно различил крик того, что схватил лошадь под уздцы. Своим хриплым сдавленным голосом он заорал что было сил тому, с топором.

– Не догонишь – задавлю, гад!..

Это придало сил. Поскользнувшись и упав, он вскочил в тот момент, когда услышал над своей головой тяжелое дыхание. Он уже чувствовал заскорузлые пальцы на своей шее, когда неведомая сила швырнула его в сторону и, дав устоять, понесла вдоль кромки леса.

– Убей его!..

Грязь липла к сапогам смолой, и с каждым новым шагом к ногам прирастало по килограмму. Сзади слышались плюхающие шаги и тяжелое, почти надсадное дыхание.

Резко свернув с дороги, мальчишка кубарем скатился в кювет. Размоченная дождем сухая трава путала ноги, липла к лицу… А сзади его догоняли. Взвыв, мальчишка вырвался из травяного плена и ворвался в лес, как в кинозал, в котором шел фильм. Сонм звуков и запахов задержал его ход. Но только на мгновение. Тяжелый лапник бил по лицу, ветви берез секли руки, но он не останавливался. Мальчишка кричал изо всех сил, но слышал только свист своих легких.

Он бежал до тех пор, пока не зацепился ногой за полуистлевший ствол поваленного дерева. Выбив из его нутра облачко коричневой пыли, мальчонка рухнул наземь. Сапог слетел с ноги и затерялся в зарослях. От удара грудью пацан задохнулся и потерял сознание.

Мальчишке, которому через полгода дадут прозвище Голландец, шел девятый год.

* * *

«Здравствуйте. Меня зовут Голландец. Не спрашивайте, почему. Я все расскажу, всему свое время. А время нельзя торопить, под него нужно подстраивать свою жизнь. Как только начинаешь делать наоборот, все переворачивается с ног на голову. Это знают все, кто работает в Комитете по розыску исчезнувших произведений искусства. Сокращенно – КРИП. Нас в Комитете двенадцать человек, но о том, что мы существуем, знают только президент страны и несколько человек из правительства. Мы не имеем имен, кроме тех, под которыми знаем друг друга. Свою фамилию я вспоминаю только тогда, когда вынимаю водительское удостоверение или паспорт. Но люди, чьи снимки украшают эти документы, уже давно не существуют. Мальчик, чьи родители погибли при пожаре, перестал существовать, когда стал частью КРИП. Я нахожусь в его теле лишь для того, чтобы скрыть свою настоящую жизнь.

Я и мои коллеги ищем культурные ценности. Украденные, пропавшие без вести или существование которых лишь предполагается. В некотором смысле мы очень похожи на то, что ищем. Разница лишь в том, что мы находим, а нас не найдет никто и никогда. Как только кто-то из нас при исполнении своей уникальной роли допускает ошибку, мы встречаем в КРИП нового сотрудника. Куда исчезает прежний – не знает никто.

Хотел бы я сказать, что похож на своих коллег, но тогда погрешил бы против истины. Мне не стыдно солгать, не в этом дело. Лгу я всегда и везде. Каждую минуту. Ложь – единственное условие моего спасения. И я не преувеличиваю, говоря о спасении. Моя жизнь безоблачна и прекрасна только тогда, когда я лгу. Как только начну говорить правду, жизнь моя тут же закончится. Я не хотел бы, чтобы эти слова воспринимались как метафора. Уж коль вы здесь, я хочу, я прошу вас воспринимать буквально все то, о чем говорю. Сейчас лгать не имеет смысла, потому что никто из вас не сможет причинить мне зла. Мое прошлое и настоящее постепенно будет проявляться перед вашими глазами, и когда вы будете шаг за шагом узнавать что-то о моей жизни, помните каждую минуту, каждое мгновение: я – лучший из сотрудников КРИП. Но не только в этом мое отличие от них. Я сплю меньше, чем они, двигаюсь больше, чем они, и думаю больше, чем они. Вынужден жить именно так, потому что как только позволю себе расслабиться – я погибну. А это значит, что погибнет главный смысл моей жизни.

Произведения искусства, причиняющие людям страдания, должны быть убиты. Надеюсь, это вы тоже воспримете буквально. Это не входит в задачи КРИП, это им даже противоречит. Но это вписано в программное обеспечение моего сознания.

Нельзя из одной жизни уйти в другую, не оставив следов в прошлой. Но лучше бы помнящим меня другим людям не светиться солнечной улыбкой при встрече. И уж чего им точно не следует делать, так это обнимать меня на глазах десятков свидетелей.

Потому что тот, кто меня узнает, недолго живет.

Простите, не сказал вам главного. Я убиваю не только произведения искусства.

Единственное, что оставляю здесь с сожалением, – Соня. Кажется, она любит меня. А люблю ли ее я? Не знаю.

Я не припомню, чтобы кого-то любил больше, чем Джоконду. Но когда-нибудь я убью и ее.

Глава I

Он сидел на скамейке напротив Большого театра, закинув ногу на ногу и запрокинув голову. Глаза он прикрыл, но на лице не было и следа той глуповатой задумчивости, которой подвержены люди, слушающие через наушники музыку. Со стороны Малого, присев рядом с куда более задумчивым Островским, за меломаном наблюдали двое – невысокого роста блондин, чьи руки были небрежно засунуты в карманы брюк, так что полы пиджака топорщились, и второй, в похожем костюме, только, в отличие от своего спутника, не в черном, а в сером, хотя тоже от Бриони. Он прижал к переносице крошечный бинокль. В окуляры хорошо было видно, как мужчина на лавочке осторожно, словно боясь помешать музыке, которую слушал, встряхнул руками и положил их на спинку скамейки.

– Это точно он? – с глубоким сомнением уточнил тот, что был без бинокля. В свои тридцать пять или тридцать семь – заглянуть в его прошлое поглубже мешали черные очки, он меньше всего походил на человека, обладавшего какой-либо серьезной специальностью.

– Нас предупреждали, – напомнил второй.

– Послушайте, он сидит напротив Большого и сосет чупа-чупс. Невероятно!

– А что, он должен сидеть напротив чупа-чупса и сосать Большой?

– Ерунда какая-то… Судя по информации, он неплохо зарабатывает. Если это правда, черт возьми, тогда он надел бы на себя что-нибудь более подходящее. А парень пришел на встречу с клиентом в джинсах и застиранной рубахе. Такой тип даже на пляже в Анталье вызовет желание кинуть ему пару юаней.

Второй опустил бинокль и сунул его в карман.

– Я вижу мужчину тридцати пяти – тридцати семи лет, с волосами средней длины, шатена, среднего телосложения, на правой руке которого не хватает указательного пальца. И мужчина этот имеет вид живущего без определенной цели человека. Все совпадает.

Через минуту они стояли напротив лавочки. Мужчина продолжал сосать леденец и с закрытыми глазами слушать музыку. В какой-то момент подошедшие загородили ему свет. Мелькнувшей по его лицу тени оказалось достаточно, чтобы он открыл глаза. Торчащая изо рта белая пластмассовая трубочка замерла. Некоторое время он продолжал сидеть, не меняя позы. И лишь глаза его, внимательные, цепкие, тщательно ощупывали лица стоящих перед ним людей.

– Здравствуйте, – сказал тот, карман пиджака которого оттягивал бинокль.

Мужчина вынул из ушей крошечные наушники. Из них тотчас полился голос ничего не подозревающей Барбары Фритолли.

– «Травиата», – вежливо констатировал владелец серого костюма.

– Здравствуйте, – повторил его спутник.

Мужчина подумал, ухватился за трубочку и вынул конфету. Блестящий оранжевый шар на конце блеснул в лучах полуденного солнца. Мужчина облизал губы и кивнул.

– Вы Голландец?

Мужчина снова подумал.

– Что вам нужно?

– Вы – Голландец? – решил быть настойчивым хозяин бинокля.

– Лучше скажите, что вам нужно.

Тот, что был в сером костюме, поджал губы и усмехнулся.

– У нас здесь назначена встреча с человеком по имени Голландец, – старший дуэта решил быть терпеливым. – Ровно в двенадцать часов. Если вы Голландец, то встреча состоялась. Если нет, тогда какого черта у вас, как и у него, не хватает пальца на правой руке?

– Я Голландец, и именно здесь, как мне сказали, ко мне должны подойти два человека. Еще мне сказали, что в тридцатиградусную жару они будут одеты, как Винокур и Лещенко.

Те переглянулись.

– Мы от Евгения Борисовича, – сказал второй.

– Значит, встреча состоялась, – сказал мужчина в «гавайке» и сунул чупа-чупс в рот.

– Машина ждет, – сообщил первый.

– Это хорошо. Потому что я неуютно чувствую себя в толпе и ненавижу метро.

Они пересекли площадь и на Петровке подошли к припаркованному черному «Мерседесу-G500».

– Простите, но я должен это сделать, – предупредил один из новых знакомых и, сильно прижимая ладони к телу Голландца, тщательно его обыскал. По тому, как производился досмотр, Голландец понял, что его новые знакомые ищут не оружие – было и так очевидно, что его нет, а аппаратуру для записи.

– Там еще водитель, – предупредил мужчина в сером костюме. – Итого нас будет аж четверо. Это не вызовет у вас приступа охлофобии?

Ничего не ответив, мужчина с чупа-чупсом во рту забрался в салон на заднее сиденье. Рядом с ним сел первый. Второй уселся на переднее сиденье. Ответа на шутку по поводу охлофобии он не получил, и это его огорчило. Едва машина тронулась, он развернулся так, словно собирался провести в беседе остаток жизни.

– Наверное, это ваша любимая рубашка?

– Нет. Любимая в стирке.

– Ее вы, вероятно, стираете еще чаще, чем эту?

Несколько минут они ехали молча.

– Как вы можете ходить по городу в рубашке со стеклянными пуговицами и с торчащей трубочкой изо рта?

– А я не понимаю, почему вы не ходите в рубашках со стеклянными пуговицами и с торчащими трубочками.

– Вы очень не похожи на специалиста по кражам картин, – заговорил первый. Лет ему было далеко за сорок, но пятидесятилетнего юбилея еще предстояло подождать. Короткая бесцветная, слегка тронутая сединой стрижка, бесцветные брови и ресницы – такого не сразу обнаружишь в толпе из десяти человек и вряд ли с ходу запомнишь. Разве что внимательные глаза противоречили облику человека-невидимки. Но он, кажется, обладал способностью прятать и взгляд. Тонкие губы, лягушачьи лапки морщин под глазами. Совершенно ничем не выдающаяся личность.

– А что вас удивляет? – Беспалый двинул челюстями, раздался хруст леденца, и второй раздраженно поморщился. – Было бы странно, если бы я был похож на специалиста по кражам картин. Ведь я специалист по их розыску.

Губы мужчины в черном костюме тронула усмешка.

– Признаться, вы и на него не очень похожи.

– Когда все похожие на специалистов оказываются в дураках, обычно зовут меня.

– И вы обычно утоляете печали коллекционеров? – кивнул второй, с интересом разглядывая беспалого.

– Не всегда.

– Отчего же? Ведь вы так не похожи на неудачника, – и он повел плечами. Это была шутка.

– Есть воры, поймать которых невозможно.

– И вы знаете таких?

– Разумеется, – обсосав трубочку чупа-чупса, беспалый опустил стекло и выбросил ее в окно.

– Почему же не ловите?

– Я не похож на специалиста по кражам картин. Я не похож на специалиста по розыску картин. А на опера из МУРа я похож?

Минут пять в машине висела тишина. Видимо, и на опера из МУРа странный человек похож не был. Он вообще ни на кого не был похож. Вынув из кармана что-то, он захрустел оберткой. Дрогнув, мужчина на переднем сиденье резко обернулся и с ужасом стал наблюдать за тем, как беспалый разворачивает чупа-чупс.

Евгением Борисовичем оказался молодой человек двадцати пяти – двадцати семи лет. Впрочем, Голландец вынужден был признать, что вчера, разговаривая по телефону с этим представителем «золотой молодежи» и определяя его возраст, он ошибся. Голос Евгения Борисовича был значительно моложе его самого. И вот теперь, разглядывая его и пожимая протянутую руку, Голландец без труда прочитал во взгляде своего работодателя огорчение, почти скорбь. Тусклые, со слабым просветом надежды серые глаза смотрели по-щенячьи робко, в них причудливым образом смешивались и разочарование гостем, и уверение в том, что хозяин дома готов исполнить любое желание Голландца, если тот окажется полезен. В успешности Евгения Борисовича сомневаться было как-то излишне. Если только молодого человека не силой затолкали в этот двадцатимиллионный особняк и не силой же заставили коллекционировать полотна импрессионистов.

Пальцы у него были тонкие, как у скрипача.

От кофе Голландец вежливо, но твердо отказался. Чтобы не обижать хозяина, остановился на крепком черном чае.

– У меня превосходный турецкий кофе, – сделал попытку настоять на своем Евгений Борисович. – Я готовлю его своим друзьям лично.

Голландец уселся в глубокое кресло в каминном зале, который располагался на первом этаже. Потрогал руками массивные подлокотники.

– Я не разбираюсь в кофе, – ощупывая взглядом стены, ответил он. – Так зачем вас разочаровывать? Вы будете ждать от меня восхищения, а я не смогу вас похвалить.

– Это ваш принципиальный подход ко всему или только к кофе?

– Ко всему.

Хозяин дома успокоился.

– Мне вас рекомендовали как…

– Я знаю.

– Что вы знаете?

– Что вам меня рекомендовали. Как специалиста. Давайте экономить время.

Евгений Борисович на мгновение застыл на месте, потом лицо его порозовело и он улыбнулся. Знающие его люди сказали бы, что Евгений Борисович обнаружил в собеседнике ценность, которую считал в людях главной, – отвращение к долгим разговорам.

– Тогда начнем. С чая.

Женщина лет сорока, со следами совсем недавно утраченной красоты, внесла поднос с дымящимися чашками, сахарницей и еще какими-то, не вызвавшими у Голландца интереса, сосудами. На всем, даже на лицах прислуги, присутствовала какая-то тихая грусть. Голландец не сказал бы, что причиной тому является исчезнувшее полотно, о котором ни вчера, ни сегодня не было сказано еще ни слова, но во всем чувствовалась старомодная, отдававшая нафталином, почти книжная печаль. Видимо, и прислуга, и атмосфера дома напрямую зависели от настроения хозяина, так уж повелось. А настроение у Евгения Борисовича, Голландец обнаружил это сразу, пожав его приветливую, но вялую руку, которая тоже, по всей видимости, носила признаки общего настроения, было скверное. Справедливости ради нужно было заметить, что, несмотря на недостаточно зрелый возраст, Евгений Борисович держать себя умел и не позволял личным переживаниям мешать предстоящему делу. Чувства хранить не умел, он невольно выдавал их, но не позволял им мешать делу.

Голландец освоился в незнакомой обстановке быстро. Не осторожничая, что свойственно оказавшимся в роскошных домах гостям, он с выразительным пристрастием рассматривал интерьер. Но столик стоял посреди огромной залы, и рассмотреть что-то толком, полностью удовлетворив свое любопытство, было невозможно. Решив не доводить молчание до неприличия, Голландец поднялся и направился к стене.

За исключением того места в комнате, где гранитным изваянием выпирал из общей картины классицизма камин-барокко, все свободное пространство стен занимали картины. Хозяин дома не без интереса наблюдал за каждым движением гостя. Вот Голландец неожиданно шагнул вперед, к стене, и почти уткнулся в полотно. Потом, выпрямившись и потирая руки, словно намыливая, заскользил взглядом по нескольким картинам сразу. Потом снова возник неподдельный интерес к очередному полотну, и – стойка как у легавой.

– Ваш кофе простынет.

– У меня чай, – не раздумывая, ответил Голландец.

– Странно, мне почудилось, что вы не думаете сейчас ни о чем, кроме этих картин.

– Я и о них не думаю.

– Они вам не нравятся? – попытался удивиться Евгений Борисович.

– Отчего же. Замечательные полотна стоимостью в тридцать-сорок тысяч.

– Здесь шестьдесят две картины. Полагаете, эта зала стоит около двух миллионов двухсот тысяч долларов?

Отвернувшись от стены, Голландец с уже отсутствием какого-либо интереса вернулся к столику. Глотнул чая и уселся с чашкой в кресло.

– Кто сказал – долларов? Все это богатство стоит около двух миллионов рублей. Только чтобы выручить эти деньги, вам придется попотеть. Германовых и Зулябиных в Москве сейчас пруд пруди. Я бы рекомендовал вам сдать все это оптом за полмиллиона. В художественной лавке Мориловых у вас возьмут. С перспективой реализовать эти вещи в течение года. – Голландец поставил чашку на стол и вынул из кармана платок.

С хозяином начали происходить еле заметные перемены. В момент появления в его доме Голландца он почти усомнился в том, что вчера именно с ним разговаривал по телефону. Очень уж мало было в этом весьма вольно распоряжающемся своей внешностью человеке того внутреннего мотива, напевая который можно было перенестись в мир искусства. Но сейчас он убеждался, что данные ему характеристики принимают достоверные очертания. Надо же, за две минуты вычислил Германова и стоимость определил почти «в цвет». Ошибся только в том, что как раз за полмиллиона рублей Евгений Борисович эти полотна и купил. И как раз в лавке Морилова. Нужно было придать зале цвет, и он через Морилова вывез из мастерской Германова и Зулябина шестьдесят одну картину.

– Мне говорили, что помимо предвидения и художественного нюха вы обладаете еще и даром эксперта.

– Художественный нюх, – повторил Голландец, и в глазах его блеснули искорки. – Кто-то сильно преувеличил мои возможности. Поверьте, недостатков во мне куда больше. Впрочем, как вам угодно. Я же за деньги работаю, поэтому – как вам угодно.

– Я бы не хотел, чтобы недостатки эти возобладали над вашими достоинствами, Голландец, потому что дело, о котором мы сейчас заговорим, не терпит ошибок.

– Тогда, быть может, сразу и быка за рога? Потому что я и чай, признаться, не люблю. Предпочитаю свежевыжатые соки и простую воду.

– Вы правы. К делу. Вы курите?

– Нет. Это вредно для здоровья. Но терпим к курящим. Так что если вы хотите в моем присутствии убить пяток минут жизни, извольте, – и Голландец улыбнулся. – Так в чем же суть дела?

– Что вы знаете о Ван Гоге?

– Все.

Евгений Борисович растерянно наблюдал за тем, как Голландец, вынув из кармана чупа-чупс, стал сдирать с него ярко-красную обертку.

– Не слишком ли самонадеянно отвечено? – тихо полюбопытствовал он.

– Как спрошено, так и отвечено. – Голландец сунул леденец в рот и поднял глаза на хозяина дома. Пытаясь понять, какие чувства он вызвал своим ответом, он не находил ничего, кроме озабоченности тем, как бы Голландец не подумал, что Евгений Борисович ему верит. Человек, живущий в особняке за двадцать миллионов долларов, на работе своей, приносящей ему доход, выглядит, конечно, иначе. Скорее всего, подумал Голландец, этот мальчик – деспот. Только что расцветший бутон цветка помидора, рядом с которым загибается вся растительность вокруг. Помидор подминает под себя все цветущее, позволяя лишь развешивать рядом бледные худосочные листья. Вот и складочка вертикальная меж бровей пролегла. На работе она напряжена, и в приемную его заходят, не в силах избавиться от непреодолимого желания оттуда побыстрее выйти. Но здесь, дома, оказавшись перед лицом неизбежности, которую не задавишь юной, разглаживающейся от удивления складкой на лице, он выглядит иначе. Как и положено молодому человеку, прожившему четверть века. Мальчик, безусловно, умен, но беззащитен.

– Послушайте, поскольку алгоритм нашего разговора затягивается, – подумав, куда девать чупа-чупс, Голландец положил его на блюдце, – вы сейчас предпринимаете попытки меня заинтриговать. Подвести к теме способом, который устарел в годы моей юности. – Голландец встал и снова направился к западной стене. – Что я знаю о Ван Гоге, спросили вы? Я ответил – все. Это значит, что я знаю все его известные искусствоведам картины. Естественно, если какое-то из полотен до сих пор находится где-нибудь в курятнике, что в свое время случилось с «Портретом доктора Рея», то она неизвестна экспертам. Получается, что неизвестна и мне. Вчера вы сказали, что речь идет о картине. Сейчас спросили о Ван Гоге. Стало быть, тема нашего разговора – неизвестная картина Ван Винсента, которую у вас похитили… Вот это не Германов, – Голландец пощелкал пальцем по раме одной из картин. В зале раздался вульгарный стук ногтя по лакированному дереву. – И не Зулябин. Это жалкая попытка имитировать Ван Гога кем-то из мне неизвестных. А я-то все думал, что меня раздражает на этой стене? Можете подарить ее какой-нибудь воинской части. Но только, упаси боже, не детскому саду. Нации нужны здоровые дети.

– Это я писал.

Голландец с улыбкой развернулся.

– Думаете, начну извиняться?

– Не думаю.

– Правильно делаете. Каждый должен заниматься своим делом. Пусть картины пишет Германов, если уж другим образом заработать себе на хлеб не может. Но вернемся к Ван Гогу. – Голландец занял выжидательную позу.

Еще усаживаясь, он исподлобья бросил взгляд на Евгения Борисовича. Убедившись, что попутные темы, как то: чай, курение – исчерпаны, он скрестил руки на груди и, уже не стесняясь, вперил пронзительный взгляд в хозяина дома.

– Видимо, мне нужно начать с самого начала, господин… Голландец. – Евгению Борисовичу было рекомендовано обращаться к гостю так, и он сейчас чувствовал себя неловко от необходимости выполнять это правило. Выглядело все как-то забавно, несерьезно.

Напольные часы в углу залы начали бить. Издаваемый двухсотлетним хронометром звук немногим отличался от перезвона любого благовеста Московской области. Слава богу, подумал Голландец, не меняя выражения лица, что сейчас всего лишь два. Но когда часы ударили в третий раз, он понял, что стучать им еще девять. Это пошло на пользу разговору. Евгений Борисович чуть обмяк, выжидая, и успокоился.

– В сорок пятом году прошлого века моего деда, возвращавшегося из Берлина, занесло во Францию. По неинтересным нам сейчас причинам он там сначала задержался, а потом остался. Потому что возвращаться было глупо… Там он встретил любовь, женился и осел, пустил корни. У него была мастерская по изготовлению мебели. В шестидесятом родился мой отец. Он почти не говорит по-русски, продолжает во Франции дело деда. Но в России у деда осталась жена…

– Ты посмотри, – ухмыльнулся Голландец, – какой неожиданный курбет. Действительно, возвращаться деду было глупо.

– Не иронизируйте, – Евгений Борисович нахмурился. – Война тогда поломала много судеб…

– Но не вашего деда, – отчего-то заупрямился Голландец. – Впрочем, простите, я вас слушаю.

Молодой человек кашлянул, потер ладонью о ладонь и, глядя в пол, снова заговорил:

– Не знаю, совесть растревоженная тому причиной была или размолвка с женой-француженкой, которая, как и муниципалитет Марселя, даже не догадывалась о браке деда в СССР, да только в один прекрасный момент он оказался в Союзе.

– А что же его французская жена?

– Еще до отъезда деда ей сильно нездоровилось и она слегла в больницу.

– Какую больницу?

– Не знаю, что-то с почками. А дед вернулся в Союз. С собой он привез меня и большую сумку вещей.

– Он вас выкрал?

– Совершенно верно, – Евгений Борисович кивнул. – В три года от роду я оказался с ветреным дедом в стране, где у нас не было ни жилья, ни средств к существованию.

– Вы сказали – ветреным дедом?

– Разве человек серьезный поедет в конце восьмидесятых в СССР, да еще с трехлетним внуком на руках?

– Дальше, – попросил Голландец.

– Но он вернулся не просто в СССР, из которого сорок лет назад бежал. Он вернулся к бабушке.

– Так…

– И с восемьдесят восьмого года до минувшего понедельника они жили вместе.

– А что случилось в понедельник?

– Дед умер.

– От чего?

– Странный вопрос. От старости. От чего же еще умирают люди в девяносто лет?

– Иногда в девяносто умирают от топора в голове. А бабушка?

– Бабушка еще жива. Она-то и стала причиной того, что я десятый день не нахожу себе места.

– Это как-то связано с картиной?

– Стал бы я приглашать вас, если бы нет. – Евгений Борисович повел плечами, словно рубашка под пиджаком прилипла к спине. – Перед смертью, в течение недели, дед рассказывал бабушке о своей жизни во Франции. Он, видимо, чувствовал, что отдает концы.

– Как-то вы о дедушке…

– Если бы не его внезапно пробудившаяся любовь к жене, которую он не видел полвека, я бы спокойно мастерил мебель в мастерской отца и не имел тех хлопот, которые сейчас сводят меня с ума!

– Вы лжете.

– Лгу, – подумав, произнес молодой человек. – Я лгу. Не хотел бы я мастерить кресла и ковыряться в обивке. Меня моя жизнь вполне устраивает.

– А зачем лжете?

Евгений Борисович раздраженно встал из кресла и принялся ходить вокруг столика. Когда он оказывался за спиной Голландца, тот начинал его рассматривать в зеркале двери.

– Моя жизнь изменилась. Резко изменилась. Так день меняется на ночь, понимаете? С того самого момента, как в дом была внесена эта картина. Все мысли мои о ней, я не могу работать…

– При чем здесь бабушка?

– Это она отдала мне картину.

Внезапно молодой человек остановился за креслом Голландца, и оно пошатнулось. Соображая, не примеряется ли благочестивый джентльмен топором, Голландец обернулся. И тут же, коснувшись щекой носа Евгения Борисовича, отпрянул.

– Вместе со мной дед привез в Союз картину, – остервенело зашептал Евгений Борисович ему в ухо. – Полотно размером сорок два на шестьдесят три сантиметра!.. – шипящие, щекоча висок, забирались в ушную раковину Голландца, и ему казалось, что это кошка, вытянув свой шершавый язык, пытается вылизать ему барабанную перепонку.

– Значит, на картине и остановимся, – решительно заключил он, пытаясь подняться.

– Нет!.. – Руки молодого человека, чего от него ожидать до сих пор было невозможно, вдавили крепкое тело Голландца в кресло. – Не на картине… Мы успеем о ней поговорить… Хотите выпить? – так же неожиданно предложил он.

Голландец поднял на молодого человека глаза. Ему на лоб с лица Евгения Борисовича упала капля. Голландец развернулся и, освобождаясь от захвата, поднялся на ноги. Теперь он мог без труда рассмотреть хозяина дома. По вискам Евгения Борисовича, соревнуясь друг с другом, бежали две капли. Лоб его покрылся испариной, взгляд блуждал по залу.

Опустив наконец руки, которые тут же стали ватными, Евгений Борисович шагнул к столику и поднял с него серебряный колокольчик.

Очень скоро на его короткий перезвон появился некто, в ком Голландец безошибочно угадал дворецкого.

– Принесите коньяк, – потухшим голосом приказал молодой человек.

– Мне кажется, не помешала бы и валерьянка, нет? – как можно миролюбивее заметил Голландец.

Молодой человек внимательно посмотрел на него. Так смотрят на монету, ценность которой мешает определить слой ржавчины.

– Вы думаете, я сошел с ума?

– Я думаю, нам пора поговорить о картине. Обсудить финансовую сторону сделки и либо ударить по рукам, либо расстаться.

– Однако я все-таки закончу свой рассказ.

– Конечно. – И Голландец потянулся к бутылке. В эту минуту ему не хотелось противоречить хозяину дома.

Глава II

– Картина, которую привез дед, принадлежала его второй жене, француженке. К ней, если верить рассказу бабушки, она перешла от матери. А матери – от ее матери…

«В такие минуты бываешь счастлив, что Ван Гог умер всего-то в позапрошлом веке, – подумал Голландец. – Если бы у него отняли полотно Рубенса, жить бы мне здесь до пятницы».

– Последний в списке владелец картины, сведениями о котором я располагаю, это и есть бабушка французской жены моего деда. Колин Гапрен… Вам знакомо это имя?

– Впервые слышу, – смакуя коньяк, признался Голландец.

– В тот момент, когда картина оказалась у нее, она жила в Мартиге. Это юг Франции, портовый городишко, в шестидесяти километрах по железной дороге от Арля.

– Редкое упоминание Арля наполняет ваш рассказ хоть каким-то смыслом. Арль – это последний этап жизни Винсента.

– Не торопитесь, не торопитесь… – устало пробормотал Евгений Борисович. – Все только начинается… Колин Гапрен – это тетка Рашели, девушки из борделя на улице Риколетт в Арле.

Голландец опустил рюмку, которую собирался было поднести к губам, и остановил взгляд на Евгении Борисовиче.

– Вам осталось только сказать, что проститутке Рашели – она же Габи – картину подарил Ван Гог.

– И не подумаю. Я не собираюсь вас эпатировать, я предлагаю вам историю, которая, быть может, поможет вам вернуть мне картину.

Выдержав паузу, которой оказалось достаточно, чтобы опустошить содержимое до краев наполненной рюмки, Евгений Борисович еще некоторое время сидел неподвижно, но не блаженствуя от ощущений после выпитого, а просто предоставляя возможность жидкости спокойно закончить свой путь. Голландец готов был поклясться в этом.

Евгений Борисович продолжил:

– Эту картину проститутка Рашель, приехав в Сен-Реми, купила у доктора Рея за тридцать франков. После чего, побывав в гостях у тетки, оставила до лучших времен.

– «У доктора Рея…» Вы имеете в виду того Рея, который… – Голландец поднял руку и пошевелил пальцами.

– Я думал, вы знаете о Ван Гоге все, – с иронией бросил молодой человек.

– Во Франции Реев как в Москве Петровых. Я просто хотел уточнить: доктор Рей – это тот самый Рей, что был лечащим врачом в больнице для душевнобольных в Сен-Реми?

– Именно так. Это тот самый доктор Рей.

– А как картина Ван Гога, о которой мы, к моему великому сожалению, даже не начали еще говорить, оказалась у доктора Рея? – Голландец, поставив на стол полную рюмку, сцепил пальцы в замок. – Я знаю историю одной картины, подаренной Рею Ван Гогом, – это портрет самого доктора. Впоследствии Рей заложил им дыру в своем курятнике, чтобы несушек не тревожили ветра, а одиннадцать лет спустя он его оттуда вытащил и продал за полтораста франков. Спустя еще некоторое время картина оказалась в руках русского коллекционера Щукина. Он купил полотно в тысяча девятьсот восьмом году в парижской галерее Дрюэ, а потом подарил Пушкинскому музею. Мне жаль реставратора Елену Москвину, которая над этим холстом… Впрочем, это к делу не относится. Надеюсь, не об этой картине мы говорим сейчас, Евгений Борисович? – Голландец пальцами, сложенными в «замок», почесал подбородок. – Мне бы очень не хотелось сойтись на одной дорожке с сотрудниками Роскультурохраны.

Молодой человек свирепо выдохнул через нос и стал проявлять признаки беспокойства.

– Дьявол меня порви, господин Голландец!.. Я пытаюсь придать своему рассказу академическую ритмичность, но из-за ваших врезок он уже даже мне самому кажется бредом сумасшедшего!.. Позволите мне договорить до конца или хотите поговорить о «Портрете доктора Рея»? Если последнее, извольте! Я знаю о нем не меньше вашего!..

Голландец, который порядком устал находиться в этом доме, осторожно откинулся на спинку кресла. Точнее – утонул в нем.

– Это «Ирисы в вазе», – сказал вдруг успокоившийся Евгений Борисович и поднял на Голландца полный опаски взгляд. Но тот, даже не поведя бровью, сидел в кресле словно мертвый.

– Вы слышали, что я только что сказал?

– Слышал.

– И почему никак не реагируете?

– Это не будет врезкой?

– Прекратите ерничать.

– Будь по-вашему, – согласился Голландец и наклонился к столику. – Но сначала один вопрос. Каким годом датированы ваши «Ирисы в вазе»?

Молодой человек провел рукой по брючине так, словно собирался разгладить стрелку.

– Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом.

– Замечательно. – Голландец дернул головой и закинул назад упавшие на лоб волосы. – Начну с того, что тема ирисов захватила Ван Гога с тысяча восемьсот девяностого года. В принципе разговор на эту тему уже может быть закончен. Но вопреки здравому смыслу я его продолжу. Итак, всего Винсентом Ван Гогом было написано четыре полотна, на которых присутствуют ирисы в вазе. Одна из них находится в нью-йоркском Метрополитен-музее, вторая – в амстердамском музее Винсента Ван Гога. Остальные приобретены для частных коллекций, но из вашего рассказа видно, что они не имеют к вашим ирисам никакого отношения. И больше ирисов в вазе Ван Гог не писал.

– Значит, вы не все знаете о Ван Гоге, – и Евгений Борисович нервно рассмеялся.

– Получается, так.

Отмечая про себя резкие перемены в настроении молодого человека, Голландец постепенно приходил к выводу, что картина для него – не просто картина. Она имеет для ее хозяина значение гораздо большее, чем произведение искусства как таковое или сумма, которую за нее могут дать.

– А почему вы решили, что это Ван Гог?

– Я похож на человека, который поверил бы на слово родному дедушке или, того лучше, – бабушке?

– Кто проводил экспертизу?

– Жданов. Потом Гессингхорст.

Голландец расслабился и прикрыл глаза. Жданов – специалист экстра-класса. Когда нужно проанализировать полотно, выводить в свет которое преждевременно или невозможно, появляется Жданов. Репутация у него такая же темная, как и картины, которые он исследует. Но Гессингхорст проводит экспертизы для Сотбис, когда другие специалисты поднимают руки вверх. За достойный гонорар Гессингхорст даст и мотивированный ответ, и примет обет молчания. Эти две личности сами требуют тщательной экспертизы, но спорить с их мнением всегда затруднительно. Во всяком случае, еще ни один из них не ошибся и ни один из них за деньги не солгал. Потому, наверное, к ним и обращаются за помощью такие, как Евгений Борисович.

– Меня смущает формат полотна. Ван Гог не писал картины на холстах размером сорок два на шестьдесят три сантиметра.

– Президент японской компания «Ясуда», купивший в восемьдесят восьмом «Подсолнухи» Ван Гога за двадцать пять миллионов фунтов, тоже поначалу впал в прострацию, когда выяснилось, что картина написана на холсте из джута, который Ван Гог никогда не использовал.

– Дорогой Евгений Борисович, – отставляя рюмку в сторону и снова утопая в кресле, Голландец прищурился, словно в глаза ему ударил свет. – Великие мистификации – особенность минувшего века. Я, например, уверен, что «Подсолнухи», что хранятся в «Ясуде», и есть подделка. И больше доверяю тем, кто твердо уверен в авторстве Гогена, а не Ван Гога. Картина от того не становится дешевле, но сам факт, что надули, для главы «Ясуды» категорически недопустим. Он заплатит еще двадцать пять миллионов фунтов стерлингов, чтобы авторство Ван Гога было доказано способами, далекими от беспристрастных, коль скоро иные невозможны. Или сделает харакири.

– Это просто слова, господин Голландец.

– Это не слова. Я знаю, у кого находятся настоящие «Подсолнухи». А вот теперь можете считать это просто словами. Какую цену установили Жданов и Гессингхорст для ваших «Ирисов»?

Евгений Борисович снова звякнул в колокольчик. Появился дворецкий. Ему было велено распорядиться насчет кофе и свежевыжатого сока. Когда за дворецким закрылась дверь, молодой человек сказал:

– Жданов определил стоимость в двадцать пять миллионов долларов. Гессингхорст назвать сумму отказался. По непонятным мне причинам.

– Отказался?

– Вот именно.

– Гессингхорст отказался?.. Может, это был не тот Гессингхорст?

– Не беспокойтесь, тот самый. Яков Николаевич. Я не в первый раз обращаюсь к нему. Он сказал, что приболел и плохо себя чувствует.

Голландец в неразберихе чувств пошевелился в кресле.

– Но осмотреть полотно здоровья у него тем не менее хватило?

– Вот именно. Однако он подтвердил ждановскую оценку, то есть вероятность стоимости полотна в двадцать пять миллионов, заметив при этом, что за него с равным успехом может быть заплачено как сто миллионов долларов, так и сто тысяч.

– Разумеется. Все зависит от своевременности появления картины и истории ее написания. Хотя Ван Гог всегда своевременен. За год выставляется не более двух-трех его работ… – Голландец потянулся к столику, где лежал на блюдце его чупа-чупс. – Но остановимся на цене, которую заявил Жданов. Вам известны условия моей работы?

Евгений Борисович снисходительно, словно вынужденно соглашаясь с общепринятыми нормами, кивнул.

– Да, меня предупредили люди, к которым я обращался с просьбой подыскать хорошего специалиста… Вы берете один процент от начальной цены картины и не называете имя человека, ее похитившего.

– Все верно. И половину – сразу.

– Один вопрос, – поспешил молодой человек, и на щеках его появились небольшие, с рублевую монету, розовые пятнышки смущения. – Для удовлетворения любопытства, господин Голландец, если позволите… С одним процентом все понятно, хотя на фоне общей стоимости картины сумма приличная… Но почему вы скрываете имя вора? Ведь его задержание облегчило бы вам работу в будущем?

Здесь, в помещении, где пахло красками и древесиной, Голландец чувствовал себя раскованно.

– Поэтому безутешные коллекционеры и обращаются ко мне, а не к другому – я веду речь о коллекционерах разумных. Именно потому, что я никогда не отдаю воров в руки правосудия или на растерзание владельцам, я знаю всех, кто способен унести полотно. Красть Ван Гога, Моне, Сера или Дега возьмется либо идиот – по случайности, либо профессионал под заказ. Поэтому когда я выясняю, у кого находится картина, я приезжаю к нему сам, лично. Продать мне украденное всегда выгоднее, чем искать покупателя своими силами или оказаться в поле зрения обнесенных тобой людей.

– Продать?! Вам?

– Разумеется. Для этого я и беру часть гонорара вперед. – Голландец почувствовал в кармане вибротряску телефона, вынул его, посмотрел на табло и отключил. – У каждого свои принципы, Евгений Борисович. Принципы людям или помогают жить, или мешают. Мне они позволяют иметь финансовую независимость от неблагоприятных стечений обстоятельств, кризиса и прочей ерунды. Ваше любопытство удовлетворено?

– Вполне. Каким образом должен произойти расчет?

– Один процент от двадцати пяти миллионов – это двести пятьдесят тысяч долларов. Половину этой суммы вы сегодня перечислите на счет, который я укажу, оставшуюся сумму передадите мне, когда я верну вам Ван Гога. И я прошу вас не совершать ошибки, которой подвержены большинство людей, со мной незнакомых.

– О чем речь? – Пятнышки на скулах молодого человека увеличились.

– Некоторые неразумные коллекционеры пускают мне вслед частных детективов. Это неправильное решение.

– Признаться, именно к этому решению я и пришел только что. Как вы догадались?

– Вы все предсказуемы, как крокодилы.

Бросив на столик визитку, на которой были указаны реквизиты банка и ничего больше, Голландец поднялся.

– Рад был познакомиться. А сейчас не могли бы ваши люди меня отвезти туда, где мы встретились, – к Большому театру.

– Никаких проблем, – заверил Евгений Борисович. – Один вопрос напоследок…

Голландец остановился на полпути к выходу.

– Почему – Голландец?

– В студенческие годы, когда денег всегда было мало, а желудок не желал прислушиваться к звону монет в кармане, я собрал за городом грибов и пожарил их у себя в комнате. Это было очень вкусно. Но, поскольку в грибах я разбирался тогда не так хорошо, как сейчас в Делакруа, я пожарил не те. И почти сутки находился в плену волшебных снов. Точнее сказать – в коме.

– Простите, что затронул неприятную для вас тему.

– Вы не правы. – Голландец в истоме потянулся. – Это очень приятная тема…

Поднявшись, он шевельнул плечами и направился к двери. Взявшись за ручку, он некоторое время крутил ее, стараясь не клацать замком.

– Что, если эти ваши «Ирисы в вазе» – не Ван Гог, а Гоген? Он любил, знаете, копировать друга. Или того хуже – Джона Майата или Шуффенекера?

– Вы ставите под вопрос репутации Жданова и Гессингхорста?

– Это не я, это они поставили, приехав к вам для производства нелегальной экспертизы и оценки картины.

– Вы тоже приехали не по вызову Пушкинского музея, не так ли?

Голландец посмотрел на молодого человека взглядом, в котором искрился сарказм.

– Разница между мной и ними в том, что мне плевать на репутацию. И никто не сможет запретить мне искать картины. – Оттолкнув от себя дверь, Голландец вынул из кармана телефон. – Хорошо, Евгений Борисович, закончим этот разговор. Я найду вам то, что Жданов оценил в двадцать пять миллионов долларов.

– До встречи, – согласился хозяин дома.

– Последний вопрос разрешите?

– Пожалуйста.

– Где сейчас бабушка? Я имею в виду ту, к которой вернулся дед?

– После смерти деда она серьезно заболела… Мне пришлось ее госпитализировать.

– Последний в списке владелец картины, сведениями о котором я располагаю, это не бабушка французской жены вашего деда. Потом была его французская жена, потом ваш дед, а после – ваша бабушка в России. Сейчас владелец – вы.

– Я имел в виду законного владельца…

– Ваш дед украл картину у французской жены?

Хозяин дома стал барабанить пальцами по бедру.

– Не нервничайте, я не из Интерпола.

– Все-таки, когда говорят о владельце картины, имеют в виду именно законного владельца…. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю. Но для этой картины юридические факты не имеют никакого значения. Она всецело принадлежит тому, кто ею в данный момент владеет.

– Что вы хотите этим сказать?

– Пока ничего. Стационар, в который вы поместили свою русскую бабушку, он какого профиля?

– Кардиологический.

– Понятно.

Голландец развернулся, чтобы уйти, но в этот момент услышал за спиной звук упавшего на пол стула. Он обернулся, когда хозяин дома был уже рядом с ним. Схватив Голландца за плечи, он рванул его на себя так, что затрещали рукава рубашки.

– Мне нужна эта картина, понимаете?! Нужна!.. Верните ее мне и получите все, что хотите!..

Голландец внимательно всмотрелся в глаза Евгения Борисовича. Ему казалось, что взгляд хозяина дома метался по его лицу, но не находил точки опоры.

Дверь открылась. Несоответствие появившихся звуков теме разговора возбудило интерес двоих известных Голландцу мужчин. Убедившись, что причин для беспокойства нет, они успокоились и обмякли.

– Теперь вы понимаете, почему я так одеваюсь? – спросил Голландец у одного из них и повернулся к остывшему Евгению Борисовичу. – Я постараюсь.

– Постарайтесь! Иначе я не смогу ни спать, ни есть!

Голландец покинул этот не слишком уютный дом.

Выйдя на Петровке, он пешком добрался до Большого. Лавочка, на которой он сидел в полдень, была занята. Двое молодых людей, немногим младше Евгения Борисовича, взасос целовались на ней. Один из парней закинул на приятеля ногу, второй держал его голову обеими руками. Пройдя мимо, Голландец вставил в гнездо штекер наушников, включил запись и сел на другую скамейку. Барбара Фритолли взяла с той ноты, на которой ее прервали, заслонив Голландцу солнце.

Осторожно раскрутив вторую пуговицу сверху, он вынул из нее предмет, похожий на копеечную монету, и опустил в карман.

Через двадцать минут, дослушав до конца, он снял со спинки скамейки руки, освободил уши от наушников и открыл глаза.

– Лжец, – тихо, но уверенно произнес он. И загадочно улыбнулся.

Еще минуту Голландец задумчиво смотрел на Аполлона, управляющего лошадьми на крыше театра.

«Я был прав», – он еще не успел подумать об этом, как рука скользнула в карман.

Нажав кнопку быстрого вызова, Голландец еще раз посмотрел на Аполлона.

– Гала, это я. Евгений Борисович Лебедев, – он назвал адрес заказчика. – Это не все. Его дед вернулся в СССР в конце восьмидесятых из Марселя. Незаконная жена деда – Колин Гапрен из Марселя. Мать Гапрен. Бабушка Гапрен. Дед Лебедева умер в прошлый понедельник. Меня интересует, где и при каких обстоятельствах преставились эти люди.

– Хорошо, – в трубке закончился стук клавиатуры. – Как всегда – срочно?

– За мной спектакль Виктюка.

– О! Значит, очень срочно.

Гала любила театр Виктюка. Где-то очень глубоко, на дне души оператора КРИП отголоском прошлой жизни покоилась и изредка шевелилась любовь к спектаклям Виктюка. Чем он брал эту бесчувственную душу, Голландец не знал. В КРИП никто ни о ком ничего не знал.

Арль, 1889 год…

Гоген качнулся с пяток на носки, отвел взгляд от окна, направился к своему холсту и принялся укладывать краски в ящик. Он выполнял эту работу с меланхоличной педантичностью – каждой краске в его ящике было предназначено свое место. Приехав в Арль, он обнаружил в приготовленной для них Винсентом комнате не поддающийся описанию хаос. Десятки, сотни выдавленных, использованных и едва початых тюбиков с красками заполняли ящик Ван Гога, рабочий стол и подоконники. В этом был весь Винсент. Он и в общении имел склонность к беспорядочным беседам, неожиданно перескакивая с одной темы на другую: с Доде на Евангелие, с Евангелия – на Рубенса. Попытки Гогена отыскать причинно-следственные связи в рассуждениях друга, которыми он мог бы объяснить непрекращающийся конфликт между его живописью и убеждениями, не добирались и до середины пути от расплывчатых рассуждений до более-менее ясной позиции. Винсент путал нити рассуждений Поля космической непоследовательностью, одновременно высказывая презрение к Энгру, опускаясь в своих поисках истины на колени перед Рубенсом, и, не вставая с колен, восторгался Монтичелли. Спорить с Винсентом в такие минуты было абсолютно бессмысленно, поэтому он лишь молча приводил рабочее место в порядок, рассеянно слушая, как называвший его другом человек бормочет, не вставая со стула:

– Картины, цены на которые задраны, могут упасть. Возразите же мне, скажите, что Хаан и Исааксон могут упасть? И я не раздумывая воскликну – да! Могут, Поль! Но только – в цене. Потому что Хаан всегда будет Хааном, Исааксон – Исааксоном, и отрицать это столь же глупо, как отрицать, что чеснок дурно пахнет. И сколько предлагают за их картины, мне безынтересно!

– Рембрандту тоже безынтересно, сколько сейчас предлагают за его картины, – не выдержал Гоген. Закончив уборку, он хлопнул крышкой ящика. – Потому что ему не нужно покупать себе табак и хлеб. Винсент… Я обещал писать ваш портрет, когда вы работаете над своими подсолнухами. Скоро я его закончу, но не хотели бы вы сейчас посмотреть?

Живо встав со стула и бросив кисть на свой стол, в ящик, заполненный грудой тюбиков, Винсент быстро пересек комнату и протиснулся в пространство перед полотном, услужливо освобожденное Гогеном.

Через минуту Гоген услышал совершенно спокойный, чистый, уже лишенный волнения голос Ван Гога:

– Это совершеннейший я, но только ставший сумасшедшим.

И рассмеялся. Он вышел из комнаты, по обыкновению оставив кисти и краски там, где они были раскиданы.

Через два часа они, шествуя рядом и коротко переговариваясь, направились в кафе мадам Жину. Их отношения портились с каждой минутой. В Арль Гоген приехал по просьбе Винсента, поверив в создание свободной ассоциации художников. И теперь понимал, что ужиться с этим тяжелым во всех отношениях человеком ему не удастся. Мысли о возвращении в Париж стали посещать Гогена все чаще, и, казалось, он искал уже не причины, а повод разорвать отношения и уехать. Жить с Ван Гогом в одном доме было для него мучением.

Легкую, почти невесомую недоплату за обеды Винсент компенсировал, как ему казалось, дарением супругам Жину, совладельцам кафе, их портретов и видов Арля. К этому дню мадам получила уже семь полотен, последнее было вручено ей всего неделю назад. Сначала мадам хотела вывесить их на стены заведения, но муж выразил мнение, что из-за этих гроша ломаного не стоящих холстов он если не будет поднят на смех, то только потому, что никогда их не развесит. Впрочем, если бы он все-таки развесил картины, они не пришлись бы публике по душе. Желающих проводить время в кафе, где чествуют бездарность, все равно поубавилось бы. Поэтому их ужасно выписанные портреты стояли на первом этаже их дома, под лестницей. Винсенту же было сказано, что кафе – слишком примитивное место для его картин. И Ван Гог несколько раз, забывая, что уже говорил об этом, доверял Гогену их общий маленький секрет: портреты хозяев кафе висят в их доме, в гостиной.

– Браво, – всякий раз отвечал Поль.

В отличие от мужа постаревшая, но не утратившая красоты мадам Жину любила Винсента. Ей был по душе его бесхитростный, открытый, похожий на южный темперамент.

За столиком Поль заказал рагу, его спутник, не раздумывая, попросил абсенту.

– Винсент… – взмолился Гоген.

– Поверьте, я не хочу есть. Честное слово. – Ван Гог посмотрел куда-то в сторону и сказал подошедшей хозяйке: – Абсент, мадам.

Печально улыбнувшись, мадам Жину поинтересовалась, не будет ли мсье Ван Гог столь любезен отведать рагу из молодого барашка. Платить за него не нужно, сказала мадам, поскольку совершенно ясно, что за картины, которые висят в ее доме, пожелай она продать их, были бы выручены куда большие деньги, чем одна порция бараньего рагу раз в неделю.

– Только абсент, мадам Жину, – с упрямством голодного человека повторил Винсент.

– Как вам будет угодно, – с нескрываемой досадой произнесла хозяйка и наконец-то обратила внимание на Гогена. Он, вкушающий баранину, выглядел куда свежее своего спутника, и мадам, желая сказать добрые слова обоим одновременно, произнесла: – Мсье Гоген, вы пишете почти так же хорошо, как и мсье Ван Гог. Очень редко удается увидеть рядом двух художников, дорожащих дружбой своей столь же трепетно, как и врученным Господом талантом.

Вилка Гогена замерла на полпути. Подозревая, что ослышался, что в силу возраста эта южанка просто перепутала порядок произносимых имен, он посмотрел сначала на нее, потом на допивающего свой любимый напиток Винсента.

– Когда-нибудь, мсье Ван Гог, – повернувшись к Винсенту, продолжила мадам Жину, – я думаю, что случится это скоро, ваши картины будут чего-нибудь стоить.

Гоген был единственным, кто понял, что его только что ненамеренно оскорбили дважды.

– Когда это случится и вы задумаете продавать их, не берите меньше ста пятидесяти франков, – торопливо посоветовал Винсент. – А последний ваш портрет, мадам Жину, мог бы уйти и за двести! Но если только вы потрудитесь найти известного в Париже торговца. Если хотите, можете обратиться к брату моему Тео, – и Ван Гог благодарно улыбнулся. Бесплатно рагу ему предложили здесь впервые.

– Я думаю, мадам Жину незачем беспокоиться некоторое время, – ровно произнес Поль, дожевывая и глотая кусок мяса. – Некоторое продолжительное время, – уточнил он. Вытерев рот салфеткой, Гоген откинулся на спинку стула.

– Еще раз абсент, мадам, – сдавленным голосом попросил Винсент.

– Глупо, очень глупо, – снова заговорил Гоген, когда хозяйка отошла за заказом, – глупо отказывать себе в еде, потому что мои картины имеют успех, а ваши… – и он посмотрел вслед уходящей мадам Жину. – Я и ваш брат Тео – вот на чем держится зародыш задуманной вами ассоциации художников. Мы скромно пополняем кассу, но кто из нас упрекнул в этом вас, Винсент? Не все получается на первых порах, выразить свое видение бывает подчас невыносимо тяжко…

Схватив наполовину наполненный абсентом стакан, Винсент изо всех сил, обливая себя и скатерть, запустил его в голову Гогену. Стон, вырвавшийся в этот момент из его груди, заставил мадам Жину поднять голову.

Рухнув грудью на стол, Гоген с облегчением услышал за спиной грохот разбившегося о стену стекла.

– Черт бы вас побрал, Винсент! – глухо вскричал он, вскакивая навстречу обмякающему приятелю. – О, черт бы вас побрал!..

Перехватив его тело поперек, он выволок Винсента на улицу.

– Очнитесь, сумасшедший!.. – раз за разом повторял он, нахлестывая по исхудавшим щекам почти потерявшего от голода сознание Ван Гога. – Придите же в себя, безумец! – И с последним ударом из разбитого носа Винсента вырвалась, торопясь, точно опаздывая на свидание с воротником, тонкая струйка крови.

Через четверть часа, втащив потерявшего способность мыслить Винсента в комнату, он с размаху бросил его на постель. Сам же, тяжело опустившись на пол, запрокинул голову так, что она оказалась как раз напротив бедра приятеля.

– Я сойду с ума… – шелестящим шепотом частил Поль. – Я здесь сойду с ума… Он доломает то, что во мне еще цело… Впрочем, что целого во мне осталось?.. Способность писать натюрморты на фоне ушедшей и уведшей детей истеричной дряни? Привычка вращаться в обществе проституток и водить дружбу с зараженным одной из них гонореей одуревшим художником? Боже мой, это все, чего я оказался достоин, перевалив через вершину жизни… – Он посмотрел на лежащего на спине Винсента, на его впалые щеки, покрытые трехдневной, мутно отливающей на солнце рыжей щетиной, почувствовал несвежий запах, доносившийся из его рта, и поморщился.

Поднявшись, он разыскал в комнате, служившей одновременно и мастерской, початую бутылку абсента. Ничего другого тот не пил. Приложившись, Поль с удовольствием влил в себя несколько ресторанных порций, потом с отвращением поморщился и со свистом выдавил из себя:

– Завтра я оставлю его…

Но следующим утром Винсент, проснувшись, проговорил конфузливо, но как-то очень убедительно:

– Милый Гоген, я весьма смутно помню, что делал вчера вечером, но почему-то мне трудно перебороть желание извиниться перед вами. Я… не знаю за что, но простите, ради всего святого.

Разве был правдив с собой Поль, когда пообещал покинуть Винсента! Сейчас он не мог оставить его.

– Я прощаю вас, дорогой Винсент, – страстно ответил он, – но призываю Господа в свидетели: если вчерашнее самым удивительным образом повторится, клянусь, я убью вас!

Вечером этого же дня, приготовив себе в комнате ужин и ощутив необходимость прогуляться по узким улочкам Арля, Поль наскоро перекусил и вырвался прочь из этого дома. Он хотел дышать каштанами и розами и вернулся бы домой вполне пресыщенный хорошими впечатлениями, но не успел миновать центральную площадь города, как услышал за спиной мелкие шажки. Так небрежно и неуважительно к себе частить мог только один человек. И шаги эти Поль распознал бы среди сотен известных ему людей и десятков тысяч незнакомых…

Предчувствуя беду, он обернулся и увидел Ван Гога. Винсент с безумным, исподлобья, взглядом, с влажными от пота висками стоял в трех шагах от него и сжимал бритву в руках так, как всегда сжимал кисть перед последним мазком.

«Бежать?» – пронеслось в голове Гогена.

Он мог бы спастись, бросившись вперед, он был здоровее Винсента во всех отношениях. Но ему вдруг припомнилось, что признаки испуга никогда не удовлетворяют элементарных претензий сумасшедших, как и собак, на собственное превосходство. И тогда Гоген, опустив руки и перестав моргать, сделал шаг навстречу своей смерти…

Винсент остановился, шумное дыхание его на мгновение сбилось, рука дрогнула, и он, отступив назад, вдруг развернулся и, низко склонив голову и не шевеля руками, опущенными вдоль тела, стремительно бросился прочь.

– Пресвятая Богородица… – прошептал Поль серыми, как вчерашний фарш, губами. – Это переходит все границы, простите.

Через десять минут, ничуть не изменившийся внешне, пребывая все в том же состоянии смертельного ужаса и полной растерянности, он снял номер в самом лучшем отеле Арля и, пытаясь привести хоть в какой-то порядок мысли, стал шагами мерить комнату.

– Первое… Письмо Тео. Рвать окончательно и бесповоротно. Второе… Второго нет и быть не может!

Ринувшись к бюро, он выудил из него бумагу с эмблемой отеля и чернильницу.

«Дорогой Тео! – писал Поль брату Винсента. – Обстоятельства складываются таким образом, что дальнейшее мое нахождение с вашим братом решительно невозможно. Несколькими часами до того, как я сел писать эти строки, Винсент в припадке умоисступления напал на меня с бритвой. Сутками ранее он – о чем я предпочел не сообщать вам поначалу, но теперь утаивать это невозможно, в кафе мадам Жину совершенно беспричинно швырнул мне в голову граненый стакан. Я прошу вас прислать мне вырученные за последние мои картины деньги, Тео, и понять правильно мое настроение в данный момент. Я в прострации, и состояние мое легко описать красками вашего брата. Ваш Поль».

Дописав, Гоген собрался было идти отправлять его, но вдруг почувствовал, что на него навалилась чудовищная усталость. Все, что он мог совершить сейчас, это добраться до кровати и, не раздеваясь, уснуть. Что он и сделал.

Утром, едва забрезжил рассвет, он тут же сел на кровати. Гоген только что во сне видел Винсента, у него в руке была бритва, он что-то кричал, но Поль не понял и слова.

Однако пора было отправлять письмо.

Выйдя на улицу, он обнаружил странную суету. На площади и в начале улочки, на которой было расположено кафе мадам Жину, царила неразбериха. Точка хаоса, доведенная до абсолюта. Не слишком конфузясь от того, что небрит и помят после сна в одежде, Поль дошел до гудящей толпы. И только сейчас заметил, что это всего лишь сторонние зеваки, преимущественно – девицы салона мадам Лили. Многие из них Гогену были хорошо знакомы. Он находил в их обществе способ убежать от одиночества.

Столпотворение происходило у дома, где он жил с Винсентом. Отчего-то волнуясь, Поль быстрым шагом направился к дому. У крыльца стояли двое полицейских: один в штатском – не узнать в нем представителя власти мог разве что приезжий, и ажан в форме. Первый курил трубку, второй – сигару. Поль медленно, обводя взглядом толпу и соображая, что могло случиться этой ночью, подошел к тому, что был в штатском.

– Мсье Гоген? – не очень дружелюбно попытался познакомиться с Полем толстячок в шляпе.

– К вашим услугам.

– Я комиссар Деланье, – неохотно, словно выдавая государственную тайну, признался толстячок. – А вы художник, – последнее не было похоже на вопрос.

– Да вы просто провидец, мсье Деланье.

– Почему бы вам просто не сказать, что не удивлены моим провидением и что имя ваше в Арле известно?

– А почему бы вам просто не сказать, что вам от меня нужно?

– Как вы распоряжались своим временем с семи часов вечера вчерашнего дня и до того момента, как увидели меня?

– Лучше скажите, что вам нужно.

– Мсье Гоген, я вижу, вы из тех людей, разговор с которыми складывается удачно только в полицейском участке. – Толстячок выразительно закусил мундштук трубки и принялся изучать усы Гогена, как умерщвленную в морилке бабочку.

Полем овладела тревога.

– Что с Винсентом? – дрогнувшим голосом спросил он. – Вы здесь из-за него?

– Так чем вы занимались и где были в указанное мною время? – как и всякий провинциальный полицейский, комиссар Деланье был непробиваем.

– Если я отвечу вам отказом, вы вряд ли начнете рассказывать мне о Винсенте?

– Лучше бы вам не отказывать мне.

Поль занервничал. Он понимал, что произошло что-то нехорошее. И лучше бы ему на самом деле не вести себя как последнему идиоту, порождая у представителя власти подозрения и неприязненное к себе отношение. Но справиться с собой оказалось труднее, чем нагрубить толстячку.

– Послушайте, вы, Деланье, или как вас там… Пошли вы к черту! Я иду к себе домой!

И, намеренно задев плечом полицейского, наслаждавшегося сигарой на пропитанном ароматом ирисов воздухе, Гоген направился к входу.

– Пусть идет, – разрешил комиссар.

Гоген услышал шаги Деланье за своей спиной.

Шагнув в прихожую, Поль почувствовал легкое недомогание. Весь первый этаж был завален тряпками. Новыми тряпками, которые несколько дней назад он купил для протирки кистей и рук. Белые хлопчатобумажные лоскуты различной формы были насквозь пропитаны кровью. Без труда работающая фантазия Гогена тотчас воскресила в голове сначала интерьер первого этажа, а потом заваленную октябрьской кленовой листвой аллею городского парка. Стараясь не наступить на клочки, он неуверенным шагом направился к ведущей наверх лестнице. Комиссар топал сзади, не слишком заботясь об аккуратности. Тряпки прилипали к его ботинкам, и он сбрасывал их резким движением, подобно тому, как ретивая лошадь отбивается от бешеной собаки.

Опершись на стену, Гоген тотчас от нее отпрянул. Кровью в этом доме было полито все…

Вцепившись в перила так, что побелели суставы пальцев, Поль хрипло – ему даже показалось, что он вообще не смог произнести ни звука, спросил:

– Комиссар… Ван Гог, он жив?

– Позвольте задать вам один интимный вопрос, мсье Гоген. – Словно на самом деле не расслышав вопроса, комиссар облизал губы и платком, вынутым из кармана, протер мундштук. – Зачем вам понадобилось убивать вашего друга?

У Поля потемнело в глазах.

Развернувшись к перилам, он вцепился в них обеими руками.

– Ладно, ладно, я пошутил, – услышал Поль сквозь фиолетовую дымку карусели вдруг появившихся звуков. – Мсье Ван Гог всего лишь без уха.

Гоген лишился дара речи. Перед глазами возникла безумная фигура друга с бритвой в руках.

– Мсье Гоген, – снова заговорил комиссар Деланье, – так зачем вы отрезали ухо своему приятелю Винсенту?

Не желая быть объектом внимательных взглядов зевак, которых местные полицейские по традиции провинциальных городков не сочли нужным удалить от дома, Поль с трудом оторвал правую руку от деревяшки перил и выбросил ее вверх и в сторону:

– Пойдемте, мой слабоумный комиссар. Я расскажу вам эту страшную историю. Вы желаете выглядеть в глазах толпы посмешищем, я – нет.

Незамысловатый ход комиссара выглядел на самом деле нелепо. Но он и не рассчитывал добиться какого-то эффекта. Полю показалось, что куда большее наслаждение полицейский испытывал не от постижения истины, а от растерянности собеседника. Потому ли, что спектакль пора было заканчивать, дабы сохранить лицо постановщика, или оттого, что до их комнаты оставалось чуть больше десяти шагов, комиссар Деланье вдруг превратился в разговорчивого малого. Он неожиданно заговорил с таким живым и трогательным красноречием, что Гоген в растерянности – не результат ли это очередного хода полицейского, пытавшегося достичь наивысшего наслаждения, остановился.

– Мсье Ван Гог вчера вечером, около четверти восьмого, вернулся домой и отрезал себе бритвой левое ухо…

Поискав, на что можно опереться, Поль не нашел ничего подходящего и положил ладонь на грудь комиссара.

– А после отколол номер, – продолжал толстяк. – Но сначала остановил хлещущую из раны кровь. Для этого он использовал все имеющиеся в этом доме тряпки, включая старенькие занавеси и даже скатерть, которую порезал на куски той же бритвой.

С чмоканьем всосав в себя три или четыре порции дыма, комиссар вежливо пустил струю мимо Поля.

– Замотав рану и натянув на голову свой любимый, как рассказала мне квартирная хозяйка, баскский берет, он вымыл отрезанное ухо, запечатал в конверт и отправился в увеселительное заведение на улицу Риколетт. Вы его, как я уже тоже выяснил, хорошо знаете.

Поль вскинул на комиссара возмущенный взгляд и решил ответить выпадом на выпад.

– Похоже, откровенны там с вами были не потому, что вы полицейский, и не потому, что там хорошо знают меня, а потому, что там хорошо знают вас.

– Не будем отвлекаться, мсье Гоген, – на мгновение вынув изо рта мундштук, миролюбиво проговорил комиссар. – Итак, на чем я остановился?..

– Вы подняли ружье и тщательно прицелились в бекаса.

Комиссар рассмеялся.

– Нет-нет, господин Гоген, вам не удастся меня одурачить! Мы говорили об увеселительном заведении на улице Риколетт, куда отправился с подарком ваш друг Ван Гог! Итак, он прибыл в публичный дом и вручил конверт девушке по имени Рашель, произнеся при этом: «Оно слышало больше, чем вы предполагали».

Поль не выдержал и в упор посмотрел на комиссара. Прятать глаза было поздно.

– Что, – оживился Деланье, – я сообщил что-то странное для вас?

– Думаю, в том месте, где нас с вами хорошо знают, вы уже нашли ответ на этот вопрос, – процедил сквозь зубы Гоген.

Комиссар вздохнул:

– Верно… Нашел. Но до чего же вы хитры, мсье Гоген. Ведь вы прямо не ответили ни на один из моих вопросов, а?

– Просто они прозвучали настолько глупо, что придавать им какое-либо значение было бы поистине смешно.

– Вы положительно несговорчивы, Поль Гоген.

– Мсье Поль Гоген!

– Да, простите, мсье, – выдавил Деланье и снова погрузил мундштук в рот. – Но вернемся к вчерашнему, потрясшему весь город случаю. Господин Ван Гог дождался, когда девица вскроет конверт и поймет, что держит в руках, убедился в том, что обморок ее глубок настолько, насколько он рассчитывал, и только после этого отправился восвояси. Дома он позаботился о ставнях, прикрыв их, зажег лампу, поставил ее у постели и лег, – последние слова комиссар произнес с такой ненавязчивой простотой, словно речь шла о зарядившем дожде.

– Лег? – переспросил Гоген, который всячески тянул время перед входом в комнату. Ему представлялся Винсент в баскском берете, из-под которого торчало только одно ухо, на месте же второго зияла дыра немыслимой глубины и размеров…

– Точно так, мсье Гоген. Лег. А через десять минут на площади и вокруг этого дома образовалось скопление людей. В том числе девиц легкого поведения. Весь вчерашний вечер, всю ночь и последующее за нею утро горожане пытаются сообразить, зачем весьма не преуспевающему художнику Винсенту Ван Гогу понадобилось отсекать себе ухо и дарить проститутке. Но ему на этот шум под его окнами, кажется, было категорически наплевать. В данный момент, как я уже сказал, он лежит, курит голландскую трубку, не очень веселым взглядом подпирает потолок, и вид у него такой, словно у него не одно ухо, а как минимум два.

– И не реагирует ни на свет, ни на громкие звуки, ни на обнаженных женщин, ни на крушащиеся балки потолка, – добавил Поль.

– Это так, – комиссар оживился. – Но почему человек, отрезавший себе ухо, ведет себя таким неестественным для человека, оказавшегося в его положении, образом?

Гоген с глубочайшей тоской посмотрел на Деланье.

– Я вас знаю всего несколько минут. Но уже четырежды успел подумать о том, что вы бесконечно глупы.

– Глуп я? Или отчленивший себе орган ваш собрат по профессии? Или вы, являющийся его другом? Если чисто гипотетически предположить, что ухо ему отрезали не вы и что мсье Ван Гог не покрывает вас, тогда кто мог бы это сделать? Мне отчего-то не верится, что… как бы это сказать… что разумное существо предрасположено к отделению от себя лишних, по его мнению, частей… Я неумело выразил свою мысль, а?

У Гогена заболела голова. Он растер виски. Ему по-прежнему было страшно заходить в комнату, где он прожил несколько месяцев и написал несколько лучших своих полотен.

– Мсье Деланье, – пробормотал он и кашлем прочистил горло. Собрав руки в замок, Гоген принялся шевелить ладонями так, словно намыливал руки. – Мсье Деланье… Вы сказали – разумное существо… Освободите ли вы меня от своей назойливости, если, к примеру, вы убедитесь в том, что Винсент не настолько разумен, чтобы судить о нем как о человеке без странностей?

– Что вы хотите сказать этим, мсье Гоген? – Комиссар Деланье, пытаясь проникнуться этими словами, даже нахмурил лоб.

– Я так и знал… Я неумело выразил мысль свою, а?.. Винсент Ван Гог болен, комиссар. Его психика расстроена. Последние недели ночью, просыпаясь по странному стечению обстоятельств, я видел его стоящим у своей постели. Но хватало моего: «Что с вами, Винсент?», – чтобы он молча возвращался на свою сторону, поворачивался ко мне спиной и мгновенно засыпал. Однако вчера случилось странное. – Поль сглотнул, вспоминая прошедший вечер. – Да, странное… Вчера на площади он едва не бросился на меня с бритвой, и я имею основания полагать, что это был всего лишь результат его принципиального несогласия с моим методом наложения краски.

Поль замешкался, чтобы оттянуть еще несколько секунд.

– Всю ночь и предшествующий ей вчерашний вечер я провел в отеле «Арль», если вас это на самом деле интересует.

– Вы там провели вчерашний вечер и ночь? Значит, я спокойно могу пойти туда и установить это?

– Безусловно.

Комиссар коротко кивнул и что-то записал в вынутом из складок одежды на животе блокноте.

– Еще один вопрос, прежде чем мы войдем в комнату. Мне известно, что Винсент Ван Гог питает слабость к… – полицейский замялся.

– Черни?

– Вот именно. Таким образом, не могло ли случиться так, что вчера вечером после неудавшейся попытки покушения на вас… это тоже можно подтвердить? Я о попытке нападения на вас… Хорошо, хорошо… Я разыщу мсье Донована… Так вот, не могло ли случиться так, что ваш друг отправился глушить душевную боль в забегаловку, где собираются отбросы общества, там хорошенько выпил, после чего подрался с кем-нибудь из-за выпивки или… – речь комиссара струилась как ручеек. – Ну, или из-за принципиального несогласия кого-то с его методом наложения краски… После чего один из бродяг и негодяев выхватил нож и отсек вашему другу ухо. А? Ваш друг мог вчерашним вечером спуститься чуть пониже этого грешного мира?

– Мсье Деланье, – тихо, но уверенно произнес Гоген, – спешу напомнить вам, что речь идет о моем друге, а не о вашем.

– Хорошо, хорошо… Тогда извольте со стороны посмотреть на своего друга. У меня таких никогда не бывало, о чем ничуть не сожалею. – И комиссар, протянув руку, толкнул дверь.

Гоген заранее пообещал себе крепиться, чтобы выглядеть пристойно, но едва он шагнул через порог, прежде невозмутимое лицо его от боли мгновенно превратилось в оскал. Он увидел Винсента. С искренним состраданием Гоген смотрел на его впалые, темные от страданий и голода щеки, щетину, превратившую истощенное лицо в рыжую одежную щетку, ногти, под которые забилась кровь и краска…

Их взгляды встретились.

– Поль… – прошептал Винсент, – увезите меня отсюда…

Не в силах больше сдерживать себя, Гоген скрипнул зубами. Сжимая кулаки так, что в оглушенной до его появления тишиной комнате отчетливо послышался хруст, он подошел к кровати, на которой лежал Ван Гог.

– Что вы сделали, Винсент… Почему я вчера не пошел за вами!

– Это ничего бы не изменило… Увезите меня в больницу, Гоген… Я знаю, мне нужно в больницу… Если для вас хлопотно это, то хотя бы просто соберите мои вещи и, самое главное, передайте Тео готовые картины и наброски… Я прошу вас, Поль, – твердил Винсент под сдавленные всхлипы готового разрыдаться Гогена. – Продайте мои полотна и возьмите деньги себе, Поль… Мне теперь ничего не нужно будет, а Тео пускай приедет и отвезет меня в больницу… Но побудьте рядом со мной до его приезда, прошу вас…

– Вы ели сегодня что-нибудь, Винсент?

– Я уверяю вас, Поль, я сыт…

И только сейчас Гоген понял, что смотрит на пол, на то место, где лежала обгрызенная со всех сторон корка черствого хлеба. Ван Гог хочет есть, дошло до него. Он всегда хочет есть… Потому что никогда не наедался досыта. Он грыз корку, уронил, но не смог повернуться ни для того, чтобы ее поднять, ни для того, чтобы спрятать. Ван Гог голодал, считая себя недостойным есть хлеб, купленный на деньги, вырученные от продажи полотен Гогена. Картины Ван Гога никто не покупал. Никто… «Рыжий», «Марака» – вот имена, присвоенные ему в Арле…

Поль почувствовал в горле першение. Ему захотелось вскочить, выбить окно – непременно выбить, а не распахнуть, высунуть голову подальше, на улицу, и кашлять до изнеможения.

Открыв глаза, охрипший от немого крика Поль положил ладонь на горячую худую руку Винсента и тихо спросил:

– Вы подарите мне свои подсолнечники, Винсент?

– Они ваши, – и Винсент улыбнулся.

– Мы с Тео позаботимся о вас, Винсент, вам не долго оставаться одному, – жарко произнес Гоген, пытаясь утешить Ван Гога.

– Я не от этого плачу, Поль… У меня ужасно болит голова… Мне больно… Мою левую половину лица раздирает боль… – Морщась и кусая губы, Винсент слегка наклонил голову набок.

Гоген понял, что нужно наклониться, и прижался своим ухом к губам Ван Гога. Через мгновение он услышал:

– Как вы думаете, – шептал Винсент, – есть ли надежда, что меня когда-нибудь кто-нибудь полюбит?..

Поль с силой сжал веки, и капля упала на сплетенные грязные пальцы Винсента.

– Вы встретите свою любовь, Винсент… Вы непременно ее дождетесь. И не будет человека счастливее вас…

– Сохраните мои подсолнечники… Не забывайте поливать их время от времени…

Предположив, что ослышался, Поль внимательно посмотрел в глаза Винсенту. В них светилась одному ему знакомая улыбка. Ван Гог улыбался так всегда, когда собирался нанести на полотно совершенно лишний, по мнению Гогена, мазок. Всякий раз его глаза теплели, когда он собирался прокрутить меж пальцев кисть. Поль Гоген почти месяц учился прокручивать кисть так же, отправляя Ван Гога за свежими овощами и оставаясь в комнате в одиночестве. Ван Гог выбирал свежие овощи, Гоген в это время, забыв об очередном полотне, крутил кисть. У обоих ничего не получалось.

Шагнув к комиссару и посматривая в сторону потерявшего от слабости сознание Ван Гога, Поль почесал нос и сказал:

– Мое присутствие рядом с ним в этот момент может вызвать новое потрясение. На самом деле мы не очень расположены друг к другу, комиссар… Короче, скоро приедет его брат, а мне позвольте отбыть.

Став невольным свидетелем разговора Гогена с Ван Гогом, комиссар коротко кивнул.

– Комиссар, вы слышали, что сказал Винсент насчет «Подсолнечников»?

– Я слышал, но не вполне понимаю, о чем речь.

– Речь об этой картине, – и Гоген указал рукой на стену комнаты. – Я хочу забрать эти двенадцать подсолнечников немедленно.

Деланье долго и внимательно смотрел на Гогена. Он смотрел молча и пристально. А после того, как тот открыл прибитую к стене коробку, вынул оттуда деньги, отсчитал половину и сунул себе в карман, перестал его замечать. Поль Гоген ушел из дома. Под мышкой он нес «Подсолнечники» Ван Гога – ту самую картину, которую Винсент писал в тот момент, когда Гоген писал портрет Винсента.

Это была последняя встреча двух великих художников. Никогда более они не увидят друг друга.

Винсент остался в Арле один. Лежал на замаранной кровью кровати и вспоминал собаку, что видел вчера. Ему показалось, что собака следит за ним. Он даже имя ей дал – Собака.

Ван Гог посмотрел в угол опустевшей комнаты. Оттуда, поджав хвост, бросилось к выходу серое животное.

«Она следит», – понял Винсент и почувствовал озноб в груди…

Глава III

Мобильный телефон коротко звякнул и задрожал. Голландец вынул его из кармана рубашки и поднес к лицу.

«КРИП» – светилось на экране.

Это означало, что его ждут в Комитете.

Он появился на месте через час. Новый жилой комплекс «Академдом» на юго-западе Москвы блистал комфортом. Двести квартир в высотном доме – проще познакомиться с кем-то из австралийцев по почте, чем с жильцом из соседнего подъезда. В подъездах круглосуточная охрана, но и они не знали, чей покой стерегут.

Новые вместительные лифты. Камеры видеонаблюдения. Стеклопакеты. Кондиционеры. Красивый панорамный вид по обе стороны дома. В квартире – два санузла, ванна, душевая кабина с парогенератором. Бойлер. Паркет «массив» и плитка с подогревом. Импортные обои. Встроенные шкафы-купе. Обустроенная таким образом недвижимость мгновенно очаровывала.

Разместить в этом доме организацию с новейшим оборудованием оказалось просто. Через подставных лиц, которых попробуй теперь найди, если бы кто-то попытался это сделать, КРИП оформил покупку пяти трехкомнатных квартир. По одной в каждом подъезде на семнадцатом этаже и по две – на восемнадцатом, над первыми тремя. Потом из «трешек» стоимостью в полтора миллиона долларов каждая были удалены четыре санузла, три ванные и три душевые кабины с парогенераторами. Невидимый снаружи коридор соединял все три квартиры, и никому даже в голову не приходило, что двенадцать человек, входящих в первый, второй и третий подъезды, – не собственники элитного жилья, а сотрудники самой засекреченной в стране организации.

В распоряжении КРИП находились шесть автомобилей, за каждым из них было закреплено место в подземном паркинге. Машины стояли поодаль друг от друга и для непосвященных казались личными, а не служебными. Время от времени в какую-то из них садился хозяин, и авто выкатывало из подземелья. «Живут же люди», – не единожды восклицали про себя охранники на выезде со стоянки, провожая взглядом шикарные автомобили.

Подмигнув вахтеру по имени Жора и обменявшись с ним рукопожатием, Голландец вошел в лифт. Когда Комитет «вселялся», среди различных моделей поведения с жильцами и охраной сотрудники выбрали одну, не самую приятную для соседей. Первым делом члены КРИП рассорились со всеми, кто живет рядом. «Хозяев» каждой из пяти квартир остальные жильцы ненавидели и на Новый год в гости не звали. Это устраивало, поскольку исключало необходимость приглашать кого-то к себе. Считалось, что в каждой квартире проживала семейная пара. Итого – шестеро. Еще шесть человек считались жильцами двух двухкомнатных квартир на восемнадцатом этаже, и от них соседи тоже старались держаться подальше.

Таким образом, КРИП занимал площадь в семьсот квадратных метров и имел два этажа. На нижнем располагались офисы экспертов, на верхнем – офис президента КРИП и лаборатория.

Поднявшись на семнадцатый этаж, Голландец даже не повернулся на «здравствуйте» соседки с мопсом на руках и отпер дверь.

– Хам, – услышал он, запираясь изнутри.

Прихожая была единственным помещением, которое в каждой из пяти квартир напоминало семейное гнездышко – натяжной потолок легкомысленного цвета, шкаф-прихожая, коврик. Это все, что мог охватить взор людской, брошенный со стороны лестничной площадки. На этом домашняя обстановка заканчивалась. Голландец распахнул дверь из прихожей и оказался внутри огромного помещения, разделенного стеклянными перегородками. Напоминающий соты офис экспертов КРИП кипел от неутомимой работы сотрудников. Обычно там находилось не более пяти-шести человек, которые были заняты обработкой информации или подготовкой документов. Президент, невысокого роста, тучный, с обвислыми щеками мужчина пятидесяти восьми лет, всегда был у себя с половины девятого утра до шести часов вечера. Когда того требовала необходимость, он приезжал в «Академдом» в любое время суток и иногда даже жил в Комитете по нескольку дней. Наверху для него была оборудована спальня для отдыха. Точно такая же находилась и этажом ниже, для экспертов, которые были уже не в силах добраться до дома.

Кивая всем, кого встречал на пути, Голландец добрался до своего «офиса» и опустился в кресло. «Ирисы» – они не должны были всплыть даже в виде шутки для других сотрудников этой организации.

– Голландец, хай-фай! – приветствовала его Клара. Лучшего специалиста по маринистам Голландец не знал. – Бегом к боссу, тебя ищут.

– А что случилось?

– Яйцо Фаберже ищут.

– В офисе?

Она рассмеялась и показала пальцем наверх. Ее это не касалось.

– Босс рвет и мечет. Яйцо у какой-то дивы из Одинцова увели.

– Для подобных проблем они, яйца, и создавались.

Он поднялся по лестнице и вошел в зал с двумя десятками стульев.

– Голландец, мы вас заждались. – Президент снял очки и принялся тщательно протирать стекла чистым носовым платком.

– Виноват.

Уже давно президент был прооперирован в клинике Федорова, уже давно лишился обременительной необходимости носить в кармане футляр, видел хорошо, но привычки у сильных натур сильнее самих натур. Чтобы чувствовать себя уверенно, он заказал очки со стеклами без диоптрий.

– Итак, лично для вас повторяю. В милицию обратилась Черкасова Наталья, живет в Одинцове. В заявлении указала, что у нее похищено яйцо Фаберже.

– Все ювелирные изделия производства Фаберже, согласно реестровым данным, находятся на своих местах, – перебил Манкин. Вообще-то он ничего не должен был говорить, поскольку был не экспертом, к которым обращался сейчас глава Комитета, а лабораторным аналитиком. По большому счету ему нечего было делать на совещании, но он любил «присутствовать».

«Все картины Ван Гога, согласно реестровым данным, как мне казалось, тоже находятся на своих местах», – подумал Голландец и закинул ногу на ногу.

– Закройте рот и наденьте шапку-невидимку, – посоветовал Манкину президент. Надев очки, он тут же забыл о Манкине. – Так вот, необходимо узнать, существовало ли яйцо на самом деле. Если да, то как оказалось у Черкасовой. Она оценила его в пятнадцать миллионов рублей.

– Наверное, это настоящее яйцо Фаберже, – язвительно обронил Голландец. – Потому что любой сделанный его фирмой экземпляр стоит не меньше пяти миллионов долларов.

– Все выяснить, – угрюмо произнес президент. – Ни с кем не пересекаться. Если нарветесь на ментов или ФСБ – ваша проблема. Проверьте еще раз реестры и Черкасову. Быть может, никакая она не Черкасова. Если яйцо на самом деле было, я хочу, чтобы оно лежало здесь! – И он ткнул пальцем в поверхность стола.

Гремя стульями, эксперты потянулись к выходу.

– Голландец! – раздался властный голос президента. – Я хочу, чтобы вы приняли самое активное участие в поисках.

– Ну, только если вы хотите! – отозвался Голландец и делано подобострастно улыбнулся.

– Упрямец, – пробормотал президент.

Голландец покинул квартиру и направился к лифту.

* * *

До двадцати двух лет Голландец не произнес ни слова.

Изможденного и полумертвого от голода, его нашли в лесу грибники. С зажатым в руке объеденным пучком костяники он лежал на земле и со свистом дышал, из последних сил втягивая воздух сквозь распухшее горло. Изъеденное насекомыми лицо распухло и отливало неестественным блеском. На нем невозможно было найти ни глаз, ни носа. Тело, наоборот, напоминало тощую вязанку хвороста. Лишь потрескавшиеся губы и впалый, перепачканный землей живот чуть вздрагивали, когда мальчишка делал вдох.

– Если он не умрет через четверть часа от анафилактического шока, – сказал задольский врач, с треском сдирая с серой детской ручонки манжету тонометра, – то мы рискуем лишиться паренька из-за большой потери крови.

Он не умер. Кто-то невидимый стоял у стола, когда ему разрезали горло и вставляли в него трубку, и невидимый этот вмешивался трижды в отчаянную борьбу между Жизнью и Смертью. Первый раз, когда у мальчишки остановилось сердце и нужно было просто выключить аппарат искусственного дыхания, он остановил руку врача, заставив его пробормотать: «А, черт с ним, посмотрим еще…» Потом, когда медсестра перепутала емкости с плазмой и мальчишке едва не ввели третью группу крови вместо первой. И, наконец, невидимый кто-то оторвался от кровати мальчишки и, почти касаясь потолка, полетел в ординаторскую, чтобы выбить из-под подбородка задремавшего врача руку. Качнув головой, доктор вспомнит, что уже два часа не заходил в палату к мальчишке. Он бросится по коридору, увидит спящую сиделку и нудно зудевший в одной тональности аппарат. Мальчишка уже пять минут находился в коме, но на шестую сердце его шевельнется. Словно раздумывая, есть ли смысл выполнять эту бесполезную работу, оно сожмется. Кровь прильет к голове паренька, тот широко открытым ртом схватит воздух и первое, что почувствует, аромат леденца. Он не мог открыть глаз, но все слышал. И леденцовая свежесть обожжет его воспаленную кожу, когда кто-то, дыша ему прямо в лицо, скажет:

– Ну, конопатый, теперь ты жилец!

И этот невидимый кто-то, постояв еще с минуту у кровати, исчезнет.

И каждое утро теперь начиналось с того, что мальчишка чувствовал запах леденцов. Апельсиновые, яблочные, вишневые запахи проникали в его мозг и превращались в цвета. Смешивая их, он рисовал ими лицо того, кого не видел.

На третий день сквозь прорези глаз на распухшем лице мальчишка впервые увидел свет. Пронзительно-желтый, он растопил однотонность леденцовых оттенков, и мальчишка улыбнулся.

– Хорошо жить, правда, старина? – услышит он на день пятый и увидит лицо человека, забравшего его с того света, и ощутит, как меж губ его протиснется маленькая, твердая конфетка. Забрав ее языком, мальчишка почувствует, как рот его наполнится слюной, и в голове облачком шевельнется розоватый вкус.

– Клубничный, факт, – скажет доктор. – А я, брат, люблю яблочный. Он набивает оскомину, и желание покурить отступает.

Доктор имел достаточно ясное представление о леденцах. И по неизвестной причине делился своими знаниями с юным пациентом. Так мальчишка узнал, что розовый цвет не отбивает желание курить, а скорее его усиливает. Зеленый располагает к размышлениям, а оранжевый, то есть апельсиновый, улучшает настроение.

– Я вот что тебе скажу, дружище, – произнес доктор, заведя его в кабинет перед выпиской. Не зная имени пациента, а потом, узнав, но так и не сменив привычку именовать его иначе, он сел в кресло и взял паренька за плечи. – Кто теперь скажет, когда ты заговоришь, верно? И заговоришь ли вообще. Но я верю, что когда-нибудь это обязательно случится. – Подумав, он открыл дверцу письменного стола и вынул оттуда перетянутый бечевкой пакет из оберточной бумаги. – Часто люди говорят то, что потом хотели бы поскорей забыть. У тебя есть преимущество. Ты никогда не скажешь лишнего. Возьми.

Развернув пакет, мальчишка увидел новые краски и несколько кисточек.

– А вот это спрячь до поры и никому не показывай. – И мальчишка, наклонив голову, увидел, как в нагрудный карман его рубашки с едва слышимым шорохом опустилась фиолетовая купюра. – Я видел, как ты карандашом рисовал в тетради. Вот и подумал – а вдруг из тебя выйдет художник? А если и не выйдет, не печалься, дружище. Я вот, к примеру, совсем рисовать не умею.

Похлопав его по груди, по карману, он добавил:

– Потрать только тогда, когда уже не будет другого выхода. – Доктор улыбнулся и развернул его к двери. – Я знаю, ты меня понимаешь. Ты все понимаешь. Просто удивительно, что ты понимаешь все…

Сбылось. В пятнадцать лет, после долгих пересудов педагогов, он был переведен из детского дома в Задольское художественно-графическое училище. А жить его забрала к себе старуха-уборщица. Поскольку мальчишка никому не был нужен, то его долго не отдавали ей. Но потом все как-то само собой утряслось, ответственные люди подписали нужные бумажки, и мальчишка оказался на окраине Бутурлиновки, в коммунальной квартире, где бабке принадлежали две смежных комнаты. Утром он завтракал молоком с хлебом и, собрав в портфель тетради и альбомы, через весь город спешил на улицу Ленина.

– Он совершенно не предрасположен к письму, – дымя папироской, жаловалась коллегам во время перемен педагог по рисованию. – Он сваливается в абстракцию, даже когда сидит на стуле напротив античной головы. А уж когда дело доходит до пленэра…

Она была абсолютно права. Когда дело доходило до выхода с мольбертами на природу, мальчишка словно терял голову. Не замечая смеха сокурсниц, которых было куда больше сокурсников, он писал картины по своему разумению. Потом выслушивал претензии педагогов, но продолжал рисовать так, как видел.

– Голландец! – смеясь и бросая на стол в учительской рисунки мальчишки, говорила педагог по художественному мастерству. – Полные визуальной деформации картинки. Кривые мосты, покосившиеся часовни, серые с фиолетовыми подпалинами деревья – уж я и не знаю теперь, как через несколько лет будут выглядеть его дипломные работы.

После этого разговора прошло два дня, и директор училища, выбрав свободную минуту, попросил Голландца зайти к нему в кабинет. Перепачканный красками, в нелепой, не по росту одежде, вызывавшей смех у сокурсников и жалость педагогов, он явился к назначенному сроку.

– Сядь туда, – приказал директор, указывая в угол, где стоял мольберт с натянутым на подрамник чистым листом бумаги.

Захватив со стола несколько карандашей, он протянул их Голландцу.

– Мне говорят, если предложить тебе масляные краски и акварель, ты выберешь последнее. Почему ты любишь акварель?

Потом, словно вспомнив, что ответа не дождется, он зашел за мольберт и оперся на него, чтобы видеть мальчишку.

– С ней проще обращаться?

Голландец отрицательно покачал головой.

– Нет… Значит, через них тебе лучше удается передать свое настроение? Поэтому? – И директор удивился, увидев и на этот раз отрицательное покачивание головой. – Вот как…

Обойдя мольберт, Голландец встал у окна.

Коробка акварельных красок стоила четырнадцать копеек. Коробка масляных – три рубля. Вот почему.

Он рисовал с утра и до поздней ночи. Ему постоянно не хватало бумаги, и он крал оберточную в гастрономах. Комната, в которой он жил, была завалена исписанными красками бумажными лохмотьями. Высохшие и покореженные, они доставляли старухе немало хлопот. Но не случилось ни разу, чтобы она сунула их в мусорное ведро или отчитала Голландца за перепачканные стены. А ему постоянно нужны были краски. Почти все деньги, что получал в училище, он тратил на них. И лишь изредка, когда было уже невмоготу, он сжимал в запотевшей ладошке гривенник и на углу Ленина и Светлой покупал в кондитерской пригоршню леденцов. Услышав однажды их запах, он уже не мог без них. Но выбирал все-таки краски, когда в руке было не десять копеек, а четырнадцать…

А еще он любил, когда на видимый ему предмет ложилась вода. Тогда предмет оживал, в нем расцветали чувства, хотя думал мальчишка, конечно, не этими словами. Он вообще ничего не думал на этот счет. Он просто видел, как еще не существующие на его бумаге предметы приобретают другой смысл, когда их покрывает вода.

– Мне говорят, что ты неспособен к рисунку грифелем и не в состоянии перенести на бумагу или холст подлинные очертания и цвет. Ты можешь доказать мне обратное?

Шестнадцатилетний Голландец поежился. Разговор на ту же тему, но в иной интерпретации, он уже слышал утром этого дня, когда заносил в преподавательскую журнал группы.

– Пойми, – не отрывая взгляда от покачивавшейся за окном ветки клена, сказал директор голосом, которым обычно отвечали Голландцу в кондитерской, что леденцов нет, – ты ученик с… проблемами. Я до сих пор не понимаю, как руководству детского дома удалось уговорить меня принять тебя в училище… Окончив его, ты должен будешь стать учителем рисования и черчения. Но я просто не представляю, как человек с проблемами речи… Как немой человек может им стать. Есть шанс устроить тебя после выпуска художником-оформителем, но… Но могу ли я тратить на твое обучение средства, когда ты не умеешь… рисовать?

Голландец чувствовал, что разговор этот для директора в тягость. Хотя думал он, конечно, другими словами. Ему было стыдно, что на него, немого, люди тратят средства страны. Он бы и здесь думал другими словами, но старуха вчера говорила именно так. Плакала и весь вечер твердила, что теперь, видать, его отчислят, а это значит, что ей придется отказаться от его содержания. И это скверно, потому как, во-первых, ей не будут приплачивать за его проживание, но куда хуже, что ей придется расстаться со второй комнатой, удержать которую она рассчитывала до самого выпуска Голландца из училища.

Видя, что директор занят кленом и говорить больше, собственно, не о чем, Голландец выбрал из пучка зажатых в кулаке карандашей один. Потрогал острие. Сломил его ногтем. Бросил взгляд на опершегося на подоконник директора и провел на листе линию. Этого оказалось достаточно, чтобы пребывающий в отвратительном из-за необходимости говорить парнишке такие горькие слова состоянии директор оглянулся. Он сделал это машинально, как если бы его, читающего газету, окликнула жена. Звук скрипящего по бумаге карандаша воздействует на учителей рисования так же, как скрип колеса на пешехода. Потерев руки, директор решил не тревожить Голландца и перешел к столу.

А мальчишка, не отрывая более глаз от пришпиленного кнопками к подрамнику листа, рисовал. Лишь изредка, чтобы дать себе возможность подумать, он опирался локтями в колени и смотрел в пол. Но продолжалось это мгновение, не больше. Или чуть больше мгновения. Через десять минут он закончил и поднялся. Карандаши ссыпал директору на стол. Ему чужого не надо.

Он стоял, упираясь бедром в столешницу, глубокомысленно рассматривал линии на своей ладони, смотрел на сбитые ботинки, поправлял заштопанный старухой свитер. Но директор не заметил этого. Он цепко держал и рассматривал рисунок.

– Какого черта… В смысле… Я хотел сказать, почему ты не рисуешь на занятиях так, как в этом кабинете?

Голландец приблизился к мольберту. На листе был нарисован портрет директора, и стоило немалых трудов спутать его с портретом кого-то другого.

– Тридцать рублей. На что ты их тратишь?

Голландец дрогнул бровью, и щеки его залоснились румянцем. Речь шла о стипендии, и, видимо, директора разбирало любопытство, отчего при немалой по тем временам стипендии так сильно изношены ботинки Голландца. Голландец взял карандаш и написал над портретом директора: «Краски».

Удивление скользнуло по лицу директора, и он, чтобы перебороть его, выбрался из-за стола и снова подошел к окну. Секунду подумал и решительно выхватил из кармана бумажник.

– Возьми, – сказал он, протягивая Голландцу пятьдесят рублей. – Купи себе ботинки. И рубашку, – последнее он произнес машинально и тут же об этом пожалел. Глаза юноши заблестели быстрее, чем он договорил. – Возьми на краски! – поправился директор. – Но после получения стипендии я хочу видеть на тебе новую обувь! Это понятно?

Голландец кивнул и направился к директору. Тот уже почти разжал пальцы, чтобы выпустить купюру, но Голландец, вместо того чтобы ее взять, положил карандаш на стол и вышел.

– Упрямец, – устало пробормотал директор.

* * *

Пройдя пешком несколько кварталов, Голландец сел в такси и еще через полчаса открыл дверь своей квартиры. Не разуваясь, пересек прихожую и вошел в зал. Посреди комнаты, завешенный чистым холстом, стоял на мольберте предмет прямоугольной формы. Некоторое время Голландец смотрел на холст, словно раздумывая, стоит ли это делать, но потом взялся за него рукой и отбросил в сторону. Натянутая на подрамник, но без рамы, на мольберте стояла картина. На сером фоне, в вазе, светился в лучах начавшего сваливаться к горизонту солнца букет ирисов.

Вернувшись в прихожую, он выложил на стоящую у входа стойку для обуви телефон, ключи от квартиры и бумажник. Зашел в ванную, вымыл руки. Когда он снова появился в зале, на нем был надет застиранный, выцветший комбинезон в жирных пятнах и со следами краски. Распахнув оба окна и освежив комнату, он долго стоял напротив картины, вцепившись пальцами в подбородок. Сходил на кухню, вернулся с чашкой пахнущего бергамотом чая. Подтянул ногой стул, убрал упавшие на лоб волосы, зажмурился и стал с удовольствием прихлебывать горячий напиток. Изредка он открывал глаза, чтобы глянуть на картину. Ничего на ней не менялось: серый фон, неровно выведенная черная линия, обозначающая на полотне край стола, ваза неправильной формы и в ней – букет развалившихся в разные стороны цветов.

Чашка опустела и вскоре остыла в его руке. А он все сидел и смотрел на картину. Если бы в комнате находился еще кто-то, кроме Голландца, то, не слишком пристально за ним наблюдая, этот кто-то мог подумать, что Голландец оцепенел. Уж слишком надолго затянулась пауза его отрицания жизни.

Вдруг Голландец поднялся и, не глядя, поставил чашку на стол. Так же, не глядя, смахнул со стола острый, как бритва, резак.

– И кто из нас двоих более безумен, Винсент? – пробормотал он, приближаясь к картине. – Если бы перед тобой встал выбор – разрезать свою картину или отсечь себе второе ухо, знаю, ты бы выбрал второе…

– Милый, ты вернулся? – донеслось из спальни.

– Да.

– С кем ты разговариваешь? Я раздета, мне можно выйти?..

– Можно, – пробормотал Голландец и, загадочно улыбаясь, закрепил одной кнопкой холст на подрамнике. Теперь холст не свисал. Голландец накинул на мольберт перепачканную красками простыню и повернулся.

В залитом солнечным светом проеме двери появилась, замерла и прижалась плечом к косяку воздушная женщина. Голландец опять улыбнулся, но уже по-другому, тепло и нежно, и посмотрел в ее сторону. Простыня, которой женщина обернула себя, светилась глубоким хромовым цветом и была прозрачна, как марля. В этом залитом светом сосуде, как в прозрачной вазе, Голландец видел безупречной формы женские ноги.

– Ты ушел утром, и я проснулась одинокой и забытой.

Он улыбался. Голландцу нравился ее тихий, почти неслышный голос. Когда он с ней познакомился, ему казалось, что каждое слово она выдавливает из себя нехотя. Но вскоре обнаружил в этом, всегда почти шепчущем голосе чарующую силу притяжения.

– А потом до четырех часов не знала, чем себя занять. Пробовала читать, но бросила. А потом уснула в ванной. Не помню, как добралась до кровати. И мне снился сон, в котором тебя не было. Я проснулась в слезах. Мне показалось, что тебе плохо, и тогда я набрала твой номер. Но ты отключился. Я задремала, но вдруг услышала твой голос, Голландец… Ты не поверишь, но я засмеялась, когда его услышала, – в глазах ее фианитами блеснули слезы. – Мне плохо без тебя…

Бросив на стол резак, он прошел мимо мольберта. На нем стояла наполовину снятая с подрамника картина. Холст изогнулся углом и повис, как переброшенная через плетень тряпка.

– Не оставишь меня? – спросила она, теребя волосы на голове Голландца.

– Никогда.

– Ты правду говоришь?..

– Правду.

– Ты должен думать обо мне. Всегда. Ведь, если ты меня оставишь, я умру.

Он прижал к груди ее голову и поцеловал. Волосы пахли июнем – потяжелевшей под цветами сиренью, едва уловимым ароматом расцветшей яблони, скошенной молодой травой. Чем еще?..

– Я тебя не оставлю.

Она наморщила носик и выскользнула из его объятий. Женщина услышала то, что хотела услышать. Когда за ней закрылась дверь, Голландец вернулся к картине.

– Когда ты написал эту картину, Винсент? – шептали его губы. – Ты был в это время в Арле, но когда и при каких обстоятельствах ты ее написал?.. Ты не сказал о ней ни слова ни Теодору, ни сестре…

Сняв холст, он уложил его на стол и накрыл простыней.

– Соня!

Она вышла из ванной, волосы ее были влажными. Простыня сменилась полотенцем. Она была красива, когда только отошла ото сна. Она была красива и сейчас, когда на щеках появился румянец и улыбка освежила ее лицо, но уже другой, какой-то одновременно и манящей, и ускользающей красотой.

– Что ты знаешь о Ван Гоге, милая?

– Что это замечательный художник. Что слава так и не опалила его лицо при жизни. Что я знаю? Да все, что ты рассказывал мне о нем!

Голландец притянул ее к себе и таинственно зашептал:

– А знаешь ли ты, что исследование математической модели его картин показало – на некоторых его полотнах изображены невидимые глазу турбулентные вихревые потоки.

– Мне бы знать еще, что такое турбулентные потоки… – Соня тихо рассмеялась.

– Эти потоки возникают при быстром течении жидкости или газа, например, при истечении газа из сопла реактивного двигателя. Ван Гог временами писал воздушные потоки, словно видел их собственными глазами. Удивительно, но он распределял яркость на своих картинах таким образом, что это полностью соответствовало математическому описанию турбулентного потока.

– Ты же говорил, он был тяжело болен?

Голландец отпустил Соню, подошел к столу и провел по простыне пальцами.

– Да… Наверное, поэтому он и обладал способностью видеть турбулентность. Я заметил, что картины, на которых присутствуют завихрения, написаны им как раз в те периоды, когда обострялись кризы. Когда же он лечился и находился под воздействием седативных препаратов, в частности брома, он пребывал в состоянии полного покоя. И тогда на картинах отсутствовали признаки завихрений… Ван Гог видел ветер, вот в чем дело…

– Никто не может видеть ветер, – решительно заявила Соня. – Ты хочешь есть?

– Да, – пробормотал Голландец, – никто не может видеть ветер… – Вспомнив о чем-то, он оживился: – Я так голоден, что съел бы сейчас курицу вместе с костями! Может, закажем что-нибудь из ресторана?

– Ты забыл? – встревожилась она. – Мы ужинаем у мамы.

– У мамы? – растерянно переспросил он. – Ах да, у мамы… Я действительно забыл.

– Это потому, что ты не любишь мою маму.

«Да, не люблю. Но еще больше не люблю ходить к ней в гости».

Через полчаса они вышли из дома.

Действительно, он не любил маму Сони. В ее стремлении угодить ему он безошибочно угадывал неутомимые попытки заглянуть в его прошлое. Женщина была почти уверена в том, что ее дочь и не без изыска одевающийся, свободно рассуждающий на самые разные темы мужчина созданы друг для друга. Она принимала союз Сони и Голландца, терпеливо ожидая, когда эти двое наконец заговорят об официальном оформлении отношений. Женщина не набожная, более того, покинувшая мужа и имеющая приходящего женатого друга, она всеми силами старалась придать отношениям Сони и Голландца надежность и праведность. До открытых поучений она еще не дошла, однако Голландец чувствовал – еще несколько месяцев, и «задушевные» беседы начнутся. «Ну, что же вы, – словно невзначай роняла Маргарита Николаевна за столом, – это же грех. Люди должны жить в зарегистрированном браке. Я уж не говорю о венчании. Хоть в ЗАГС сходите». Но поскольку пока она благоразумно не требовала конкретных обещаний, Голландец ограничивался комплиментами в ее адрес и, конечно же, горячо любимой ею Сони.

Вот и сейчас он жевал мясо и то и дело довольно улыбался. Именно такую улыбку он считал лучшей похвалой за вкусный обед. Жевал, старательно демонстрировал свое почтение женщине, которая мечтала оказаться тещей, и молча слушал очередную ненавязчивую проповедь.

– Второй год вместе живете. Стоит уже и о будущем подумать. Кто ж так живет, без росписи?

«Ты», – думал Голландец. Еще два года назад он попросил Галу собрать информацию о Соне и ее матери. Сделал это ненавязчиво, упомянув еще несколько имен. Кто только тогда какие имена не упоминал. КРИП искал в то время «Концерт» Вермера Делфтского, и фамилии людей, которых следовало «прощупать», сыпались градом. «Концерт» так и не был найден, а список проверенных лиц в пятьсот с лишним фамилий упокоился в отделе оперативного учета.

Муж Маргариты потерял кисть правой руки и лишился профессии. А поскольку основной заработок на заводе он имел не за выполнение госзаданий, а за изготовление неслыханной красоты левых заказов, из состоятельного мастера с репутацией Микеланджело бывший мастер превратился в инвалида второй группы с мизерной пенсией. Этого оказалось достаточно, чтобы Маргарита, поборница идеи проживания мужчины и женщины не во грехе, развелась с ним. И постепенно, как-то незаметно, выдавила из квартиры. Мужик жил сейчас у матери в Подмосковье и на токарном станке в сарае вырезал какие-никакие подсвечники, которые в выходные продавал на рынке. О нем Маргарита старалась не говорить, словно его никогда и не существовало. Зато как само собой разумеющееся познакомила Голландца со своим сожителем, подполковником на пенсии, ныне работником военкомата. Подполковник, отец двоих детей и верный муж, дважды в месяц убывал из семьи в командировку и после возвращения сначала сутки проводил в квартире Маргариты, а уже потом возвращался домой.

Окончание командировки подполковника странным образом всегда совпадало с приглашением на обед. И всякий раз Голландец сидел напротив лысеющего, ростом с верблюда, подполковника, слушал его глуповатые суждения о фильмах и концертах. Голландец никогда на них не бывал и молча ел. После обеда примерный семьянин уединялся с Голландцем на балконе, каждый раз предлагая сигареты. И каждый раз Голландец говорил одно и то же, что не курит, и потом в течение десяти минут был вынужден в качестве наказания вдыхать табачный перегар и выслушивать навязчивые советы пожениться. С каждым разом советы становились все настойчивее и настойчивее, а подполковник, глядя в виновато улыбающееся лицо Голландца, – все свирепее и свирепее. Если бы мерцающий муж знал, что именно он накручивает в Голландце и чего стоит на самом деле эта виноватая улыбка, он бы уже давно отказался от своих намерений. В том, что без Маргариты эти разговоры никогда бы не начались, Голландец не сомневался. Решив однажды быть терпеливым, он молча слушал и терпел военкома только по одной причине: он не хотел потерять Соню. Она была единственной свидетельницей того, что он существует на белом свете.

Внимательно слушая всех и по мере сил участвуя в общем разговоре, Голландец успевал посылать Соне влюбленные взгляды. Он аккуратно резал ножом мясо молодого барашка и на самом деле был далеко от этого дома. Очень далеко. Настолько далеко, насколько может быть отдалено от настоящего время, в которое он проник…

Арль, 1889 год…

Огромная, серого окраса с подпалинами на боках и вывернутыми брылами, с взъерошенной большой башкой и тем похожая на невероятных размеров гиену собака преследовала Винсента по пятам. Стараясь не оглядываться, чтобы не раздражать ее, он с мольбертом за спиной и ящиком на плече шел через город по улице Бу-Д’Арль. За спиной остался публичный дом, где жила Рашель. Винсенту показалось даже, что, когда он проходил мимо ее окна, Габи махнула ему рукой.

Художник приближался к выделявшимся на фоне старинных особняков вокруг центральной площади убогим строениям городской окраины. Винсент чувствовал, что с каждым шагом более близкое знакомство с собакой становилось неизбежным. Она где-то рядом. Она идет за ним. Им овладел страх. Винсент спрашивал себя, зачем она за ним идет, и не хотел слышать честный ответ…

Ему вдруг пришло в голову, что собака только и ждет, чтобы он забрел в глухое место. Туда, где нет людей. И крик его сольется с тысячами птичьих трелей и гулом крон кипарисов. То есть будет неслышим. Там, в глуши, она сможет легко разделаться с ним.

Сбросив ящик с плеча, Винсент резко обернулся.

Ему показалось, что в тот же момент кто-то спрятался за углом дома. Винсент не увидел, кто это был. Возможно, улицу пересек арлезианец в сером сюртуке… Но отчего он такого маленького роста? Ребенок?..

– Я знаю, ты здесь! – глухо прокричал Винсент. Странно, но он не чувствовал тяжести, что давила на его мозг последние дни. Пропала одышка, голова работала ясно. Быть может, страх вытравил все его болезни?

Винсент наклонился, чтобы ухватить лежащий на мощеной улочке ремень ящика, но тут же снова выпрямился. Во взгляде его сквозило полное отчаяние.

Собака не успела скрыться за углом и, нагло поглядывая на Винсента, вышла и села на отшлифованные камни. С брыл ее свисали тонкие нити слюны. Она смотрела в сторону Винсента, но не на него. Винсенту показалось, что тварь улыбается, наслаждаясь своей властью над ним, перепуганным насмерть.

«Как она догадалась, что разоблачение лишает надобности прятаться? – в ужасе подумал Винсент. Следом, словно продолжая череду порожденных страхом ощущений, его просто придавил последний возникший в мозгу вопрос: – Разве собаки прячутся в переулках, преследуя человека?..»

Он почувствовал, как ужас сковал его сердце. Зацепив непослушными пальцами лежащий на мостовой ремень, он повесил ящик на плечо и пошел чуть медленнее. «Есть ли смысл звать на помощь?» Винсент оглянулся. Собака сократила расстояние вдвое. Она что-то жевала, и нитки вязких слюней болтались из стороны в сторону, как при неспешном беге.

Винсент почувствовал неприятный запах. Некоторое время он не мог понять, откуда он доносится. И вдруг догадался, что собака подошла совсем близко. Пахло ею – это был ее, собаки, запах, – запах, заставлявший неметь крылья его носа. Редкое, но глубокое и взволнованное дыхание, словно человека, а не животного, слышалось за его спиной, и Винсент бросился к стене одного из домов, забарабанив по первому попавшемуся окну.

– Помогите! – задыхаясь, кричал он, с отчаянием понимая, что дребезжание стекла заглушает рвущуюся из его нутра мольбу. – Помогите же ради бога!..

Скинув с плеча ящик и отшвырнув в сторону мольберт с подрамником, он развел руки и попытался рассмотреть хоть одну живую душу за мутными, давно не мытыми окнами прижатых друг к другу узкой улочкой домов.

– Вы сошли с ума!.. – кричал Винсент, видя, как за стеклами хохочут взрослые, а дети стучат от восторга кулачками по рамам. – Почему вы ничего не делаете?! Помогите же мне!..

Стараясь не смотреть на собаку, которая примерялась – он чувствовал, он знал это – для прыжка, Винсент бросался от дома к дому и всякий раз не успевал. Едва он достигал дверей, те захлопывались перед ним, и он слышал скрежет засова. Он не мог сдаться. Он не имел права на это. И, решившись на последнее, что помогло бы встретить бешеную тварь, он попробовал выворотить веками впечатанный в мостовую камень.

Хохот в распахнутых настежь окнах звучал уже навязчиво. Теперь это были не смешки с оттенком презрительного снисхождения, какие Винсент привык получать в качестве «подарков» ежедневно, а захлебывающийся злобным треском человеческий лай. Камень не поддавался. Тогда одним движением Винсент скинул и намотал на руку пальто, в котором ходил последние месяцы в больнице и по улицам Арля. Ударить собаку было нечем. Он прижался к стене и сжал кулаки.

Слепящий, пронзительно-желтый, словно пропитанный хромом солнечный свет ударил ему в глаза.

Закрыв лицо рукой, Винсент посмотрел вниз и увидел, как серые булыжники мостовой окрасились отраженными от оранжевых стен лучами в изумрудный цвет. Проникая в камень, солнце растворяло его скучную, мертвую фактуру, расплавляло в нем каменное равнодушие, и Винсент вдруг понял, откуда этот цвет. Это цвет живущей под мостовой травы…

Глава IV

– Был вчера вечером в Калуге на выставке Пикассо, – сказал подполковник, и Голландец пришел в себя. – На выставке вчера, говорю, был, – не отрывая от него взгляда и повышая голос, словно разговаривал с недоумком, повторил командированный.

Голландец поднял глаза. Сидящий напротив него человек с влажной от переедания лысиной, туповатым взглядом и твердой рукой, вонзающей вилку в кусочек селедки, откровенно давил. Уж не собрался ли он заявить первоочередное право на эту семью? Но разве кто-то ему противоречил в этом? Голландец был убежден, что этот человек может вечером пойти куда угодно, но только не на выставку и уж точно не на Пикассо. В Калуге – можно не сомневаться – был. Скорее всего негодяй бродил по Интернету в военкомате, пока его опричники набирали сопляков для службы. Там и наткнулся на картины.

– Какая прелесть, – восхитилась Маргарита. – Игорь, откуда в тебе такая любовь к искусству?

«Действительно, откуда?» – мысленно поддержал потенциальную тещу Голландец.

Откуда, подполковник не сказал. Запихал селедку в рот и, пережевывая, как корова сено, произнес:

– У нас в военкомате конкурс рисунков детей сотрудников проводился… Что смешного? – рыкнул он, заметив, как Голландец шевельнул плечами.

– То, что вы сказали.

– Игорь, Игорь, ну и что там с конкурсом? – встряла Маргарита.

Подполковник почистил языком зубы.

– Так детские рисунки лучше, чем картины этого Пикассо.

Голландец промокнул губы салфеткой.

– Когда Пикассо был ребенком, – тихо произнес он, – он мог писать, как Рембрандт. Но ему потребовалась целая жизнь, чтобы научиться рисовать как ребенок.

– Он у нас художник, – констатировала в который раз Маргарита то ли с гордостью, то ли с сожалением.

– В армии служил? – спросил мерцающий муж.

– Зачем?

Подполковник мгновенно опух от изумления.

– Как зачем? Ты что, не мужик?

– Игорь, – поспешила вмешаться Маргарита, но это было лишним. Соня влюбленно смотрела на Голландца.

В кармане у него завибрировала трубка мобильника.

– Прошу прощения, наверное, это из клуба, – Голландец виновато улыбнулся, поднялся и вышел на балкон. – Гала? – плотно прижал он трубку к уху.

– Голландец, все названные тобой люди закончили свою жизнь в психиатрических лечебницах.

– Это все? Ты всех проверила?

– Абсолютно. Проблема была с бабкой Колин Гаприн, но я ее все-таки разыскала. Она скончалась в возрасте восьмидесяти двух в Тенерифе. Когда спектакль?

– Я сегодня возьму билеты.

– Ты пойдешь со мной?

– Ты же знаешь, блондинки не в моем вкусе.

– Я перекрашусь к началу первого действия.

– А этот нос кнопочкой?

– Чтоб ты сдох, Голландец. Завтра билет занеси.

– Я целую тебя.

Тяжелая рука легла на его плечо.

– Правильно… – сказал подполковник, вынимая из кармана сигареты. – Будешь?

– Я не курю, спасибо.

– Правильно, – повторил мерцающий муж и щелкнул зажигалкой. – Нужно их всех пользовать, пока есть возможность… – Пустив струю дыма навстречу ветру, он выдавил: – Ты думаешь регистрироваться или нет?

– Да, конечно… – виновато пробормотал Голландец и улыбнулся.

– Ты смотри. Обидишь этих женщин – я тебе голову сверну. Понял?

– Ну да.

Подполковник поднял кулак и не сильно, но выразительно толкнул Голландца в лоб.

– Ты сколько зарабатываешь?

– Двадцать рублей в месяц. – Голландец поправил волосы. – Иногда больше. Премии, подработка…

– И как ты собираешься Софью содержать?

– Как-нибудь справимся. – Голландец улыбнулся.

– Где ты, говоришь, работаешь?

– В клубе, художником-оформителем.

– Нет, это не дело. – И мерцающий муж покачал головой так, как качал бы головой папа Сони, отказываясь ее выдать за беспризорника.

– Простите, нам пора…

Аккуратно обойдя не собиравшегося подвинуться военкома, Голландец зашел в комнату.

«Этот парень может стать моей проблемой», – мелькнуло в его голове, когда в прихожей, прощаясь, подполковник снова ткнул ему кулаком в лоб.

– Почему ты позволяешь ему так обходиться с собой? – спросила Соня уже на улице. – Он ведет себя как свинья.

– Он живет с твоей матерью. Ну и потом он тяжелее меня килограммов на тридцать.

Дома она долго молчала, переживая воспоминания о посещении материнского дома.

– Ложись спать, милая, – сказал Голландец, когда закончилась очередная серия бесконечного сериала. – Я немного поработаю за компьютером.

Ничего не сказав, Соня ушла.

А он уселся перед экраном и долго и старательно читал почту. С десяток писем пришло из КРИП, он ответил на них немедленно. Потом перешел на другой почтовый ящик, вынул из стола флешку и настучал в сопроводительном письме некоему Чеширскому коту:

«Отправляю тебе видео без звука. Расскажи мне все об этом человеке. Деньги на счет я уже перечислил».

Дожидаясь ответа, Голландец еще раз просмотрел видео, на котором двигался и беззвучно разговаривал Евгений, бывший хозяин «Ирисов». Несколько раз он пропадал с экрана. Это происходило, когда он заходил за спину Голландцу. Прокрутив запись несколько раз, Голландец откинулся на спинку и стал ждать.

Человек, которому он отправил письмо и видеоотчет о своем пребывании в доме Евгения, работал на него третий год. Специалист, разбирающийся в мимике и жестах, состоял и в штате КРИП. Это был, наверное, лучший специалист. Иначе он вряд ли попал бы в Комитет. Но однажды этот специалист сказал Голландцу, что лучших не бывает. Просто он быстрее всех успевает «схватывать» и быстрее анализировать информацию. А дай возможность хорошему психологу, сказал специалист КРИП, времени вдосталь, разница между ним, лучшим, и хорошим психологом сотрется очень быстро. «Хорошего» Голландец нашел почти сразу. Он несколько лет скучал в НИИ имени Сербского. И уже два с половиной года, регулярно пополняя лицевой счет в отделении Сбербанка России за счет Голландца, этот Чеширский кот решал его проблемы.

Выключив свет, Голландец прошел из кабинета в дальнюю комнату и запер за собой дверь. Откинул с мольберта простыню. Сел напротив ирисов и набрал на трубке номер.

– Евгений Борисович, как украли «Ирисы»?

– Вы с ума сошли. Второй час ночи.

– Я думал, вы не можете ни спать, ни есть.

В трубке послышался протяжный вдох.

– Полотно возвращалось с экспертизы, от Гессингхорста. Мой курьер за рулем только утром заправил бак под завязку и по дороге вдруг обнаружил, что он пуст. Ничего не понимая, заехал на заправку и снова заправил бак. Через четверть часа вдруг увидел, что лампочка снова горит. Он остановился, посмотрел под днище, и в этот момент кто-то ударил его по голове, затащил бесчувственное тело в салон и закрыл. Когда курьер пришел в себя, он не обнаружил в салоне картины. Хотя она находилась в тайнике.

– Курьер украсть мог? – бросил Голландец.

– Исключено.

– Исключено в том смысле, что это он вам сказал, или в том смысле, что вы в этом убедились?

– Второе, разумеется.

– А Гессингхорст?

– Опять с ума сошли?

– Кто сошел? Я? Это я отправил Ван Гога на машине с одним водителем?

– У Якова Николаевича безупречная репутация.

– Я в курсе. Впрочем, это я так спросил, на всякий случай. Спокойной ночи.

Голландец сунул трубку в карман и отвел взгляд от «Ирисов».

Компьютер в кабинете тонко пискнул. Накинув простыню на мольберт, Голландец выключил свет и вышел из комнаты.

Это был ответ Чеширского кота. Не нужно было даже открывать приложение, резюме уместилось на одной странице.

«Он задумчив, растерян и подозрителен…»

«Еще бы. У него Ван Гога украли, а не Зулябина…»

«На исследование предоставлена видеозапись без звука. 46 мин. 12 сек. Обычное состояние оказавшегося в сложной жизненной ситуации человека, но настроение меняется очень часто от уравновешенного до агрессивного. Во время монолога часто моргает, а на щеках выступил румянец, который я не заметил в самом начале разговора. Зрачки меняют форму.

При исследовании видеозаписи установлено, что ваш собеседник правша. Однако во время разговора левая рука постоянно находится в движении. Правая рука, как более развитая, больше управляется сознанием. Левая, менее развитая и управляемая правым полушарием мозга, делает то, что хочет подсознание.

Выводы:

Исследуемый мужчина на протяжении всего разговора стремился всеми силами вас обмануть. Исключение составляет последняя треть разговора…»

«История перехода картины из рук в руки», – вспомнив разговор, догадался Голландец.

– Ну что ж, – пробормотал он, уничтожая письмо. – Я так и думал.

И пробежался пальцами по клавишам:

«Присутствуют ли на невербальном уровне признаки отклонения в психике этого человека?»

«Я не психиатр. Единственное, что привлекает внимание, – резкая смена настроения».

Голландец закрыл крышку ноутбука и откинулся на стуле.

Лебедев лгал. Почему? Скорее всего хотел спрятать за любовью к деду истинную причину тяги к картине. Она ему нужна. Он без нее не сможет дальше существовать. Не понимая, что за этим последует, Лебедев внутри себя ощущает единение с этим полотном. «Ирисы». Пятая, никому не известная картина Ван Гога на эту тему.

Картина, несущая безумие всем, у кого задержится в доме.

Голландец попытался представить, что может случиться, если Лебедев объявит о наличии у него этого полотна. Истинная стоимость работы Ван Гога не двадцать пять миллионов. Женечка солгал. Не меньше ста – заявили оба, и Жданов, и Гессингхорст. Едва работа будет представлена на экспертизу и Лебедев предъявит права на нее, первый, кто проявит интерес к полотну, будет музей Ван Гога в Амстердаме. В этом нет никаких сомнений. Восемьдесят-сто миллионов фунтов они найдут ради такого случая. И картина повиснет на стене музея, посещаемость которого уступает лишь метро. Евгений – человек молодой, импульсивный. Состояние, что есть у него, – дело ненадежное. Дед прихватил из Франции, уезжая с внуком, не только картину, но и драгоценности, которые потом были удачно пристроены. Голландец проверял, так и есть. В начале девяностых дед удачно вложил драгоценности в дело и организовал бизнес, передав затем его внуку. В ответ благодарный потомок спровадил деда в психиатрическую больницу. По делу передал, никаких претензий к Лебедеву быть не может. Дед и вправду спятил. Как спятили до него Колин Гапрен, тетка проститутки Рашель из Арля, дочь ее, внучка ее, дед и бабка Лебедева. А сейчас Евгений Борисович и сам на пороге психушки. Какой уж тут бизнес? Рано или поздно картину обнаружат и выставят на аукцион.

Кто еще касался этого полотна и как сложились их судьбы?

А как сложатся судьбы тех, кто посетит музей Ван Гога в Голландии и постоит у этой картины, любуясь плодом фантазии автора и безумием красок?..

Об одних уже ничего нельзя узнать наверняка, а вот дороги других можно будет проследить точно. Начнутся они от порога амстердамского музея и закончатся в домах для сумасшедших.

Тихий звук прокрался в уши Голландца. Послышалось?

Так в его квартире скрипит дверь балкона.

Послышалось или сквозняк? Что Соне делать на балконе в зале, если в спальне есть лоджия?

Голландец встал со стула и быстро отошел к стене. Комната, она же мастерская – единственное помещение в квартире, где горит свет. Мотыльки, дебилы и злодеи летят именно на него. Он двинулся вдоль стены и встал так, чтобы открываемая дверь закрыла его. Иллюзия пустующей комнаты имеет одно странное свойство. Когда тебе нужно кого-то найти и это связано с опасностью, ты входишь в помещение, готовый ко всему. Но когда находишь в помещении не объект поиска, а пустоту, мгновенно расслабляешься. Длится это всего несколько мгновений. Для кого-то они – шанс к спасению, для кого-то – последние в жизни.

Ручка в двери повернулась, и створка стала медленно приоткрываться.

Нет, Соня так не входит… Она любит ролевые игры, но это всегда по предварительной договоренности.

Дверь наконец открылась, и в комнату кто-то вошел. Не один. Двое.

Мгновения начали свой отсчет.

Голландец появился из-за двери, как крапленая карта из колоды.

Двое мужчин. Первый в джинсах и черной рубашке. Второй тоже в джинсах, но в голубой рубашке. Никакого оружия, если не считать ножа в руке первого.

Развернувшись боком на месте, Голландец изо всех сил ударил стопой в колено того, кто стоял ближе. Нога незваного гостя сломалась, как засохшая березка. От боли и неожиданности хозяин голубой рубашки вскрикнул, развернулся волчком и начал заваливаться на бок.

Не дожидаясь его падения, Голландец вскочил ему одной ногой на здоровое колено, другой – на плечо и, оказавшись таким образом почти в полтора раза выше первого, изо всех сил заехал ему ногой в лицо. Так бьет футбольный вратарь, выбивая мяч с рук подальше в поле.

Потеряв равновесие и обалдев от тупой боли, человек выронил нож и с грохотом повалил стоящий в углу торшер.

Голландец знал, что сейчас произойдет. Дико заорет тот, чья нога сломана. Набравшая силу боль набросится на него, как собака.

Тот, что в черной рубашке, еще падал на пол в обнимку с торшером, когда Голландец, схватив с пола нож, перехватил его лезвием к себе и, не глядя, по рукоятку вбил в легкое одноногого.

– Теперь кричи.

Пора было заняться вооружившимся торшером чернорубашечником. Основание торшера метнулось в голову Голландца, как таран.

Он увернулся.

Вторая попытка.

Опора торшера коснулась его лба, просвистела мимо. Голландец поморщился и прижал пальцы к лицу. Рассечение пустяковое, но это рассечение, которое нужно будет объяснять.

Ударив по торшеру ногой, Голландец развернул к себе боком того, кто никак не хотел расставаться с понравившимся ему осветительным прибором. Гость вцепился в него мертвой хваткой, подозревая, что только в торшере теперь его спасение.

Голландцу хватило мгновения, чтобы ухватить рукой шею незнакомца.

Торшер снова загремел по полу. Освободив руки, мужчина попробовал освободить свое горло. Голландец рывком посадил его на пол и вторую руку завел за голову. Потом навалился всем телом и грудью надавил на затылок. Раздался хруст, и чужое тело в руках Голландца затряслось в конвульсиях.

Комната погрузилась в относительную тишину, и стало хорошо слышно, как в дальней комнате включился свет. Одного взгляда в проем приоткрытой двери было достаточно, чтобы увидеть свет в глубине коридора и клацанье замка.

Соня выходила из спальни.

Выпустив из рук труп, Голландец бросил взгляд на второго. Тот сидел на полу, тупо смотрел на сломанную ногу, а изо рта его вырывался сиплый свист. Кричать, когда в твоем легком торчит нож, невозможно.

– Вот ч-черт!.. – прошептал Голландец. И ногой захлопнул дверь в мастерскую.

Он схватил гостя со свернутой шеей, отволок за диван и там бросил.

Второй!

Поздно.

– Голландец!

Он схватил второго с ножом в груди, рывком поднял на ноги и поставил у двери. Прижал его ноги коленом, локтем придавил нижнюю челюсть, потом открыл дверь и появился в проеме. Соня хотела войти, но он удерживал дверь и преграждал ей путь.

– Что за грохот, что случилось? Голландец?! – ахнула Соня, схватившись за его лоб.

– Чепуха, – пробормотал он, нажимая локтем сильнее, чтобы раненый перестал шевелиться. – Зацепил ногой торшер, упал, и вот… Милая, посмотри йод в аптечке.

Соня, прошуршав шелковым халатом и взволнованно восклицая, уплыла на кухню.

Он закрыл дверь, выхватил нож из груди гостя и всадил в сердце.

– Надо было больше мебели покупать. Надо было! – бормотал он, лихорадочно осматривая комнату и вынимая из кармана носовой платок.

В коридоре зазвучали шлепающие звуки. Это потерявшая на бегу тапочки Соня торопилась с аптечкой обратно. Он накинул на руку платок, ухватился за рукоятку ножа и вытер.

Платок – в карман.

Взвалив агонизирующий труп на спину, бросился к окну, распахнул его и перевалил тело через подоконник.

Голландец захлопнул створку. Внизу раздался грохот и завыла автомобильная сигнализация.

Дверь распахнулась.

Соня вбежала и бросилась к дивану.

– Как можно запнуться о торшер, который стоит в углу?! – вскричала она, распахивая аптечку.

– Я ходил, обдумывал этюд, – жалко пролепетал он, глядя на торчащую носками вверх пару туфель за диваном.

– Господи, Голландец… – простонала Соня и перевернула пузырек с йодом над салфеткой. – Ты такой беззащитный!.. Как ребенок! Я даже кошку не могу завести, потому что боюсь за твою жизнь!

– Я хотел мимо пройти, а нога что-то дернулась.

Соня, прижимая салфетку к его лицу, изумленно осмотрелась.

– Господи, откуда здесь столько крови?!

У Голландца шевельнулось веко от удивления – за диваном дернулась нога.

– Потерпи!

– Больно.

– Это твоя кровь?

«Нет».

– Соня, ты, право, такая странная. А чья еще?

– Надо «Скорую» вызывать!

– Зачем «Скорую»?

– На полу полведра крови, ты с ума сошел?!

Нога за диваном снова дернулась.

– Хорошо, вызывай.

– Держи!

Голландец перехватил на лбу салфетку и сидел, пока Соня не выбежала в коридор.

Потом он вскочил, убедился, что Соня стоит к нему спиной, и вытянул из телефонного гнезда у самых ее ног вилку. На пару миллиметров. Потом зажал в зубах салфетку и перемахнул за диван. Человек в черной рубашке лежал, пускал изо рта кровь и дико смотрел ему в лицо.

Присев, Голландец схватил его голову и резко повернул.

Хруст.

Перепрыгнул через диван и прижал ко лбу салфетку.

– Телефон не работает!

– Дорогая, успокойся. Мне уже лучше. Принеси, пожалуйста, тряпку.

– Посмотри на меня! – скомандовала она. – Сколько пальцев?

– Три.

– Ну почему, почему я пошла спать одна?!

Он подошел к ней, незаметно пнул по телефонной вилке, вставляя ее в гнездо, и обнял Соню.

– Потому что обиделась на меня за что-то.

– Не за что-то! – в глазах ее появились слезы. – А за то самое! Почему ты позволяешь этому подонку так обращаться с собой?

– Не обращай внимания, он просто выпил лишнего.

Она обмякла и заглянула ему в глаза.

– С тобой правда все в порядке?

– Теперь – да. Я уберу в комнате.

– Ни в коем случае! Тебе нельзя наклоняться. Я все сделаю сама, – и Соня, решительно повернувшись, направилась в ванную.

Он зашел за диван и быстро обыскал убитого. В ванной раздался шум воды, наполнявшей ведро. Бумажник Голландец сунул в карман и, схватив труп за шиворот, еще раз огляделся. Выбрасывать второго из окна было неразумно. Там, внизу, все теперь только того и ждали.

Стараясь не пачкать кровью пол, он доволок тело до ниши, распахнул дверцу и затолкал труп внутрь. Потом попытался захлопнуть дверь, но ноги незваного гостя тут же эту дверцу открыли. Он затолкал их назад и снова захлопнул дверцу. Но она опять открылась.

К стене ниши еще в прошлом году он прикрутил два крюка. Прислушиваясь к меняющейся тональности воды в ведре, он пришел к выводу, что у него не больше десяти секунд. Вешать труп за воротник рубашки было глупо. Разметав в нише вещи, он наткнулся на рюкзак. Подумав, протащил безжизненные руки чернорубашечника сквозь лямки, приподнял тело и зацепил рюкзак ручкой за крюк.

Он захлопнул дверцу как раз в тот момент, когда в комнате появилась Соня.

– И все-таки нужно вызывать «Скорую»! Где тряпка?

– В ванной.

– Там нет. У тебя в нише сотня маек, которые я давно хотела выбросить.

Не успел Голландец двинуться с места, как она быстро прошла мимо него и распахнула дверцу ниши.

Схватив ее за руку, Голландец развернул Соню к себе и впился губами в губы изумленной девушки. Свидетелем этого страстного поцелуя были полные безразличия глаза на окровавленном лице висевшего на стене трупа. Голландец ногой захлопнул дверь.

– Ты странный такой сегодня… – прошептала Соня, обнимая его за шею. – Но пол-то вымыть все-таки нужно.

– Только не моей майкой.

– Ты два дня назад клялся пустить их на тряпки для утирки кистей.

– Я еще подумаю. Приготовь мне что-нибудь поесть, а? Я пока приберу.

– Ты голоден? Мы только что со званого обеда! Впрочем, как скажешь. Нет, ты сегодня определенно не такой, как всегда. Тебя не тошнит, слабости нет?

– Все в порядке. Иди уже! Я умираю с голода.

– Дурдом. Не знала, что вид крови будит такой аппетит у мужчин.

Дождавшись ее ухода, Голландец быстро вымыл пол в мастерской. Трупу придется висеть в нише до завтрашнего дня. А утром он придумает, как от него избавиться.

После ужина, который Голландец съел через силу, он поспешил уложить Соню в постель. Чем дальше она от мастерской, тем лучше. В восемь утра он проводит ее на работу и займется телом незваного гостя. Но не вопросы, на которые вскоре придется отвечать, занимали сейчас Голландца. Он перебирал в памяти эпизоды последних месяцев жизни Ван Гога и пытался понять, когда именно ему пришло в голову написать пятую из картин, посвященных ирисам. Хотя, если быть последовательным, стоило признать, что эта картина должна была быть первой. К теме ирисов Ван Гог обратит свой талант лишь полгода спустя, через несколько месяцев после того, как будет вывезен из Арля и помещен в психиатрическую лечебницу в Сен-Реми. Но когда, в какой момент он успеет написать свои первые «Ирисы»?

Арль, 1889 год. За несколько дней до водворения в психиатрическую лечебницу…

…Когда Винсент открыл глаза, над ним стоял мужчина в круглом котелке и несколько зевак.

– Что здесь произошло? – строго спросил мужчина. И Винсент, напрягая память и глядя снизу на мясистый подбородок господина, припомнил день, когда тот явился к нему в комнату, чтобы привести Гогена.

– Придурок шел по улице и вдруг стал бросаться из стороны в сторону, мсье Деланье.

– Что, просто так? – проворчал комиссар, вынимая из кармана очки и приближая их к глазам. На такого человека, как лежавший на тротуаре Ван Гог, смотреть можно было в очки, не распрямляя дужек. – Не экзаменуйте мой мозг каверзными задачками, мсье Форрель.

– Клянусь богом, – запричитал свидетель, – он шел мимо нашего дома, а потом сбросил с себя эту коробку, отшвырнул вещи и стал орать и метаться по улице!

– Какое отношение имеете вы к богу, что так легко им клянетесь? Вы его кузен?

«Краски!» – зазвенело в голове Винсента.

Он забыл о красках!

Поднявшись, Ван Гог пригнул голову и, внимательно и тревожно всматриваясь в каждый квадратный ярд мостовой, стал двигаться по кругу.

– Вот, – с нескрываемой тоской подтвердил тот, кто назван был Форрелем, – приблизительно так все и было.

Другой, подойдя к комиссару, интимно зашептал ему на ухо:

– Он под присмотром доктора Рея, мсье Деланье… Не понимаю, как он здесь оказался. У него падучая…

– Где мои краски? – страшно кривя лицо в судороге, прокричал Винсент.

Из полученных от доктора Рея денег у него оставалось всего пять… Кажется, пять франков.

– Пусть отдадут, пусть они отдадут мои краски! – взмолился Винсент, хватая Деланье за отвороты сюртука. – Мне больше ничего не нужно, пусть возьмут холст, коробку, но пусть вернут краски!.. Понимаете ли вы, о чем я прошу?

Деланье осторожно освободил свой сюртук из рук самого несчастного из всех известных ему несчастных людей Арля. Ему хотелось убедиться, что грязь из-под ногтей этого идиота не переместилась на отвороты его одежды, но он решил этого не делать.

– Эй, – крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно, – где его чертовы краски?

На мостовой раздался глухой треск и послышался звук быстро удаляющихся детских ног. В окнах домов снова послышался смех.

Опершись рукой на плечо Деланье, Винсент отстранил полицейского. Боль пронзила его сердце. Косо развалившись, так, что содержимое разлетелось на пару футов, ящик с красками лежал посреди дороги.

– Краски… – в который уже раз произнес Винсент. Ноги привели его к ящику. Он встал на колени и опустил дрожащие руки на треснувшую крышку. «Пусть они украли кисти, но только бы они оставили мне краски…»

Сорвав крышку, он с призрачной надеждой заглянул внутрь. И заплакал.

Все до единого тюбики и коробочки были выдавлены внутрь ящика. Густая, перемешанная, немыслимых тонов масса покрывала все внутренности его ящика. Ею были измазаны стенки, в ней утопали кисти и карандаши, и ущерб был столь велик, что Винсент готов был проклясть себя даже за грунтовую смесь, что мог бы оставить сегодня дома. Кусок хлеба и головку лука тоже можно было выбросить.

Зачерпнув смесь рукой, Винсент зарыдал. У него оставалось пять франков из полученных от доктора Рея денег. Тео, конечно, пришлет ему какую-то сумму, но не раньше чем через две недели. Его краски… Краски лучше качеством, чем они с Тео покупали у папаши Тонга. Такие дорогие, а теперь превратившиеся в залитое сквозь прохудившуюся крышу голубиное гуано.

Схватив себя за голову, Винсент закачался, как китайский болванчик.

– Мсье Ван Гог, – пробормотал Деланье, смущенный, что ему приходится заниматься столь унизительными для себя процедурами, – вам нужно уйти. Вы сможете добраться до своего дома без посторонней помощи?

Ошарашенно посмотрев на него, Винсент рассеянным взглядом окинул мостовую, людей вокруг и в три приема поднялся на ноги. Его взъерошенные рыжие волосы, от краски стоявшие дыбом, переливались всеми цветами радуги.

– Вы вправе требовать разбирательств, мсье Ван Гог, – еще тише произнес, посматривая по сторонам, комиссар. – Как представитель власти, должен поставить вас в известность, что за нанесенный ущерб, если таковой вам представляется значительным, вы можете обратиться в полицию с соответствующим заявлением.

– И мне вернут мои краски? – искажая лицо усмешкой, спросил Винсент.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Это решаю не я.

– Что же вы намерены предпринять, чтобы найти того, кто сломал мой ящик? Тут-то вы вправе принять меры, а?

Комиссар подумал. Дать ответ, похожий на первый, в данном случае было уже нельзя.

– Штраф, тюремное заключение, если будет установлено, что нарушение закона носило общественно опасный характер. Да почему вы спрашиваете?

– Потому что на ваших глазах в отношении меня совершалось преступление. Вы же пальцем не пошевелили, чтобы его пресечь. Вы не видели, кто швырнул ящик, но сразу же узнали злодея со спины, когда тот бросился наутек. Так я могу идти, комиссар? – Собрав в сломанный ящик жалкий скарб и не найдя на мостовой ни холста на подрамнике, ни этюдника, Винсент обхватил свои пожитки руками и побрел по дороге.

– Я не получил ответа насчет заявления, мсье Ван Гог! – крикнул ему вслед Деланье.

– Тюремное заключение за несколько тюбиков с красками? – бросил через плечо Винсент.

– Но вы только что убивались именно по этой причине!

Остановившись и подкинув в руках ящик, Винсент развернулся. При своих окрашенных в попугаичьи цвета волосах, разноцветных больших руках, измазанных в созвучные волосам оттенки и похожих на крылья, он был настолько смешон, что на улице – вдоль мостовой и из окон домов – раздался дружный протяжный хохот. А после и так хорошо знакомый Винсенту свист.

– Когда бы вы переживали о правах людей в этом городе так, как убиваюсь по своим погибшим краскам я, уверенность повела бы меня к вам с заявлением.

Деланье отвернулся и пошел прочь. Улица Бу-Д’Арль поддерживала его дружным весельем. А Винсент брел и изо всех сил старался не расплескать из наполненных до краев глаз слезы.

Неподалеку от кафе его окликнула мадам Жину.

– Что с вами случилось, Винсент? – приглушенно спросила она и поправила блузу на груди. Удивленные и встревоженные глаза ее смотрели на голову Ван Гога.

– Можно было бы считать это неудачным падением. Если бы ящик я носил на груди, а не на плече. Вы хотели поговорить только об этом, мадам Жину?

Спохватившись, она схватила Винсента за руку и повела в кафе. Там, вручив чистое полотенце и мыло, указала на дверь, ведущую к кухне. Через четверть часа почти чистый Ван Гог появился и стал объяснять, что ему теперь ни за что не отстирать полотенце. Мадам Жину кивала и смотрела на заляпанную красками повязку на левом ухе, с которой Винсент вернулся из больницы.

– Оставьте ваши глупости, Винсент, – устало попросила она, отбирая у него похожую на расцветший фейерверк тряпку. – Что вы предпочитаете – говяжий гуляш или свиные отбивные? К мясу я подам, разумеется, молодое вино.

Винсент открыл рот и тут же услышал резкое и неожиданное замечание:

– Я не хочу ничего слышать о вашей сытости. Гуляш или отбивная?

Винсент сглотнул слюну. Последний раз мясо он ел четыре дня назад, в больнице. Несколько кусочков плохо приготовленной говядины переваривались в нем весь следующий день. Похоже, корова была лишена жизни за пять минут до наступления естественной смерти.

– Если получение платы за обед через две недели не испортит вашего доброго ко мне отношения, то хотел бы я, наверное, получить отбивную.

Всплеснув руками, мадам Жину сдернула с носа очки и рассмеялась. Этот смех разительно отличался от того, что Винсент уже слышал сегодня.

– Винсент! – сказала она. – Вы украсили наше кафе своими картинами совершенно бесплатно, отчего же я не могу уже в десятый, наверное, раз сообщить вам о том, что вы можете приходить к нам обедать, не вынимая кошелька!

– У меня нет кошелька, – выдавил Винсент сквозь вспыхнувшую в нем волну признательности. – И никогда не было. Вот в чем дело…

Мадам Жину оборвала свой смех. Снова взяв художника за руку, как ребенка, она отвела его к столику в углу.

– Сейчас вам подадут вашу отбивную.

Винсент уже приканчивал вино, как вдруг в кафе вошли несколько человек. Он знал их всех по именам. Вот, с черной как смоль бородкой, Жак Риньон. Местный сапожник. Вот Шарль Полин, почтовый служащий. Он работает вместе с Руленом. И, наконец, лейтенант, командир роты зуавов, Мишель Габриньи. Последний явно не принадлежал к развеселой компании. Так уж случилось, что вошел он сразу за Полином. Словом, если кого Винсент и хотел бы увидеть сейчас, то не первых двух. Между тем все трое находились в превосходном расположении духа, и видно было, что обед они заменят абсентом. Так, собственно, и случилось. Выпив по стаканчику, они заказали еще, и Полин, давно обнаруживший присутствие в заведении Винсента, снова принялся за старое.

– Слышал я, мсье Ван Гог, – начал он, поглядывая на спутников и заводя себя, – что приключилось с вами сегодня несчастье. Вы разбили свой короб и смешали все краски?

Риньон улыбнулся, глядя на чистые стены заведения. Габриньи сделал вид, что не расслышал. Он держал в вытянутой руке стакан и любовался преломлением света в пронзенном лучом солнца абсенте.

Ничего не ответив, Винсент сделал еще один глоток. Молодое вино из красного винограда Арля было единственным, что пропитывало его благодатью без особого возбуждения.

– Ай-ай-ай, – примирившись с первым неудачным забросом, повторил попытку Полин, – это что же получается? Теперь мы не увидим ваших замечательных картин?

Риньон фыркнул, и абсент выплеснулся из стакана. Давясь беззвучным смехом, он выдернул из оловянного кольца-зажима салфетку и принялся промокать свои брюки.

– Надеюсь, вы намерены что-то предпринять, мсье Ван Гог? – спросил Полин. – Мы взываем к вашей нравственности! Ждать новых ваших полотен бесконечно долго мы не можем! Посмотрите в окно – десятки, сотни людей жаждут вашего ответа! Народ толпится, пытаясь выяснить, когда вы намерены подарить городу новый шедевр!

Не в силах больше сдерживать свой смех, Риньон залаял голосом страдающей туберкулезом овчарки. Призывая присоединиться к всеобщему веселью армию, он показывал Габриньи на Ван Гога и щелкал пальцами. Но тот продолжал заниматься оптическими исследованиями и, как всякий ученый, был невозмутимо внимателен к главному. И абсолютно равнодушен к окружающим его частностям.

Винсент побледнел так, что некоторое время казался прозрачным. Кровь отхлынула от его лица и переполнила сердце. Застучав в усиленном ритме, оно погнало стремительную волну. Винсент вспыхнул.

– Как же вы теперь без красок, мэтр? – подгоняемый абсентом, продолжал неутомимый Полин. – Вот беда…

– В чем же беда? – осипшим голосом поинтересовался Винсент и нехотя допил вино.

– Как же вы выкрутитесь из этого положения? – поддержал приятеля Риньон. – Без денег братца вам с печалью не совладать! С утра до вечера вы рисуете, но я теряюсь в догадках, как вы сможете теперь делать это без ваших волшебных красок!

И разновысокий хохот двоих приятелей потряс кафе.

– Кстати, – добавил Полин, – мой тесть, тот, что держит свинарник, приглашает вас, мсье Ван Гог, на ужин! Будут восхитительные отруби, свежие помои и почти съедобный хлеб!

Шарль Полин, тот самый почтальон, сын которого вчерашним днем посчитал нужным плюнуть в найденные Винсентом на помойке томаты, не сомневался – Риньон его поймет. Наверное, та история была хорошим дополнением к ужину в семье Полинов, после чего перекочевала в дом сапожника.

Габриньи отвел взгляд от стакана и посмотрел на руку Винсента. Сжимающая стекло кисть художника побелела от напряжения. Габриньи готов был поставить месячное жалованье, что этот странный, нелепо сложенный рыжий психопат сдерживается из последних сил. Но именно такой реакции, кажется, и добивались двое сидевших за соседним столиком.

Между тем Винсент оставил в покое стакан, откинулся на спинку стула и посмотрел на носки своих ботинок. Подошвы отслоились. Пора им давать ремонт, подумал он. Первый же дождь объяснит ему это более убедительно.

– Тесть ваш славный человек, господин Полин, – сказал он, набивая трубку табаком. – Вероятно, пользуется он в Арле славой гостеприимного хозяина. И остается только догадываться, что ест он сам на ужин, если, соблюдая закон кормить гостей лучшим из того, что есть в доме, он предлагает им помои.

Габриньи под потрескивающую тишину в кафе с удовольствием глотнул из стакана.

– Что же касается моих красок, господа, то они в полном порядке, – продолжил Винсент. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

Риньон встал и заглянул в открытый ящик, стоявший рядом со столиком Ван Гога.

– Вы издеваетесь над нами? – пробормотал он и жестом позвал Полина. – Тот ли это порядок, о котором он говорит так убедительно?

Почтальон рывком поднял свое грузное тело, толкнув тем самым в сторону лейтенанта стойкий запах прелого тела. И тоже посмотрел в ящик. Ничего там не изменилось с той минуты, как Винсент поднял его с мостовой Бу-Д’Арль. Перемешанная добрыми детскими руками густая масса масляных красок была старательно размазана по внутренности ящика.

– Ваши краски мертвы, мсье Ван Гог! – вскричал Полин.

– Вы ошибаетесь, милейший, – с улыбкой ответил Винсент. – Мои краски не могут умереть, пока они со мной.

– Тогда, быть может, вы возьметесь доказать это? – улыбнулся Риньон. И Полин, поняв, о чем речь, успокоился, лицо его снова обрело живой оттенок.

– Ставлю пять франков на то, что месивом этим нельзя нарисовать и куска дерьма!

– Я бы поставил и свои пять, – вмешался Риньон, – но что-то подсказывает мне, что у мсье Ван Гога нет десяти франков, чтобы нам ответить.

– Они есть у меня.

Винсент посмотрел на Габриньи последним из присутствующих. Лейтенант, не сводя с него глаз, сунул руку в карман армейских брюк и вынул кошелек. Показав всем единственную находящуюся в нем купюру, он положил ее на стол.

– Господин Ван Гог, эти десять франков – последнее, что у меня есть. А я намеревался сегодня вечером посетить салон на улице Риколетт. Поэтому если вы не намерены продемонстрировать этим господам превосходство своей руки над их мозгом, откажитесь от спора. Но если вы его поддержите и я лишусь денег, крошка Мими убедится, что офицеры французской армии иногда не держат данного слова. А мне бы очень не хотелось укреплять ее в ее подозрениях.

– Что вы хотите увидеть на картине? – не отрывая глаз от ботинок, спросил Винсент.

– Господа? – провозгласил Габриньи.

– Черт, – заволновался Полин, – это безумие! Как можно из этой жижи выжать нужный цвет? Она выглядит, как вылитое в лужу масло!

– Тогда вам и волноваться нечего, – заключил Габриньи. – Итак, господа, я ставлю свои десять франков против ваших, что мсье Ван Гог напишет… – он посмотрел по сторонам и, найдя нужный объект, пожал плечами, – вот эти ирисы в вазе.

– И чтобы они были похожи на ирисы, а не на кипарисы! – капризно потребовал Полин.

– Сколько времени вам нужно, чтобы написать? – поинтересовался лейтенант, вынимая из кармана часы и отщелкивая крышку.

– Час.

– Час! – саркастически вскричал Полин. Габриньи при этом с сомнением посмотрел на Винсента. – Вы слышали это? Час!.. Пожалуй, я поставлю еще пять франков, – лицо его зарделось от предвкушения маленькой победы.

– Боюсь, мне нечем ответить, – возразил Габриньи, – но если вы примете в учет эти часы…

– Лейтенант…

– За десять франков, – успокоил почтальона Габриньи.

И золотой брегет лег на стол рядом с франками.

Со скрипом подтянув к себе ящик, Винсент вынул кисти, шпатель и попросил мадам Жину послать мальчика к нему на квартиру за отрезом холста.

– Он на кровати, белый, как саван, загрунтованный, – хрипло пробормотал Винсент, пытаясь приспособить вместо сломанного мольберта стул. – Уже на подрамнике… Вас не затруднит поставить эту вазу с цветами на стол передо мной, мадам? Я сяду спиной в угол, чтобы мне никто не мешал…

На исходе часа Габриньи, устав играть с Полином и Риньоном в покер на спички, посмотрел в сторону Винсента. Глаза Ван Гога горели, он что-то бормотал себе под нос, и рыжая щетина на его лице светилась золотом в пробивающих стекло лучах солнца. В кафе заходили посетители, покупали выпивку и закуску, уходили, приходили другие…

Опуская руку в ящик, Винсент брал кистью из разноцветной лужи масла нужный цвет. Не вынимая руки, тут же смешивал его с другим, растирал о стенку ящика, немыслимой траекторией выхватывал из сплетения цветов третий и, не задерживаясь, переносил полученный коктейль на холст…

Глава V

В половине двенадцатого мысли Голландца были прерваны раскатистым звуком гонга. Кто-то хотел войти в его квартиру, используя правовой способ. Соня зашевелилась в постели, сонно пробормотала что-то и перевернулась на другой бок. Пока Голландец накидывал халат и искал ногой тапочки, гонг прозвучал еще дважды.

– Какого черта? – не отойдя еще ото сна, пробормотал он, понимая, кто находится за дверью. – Что нужно?

– Милиция, – донеслось до него, и он потряс головой. Голландец ждал появления кого-то из стражей порядка.

– Я спросил, что нужно.

– Откройте дверь.

– Зачем?

– Ну, хотите, мы ее выломаем?

– Ломайте.

– Послушайте, – раздался раздраженный и торопливый голос с той стороны, – в вашем доме произошло убийство. Вы не хотите открывать, потому что связаны с этим?

Голландец клацнул замками и распахнул дверь.

– Как вы задолбали, честное слово… – и он, цепляя ногой тапочку, направился на кухню, приглашая таким образом посетителя внутрь квартиры.

Гостем оказался щупловатый капитан с седыми волосами под ободом фуражки. В одной руке он держал папку, другой прикрыл дверь. В зубах у капитана торчала авторучка.

– Кто это – мы? – уточнил он, войдя на кухню и кладя папку на стол. – И почему задолбали?

Голландец растер ладонями лицо, как это делают только что проснувшиеся люди, обиженные, что их разбудили раньше срока.

– То переписчики, то кабельное, то милиция… Что там у вас случилось?

Капитан присел и снял фуражку.

– Под вашими окнами лежит труп.

– Под моими окнами ничего лежать не может, я живу на восьмом этаже.

– Хорошо, под окнами первого этажа на крыше машины лежит труп мужчины. Он явно был сброшен вниз.

– Почему не выпал из окна?

– Потому что у него нож в сердце, – объяснил капитан. – Соседи ваши уверяют, что раньше этого мужчину никогда не видели в доме.

«Если разбудить Соню, она покажет, что в момент падения тела мы были дома».

– Я слышал какой-то шум на улице, но не придал этому значения. Мы с подругой пришли от ее матери, и я порядком устал.

– А что за шум?

– Да я и шума, признаться, не слышал. У меня машина раньше у подъезда стояла, потом я ее на парковке стал оставлять. Но привычка каждый раз выглядывать в окно сохранилась. Ну, вы понимаете?..

Капитан потрогал подбородок.

«Не верит. Не потому не верит, что я сейчас лгу. Он вообще никогда никому не верит. Особенно жильцам подъезда, из окон которого выпадают мужчины с ножом в груди».

– Выглянул, смотрю – толпа. Подумал, что неугомонная инициативная группа снова собралась территорию кроить. И потерял к картине интерес.

– А труп на крыше «Пежо» вы не заметили, да?

– Посмотрите в окно.

Капитан вместо этого посмотрел на Голландца.

– Посмотрите, посмотрите.

Капитан поднялся и выглянул.

– Хотите сказать, что из окна видна только дорога у дома?

– А вы не хотите это подтвердить?

– Понятно…

– У вас все? – поинтересовался Голландец.

Капитан поднялся, но фуражку и папку брать со стола не торопился.

– Вы позволите осмотреть квартиру?

«Да, разумеется. Но только не нишу».

– Осмотреть – это что? – зайти в комнаты и ознакомиться с интерьером?

– Именно так, – удивился догадливости жильца капитан и сморщил нос на своем узком, как крысиная мордочка, лице.

– В спальню не пущу. Там спит женщина.

– Вам придется ее разбудить.

– Нет, мы по-другому сделаем. Дайте мне свой домашний телефон.

– Зачем? – еще больше удивился капитан.

– Вы разбудите мою женщину, а я разбужу вашу.

– Я могу вас и не спрашивать, – посуровел гость.

– Я вас тоже могу не спрашивать. Выставлю сейчас за порог и фуражку вслед кину. – Решительному голосу Голландца можно было доверять. – Стоит оказать любезность и запустить милиционера внутрь, как ваш брат тут же начинает терять нюх. Где написано, что на вашей территории после убийства вы имеете право будить всех подряд?

– Вы не понимаете. Совершено убийство, – капитан и сам уже понял, что с этим гражданином не нужно усердствовать.

– Да мне наплевать на ваше убийство. Хотите квартиру осмотреть – пойдем. В спальню, я сказал, не пущу.

– Почему у вас пластырь на лбу? – спросил капитан, закончив осмотр, на результаты которого и не рассчитывал.

– Производственная травма.

– Что это значит?

– Это значит, что я уронил на себя вот этот мольберт.

Капитан отступил на шаг назад и спросил:

– Можно посмотреть?

– Запросто.

Сняв простыню, Голландец швырнул ее на диван.

– Ирисы? – уже другим голосом произнес милиционер.

– Они.

– Красиво. Как у Ван Гога.

– Я художник. Иногда делаю копии под заказ, – стараясь подыграть миролюбивому тону капитана, сообщил Голландец.

– И сколько такая стоит?

– Какая?

– Ну, вот эта, предположим?

– Ну, миллионов сто долларов.

Оба рассмеялись.

В прихожей они стали почти друзьями.

– У меня друг был, рисовал потрясающе, – говорил капитан. – Две картины мне подарил, потом сгорел на пожаре вместе со своими художествами. Да, дела. – Перехватив поудобнее папку, он добавил: – А я, знаете, картины люблю. Когда есть свободное время, тащу жену в галерею. Но она ничего не понимает… А я могу часами сидеть в кресле дома и смотреть. Странный случай для мента, правда?

– Хотите, подарю?

– Что? – капитан похлопал ресницами.

– Ирисы.

– В смысле, как – подарю?..

– Пойдемте, – и Голландец, взяв капитана за локоть, снова повел его в мастерскую.

Там он закрепил кнопками холст на подрамнике и, прикинув, какая из рам на стене подойдет по размеру, вынул из нее натюрморт. Закрепил «Ирисы» в раме клинышками и снова установил на мольберт.

– Ваша.

Произнеся: «Вот это подарок», – капитан осторожно взялся за раму и вытянул руки перед собой.

– Не знаю, как и благодарить…

– Подругу разбудить?

– Не надо.

– Подождите! – Голландец усмехнулся. – Вы что, сейчас ее забрать решили?

– Конечно!

– Но у вас же работа?

– Не беспокойтесь, я прямо сейчас отнесу картину домой. Такие подарки не часто случаются.

– А труп как же?

– А что труп? Он теперь никуда не уйдет.

«Конечно. Это я понимаю».

– Учтите, капитан. Если вы ее повредите, считайте, что рану нанесли мне.

Гость горячо заверил, что этого не случится. Выпроводив его за порог, Голландец бросился в мастерскую и стал метаться по комнате в поисках вещей. Натянул джинсы, вдел руки в рукава майки, вынул из халата бумажник убитого, сунул в карман и с ключами в зубах вышел на площадку.

«Подъезд кишит сыщиками. Если остановят, попрошу позвать капитана. Скажу, что картина мне дорога и что решил лично довезти до дома».

Но его не остановили. Спустившись на лифте на подземную парковку, он открыл дверь своего «Фокуса» и вывел машину на улицу. Стоять рядом с «Газелью» следственного комитета и милицейским «Мерседесом» было невозможно. Весь двор был заставлен машинами, как квартира алкоголика бутылками. Он проехал под шлагбаумом и остановился на дороге. Служебный транспорт с гербами Москвы с этого места был виден как на ладони. И вдруг «Мерседес» тронулся с места.

«Неужели он не сел в машину?»

Но когда седан проезжал мимо, Голландец успел разглядеть внутри крысиный профиль. Капитан уезжал с места преступления, и не было сомнений, что картина при нем.

Держась чуть поодаль, но не настолько, чтобы потерять машину из виду, Голландец вслед за «Мерседесом» доехал до улицы Костикова. Милицейская машина остановилась, остановился и «Форд». Капитан вышел из машины без картины. Но ему ее тут же подали из салона. Держа ее, как солдат ребенка, – неумело-осторожно, капитан без фуражки добрался до второго подъезда дома и открыл замок двери магнитным ключом.

Голландец вскочил на крыльцо и придержал ее за мгновение до щелчка.

Торопиться не нужно. Пусть он поднимется на лифте. Некоторое время капитан стоял на площадке первого этажа, покашливая и переступая с ноги на ногу, выдавая свое возбуждение и удовольствие.

«Ну, поехали?»

Лифт дернул тросы и стал подниматься.

Голландец, чьи легкие от рождения не знали табака, перепрыгивал через несколько ступеней и всякий раз останавливался, когда кабина приближалась к этажу. Не хватало ему встретиться с капитаном в подъезде его дома.

Вскоре лифт громыхнул и замер.

Голландец, успевший добежать до пятого этажа, быстро соскользнул вниз, к мусоропроводу.

Капитан возился с ключами у квартиры, которую хорошо было видно из-за шахты.

«Пятьдесят девятая».

Это все, что ему было нужно. Когда закрылась дверь, Голландец спустился вниз по лестнице и вышел на улицу. «Мерседес» стоял на прежнем месте, у входа, заехав правыми колесами на тротуар, чтобы не мешать движению. Осталось дождаться возвращения капитана, чтобы убедиться, что картины с ним нет.

Через пять минут тот вышел на улицу.

Голландец вывернул руль, развернул «Форд» и поехал к дому.

По дороге распахнул бумажник, заглянуть в который дома не имел возможности. Водительские права дали ему о владельце ту необходимую информацию, которая и была нужна. Фамилия, имя, отчество. Для сотрудника Комитета это не просто данные. Это исчерпывающая информация. Оставалось дождаться утра. Он мог бы заскочить в Комитет и сейчас, но ему не хотелось демонстрировать своим появлением, что в эту ночь он не спал. В эту ночь он, заспанный, впускал в дом милицию. В доме случилась какая-то полная ерунда. Кто-то вставил нож в грудь мужику и выбросил из окна. В этой стране стало страшно жить.

Еще в портмоне он обнаружил долларов сто мелкими купюрами и тысяч десять-двенадцать рублей. Несколько дисконтных карт. Деньги Голландец бросил в бардачок. А то странно выглядел бы бумажник с деньгами на газоне улицы Костикова. Без денег – ничего необычного. А с деньгами – очень странно.

В окно полетела и салфетка, которой он был вытерт.

Уже почти рядом с домом Голландец заметил в зеркале белую машину, которая мигала синими маячками без сирены и двигалась, нарушая правила движения. Когда она проезжала мимо, Голландец узнал и «Мерседес», и крысиный профиль между двух стекол задних дверей. Судя по направлению, машина двигалась туда, откуда уехала, – к дому Голландца.

Он въехал в тоннель подземной парковки чуть быстрее обычного.

Лифт довез Голландца до восьмого этажа и распахнул двери. Разговор слышался где-то далеко, этажами пятью выше.

Он открыл дверь, скинул джинсы, майку и накинул халат. Бросил взгляд на нишу и уже почти добрался до спальной, как его остановил гонг.

– Кто?

– Милиция.

Этот голос он слышал впервые. Дверной глазок до неузнаваемости деформировал лица стоящих на площадке людей. Фуражки на их вытянутых в сторону квартиры головах казались казачьими седлами. Голландец открыл дверь.

– Вы живете в этой квартире? – спросил один из легатов управления внутренних дел.

– Нет. Я в ней втыкаю в сердца людей ножи, а потом выбрасываю трупы в окна. На машины синего цвета. А потом сижу у дверей и прислушиваюсь. Если обнаружу что-нибудь, тут же звоню в милицию.

– Пошли, – и один ткнул в бок другого, призывая подняться дальше по лестнице.

Лифт открылся. Из него вышел капитан и еще двое.

– Я эту квартиру уже опросил, – поспешно сообщил коллегам любитель живописи и незаметно подмигнул Голландцу.

Тот сонным жестом ответил тем же и закрыл дверь.

«Странно, – пронеслось в голове капитана, – час назад он был без носков».

И тут же забыл об этом.

– Не к чертовой матери, а дверь откройте! – посоветовал он через дверь этажом выше. – А то я протокол сейчас составлю, и вы будете дышать свежим воздухом с метлами в руках!

Ему открыли.

В мастерской, распахнув нишу и сжав пальцами подбородок, Голландец около минуты смотрел в лицо трупа. Не то чтобы ему приятно было это делать, просто он имел ясное представление о том, как при такой погоде на улице будет пахнуть в квартире уже завтра.

«Куда ж тебя девать, приятель?» – с этой мыслью он долго ходил по мастерской босиком, чтобы не тревожить Соню.

Так ноги довели его до кухни. Из шкафа он вынул стакан, наполнил до середины водой. «Что, вот так подойти, разбудить и сказать: дорогая, выпей снотворного?»

Он выплеснул из стакана воду, включил чайник. Служивые не уберутся из дома до утра. Иди-ка опроси жильцов пятисот квартир. Мало того, что изначально ощущаешь себя кретином, звоня в дверь и спрашивая выуженного из третьего сна человека: «Вы ничего сейчас не слышали?» – так ведь каждый норовит послать туда, куда идти служивым, может, и не хочется. Это раньше при слове «милиция» все безропотно распахивали двери и голышом вставали по стойке «смирно». А сегодня могут фуражку на пороге снять, плюнуть в нее и снова на голову надеть. А опрашивать между тем надо. Всех из пятисот.

Чайник щелкнул и перестал кипятиться.

Бросив в две чашки по пакетику кенийского чая, в один из них Голландец опустил три крошечные таблетки. Залил кипятком. В спальной потряс Соню за плечо и тут же успокоил поцелуем.

– Сумасшедшая ночь.

– Что? Что такое? – Сев в постели, Соня зевнула и загладила назад волосы. Даже в кромешной мгле, зевая, в ночной рубашке, женщина не на часы смотрит, а волосы поправляет.

– Милиция весь дом на уши подняла. – Сообразив, что этого недостаточно для желания выпить чаю, он добавил: – Около нашего подъезда какого-то военкома убили.

Новость из сорок первого года заставила Соню побледнеть так, что это стало заметно даже в полусумраке.

– Военкома?..

– Да не волнуйся. Что с Игорьком сделается? Он у нас непотопляемый. Я уже узнал, это кто-то другой.

– Господи, какой ужас… И что? К нам-то почему приходили?

– Они ко всем приходят. Правда, чего-то по второму кругу уже пошли.

Расчет оказался верен. Сон с Сони сдуло, как пыльцу с цветка.

– Я теперь не усну. А завтра на работу к восьми!

– Зря я тебя разбудил.

– Нет, ты смешной такой, Голландец. Еще бы ты меня не разбудил.

– Чаю хочешь?

– Только не чаю. Я хочу еще немного поспать.

«Ты уснешь, как младенец».

– Сока дай, Голландец. Ну, – она потянулась к нему и прижалась губами, теплыми, мягкими, нежными, к его уху, – виноградного… Только чтобы не холодный…

На кухне он вынул из холодильника бутылку виноградного, налил в стакан и поставил в микроволновку. Выплеснул чай в раковину вместе с пакетиком. Быстро отключил печь. Сок получился чуть теплее комнатной температуры. Он размял пальцами три таблетки и ссыпал их в стакан, как соль в суп. Размешал сок, размешал чай.

– А как его убили?

– Ножом, говорят. Да забудь. Пей и забудь. Спи.

Соня так и сделала.

* * *

Кто прислал убийц? Вопрос этот стучал в его голове начиная с того момента, когда он захлопнул окно за улетающим вниз первым. То, что появление киллеров в его квартире связано с «Ирисами», Голландец не сомневался. Весь вечер и всю ночь он внимательно «просматривал» хронику последних месяцев своей жизни и не мог найти в ней ни одного кадра, когда бы он кому-то очень сильно насолил и оставил след. Но где-то в какой-то момент он все-таки его оставил. Рядом с микроавтобусом и внутри его он был в перчатках. Перемотанную тканевой изолентой трубу он выбросил в мусорный бак в Царицыне. Значит, Лебедев?

Но зачем Лебедеву убивать Голландца, если за несколько часов до этого он подрядил его на поиск «Ирисов»? Или все-таки у Евгения Борисовича изначально была информация, что картина у Голландца, а приглашение к сотрудничеству – лишь способ убедиться в этом?

Но тогда, если бы у Лебедева была уверенность в причастности к краже нелегального специалиста по розыску, Голландцу не позволили бы выйти из дома Лебедева! Цена картины не позволила бы. Ему бы уже давно развязывали язык.

«Бы, бы, бы… А где истина?»

Ее не было.

Гонг.

Голландец бросил быстрый взгляд в прихожую. Самое забавное, что не открыть теперь нельзя. Два раза открыл, а на третий никто к двери не подходит. Ушли с подругой в гости в пятом часу утра?

Глава VI

Осмотрев еще три квартиры, капитан позвонил в четвертую. На звонок долго никто не реагировал, но, поскольку в замочной скважине был виден ключ, капитан еще раз нажал на кнопку. На всякий случай он снова направил луч крошечного фонарика под ручку. Торец ключа в глубине замка был хорошо виден. Некоторые хозяева помимо «вертушки» на двери используют проверенный годами способ: изнутри вставляют ключ в замок и проворачивают три раза вместо четырех. Так ключ не вытолкнуть из замка снаружи и, кроме того, это дополнительный запор.

Раздался традиционный вопрос, капитан послал за дверь традиционный ответ, и дверь открыли. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, вяло моргал и смотрел на капитана как сова – круглыми от недоумения глазами. Милиционер обшарил его взглядом. Голый торс, трико красного цвета, тапочки-сланцы. Носки.

Носки…

– Поговори с человеком, – напряженно думая о своем, бросил капитан стоящему за спиной сыщику в штатском и стал спускаться по лестнице.

Он уже хотел позвонить в очередную квартиру, но вдруг передумал. Вызвал лифт и спустился на подземную парковку. Разбуженный дружным прибытием милиции охранник ходил вдоль рядов и помахивал палочкой с красным диском. Никакой необходимости в этом не было, двумя машинами, в которых находились водители, был «Мерседес» райотдела МВД и «Газель» прокуратуры. Машины догадались загнать на парковку – в место куда более светлое и спокойное.

– Послушай, дружок, – обратился капитан к охраннику. – Ты здесь давно?

– С девяти утра.

– Я имею в виду – работаешь в этом доме давно?

– Второй год.

– Тогда, наверное, знаешь всех жильцов.

– Конечно. Посторонние сюда не заезжают.

– А вот, к примеру, на чем ездит хозяин из пятьдесят восьмой?

– Хозяйка. У нее «Мазда» красная.

Капитан двинулся вдоль рядов.

– А на чем ездят из девяностой?

– Из девяностой, из девяностой… – и охранник закатил глаза под потолок. – Так, «Фокус». Синий «Фокус». Вон он.

– Когда в последний раз выезжал? – и капитан подошел к «Форду».

– Когда? Когда выезжал – не скажу. А заехал вечером, часов в семь.

– Ну, иди, иди… – по-отечески пробурчал капитан. – Я тут осмотрюсь.

Как только охранник затерялся в рядах, он подошел к «Форду» и сунул руку за колесо, под днище. Температура двигателя была явно выше, чем на улице.

«Ничего не понимаю, – подумал капитан. – Получается, он только что заехал. То есть выехал и заехал. Охранник врет, сука. Даже доказывать не нужно – совершенно ясно, что врет».

Он поднялся на лифте до квартиры художника и нажал кнопку звонка. О чем спрашивать хозяина, когда тот откроет дверь, он не имел ни малейшего представления. Впрочем, стремление милиционера еще раз оказаться в этой квартире не требовало дополнительных объяснений.

– А я ведь так и не поблагодарил вас за картину, – сняв фуражку, как холоп перед барином, сказал он Голландцу, когда тот с заспанной физиономией открыл дверь. – С этой работой совершенно забываешь правила хорошего тона.

– Пустое. Ну что, вы закончили всеобщую побудку дома?

– Ваш небоскреб не скоро разбудишь. Да и что толку? Жители верхних этажей не проснутся, даже если у подъезда вырастет ядерный гриб.

– Тогда что толку проверять?

– Но выбросить тело с верхних этажей все-таки можно?

Голландец подумал.

– Хотите кофе? Я все равно уже не усну, а от вас, я вижу, толку все равно мало.

Посмеиваясь, капитан вошел в прихожую и повесил фуражку на ручку двери. Потом разулся и, надев по настоянию хозяина тапочки, двинулся следом за ним на кухню. Там он присел на стул и еще раз посмотрел на ноги Голландца. Носков не было.

– У меня кофемашина, – сообщил Голландец. – Латте? Американо? Эспрессо?

– Латте.

– Вы любитель турецких курортов?

– Не любитель, – удивился капитан, – но в июне отдыхали… А почему вы спросили? То есть я хотел поинтересоваться, как вы догадались о Турции?

– Там по программе «олл инклюзив» предлагают лишь латте, хороший кофе только в платных барах.

Голландец поставил перед капитаном блюдце, на него – чашку.

– Что нового обнаружено в подъезде за то время, что я пытался безуспешно уснуть? – и Голландец, размешивая сахар в чашке, медленно поднял глаза на милиционера.

Тот вскинул взгляд и пожал плечами.

«Посмотрел вверх, влево. Сейчас соврет».

– Да так, по мелочам. Кто-то утверждает, что слышал крик между десятым и шестым этажом, кто-то говорит, что тело упало с крыши… Послушайте, если честно, то я зашел не для благодарности. Стыдно признаваться в этом, но ничего не поделаешь.

«Ну, еще бы. Я уже голову раскалил добела, думая, где дал маху».

– У вас трехкомнатная?

– К сожалению, всего лишь трехкомнатная. А я хотел бы и четвертую комнату. Для галереи.

– А мне тоже предлагают «трешку», и точно такую же, как у вас. Сколько у вас квадратов? А окна в дальней комнате куда выходят?

«Ему нужно еще раз осмотреть квартиру».

– Да пойдемте посмотрим, долго, что ли?

Так они оказались там, где дольше всего времени провели в первый раз.

Голландец бросил взгляд на нишу. Капитан сделал вид, что не заметил. С чашкой в руке он бросился в почти бессвязные рассуждения о том, что квартиры нынче милиционерам не дают, что приходится с разнополыми детьми толкаться в доме хрущевской планировки…

«Да, да, улучшенной планировки с двумя лоджиями…»

…Что с такой зарплатой не размахнешься, что…

– Ой, что это у вас? – вдруг прервал он свой монолог и, чуть склонившись, присмотрелся к пятну на том месте, где дверца ниши сходилась с косяком.

«Черт!» – встревожился Голландец.

– Это краска. В нише я храню художественный хлам. Мольберты, подрамники, холсты. Эта комната – проклятие моей подруги. Я создатель творческого беспорядка, она – любитель безжизненного порядка. Я сейчас вытру.

– Да ладно вам суетиться, – и капитан, вынув из кармана платок, протер пятно. – Знаете, у меня мизофобия… Скрываю это как могу. Хочется доработать до пенсии. Ненавижу мелкие недочеты после уборки. Вот поэтому я и решил перебраться в квартиру побольше. То есть не из-за мизофобии, конечно, а из-за тесноты…

Непрошеный гость посмотрел на часы.

– Самое скверное в работе – это убивать время на бестолковые мероприятия. Двадцать человек заняты тем, что ведут бессмысленные беседы с людьми, не имеющими никакого отношения к убийству.

– Зачем же убиваете? Простите за каламбур.

Капитан рассмеялся и открыл дверь ниши. Когда его рука легла на косяк, Голландец успел заметить след машинного масла, вытертого сухой тряпкой.

– Не исключено, что кто-то что-то видел, что-то слышал. – Капитан заглянул внутрь и закрыл дверь. – Пятое правило Глеба Жеглова. Спасибо за кофе. Пойду, а то хватятся. И еще раз благодарю за картину.

– Можете еще раз зайти. Пока вас не было, я сгонял за пивом. По себе знаю – нет ничего лучше стакана холодного пива после хорошо выполненной бестолковой работы.

Оба рассмеялись, и Голландец готов был поклясться, что в глазах капитана промелькнуло, но тут же исчезло разочарование.

Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

«Где я прокололся? Он зашел во второй раз, чтобы осмотреть то, что не осмотрел в первый. И заглянул только в одно место – в нишу. Без спросу. Его интересовала ниша. Он имел возможность зайти ко мне, когда это пытались сделать двое лейтенантов. Но не вошел. А через четверть часа испытал в этом потребность. Значит, прокол совершен с минуты появления лейтенантов. Что-то случилось в тот момент, если он спустился на парковку и лапал снизу движок моего «Форда». Зимой он бы просто положил руку на капот. Но сейчас лето. Он понял, что двигатель горячий, и сообразил, что я выезжал. Охранника он если еще не расколол, то скоро расколет».

Оторвавшись от двери, Голландец вошел в спальную. Соня тихо дышала. Разметав по постели руки, она словно звала его. Он встал на колени и заглянул под кровать. Труп лежал, держа руки по швам.

«Мизофобия… Больной мизофобией человек стирает грязь в чужой квартире своим платком. А потом кладет платок в карман. Больной мизофобией человек лезет рукой под днище машины. Да он бы уже в пяти квартирах руки с мылом отмыл. Впрочем, не так… Правильный ответ звучит иначе: больной мизофобией человек даже с пистолетом у виска не станет щупать днище машины».

Сколько у Голландца времени? Когда капитан отдаст криминалисту платок? Когда будет готова экспертиза?

С пивом ход был правильный. Теперь капитан не будет, во всяком случае, экспертизу пятна на платке требовать в первую очередь. Пятно на платке – так, к нему не больше подозрений, чем к остальным вещдокам, изъятым в других квартирах.

Но к обеду завтрашнего дня капитан уже будет знать наверняка, что на платке – кровь.

Войдя на кухню, Голландец вынул из кармана трубку телефона.

– Манкин, привет.

– О, привет. Ты чего не спишь?

– Все голову ломаю над яйцом из Одинцова. Я начало совещания пропустил и поэтому часть информации не понял. Как она его описывает? Протоколы допроса Черкасовой кто-нибудь из наших читал?

В трубке раздался треск, потом отрывок из какой-то симфонии, и все закончилось надсадным кашлем Манкина.

– Манкин, ты слышал мои вопросы?

– Да, да! Это звонки сразу по двум линиям. Повиси немного, я президенту отвечу…

Не убирая трубки от уха, Голландец снова вернулся в спальную.

Чертов труп. Надо было их обоих сбросить. Один упал или два – какая разница. Просто ментов приехало бы в два раза больше, и все.

– Голландец?

– Говори.

– Яйцо, короче, судя по описанию, похоже на «Петушок», подаренный императрице Марии Федоровне. Только само яйцо не синего, а зеленого цвета, и выскакивает не петушок, а соловей.

– Впервые слышу о таком.

– Не ты один.

– Имя кого Черкасова называет в качестве ювелира? Перхин? Коллин?

– В протоколе допроса потерпевшей этого вопроса нет. – Манкин задумался. – Странно. Это промашка.

– Ничего странного. – Голландец посмотрел в окно. Рассвет наступал как цунами. – И никакой промашки. Раз яйцо Фаберже, для ментов это значит, что яйцо сделал Фаберже. Еще одна фамилия для них – уже нескладуха. Но не странно ли, что владелица яйца сама не назвала имени мастера?

– Странно, что она оценила его в пятнадцать миллионов рублей.

– Ну а как у нее оказалось яйцо – это-то менты должны были выяснить? Или в протоколе об этом тоже ничего нет?

– Говорит, что яйцо ей перед смертью подарила бабушка.

– А кто у нас бабушка?

– Грошев выяснял. Бабка действительно скончалась. Год назад в Перми.

– Она похожа на ту, у которой в комоде могло лежать яйцо?

– Она похожа на ту, у которой нет комода.

Во время разговора Голландец одной рукой натягивал носки.

– Жаль, нельзя оживить бабку, – заметил Манкин. – Хотя уверен, что бабка тут же снова откинула бы коньки. Еще бы. Узнать, что у тебя было яйцо Фаберже. Скорее всего Черкасова врет про бабку. Яйцо к ней попало другим путем.

– Ты подаешь надежды, товарищ, – похвалил Голландец. – Почему бы тебе не оставить эти скучные посиделки с микроскопом и не обратиться, аки человечище в волка, в эксперта?

– А где тогда Комитет найдет лучшего в России специалиста по лабораторному анализу?

– Действительно. Я сплоховал.

– Ты не просто сплоховал, ты меня смертельно обидел. Ответишь коньяком.

Голландец бросил телефон на стол и надел джинсы. До пробуждения Сони оставалось часов шесть-семь, не меньше. На работу она сегодня точно не попадет. И будет очень расстроена. Соня не любила подводить людей. Хотя если сегодня из-за отсутствия педагога отменят занятия в детской балетной студии, Россия вряд ли потеряет новую Плисецкую.

Вытащив труп за ноги из-под кровати, он дотащил его до гостиной, раздел, сложил вещи в мешок и бросил к порогу. Потом выглянул за дверь, убедился, что на площадке никого нет, прислушался. Никого. Подошел к перилам и глянул вверх. По всему выходило, что, двигаясь к финалу, милиция застряла где-то между шестнадцатым и семнадцатым этажом. Может, чуть ниже.

Голландец вызвал лифт и стал ждать. Едва кабина остановилась на этаже и распахнула двери, он выволок труп из квартиры и затащил в лифт. Не ахти какая «зачистка», конечно. Скорее создание еще одного места преступления. Но лучше труп в лифте твоего подъезда, чем в твоей квартире. Не разделывать же его, в конце-то концов. Половина штата отдела милиции и полковник из ГУВД трясутся от желания найти зверя, который воткнул нож в сердце мужика. А тут на тебе: ответственный квартиросъемщик в мешке человечину несет.

Нажав кнопку шестнадцатого этажа, Голландец вернулся домой и снова переоделся в любимый махровый халат. Белоснежный. На таком видна каждая пылинка. Помада на нем останется, даже если Соня не прикоснется к нему губами, а просто подышит.

Голландец заварил чай, набрал на трубке номер.

– Манкин, а кому поручено руководить работой по розыску яйца?

– Густаву.

Густав, имя которого, скорее всего по неизвестным причинам, прилипло к нему в далеком детстве, как к Голландцу прилипло – «Голландец», был специалистом по работам русских мастеров восемнадцатого-девятнадцатого веков. Поэтому ничего удивительного в том, что яйцо Черкасовой президент повесил на шею именно Густаву, не было. Интроверт, скорее профессор, чем сыщик, Густав любил безнадежные дела. Он считал, что как не дано ни одному снегопаду падать вверх даже в виде исключения, так не дано в виде исключения какому-то произведению искусства появиться и исчезнуть навсегда. Эта его дотошность позволила разыскать автопортрет Врубеля, который считался утраченным безвозвратно. Густав был действительно специалистом экстра-класса. Хотя в своей второй, «запасной», жизни он числился в списке сотрудников Исторического музея.

Гонг.

– Манкин, подожди, я дверь открою…

– Я не знал, что в это время к тебе можно ходить в гости. Запомню.

Голландец открыл дверь. На пороге стоял капитан, фуражка на его голове была сдвинута на затылок.

– Забудь! – сказал Голландец в трубку Манкину. – Ладно, ковырялкин, пока. Ко мне тут друг пришел… Полагаю, скоро вынужден буду зарегистрировать вас по этому адресу. – Последние слова адресовались уже капитану.

Тот жестом попросил разрешения войти. Препятствовать ему Голландец не стал.

– Что, нашли упыря?

Капитан посмотрел на Голландца и вдруг протянул ему фотографию. Снимок был сделан «Полароидом». На нем было изображено хорошо знакомое Голландцу, политое кровью синюшного цвета лицо.

– Мать вашу. Что это?

– Вы никогда ранее не видели этого человека?

Голландец с изумлением посмотрел на капитана.

– Нет, не видел. А кто это?

– Это нам и предстоит узнать.

– Нам?

– Этот человек пять минут назад был найден в лифте.

– В каком лифте?..

– В этом! – И капитан показал большим пальцем себе за спину.

– Пока вы в подъезде искали убийцу одного человека, в лифте отправили на тот свет второго? Что говорит полковник по этому поводу?

Капитан прошел на кухню как старый добрый знакомый. При этом, как заметил Голландец, милиционер внимательно осмотрел его халат.

– Я вам не сказал, что его убили, – подумав, заметил капитан.

– А что я держу в руках? – поинтересовался Голландец. – Фото на американскую визу?

– Его занесли в лифт уже мертвым.

Голландец, морщась, почесал лоб и вернул фото.

– Послушайте, я человек гостеприимный, как вы заметили. Но сколько можно испытывать мое терпение? Чего вам от меня нужно?

– Я просто спросил, знаком ли вам этот человек.

– Так вы ко мне теперь будете приходить каждый раз, когда найдете в Москве труп?

– Да. Если московский труп будет обнаружен в вашем подъезде.

– Это какое-то гнездо аспидово, – возмутился Голландец. – А еще боремся за звание дома высокой культуры.

Взгляд капитана уже не излучал той благодарности, которую Голландец заметил во время первого посещения. И даже во второе свое явление милиционер был более приветлив и светел, чем сейчас.

«Этот парень будет моей проблемой».

– Теперь я могу хотя бы часок соснуть?

Качанием головы капитан подтвердил согласие и вышел вон.

– Так Лебедев или кто-то другой? – пробормотал Голландец, медленно передвигаясь по квартире и трогая мебель кончиками пальцев. Он уже и не помнил, как у него появилась привычка думать, находясь в движении и ощупывая все вокруг себя. Наверное, мерное движение помогало мыслительному процессу, а контакт с окружающими предметами сцеплял одно умозаключение с другим.

Утро наконец ворвалось в Москву. Оно проникло набирающим силу светом в квартиры, расстелило сияющий ковер на вымытом полу подъезда, включило в квартирах радио и телевизоры.

«Соня, – писал Голландец фломастером на листке, – ты вчера ночью несколько раз кричала во сне. Я дал снотворное. На работу тебе уже позвонил, сказал, что приболела. Сиди дома, пей чай с брусничкой. Я тебя люблю».

Он долго думал, прежде чем написать последнее слово. Без крайней нужды он старался не произносить его и сейчас не мог понять, та ли это абсолютная необходимость, что после этого слова заставляет Сонин взгляд влажнеть. Но, прислушавшись к себе и решив, что Соню он все-таки скорее любит, чем нет, написал. А в балетную студию он и вправду позвонил. Нельзя без особой надобности давать повод обвинять тебя во лжи.

В Комитете пребывали двое – Манкин, который, казалось, никогда из квартиры в «Академдоме» не уходил, и Густав. В отличие от первого второй был здесь редким гостем. Привести его в Комитет мог только звонок президента или неотложное дело. Все остальное время он ковырялся у себя в подсобке Исторического музея. У каждого эксперта была вторая работа. Без этого невозможно замаскировать само существование Комитета, объяснить его отсутствие во времени и пространстве. Очевидные противоречия между высочайшей квалификацией, отсутствием работы и приличными условиями существования рано или поздно подвели бы заинтересованных лиц к Комитету. И тогда прощай, «Академдом», прощай, президент, человек беспощадный, но справедливый. Прощай, привычный уклад жизни, окружение, вечная погоня за раритетами, постоянный риск, который сродни наркотику. Это для большинства комитетчиков было бы сродни потере самого себя, ибо люди творческие, как известно, болезненно переносят любые резкие перемены. Именно поэтому экспертам разрешалось работать, где им хочется, и делать все, что хочется, но только если это приносит бесспорную пользу главному делу, ради чего и создавался Комитет.

Не будет Комитета – не будет и квартиры на юго-западе Москвы. Не будет ни сладостной погони за исчезающими в потоках времени символами прошлого. Не будет эксперта Густава, останется только Густов Роман Николаевич, реставратор Исторического музея. Не будет Голландца, специалиста по розыску произведений искусства, чье имя занесено в записные книжки «черных» коллекционеров России. Никого и ничего не будет. Даже защиты от милиции и ФСБ. Никто и сейчас не станет защищать эксперта, если он по хмельной заварушке интеллигентно выбил кому-то глаз. Но если он выбил его для отвода чужого пристального взгляда от Комитета или во благо дела, ему могут подсказать, как избавиться от назойливости правоохранительных органов. Но могут и не подсказать. Если ты эксперт, делай, что считаешь нужным. Только не попадайся. Не надо.

Проходя мимо своего «офиса», Голландец бросил рюкзак на кресло, включил компьютер и направился к Густаву.

– Когда сгниет лодка?

Этим вопросом он приветствовал Густава уже два года. И каждый раз тот отвечал:

– Пока реставратором в Историческом Густав – не дождетесь.

– Что слышно нового о яйце?

– Абсолютно ничего. – Густав снял очки и откинулся в кресле. – Я просмотрел генеалогические древа Черкасовых и Пимановых и не увидел ничего.

– Кто такие Пимановы?

– Это родственники бабки. Кочегары, истопники. Молокане и даже один эсер. Правда, все, включая эсера, никогда не приближались к Москве ближе чем на расстояние пуска «Булавы». Это, чтоб ты знал, новая ракета на наших атомных подводных лодках. За Уралом Пименовых и Черкасовых обитало пруд пруди, и ближе всех к дому Романовых в географическом и ином смысле приблизилась как раз та самая бабка, что преставилась в Перми.

Когда Густав не мог подобрать антоним какого-то понятия, он с присущей всем интеллигентам непосредственностью употреблял различные модификации слова «иное».

Голландец присел на его стол, открыл баночку с монпансье, попробовал угостить Густава. Попытка оказалась неудачной. Тот терпеть не мог сладкое. Но еще больше не терпел, когда над его ухом что-то сосали.

– Мне тут в голову мысль одна пришла, дружок, – постучал леденцом по зубам Голландец и незаметно сглотнул долгожданную слюну. – У Черкасовой есть проблемы?

Густав взялся за край стола и развернул кресло в сторону эксперта.

– В каком смысле – проблемы?

Хмыкнув, Голландец и ноги тоже положил на стол Густава.

– В каком смысле? Ну, разумеется, не в ином. Открой в голове словарь Ожегова. Слово «проблемы» там квартируется по соседству со словами «придурок» и «полудурок».

– И что?

– Нет, лодка точно скоро сгниет.

– Не трогай мою лодку! Это единственная вечная вещь в Москве!

– Черкасова, если я правильно понял на совещании, бизнесвумен. А в Москве, где из вечного только твоя долбаная в прямом смысле слова лодка, бизнесвумен без проблем может быть только в двух случаях. Если она жена мэра Москвы или если она мэр Москвы. Могут у женщины быть проблемы или нет, признавайся!

– Могут.

– А если могут, то думай.

Голландец медленно сполз со стола и через минуту уже сидел за столом, стуча пальцами по клавиатуре.

«Черкасова, форма предприятия».

База данных налоговой инспекции по городу Москве беспристрастно выдала:

«ЗАО «Инвестстрой».

– Да, – пробормотал Голландец. – Заниматься в городе-герое инвестстроем при бывшей первой леди, занимавшейся инвест… – чтоб ему провалиться – строем, а теперь и при нынешней, это, я вам скажу… За это городу и присвоили героя…

«На предприятии введена форма управления – арбитражное управление».

– Вот оно как… Да мы культурно ликвидируемся?..

Он посмотрел в потолок, улыбнулся и закрыл базу данных. Открыл информационную кладовую Комитета и набрал в поисковике:

«Улица Костикова, дом… квартира…»

Его друг капитан жил с женой и двумя детьми жены от первого брака. Несмотря на то, что в этой семье он пребывал уже больше семи лет, усыновлять чужих детей мужчина, кажется, и не собирался. Оно и правильно. Малые чужие детки – малые бедки. Большие чужие детки – большие твои бедки.

«А где у нас биологический папа?..»

Шумно выдохнув через ноздри, Голландец откинулся в кресле с тем же скрипом, что и несколько минут назад Густав. Вытащил из кармана коробку леденцов и нащупал в слипшейся массе один.

– Ну, надо же…

Информация на экране монитора почти кричала, что первый муж нынешней жены капитана отбывает восьмой год из срока, назначенного ему Саратовским областным судом за хищение предметов, имеющих высокую ценность. А всего-то срока было едва ли не сорок сороков. Четырнадцать лет.

– Саратовским?.. – Голландец наморщил лоб. – Какой предмет в Саратове можно украсть, чтобы тебе размотали катушку как за двойное убийство?..

Он встал, положил локти на стеклянную перегородку офиса и принялся бесцельно разглядывать огромное, заставленное техникой пространство. Потом вернулся за стол и забил в поисковик общей информационной программы Комитета: «Саратов, хищение предметов высокой ценности…»

«От текущего года вычитаем восемь, итого – две тысячи второй. Учитывая срок наказания, предположим, что следствие длилось год. Получается, две тысячи первый».

Он добавил «2010» и вбил клавишу пальцем в пластмассовый корпус.

Некоторое время Голландец, найдя искомое по первой же ссылке, смотрел на экран, как ортодокс на многоженство. А потом вдруг рассмеялся смехом, который можно было назвать хохотом, если бы он прозвучал вслух.

Ай да умница! Ай, молодца!..

– Что там? – прозвучал в тишине зала голос Густава. – Что там стряслось?

– Ничего особенного, Робинзон Крузо. Налоговая сообщает, что Черкасова в долгах как в шелках. Ты займешься, наконец, чужими яйцами?

Возмущенный «Саратовский вестник» за январь две тысячи первого года информировал свою целевую аудиторию, что за все время существования города Саратова в нем были похищены только два предмета, имевших культурную ценность. Это якорь и Мишка Кот. Первый принадлежал пароходу «Волгарь», на который в 1904 году взошел испить кофию Николай Второй с цесаревичем Алексеем, но из-за сильной качки, не испивши, вернулся на берег. А второй рулил бандой, потрошившей мошну саратовских олигархов в девятнадцатом. Якорь похитили из музея сборщики металлолома в прошлом году. Похитили и сдали в пункт приема. А Мишку Кота похитил саратовский мент Ваня Свитнев. Похитил и сдал революционному суду.

Так вот, кипящий гневом спецкор «Вестника», как бы продолжая в передовице красной нитью тему саратовского беспредела, сообщил о том, что привезенная в город для народных масс частная коллекция немецкого мецената Гросса претерпела некоторые изменения. То есть везли из Дрездена двадцать картин частного коллекционера, а привезли девятнадцать. Даже не так. Правильно будет – везли двадцать, привезли двадцать, а выставили девятнадцать. Впрочем, всего на полчаса. Прознавши о пропаже, герр Гросс велел ярмарку-распродажу свернуть и картины везти обратно.

Непонятно, чего бы так волноваться немецкому бонзе, неосмотрительно вознамерившемуся похвалиться перед дремучими саратовчанами своим культурным наследием. Украли-то всего ничего. Если коротко – красный фон, на нем – синий круг. Все размером тридцать сантиметров на сорок. То есть рублей на тридцать, если еще включить туда стоимость кисточки. Называлось это произведение искусства, как и следовало предполагать, «Синий круг». Такой художественный изыск мог сотворить или русский ребенок, или взрослый еврей. Но немец переполошился так, словно нарисовал этот круг Рембрандт. Бюргер одурел от обиды до того, что выставил Саратову счет в тридцать миллионов евро. Умные люди обычно сначала бюджетом Саратова интересуются. А уже потом, нате, в смысле дайте тридцать миллионов.

Понятно, что сначала ответило руководство города немецкому культурному наследнику: мол, мы не покупатели, а провинциальные российские власти, а краеведческий музей, куда вы полотна привезли, – не Сотбис. Так что никаких вопросов. С директором краеведческого музея разговаривайте. Может, он воров и видел, фамилии знает. Тут бюргер окончательно спятил. Пишет через юристов: как же так, господа, разве не ваше областное управление культуры давало мне гарантии сохранности картин? Ну и копии министру культуры Российской Федерации.

Тут прокуратура что-то занервничала. Возбудил их этот круг до аффекта. Так ответственно за дело взялись, что уже за себя не отвечали. Стали искать злоумышленника, укоротившего список картин Гросса, и выяснилось, что любителем синего на красном оказался житель города Саратова, некий Заманский. Человек с редким именем и еще куда более оригинальным сочетанием этого имени с отчеством: Владимир Владимирович. Тут его и приняли. Почти по программе максимум. Дали четырнадцать лет, поскольку картину растяпа вернуть не смог. Потерял, говорит. Малевича потерял. Бывает. Что примечательно – в Саратове часто теряют картины. Идет человек, идет, несет картину под мышкой, а домой приходит – нету. Эпидемия просто. Каждый год по две-три картины. И что еще более примечательно – не было еще случая, чтобы кто-то в Саратове Малевича потерял, а кто-то, следуя незыблемому закону Ломоносова, нашел.

– Густав! Если бы тебя кредиторы коллекторам слили, что бы ты предпринял?

– Я не делаю долги, – пробасил тот, уже просматривая списки дебиторских задолженностей «Инвестстроя».

– Хорошо. Если бы кредиторы взяли за горло меня, что бы я делал?

– Я бы тебе не советовал делать долги.

– Дурак ты, Густав. И папа твой дурак. И дядя твой дурак. И дети твои дураками вырастут.

– Неправда. Мой дядя не дурак.

Голландец занес имя Заманского в поисковик, чтобы проверить по картотеке преступников, причастных к хищениям культурных ценностей.

Ждал около минуты, глядя на экран, где крутились буквы и цифры, прося его набраться терпения. Песочные часы. Хлоп! Экран расцвел.

Информации нет.

– Так не бывает.

Он повторил поиск, внеся год рождения похитителя, место регистрации в Саратове и все остальное, что обнаружил сначала в статье, а потом в приговоре суда.

Песочные часы. Чистый бланк посреди экрана, на баннере – «Информации нет».

– Голландец! У Черкасовой долгов на двадцать миллионов рублей. Это разве долги для строительной компании? Это не долги, а честное, прозрачное ведение бизнеса!

«Где же ты потерялся, Заманский?»

– Какой у нее учредительный капитал?

– Сто миллионов! – дико хохотнул Густав.

– И она банкротится?

– И она банкротится!

– А имуществом почему не отвечает? – крикнул Голландец, разыскивая Заманского по картотеке Главного управления исполнения наказаний.

– А оно есть, имущество?

– Правильный ответ! – похвалил Голландец, найдя имя саратовского растяпы в списках одной из колоний строгого режима. – А где это?.. – пробормотал он уже вполголоса.

Вскоре нашелся ответ и на этот вопрос. Колония находилась в Саратовской области, в городе Энгельсе.

«Давай, давай, – торопил он себя, – немного осталось…»

Разгребая ворох ненужной информации, он наконец-то отыскал последний документ, в котором упоминался Заманский. Это был список погибших при пожаре в сентябре две тысячи второго года. Восемь человек, среди них – он. Тело на руки родственникам не выдавалось. В этом же году жена его сошлась с капитаном. Тогда еще, наверное, не капитаном. Лейтенантом – максимум.

Отключив компьютер, Голландец махнул рукой Густаву:

– Позвони дяде! Он объяснит тебе, что долги бывают производственные, а бывают личные.

– Ты куда? – встревожился Густав. Такие вопросы задавать в Комитете было не принято. Но Голландец отнес несдержанность коллеги на счет волнения Густава. Нехорошо, когда руководителем операции назначают тебя, а яйцо находит другой.

– Искать личные долги Черкасовой, разумеется! – И, закинув рюкзак на спину, Голландец вышел из квартиры.

* * *

Обход дома закончился к девяти утра. К этому времени машины судмедэкспертизы увезли тела, прокуратура убыла, на милиционеров навалилась усталость.

– Мне нужен прямо сейчас результат экспертизы.

– Ты в своем уме? – возмутился криминалист управления, уставившись возмущенным взглядом в переносицу капитана. – Я двадцать шестой час на ногах, какая, к черту, экспертиза? Тем более – прямо сейчас?!

Капитан сел не в «Мерседес», а в «Газель» криминалистической лаборатории.

– Чем ты планируешь заняться в ближайшее время? – спросил он у криминалиста.

– Сейчас я собираюсь купить пива, надраться, а после завалиться спать и до завтрашнего дня не шевелиться!

– Если мы поедем сейчас в лабораторию и ты сравнишь два образца крови, я куплю тебе ящик чешского пива и килограмм копченого кижуча, – вполголоса, чтобы не слышали одуревшие за ночь остальные сотрудники, пообещал капитан.

– Я не пью чешское, – не очень убедительно возразил криминалист.

– Надо же. А какое ты пьешь?

– Немецкое.

– Значит, это будет ящик немецкого пива.

Водитель в форме старшины обернулся назад.

– Ну, куда вас всех везти? По домам, что ли?

– Меня до управы добрось, – угрюмо выдавил криминалист.

Капитан сидел в экспертно-криминалистической лаборатории возле открытого окна, курил и стряхивал пепел не в почерневшую от старости пивную баночку, превращенную в пепельницу еще в годы властвования в МВД Рушайло, а прямо через подоконник. Время от времени он прикладывался к чашке с чаем сомнительного происхождения и терпеливо ждал. Час назад он отдал эксперту два предмета. Носовой платок с крошечным пятном, этим платком капитан стирал красную краску с дверцы ниши Голландца. И кусок марли, который он приложил к окровавленному лицу обнаруженного в лифте трупа. Последнему кто-то мастерски свернул шею. Несчастный полковник из ГУВД, увидев, кого привез лифт, чуть не лег рядом с ним.

– Что именно ты от меня хочешь? – не отрывая глаз от микроскопа, уточнил криминалист.

– Я хочу знать только одно. Принадлежит ли кровь на платке и кровь на марле одному человеку?

– Это все?

– А мне больше ничего не нужно. Отцовство устанавливать не будем.

– Я и не смогу. На этом оборудовании только у ветеранов ледового побоища сахар искать. Так вот, мой пивной капитан. Опытным путем установлено, что вещество на платке и вещество на марле – человеческая кровь. Здесь мы сталкиваемся с совпадением. И в первом, и во втором случае кровь первой группы. То есть мы имеем дело в обоих случаях с универсальным реципиентом. Кроме того, в обоих случаях резус-фактор положительный.

– Что такое универсальный реципиент?

– Кровь этого человека можно заливать всем, у кого положительный резус-фактор.

– То есть это кровь одного и того же человека? – уточнил капитан.

– Ты куда-то спешишь? – удивился криминалист.

– Вообще да.

– Тогда иди. При этом помни, что первая группа с положительным резус-фактором встречается почти у четверти населения земного шара. В том подъезде из двухсот жильцов у пятидесяти-семидесяти человек первая группа крови.

Милиционер вмял окурок в банку.

– Ладно, я молча дождусь конца отчета.

– Тогда продолжаем, – криминалист хмыкнул. На большее после бессонной ночи он был не способен. – Смотрим на скорость оседания эритроцитов. И здесь я снова в обоих случаях вижу совпадение. Эритроциты оседают быстрее нормы. Если учесть, что первый образец на марлю ты при мне отбирал у трупа, а при исследовании крови на платке тот же результат оседания, следовательно, можно предположить, что и второй образец тебе подарил труп.

– Почему?

– Потому что оседание идентичное и настолько быстрее нормы, что у живого человека можно смело предположить злокачественную опухоль последней стадии развития.

– То есть совпало, да?

– Совпало. Но это не все. Нам же нужен ответ с вероятностью выше девяноста процентов?

– Лучше выше ста.

– Если выше ста, тогда все пиво Германии должно стоять в моей квартире. Билирубин.

– Первый раз о таком пиве слышу.

– Билирубин – желто-красный пигмент, который образуется из пигмента красных кровяных телец – гемоглобина. Средняя продолжительность жизни эритроцитов составляет четыре месяца. После этого происходит их разрушение в селезенке с освобождением гемоглобина, который превращается в свободный билирубин. С током крови свободный билирубин переносится в печень, где в клетках образуется новое соединение – связанный билирубин.

– Ты зачем мне это рассказываешь?

– Чтобы ты понял. В нормальных условиях в крови прямого билирубина нет, так как он не преодолевает барьер между клетками печени и капиллярами. После биологической смерти происходит разрушение печеночных клеток, следствием чего является переход прямого билирубина в кровь. Так вот в этих двух образцах содержится билирубина столько, сколько рентген было на Земле Франца-Иосифа во время испытания ядерных зарядов. При этом, – криминалист поднял вверх кривой палец, – замечаем, что числовые значения совпадают! Берем это тоже на заметку. Есть еще два совпадения. Тебя они интересуют или хочешь сразу услышать вывод?

– Вывод!

– С высокой степенью вероятности я могу утверждать, что оба образца крови, предоставленные на исследование…

– Вывод, чтоб ты сдох!..

– Я пиво отрабатываю, мать твою! Скажи тебе сразу, решишь, что ящика не стоит!

– Послушай, у меня с собой пистолет…

– Это кровь одного человека. Трупа. Тебе интересно, что ощущал носитель этой крови перед смертью?

– Ах, как я удачно зашел. Так ты и это можешь сказать?

– Не я, билирубин. Его повышенное содержание в крови трупа также указывает на то, что перед смертью умерший испытывал чрезмерные болевые ощущения.

– Не сомневаюсь в этом, – усмехнулся капитан. – Поехали за пивом.

Глава VII

«Форд» он решил оставить на подземной стоянке. В Комитет еще придется вернуться. А пешком проще затеряться в толпе. Голландец вышел из подъезда, перешел дорогу и почти сразу остановил «Рено» ядовито-желтого цвета с шашечками на борту.

Сидеть на заднем сиденье машины и двигаться в потоке, не предпринимая никаких усилий, чтобы удержаться в нем, – он любил это состояние. Часто, спасаясь от тревожащей его изредка охлофобии, он не торопился к Соне, а заходил в огромный супермаркет, что в двух остановках от дома. Потолки до неба и холлы этажей, на которых могла бы уместиться хоккейная коробка, создавали ощущение беспредельного пространства. Ирреальность восприятия окружающего мирка, нелогичное нахождение его здесь и сейчас успокаивали и оживляли. Его ждут дома, он не должен находиться здесь ни при каких обстоятельствах. Это нелогично, ничем не обосновано, нелепо. Но это выдавливание себя из тревожного мира придавало новый вкус окружающему, новый цвет и запах. Он садился на лавочку в углу и сквозь расслабленные веки смотрел на бесконечное движение людей.

Почему картина, простояв в его мастерской почти неделю, не вызывала у него никаких перемен в ощущениях жизни? Примерно столько же времени смотрел на нее Лебедев. Он не мог часами находиться подле нее, Голландец – мог. И находился. Едва Соня засыпала, он осторожно вставал и шел в мастерскую. Садился напротив «Ирисов» и долго, в упор, смотрел. Он впускал внутрь себя ее цвета. Он предоставлял ей возможность проникнуть вовнутрь его мозга, затронуть, изменить. Но ничего не происходило.

Голландцу нужна была уверенность, что картина – зло. Не абсолютное, действующее направленно и адресно, но все-таки – зло. Трагедия, созданная гением уходящего из мира сумасшедшего, никем не любимого, нищего художника.

Лебедев, его бабка, его дед и все, владевшие этой картиной до них, закончили одинаково. Как только «Ирисы» оказывались у кого-то, психиатрические больницы уже ждали их, держа двери открытыми. Едва у картины менялся хозяин, имя его можно было смело заносить в список постояльцев психушки.

«Но почему она не работает, когда стоит напротив меня? Я не ее хозяин? Но я выкрал ее. И мог бы не отдавать. Я – хозяин «Ирисов».

Ошибка в предположении? «Ирисы» – не зло? А люди с расстроенной психикой – промысел божий?

Выяснить это сейчас, когда воочию он убедился лишь в развивающемся безумии Лебедева, Голландец мог только одним способом. Провести третий эксперимент.

Если «Ирисы» ломают сознание, то спятит капитан. Его жена. Дети. Но их можно перечесть по пальцам.

«А что произойдет, если картина окажется…» – поняв, что сейчас снова начнет думать о последствиях прописки полотна в амстердамском музее, он постарался выкинуть эти мысли из головы.

«Ты не мог не сообщить о своем замысле написать «Ирисы», Винсент… О каждой картине ты писал брату».

Последние дни Ван Гога в Арле были сдобрены особо острой приправой. Он уже иначе реагировал на действительность, все чаще уходил от нее, причем не по своей воле.

«Где-то, в каком-то письме ты должен был упомянуть «Ирисы»…»

И Голландец, усевшись поудобней, закрыл глаза и отдался дремоте.

Арль, 1889 год. Кафе мадам Жину…

– Мне решительно не везет, – буркнул лейтенант, сбрасывая карты. – Я спустил вам все свои спички. Чем прикажете теперь прикуривать?

– Прикуривать? – иронично повторил Полин. – Разве после того, как мсье Ван Гог закончит, у вас останутся средства на табак?

– Я уже закончил.

Все замолчали и посмотрели в угол кафе, туда, где над холстом блестел мокрый от напряжения лоб Винсента. В зале вразнобой застучали стулья – трое мужчин поднялись и медленно, словно от работы Винсента зависела их жизнь, стали приближаться к нему. Позади них, нервно вытирая сухие руки о полотенце и сверкая сквозь стекла очков возбужденными глазами, шаркала по полу своими турецкими сандалиями мадам Жину.

Винсент снова посмотрел на ботинки. Если не раздобыть денег, подошвы придется крепить суровой нитью поверх шнуровки. Пять франков, что у него остались, нужно растянуть на две недели. Немыслимо, но не привыкать. Батон хлеба в день, да дома еще осталось немного кофе и две бутылки абсента. Абсентом и табаком можно убивать голод. Но ботинки… Им абсент не помощник. Без ботинок нельзя выходить на пейзажи, нельзя… Если бы достать еще пять франков, тот же Риньон починил бы их за один вечер…

– Этого не может быть…

Винсент поднял глаза и всмотрелся в лицо Полина. Красное, в бордовых прожилках от алкоголя и скабрезностей, оно было полно удивления. Поросячьи глазки в окружении малиновых, чуть вывернутых век, стремительно бегали по картине в поисках подвоха.

– Безумие, – в изумлении прошептал Риньон, незаметно для себя опираясь о плечо Винсента и вглядываясь в написанное, – это безумие. Человек не может это сделать… Нормальный человек… не в состоянии этого сделать!.. Он спятил!

Выслушав и это, Ван Гог посмотрел на лейтенанта. Командир роты зуавов стоял перед полотном, скрестив на груди руки. Он не сводил глаз с ирисов. Казалось, лицо его выражало бы и большее равнодушие, но Габриньи было лень напрягать себя даже равнодушием.

– Он подменил холст, – вскричал вдруг Полин. – Мы отвлеклись, и он подменил холст! Вы договорились с ним, чтобы обчистить меня и Риньона!

Вращая головой, он смотрел то на приятеля, то на мадам Жину.

– Они в сговоре!.. Ладно, не холст… Но где-то тут должны быть краски! Он не мог нарисовать эту картину месивом, что у него в ящике!.. Господин лейтенант, пари отменяется!

Не помедлив и секунды, Габриньи сказал просто, словно речь шла о бифштексе:

– Когда вам угодно принять моего секунданта?

– Не понимающего французского, вооруженного окровавленными вилами зуава? – вскипел Полин. – Увольте, мсье! – И, выхватив из кармана пять франков, он бросил их на стол. Туда же опустился и банковский билет Риньона.

– Вы забыли о тех пяти франках, которые собирались добавить к часам лейтенанта Габриньи, – напомнила мадам Жину.

– Боже правый! – возмутился Полин, погружая руку в карман. – Вы же на кухне жарили колбаски, мадам!..

– У меня превосходный слух, когда разговор идет о деньгах.

– Ваза другого цвета, – почти простонал Полин.

– Не ваза была предметом спора, – напомнил Габриньи.

– Цвет настоящей вазы не гармонирует с ирисами, – пробормотал, оправдываясь, Винсент.

Когда двое подпивших и раздосадованных собутыльников покинули кафе, отпустив в адрес лейтенанта едва слышимое «проклятый бургундец», а мадам Жину, покачивая головой и не прекращая улыбаться, удалилась на кухню, где, без сомнения, услышала бы каждое прозвучавшее в зале слово о деньгах, Винсент дрожащей рукой утер с лица пот.

– Быть может, не им, так мне скажете, как вы это сделали? – Габриньи качнулся с пяток на носки, и в кафе раздался хруст сапог.

Винсент почувствовал, насколько он устал. Художник ощущал непреодолимое желание лечь. Хотя бы на полчаса забыться. Вконец разбитый, он ощущал боль в каждой из своих клеток.

А Габриньи стоял, растерянно вертел в руках сигару. Он хотел во что бы то ни стало добиться ответа на свой вопрос. Но требовать от Ван Гога большего было бессмысленно.

– Без красок я пропал, – прошептал Винсент.

– Мой друг, – отозвался Габриньи, – известно ли вам, что вы великий?

– Я еще ничего не слышал об этом, великий я или нет, но без красок я пропал.

Смахнув со стола двадцать пять франков, лейтенант сунул десять своих в карман, а пятнадцать положил рядом с картиной.

– Все, что могу, господин Ван Гог.

– Нет! – Винсент рассмеялся. – Я писал не за деньги! Я писал для того только, чтобы они не называли меня ничтожеством. – Лицо его потемнело. – И не предлагали на ужин корм для свиней…

Лейтенант подумал.

– В какую сумму оценили бы вы свой труд? – спросил он, щелкая сигарной гильотиной.

Винсент в последний раз посмотрел на свои ботинки.

– Если бы нашелся человек, согласившийся купить это полотно, я попросил бы у него десять франков.

– Так я покупаю эту картину, – заявил Габриньи, едва прозвучало последнее слово. Смачно раскурив сигару, он не удержался, чтобы не посмотреть в потолок и не почувствовать аромат табака. – Она вступит в гармонию с голубыми занавесями в моей канцелярии. Я покупаю ее у вас за пятнадцать франков. И не пытайтесь выглядеть на самом деле душевнобольным, отказываясь при торге от тройной платы в вашу пользу!.. Когда прикажете забрать ирисы? – Лейтенант отступил на шаг и выпрямился.

Винсент посмотрел на денежные знаки, и губы его сложились в кривую улыбку.

– Вы можете сделать это прямо сейчас…

Почмокав губами и с наслаждением втягивая в себя дым, Габриньи еще некоторое время стоял молча.

– Вы удивительный человек, Ван Гог. Я наблюдаю за вами вот уже несколько месяцев. Не знаю, как вы намерены распорядиться своим будущим, но настоящее ваше кажется мне расточительно вдохновленным. – Он покусал нижнюю губу и с недоумением во взгляде опустился на стоящий рядом с Винсентом стул. – Вы есть или присутствие ваше мне всего лишь рисует истосковавшееся по глубине человеческого величия мое воображение? Ответьте, потому что сейчас мне кажется, что только эти пятнадцать франков являются свидетельством того, что существуете и вы, и эти ирисы.

Мистраль играл в черепице крыши как на губной гармошке. Прислушавшись к этим звукам, Винсент, усмехнувшись, ответил:

– Я вижу его.

– Кого? – вынув сигару изо рта, удивился лейтенант.

– Ветер.

Некоторое время они сидели молча.

– Вы рассчитываете прожить за счет этого видения?

– Человек испытывает потребность в немалом, – ответил Винсент. – В бесконечности и чуде. И правильно поступает, когда не довольствуется меньшим и не чувствует себя в мире как дома, пока эта потребность не удовлетворена. – Прикоснувшись к картине, он улыбнулся. – Берите же ее, пока я не передумал.

– Как вы догадались, что я думал о ветре?

– Я и это увидел.

Ни слова больше не говоря, Габриньи взял картину и вышел из кафе.

Винсент перебирал в руках липкие кисти и не зная, как теперь поступить с ящиком, лишь повел взглядом, когда мадам Жину опустилась рядом с ним на стул.

– Скажите, отчего люди так не похожи? – проговорил он. – Почему мир устроен так, что каждый из нас обязан быть манихеем?

Придержав веки закрытыми, как сделает любой переутомившийся человек, он продолжил, не надеясь на понимание:

– Я вижу яснее, чем когда-либо, что ни о ком нельзя судить по его социальной принадлежности. Не предрасположенные к снобизму простые люди Арля, отличающиеся от меня тем лишь, что имеют на двести франков больше, семью и дебиторские обязательства перед банком, разбили мой ящик, осквернили краски.

Он помолчал, шевеля испачканными краской пальцами.

– И я вызвал бы смех, наверное, если бы умер на мостовой. А известный мне своим высокомерием офицер французской армии назвал меня великим. Я понимаю, это всего лишь благодарность за урок двум сквернословам… Но меня никто никогда не называл великим, мадам Жину… – Винсент поднял голову, и хозяйка увидела перекошенное судорогой лицо Ван Гога. – Я избегаю людей, чтобы не вызвать у них неудобства при общении со мной. Они же считают это высокомерием потерявшего рассудок марателя холста… В чем состоит секрет простоты, мадам?..

Она сняла с носа очки, как уставший за день пахоты крестьянин снимает с лошади хомут – тяжело, обреченно.

– Винсент… – Взгляд арлезианки тоже потяжелел, она положила руку на его грязную ладонь. – Я плохо разбираюсь в живописи… Вы знаете это. Но поверьте мне, женщине, пожившей достаточно и видевшей много хороших и плохих мужчин. Вы лучший из хороших. И несчастнейший из самых скверных. Но простите меня, я вынуждена уйти… – Мадам Жину улыбнулась. – Вы же оставайтесь здесь столько, сколько вам захочется. Я велю мужу поторопиться с рамами, обещаю вам.

Едва она скрылась на кухне, в зал с улицы ворвался Габриньи. Пролетев как ветер, он осторожно поставил картину на стул у соседнего столика и решительно взгромоздился на другой – напротив Ван Гога.

– Я не уйду, пока вы не скажете, как сделали это.

Потерев подбородок, Ван Гог сморщил нос. От этого его лицо, словно вырубленное из камня нетрезвым камнетесом, утратило и те черты привлекательности, которые можно было обнаружить при большом усилии.

– Когда я был проповедником…

– Вы были проповедником?!

– Когда я был проповедником, старик-органист из костела заболтал меня и мы выпили с ним несколько бутылок вина. А после он стал играть на органе богохульные увертюрки Крамера. Это что-то божественное, когда на органе, поверьте, Габриньи… Так вот, перед тем, как прибывший священник выгнал меня вон, а органиста уволок к себе, чтобы учинить расправу, старик показал мне один фокус. Он поспорил со мной на пять гульденов, что сыграет на органе через сукно находящейся в храме сутаны пастора. Он накинул мантию на клавиши, и… И я не поверил, а он сыграл очередную скабрезность Крамера, и я лишился последних денег.

– Зачем вы мне рассказываете это? – Габриньи жадно ловил каждое слово Винсента и крутил меж пальцев окурок сигары.

– Затем, что для настоящего музыканта не имеет значения, закрыты клавиши или нет. Он играет, помня каждую из них пальцами. – Винсент с треском закрыл ящик. – Мальчишки смешали мои краски. И что с того? Они сделали то, что делал бы я при написании картины.

Габриньи побледнел.

– Почему же вы так страдали?

– Я страдал, потому что красками этими я мог написать пять картин… А теперь они уснут. Краски не умирают, господин Габриньи. Они засыпают… Навсегда.

– Так пишите скорее, пока они не уснули!

Винсент беззвучно рассмеялся.

– Я не могу это сделать.

– Почему?

– Мои краски смешала рука, которой водила безумная злоба. Я же, когда писал ирисы, добавил в них ненависть и обиду… Это первая картина, которую я написал с недобрым сердцем. Пусть она будет последней.

Выйдя из кафе, Винсент поспешил в художественную мастерскую, где продавались краски. Пятнадцать франков. Все они были истрачены до последнего сантима.

Поднимаясь по ступеням своего дома, Винсент вдруг понял, что рядом с ним идет беззащитный, но сильный мужчина, неразговорчивый и не лезущий за словом в карман человек. Такой все пронзительно понимающий и бесконечно глупый, наполненный противоречиями и до сих пор не научившийся противостоять соперничающим друг с другом обстоятельствам. Винсент хотел бы занять его место, но не мог этого сделать, потому что устал. И с обнажающей нервы чистотой вспыхнуло в нем желание просто сесть на стул и зарыдать. От безысходности. От тошноты за прожитый день. От того, что некому выслушать его и принять в себя хоть малую, но часть гнетущего его груза.

Нет, не о жаркой любви он мечтал, не о той любви, которой предавался с Рашель в салоне на улице Риколетт. Не искушенного страстью влечения к обнаженному телу жаждало его сердце в этот момент. Винсент думал о том, как хорошо бы встретить сейчас на пороге ту, что встретит, прижмется щекой к его щеке, поможет раздеться и поцелует. Сольет воду ему на руки из кувшина, протянет полотенце. А потом просто ляжет рядом на постель, прижавшись лицом к его плечу, обещая тем самым спокойствие и надежду.

Как волнительно и легко засыпать, когда рядом, касаясь тебя, лежит любимая женщина, думал Винсент, отпирая дверь пустой комнаты. Как, наверное, вдохновленно он мог бы проваливаться в яму сна, если бы рядом, держа его за руку и не давая упасть на дно, лежала и думала о нем та, что дороже всех на свете.

Он вошел в комнату и остановился. Распахнутые окна выплюнули наружу занавески, и ветер трепал их игриво, не срывая, но и не оставляя в покое. Кровать была разворошена. Не найдя на ней холста, мальчик из кафе искал приготовленное к ночи полотно под нею и под матрасом. Зачем-то поправив покрывало, Винсент сел на него.

За пять часов его отсутствия в этой комнате, как и за четырнадцать месяцев его жизни в Арле, как и за тридцать шесть лет жизни в этом мире, ничего не изменилось. Один. По-прежнему один в пустой и глухой комнате.

Глава VIII

Сгорел, значит? Как не повезло. Знал бы, что не пройдет и года, как будет по ошибке казнен, бежал бы. А вдова долго не страдала. Не прошло и года после смерти отца ее двоих детей, как она вышла замуж. За одного из тех, кто ее мужа сжег. Нет, ну разве не так получается, если эту мысль творчески оформить? И что не отнимешь у нее, так это любовь к прекрасному. Даже приговором суда не отнимешь. Ее беспредельно тянет к мужчинам, страстно увлеченным живописью. Первый картины крал, второй на них часами мог смотреть из кресла.

Капитан, наверное, уже дома. А куда ему после такого аврала деваться? Принимать здоровую пищу и ложиться спать. Чтобы завтра с новыми силами приступить к поискам. Но перед сном, а также после сна, а кроме того – в перерывах между сном пусть он любуется подарком придурковатого художника с восьмого этажа злосчастного дома. Подарить он ее никому не сможет. Голландец помнит тот жадный взгляд, который шарил по ирисам. А если и подарит, то не раньше, чем закончится эксперимент. В любом случае через пару дней «Ирисы» можно будет у него забирать.

Голландец надел очки и расположился с пломбиром в сотне метров от подъезда капитана. Тут главное – не спешить. И не тормозить. Одно другого хуже.

На «Ирисы» он вышел случайно. Просматривал биографии французских частных коллекционеров и наткнулся на некую Гапрен. Коллекция полотен импрессионистов у нее была и до войны, как позже выяснил Голландец. Но после воцарения мира она заметно пополнилась. Растащив награбленное фашистами в Европе, союзники потянулись с трофеями на родину. А поскольку среди тех, кто растащил кладовые Геринга и ему подобных, настоящих знатоков и ценителей было мало, все больше мародеры, картины, золотые украшения и прочее продавалось по дороге домой. В голодной Европе любителей скупать холсты было мало, поэтому работы Рубенса, Веронезе, Мане и Кандинского сосредоточивались в руках подлинных знатоков. Именно так коллекция Гапрен и обогатилась. Старушка, похоже, намерила себе два века жизни и продолжала скупать полотна. Это имя – Колин Гапрен – стало той отправной точкой, от которой двинулся Голландец, предчувствуя удачу.

Предчувствие его не обмануло. Весь список картин Колин Гапрен занимал два листа, и по всему было видно, что бабушка гордится правом собственности на них. Но странно было то, что внизу листа короткой припиской значилось: «А также несколько полотен голландской живописи».

«Какой голландской живописи? – с недоумением подумал тогда Голландец. – Лука Лейденский? Дирк Якобс? Герард Гонтгорст? Почему это не указать?» Этот странный поступок составителей реестра коллекции и подтолкнул Голландца к тому, чтобы заняться осветлением данных о «нескольких полотнах голландской живописи».

Через два месяца он знал, что несколько – это три. Пейзаж Якоба Бакера, портрет крестьянки кисти Николаса Маса и – Голландец поначалу глазам своим не поверил – неизвестное полотно Винсента Ван Гога.

Неизвестное полотно Винсента Ван Гога!

От одной этой фразы должна пробирать дрожь. Она-то и повела его по хронике крушения и возрождения человеческих судеб. Еще через месяц он знал достоверно, что «Ирисы» Ван Гога в Москве. Осталось лишь вычислить, куда спятивший старик, вернувшийся из Франции, разбогатевший и обезумевший, спрятал картину. А он никуда ее не прятал. Подарил бабке, которая ждала его сорок лет. Бабка тоже спятила, но, прежде чем одуреть настолько, что перестала узнавать близких, подарила внуку.

Дойдя до Лебедева, последнего из обладателей «Ирисов», Голландец заметил одну особенность в своей мысленной речи. Всех, кто владел картиной, он называл то «безумцами», то «умалишенными». Не привыкший даже про себя давать кому бы то ни было такие эпитеты, он стал искать причину и вдруг обнаружил, что абсолютно прав в своих формулировках. Все, кто так или иначе властвовал над «Ирисами», были приговорены к безумию. Это не они властвовали над «Ирисами», это «Ирисы» властвовали над ними.

И картина Винсента сама решила свою судьбу. Из разряда официально разыскиваемых Комитетом – а такой статус произведение приобретало сразу, едва мысль о возможности существования чего-то великого и неизвестного закрадывалась в голову кого-то из экспертов – она перешла в разряд разыскиваемых Голландцем. А это означало приговор.

«Ирисы» не могли рассчитывать на длительное тюремное заключение, как несчастный Заманский. Картину ждала смерть. Но прежде чем привести приговор в исполнение, Голландец был обязан убедиться в ее вине лично. Все то время, что она жила у него, он проводил эксперимент на себе. Ничего не вышло. Он не утратил хватки, ясности ума и памяти. Требовался еще хотя бы один участник. Капитан вполне подходил на такую роль. Это стало ясно, когда он вошел в квартиру Голландца во второй раз. Он очень хорошо вписывался в образ нового «владельца» «Ирисов». Потому что Голландец почувствовал исходящую от него опасность. И потом, передача ему картины увеличивала количество испытуемых до четырех человек.

Доев пломбир, он опустил обертку в урну и вытер руки платком. Если капитан дома, он должен выйти. Непременно должен. Жена даст ему возможность отдохнуть пару часов, а после, сославшись на скорый вечер как гарантию нового отдыха, погонит на рынок. На парковку за машиной. В школу к сорванцам. В овощехранилище. Куда угодно. В большой семье спать днем даже после двух суток неусыпных бдений неприлично.

Едва Голландец спрятал платок в карман, из подъезда появился капитан. Сменивший форму на костюм, вполне приличный, выглаженный, в свежей рубашке небесно-голубого цвета, капитан торопился куда-то мелким, но частым шагом. Как ни ждал Голландец, а появление его все равно оказалось неожиданным. Пришлось даже газету развернуть.

Человек, более суток проведший на ногах, отказался от отдыха и помчался из дома, где его так ждали. Опыт общения с людьми в погонах подсказывал Голландцу, что занятый по горло человек поступает так в двух случаях: когда он соскучился по любовнице или когда по нему соскучилось начальство. Аромат какого-то горького парфюма волной затронул сидящего на лавочке Голландца и понесся вслед за хозяином. Слишком много лишнего для встречи с руководством. После «ночи длинных ножей» ответственному милиционеру нужно появляться перед полковниками слегка помятым, но энергичным. С перепачканными известкой или какой-нибудь другой дрянью коленками. А никак не в костюме от Славы Зайцева, выбритым до синевы и пахнущим как химкинский плейбой.

Сунув газету в урну, Голландец поднялся и направился вслед за капитаном. Когда они прошли таким образом пять или шесть парковок и три квартала, он начал подумывать о том, что капитана выставила из дома жена. Но на пересечении Северьяновой и Живова капитан замедлил ход и стал осматриваться.

«Он сам здесь первый раз», – понял Голландец.

Потом капитан вынул из кармана телефон и куда-то позвонил. Чтобы не мешать прохожим, он отошел к рекламному щиту. Голландец тут же этим воспользовался – пересек тротуар и быстро встал с другой стороны щита.

Менты не говорят по телефону громко. Даже в кабинете. Стоя за дверью, никогда не разобрать, о чем идет речь. А здесь, во время полуденной суеты, у самой дороги, Голландец даже и думать не смел, что что-то расслышит. Лишь изредка отстранялся от щита, чтобы заглянуть вниз. Как только ноги капитана шевельнутся в каком-то направлении, нужно тут же двигаться в обратном. Не хватало еще выйти из-за щита вместе с ним.

И только раз, когда на дороге возникло замешательство, до Голландца донеслось:

«Хорошо, я поднимаюсь…»

Голландец осторожно выглянул из-за щита. Как и следовало ожидать, капитан двигался к проезду между домами, чтобы там, во дворе, войти в нужный подъезд. Видимо, он добрался до последнего ориентира, до этого, например, рекламного щита, и теперь уточнил направление финишной прямой.

Однако финишная прямая оказалась удивительно кривой. Голландец, почти дыша в затылок капитану, вошел во двор, дождался, пока капитан закончит осмотр пространства за своей спиной, и вслед за ним вошел в подъезд. И тут же начались кошачьи игрища. Капитан по какой-то причине не любил лифты. Голландец еще подумал: «Не из-за сегодняшней ли ночи?» Поэтому к квартире милиционер поднимался пешком. Обут он был в туфли, и ступать шаг в шаг за ним в кроссовках было мучительным удовольствием. Удовольствием потому, что капитан не слышал ничего, кроме стука собственных подошв, а мучительным, поскольку Голландец с трудом попадал в ритм. Милиционер шагал как-то странно, как пьяный. Складывалось впечатление, что после каждого шага он опирался плечом на стену. Этой ночью капитан все-таки устал. Но было что-то, что заставило его отказаться от отдыха. И это не служебная необходимость, факт.

На четвертом этаже капитан остановился. Голландец, уже занеся ногу над следующей ступенью и перенеся вес тела вперед, понял, что сейчас придется-таки шлепнуть ногой. Уже падая вперед, он завалился на бок и вцепился в перила. Их вид, безупречно монолитный, мог выдержать, как показалось Голландцу, даже слона.

«Как только перестаешь следовать главному правилу жизни, происходит катастрофа», – пронеслось в его голове, когда перила под его весом качнулись и издали в подъезде такой полифонический звук, что спина Голландца покрылась гусиной кожей.

Все на самом деле не то и не так, как кажется. В это можно не верить. Но следовать такому простому правилу нужно всегда. Когда-нибудь оно станет подсказкой при решении задачи, где неправильный ответ означает смерть.

Он отстранился от перил и прижался спиной к стене.

И тут же услышал, как перила сыграли еще раз. Нет сомнения – это в них вцепился капитан. И сейчас он смотрит вниз.

– Перестань хулиганить, мерзавец!

Голландец похолодел. Это сказал капитан?!

– Куда, урод! Без намордника не пущу!..

Сердце стучало так, что рюкзак между спиной и стеной работал как ортопедический матрас. Тело Голландца вибрировало и не могло остановиться.

– Все, закрыли дверь. Теперь пошли, сукин сын!

Ответом был резкий «гав». Какая-то старуха вызвала лифт, по подъезду раздался стон тросов. Только бы капитан в это время не решил спуститься вниз на цыпочках. Хороша будет встреча. Истек один пожизненный срок, пока старуха с собакой неизвестной породы вошла в лифт. И еще один – пока она спустилась и покинула подъезд.

И снова – тишина.

Звонок. Голландец бесшумно перевел дух. Капитан не позвонил бы, если бы не убедился в своей безопасности. Дверь открылась, но ни одного из всех известных шаблонов разговора не прозвучало. Было слышно, как капитан потоптался на пороге и вошел внутрь. Замок молчал.

Голландец ринулся по лестнице вверх, наклонился, чтобы его не было видно в глазок, и прижался к бетонному блоку между двух квартир.

«Кэп не может стоять на пороге вечно, верно? Он войдет. Даже если его не пригласят, он обязательно войдет, чтобы проверить, в чем дело. Он мент».

Эта теория ослепила Голландца безумием всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы он вошел в квартиру. В прихожей – никого. Скользнув взглядом, Голландец увидел дверь из толстого непрозрачного стекла. И в эту секунду он услышал приглушенный голос и звуки приближающихся шагов.

– Простите, что вошел без приглашения, но дверь была открыта, а на звонок вы не отреагировали.

Глаза Голландца лихорадочно искали в глухом коридоре убежище.

– Между тем я и раньше не пускал вас дальше прихожей, – назидательно, словно указывая на серьезную ошибку, не проговорил, а промычал кто-то второй. – Раз дверь открыта – войдите и ждите.

– Простите…

Размышлять дальше, как поступить, было уже вредно для здоровья. Голландец открыл стеклянную дверь, ведущую в темную комнату, и снова прижался спиной к стене, а ухом – к щели между косяком и дверью. В комнате тонко тянуло дорогим парфюмом. Видимо, это была спальня.

«Прихожая, тут же – спальня. Пусть даже для гостей. Планировка более гомосексуальная только в Комитете. Везет мне сегодня на приятные запахи. Не к добру».

– Итак, сколько вы хотите?

– А как сильно вы ее хотите?

– Перестаньте пороть чушь. Каждый предмет имеет свою цену. И она не может колебаться от желания эту вещь приобрести.

– Пятьсот.

– Я дам вам двести, – пообещал неизвестный.

– Всего хорошего.

– Подождите! – Голландец услышал, как по полу суетливо застучали тапочки. – Это всего лишь торг.

– Мы не на базаре.

– Но и не в магазине, да? – только сейчас Голландец расслышал в голосе хозяина квартиры южные нотки. Но это не голос уроженца Сочи. Скорее, уроженца Ташкента. – Деловые люди всегда обсуждают цену.

– Цена – пятьсот. Вас это устраивает? – сказано это капитаном было так, что ничего другого в ответ, кроме «Хорошо, хорошо, пусть пятьсот!», Голландец и не рассчитывал услышать.

– Ее сейчас привезут. Тогда подождите здесь, я пока доделаю дела…

И Голландец на секунду зажмурился от вспыхнувшего под потолком света.

Кафель до потолка, ванная в углу, мощная, как авианосец класса «Миссури». Шторка полукругом. Унитаз в другом углу. Шкафчик для полотенец. Раковина-стойка с золотым краном. И хотя убранство комнаты, куда занесло Голландца, располагалось на площади не менее пятнадцати квадратных метров, все равно это была не спальня. В спальнях не бывает унитазов.

Не раздумывая и секунды, он с рюкзаком на спине бросился в ванную и остановил колыхание шторки в тот момент, когда дверь открылась. Голландец стоял в кроссовках посреди ванны и старался дышать через раз.

Огромная волосатая рука втиснулась между стеной и шторкой и открутила кран. С потолка на голландца обрушился водопад ледяной воды.

– Что? – спросил хозяин, и рука его с растопыренными пальцами замерла над смесителем.

– Подлец… – уже не боясь быть услышанным, прошептал Голландец. Он дотянулся до крана горячей воды и открутил его. Вода стала умеренно теплой.

– А почему я должен вам доверять? Вы же мне не доверяете?

«Вероятно, кэп обиделся, что его заставили ждать в прихожей».

Волосатая рука взялась за второй кран, и пальцы, цокая перстнями размером с гайку на двадцать четыре, открутили его почти до отказа.

На голову Голландца обрушился почти кипяток. Он закрутил кран наполовину и вовремя отдернул руку. Перед ним, словно прося подаяние, опять появилась массивная волосатая длань. Хозяин проверял температуру душа. Убедившись, что не замерзнет и не ошпарится, он задернул шторку, чтобы вода не прыскала на кафель.

«Пятьсот тысяч долларов за неизвестную картину Ван Гога… Это все равно что пятнадцать миллионов рублей за никому не известное яйцо Фаберже».

Стоя под напором воды и сплевывая стекавшую в рот воду, Голландец размышлял, как капитану удалось узнать, что эта картина стоит очень серьезных денег, – это во-первых. Провести ее экспертизу – во-вторых, и найти покупателя – в-третьих. И это всего за пару часов.

«А если он знал заранее, что картина в моей мастерской – Ван Гог?..»

От мысли этой Голландец зажмурился.

«Это значит, что он как-то связан с Лебедевым? А если не связан, то держал под контролем картину с того момента, как она оказалась у него? Значит, он был свидетелем кражи ее из микроавтобуса Лебедева? То есть он каждый мой шаг держит под контролем?»

И следующая мысль вспыхнула обжигающе: «Да кто он такой?..»

Время между тем шло. Было очевидно, что под душ хозяин не полезет, пока не отправит восвояси капитана. А не отправит он его, пока ему не доставят картину. То есть пока не произойдет расчет.

«Однако как споро вы дела делаете, ребята… – Голландец улыбнулся уголками мокрых губ. – Один звонит, говорит: «Давайте, везите Ван Гога». А второй в прихожей отсчитывает ему полмиллиона».

Звонок в дверь заставил его напрячься. Он завел руку за спину, расстегнул молнию и вынул из кармана рюкзака нож. Нажал на кнопку, и рукоять выбросила вороненое, острое как бритва лезвие.

Плохо дело. Эксперимент с капитаном не удался. А рисковать с волосатым Голландец не хотел. Держать под контролем картину в квартире мента и в квартире южного нувориша – это разные вещи. Правда, еще бы час, и картина ушла из рук капитана. Он оказался проворнее, чем от него можно было ожидать. Но вот как держать на расстоянии вытянутой руки «Ирисы», когда они в апартаментах этого дяди, – непонятно. Он из той страны, в которой ее представители по телефону решают вопросы ценой куда дороже пятисот тысяч долларов… Но как капитан узнал про «Ирисы»?!

Капитан уйдет, его курьер покинет квартиру вместе с ним. В апартаментах останется только южанин. И полотно нужно немедленно забирать.

Дверь хлопнула.

Так быстро? Да, это вам не Чикаго. Это там детский сад: «Кидай мне товар». – «Покажи деньги». И все под двумя десятками стволов с обеих сторон. Это Москва. Чувак отдал рулон полотна Ван Гога, другой чувак набросал ему в подол рубашки пятьдесят упаковок со стодолларовыми купюрами. Один только глазом по картине скользнул. Другой пару пачек проверил, чтобы убедиться, что серийные номера на купюрах разные. И сразу обе стороны становятся участливыми.

«Знаете, вы картину в холодильнике не храните, а то лаковый слой потрескается».

«А вы в пакете деньги до машины не несите, а то сейчас такая обстановка в столице».

Клацнул замок ванной комнаты.

– Проходи, проходи, моя хорошая…

«Не понял».

– Какая ты красивая. И платьице у тебя нарядное. Как тебя зовут, малышка?

– Таня, – услышал Голландец голос девочки.

– Ах, какое хорошее имя! Таня! Тебе сколько лет, Танечка?

– Скоро будет восемь.

«Вот это оборот…» Голландец, кусая губу и думая, как теперь снова наладить визуальный контакт с капитаном, сложил нож и спрятал его в карман.

– Да ты уже почти взрослая! – то ли восхитился, то ли огорчился хозяин. – А где Танечка живет?

Голландец слушал каждый звук, что доносился через шторку. И шевелил пальцами ног. Хотел же, хотел утром надеть сандалии. Нет, передумал.

– Через мост.

– Через мост? – Голландец услышал смех. – Ой, как далеко. Танечка, раздевайся. Вот сюда можешь платьице сложить, носочки… А потом мы пойдем мыться.

– Я не хочу мыться.

«Может, мне помыться? – подумал Голландец. – Шампунь – вот он. Чего зря обливаться-то?»

– Нет, Танечка пойдет мыться. Вместе с дядей, да?

– Нет, я не пойду…

– Нет, маленькая сучка, пойдешь. Я за тебя пятьсот баксов заплатил. А после того, как мы помоемся, мы с дядей поиграем в больного и врача. У меня вот тут болит…

Голландец откинул шторку и шагнул из ванной на пол.

– Где у тебя болит?

Девочка не удивилась. Было бы странно, если бы она удивилась. Потому что чего ей удивляться в квартире, где все и без Голландца соблазнительно и непонятно. Удивился азиат. Потому что отчего бы ему не удивиться, когда из его ванны, как Черномор, выходит Голландец с рюкзаком.

Снизу, без размаха, но очень сильно и резко Голландец ударил хозяина ладонью в горло. Огромный, килограммов в сто двадцать весом, азиат – теперь было совершенно очевидно, что азиат – схватился пальцами-сардельками за горло и попятился назад.

– Здесь больно? – не повышая голоса, вежливо спросил Голландец. – Сейчас дядя тебя вылечит. Танечка, выйди, пожалуйста, за дверь.

Азиат поднимался, остервенело хрипя, а Голландец качал головой и стоял перед ним, уперев кулаки в бока.

– Ох, идиот я, идиот… Однако с кем промашки не бывает, верно? – Шагнув вперед, он сокрушительно ударил громилу ногой в грудь.

Тот снова рухнул, и от его падения, казалось, качнулось изображение Голландца в зеркале.

– Я думал, ты коллекционер. А ты педофил. Долбаный педофил. Но ничего, сейчас я поставлю тебе горчичник. И все пройдет.

Вскочив, азиат ринулся вперед, как медведь, и ударил головой Голландца в грудь. Несмотря на готовность к чему угодно, и к этому маневру в том числе, Голландец потерял равновесие и полетел спиной назад, как манекен из витрины, в которую влетела машина. Он наклонил голову, чтобы не удариться затылком, ушел в сторону и встретил азиата правой. Удар получился не сильным, но на силу он и не рассчитывал. Кулак въехал в нос хозяина квартиры, вмял его и свернул в сторону. Прыгая как на ринге, Голландец выбрался из угла и занял центр ванной.

Из ноздрей азиата ручьем лилась кровь. Сломанный нос выбрасывал ее толчками. В этом теле было много крови. И теперь она вся торопилась наружу, смешивалась с водой, брызжущей из душа, и собиралась в узкий ручеек, чтобы сбежать от хозяина в сливное отверстие на полу.

– Убью, шакал!.. – фыркая красными пузырями, прорычал азиат и выдернул рукой ящик из стойки под раковиной.

Когда Голландец увидел два десятка медицинских инструментов, от невероятных размеров скальпеля до пилы и клещей, он понял, что лечить уже хватит. Это не тот случай. Такому больному поможет только эвтаназия.

– Скольких девочек ты здесь порезал, плохой мальчик? – процедил он, глядя исподлобья и опуская руку в карман джинсов.

– Сейчас встретишься и посчитаешь…

Голландец не видел, что именно зажато в кулаке азиата. Не зрение, а внутреннее чутье давало ему представление о предмете, который как зеркало отражал свет лампочек под потолком. Представить, какой он формы, было невозможно. Фантазия человека, имеющего обыкновение, как кроликов, резать детей в собственной ванной, была куда безграничней фантазии Голландца. Мало ли чем можно кромсать детское тело. Кровь все лилась из ноздрей хозяина, но он этого не замечал. Боксер на ринге, избитый до полусмерти противником, мечтает дожить до середины двенадцатого раунда и вложить все силы в один-единственный удар. Больше ему рассчитывать не на что. В том же состоянии сейчас находился и азиат. Ему нужно было нанести всего один удар.

И он выбрал время для этого.

Ринувшись вперед, он резко затормозил на мокром полу, рассчитывая, что неизвестный отшатнется или бросится навстречу. И в это мгновение он, воспользовавшись инерцией движения тела, прикончит любопытного гостя. Азиат дотянулся до Голландца ножом, рассек ему рубашку на груди.

Но вместо того, чтобы испугаться, незнакомец выбросил руку вперед. И только потом отступил к стене.

Азиат засмеялся.

– Больно? – сверкая зрачками и отрывисто дыша, выдохнул он. – То ли еще будет.

Глядя исподлобья и улыбаясь уголками губ, Голландец пошел вдоль стены.

– Боль, – тихо, но отчетливо проговорил он, – очень странное чувство… Ты не чувствуешь ее сразу. Адреналин пожирает сигналы, посылаемые мозгу, словно боль и разум стоят в одной цепочке… Боль приходит потом, когда отваливает первая волна… Приходит, как молния, ослепляя…

Азиат поворачивался вслед за Голландцем, беспрестанно сплевывал сочащуюся из носа кровь и внимательно смотрел в лоб явившегося без приглашения незнакомца огромными, красными от возбуждения глазами.

– Боль наносит первый удар, когда его не ждешь, – словно зачаровывая его, бормотал Голландец. Он смотрел на азиата, так низко наклонив голову, что из-за бровей уже почти было не видно глаз. – Когда кажется, что лучше не бывает, а хуже не будет никогда. И тут она рушит все надежды… И сейчас ты узнаешь это…

Азиата тряхнуло, и он сделал шаг назад. Глаза полезли из орбит, когда он опустил взгляд на то место, которое послало ему сигнал о смертельной опасности. Запястье было вспорото до самых сухожилий. И оттуда уже давно, окрашивая мокрый пол ванной в багряные тона, била в две струи кровь.

– Когда?! – прохрипел, сжимая свободной рукой, но не выпуская между тем из рук инструмент, азиат. – С-сволочь… Сволочь! Откуда ты здесь взялся?!

Он стискивал одной рукой руку, а второй с трудом удерживал размером с тесак скальпель. Он боялся остаться безоружным. Но уже и ударить не мог. И не отпускал скальпель, потому что это гарантировало смерть. Но чем сильнее он сжимал его рукоять, тем быстрее, гонимая напряжением, уходила из него кровь.

– Я заплачу, сколько ты скажешь! – роняя скальпель и отступая, прокричал хозяин квартиры. – Ты никогда не видел столько денег!.. – Упав на одно колено, он протянул к нему пропитанные кровью, блестящие рукава халата. – Помоги остановить ее! Помоги!..

Голландец опустил нож и приблизился.

– Тебе страшно?

– Да, да, я умираю от страха! Не убивай, помоги перетянуть рану! Там, там… – Он повернул голову в сторону двери. – В прихожей есть ремень… – С каждой секундой движения его становились все менее выразительными, а речь все более бессвязной. – Я не хочу умирать… Я слишком молод для ухода… Я только пришел сюда…

Голландец обошел его, наклонился и приобнял.

– Сколько девочек закончили жизнь в этой ванной?

– Пять… шесть… пять… – Покачнувшись, азиат упал и на второе колено. От падения его удерживали только руки страшного незнакомца.

– Пять или шесть… – повторил Голландец. – И всех тебе доставил капитан?

– Да… Помоги, мне холодно… – Не в силах стоять на коленях, азиат сел на ноги.

– Видишь ли, в чем дело… – шепотом заговорил ему в ухо Голландец. И в этот момент в кармане эксперта запиликала трубка. Он вынул телефон и посмотрел на экран. Звонил Густав. – Что? – продолжая обнимать жертву, жарко выдохнул он. – Что-то срочное?

– Послушай, ты был прав. У Черкасовой серьезные долги личного характера.

Азиат замычал и закачался как на ветру. Кровь лилась с обеих поднятых рук, заливала рукава, наполняя их, как мешки, и капала на пол. Зажав ему рот рукой, Голландец выпрямился.

– Кто это там у тебя… стонет? – пробормотал Густав.

– Саундтрек. Ползут последние титры к фильму.

– Какой-то грустный фильм.

– Да, есть немного. Такеши Китано постарался. Говори быстрей, мне некогда!

– Я думаю, Черкасова влезла в долги по уши, теперь пришло время возвращать, а возвращать нечего. Пришлось открыть заветную шкатулку и приступить к реализации фамильных ценностей. Кто-то пронюхал о яйце и тиснул яичко перед самой продажей.

– Я тебя с какой темой посылал долги Черкасовой искать? – с глубочайшим разочарованием выпалил Голландец. – Чтобы ты сейчас употреблял «кто-то» вместо «Иванов»?

– Это не ты меня отправлял. Забыл, кто руководит операцией?

– Да-да, конечно. Я погорячился.

Первая заповедь члена коллектива – никогда не ссорься ни с одним из своих. И не дружи ни с кем против кого-то. Всегда опаздывай на собрания. Если ты хороший работник, тебя за это не уволят. И вскоре на твои опоздания все будут смотреть с тем же смирением, с каким смотрят на смерть или дождь. Зато ты будешь избавлен от необходимости обсуждать чьи-то морально-деловые качества. Опоздания прямо указывают на то, что ты не вправе судить.

– А если погорячился, тогда отправляйся к Черкасовой и все выясни.

– Это официальное распоряжение?

Голландец просто так спросил, чтобы дать Густаву возможность подумать над своим решением. Указания старшего в операции являлись законом, и чтобы потом старший не свалил вину на другого, все разговоры внутренний оператор Комитета записывал.

– Ты хорошо подумал? Спугнуть куропатку никогда не поздно. Но поднятая куропатка никогда не сядет на то же место. Закон Мэрфи.

– Нет у Мэрфи такого закона, – буркнул Густав. – Менты ничего не нарыли, я узнавал. А через несколько дней яйцо уйдет из России по частям.

– Хорошо, сегодня я встречусь с ней. Пока. Я спешу… – Он сунул трубку в карман. – Так вот, мой друг педофил… Дело в том, что я не могу тебе помочь. Обычно я не исполняю казни. Но сегодня особый случай. Ты хотел прирезать девочку, а я только сегодня утром загадал, чтобы у меня родилась дочь.

– Я дам тебе столько денег, что все твои десять дочерей станут самыми богатыми невестами Москвы, – остервенело зашипел, теряя силы, громила… – К тебе султан Брунея свататься приедет… Помоги… Не я, бог просит…

– Араб? В зятьях? Да ты шутишь? – И неблагодарный гость наклонился, чтобы увидеть лицо хозяина квартиры. Встревожившись тем, что азиат уходит в дериллий, Голландец прошептал ему в висок: – Но араба я бы стерпел… Арабы тоже живые твари… Не устраивает другое. Ты меня видел.

Он выпрямился и снова наклонил голову, чтобы смотреть на курчавый затылок перед собой исподлобья.

– Вот в чем дело. Все очень лично, приятель. Очень лично.

И, надавив на нож, широким движением распластал ему горло.

Пока длилась агония, он смывал кровь с кроссовок и рук, вышел из ванной и тут же выключил свет.

– Ты где живешь, отличница?

– В доме за мостом. Я не знала, куда мы едем, но видела, что через реку. А где дядя?..

– Как это ты его не заметила? – удивился Голландец. – Мост увидела, а дядю – нет? Он же вышел и уехал.

– Наверное, когда я ходила на кухню попить.

– Так и есть, растяпа. Ну, поехали домой. Только сначала заедем в одно место.

– Мама скоро приедет с работы.

– Серьезно? Тогда берем ноги в руки и бежим.

Она рассмеялась.

Мокрая одежда резала складками с головы до ног. Таксист поначалу не заметил, что Голландец только что из душа, а потом возражать было поздно – тот уже сел на сиденье. До дома они доехали быстро. Вдвоем спустились на парковку и так же быстро выехали.

– Да, дорогая! – весело, насколько был способен, крикнул он в ожившую трубку мобильника, выхватив ее из кармана.

– Что происходит?!

– Милая, тебе ночью снились кошмары, я дал тебе снотворное! Я думаю, это из-за того трупа, что нашла милиция.

– Голландец…

– Ты уснула, а я позвонил в студию, чтобы тебя не потеряли. Я скоро буду дома, Соня!

– Голландец…

– Как голова? После снотворного обычно состояние, как после Нового года…

– Голландец, тебя ищут.

– Меня всю ночь искали. Три раза приходили.

– Они сейчас здесь…

Голландец посмотрел в зеркало заднего вида. Девочка сидела в кресле и вглядывалась в пейзаж за окном.

«Девочка с хорошей памятью. Вот чего мне сейчас совершенно не нужно», – подумал он и вынул из бардачка набор открыток. Восемнадцать самых известных картин Пушкинского музея. Зажал в трубке микрофон и протянул через плечо:

– Посмотри картинки!.. Да, милая? Что-то со связью… И что им нужно?

– Ты убил его?

Он отнял от уха трубку и оглянулся. Потом снова приложил. Ему нужно было выяснить, кто задал этот вопрос.

– Соня?..

– Я говорю, к тебе приехали. Человек утверждает, что ты его знаешь.

Он оглянулся.

– Убил? – спросила девочка.

– Сейчас поговорим, – пообещал Голландец и снова вернулся к телефону. – Как они себя называют?

– Жданов, – после небольшой паузы ответила Соня. – И еще звонил мамин ухажер.

– Игорек? А ему-то что от меня надо? Шкаф передвинуть?

– Что мне сказать господину Жданову?

– Дай ему трубку, – услышав на том конце связи покашливание, которое не могла издавать Соня, он спросил сразу: – Какого черта тебе надо, черный копатель?

– Боже ж ты мой, как грубо. Кто виноват, что я зарабатываю больше вашего?

– Тебя выгнали с двух аукционов, решением суда тебе запрещено подходить к произведениям искусства ближе чем на семьсот метров. Ты спекулянт и мошенник. Я все правильно упомянул?

– Нет, не все. Не все правильно! Не семьсот метров, а заниматься экспертной оценкой картин! Кто бы запретил мне ходить по музеям? – Обиженно бормоча что-то, Жданов высморкался и заговорил уже пискляво, в нос: – И чего это вы напали на меня? Мой возраст должен заставить вас прислушаться к моему мнению в первую очередь.

– Эльдар Эмильевич, вы засранец, каких свет не видывал, но если уж пришли в мой дом, зная, что я успею выбросить вас из окна быстрее, чем вы поздороваетесь, значит, дело действительно важное. Я тут немного в суматохе дел, поэтому не могли бы вы изложить свои вопросы в двух словах, чтобы я хотя бы немного был в курсе предмета предстоящего разговора?..

– Если в двух только, то пожалуйста, – Ван Гог.

– Предмет разговора сузился на два миллиметра. Хорошо, я скоро буду.

– Желательно сейчас.

– Я уже подъезжаю к дому. Тридцать минут.

– Вы разрешите воспользоваться гостеприимством прекрасной Сони?

– Не возражаю.

– А вы не боитесь, что я уведу от вас эту богиню?

– Куда? В дом престарелых? И потом, вы засранец, а она засранцев терпеть не может. Когда вы ее достанете, она убьет вас ложкой, – отключив связь, Голландец посмотрел в зеркало.

– Таня, я забыл, о чем ты меня спрашивала.

– Ты его убил?

– О чем ты? Он ушел.

– Я не уходила на кухню.

– Взрослых обманывать нехорошо.

– А детей можно?

«Проблемы наворачиваются, как веревка на локоть».

– Ты говоришь глупости. Сейчас заедем к одному дяде, я поговорю с ним, и мы поедем к тебе домой. Поняла?

На этот раз дорога к дому капитана заняла всего десять минут. Голландец остановил машину у подъезда, вышел и скрылся в подъезде. Девочка открыла упаковку и стала рассматривать репродукции.

Он позвонил в дверь, почесал нос и, едва дверь открылась, изо всех сил врезал капитану в челюсть. Расслабленный, не готовый к нападению, он даже не посмотрел в глазок. И теперь падал, храня в памяти мысль о том, что его сбило электричкой. Как в подъезде дома на улице Костикова появилась электричка, он подумать не успел.

На всякий случай, храня себя от неожиданностей и неприятных сюрпризов, он вошел в квартиру. На кухонном столе стояла чашка с горячим чаем, в гостиной тоже никого не было. Зато в одной из спален в кресле сидела женщина, и все прямо указывало на то, что она давно бы уже встала, будь ее воля. Но от ее воли ничего не зависело. Намертво прикрученная скотчем к спинке и подлокотникам, она бросала наполненные ужасом взгляды то на Голландца, то на топор, лежащий под ее ногами. Ее била нервная дрожь, казалось, она сходит с ума. Приблизившись, он вынул из кармана нож и выбросил из рукоятки лезвие. Женщина дернулась, и лицо ее, перетянутое скотчем, исказилось в беззвучном крике до неузнаваемости. Он протянул руку и легким осторожным движением вспорол скотч между губ.

– Помогите… – успела произнести она и начала терять сознание. – Не пускайте сюда детей…

Отойдя на шаг, он осмотрелся.

Топор лежал и сверкал. Испачканный кровью, он ждал ухода Голландца и возвращения хозяина. А рядом с ним, как наперстки, лежали три отрубленных пальца.

«Что это здесь у нас происходило?»

– Нет-нет, мэм, вернитесь! Я хочу знать подробности!

Он поднял руку, чтобы привести ее в чувство тем способом, который женщины обычно не любят, но вспомнил о трех пальцах и решил, что это будет уже слишком. В кухне он натянул на руки мокрые, из рюкзака, матерчатые перчатки. Распахнул с грохотом холодильник, нашел взглядом початую бутылку водки и вернулся в спальню. По дороге бросил взгляд налево. Капитан валялся в прихожей на полу, словно отброшенный от двери взрывной волной.

Несколько вялых глотков вернули женщину к жизни.

– Что здесь происходит?

Она вспомнила, снова начала гримасничать и резко наклонила голову. Видимо, ей хотелось убедиться, что случившееся ей просто почудилось. Ее просто привязали. Увидев на ноге тугую повязку, она снова потянулась затылком к спинке кресла.

– Вы в своем уме? Какого черта вы ложитесь спать после каждого моего вопроса?

– Он сошел с ума… Он сошел с ума! Не пускайте в квартиру детей! О господи! Он отрубил мне пальцы! – вспомнила она и тут же уронила голову.

Оторвавшись от кресла, Голландец обошел всю квартиру и нашел то, что искал, на стене комнаты, которая играла, по всей видимости, роль кабинета. Он снял «Ирисы» со стены и освободил от рамы. Лезвием сковырнул удерживающие холст на подрамнике кнопки и осторожно скатал картину в рулон.

В коридоре присел, взвалил капитана на плечо и вышел из квартиры.

– Это же тот дяденька, который был у того дяденьки в гостях! – обрадовалась, увидев знакомое лицо, девочка. – Дяденька, а что вы с ним сделали? Убили?

– Танечка, у вас дома есть еще какой-нибудь канал, кроме НТВ? – не выдержал Голландец.

Открыв багажник «Фокуса», он погрузил туда милиционера и бросил холст на переднее сиденье.

– Куда мы едем?

– К тебе домой! – облегченно сообщил Голландец. – Пока мама не приехала! Мамы мне только сейчас не хватало!

– Я не хочу домой!

Через час он был на той стороне Москвы-реки. Жданов терпеливо ждал, пил чай и галантно расхваливал умение хозяйки его заваривать. А Голландец уже останавливался у девятиэтажной коробки.

– Вот твой дом. Твой подъезд. Ключ у тебя на шее. Приятно было познакомиться.

– Дяденька встал? – спросила девочка.

– Какой опять дяденька? – раздраженно прорычал Голландец, оборачиваясь.

– Которого вы в машину положили.

За девочкой, выглядывая из багажника, показалась сначала рука, а потом и голова капитана. Окинув салон безумным взглядом, он стал карабкаться на свободу.

Голландец обошел машину, поднял багажник и с силой всадил в челюсть сутенера тяжелейший свинг. Капитан откинулся в угол уже без сознания. Голландец захлопнул крышку и вернулся за руль.

– Ничего этого не было, поняла? Ни одного дяденьки, ни второго дяденьки, ни третьего. Ты играла в песочнице и фантазировала.

– А у вас есть сверкалка?

– Какая сверкалка? – Он посмотрел на часы. Жданов в квартире – это не опасно, это неприятно. Как соседская кошка в поисках провизии на столе в твоей кухне.

– Ну, чтобы в глаза сверкнуть. Как в фильме «Люди в черном». Сверкаешь, и тот, кому сверкали, все забывает.

– Ах, эта… Да, у меня есть сверкалка. Видела, я дяде сверкнул?

Девочка выбралась из машины и изо всех сил хлопнула дверью.

– Я маме все расскажу. И номер машины твоей запомнила, и где ты живешь, и где дяденьки живут.

– Маленькая вредина! – крикнул он, дотянувшись до окна пассажирской двери.

Девочка повернулась, вытащила изо рта жвачку и прилепила ему ко лбу.

– Ч-черт… – разозлился он, сдирая липкую резинку. – Иди домой!

Она показала ему язык, развернулась и грустно зашагала к подъезду.

Давай, давай, рассказывай. «Фокус» принадлежит Комитету. Завтра на нем уже будут висеть другие номера. Дом по парковке не угадает – три корпуса над паркингом. Квартиры капитана и азиата, может, и вспомнит. Из одной труп унесли, из другой бабу без пальцев на правой ноге. Об этом уже завтра будут трубить телеканалы. И тут появляется девочка, которая говорит, что… С ключом на шее.

– Привет маме.

Он вывел машину из двора и помчался домой.

* * *

Арль, 1889 год…

Винсент работал как заговоренный. Домой он возвращался для того, чтобы сжевать кусок хлеба, если дома был хлеб, и прихватить бутылку. Неутомимый лейтенант Габриньи, не удовольствовавшись пятнадцатью франками и чувствуя угрызения совести, последние четыре дня присылал Ван Гогу через посыльного, чернокожего с фиолетовым отливом зуава, абсент. Выбрав нужный кусок холста, Винсент снова уходил на пейзаж. Иногда он работал по двенадцать часов подряд и возвращался, еле волоча ноги, с двумя, а иногда и с четырьмя картинами. Каждый день он писал Тео. Картины, хлеб, абсент, Тео – вот исчерпывающий список того, чем жил Винсент. Еду, если ее не оказывалось дома, а чаще всего так и случалось, он находил по дороге к месту рождения нового полотна. Иногда он диву давался, сколько съедобного люди выбрасывают на помойку. Отварной картофель, зелень – ему вполне хватало этого. Однажды, найдя яйцо, он расколол его и отправил в рот. Яйцо оказалось тухлым. В тот день Винсент работать не мог, его рвало, поднялась температура. Вызвать доктора он не решился, ибо денег не было ни франка. Последние он отдал хозяину дома, который уже недвусмысленно высказывал вслух пожелания, больше похожие на ультиматум, что Ван Гог обязан платить и за кладовую в подвале, где хранит картины. Переборов последствия отравления и провалявшись на кровати трое суток, не увидев за это время рядом ни одного человеческого лица и ни разу не услышав стук в дверь, Винсент, уже чувствуя себя лучше, лежал и беззвучно плакал, закусив угол тощей подушки…

Он не замечал, как уходили дни. Возвращаясь с обветренным лицом, на котором утесом красовался красный от абсента и облупленный от солнца нос, он наскоро полоскал в тазике руки, вытирался грязным полотенцем, смотрел в зеркало, чтобы удостовериться в том, что жив, и выдвигал ящик стола, вынимал чистый лист, конверт и заветную марку. Минуту подумав, забыв о голоде и злобном приветствии хозяина, хлебнув абсенту и стиснув зубы, Винсент вспоминал образ брата, и тогда чистый лист быстро покрывался убористым почерком…

«Я сейчас кончаю маленькую картину. Она выглядит грациозно, почти элегантно. Картинку с ветвями апельсина и кипарисов и парой голубых перчаток. Ты ведь уж видел у меня эти корзины с фруктами…»

«Господи, – шептали его губы, – закончится ли это когда? Смогу ли я каждый день есть горячий суп или хотя бы раз в два дня мясо? За что наказал ты меня?.. За отречение от проповедей? Но разве картины мои не проповедь? Разве не лечат они души?! – и он клал голову на письмо, скрипел зубами и качал головой, как если бы испытывал жуткую боль. – Где найти силы?..»

Поднимая голову от стола, он смотрел красными от напряжения глазами на письмо, смотрел так, словно видел его впервые, и писал:

«…У меня совсем кончился холст, прошу тебя, если можно, прислать мне 10 метров. Тогда я примусь за горы и за кипарисы…»

Каждое утро, отправляя конверт, он думал, сможет ли вернуть все долги Тео. Теодор, отправляя брату по сто пятьдесят франков ежемесячно, не уставал повторять, что оскорбится до глубины души, если Винсент еще раз заговорит о необходимости возвратить ему эти деньги, когда дела его поправятся. Все картины Винсент отсылал Теодору для продажи и молил бога перед сном, когда не засыпал мгновенно, чтобы продавалась хотя бы одна в неделю… Хотя бы одна в месяц… Хотя бы, боже мой, продалась одна-единственная. Теодор не уставал повторять о деньгах, а Винсент пытался найти в пустоте своих возможностей силы для борьбы. Он должен написать сегодня еще… Он видел пейзаж близ Роны, он же может его написать… Быть может, кто-то, зайдя в лавку Гупилей, обратит на него внимание. И тогда пусть не двести франков, пусть пятьдесят… Они бы очень пригодились сейчас Тео, ведь Винсент знает, что такое девушки… На них всегда много трат. Всего одна встреча с Рашель – и пяти франков как не бывало. Пять франков… Целое состояние…

А когда наступала ночь, им овладевал страх. Он боялся, что именно этой ночью все и закончится. Заметив муки его и поняв бессмысленность существования, Господь обратится к промыслу своему и, приняв мучения за синекуру, отправит туда, откуда нет возврата. Винсент лежал и смотрел на едва заметный огонек лампы. Чтобы был хоть какой-то свет ночью, он в целях экономии прикручивал огонь вечером, садился на кровать, положив руки на колени, и смотрел взглядом крота в кромешную мглу комнаты. На этот крошечный, едва видимый огонек. А за окном шла жизнь. На площади Ламартин смеялись девушки, играла музыка, и казалось Винсенту, что происходит это в другом мире. Его мир – здесь, в этой застеленной покрывалом густой темноты комнате безжизненного дома. Когда становилось ясно, что в Арле начинают укладываться спать, Винсент ставил лампу на стол, поближе к кровати, и осторожно, бесшумно, стараясь не привлечь лишними звуками свой страх, ложился.

Но страх все равно приходил. И тогда он, смиряясь, закрывал глаза и проваливался в очередной кошмар…

Глава IX

Не доезжая нескольких кварталов, он свернул в переулок, где еще по-лужковски самоуверенно высилась ограда с информационным щитом «Реставрация здания» и указывался век. Девятнадцатый, это Голландец знал. Он плохо разбирался в архитектуре, зато хорошо в живописи. И портрет Лопухиной кисти Репина нашел именно здесь. За два месяца до «реставрации», то есть полного сноса дома Храмова. Здание снесли подчистую, хотя планировалось лишь обновить фасад. На месте уничтоженного памятника архитектуры соорудили бетонную коробку с множеством окон и обозвали это гостиным двором. «Странно, – думал Голландец, неся на себе внутрь ограды капитана, – странно они реставрировали. Снесли жилой дом и построили постоялый двор». В связи с некоторыми перестановками в мэрии и правительстве проект заморозили. И, хотя толку в этом не было уже никакого – дом Храмова не вернуть, как не вернуть десятки других столичных памятников старины, новым хозяевам Москвы понадобилось показать свое негодование, которое они до поры утаивали как могли, подписывая бумаги на «реконструкцию» при старом мэре.

Но Голландцу это оказалось на руку. Меньше хлопот. Не нужно выезжать из города. Все условия для отправления правосудия: ни одного человека в зале судебного заседания, ни одна видеокамера не в силах заглянуть за забор. Гостиный двор начнет свое существование с обнаружения на его территории трупа. Должен же кто-то выступить в защиту дома Храмова и создать новострою такое реноме, чтобы сюда не то что нуворишам, а и бомжам заходить не хотелось.

– Где я?.. – прохрипел капитан, озираясь.

Он лежал на пыльном полу подвального помещения недостроенной гостиницы и обезумело водил выпученными глазами. Скованные за спиной его же наручниками запястья отказывались повиноваться. Хватка была стальной.

– Художник?.. – изумленно пробормотал он, тяжело дыша.

– Кому ты успел передать результаты экспертизы?

– Ты о чем?.. Ты… какого черта?! – милиционер наконец-то начал приходить в себя. – Ты что тут вытворяешь, живописец?! Скинь браслеты, быстро!..

– Ты слышал вопрос?

– Через час тебя возьмут, урод! Думаешь, никто не знает, кто прикончил тех двоих в доме?

Голландец стоял, заложив руки за спину.

– Зачем ты их послал ко мне? За картиной? Откуда узнал об «Ирисах»?

Вскоре выяснилось, что капитан не расположен к доверительным разговорам. Сверкая белками глаз, он старательно играл роль человека, чьи муки напрямую связаны с профессиональной деятельностью.

– Я последний раз тебя спрашиваю – где результаты экспертизы?

– В разработке! Ты уже под колпаком, сука!

– Разве я сука? Разве это я отрубил жене пальцы на ноге? Ну, кэп? Так где результаты? Похоже, у нас ничего не получается. Жаль… – огорченно пробормотал Голландец и, вынув из-за спины кусок арматуры, двинулся к капитану. Арматуры в подвале было много. Стоило лишь протянуть руку. Но капитан не мог протянуть. – Лишний крик нам не нужен, правда? Знаешь, где я прихватил этот скотч? У тебя дома. У кресла, в котором сидела твоя жена.

С треском оторвав кусок, Голландец зажал голову капитана между колен и залепил ему рот.

– Вопросы буду задавать по порядку. И лучше тебе на них отвечать.

Размахнувшись, он сверху обрушил прут на голень капитана. Тот завыл и засучил по полу ногами.

– Мне не хотелось бы делать это снова. Так где результаты?

– М-мм… – промычал капитан, показывая глазами на пиджак.

– Здесь, да? Ага… – Голландец развернул несколько сложенных вчетверо листов. – Как скоро управился… А нужно было бы не тебе лично, так месяц тянул, а то и два… Итак, с этим разобрались. Следующее. Зачем послал ко мне двоих идиотов? За «Ирисами»? – не дождавшись ответа, Голландец поднялся на ноги и перехватил прут поудобнее.

Капитан замычал, и он отодрал скотч.

– Я никого к тебе не посылал!..

– Откуда ты узнал о картине?

– Лебедев… Мы познакомились еще год назад, ему нужно было несколько гравюр через границу перекинуть. Он подозревал, что полотно у тебя… И попросил меня приглядеться…

– И приглядываться ты начал с того, что послал в мою квартиру двоих отморозков с ножами? – Голландец отбросил в сторону прут и заглянул в глаза капитана.

– Это не я их прислал! Зачем мне их присылать, если я могу войти в твою квартиру просто так, позвонив в дверь?

– Тогда кто их прислал?

– Откуда мне знать?!

Голландец ходил взад-вперед по пыльному бетону и с интересом разглядывал лицо капитана.

– Сколько времени ты смотрел на картину? В общей сложности.

В глазах лежащего на полу что-то промелькнуло, и этого оказалось достаточно, чтобы в нем произошли перемены.

– «Ирисы»… они завораживают, правда? От них трудно оторвать взгляд? Они просветляют, наполняют смыслом, верно?..

Голландец склонил голову.

– Я не видел ничего более прекрасного, – позабыв о боли, вдохновенно заговорил капитан, и Голландцу показалось, что ничего убедительнее он еще не слышал. – Они открывают глаза. Я всю жизнь был связан с живописью, всю жизнь… Неудачная кража, и все рухнуло… Четырнадцать лет строгого режима – ты представляешь, что это такое, козел? Вот твоя жизнь идет своим чередом. Семья, достаток, хороший приработок от посредничества… И вдруг – одна-единственная ошибка! – Капитан привстал на локте. – И эти твари в черных пижамах объявляют тебе – четырнадцать лет!..

– Четырнадцать лет? – глупо улыбнувшись, переспросил Голландец, шаря глазами по полу.

– Но случился этот пожар, и мне удалось подменить документы. Я вышел через три месяца, а вместо меня на зоновский погост отправился другой. Деньги делают свое дело, художник.

– Так вот оно что? А потом ты поменял фамилию, имя, устроился с безупречной репутацией в органы и женился на собственной вдове?

Заманский поднял голову.

– Так вот как далеко ты зашел в своих поисках… – Он оскалился и повел плечами. – Как же я сожалею, что не прикончил тебя сегодня. Но почему-то решил, что ты просто лох… Кто ты такой, художник?

– Я Голландец.

– Голландец… А где ты работаешь, Голландец?

– В Комитете.

– В каком Комитете?

– Долго объяснять. Так что тебе дали «Ирисы»?

Некоторое время капитан лежал, не шелохнувшись, а потом солнечно улыбнулся. И Голландец поразился, насколько эта улыбка была искренней.

– «Ирисы»… Эта картина – ключ. Код, который нужно прочитать, чтобы очиститься… Сколько лет рядом со мной жило это чудовище?.. И вдруг я увидел эти ноги… – Капитан захохотал и резко прервался. – Как я не замечал их раньше?.. Эти маленькие, серые копытца… Сколько же лет это морочило мне голову и вело мимо настоящей, человеческой жизни?..

– Мимо той, где ты возил жирным подонкам крошечных девочек?

– Ты и это знаешь? Кто же ты такой?.. Впрочем, это неважно… Главное, что я увидел их. И свет пролился на меня…

Голландец поднялся на ноги, схватил Заманского за шиворот и поволок в угол.

– Я одного понять не могу, – пронзительно глядя в глаза капитана, заговорил он. – Почему на меня… Почему на меня она не действует? Почему я не превращаюсь в безумца? На тебя пролился свет, так скажи!

Голландец швырнул капитана, как мешок, и стал ходить по подвалу, поглядывая на Заманского, как сытый лев на плененную антилопу.

– Человек, написавший «Ирисы», был светлее всех живущих на этой планете, вместе взятых… Вся жизнь его была подчинена абсурдным, не содержащим и толики здравого смысла противоречиям… Он не проповедовал, хотя учился на священника. Расстался с настоящей любовью, чтобы остаться с той, которую обреченно презирал. Курил взахлеб, зная, что укорачивает жизнь, в которую радость еще не заходила… – Голландец снова схватил за шиворот капитана и оторвал его плечи от пола. – Пил много! Но никогда не набирался до беспамятства, хотя его действительность предлагала дюжину оправданий для этого порока!

Капитан снова полетел на пол.

– Когда в городе лютовала эпидемия гриппа, он, вместо того чтобы заболеть, к чему был готов, остался здоровехоньким! Но когда эпидемия сошла на нет, он заболел! Гонореей, к чему не был готов совершенно!.. Поскольку доверял женщине, чья душа была соткана из лжи и коварства. Его проклинали, хотя он никому не причинил зла. Его поступки и дела вызывали у окружавших его людей безудержный смех, хотя господь отказал ему в чувстве юмора при рождении… Питаясь с помойки и не зарабатывая за свой труд ни копейки, он еще в этой жизни должен был стать миллионером! Но незадолго до этого застрелился.

Голландец стал ходить вокруг Заманского, с лица которого не сходила зловещая улыбка.

– А еще он любил плющ, – продолжил Голландец тихо и жестко. – На могилу-то ему плющ и посадили. Жизнь окружавших Ван Гога людей была подчинена строгой логике и здравому смыслу!.. Его полотна лечат от неврастении и депрессии! И только это лишает всех разума! Так скажи, почему эта картина вас всех ведет в сумасшедшие дома, а меня не трогает?!

Глядя на него, капитан тихо рассмеялся. И посмотрел взглядом долгим и цепким.

Голландцу это не понравилось.

– Так зачем ты прислал ко мне двоих головорезов? Забрать картину, а меня прикончить?

– Послушай, художник, или кто ты там еще… – вполне спокойно заговорил капитан. – Я признался тебе в связи с Лебедевым. В том, что отрубил пальцы жене, в побеге из зоны и похищении детей. В сожалении, что не убил тебя этой ночью! Так неужели бы я умолчал о том, что подсылал к тебе убийц? Я и кровь идентифицировал – зачем, по-твоему, а? Если бы это были мои люди, разве я сомневался бы в том, кто их прибил? А мне нужно было понять, не охотится ли еще кто за Ван Гогом… Ну! Шевели мозгами!

Система размышлений выглядела безупречно. «Если не он, тогда кто направил в мой дом этих двоих?..» Голландец обвел задумчивым взглядом помещение.

– Думал, наверное, как картину у меня выудить, а я тут – бац! – нате. Что хочешь, то и думай, правда? Ты о чем подумал?

Капитан застонал и подтянул перебитую ногу. Отвечать он или не мог, или не хотел. Как бы то ни было, в обоих случаях он выглядел глупо.

– Хочешь посмотреть на «Ирисы» в последний раз?

Он вскинул голову, и глаза мерзавца ожили.

– Да. Сейчас.

Убедившись, что капитан не в силах убежать, Голландец поднялся из подвала, осмотрелся, пересек двор стройки и заглянул в машину.

Картины в ней не было.

Он вынул из кармана чупа-чупс, развернул, сунул в рот и спустился в подвал.

– Ничего не выйдет. Картины нет.

– Как нет? – опешил капитан. – А где она?

– Кажется, ее сперли, – вынув изо рта леденец, он облизал его и снова сунул в рот. А потом в руке его щелкнула пружина, и Заманский увидел черное, острое лезвие ножа.

– Я жалею только об одном, – четко выговаривал Заманский, когда капитан заходил ему за спину. – Что не открылись глаза мои раньше… И это существо с копытцами, которые оно так ловко прятало за брюками и в сапожках, что выводок этот, сатаной помеченный, я не извел раньше… Но ты должен доделать за меня работу, ты слышишь?

– Слышу, – ответил Голландец, беря его за подбородок. – Обычно я не исполняю казни. Но ты встал на моей дороге. Так что все очень лично, капитан. Очень лично. Не обижайся. Просто я сильнее. Вот и все.

И коротким сильным движением, словно отрезая на груди краюху от каравая, он со свистящим звуком перерезал капитану горло.

На улице он вынул палочку изо рта и выбросил. Постоял минуту, опершись на крышу «Форда». А потом сел за руль и поехал домой.

«В салоне лежал рюкзак, в рюкзаке – бумажник. В бумажнике не меньше тысячи долларов. Но пропала картина, лежащая на полу и завернутая в газету месячной давности. – Проехав пару километров, он пожевал губами. – А в бардачке ноутбук за полторы тысячи баксов. И два билета на спектакль Виктюка. Но взяли завернутую в газету месячной давности картину».

Арль, 1889 год…

В это свое последнее в Арле утро он как обычно встал, умылся, посмотрел на себя в зеркало и убедился, что жив. Поискал дома еду, силясь вспомнить, а была ли она вчера вечером, не нашел и стал собираться. Когда снаряжение было готово, он вышел из дома и, несколько раз всосав в себя дым из трубки, коротко свистнул.

Из-за угла тотчас показалась серая собака. С той поры, как он впервые с ней познакомился, тварь не оставляла его ни на минуту. Стоило ему ступить с крыльца дома на мостовую и направиться по дороге, как тут же раздавалось за спиной тяжелое дыхание. Он привык к твари. Он даже перестал называть ее тварью. Теперь он звал ее Собака. И чтобы окончательно унизить ее, он уже третий день выходил, раскуривал трубку и презрительным свистом подзывал ее к себе.

По дороге они разговаривали. Впрочем, было бы правильнее сказать, что говорил Винсент. Собака слушала. Часто, заинтересованная рассказами о дружбе с Тео, о его предстоящей свадьбе и неудачах Винсента с продажами, Собака догоняла Винсента, и тогда они шли рядом.

– Я написал уже, наверное, полтысячи картин, – говорил Винсент, поворачивая на ходу голову к своей невольной спутнице. – Тебе, конечно, трудно понять мое разочарование, поскольку ты не пишешь. Но ты пойми: человек не должен питаться из мусорных ящиков и жить за счет брата всю жизнь. Или ты имеешь что-то возразить?

Собака шла и молчала. Лишь изредка трясла башкой, отгоняя назойливую муху.

– Чтобы выпить чашку хорошего кофе, кофе, который не пахнет каштанами по причине скверности своей, я вынужден заплатить один франк. Обед у мадам Жину стоит три. – Винсент шел и показывал Собаке свои расчеты на пальцах. – Но это все ерунда, если учесть, что хозяину дома я вынужден каждый месяц выкладывать тридцать пять! А краски? Холст?.. Боже мой, иногда краски и холст присылает мне Тео, но это едва ли половина того, что мне нужно, чтобы не спать при похожем на светлячка огоньке лампы… Я не стою и франка, и это меня, признаюсь, угнетает… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Винсент свистнул, и Собака подошла.

– Мы идем писать кипарисы. Если ты не готова сидеть не шевелясь несколько часов – пошла прочь.

Собака облизнулась, стукнула тяжелым хвостом по тротуару и отвернулась.

– Тогда идем.

Через полчаса он и Собака были забросаны камнями. Пяток мальчишек, давясь от смеха, кричали ему:

– Урод безухий, продай шапку!

Шапка Винсента, которую он надел зимой, получив посылку от отца, и все забывал снять из-за бешеных мистралей – купить шляпу не было денег, оказалась одной из тысячи причин, вызывающих желание швырнуть в Ван Гога гнилым помидором или камнем.

Зарычав, Собака подалась вперед.

– Не обращай внимания, это дети, – тихо сказал Винсент, уводя глаза от бликующих окон и прикрывая лоб рукой. – Всего лишь дети. Сейчас они глупее тебя.

Брошенный неумелой рукой камень отскочил от стены, угодил Винсенту в висок и рассек бровь. Собака сошла с ума от ярости.

– Ты не можешь их судить сейчас, – прикрикнул Винсент, охлаждая пыл Собаки. – Пройдет время, и кто-то из них станет Тео. Другие вырастут в доброжелательных, имеющих привычку смеяться над чужими неприятностями жителей Арля. Однако сейчас невозможно сказать, кто из них примет облик доброго, расточительного, когда речь идет о помощи близкому человеку, Тео. Потому не суди…

Но Собака ринулась вперед. Теория спутника пришлась ей не по душе. Ей было точно известно другое – камень не может бросить друг. На такое способен враг. А бросив единожды и не получив отпора, он сделает это вторично – так думают все Собаки, был уверен Винсент. Этим они и отличаются от людей… И Собака, царапая когтями камни мостовой, обрушила свое мощное тело на детей.

Бросив ящик и мольберт, Винсент метался, успевая вперед нее всякий раз, когда та настигала очередного мальчишку. Он кричал сошедшей с ума бестии злобные слова, и когда та переводила кровавый взгляд на следующего, перебегал улицу и, закрывая парнишку собой, просил Собаку оставить свои намерения. Собака не должна навредить ни одному из них…

Первый удар он получил через минуту после того, как обезумела Собака. Невысокого роста, в расстегнутой до пупа рубашке, с перекошенным лицом арлезианец, изловчившись, ударил Винсента чем-то тяжелым по голове. Еще через минуту улицу запрудила толпа людей. Винсент испытывал непреодолимое желание встать, но каждый раз, когда он пытался это сделать, на его голову, тело и ноги обрушивались новые удары.

– Запереть скотину и вызвать полицию!.. – слышал он над собой.

– Это должно было случиться!..

– Так камни бросали…

– Никто не бросал, дети шли на рынок!..

– Он шел мимо… Ему не было дела до них…

– Это вы называете – не было дела?! Посмотрите на наших детей!.. Они плачут от страха!..

– Добейте его к чертовой матери… – Винсент напряг память и вспомнил, что этот голос принадлежит Полину…

– Самосуд не для людей! Немедленно вызовите полицию, Жак, направьте к комиссару своего сына, он, слава богу, не испытал этого ужаса!..

– Мой сын не целится камнями в людей, оттого, наверное, и остался невредим.

– Немедленно полицию, а этого – запереть до прибытия!..

– Все – к мэру!

Почувствовав боль в заворачиваемых за спину руках, Винсент шептал:

– Только не трогайте мои краски, я умоляю вас… Они не виновны…

Темное помещение полиции Арля. Темное в той части, где расположена сваренная из полудюймовых прутьев клетка для задержанных. Она находится в углу огромной, освещаемой засиженной мухами лампой комнаты. Лампа стоит на столике перед входом, и круг света ее, как разошедшееся в танце платье, шевелился мириадами пылинок, словно микробами, но не достигал клетки. Стоя у дверей, любой вошедший испытывал затруднения, если брал себе за труд рассмотреть лицо сидящего в углу человека. Посетители в это заведение – клетку попадали нечасто. Последний раз здесь сидел натурализовавшийся испанский французский Торрес. Он бил жену, посуду, баклуши, призывал французскую армию начать с ним войну, немузыкально пел королевский гимн и утверждал при задержании, что является потомком Кортеса. Намекал, что дома остались пара черепов инков. Золотых, разумеется. После протрезвления плакал, клялся в верности республике и просил не запирать его в Бастилии. Перед ним побывал на отшлифованной за полвека задницами правонарушителей скамье насильник по имени Франсуа, фамилии которого никто так здесь и не выяснил. Он был отправлен в Париж для участия в расследовании очень похожих на совершенное в Арле преступлений. Это случилось за три месяца до задержания Торреса. Теперь на скамье сидел Винсент.

У него забрали трубку, платок, табак и два франка – все, что к моменту ареста Винсент имел. На столе перед клетью стоял его ящик, лежал мольберт и шапка. Полчаса полной тишины.

Наконец дверь в комнату распахнулась. Комиссар Деланье вошел, держа под мышкой толстую папку. Бросив не очень-то дружелюбный взгляд на Винсента, он хлопнул папкой по столу, вынул платок и промокнул покрытый потом лоб. Потом взобрался на угол стола и свесил ноги. Маленький человек, он был похож на замерший на краю стола мячик.

– Плохи дела, мсье Ван Гог. Вы одурели?

Сглотнув комок, Винсент промолчал.

– Вы намереваетесь со мной разговаривать или мне запереть вас здесь на неделю?

– Мне трудно отвечать на ваши вопросы, господин комиссар.

– В чем же проблема?

– Я плохо помню события.

– Это не алиби, – вздохнув, пробормотал Деланье и стал рыться в карманах в поисках сигары. – Зачем вы напали на детей?

– Собака… – начал было Винсент, но дальше решил не говорить.

– Кто собака?

– По улице металась собака, комиссар, я испугался за детей и стал ее отгонять. – Отвалившись на спину, Винсент совсем скрылся из виду.

– Собака?.. – комиссар щелкнул ножницами и срезал кончик сигары. – По улице метались вы, Ван Гог! И это представление было явно не из репертуара детского кукольного театра, поскольку зрители плакали и звали на помощь.

– Значит, я никудышный актер.

– Послушайте, Ван Гог, – Деланье соскочил со стола и запрыгал к клетке, – с тех пор как вы появились в моем городе, я не знаю других проблем.

– Разве это плохо?

– Это было бы замечательно, это было бы… – комиссар потряс руками, – это восхитительно было бы, если бы одна-единственная проблема в виде вас не доставляла мне столько хлопот, как тысячи других!

– Так что теперь? Теперь, чтобы избавить вас от хлопот, я что, умереть должен? – Винсент показался на свету. – Я должен сдохнуть, чтобы в меня не швыряли камнями? Или, быть может, мне выходить из дома по ночам, чтобы не попадаться на глаза добропорядочным арлезианцам и не вызывать у них попеременно то смех, то гнев?

Деланье без сопротивления прикурил и сменил тон.

– Вы эпатируете жителей своим поведением, как вы не поймете… Отчего вы летом в зимней шапке?

– У меня нет шляпы.

– Отчего же вам в таком случае не пить поменьше абсента, чтобы на сэкономленные деньги не купить шляпу?

– На сэкономленные от воздержания деньги я покупаю краски. А те, что я трачу на абсент, экономят мне средства на пищу, поскольку сэкономленные на пище деньги я трачу на выплаты хозяину дома, в котором живу.

– С вами с ума сойдешь.

– Тогда просто выпустите меня, чтобы не сойти!

Деланье вздохнул так глубоко, что Винсенту показалось – еще немного, и комиссар медленно оторвется от пола и пристанет к потолку.

– Господин Ван Гог… Я не могу отпустить вас. Вы опасны.

– Тогда, черт возьми, сообщите в Париж моему брату Тео, что я арестован! Дайте мне перо и бумагу, я сам ему напишу!..

– Пера я вам не дам. Бумаги тоже. Никто не знает, как вы собираетесь их использовать на самом деле.

– Как, вы не знаете? – заорал Винсент. – Пером я выломаю прутья, а из бумаги сплету удавку! И сразу после побега начну по одному душить добропорядочных жителей Арля!..

Деланье пожевал губами.

– Я не дам вам пера. Ваш брат Тео уже извещен. Но быстрее его приедет доктор Рей, который совершил непоправимую ошибку, предоставив вам свободу. Вас устраивает такой расклад?

– Меня он устроил бы больше, если бы вы перенесли со стола в клетку мои краски и холст.

– Надеюсь, вы собираетесь писать не мой портрет?

– А вы хотите, чтобы я написал ваш?

– Нет.

– Тогда обещаю не писать.

– И не будете, – пообещал Деланье. – Потому что я не дам вам краски.

– По какой причине?

– По той же, по какой отказал с пером и бумагой. – Деланье раздосадованно почесал подбородок. – Мсье Ван Гог, кем вы себя возомнили, святым апостолом Павлом, которому позволено было проповедовать в заточении? За двадцать лет моей службы в полиции Арля еще ни один из арестантов не сидел в клетке перед мольбертом, рисуя маслом на холсте! И мне, признаться, не хочется ломать эту традицию.

– Вы бы лучше сломали традицию не мыть здесь пол. И добавили бы лампу. Свет этой лишь усиливает глубокую темноту. Если же вы повесите напротив входа вторую, то освещение пересечется, превратившись в центре из бледно-желтого в цвет солнечного света, который заполняет Арль в начале десятого утра. В это время чувствуется, что день начался. – Винсент кашлянул в кулак и чуть хрипловато добавил: – И перекрасить стены в салатный было бы неплохо, тогда свет ламп создаст иллюзию начинающего набираться соком веронезе. Случись такое, в эту комнату вы будете заходить, чтобы отдохнуть, мсье Деланье, не переживая о необходимости дышать пылью, угнетать свою нервную систему нахождением в похожем на склеп помещении и искажать свое представление о людях, которые сидят здесь в клетке. Голодные. Между прочим.

Деланье усмехнулся и с интересом посмотрел на Винсента. Точнее, на черное пятно, из которого выступали его ноги, обутые в обмотанные веревками ботинки.

– Я не уполномочен кормить вас, Ван Гог.

– Кто же уполномочил вас запирать не укравшего и сантима человека в клетку для зверей?

Посерьезнев, комиссар сделал вид, что вопрос ему не понравился. Вопрос ему действительно не понравился, и он мог бы вид не делать. Но так уж получилось.

– Здесь ожидают решения не только воры.

– Кто же еще?

– Не контролирующие себя и тем опасные граждане Франции.

– Не они ли взяли в свое время Бастилию?

Деланье поморщился, снова вынул платок.

– Уж не революционер ли вы, господин Ван Гог?

– Я художник. Но если вы не приведете ко мне доктора Рея прямо сейчас, я превращусь в вашего личного врага. Хотите иметь меня в качестве врага?

– Вы признаете, что утром третьего мая одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года напали на детей на улице Кавалерии?

– Нет, не признаю.

– И вместе с тем просите накормить вас?

Винсент вновь появился из темноты. Его заострившееся за последние недели, покрытое оранжевой щетиной лицо засветилось на фоне темноты так неожиданно, а глаза в окружении темных пятен век были так выразительны, что Деланье покрылся потом. «Он сведет с ума кого угодно», – пронеслось в его голове.

– Я не просил вас меня кормить. Я всего лишь сказал, что вы не делаете ничего, чтобы привлечь к себе внимание человека, от которого чего-то ждете. Попробуйте смешать желтый с голубым в надежде получить малиновый. А это все равно что требовать от меня хорошего расположения, посадив в клетку и моря голодом. Направляясь в бордель, вы никогда не попадете в храм, мсье Деланье. Запомните это.

В комнате помимо пыли запахло сгоревшим маслом. Причиной тому стал, видимо, Деланье, который вдруг соскочил со стола и стал ходить по комнате, разгоняя воздух. Винсент сначала пытался слушать его, потом просто наблюдать, но из-за того, что ему хотелось есть и кружилась голова, он вынужден был закрыть глаза. Когда он работал и был поглощен только видами окрестностей, голод отступал. Едва почувствовав его приближение, Винсент тотчас закуривал или делал несколько глотков абсента прямо из бутылки. В желудке раздавалось возмущенное урчание, но, получив тепло, организм на некоторое время засыпал. Здесь же, с тоской думая о том, что будет дальше, он был не в силах управлять желудком. Его сдавливало, Винсенту казалось даже, что ребра выкручивают его, и тогда появлялась тошнота и он ощущал приближение дурноты. Что бы ни говорил комиссар, казалось Винсенту, ничего в защиту его он не скажет. Пока задержанному плохо, полиция будет всегда на высоте. Ван Гог открыл глаза лишь тогда, когда услышал:

– «Отпустите меня», – говорите вы мне, но как я могу это сделать, если более пятидесяти добропорядочных граждан, проживающих на улицах Кавалерии, Бу-Д’Арль и Риколетт, а также прохожие на площади Ламартин, немало вас знающие, подали мэру петицию с требованием запереть вас под замок и не выпускать?!

– Что? – переспросил Винсент, думая, что ослышался.

– Вы все прекрасно расслышали! – вздохнул покрасневший Деланье. – На днях перевыборы, как вы думаете, мэру хочется ругаться с таким количеством избирателей? А сколько человек не подписало письмо, но думает так же? Лишиться нескольких сотен голосов из-за проявления доброго начала к человеку, который ходит по городу как тень и бросается на людей?

Винсент встал, взялся за прутья. Отяжелевшие ноги ответили ему нервным щекотанием затекших мышц.

– Так вот почему я здесь на самом деле… По доносу добропорядочных граждан Арля!

– Сядьте, сядьте, Ван Гог, – быстро и уже спокойно заговорил комиссар, предчувствуя неладное. Двадцать лет службы научили его понимать событие за минуту до его наступления. С психами он был вообще очень осторожен. Никогда не знаешь, на что способен псих.

– Выпустите меня отсюда немедленно, толстая, глупая ищейка! – закричал Винсент. – Я хочу видеть своего адвоката!.. Верните мне мое право гражданина Франции на защиту! – Сжав кулаки, Винсент попробовал привести клетку в движение. Но он был, вероятно, не первый, кто пытался это сделать, поэтому-то прутья и были такой толщины, а основание клетки вмуровано в бетонный пол. – Кто дал вам право запереть меня здесь, как животное?! Отоприте дверь, черт вас побери!..

Деланье выдвинул вперед нижнюю челюсть, как делают все, кто хочет выглядеть свирепо, но от этого его пухленькое лицо страшнее не стало. Напротив, он стал похож на толстячка в ресторане, приценивающегося к указанному в меню блюду.

Винсент кричал, Деланье думал, и в этот момент в общий фон добавились новые звуки. Кто-то громко, но спокойно говорил на лестнице, ведущей с первого этажа в подвал. Прекратив кричать, Винсент тотчас оглох от тишины, которая воцарилась в комнате. Деланье, не отводя многозначительного взгляда от того места в темноте, где светилось лицо Ван Гога, подошел к двери и распахнул ее. И тотчас оба услышали голос доктора Рея:

– Комиссар, вы меня знаете. Я здесь, чтобы забрать мсье Ван Гога.

– Этот мсье находится под арестом, – словно разрубив саблей намерение доктора, сказал Деланье.

– Извольте, пусть будет так, – и, к великому изумлению Винсента, доктор развернулся и стал подниматься по лестнице, по которой только что с таким трудом, преодолевая преграды в виде полицейских, спустился.

– Доктор Рей, – окликнул его озадаченный Деланье, – он под арестом!

– Я вас понял, комиссар. – И Винсент, ощущая прилив тревоги, услышал шаги удаляющегося доктора.

– Зачем же вы приходили? – бросил ему вслед Деланье. – Разве вам не было ясно это со слов полицейских наверху?

– Мне было ясно, но я не верил ушам своим. Мне подумалось, что в полиции не могут держать душевнобольного под арестом. Спустившись же вниз, я обнаружил, что допрос ведет сам комиссар полиции.

– Куда же вы идете? – загадочным тоном справился Деланье.

– Я иду писать письмо в Париж.

– Донос?

– Разве это не в чести? Насколько мне известно, благодаря именно доносу мой пациент оказался в кутузке. Как врач могу вам сказать, что лучшее лекарство от яда змеи – это яд змеи.

– Вы отвезете лично мсье Ван Гога в больницу? Сейчас?

– Для этого я и приехал.

Деланье кивнул и посмотрел на Винсента уже без злобы, но с неприязнью.

– Тогда идите и забирайте вашего пациента. Однако если я еще раз увижу его в Арле, ему уже ничто не поможет.

Взяв со стола папку, Деланье пропустил Рея, потом вышел сам. Через две минуты спустился дежурный офицер с ключами от клетки, но еще до того, как послышались его шаги, Рей сказал Ван Гогу:

– Винсент, не кричите и не привлекайте к себе внимания. Иначе вас на самом деле арестуют за хулиганство. И я ничем не смогу вам помочь. Давайте выйдем отсюда, а после обсудим наше положение.

Винсент кивнул.

Глава X

Милиция из подъезда, похоже, и не уходила. Казалось, ее даже стало больше. Человек десять в форме и штатском топтались на площадке между первым и вторым этажом, рядом с ними Голландец заметил и соседей. Они о чем-то говорили, и молоденький капитан записывал их слова в лист, прижатый пружиной к папке. Отведя взгляд, он вошел в лифт и нажал кнопку своего этажа.

– Боже мой! – изумилась Соня, прижимая ладони к лицу. – Ты где пропадал?!

Он вошел в прихожую и тут же скинул кроссовки.

– На работе в подвале кран прорвало. Сантехник пришел почти трезвый. Пришлось все делать самому. Жданов ждет?

Она кивнула. Он поцеловал девушку в лоб и направился в ванную.

– Господин Жданов! – крикнул он оттуда. – Что же за дело у вас, если вы отказываетесь покидать мою квартиру?

– Добрый вечер, Голландец. Вы же знаете, что я могу ждать бесконечно только двух событий – бракосочетания и смерти. Все остальное бесконечного ожидания не стоит. Что такое три часа вместо получаса? Мгновение в летописи вселенной.

Голландец вышел, швырнул на пол ванной полотенце и широким жестом указал в сторону мастерской.

Там Жданов опустился на диван, а Голландец уселся на подоконнике.

– Итак, Ван Гог. Что вам нужно?

Жданов ничуть не изменился с тех пор, как Голландец видел его в последний раз. Случилось это на аукционе Дома Захаровых, в Москве, год назад. Оба заинтересовались лотом номер четыре. Предлагаемая бронзовая статуэтка «Нимфа с кувшином» Матичелли на самом деле была «Рабыней» Матичелли. Смысл такого разночтения одной и той же скульптуры заключался в том, что «Нимфа» проходила как неизвестное творение Матичелли, а «Рабыня» числилась известной и пропавшей семьдесят лет назад во время обыска в доме комдива Марецкого. Жданов тогда выступал представителем пожелавшего остаться неизвестным приобретателя, а Голландец явился, чтобы статуэтку изъять и оформить как объект преступления. Не лично, разумеется, а посредством звонка в МУР. Это был обычный трюк президента Комитета. Навести публику на «Рабыню» можно было сразу, но Жданов, чьи полномочия по приобретению были, казалось, ничем не ограничены, неудачно пошутил по поводу прически Голландца. И тогда Голландец вступил в торги. По очереди со Ждановым он поднимал цену и, когда объявленная сумма за лот поднялась с тридцати тысяч евро до ста пятнадцати, Голландец вдруг сдулся и поднял руки вверх. Торжествующий Жданов оформил заказ, оплатил, и вскоре «Рабыня» переехала в дом известного Голландцу олигарха-пони. Там-то МУР и накрыл «Рабыню». Потом накрыл и продавца. А Дом Захаровых предоставил документы, согласно которым выставление статуэтки на торги выглядело законно и прилично. Поэтому свои тридцать процентов от реализации организаторы вернуть отказались и впоследствии оказались правы. Из-за чего олигарх-пони благодаря Жданову попал почти на сорок тысяч евро.

Жданов по-прежнему был сухоньким интеллигентом и вот уже лет пятнадцать, что знал его Голландец, выглядел на пятьдесят лет. Иногда Голландцу казалось, что Жданов вечен. Он появился вместе с динозаврами. Те сгинули, а он выжил. Неизменная палочка, портфель. Костюм с бабочкой. Жданов был похож на адвоката Падву. Только у Падвы взгляд не лисий и еще бородка. И не так сух. Кстати, не к месту вспомнил Голландец, в прошлый раз, на аукционе, трость «черного эксперта» была безупречной, а нынче на ней виднелись глубокие царапины и вмятины.

– Неделю назад один состоятельный человек попросил меня оценить одну картину Винсента, – сказал он, наполовину утонув в диване. Голландец видел лишь его ноги, трость и голову. – Речь, подчеркну, шла о неизвестной картине Винсента. Я очень обрадовался. Вы бы обрадовались?

– Конечно. Нелегальная оценка такой картины гарантирует не менее одного процента от ее стоимости, – хмыкнул Голландец. – Вам запрещено брать в руки красивые вещи. Поэтому вы работаете нелегально. К вам обращается всякая шушера, и вы помогаете ей не только узнать истинную стоимость вещи, но и перепродать. Сиречь вы крыса, Эльдар Эмильевич. Так почему вам не обрадоваться случаю отгрызть кусок от чужой булочки?

Жданов постучал тростью о пол.

– А вы, художник-оформитель? Работник учреждения народного просвещения? Чем вы зарабатываете на жизнь? Только не говорите, что разрисовыванием стен в детских садах. На эти гонорары за границу по два раза в год не съездишь. Вы специалист экстра-класса. И я никогда не вникал в ваши тайны. И впоследствии не буду. Пока вы не перейдете мне дорогу таким образом, что встанет вопрос между моим банкротством и смертью.

Голландец, чуть напрягшись, слушал без комментариев. Он знал, что Жданов никогда не станет забираться туда, где может возникнуть такой вопрос. Поэтому и скажет не больше того, что гарантирует ему самому безопасность.

– И вот я увидел эту картину. Мне привезли ее прямо в офис. Я был потрясен. Это на самом деле Ван Гог.

– Не может быть.

– Я тоже так думал. – Жданов с трудом выбрался из дивана. Казалось, он стал засасывать его. Поднялся на ноги и подошел к подоконнику. Голландец присмотрелся к его взгляду. Глаза «черного эксперта» шарили по полу, словно искали запонку. И вдруг Жданов вскинул взгляд.

– Со мной что-то происходит, Голландец, – проговорил он свистящим шепотом.

– Совесть, может, заела?

– Я бы тогда так не беспокоился. А сегодня ночью я вдруг нашел себя стоящим на балконе. Вы знаете, где я живу?

– В Измайлове?

– Точно. На шестнадцатом этаже. Так вот, вы можете представить меня, совершенно обнаженного, на перилах балкона шестнадцатого этажа?

– Ну, Эльдар Эмильевич… Иногда женщины делают с нами невозможное…

– Какие женщины? Я гомосексуалист.

– Серьезно?..

– Только не надо делать удивленные глаза. Вам это известно.

– Ладно, известно.

– Откуда?!

– Неважно. Итак, какого черта голого Жданова занесло на балкон? Кстати, я только что представил… Это ужасная картина. Но у Гойи натурщиком вы могли бы зарабатывать сумасшедшие деньги. Вы что-нибудь пили перед сном?

– Кефир. Потом почитал Франса и заснул. Когда проснулся, стоял на перилах.

– Жданов, я не пойму, вы от меня-то что хотите? Если намеревались соблазнить меня своим нагим видом, то – мимо. Престарелые любовники меня не интересуют.

– Я хотел предупредить вас. – Жданов вернулся на диван. – Только и всего. Если кто-нибудь когда-нибудь пригласит вас оценить неизвестную картину Ван Гога, на которой Винсент написал ирисы в вазе… Нет, не те ирисы! Другие! Откажитесь.

Голландец улыбнулся.

– Вы затеяли какую-то махинацию и теперь пытаетесь меня отвадить от соперничества. Ол райт?

Жданов безразлично помотал головой.

– Думайте что угодно. Но вспомните мои слова… Знаете, о чем я думал, три часа ожидая вас на кухне и беседуя с прекрасной Соней?

Голландец вопросительно развел руки. Жданов поднял на него тяжелый, мутный взгляд.

– Я думал, достанет ли ее сердце лезвие чесночного ножа, которым она резала лимон, если ударить ее этим ножом в грудь.

С лица Голландца сдуло улыбку, как пыль с памятника порывом ветра. Жданов облизал губы и сказал, как если бы речь шла об урожае пшеницы на Смоленщине:

– Но еще до того, как войти в вашу квартиру, я тростью забил проклятую старуху. Эта дрянь спросила, который час. Скажите, Голландец, какое ей дело, который у меня час? Я иду, воспитанный, образованный человек, никого не трогаю, и вдруг появляется какая-то тупая дрянь, которая ни «здравствуйте», ни «как ваши дела?», тычет в меня пальцем и спрашивает, который у меня час? Какое ей дело до моих часов?!

Вдоль щеки Голландца прошелся нервный тик. Он представил, что могло случиться, заставь он Жданова сидеть на своей кухне еще полчаса.

– Не волнуйтесь. – Он взял Жданова за плечи и повел в прихожую. – Вы поступили так, как велит вам ваша совесть. Что касается меня, я обязательно поддержу вас, если возникнет такая необходимость. Вы управитесь с лифтом? Там кнопка первого этажа западает…

– Да положил я на эту кнопку!

Дождавшись, пока лифт начнет спуск, он вошел в квартиру.

– Сонечка, дай мне переодеться! Мне нужно уезжать.

– Господи, что это за клуб такой? Без тебя там все плесенью покроется?

– Нужно дождаться ремонтников и дописать пару пейзажей. Если успею до конца месяца, у нас будут деньги на поездку.

– Я не хочу поездок. – Соня искала в шкафу чистые брюки и рубашку. – Я хочу, чтобы ты был со мной. Когда-нибудь ты придешь домой и увидишь, что я такая старая. И уйдешь к другой.

Он подошел и обнял ее за плечи.

– Я не уйду к другой. Кто еще вытерпит мужчину, который не знает, где у него лежат вещи?

– Но к ужину-то ты хоть будешь?

«Если найду картину».

– Конечно.

– И мы будем любить друг друга и говорить о поездке?

«Не раньше, чем выясню имя того, кто направил нам в гости двоих друзей».

– Само собой.

– Ты знаешь еще какие-нибудь слова, кроме «конечно» и «само собой»?

– Конечно.

Она бросила ему в грудь вещи и, когда он поймал их, обхватила его голову и прижалась губами к подбородку.

Он подходил к машине, когда в кармане запиликала трубка. На экране телефона светилось: «К 24.00 отчет по поездке к Черкасовой».

– Дьявол! – вырвалось у него. – Я совсем забыл. – Он посмотрел на часы и швырнул еще сырой ранец на заднее сиденье.

Нельзя делать свои дела прежде дел Комитета. Это правило, нарушая которое ты угрожаешь собственной жизни. Включив навигатор, он прикинул время пути до дома Черкасовой. Освободил бардачок от компьютера, подключился, разыскал телефоны этой деловой женщины. Рабочий, сотовый, домашний. Она отозвалась, сидя на рабочем месте. Руководитель предприятия, которое вскоре перестанет существовать, находится на работе. Похвально.

Следуя к ней, Голландец заглянул в банковскую программу. Лицевые счета Черкасовой выглядели как банка, в которую складывается пенсия. Несколько тысяч рублей на одном, несколько – на другом, валютном. Правда, проверяя последний, Голландец с удивлением обнаружил, что полгода назад с этого счета около ста тысяч долларов перекочевали в национальный банк Бразилии в Буэнос-Айрес. Уже оказавшись у конечной точки следования, Голландец заглянул и в счета предприятия. Никаких подвижек. В Бразилию деньги со счетов «Инвестстроя» не переводились. Ни единожды.

«А «Ирисы» сейчас продолжают путешествие по миру», – вдруг подумал он.

Оставался последний шанс выяснить хоть что-то. Он открыл окно для работы с электронной почтой и указал в строке адрес АСТ – подразделения ФБР, специализирующегося на розыске культурных ценностей. «Нужна информация о движении средств на счете (он указал счет в национальном банке Буэнос-Айреса)».

Контакт был прямой, без предварительного уведомления. Это означало, что фигурант Комитета нуждался в срочной помощи подразделения ФБР, с которым было заключено соглашение о взаимопомощи.

«Введите ваш код».

ФБР требовало идентифицироваться в их списке.

Голландец выполнил требование.

Теперь оставалось ждать. Около десяти минут еще придется провести за рулем, а после просто стоять у крыльца компании «Инвестстрой» и думать, сколько еще добрых дел совершит картина до того часа, пока снова не окажется в руках Голландца.

Он хотел убить «Ирисы» на глазах капитана. Но вернуться за холстом решил после, когда убедится, что на стройке действительно никого нет. Этих десяти минут хватило, чтобы кто-то забрал картину. Значит, каждый шаг Голландца под контролем. Весь день с самого утра, путешествуя от квартиры Заманского до квартиры азиата, он находился под неусыпным вниманием человека, не признать умение чисто работать которого было нельзя. Голландец проверял каждый свой шаг, но все равно не заметил опасности. А она была рядом. Сейчас – картина. Следующий – он. Все ясно и понятно.

Экран ноутбука вспыхнул, и на нем появилась таблица. Разобраться в занесенных в ее графы данных не стоило большого труда.

– Так… – шептал Голландец, считывая информацию, – так… Умница… Умница, Наташа Черкасова. Остается узнать, мудра ли ты. У людей бизнеса эти понятия часто не совпадают.

Он оставил в машине рюкзак и компьютер. Нечего нести, да и все равно обыщут. У входа сновали люди в какой-то мультяшной форме и с немультяшными пистолетами.

Он вошел в здание и кивнул человеку за перегородкой:

– К Черкасовой.

– Вам назначено?

Голландец осмотрелся и обошел стекло. Пальцем поманил охранника. Тот наклонился, не ощущая подвоха. И тут же голова его взметнулась вверх, и он увидел натяжной потолок холла. А потом потолок сменился деревянным узором крышки стола. Свет выключился.

Еще раз осмотревшись, Голландец быстро поднялся по лестнице на второй этаж, успев запомнить, что кабинет Черкасовой находится в конце коридора. У двери приемной Голландец вынул из кармана маленькую баночку монпансье, но брать сахарную стекляшку передумал и вернул ее в карман.

Дверь, как у первого секретаря обкома партии, – дубовая, с прихожей шириной в метр, с двойной дверью.

Черкасова, блондинка с пронзительно-голубыми глазами, посмотрела на него поверх очков взглядом не столько удивленным, сколько обыскивающим. Не обнаружила папки, портфеля, тубуса, ничего не обнаружила, и взгляд сменился на любопытствующий.

– Меня зовут Голландец.

– Голландец?

– Именно. Больше обо мне ничего не спрашивайте. Просто слушайте. У меня очень мало времени, и я рассчитываю потратить его по целевому назначению.

Черкасова осторожно прижалась спиной к спинке кресла, но никаких эмоций не выдала. Складывалось впечатление, что разговоры, начинающиеся издалека и таинственно, – это то, чему она в последнее время уделяет основную массу рабочего и свободного времени.

– Я ищу яйцо Фаберже, украденное у Натальи Черкасовой. Но вместе с этим я занимаюсь поиском вещи, которая убивает людей. Заниматься этими делами одновременно трудно, почти невозможно. Сейчас я сижу у вас, а вещь убивает еще одну жизнь. Но я вынужден находиться у вас, потому что таким образом я маскирую свою главную деятельность.

Голландец отвел взгляд от лица женщины и посмотрел в пол.

– Не пытайтесь там что-то включить.

И рука Черкасовой снова появилась из-под стола.

– Записать вы меня не сможете, потому что оборудование, что при мне, убивает слова в воздухе и цифры на видеокамере в кабинете сразу после того, как происходит фиксация. Я уйду, и никто не услышит ни слова, не увидит ни кадра. Поэтому прекратите хлопотать по-пустому. Вскоре моя речь вас заинтересует. Итак, я тот, кто должен найти яйцо Фаберже. И я рисую вам две картины.

Картина первая. Вы убеждаете меня в том, что яйцо существует, или просто вызываете охрану. Это будет означать для меня, что яйцо зеленого цвета с соловьем действительно где-то находится в пределах досягаемости. И я продолжаю искать предмет. И я его найду. Его или доказательства невозможности его существования. Если яйцо есть, я верну его вам, если вы докажете права на него. Если не докажете – я верну его государству. Но если мной будет установлено, что яйца не существовало и у вас его, следовательно, не крали, вернусь и накажу вас так, как свирепый муж-ревнивец не наказывает жену-изменницу. Вы пожалеете, что не умеете летать ракетой и не в состоянии оказаться на Луне. А все потому, что за время, что мной будет потрачено на поиск яйца, будет стерта не одна человеческая жизнь.

– Черт вас возьми! – вскричала Черкасова. – А почему бы вам не заняться своей вещью и оставить меня и мое яйцо в покое! Я вас ни о чем не просила, и вы мне, черт вас возьми, не нужны!

Голландец дослушал до конца. Людей всегда нужно дослушивать до конца. Чтобы они потом не сказали, что хотели упомянуть главное, да им не дали.

– Вы должны понять, что я должен искать ваше яйцо. Только не спрашивайте, где я служу. Я все равно не скажу. Но вы должны мне верить.

– Почему я должна вам верить?

– Потому что если бы я был из тех, кто хочет вернуть инвестированные в деятельность вашей компании деньги, то уже давно занялся бы вашим счетом в Буэнос-Айресе. И господином Соаресом. – Голландец решительно поднялся, обошел стол, присел и, положив голову на колени Черкасовой, сунул руку под столешницу, оторвал крепление кнопки. – Вам так спокойнее будет, а то вы руки не знаете куда положить.

– Как вы узнали, где находится кнопка?

– Вы посмотрели на стол поверх того места, когда я вошел. Так вот, следующим утром я был бы уже в Бразилии и тряс Соареса как грушу. Только это не Соарес скорее всего, а Константин Игоревич Феоктистов, ваш бывший партнер-субподрядчик. Так он значится, во всяком случае. Это с его счета пополнялся счет в Южной Америке. И я никогда бы не догадался ни о чем, когда бы вы однажды не сглупили и не перевели деньги на тот же счет со счета своей компании.

– Кто вы? – спросила Черкасова, вытягивая руки на столе.

– Понимая, что инвестиций в ваш «Инвестстрой» вложено достаточно, вы начали строительство нескольких жилых комплексов и в течение двух месяцев перечислили почти все средства на счет компании, которой он руководил. Потом его компания исчезла. А Феоктистов спокойно, не привлекая к вам внимания, переправил все деньги со своего счета за рубеж. Погонял по миру от Кипра до Ботсваны и засел в Буэнос-Айресе, превратившись в Соареса. И теперь осталось только приехать туда вам. Да вот беда – кто-то из инвесторов закозлил и стал требовать деньги обратно. Наверное, предчувствовал ваше банкротство. Остальные еще не чувствуют. А у него в арбитражном суде тетя, наверное, работает. И денег-то всего ничего, полмиллиона долларов или миллион. Но, наверное, все-таки полмиллиона, судя по тому, как вы яйцо оценили.

– Вы скоро закончите? Мне домой пора.

– Скоро. Сам тороплюсь. И вот этот козел стал угрожать. Коллекторы, бродяги… К вам уже заходили люди, грызущие семечки и сплевывающие шелуху на пол? Да что такое пятнадцать миллионов рублей по сравнению с двумястами миллионами долларов в Бразилии?! И давно бы вы уже перечислили эти деньги козлу, но… – Голлландец расхохотался. – Жалко! Жалко! Еще немного, и появится возможность спокойно улететь. Сначала в Польшу. Оттуда – в Уганду, на каком-нибудь самоваре оттуда – в ЮАР. Оттуда – в Бразилию. И так не хочется отдавать эти пятнадцать миллионов, что ни сна, ни аппетита. Козла нужно успокоить. Для этого заявляется кража и среди похищенного – яйцо Фаберже. Такого описания, что у меня волосы на голове дыбом встают. Ему ж цена как неизвестному, да с соловьем – миллионов десять… И козел знает об этом, справился в Яндексе, где ж еще… И обещано ему с яйца пара миллионов, а уж если он сам найдет – то половина. Я бы согласился, ей-богу…

Запиликал телефон в кармане брюк. Нарочито медленно вынув его из кармана, Голландец посмотрел на экран. «Соня».

«Не сейчас, милая».

Он сбросил вызов и толкнул трубку в карман.

А Черкасова тем временем собрала со стола очки, ключи, помаду, записную книжку, сложила все в сумочку и встала из-за стола.

– Мне пора. Голландец… да?

– Именно. – Он бросил скользящий взгляд на часы. – Мне тоже. Так вот. Моя визитка. – Он бросил на стол карточку, на которой был написан только номер телефона. – Я жду до девяти вечера. Если вы не позвоните, я перекрою вам все аэропорты России. Если позвоните, скажите в трубку только «яйца нет» или «яйцо есть». Если яйца нет, меня вы больше не увидите. Если оно есть, я вам его найду. Но если яйца нет, а вы скажете есть – у вас хорошая память? Вы запомнили, что я говорил вам в начале собеседования? Всего хорошего. До девяти часов.

И он вышел из приемной перед ней. Сбежал вниз, улыбнулся в холле и показал на охранника, который спал за столом с открытым ртом и головой на руках. Сел в машину и тут же сорвал ее с места.

Сен-Реми, 1889 год…

В мае Винсент по настоянию доктора Рея и своего брата Тео переехал в лечебницу Сен-Реми-де-Прованс. После беседы с ним доктор Теофиль Пейрон пришел к печальному выводу, что его новый пациент страдает эпилепсией.

Сразу после разговора и осмотра Винсент был препровожден в свою палату, где его ждали унылые стены, аккуратно заправленная старая кровать с видавшим виды одеялом и десяток совершенно больных людей. Отныне они, а не арлезианские добрые люди станут обществом, в котором Винсент будет проводить все время.

– Гидротерапия, мсье Винсент, – говорил Пейрон, – это то, что необходимо вам помимо лекарств. Погружение в воду, в среду, из которой вышла жизнь, вытесняет из больного рассудка спазмолитические порывы к страданиям.

– Просто удивительно, – шептал Винсент, в очередной раз садясь в ванну под пристальным взглядом сестры, – сколько людей знают лучше меня, что может вытеснить из меня страдания.

Комната Винсента напоминала ему гигантских размеров гроб, который по мере ненадобности населяют закончившими свой жизненный путь людьми. Десять квартирантов уже получили сюда ордер на жительство. Только что выписали документ и ему. Винсент молча пил воду, оглядывая жалкий интерьер и рассматривая больных, и думал о том, сколько еще пассажиров должны сесть в этот поезд, чтобы тот тронулся и помчался в преисподнюю.

Целыми днями соседи Винсента занимались своими делами. Анатоль, бывший портной, сидел сутками напролет на своей кровати, смотрел то на одного соседа, то на другого, понимающе улыбался и не отводил взгляда от окружающих. На его скулах постоянно играли желваки, и в адрес каждого по очереди слышалось решительно-обезоруживающее: «Сегодня ночью ты умрешь». В первый же вечер это было обещано и Винсенту, и до самого рассвета тот не смыкал глаз. Наутро он выглядел нездоровым, а в обед спросил единственного в комнате более-менее нормального человека, старика Жюва, есть ли смысл относиться к угрозам Анатоля со всей серьезностью. Бывший печник устало поскреб щеку и произнес таким голосом, словно испытывал неимоверную усталость от необходимости повторять одно и то же по сто раз на дню:

– Жена этого придурка пять лет назад наставила ему рога. Он полгода искал – с кем. Не нашел. Но пообещал найти, даже если ему придется сделать это в аду. И вот он здесь, а поиски все никак не увенчаются успехом. В связи с этим он обещает смерть всем. Настала ваша очередь.

– Но я ни разу не видел его жену… – пробормотал Винсент.

– Кто знает, кто знает, – проговорил вполголоса Жюв и посмотрел на него таким подозрительным взглядом, что у Винсента потемнело в глазах.

За ужином портной пообещал убить Себастьяна, бывшего плотника, ночью приговорил еще троих, а утром под его подозрением оказался Жюв. Винсент успокоился и больше об этом не тревожился.

Ему казалось, что он оказался в какой-то вязкой массе. Она едва шевелилась, и тот, кому приходило в голову попытаться выбраться из нее, увязал еще сильнее. В первые дни желания взять в руки кисть у Винсента не было. Ящик с красками, чистый холст и мольберт лежали в комнате дежурной сиделки, и они могли бы быть выданы ему без промедления, попроси он об этом. Это было одно из условий, которое выставил Винсент при переезде из больницы в Арле. Его краски должны быть при нем, и в минуты, когда ему не становится дурно, он имеет полное право писать. Но дни шли, а желание расправить на подрамнике холст не появлялось. Часами стоя у окна и глядя на восхитительные пейзажи, которые еще месяц назад заставили бы его задохнуться от восторга, он понимал, что переживает он как раз те минуты, когда ему дурно.

Чтобы не смотреть на украшенные стекляшками глаз безжизненные лица, Винсент часто выходил во двор больницы. В Арле дворик напоминал тихую заводь, и судить о жизни можно было, только наблюдая за полоской света, отживающей свой короткий век на стене здания. Аккуратные клумбы и подстриженный газон успокаивали Винсента. Здесь двор напоминал заросший тиной пруд. Подпирающие небо сосны ушли вверх лишь для того, казалось ему, чтобы не видеть застывшего в ожидании конца света хаоса. Садовник за лечебницей числился, но каждый раз, выходя во двор, Винсент не понимал, в чем заключаются его обязанности. Под густыми сорняками и рослой травой с трудом угадывались очертания клумб, двор казался заснувшим, дом – брошенным на произвол судьбы, а его обитатели – тенями…

Несколько раз он пытался разговорить соседей и однажды даже увлекся, заговорив о Делакруа. Совершенно позабыв, где он находится и по какой причине, Винсент убеждал слушателей в изысканности манеры письма Эжена, в его стремлении к выражению чувств посредством игры полутонов… И когда его прошиб пот и он решил перевести дух, хлебнув из глиняного кувшина воды, то вдруг с удивлением обнаружил, что ни один из больных не увлекся его рассказом. Никто не восхитился Делакруа!

– Да видел ли кто из вас его «Ладью Делакруа»? – спросил Винсент и, не дождавшись ответа, пробормотал: – И «Женщину в белых чулках» тоже не видели?.. Господа, но в этом же суть женской беззащитности и величия…

– Я убью вас. Этой же ночью, – злобно проговорил портной.

Поставив на стол глиняный стакан рядом с глиняным кувшином, Винсент поднялся и, ни слова не говоря, вышел во двор.

– Как можно? – бормотал он, вышагивая по заросшей травой тропе и похрустывая гравием. – Как можно держать здесь людей, обещая излечение, но не давая им возможности дотянуться до лекарства?..

Запутавшись в этих мыслях, он не заметил, как узкая тропинка привела его к домику доктора Пейрона.

Доктор утюжил сорочку и посетителя заметил не сразу. Винсент стоял у окна и смотрел, как ловкие пальцы уже немолодого врача, словно пальцы пианиста, перебирают складки. Доктор придавал им необходимый для глажения вид, и Винсенту подумалось, что с той же старательностью, наверное, он подбирает ключи к душам своих пациентов. «Вот так же и я смешиваю краски, а Тео продает у Гупилей картины, Рулен сортирует почту, а Рашель натягивает чулки. Каждый старается изо всех сил, но не получается у меня одного. Неужто оттого, что только я нездоров?» Он еще раз прислушался к себе. Нет, писать не хотелось. Не было желания даже слушать ветер и смотреть, как неподвижные внизу и живые в кронах кипарисы царапают небо…

– Винсент?

– Простите, доктор, – очнувшись, быстро проговорил Ван Гог, – я шел к вам без ясно поставленной цели. Точнее сказать, я и не думал к вам идти. Ноги сами меня привели… – Винсент погладил подбородок и улыбнулся, изо всех сил стараясь придать своим словам разумное обоснование. – В другой обстановке только что сказанное мною вряд ли могло вызвать беспокойство окружающих, верно?

Пейрон оставил сорочку в покое и поставил дышащий углями утюг на чугунную, исполненную в виде подковы подставку.

– Будь вы тем, за кого себя пытаетесь выдать, вы бы об этом даже не подумали, верно?

Винсенту понравились слова Пейрона.

– За кого же я себя выдаю?

– Уже две недели вы пытаетесь выколотить из жизни правду о себе. Ваше дело – писать картины. Вместо этого вы погрузились в оценку окружающих вас обстоятельств. Немудрено, что при этом ноги ведут вас против вашей воли. Вы художник, Винсент, вы позабыли об этом?

– Неужели вы тот третий, кто считает меня художником?

Пейрон рассмеялся. Протянув руку, он схватил ладонь Ван Гога и не выпускал до тех пор, пока тот не влез к нему через окно. Проходящая мимо сестра с укоризной покачала головой, а Пейрон, стараясь, чтобы это видел и Винсент, приложил палец к губам и сделал страшные глаза. Сестра беззвучно рассмеялась, опять покачала головой, махнула рукой и поспешила по делам с корзиной чистого белья.

– Вы забавный человек, доктор Пейрон, – сказал Винсент.

– Я считаю вас художником, и я же забавен. Позвольте узнать имена двух оставшихся самых счастливых людей на свете.

– Это я и мой брат Тео.

Вошла жена Пейрона. Невыразительная женщина, ровесница Пейрона, кивнула головой и с лицом видавшей виды и оставшейся не впечатленной ими женщины удалилась.

– Она приготовит нам кофе, – заговорщически сообщил Пейрон. – Она из тех трех женщин, кто делает это безупречно.

– Кто же оставшиеся две?

– Моя умершая мама и Матерь Божья, – ответил Пейрон, поглядывая в дверной проем и вынимая из шкафчика бутылку. Рюмки он старался держать в руке так, чтобы те не звякнули. – Женщины привередливы, когда намечается мужской разговор. Ни одна жена не ушла на кухню в нормальном расположении духа, оставляя в комнате со спиртным мужа и его друга.

Винсент осмотрел помещение, в котором оказался таким необычным способом. Старые серые обои с выцветшим рисунком – какие-то в прошлом сиреневые, а теперь почти голубые цветы, – безликие офорты так шли к ним, не одно десятилетие бывшая в употреблении мебель и облезший пол. Видимо, Пейрон был из тех, кто совершенно равнодушно относился к условиям своего обитания.

– Вы не обидитесь на меня, – осторожно начал Винсент, – если я обращу ваше внимание на отсутствие в вашем доме жизни?

Пейрон внимательно посмотрел на Ван Гога.

– Мне кажется, ваша жена оставляла бы вас наедине с вашими друзьями с большей охотой, если бы в ее жизни присутствовали яркие цвета. Ей было бы не до вас, всю свою энергию она тратила бы на любование ими, наполняясь красотой и вдохновением все больше и больше.

Поочередно положив на края рюмок палец – чтобы не цокнуло горлышко бутылки, Пейрон налил себе и Винсенту. Кивнув на выпивку, он отхлебнул сам, пошевелил губами, впитывая букет, и после этого спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Оставьте в покое серый и сиреневый цвета. Ни один из них, ни сам по себе, ни в сочетании друг с другом не заявляет о желании здравствовать, – Винсент вскочил и прошелся по комнате. – Если бы об этом знали те, кто красил стены в нашей комнате! Ваш дом чахнет без картин, доктор. Позвольте слепящему зеленому, усыпляющему желтому хрому и пронзительному белому ворваться в вашу жизнь! Плесните фиолетового вина на эти стены и туда же – бордо! Разотрите краски своего существования, заправьте маслом жизнелюбия и сойдите хоть чуть-чуть – я прошу вас – с ума…

Пейрон заволновался. Он снова наполнил рюмки, но пить не стал. Оторвавшись от стола и выбросив в сторону руку, он зачесал назад спустившиеся на узкий, но высокий лоб волосы и испытующе посмотрел на Винсента. В комнате пахло жасмином, ветер вдувал его аромат сквозь распахнутое окно, наполняя тонким запахом весь первый этаж дома. Зажмурившись, Винсент вдохнул пьянящий чистотой воздух и улыбнулся.

– Вот сюда, да? – Пейрон, казалось, был занят только своими мыслями, но при этом он не сводил с Винсента внимательного взгляда. Отягощенный размышлениями, взгляд этот казался отрешенным. – Вот сюда я должен повесить картину. Как вы считаете?

Винсент пригляделся и закусил ноготь мизинца.

– Пожалуй, на другую стену, – сказал он, – здесь вы утяжелите атмосферу. На той стороне у вас половина всей комнатной мебели.

– Тогда куда?

– Рядом с этим окном, – и, развернувшись назад, Ван Гог уверенно ткнул пальцем в угол комнаты. – Я бы рекомендовал натюрморт. Побольше желтого хрома, вишневые тона с лазуритовыми… Да, – подумав, уверенно проговорил он. – Вид из окна уныл: сорняки, заполонившие двор, стволы сосен… Яркий натюрморт рядом с окном оживит пейзаж.

– Черт возьми! – Пейрон рассмеялся. – Вы правы формально, но картина в углу комнаты?..

– Если вы позволите выйти за пределы больничного двора, я написал бы вам картину, и вы, приложив ее к стене, убедились бы в моей правоте.

Глаза Пейрона вспыхнули, и он на мгновение обмяк.

– Минутку, Винсент… Как же я забыл! У меня есть картина! На прошлой неделе я привез ее из Арля!

Выйдя твердым шагом из комнаты, он хлопнул дверью. В комнате стало так тихо, что было слышно стрекотание кузнечика за высокой стеной приюта.

«Он там, на воле, – думал Винсент, имея в виду кузнечика, – может сам принимать решения. Он может познакомиться с понравившейся ему молоденькой кузнечихой и объясниться ей в любви… Главное, у него есть кому объясниться… Главное, что он может нравиться…»

Пейрон ворвался как ураган. В руке он нес яркое полотно в дешевой, но претендующей на изысканность раме, глаза его горели.

– Вот сейчас и проверим вашу правоту! – зайдя в тот угол, о котором говорил Винсент, он одним движением приложил картину к стене. Дрожа всем телом и шевеля пальцами, Ван Гог смотрел на яркое пятно на выцветших обоях.

– Это невероятно… – прошептал доктор. – Как вы поняли, что картина должна висеть здесь? Ведь вы же не видели ее!

– Мне не нужно видеть картину, я вижу панораму целиком. Поэтому, когда представляю вашу комнату, на заполненном моей фантазией полотне остается белое пятно. Это-то пятно я и заставляю поочередно необходимыми для меня формами и красками… Один из вариантов обязательно подойдет. Где вы купили эту картину?

Охваченный замечательным настроением, Пейрон аккуратно поставил раму на пол и прислонил к стене. Через несколько минут она должна оказаться на стене, придавая комнате жизнь. Услышав вопрос, доктор тихо рассмеялся и направился к рюмкам.

– Мазня ужасная, не так ли?.. – Рюмки приобретали цвет и тяжелели на глазах Винсента. – Хотел бы я посмотреть на руки мастера, что накладывал краски на этот холст… Я бы ни за что не приобрел эту картину, если бы не стечение обстоятельств. Пейте, Винсент…

Пригубив, Ван Гог поставил рюмку на стол.

– В прошлый вторник я ездил на консультацию к мэру Арля, знаете, эти вечные тревоги людей, которых всегда волнуют чужие проблемы… Мы обговаривали вопросы питания в приюте. Кстати, как вам стол, Винсент? – и Пейрон посмотрел на гостя.

– Благодарю, – Винсент посмотрел на свою рюмку и принюхался к доносящимся из кухни ароматам обжариваемой курицы, – хорошо. Так что с картиной?

Поправив воротник и разгладив на груди ткань, проявляя себя тем самым придирчиво следящим за своим внешним видом человека, доктор вздохнул. Видимо, история была одновременно и комичной, и драматической.

– Перед самым отъездом я зашел в кафе мадам Жину – вы ее должны знать, и там встретил лейтенанта Габриньи. Проигравшись в пух и прах, командир зуавов предложил мне полотно. Подумав, что десять франков из имеющихся восьмидесяти в кошельке все равно уже не сделают меня богатым, я забрал у него картину и расплатился. И вот три дня назад возница, приехавший из Арля с продуктами, сообщил мне трагическую новость. Габриньи мертв.

Сердце Винсента неровно застучало.

– Мертв?..

– Да, сценка из романов Жорж Санд. – Пейрон посмотрел на бутылку, раздумывая, не окажется ли лишним находящийся в ней остаток, и разлил вино по рюмкам. – Кто-то оскорбил проститутку, с которой Габриньи проводил последние вечера, и лейтенант вступился за ее честь… За честь проститутки.

– За честь женщины, вы хотели сказать?

– Как бы то ни звучало, дорогой Винсент, лейтенант французской армии проявил себя чудаком. Дуэли – удел нервных обитателей восемнадцатого столетия. Припудренные парики, наехавшее на ногу колесо кареты, недостаточно низкий поклон даме твоего сердца… Правда, после дуэли он повел себя как безумец. Стал кромсать саблей тело поверженного соперника. Его пытались остановить, но он убил жандарма, а после заколол себя кинжалом. Он повредился рассудком.

– Вам помочь повесить картину?

– Считаете, этим слепящим краскам можно доверять?.. Хотя… Любую смиренную скромность всегда украсит безвкусица. Если Клеопатра держала при себе уродин, чтобы подчеркнуть свою красоту, то почему этим ирисам нельзя быть здесь, чтобы указать на простоту вкуса хозяина дома. Верно?

– Безусловно, доктор. Вы позволите мне уйти?

Пейрон протянул Винсенту руку, и тот ее пожал.

Выйдя из домика, он быстро пересек двор и нашел во дворе заросший почти в человеческий рост сорняком угол. Там, сев на землю и прижавшись спиной к стене, Винсент заплакал. Ему хотелось сделать это еще в доме Пейрона, но он сдержался.

– Жизнь уходит… Она протекает сквозь пальцы… Сколько мне осталось? – тридцать? десять? пять?.. Сколько потрачено сил, сколько снов прошли мимо… Зачем я? – он посмотрел по сторонам блестящими от слез глазами. – Для чего она меня родила, что думалось ей и отцу в тот момент, когда доктор поднял меня, сияющего кровью, и поднял над ее головой?

Он сидел до тех пор, пока не высохли ресницы. Потом поднялся и тяжелой поступью направился к себе. Он вошел в здание в тот момент, когда больных приглашали к столу.

– Кушайте, Винсент, – сказала сестра, на голове которой шапочкой сидела косынка, – вы отощали за последние дни. Почему вы не едите?

– Разве это можно есть? – откликнулся один из больных, с аппетитом поедая варево. – Это же просто невозможно запихнуть внутрь себя! – глухо выкрикивал он, ломая зубами кусок хлеба и ритмично вычерпывая ложкой суп из миски. – Сколько недель эта рыба лежала на солнце, прежде чем оказаться на нашем столе?

Взяв из огромной чашки кусок хлеба и подтянув к себе стакан с чаем, Винсент подумал о том, что на помойках Арля он питался действительно с большим удовольствием. Жалобы на продукты в приюте Павла Мавзолийского от родственников пациентов сыпались градом. Мясо с душком, крупа и макароны с насекомыми, слежавшийся чай уже давно были предметом обсуждения, но дело всякий раз заканчивалось ничем, стоило только доктору Пейрону съездить в Арль. В Сен-Реми поддержки доктор не имел, но и не подвергался обструкции. В связи с этим ему оставалось только найти поддержку, что он и делал, приезжая к мэру Арля со скромными подарками.

Винсент судорожно проглатывал хлеб, запивал его отдающим полынью чаем и смотрел в окно. Там, словно расставленные видящим будущее садовником, в полном беспорядке стояли сосны. Они словно уперлись в небо распустившимися кронами и расплывались в дымке опускающейся на долину жары. Деревья играли волнами испарений, и кора их казалась Винсенту живой. Он видел тяжелое дыхание сосен и думал о том, что ритм биения их сердец совпадает с его внутренним ритмом.

Винсент посмотрел на свои руки. Они лежали на столе перед недопитым стаканом чая как лапы сфинкса, и Винсент вдруг потемнел лицом, представив, что желание взяться когда-нибудь за кисть к нему так и не вернется.

Он пришел в себя, когда понял, что происходит что-то неладное. Вокруг царила суматоха, какой никогда не наблюдалось во время обеда больных. Не понимая смысла происходящего, но возбудившись из-за общей суеты, за столом кричали больные. Некоторые, широко разевая рот, откуда вываливалась пища, орали громко. Они сидели за столом неподвижно и просто орали что было сил. Другие стучали ложками по столу, а старик Жюв невозмутимо пережевывал свой хлеб и смотрел в потолок понимающими глазами.

– Он опять упал, – сказал он, заметив взгляд Винсента.

– Кто упал? – пробормотал тот, удивившись так, что шевельнулись брови.

– Анатоль. Земля не держит этого человека. Он умрет прежде, чем накажет укравшего честь его жены ловкача.

Выбравшись из-за стола, Винсент направился туда, где царила наибольшая суматоха, – в прихожую столовой.

Жюв оказался прав. Плотное кольцо из сестер, окруживших незнакомого Винсенту доктора и откуда-то взявшегося священника, и целого хоровода пациентов приюта шевелилось и шумело. В центре этой пляски безумия лежал Анатоль, и ноги его сучили по полу в агонии.

Раздвигая руками зевак и стараясь не нарваться на персонал, который, несомненно, тут же выставит его вон, Ван Гог добрался до свободного пространства. Еще минута, и оцепенение доктора и сестер пройдет. И тогда больных тут же начнут вытеснять из прихожей, уговаривая и применяя силу.

Несчастный Анатоль поскользнулся, когда шел обедать. На ходу пообещав расквитаться со спрятавшимся в углу больным, он советовал ему приготовиться к страшной ночи, не сводил с него глаз, а сам шел к дверям, ведущим в столовую. Наступив на лужу пролитого кем-то супа, он потерял равновесие и упал. Когда он рухнул на пол, каменная колонна у входа засияла свежей кровью, и в глазах лежащего Анатоля появилось изумление. То изумление, которого ему так не хватало все эти годы…

Упав перед ним на колени, Винсент осторожно поднял голову больного и уложил себе на колени.

– Подите к черту отсюда! – прокричал, хватая его за плечо, доктор и обернулся назад: – Принесите мне камфары! Хотя какая тут, к чертям, может быть камфара, если у него череп раскроен…

Положив ладонь на лоб агонизирующего Анатоля, Винсент закрыл глаза и что-то забормотал. Голова его склонилась над умирающим, а окровавленная ладонь чуть дрожала…

– Pater noster, qui es in caelis… – шептали губы его.

– Патер ностер, куи эс ин целис… – разноголосым хором бормотали двое или трое стоящих рядом идиотов…

Убрав руку с плеча Винсента, доктор наблюдал, как ноги Анатоля теряют свою уверенность. Он посмотрел на пастора, тот показал ему ладонь, и доктор качнул головой…

– Et dimitte nobis debita nostra… – бормотал Винсент.

– Эт димите нобис дебита ностра… – гудели невпопад больные.

Анатоль тяжело дышал, но агония отступила. Приоткрыв веки и пытаясь рассмотреть мир, который обошелся с ним так жестоко, Анатоль закатывал глаза. Соленый пот резал их и выдавливал слезы. Анатоль смотрел на человека, остудившего его боль, но не видел.

Винсента уже там не было…

Он стоял на скалистом берегу, изо всех сил сопротивляясь ветру. Рассыпая веером мириады брызг, серое с изумрудным отливом небо с грохотом разбивалось о скалы. Ветер рвал с него одежды и сталкивал вниз, туда, где за скалистой грядой стыла податливая, иссушенная веками земля. Словно опасаясь, что в дикости разгулявшейся стихии Винсент увидит что-то, что покрыто тайной, ветер гнал его прочь, подальше от берега.

А Винсент, прикрывая глаза от соленых брызг, смотрел на небо. В освещенном лимонным светом луны неистовстве природы он видел каждое завихрение воздуха, различал его потоки, как различает дельфин стремительно мчащиеся в мутной воде косяки сельди. Сталкиваясь друг с другом, сшибаясь и потрясая все вокруг себя, потоки несли к берегу высокие волны, разбивали их, как хрусталь, о камни, сыпали осколками на берег, и Винсент жадно ловил ртом силу, приносимую с моря…

– Я вижу тебя! – кричал он, делая шаг вперед с таким трудом, словно в руках его была тачка, груженная углем. – Дай мне хоть глоток своей силы!.. Дай силы, чтобы я жил!.. Или забери к дьяволу, раз господь избегает меня!

Винсент вялой от холода рукой развязал тесемки на шее, и плащ, словно мокрая простыня, хлопнув в руках невидимой прачки, улетел куда-то в ночь. С треском рванув в разные стороны лацканы, Ван Гог скинул камзол и остался в белоснежной рубашке. Хлеща его, ветер размазывал шелк сорочки на груди и, забираясь под воротник и меж пуговиц, надувал ее пузырем на спине.

– Возьми и будь ты проклят тысячу лет!.. – теряя голос, кричал Винсент, расставив руки и ища свое распятие.

Рухнув на колени на сияющие свежестью камни, Винсент, не опуская рук, склонил голову.

– Дай силы…

Он не чувствовал ни голода, вечного спутника своего, ни слабости, окутавшей его последние месяцы.

Глава XI

Голландец снова вспомнил тот день, когда много лет назад был вызван директором училища. И как на следующее же утро, во время рисования с натуры, преподаватель выхватила из его руки кисть.

– Ты недостоин этого предмета, – стараясь говорить тихо, быстро произнесла она.

Голландец был удивлен и огорчен. Ему казалось, что роскошное женское платье середины восемнадцатого выглядело бы куда убедительнее, если бы его подол был оторочен не белыми рюшами, а неаполитанскими розовыми. Десять будущих художниц стояли за мольбертами в зале краеведческого музея, и каждая из них, изо всех сил стараясь не оказаться в поле зрения Лидушки, как с ненавистью звали ведьму, шуршала кистями по холсту. В оглушительной тишине зала музея шорох этот чудился Голландцу взмахами нескольких летучих мышей, пытающихся вслепую забиться в щели под потолком.

– Ты никогда не станешь художником!

И тогда Голландец опустил дрожащие пальцы в разноцветные масляные пятна. Стремительно смазывая краску с палитры, смешивая ее и находя нужный оттенок, он дописал картину пальцами.

«Ты никогда не станешь художником», – звенело в его голове.

Смотрительница зала, ветхая, видавшая дореволюционные виды старушка, добралась до мольберта Голландца и, не стараясь говорить тихо, произнесла:

– Боже, какое чудо.

– Это чудо? – шагнув за мольберт и продолжая сжимать кисть Голландца, воскликнула Лидия Николаевна. – Это безвкусица не желающего учиться человека!..

Голландец на всю жизнь запомнил, что случилось потом. Всегда тихая и молчаливая старушка вдруг выпрямилась и, не скрывая бушующего в глазах ее огня, стала выше ростом. Стан ее распрямился, руки налились силой, и, когда она обхватила ими свою талию, Голландец с необъяснимым ему в ту пору изумлением заметил, что у старухи есть грудь.

– Вам ли говорить такое ученице Коровина, сударыня?

Был бы Голландец способен издавать звуки, он бы онемел.

– Что вы сказали? – свистящим шепотом уточнила Лидия, за которой давно водилось прозвище Ведьма.

– Я сказала, что не вам со мной спорить! – прокатилось по залу и застыло под его куполом. – Этот мальчик спущен сюда с Олимпа. Скорее всего богам надоело быть свидетелями чудес, которые не в силах творить даже они. Зависть, сударыня, худшее из качеств богов!

Это было очень похоже на истину. Маленькая, тщедушная старушка произнесла слово, которое отвечало на все вопросы. И уже на следующий день она не вышла на работу. Директору музея не удалось убедить райком партии даже тем аргументом, что восьмидесятилетняя старуха выжила из ума и партия не должна бросать в беде беспомощных людей. Кто-то там, наверху, проявил человечность, и старушке было предложено место уборщицы. Но больше в залах музея Голландец ее не видел. Это означало, что милость не была принята.

Через две недели Голландец выяснил, где она живет, и вечером, после занятий, набив карманы леденцами, направился в гости. Двухэтажный дом на четыре хозяина стоял на другом конце Задольска. Смешав изношенными ботинками грязь двух окраин, Голландец поднялся на второй этаж и позвонил в дверь.

– Вы грязны, сударь, как бурлак, – невозмутимо заметила старуха и жестом пригласила Голландца внутрь. Казалось, она даже не была удивлена его визиту.

Странное дело: в этой квартире Голландец не ощутил привычного для жилищ пожилых людей запаха слежавшегося в шкафах постельного белья и кефира. Прежде, бывая в таких домах, да и сейчас, проживая на квартире бабки-уборщицы, он рисовал атмосферу таких помещений, напирая на неаполитанскую оранжево-желтую. Сейчас же, переступив порог, он мгновенно ощутил силу зеленого кобальта. И свет ударил ему в глаза, когда он оказался в комнате….

На всех стенах висели картины. Их рамы могли соперничать своею скромностью с рамами Толстого и Горького в кабинете литературы, но несколько из картин были обрамлены золотом, сказал бы Голландец, если бы ему до этого хоть раз довелось увидеть такое количество желтого металла.

Он стоял, сжимая кулек все сильнее и сильнее. И из него на пол, по одной, падали леденцовые конфеты. Он не обращал на их каменистый стук никакого внимания. Голландец ничего не слышал, кроме шума в голове, и ничего не видел, кроме картин.

– Юноша, вы обезумели? Зачем вы беззубой бабке принесли леденцы?

Оторвавши взгляд от стены, Голландец спохватился и протянул старухе кулек. Все сейчас происходило вопреки времени и образам в нем. Словно выхваченные из потока реальности ирреальные мгновения на полотнах…

– Вас так чарует импрессионизм?

Голландец кивнул.

– Я напою вас чаем.

Голландец еще раз кивнул, на этот раз смущенно.

– Я завтра умру, юноша, – произнесла старуха после второй чашки чая, – поэтому будем кратки. Вам нужно отыскать Головина.

После первой порции информации вторую он воспринял не сразу.

– Отчего вы все молчите, зимородок?

Сковавшие его рот годы никак не могли победить его врожденную способность, и поэтому Голландец всегда, когда был изумлен и ему не хватало времени вспомнить, что склонен к немоте, начинал шевелить губами. Покачав головой, старуха поднялась и направилась к комоду. Через минуту перед Голландцем лежала ученическая тетрадка в клеточку, в которой не хватало нескольких листов, и шариковая авторучка за тридцать пять копеек.

– Я иногда краду отсюда листы, чтобы написать письмо сыну, – сообщила старушка, усаживаясь и поднимая блюдце с чаем. – Вчера снова писала. Рассказала, как со мной обошлись. Да заодно и попрощалась.

«Почему ваш сын не заберет вас к себе?» – быстро набросал на листке Голландец и показал старухе.

Найдя на груди пенсне, она освободила запутавшийся в оборках платья шнурок, прочла и снова занялась чаем.

– Он не может этого сделать.

«Он не может приехать, даже когда вы попрощались с ним?»

– Он умер десять лет назад от сахарного диабета.

Если бы не картины на стенах и стол в углу комнаты, на котором лежали несколько чистых, состарившихся вместе с хозяйкой палитр, если бы не несколько десятков лежащих, как стволы на лесоповале, кистей, Голландец непременно решил бы, что имеет дело с сумасшедшей. Иначе как объяснить ту схватку с Ведьмой в музее, сообщение о завтрашней кончине и письмо сыну, который умер в семьдесят шестом году?

– Человек обязан с кем-то общаться, иначе перестанет быть человеком, – сказала старуха, перебирая на пальцах перстни, которые никогда не носила в музее. – Одиночество, милый друг, – это когда некому рассказать свой сон. – Помолчав, она словно вынужденно добавила: – А ведь я знала, что ты явишься.

Голландец поднял брови.

– Ты не такой, как все. Не лучше и не хуже. Просто – другой. Объяснил бы кто-нибудь старой дуре, как можно писать четырьмя пальцами…

Голландец посмотрел на руку. Он вспоминал об отсутствии пальца на руке, только когда перехватывал кисти маленького номера. Они выскальзывали из его больших рук.

– И, бог свидетель, как хотела бы я посмотреть на полотно, написанное твоей пятерней.

Об этом Голландец вообще никогда не задумывался.

Несколько мгновений она не отрывала изучающего взгляда от лица Голландца, а потом вдруг обронила:

– А быть может, он у тебя был лишний, и Господь отнял его у тебя, а, мальчик?

Голландец почувствовал непреодолимое желание вернуться в плохо нагретую комнату старухи на другом конце города. Здесь все было на удивление неправильно. Необоснованный запах свежести, необъяснимость яркого, почти праздничного света из обыкновенной лампочки в шестьдесят свечей. И, наконец, цвета. Все предметы в этой квартире словно опрыскали водяной пылью – Голландец видел их цвет до самой глубины. В мир, который ему сейчас хотелось поскорее покинуть, он знал, ему захочется вернуться завтра же.

– Вот адрес Головина. – Старуха, закончив разглядывать Голландца, написала что-то на листке и вырвала его из тетради. На обратной стороне она стремительным почерком набросала несколько фраз. – Ты найдешь его и скажешь, что от Беловой. Впрочем, я там все написала. А теперь спеши домой, юноша, и да пребудет с тобой бог.

Поднявшись, она протянула ему руку.

Он взял ее и почувствовал тепло. Невидимая сила проникла в его руку и растопила холод ладони.

– Эту руку целовал сам Коровин, юноша. – И Голландец познакомился с улыбкой старухи. Он не мог объяснить, зачем это сделал, но вдруг наклонился и поцеловал тыльную сторону ладони.

«Я приду завтра к вам, можно?»

Отложив тетрадь, старуха кивнула и погладила его по голове.

– У тебя есть девушка, мальчик?

Он покачал головой.

– Ты спрашиваешь, зачем? – удивилась старуха, снова вглядываясь ему в лицо. – Человеку нужно обязательно любить. Впрочем, когда это случится, ты не заметишь.

Она смотрела, как он, стыдясь и пряча одну ногу за другую, завязывает не однажды разорванные и связанные шнурки на потрепанных грязных ботинках.

– Принеси мне завтра ирисы.

«Ирисы?» – Голландец ошеломленно поднял брови.

– Я очень люблю ирисы, юноша. Меня зовут Ирида Максимовна. Тебе это о чем-то говорит?

Голландец покачал головой.

– Ирида – богиня, посланница богов с Олимпа. Она сходила по радуге на землю, поэтому слово «ирис» в переводе с греческого означает «радуга». Теперь понял, бестолковый юноша?

Голландец поднял голову и из прихожей проник взглядом в комнату. Та часть ее, что была видна из проема двери, продолжала светиться ярким светом.

Поднявшись, он вздохнул, изобразил ладонями маленький фейерверк и снова вздохнул, разведя руки в стороны.

– Я знаю, что они давно отцвели… – Она хитро прищурилась, отчего ее лицо покрылось сеткой морщин. Протянула Голландцу сложенный вчетверо листок из ученической тетради и пробормотала: – Ирисы можно украсть в холле ботанического сада…

Потрясенный до того, что пронизывающий ветер и секущий глаза дождь он почувствовал лишь перед домом, Голландец решил к старухе больше не ходить. Но утром, едва почувствовал себя в новом дне, понял, что пойдет. Ему нужен был проникающий в него свет. Запах свежести, в котором присутствует едва ощутимый привкус масляных красок, пропитанные светом предметы в квартире, голос старухи и ее уверенный взгляд. Едва дождавшись окончания занятий, он пошел к ботаническому саду и по дороге думал, почему такой силой наполнены глаза этой женщины, такой энергией, и почему так ярко выглядят они рядом с непримечательными глазами Ведьмы.

Срезав перочинным ножиком три ириса так осторожно, что даже не стряхнул с них росы, Голландец понял почему. Ведьма боялась цвета. Он не вселял в нее жизнь. Оттого ее глаза были не приучены к свету. Откуда взяться ярким цветам в ее взгляде, если она никогда не нанесет хром на картину, не заглушив его предварительно охрой… Цвет не впитался в ее взгляд, он не поселился в глазах…

Он пришел к старухе, когда та уже лежала в гробу.

– Ночью, ночью умерла, – отгоняя Голландца как муху, торопливо объяснила ему одна из бабок в квартире. – Неча здесь ходить, тревожить… Картины она музею отписала, квартира государственная. Так что неча.

На третий день ее хоронили. Он не пошел на занятия. Когда могильщики зарыли гроб и шесть бабок – вся прощальная процессия, разбрелись по домам, сам не понимая зачем, он просидел у могилы до обеда. А потом положил на пахнущий пашней холмик три завядших ириса и, подняв воротник куртки, ушел.

Три ириса пролежали на могиле до вечера. И вскоре цветки один за другим утащил ветер.

* * *

Он потерял cто двадцать минут бесценного времени. Куда ехать? Мысли двигались только в одном направлении – Лебедев. Ну не может, не может никто больше взять картину! Слова капитана подтверждали правильность хода его мыслей. Все похоже на дело рук Лебедевых прислужников. В тех двух, что встретили его у Большого, безошибочно угадывались пенсионеры от Конторы. Ближе к закату карьеры сотрудники госбезопасности любят обращаться в советников по вопросам безопасности тех, кого на подъеме карьеры давили как кроликов. И вели эти пенсионеры Голландца по Москве профессионально – не придерешься. Не к кому. И не к чему. Ни картины, ни пенсионеров.

Телефон подал голос и завертелся на пассажирском сиденье. Соня?

Он схватил трубку и в запале выдохнул:

– Да?

– Как дела, оформитель?

Не веря своему уху, Голландец посмотрел на экран. На нем высветились какие-то цифры, он впервые видел их сочетание, но голос узнал сразу. Этот вальяжно-мычащий, как у начальников районных ГИБДД, голос принадлежал сотруднику военкомата – поздней любви Сониной мамы. Мерцающему мужу, как окрестил его после первого же знакомства, догадавшись, что к чему, Голландец.

– Вот те раз. Здравствуйте. Так неожиданно.

В трубке отчетливо чувствовался запах перегара. Перед тем как позвонить, подполковник хорошо заправился. И чувствовал себя поэтому так же уверенно, как в квартире, в которую Голландец с Соней иногда прибывали на званые обеды.

– Ты где едешь?

– А почему вы решили, что я еду?

– Не пудри мне мозги. Кафе на Ленинградском знаешь?

Он произнес это таким голосом, что можно было смело заподозрить в подполковнике завсегдатая ночных клубов.

– Вы Ленинградский хорошо представляете? – спросил Голландец.

– А что?

– Ничего. Вы что хотели-то? Я сейчас немного занят.

– Подождет твоя занятость. Приезжай в кафе на Ленинградский. Сейчас. Это тебе нужно, а не мне, – и отключился.

«Не может быть…» – вяло тянулось в голове Голландца. Было трудно поверить, что этот человек имеет какое-то отношение к «Ирисам». Ожидать от подполковника можно было чего угодно, но только не причастности к картине. Голландец рассеянно хмыкнул. Хорошо хоть название кафе успел сообщить, перед тем как кнопку нажать.

И вдруг под сердце, если оно у Голландца было, заползла отвратительная липкая тревога. Он нажал на телефоне кнопку вызова дважды.

– Что? – словно разговор и не прерывался, бросил военком.

– Картина у тебя?

Долгое молчание могло свидетельствовать о многом. Что подполковник наливает. Что слушает инструкции. Или обдумывает ответ, хотя непонятно, что тут обдумывать. Или «да», или «нет».

– Я спрашиваю на тот случай, если ты уснул, – картина у тебя?

– Ты чего хамишь, щенок?.. Ты кому тыкаешь? Я тебя в порошок, если захочу… Ты в тот дом ни шагу больше!..

– Хорошо, хорошо… Простите, я просто занервничал и забылся…

– По морде дам и…

– Я прошу прощения. Мне нужно думать, с кем разговариваю… Через четверть часа буду. – Голландец прикинул и добавил: – Через пятнадцать минут.

«Картина у него. Он слишком долго думал. Но один ли?»

Голландец ехал в среднем ряду, и мысли его после небольшого потрясения выстраивались в ровные ряды. Лебедеву нужны «Ирисы». Он уже достаточно безумен, чтобы отдать приказ лишать жизни всех, кто связан с этим делом. Но для того, чтобы ликвидировать Голландца, не нужно использовать военкома. Если только Лебедев не решил убить двух зайцев одним выстрелом и в одном месте.

«Но это хлопотно. То, что мерцающего мужа они впрягли в дело поиска картины, – это уже ясно. Не сам же он додумался этим заняться».

Выезжая на Ленинградский, Голландец рассуждал уже так:

«Безумный Лебедев вслед за мной отправляет своих людей. Он боится, что я найду картину, но не верну. Потом что-то случилось, и он уже уверен в том, что «Ирисы» у меня. Так где же я все-таки наследил?.. В этой уверенности он направляет ко мне двоих дуболомов с задачей изъять картину, а меня пришить. Иначе зачем ножи?.. Параллельно меня обхаживает капитан. Метод двойного контроля. Но капитан сплоховал, сплоховали и дуболомы. Нужно снова искать ко мне дорогу. И пенсионеры быстро вычисляют мерцающего мужа… Чем они его взяли – неизвестно, скорее всего деньгами…»

На этом его рассуждения закончились. Как только он дошел до финала, Голландец понял, что картина у подполковника. Только Лебедев об этом еще не знает. Значит, холст из «Фокуса» у дома Храмова вынимали не люди Лебедева. Холст вынул по их заданию этот старый пень. И сейчас, не имея даже на молекулярном уровне представления, с чем связался, с кем и чего это может ему стоить, он решил поторговаться. Кажется, это называется двойной игрой. Представление о цене полотна у него смутное, он описал бы цену так, спроси его кто-нибудь об этом – «очень дорого». А сколько дорого – десять тысяч долларов, сто или миллион, – это ему нужно уточнять.

Еще сутки назад, сидя перед «Ирисами» в мастерской, Голландец прикидывал и так, и эдак, судил, рядил, листал сводки торгов и справочники Сотбис и Кристи и в конце концов пришел к выводу, что ближе к оценке картины был все-таки Жданов. Картина могла быть выставлена в Лондоне с начальной ценой в восемьдесят пять – девяносто миллионов фунтов. А вот за сколько ее купят потом, когда впервые взлетит над столом молоток… Этого предугадать он не мог. Видел бы Голландец будущее, поволок бы капитана в подвал вместе с холстом.

Так что подполковник рассчитывает получить с него какие-то деньги. Если так, то он и близко не стоит рядом с истиной.

Но неужели «Ирисы» у него? Предположение было настолько фантастическим, что Голландец даже рассмеялся. Как же все-таки неисповедимы пути господни… И почему не проходит эта отвратительная тревога в груди?..

Ведь он все разложил по полочкам, все просчитал. Почему тревога не уходит?..

Он уже подъезжал к кафе. Уже видел название и высматривал место для парковки. Думал, как ставить машину, чтобы обеспечить себе мгновенное исчезновение.

Десять минут назад он бросил «Фокус» за квартал от входа и пришел пешком. Разглядывал, посасывая леденец, столик, пытался проследить взгляды подполковника, изучал места, куда они были направлены. Сквозь стекло ему было видно каждое движение мерцающего мужа. Но ничего, ни движение губ, ни моргание, ни движение плеч не указывали на то, что он в кафе со спутниками. Подполковник в течение семи минут добросовестно складывал о себе мнение как о человеке, который на важные встречи приходит в одиночку. Если бы его вели и он находился сейчас под контролем и не знал этого, то не он, а другие выдали бы свое присутствие. Подполковник мог не смотреть на тех, с кем пришел. Но они не могли не глядеть на него. Закон Мэрфи. Если у Мэрфи вообще есть такой закон. Должен быть.

Он вернулся к машине и теперь подъезжал к кафе.

И вдруг его словно отшвырнуло от руля на спинку. Неведомая сила ударила по педали тормоза, и Голландец качнулся вперед, едва не ударившись лбом о рулевое колесо. Он оглянулся бы непременно, чтобы увидеть, кто ударил «Фокус» сзади, если бы не был уверен, что аварии нет. Змея в груди свернулась в тугую пружину и резко развернулась.

Вывернув до отказа руль, он вдавил педаль газа в пол. Развернулся на месте, оставив на асфальте две полосы, и помчался мимо кафе по Ленинградскому проспекту.

Губы сохли, словно он гнал кабриолет по автостраде. Он облизывал их, судорожно морщась, когда на пути возникали светофоры. Он ехал бы и на красный, если бы оказывался у светофоров первым…

У подъезда «Фокус» развернуло из-за резкого торможения, Голландец выскочил из салона и даже забыл захлопнуть дверцу.

«Ну, быстрее, быстрее…» – твердил он в кабине лифта.

Когда двери распахнулись, он поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но тут же медленно опустил ее, когда стало ясно, что дверь прикрыта, но не заперта.

Он вошел в прихожую и среди череды знакомых запахов уловил один чужой. В его квартире сейчас не было ни одного живого чужого существа, он знал это, он чувствовал. Но был запах, и запах уверял, что чужой здесь побывал.

– Соня, – негромко позвал он.

Звенящая тишина оглушила его. Так тихо в квартире не было даже тогда, когда Соня уходила на работу.

Соня!

Он прошел в коридор и шагнул в гостиную.

То, во что она превратилась, лежало посреди комнаты.

Он опустился сначала на колени, а потом на локти.

– Соня…

Голландец, стоя на четвереньках и опираясь на локти, поднял свои ладони и вгляделся в них. Они дрожали, словно ничего не весили и трепетали на ветру.

Он простоял так, разглядывая лицо девушки, долго, неимоверно долго. Глубокий, протяжный вой вырывался из него, но глох за стиснутыми зубами и превращался в мычание.

Сколько он потом просидел на полу, подняв лицо и закрыв глаза? Он мог бы сказать, что сутки. А потом передумать и ответить, что минуту. Он потерял возможность ощущать время. Он чувствовал только скорость и расстояние. Его несло, кружило по комнате, и в конце концов, не выдержав этой сумасшедшей гонки, он завалился на бок.

Его привел в чувство телефон.

Выпав из кармана, он лежал теперь рядом с лицом Сони и равнодушно испускал переливчатые трели.

– Да… – прохрипел Голландец, не открывая глаз. Решив, что в это мгновение мог и не произнести ни звука, он повторил так же тихо и так же неотчетливо: – Да.

– Что – да? Ты что себе позволяешь, щенок? Сколько мне здесь еще сидеть?

– Прошу прощения… Извините, ради бога… Я в аварию попал…

– Да мне плевать, куда ты попал! Ты попадешь еще хуже, если я здесь просижу еще десять минут!..

– Я сейчас расплачусь с потерпевшим, отвяжусь от ментов и приеду. Я прошу простить меня.

– Быстрее давай.

Голландец открыл глаза, повернулся к Соне, пригляделся и увидел среди того, что лежало посреди комнаты, телефон. Он не заметил его, потому что трубка была розовой. Соня любила розовый цвет и говорила, что дочь, если она у нее когда-нибудь будет, наряжать станет только в розовый цвет. Цвет любви и благополучия.

Голландец вынул из кармана платок, обернул им палец и нажал на кнопку вызова. Последним высветился его номер.

«Она звонила, когда я говорил с Черкасовой».

Он пригляделся к списку появившихся номеров. Предпоследним значился номер с уже знакомой комбинацией цифр. Между последним и предпоследним звонком уместилось шесть минут.

«Он позвонил ей, когда подошел к подъезду. Через шесть минут Сони не стало. Перед тем как впустить его, она набрала мой номер. Но я ей не ответил».

Он вошел в кухню и нашел то, что искал. На полу, под столом, лежал самый крупный нож из кухонного набора. От рукоятки до кончика лезвия он был покрыт черной коркой застывшей крови.

Он очень хотел взять этот нож. Он едва справился с желанием поднять его. Но не стал. Пора просчитать все, что в этой квартире произойдет несколькими часами позже.

Голландец открыл дверцу настенного шкафчика и размотал бумажное полотенце.

«Протереть только ручку двери. Больше ничего».

Он прошел к нише, разыскал пару замшевых мокасин и с ними в руках вышел из квартиры. В машине переобулся и поехал, уже никуда не торопясь, в кафе.

Первая кроссовка вылетела из окна «Форда» на въезде на Ленинградский. Вторая выпала из машины в пятистах метрах от кафе.

– Ты кто такой, что заставляешь меня ждать?

– Простите. Так получилось…

– Садись. И слушай! – Подполковник выбил из-под стола для Голландца стул.

Он покорно сел и уставился в пол.

– Вот так и открываются глаза, – процедил мерцающий муж. – Так бы и думал, что в клубе наш мальчик работает. А добрые-то люди подсказали, наставили на путь истинный. Объяснили! Рассказали, где наш художник-оформитель денежки зарабатывает. Сколько накопил-то уже, щенок? Правду от кого прячешь?

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Голландец и поднял глаза.

– Я вот тебе сейчас… – Подполковник дотянулся и ткнул Голландца кулаком в лоб. – Ты с кем шутки шутить надумал? – Оглянувшись, он положил локти на стол и, двигая челюстями, словно пережевывая плохо прожаренный кусок мяса, тихо процедил: – Значит, так… Сто тысяч долларов мне отдашь сегодня, сто – завтра. И каждый месяц будешь приносить по десять.

– А как же Соня? – спросил Голландец. – Как же мне тогда ее содержать?

– Вам хватит, – подумав, ответил военком. – Потом накопишь. А мне отдашь сейчас. Почему про картину не сказал?

– Про какую?

– Про «Ирисы»?

Голландец почесал мочку уха.

– А картина здесь?

– Какая разница, здесь или не здесь? Я спрашиваю, почему не сказал? Чужую вещь толкнуть хотел? Нехорошо. Нехорошо с дядей Игорем не делиться.

– Разница большая. Зря вы ее из машины умыкнули. Я на вечер договаривался с человеком, а теперь, выходит, зря договаривался. Полмиллиона баксов были почти в кармане. Отчего бы не поделиться, если вы дадите обещание хранить обет молчания?

Военком побагровел, его брови выразительно зашевелились.

– Обет молчания?.. Адрес человека и имя.

– Ну да. Зачем тогда я вам нужен?

– А ты мне и не нужен, урод. Адрес и имя, иначе… – Подполковник поднял руку, делая вид, что от удара его останавливает только публика вокруг.

– Есть проблема. Он ведь картины у прохожих не скупает. У него не пункт приема произведений искусства. Ни с кем другим, кроме меня, он разговаривать не станет.

Подполковник выбрался из-за стола, пола его пиджака зацепилась за спинку стула. Но прежде чем она легла на место, Голландец успел заметить кобуру.

– Вставай. Едем сейчас. Где он живет?

– Встреча у нас через полтора часа в Тропаревском парке.

Подполковник задумался. Решив, что времени достаточно, смахнул со стола пачку сигарет и бросил тысячную.

– Ты на машине?

– На машине…

– Но если полотно не с вами, то нужно поторопиться, чтобы его забрать. Нас будут ждать не больше четверти часа. – Подумав, Голландец уточнил для непонятливых: – Зазор не больше пятнадцати минут.

Военком развернулся и, даже не сомневаясь в том, что Голландец последует за ним, направился к барной стойке. Махнул парню в жилетке и при бабочке, и тот вынул, подбросил на руке и протянул, держа рулон за один конец, завернутую в газету месячной давности картину. Сунув ее под мышку как глянцевый журнал, даже не глядя на Голландца, военком вышел на улицу.

Подполковник был абсолютно прав в своей уверенности. Не было того препятствия, которое помешало бы теперь Голландцу идти за ним. Ничто, ни при каких обстоятельствах его бы не остановило. Он шел следом и невыносимо тяжелым взглядом давил на сытый, мощный затылок военкома.

* * *

Они оставили машину на платной парковке и вошли в парк, то касаясь плечами друг друга, то сходясь и снова расходясь в стороны. Когда в кармане Голландца зазвучал телефон, подполковник сделал в его сторону несколько торопливых шагов, чтобы не пропустить ни слова из предстоящего разговора.

– Я слушаю, – равнодушным голосом произнес Голландец.

– Это я, – раздался женский голос, и он узнал Черкасову.

– Я слушаю.

– Яйца нет.

– Хорошо. Все, что я говорил вам, остается в силе.

Она отключилась. Подполковник старался находиться к трубке настолько близко, что Голландца мутило от запаха из его рта. Смесь водки, виски (в кафе, вероятно, шиканул) и селедочного салата заставила расцвести совершенно непереносимое амбре.

– Уже минут через пять, – сказал Голландец, продолжая держать трубку рядом с ухом. – Да. Все со мной.

– Спроси о деньгах! – потребовал военком.

– Деньги с вами? Хорошо, – и Голландец спрятал телефон в карман.

– С ним? – уточнил подполковник.

– Это серьезный человек. Ни разу еще не подводил.

– Хорошо, – утвердительно заявил военком и поправил узел галстука. – Далеко еще?

– Пришли, – произнес Голландец, остановился и некоторое время смотрел себе под ноги. Потом поднял взгляд и тяжело посмотрел на военкома. Глаз его не было видно из-под бровей. – Это произойдет здесь. На этом месте.

– Здесь? – Подполковник стал осматриваться. Ноздри его раздувались, лоб блестел от пота. Переполнявшее сердце возбуждение рвалось наружу, не стесняясь правил приличия. – Полмиллиона долларов. Это же пятьдесят пачек, если сотенными. Почему он не боится ходить в таком малолюдном месте?

Голландец опустил руку в карман джинсов и улыбнулся:

– Люди – очень противоречивые существа. Один с сумкой денег по парку ходит, другой средь бела дня режет дочь женщины, с которой живет.

Военком сунул руку за пазуху, и в этот момент Голландец выбросил вперед свою.

Военком отступил на шаг назад. Так отступают от удивления, получив по лицу от того, кто, казалось, не способен ударить вообще. Он изумленно посмотрел на Голландца, потом на свою грудь. Не доверяя ощущениям, сунул руку за отворот пиджака. Рука в одно мгновение окрасилась красным.

– Что ты сделал, художник?.. – Военком держался за рукоятку торчащего из груди ножа. – Ты убил меня…

– Еще нет. Я не мог совершить такую глупость. Только не вынимай нож. Как только ты это сделаешь, кровь хлынет из раны. Тогда протянешь ноги. Сразу. – Голландец подошел и вынул из его кобуры пистолет. Не глядя, одним движением. – Как сильно ты хочешь жить, Игорек?

– Щенок… Удавлю!..

– Не обостряй и без того непростую ситуацию, – попросил Голландец, усаживаясь на траву рядом со своей жертвой. – Теперь все зависит от того, как скоро я доставлю тебя в больницу. Сердце не задето, но с такой раной, если вовремя не оказать помощь, ты не жилец.

– Вези скорее!.. – шелестя губами, прошипел военком.

– Ну-у… Кхм… Не торопись. Всего пара вопросов. Кто тебе велел взять картину?

– Евгений… Борисович… – Военком лег на землю так осторожно, словно боялся расплескать рюмку водки. – Сказал, что ты ворочаешь тяжелыми бабками… Что придуриваешься под оформителя… И что ты украл у него вещь… Если верну, то…

– Что?

– Если верну, он выложит пятерик зеленых…

– Выложил?

– Авансом, сразу…

– Что ж ты, нехороший человек, вещь ему не отдал?

Военком закряхтел от боли. Он искал удобную позу, чтобы лезвие не саднило внутри.

– Я спросил тебя, – напомнил Голландец. – Каждый раз, когда ты будешь мне врать, я буду бить по ножу. Вот так, – и он, легко взмахнув рукой, коснулся рукоятки.

Заорав и побагровев всем лицом, подполковник стиснул зубы и превратил крик в низкий, глухой вой.

– Почему не отдал?

– Я знал, что ты дашь больше…

– Вот видишь… Как с тобой дела иметь можно? – и Голландец зловеще ухмыльнулся. – А сейчас хотя бы понимаешь, что ошибся?

Не дождавшись ответа, Голландец хлопнул ладошкой по ножу.

– Да!..

– Ясно… С этим разобрались… А почему люди Лебедева картину не забрали сразу, как ты ее из моей машины стянул?

– Я не знаю никакого Лебедева.

– Евгений Борисович. Лебедев.

Военком облизал губы. Он чувствовал непреодолимое желание вынуть нож из раны. Всего-то обожжет. Но человек, который умеет так втыкать нож, сказал, что это опасно… Чему верить? Ощущениям или словам? Никакой он не художник…

– Я ушел от них…

– То есть как, простите, ушел? – искренне удивился Голландец. – Как они позволили тебе это сделать?

– Они ждали за углом, а я забрал картину и пошел не к ним, а за стройку. Перелез через ограду… Вези в больницу!.. – Он кашлянул, и лезвие что-то затронуло внутри. Военком побледнел, как саван.

– Не шевелись. Желудочек распорет, тогда все. И куда ты направился с картиной?

– В кафе…

Голландец снова шлепнул по ножу. Лезвие пробило еще полсантиметра военкомовского тела. Подполковник повалился на спину, будто сбитый лошадью.

– Зачем?

– К тебе… К тебе сначала поехал, сука…

– Так. И что ты там делал? – Голландец с треском вырвал несколько стеблей из земли, выбрал одну травинку и сунул в зубы. – Чем ты там занимался?

– Эта шлюшка… Она захотела меня… Я видел по ее глазам.

Голландец слушал и грыз.

– Я видел, каким желанием она горит, шлюшка… И я повалил ее на пол…

– Меня и убивать не нужно, верно? Перехватить, завести в кафе. Получить бабки и отвалить. Я возвращаюсь домой, и меня закрывают. А кого же еще? Особых заслуг перед родиной у меня нет. – Голландец подумал и, вынимая из коробочки леденец, пробормотал: – Одно только невнятное прошлое… Ну что, посмотрим, что ты тут таскаешь…

Он дотянулся до рулона, освободил холст от газеты. Аккуратно, чтобы не повредить, развернул на траве. Полотно стоимостью в сто миллионов долларов, которое берут руками в белых перчатках, лежало на земле Тропаревского парка, и свет стоявшего неподалеку фонаря освещал ирисы.

– Тебе нравится?

– Да… – Военком поднялся и потянулся к картине, словно собирался отнять ее силой.

– Тебя оно тоже завораживает? Чем? Скажи, чем?

– Я не знаю… – И подполковник покачал головой. – Отвези меня в больницу…

– Наверное, и тебя об этом недавно просили… Умоляли… Просили не делать этого…

– Это шлюха, парень! Их всех надо пользовать, понимаешь?! Она ничем не лучше других!

– Но ты отказал в этой малости. Ты убил. Люто.

Проглотив сладкую ароматную слюну, эксперт поднялся на ноги и посмотрел в небо, туда, где сходились кронами деревья в почерневшем небе.

– Ты даже не представляешь, что я сейчас с тобой сделаю… Ты даже не представляешь…

Он зажмурился, словно после того, как втянул в себя запах только что срезанной розы, и бесшумно выдохнул. Опустил голову и убийственным взглядом посмотрел на военкома…

Сен-Реми, 1889 год…

– Вы несли слово божье, находясь в бреду, – услышал Винсент, когда прошло достаточно времени, чтобы понять, где он находится.

Художник находился в своей комнате, укрытый одеялом, под головой деревянным поленом лежала подушка. Замерший в убогом помещении свет был безлик, как все мертвое. Но его было достаточно, чтобы осветить лицо и одежды стоящего рядом с кроватью пастора. Напрягшись и едва не растеряв только что собранные силы, Винсент вспомнил, что когда-то видел его… Он видел его, но при каких обстоятельствах?..

– Я не могу вспомнить вас, падре…

Священник положил ему на лоб ладонь, и Винсент закрыл глаза.

– Несколько часов назад умирал человек. Вы читали сначала молитву, а потом, в забытьи, несли ему проповедь. – Убрав ладонь, пастор погладил щеку Винсента. – Вы знаете слово божье?

К Винсенту вернулась память. Видимо, приступ был серьезен. До сих пор Ван Гог, приходя в себя, не тратил так много времени, чтобы отыскать самого себя. Винсент вспомнил Анатоля.

– Что с ним?

– С разбившим голову человеком? – уточнил пастор. – Его увезли в больницу Арля. Доктор, который забирал его, сказал, что присутствовал при чуде. Через сломанные кости черепа был виден мозг несчастного, и врач все то время, что собирался перенести его в карету, твердил о том, что вот-вот явится смерть. Но она не являлась. Своей рукой и молитвой вы прогнали ее прочь. Поэтому я спрашиваю вас и хочу дождаться ответа, если у вас достаточно сил, чтобы его дать, – вы имеете отношение к слову божьему?

– Я проповедник… – прошептал Винсент. – Я должен был получить сан священника, как и отец мой, но нежелание быть к богу ближе, чем есть, увело меня от церкви… Я блестяще провалил экзамен в церковной школе. Через полгода мне разрешили проповедовать в Малом Ваме…

– И что потом, Винсент?

– А потом я оставил проповедь и стал сумасшедшим. Поверьте, святой отец, это менее ответственная должность… Тоже всегда преисполнен благодати, но ею ни с кем нет нужды делиться. Поскольку рядом всегда те, кто ею преисполнен с избытком. – Скосив взгляд, Винсент с трудом проговорил: – Эй, не придет ли кому в голову предложить священнику стул?

– Не стоит заботы, – успокоил его пастор, усаживаясь тем не менее на принесенный Жювом деревянный табурет. Теперь, когда спина священника отгородила Винсента от всех, он почувствовал себя в комнате для исповеди. – В вас присутствует сила божья, Винсент. Как вы оказались здесь?

– Я вижу мир иначе, чем окружающие меня более разумные существа. И миру это несоответствие не по душе. Миру удобнее, чтобы все смотрели на него одинаково. Так у него не возникает потребность тратить силы на свое совершенство. Необходимость становиться лучше всегда связана с заботами, не так ли, падре?

Несколько минут они молчали.

– Я скоро уйду, падре, – сказал вдруг Винсент. – Я вижу это. – Он устало улыбнулся. – Но сначала несколько месяцев бесполезных хлопот…

Священник осторожно дотянулся рукой до лба Ван Гога и убрал лежавшую на переносице рыжую, слипшуюся от пота и оттого казавшуюся почти медного цвета прядь волос.

– Что будет дальше? Что будет завтра, послезавтра?

Винсент поднялся на кровати, спустил ноги и посмотрел на священника.

– Вопреки ожиданиям доктора Пейрона мне не станет лучше. Приступы сумасшествия обессилят меня и окончательно утвердят в мысли о бесполезности существования. Тео пригласит меня к себе, в Париж, и некоторое время я буду жить в его доме. – Посмотрев куда-то вверх, в заляпанный потолок, Винсент мягко улыбнулся. – У него такой милый малыш… Видели бы вы его, пастор… Это ангел во плоти. Но и это не поможет мне вернуть разум. Я начну таять, как снег под солнцем.

– Не всякое солнце топит снег.

– Это солнце растопит даже камень. Меня перевезут к доктору Гаше в Овер-сюр-Уаз. Одновременно с этим Тео лишится работы. И теперь те сто пятьдесят франков, что брат ежемесячно присылал мне, он будет отрывать от сына своего, Винсента. Отрывая от одного, он будет отдавать другому… Но глупо класть себе в рот кусок, вынутый изо рта своего ближнего, не правда ли, пастор?.. Глупо и несправедливо… Мои картины по-прежнему никому не нужны. Тео меня не бросит. А страдать будет ангел… Только этой мыслью я и жил последние свои дни. Двадцать седьмого июля я возьму из ящика стола доктора Гаше револьвер, уйду в поле и выстрелю в человека, который тяготил этот мир.

– Как часто вы говорите о себе от лица другого человека?

– Только когда мне кажется, что это происходит не со мной.

В комнате повисла густая тишина. Пастор, Жюв и несколько больных, глядя на Винсента, не хотели ее нарушать.

– О чем вы будете думать, уходя? – неожиданно для всех поинтересовался пастор.

– Не знаю. Наверное, о том, что где-то там, далеко, за линией жизни на моей ладони, я буду любим и счастлив. – Ван Гог соскочил с кровати и стал вытаскивать из-под нее свой ящик. – А сейчас, простите, меня ждут мои краски…

Глава XII

Если бы не Лебедев, Соня осталась бы жива. И встретила бы его на пороге. И напряжение, держащее его в плену весь день, спустилось бы к их ногам простыней…

В ГУВД работают хорошие эксперты. Но даже лучшие из них дату смерти указывают так, что их заключения становятся как приговором, так и оправданием. «Смерть наступила в период с двадцати двух до двадцати четырех часов…» Самые рисковые укажут – «до двадцати трех».

Поэтому нужно торопиться.

Но когда до парковки оставалось рукой подать, он увидел крепкого телосложения, явно идущего без ясно поставленной цели молодого человека. Такие сразу выделяются в толпе – взгляд под ноги, движения вялые. Вроде идет человек куда-то, а останови и спроси – куда, не сразу и ответит. Но это в толпе. А когда ночью и в полумраке парка – в одиночку? Просто гуляет?

Когда руки твои еще липки от крови, а за спиной в двухстах метрах ждет остывающий труп военкома, любой идущий без ясно поставленной цели человек рассматривается как потенциальная угроза.

Голландец привык доверять чувствам. Двадцать два года молчания научили его находить правду в хорошо замаскированной лжи. Он только что пропустил мимо себя двоих мужчин, которые шли куда более уверенно, и даже без страха протиснулся меж ними на узкой дорожке. Но сейчас он чувствовал, видел невидимым оком, понимал – этот человек пришел за ним.

«Не за мной, конечно, нет. Он пришел за подполковником».

А правильнее всего – за «Ирисами». Раз так, человек – от Лебедева. Конечно, когда он вышел из-под контроля, люди Евгения Борисовича бросились искать след. Может, догадались, что он решил сыграть в двое ворот сразу. Если так, то выйти Лебедев должен был только на Голландца.

Или они вели «Фокус» от самого кафе и сейчас просто хотят взять то, что принадлежит боссу, – картину?

Тогда сейчас – что? Сейчас должен прозвучать выстрел. Как последняя точка.

Голландец шел, взгляд его был направлен прямо, но краем глаза, тем самым невидимым оком он успел заметить легкое движение человека. Правая рука прохожего, та самая рука, что жестами отвечает за искренность, медленно появлялась из-за спины.

Голландец знал, что в ней.

Расчет был верен – стрелять издали человек Лебедева не решится. Слишком велика опасность задеть холст.

Молниеносно бросившись вперед, он оказался рядом с человеком Лебедева, когда тот уже готов был стрелять.

Короткий удар ногой – и пистолет с насадкой для бесшумной стрельбы отлетел в темноту парка. Искать его было уже бессмысленно. Завтра найдут.

Поняв, что безоружен, внезапно обретший цель в жизни незнакомец отошел назад и первыми же движениями стал выдавать в себе хорошего бойца. Ничего удивительного в этом Голландец не обнаружил. Зачем Лебедеву киллер без навыков ведения рукопашного боя?

Он улыбнулся. Встречать боль и смерть с улыбкой на лице куда лучше, чем уходить на тот свет или получать увечье с мордой как для доски почета.

Ни слова друг другу. Задача каждого ясна. Из них двоих из этого парка уйдет только один.

В восьмиугольнике для боя без правил противника нужно прижать к сетке, тут – к краю дорожки. За ней неровность, значит, бойцу предстоит делать лишние движения, чтобы удержать равновесие. Киллер, рассчитывая на двойку «правый хук – левый прямой», рванулся вперед и на первом же движении поймал рукой пустоту, а печенью – сокрушительный удар слева.

Вынырнув из-под провисшей руки прохожего, Голландец отшатнулся в сторону и прямо перед собой увидел его висок. Разговор можно было закончить прямо сейчас. Но Голландец хотел не этого.

– Кто босс? – поинтересовался он, кружа и становясь так, чтобы свет ближайшего фонаря светил в лицо противнику. – Лебедев?

Теперь пришлось не нырять, а отбрасывать тело на несколько шагов в сторону. Перед ним несколько раз мелькнуло побелевшее после удара в печень лицо соперника, и на третий раз тот все-таки его достал. Фаланги мизинца и безымянного пальца уже на излете чиркнули его по губе, и Голландец почувствовал во рту солоноватый привкус. Это был первый удар киллера, который достиг цели.

Боец на секунду замешкался, оценивая урон, нанесенный врагу. Десятая доля секунды, когда его подбородок оказался не защищенным снизу…

Глубокий мощный апперкот с разворотом туловища поверг его в шок. Глык!..

Удар пришелся гораздо ниже, чем рассчитывал Голландец. Его кулак вонзился не в сам подбородок, а под всю нижнюю челюсть. Звук, с которым боец рухнул на асфальт дорожки, позволил Голландцу слегка расслабиться. Он никогда не занимался боксом, но все детство провел в детдоме. И последующие после него годы часто заставляли добывать хлеб вот так, руками.

Но служка Лебедева пришел в себя очень быстро. На его лице прибавилось немного крови от прокушенного языка, и, помимо воли, из слезотоков выступила влага. Это не плач, это банальная реакция организма. Такая же появляется после зевоты. Как мгновенная бледность лица перед откровенным поступком. Молодой человек сдаваться или молить о пощаде даже и не думал. А это уже не реакция, это воля…

Стычка продолжалась и обещала затянуться. Но парень сам снял все вопросы относительно своего будущего. После сокрушительного удара боксер из него вышел. Остался простой мужик, которого жажда жизни пинает под зад и торопит совершать ошибки. Быстро наклонившись, он выхватил из кармана нож-бабочку и стал крутить перед носом эксперта восьмерки. Вторая, третья, четвертая…

Голландцу осталось дождаться момента, когда случится сбой.

На очередном взмахе он поймал неудачливого киллера на противоходе и с силой впечатал кулак в переносицу. Нож, вылетев из руки парня, описал полукруг и упал в не освещенную фонарем траву газона.

Голландец не видел нож. Перед ним было лишь оскалившееся, окровавленное лицо человека, жаждущего его смерти.

И эксперт понял, что пора заканчивать это представление. Это просто чудо, что до сих пор не появилось ни одного прохожего.

Рванувшись вперед, он стал наносить удары один за другим. Его враг уже почти потерял сознание от ударов, похожих на заводской молот. Он шагал спиной назад уже в глубоком нокауте. Упасть ему не давали лишь новые удары. Кровь прыскала в стороны при каждом новом хлопке… Наконец наступил момент, когда все должно было закончиться.

Наверное, так должно было закончиться в любом случае. Встав на колени над поверженным врагом, Голландец занес над его головой руку, собираясь обрушить ее в последний раз на переносицу. Он знал, что за этим последует. Сломанные кости носа вонзятся в мозг, и грузное тело, зайдясь в агонии, через минуту затихнет.

Время шло, а он смотрел на хлюпающие кровью губы человека, который еще минуту назад хладнокровно нажал бы на спуск и убил его. Схватив голову несостоявшегося убийцы, он резко повернул ее в сторону. Раздался хруст позвонков.

Через две минуты Голландец, убедившись, что «Фокус» никого не интересует, тронулся со стоянки. Ни одна из припаркованных рядом машин не тронулась следом. Он выехал на дорогу, развернулся и вернулся. Все машины стояли на месте.

И тогда военком отправился в свой последний путь. Из кустов акации мимо тополиной аллеи, мимо птичника до парковки, до багажника автомобиля Голландца.

Время поджимало. Быстро оглядев себя в зеркало, он убедился в том, что никаких следов борьбы, за исключением рассеченной губы, на нем не видно. И резко взял с места.

Его остановили, когда он не проехал и десяти километров. Из белого «Мерседеса», умело поставленного за грузовиком, вышел молоденький лейтенант, свистнул и коротко взмахнул палкой, указывая место остановки.

«Не вовремя».

Рука Голландца втиснула в тугой карман джинсов нож.

Глянув в зеркало на лениво приближающегося сотрудника ДПС, он вспомнил, что не закрыл багажник «Фокуса» на ключ. Появиться лично из багажника военком не мог ни при каких обстоятельствах, но что, если лейтенант, пользуясь правом ночи, откроет дверь лично? Обморок? Нет. Скорее всего Голландец сразу увидит перед собой стволы двух пистолетов. Лейтенанта и его напарника.

Потерев подбородок, он попытался найти правильное решение. Решение не приходило. Мозг предлагал абсолютно бесперспективные варианты: то сумасшедшую гонку по городу с караваном всего автопарка ГИБДД, то безумную идею рукопашной схватки с двумя ее представителями, которая обязательно закончится автоматной очередью в упор, то вызывающую очевидные подозрения мгновенную дачу взятки.

В зеркале заднего вида показался и второй. Сержант, слава богу, не полковник, что затруднило бы задачу втрое. Вынув из кармана портмоне, Голландец выбрался из-за руля.

– Доброй ночи.

– Командир взвода ДПС Голубков, – и молоденький офицер, взмахнув палкой так, что едва не хлопнул ею эксперта по лбу, вскинул к козырьку руку.

– Командир взвода кого? – ловко уклонился от жезла Голландец, выворачивая наизнанку бумажник.

– Дорожно-патрульной службы, – пояснил лейтенант. – Будьте добры, документы.

– Конечно, конечно, – согласился Голландец. Чем дальше от военкома, тем лучше – исчезает соблазн попросить открыть багажник.

Но удача изменила ему. Сержант вышел из своего автомобиля и направился к «Фокусу». Голландец, пока лейтенант погружался в изучение документов, быстро осмотрелся. На заднем сиденье «Мерседеса» лежал автомат. Было очевидно, что этим двоим ничего тяжелее «макарова» доверять нельзя. В крайнем случае можно будет вырубить этого интеллигентного лейтенанта, шея которого торчит из воротника робы, как карандаш из стакана, а сержанта запугать очередью вверх и разоружить. Поняв, что в этом случае начнется то, что мозг подсказал в первую очередь, Голландец провел пальцами по губам. Его «загонят» в считаные минуты.

– Классные машины, – похвалил он милицейское средство передвижения. – Впереди в «Мерседесе» еще ни разу не сидел.

Попытка отвлечь внимание офицера милиции окончилась фиаско. Тот лишь кивнул, сбить его с толку оказалось делом не простым. Ситуация начала осложняться, когда сержант наклонился к нижнему уровню багажника и довольно долгое время стоял буквой «Г» над регистрационным номером. Высмотрев что-то незаконное, за чем, собственно, к машине и подходил, он развернулся и пошел к «Мерседесу».

– Нарушаем, гражданин водитель, – наконец-то прорвало интеллигентного, но не словоохотливого лейтенанта. – Скорость превышаем.

– Согласен, – не дав тому договорить, покаялся Голландец. – Сколько стоит штраф?

– Суд решает.

– Давайте быстро проведем заседание?

– Товарищ водитель, – наклонившись к окну, вмешался сержант, – а чего это у вас из багажника кровь течет? А?

– Тушу везу.

Лейтенант покосился.

– Шашлычки?

– Да. Знаете, не хватило, пришлось вторую ходку делать. Барана одного только что замариновал. Люди ждут, отсюда и скорость…

– А где это вы шашлыки готовите? Уж не в Тропаревском ли парке?

– Да что вы. Как можно. Москва задыхается. На сороковом километре Калужского.

Сержант присвистнул.

– А почему тогда едете в обратном направлении?

– Так здесь же разворот запрещен.

– Шашлычки… – вдохновленно протянул лейтенант, но тут же вдохновение утратил. – Значит, пили?

– Нельзя, – вздохнул Голландец. – Гипертония.

– Знакомое дело, – подтвердил сержант. – Я вот тут в феврале тоже на винт намотал, так целый месяц пришлось без пива и женщин…

– Ну, сейчас-то все в порядке? – буркнул Голландец.

– Сейчас – да.

– Так в чем же дело? – И в консоль «Мерседеса» наискось воткнулась купюра в сто долларов. – После смены приготовьте мяска, прикупите пивка, прихватите девочек и в лесок… Заодно и за день рождения моего сына стаканчик пропустите.

Вот теперь очень западло мужика тиранить. У обоих на пальцах обручальные кольца, и, судя по всему, они очень хорошо знают, что такое именины первенца.

– Мы мзды не берем, – отвернулся к окну лейтенант. – За державу обидно.

– А мне как обидно! – возмутился Голландец. – Теперь что, пиво не пить и мясо не жарить, что ли?

Через минуту он подошел к «Фокусу». Никуда не торопясь, вынул тряпку, стер с бампера свежую, но уже начинающую терять блеск кровь, на глазах милиционеров помыл «Нарзаном» руки, закурил и только после этого сел за руль.

Голландец тронулся с места и тут же услышал телефонный сигнал. Вызов прозвучал мелодией, не имеющей к Комитету никакого отношения. Это был общая мелодия вызова.

– Слушаю вас.

– Голландец? Это Гессингхорст, не удивляйтесь… И ни о чем не спрашивайте. Кардиологическое отделение клинической больницы Юго-Западного округа… Постарайтесь не светиться у каждого фонаря…

– Хорошо, Яков… – и Голландец вдруг понял, что не помнит отчества Гессингхорста.

– Николаевич, – помог ему тот.

– Я еду.

Глава XIII

Он твердым шагом прошагал вдоль всего коридора. Есть учреждения, где такая уверенность открывает все двери. Заряженный на жизнь и шагающий такой походкой человек увеличивает шансы быть замеченным, но не остановленным.

Он находился в клинике. В том месте, откуда со свистом вышибут любого, кто без пропуска. Пропуск можно взять, не проблема. Проблема в переписывании данных его паспорта в журнал, что лежит на столе тетки, выдающей пропуска. Голландец вообще не понимал, зачем в больницах нужны пропуска, если их можно приобрести, сунув под стекло паспорт. Почему тогда не проходить по паспорту? Или просто проходить? Чтобы обезопасить находящихся на лечении лиц от таких, как Голландец? Но вот же он, идет уверенной походкой по коридору режимной, то есть обычной российской клиники.

Однако хватит играть в их игры. Голландец приехал, чтобы здесь ставили спектакль по его пьесе.

Халат и стетоскоп он нашел на первом этаже, в незапертом по старому русскому обычаю кабинете врача-офтальмолога. Зачем офтальмологу стетоскоп? Хотя это Россия. Написано «офтальмолог», а кабинет вполне может занимать терапевт. А кабинет терапевта заставлен каталками с окоченевшими телами – в морге кварцевание.

Не помешала и маска. В эпоху вируса Эбола и азиатских ОРЗ с летальным исходом вполне оправданный элемент формы одежды.

Не нужно никого тревожить вопросами. Во-первых, если ты врач клиники и при этом не знаешь, где находится кардиологическое отделение, то уже через пять минут ты сам будешь отвечать на вопросы. Во-вторых, он знает, как выглядит Гессингхорст.

Но вскоре положение осложнилось. Голландец понял это уже на входе в отделение с изображением сердца на стеклянной части двери. У дверей стоял молодой человек в форме сержанта милиции и, едва Голландец двинул свое мощное тело в проем, тут же преградил ему дорогу.

– Вы к кому?

– К завотделением.

– Кто вы?

Голландец раздраженно уставился на сержанта упругим взглядом.

– Так, может, мне в кабинет сбегать за дипломом выпускника Тауэрской медицинской академии? Не узнаете меня в гриме? Когда ваш начальник договаривался со мной о выставлении тут поста, он скорее всего не имел в виду тот факт, что в отделение не будут пускать и меня тоже. Как вы думаете?

Сержант сделал шаг назад, но Голландец не торопился.

– Молодой человек, я же просил, чтобы ваши люди были на посту в халатах! Это же не приемное отделение, это кардиология! А вы своими пыльными ботинками… Накиньте халат, натяните бахилы. Я же просил.

– А где я все это возьму? – удивился сержант.

Пообещав прислать после ухода сестру-хозяйку со всем необходимым, Голландец продолжил движение вдоль коридорных дверей.

Первая палата. Ничего похожего…

Вторая. Три тетки и одна бабка…

Он был похож на главврача, осматривающего собственное хозяйство.

Третья… Оп! – Голландец резко закрыл дверь. Трое мужиков в зеленых халатах махали двумя утюгами с проводами над чьей-то волосатой грудью. Волосы черные, густые, значит, молодой. Значит, просто не повезло.

Гессингхорста он обнаружил в пятой по счету палате. Старик лежал, уставившись полузакрытыми глазами в место соединения потолка со стеной напротив. Голландец шагнул в палату и плотно притворил за собой дверь. Гессингхорст был нехорош. Он узнал гостя, но на лице его не промелькнуло той аристократической издевки, которой он по обыкновению одаривал Голландца, когда их пути пересекались. Эксперты не любят соперничества. И каждый переживает это по-своему. Сейчас же, опустив взгляд, Гессингхорст не повел бровью.

– Здравствуйте, Яков Николаевич.

– Я знал, что вы заявитесь, – четко проговорил он. Четко и твердо, хотя еще мгновение назад Голландец подумал, что беседа с Гессингхорстом может протекать с большим трудом.

– Почему вы это знали?

– Потому что видели «Ирисы».

– Откуда вам это знать?

Гессингхорст показал взглядом на тумбочку. Голландец свинтил с бутылки «Эвиан» пробку и налил в стакан. Гессингхорст сделал несколько глотков и вернул стакан.

– В Москве, Голландец, только три человека, которые могут определить или опровергнуть подлинность картины. Они же укажут и точную стоимость. Я здесь, остались вы. Поэтому я и позвонил вам.

– А почему не Жданову?

– Я звонил, чтобы предупредить. Но опоздал.

– Что это значит? – встревожился Голландец.

– Я набрал номер Эльдара. Мне ответила женщина. Она сказала, что Жданова сбила машина. Он умер, не приходя в сознание. Прямо на мостовой. Один из лучших специалистов в области живописи. На мостовой.

– Такое иногда случается, Яков Николаевич.

Гессингхорст, плотный старик лет шестидесяти, схватил вдруг руку Голландца и подтянул к себе.

– Это не случайно!

– Кто-то специально сбил Жданова? – Голландец, вспоминая обнаженный этюд на балконе и измочаленную трость, попробовал за улыбкой скрыть тревогу, но у него не получилось.

– Вы видели «Ирисы». Что вы можете о них сказать?

– Что это Ван Гог. Датирую одна тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом.

– Почему этим годом?

– Поубавилось салатных оттенков в зеленом. Я думаю, это период от февраля до мая восемьдесят девятого. А сейчас отпустите мою руку. У вас хватка как у бультерьера.

– Что-то не так с этой картиной.

«Еще как не так».

– Считаете, что это может быть Гоген? Та же история, что с «Подсолнечниками»?

Гессингхорст попробовал подняться на подушке. Голландец ему помог.

– Это Ван Гог. Я вам голову на отсечение даю.

«Не надо голову. Я знаю, что это Ван Гог».

– Откуда здесь столько милиции?

– Мне почем знать? – рассердился Гессингхорст. – Давайте о картине! Едва я глянул на нее, сразу почувствовал головокружение и слабость. А потом в меня стала вливаться сила. И я испугался ее приливу. Я никогда не испытывал такого страха, поверьте… Какая-то смесь ярости, смертельной обиды и душевного надрыва. Я тут же закончил осмотр, сказав Лебедеву, что занемог. Бросил ему что-то расплывчатое, согласившись с оценкой Жданова… А потом почти сутки сидел за документами…

– Вы меня пугаете.

– Бросьте. Вас испугаешь… – Гессингхорст недовольно поморщился. – Так вот я выяснил, что картина эта раньше принадлежала деду Лебедева, а до этого – его французской жене.

– Не продолжайте. Остановимся на Колин Гапрен, тетке Рошели.

– Лебедев и вам рассказывал?

– А что ему еще делать, если «Ирисы» похитили?

Гессингхорст подскочил на кровати и тут же схватился за грудь.

– Голландец… Лебедев – сумасшедший!.. Жданова сбила машина! Все, кто владел «Ирисами», спятили! Эту картину нужно… Боже мой, я тоже сошел с ума! Я хотел сказать, что ее нужно уничтожить!

«Первая здравая мысль из уст всех, кто смотрел на «Ирисы».

Старик хотел опереться, но рука соскользнула с кровати и повисла плетью. От неловкого движения он изменил положение и сейчас почти полностью развернулся в сторону Голландца. Лицо его было охвачено неподдельным страхом. Возможно, некоторую часть ужаса в это выражение добавило нынешнее состояние старика.

– Я до сего дня не знал, где у меня расположено сердце. А теперь мне вписывают в тонюсенькую карту больного инфаркт… Я чувствую, что у меня не хватит сил добраться до «Ирисов». Сделайте это вы…

Голландец поднял руку больного и аккуратно положил ее ему на грудь.

– Какие-то еще пожелания?

Гессингхорст стал искать на груди сердце и в ходе этих поисков бросил мимолетный взгляд на висевшую над их головами капельницу.

Время шло. Ответа не было.

Голландцу такое течение разговора не подходило ни по каким параметрам.

– Яков Николаевич?..

– Поверните колесико, остановите течение жидкости…

– Вы с ума сошли?

Гессингхорст посмотрел на него невидящим взглядом.

– Именно так.

– Сейчас я позову доктора, – и Голландец поднялся. Но тут же ощутил стальную хватку чуть выше запястья. Словно защелкнулись кандалы галерного раба.

– Остановите капельницу, и я скажу вам то, до чего вы никогда не додумаетесь.

Голландец сел на место и стал внимательно рассматривать серое лицо Гессингхорста.

– Остановите. Как только раствор перестанет в меня вливаться, у меня останется минута. Этого хватит. – Понимая, что просьбы не находят понимания, Гессингхорст взмолился: – Голландец, картина убьет тысячи… Как вы не понимаете?

– Еще как понимаю.

– Понимаете?

– Да. Я видел полотно. Оно висело в моем доме. Я часами смотрел на него. «Ирисы» я выкрал у Лебедева, чтобы «убить» их. Но потом утратил картину и сейчас снова ищу. Вы не можете рассказать мне ничего нового. Простите, Яков Николаевич…

– А вы уверены в этом?

– В чем? – не понял Голландец.

– Что знаете все? – И Яков Николаевич поманил его пальцем. Когда ухо Голландца коснулось губ старика, тот зашептал: – Поверните колесико… Я знаю, я вижу – уже не жилец… Дальше будет только хуже. А вам я помогу…

Голландец выпрямился. Мгновение подумал и провернул колесико на капельнице. В капсулу над головой больного жидкость поступать перестала.

– Кто, кроме вас, смотрел на «Ирисы» и не одурел?.. Есть такие?

Губы Гессингхорста дернулись.

– Отвечайте быстрее…

«Жена Заманского. Но она не сошла с ума».

Он никогда не показывал картину Соне. И сейчас, слушая Гессингхорста, мысленно себя за это благодарил. Едва заходит речь о Ван Гоге, многие тут же вспоминают не «Стул Гогена» и не «Едоков картофеля», а суммы. Кто знает, не пришло бы в голову Соне оценить картину с этого ракурса…

– За последние тридцать шесть часов – один.

– Умоляю вас. Когда будете смотреть на картину, не рассматривайте ее с точки зрения стоимости. Мне кажется, в этом все дело… Мне никогда не узнать обстоятельств, при которых было написано это полотно. Но в них-то все дело, Голландец… Только в них. Когда бы знать, когда бы знать…

«Что-то новое в моих исследованиях».

– Но я-то не спятил, а, Яков Николаевич?

На губах старика начал проступать фиолетовый оттенок.

– Это меня и удивляет. Ибо смотреть на «Ирисы» просто как обыватель вы бы не стали. Вы бы непременно приценились. Но ничегошеньки-то с вами не происходит. Странно. А сейчас прощайте. И найдите «Ирисы»…

Как только раздался последний вздох, Голландец вынул носовой платок, протер спинку кровати, на которую опирался. Повернул колесико капельницы, пустил раствор. И вышел.

Сержант стоял и наблюдал, как из палаты, соседней с той, в которой находился подследственный, вышел привязчивый врач. Тот держал у уха телефонную трубку и своим бестолковым языком растолковывал что-то невидимому собеседнику.

– Да, да, Ирина Павловна, внутривенно два куба ноотропила, Кавентин также внутривенно, физраствор… Можно семакс по капле в каждый носовой ход. Нет, антибиотики исключены.

Остановившись напротив стража порядка, продолжавшего караулить в дверях покой какого-то больного, Голландец еще раз строго посмотрел на высокие ботинки стража порядка.

– И бахилы… Вы уж, пожалуйста, соблюдайте стерильность отделения.

Халат и стетоскоп он скинул в мусорный бак по дороге к Лебедеву, даже не выходя из машины. Протянул руку в окно и выбросил.

Некоторое время на душе лежала тяжесть, но вскоре она сошла на нет.

К дому Лебедева он подъехал спустя тридцать шесть часов после знакомства. Как много событий произошло за это время. Тридцать шесть часов забрали у Голландца все, что он накапливал последние несколько лет.

На пороге его встретили знакомые все люди. Двое в костюмах.

– Вы, девочки, рубашки меняете когда-нибудь? – бросил Голландец, проходя мимо них. – Или в ваших гардеробах по двадцать рубах одного цвета?

– А вы все в джинсах и застиранных футболках?

– Ну, это же мне приходится лазать по стройкам, а не вам. Вы-то за углом сидите, пока придурки из военкомата картины из чужих тачек тянут. Однако мы разговорились. Куда идти? Где сам?

– В гостиной.

И они повели его, как водят по тюрьмам приговоренных к электрическому стулу. Разве что руки не держали.

– Не против, если осмотрим?

– Да ради бога, – фыркнул Голландец, поднимая руки и разворачивая над головой чупа-чупс. – Я же знаю, что вы день напрасно прожили, если мужчину не потрогали.

Один из охранников провел металлоискателем по тубусу. Раздался противный писк.

– Что здесь?

– Картина. И пистолет.

Тубус тут же вылетел из его рук. Открутив крышку, один из людей Лебедева увидел рукоятку «макарова».

– В последнее время стало опасно ходить по Москве с картинами Ван Гога.

Опустив руки, он перехватил тубус с картиной. Пистолет утонул в кармане брюк охранника.

Его обыскали еще раз.

– А поцеловать?

В гостиной трещал камин. У богатых людей ущербная фантазия. Камин топить этим летом невозможно. Жара и без того стояла аномальная. Значит, нужен холод. Его-то и добывал кондиционер на стене. А чтобы не было холодно, Евгений Борисович грелся у огня, жмурясь и потягивая херес.

– Вы перевели деньги на мой счет? – справился Голландец.

– А вы принесли картину?

– Разумеется.

Лебедев встал из кресла и подошел к столу.

– Голландец, Голландец… Вы удивительный человек. Красть у меня полотно, чтобы потом получить гонорар за его розыск. – Он развернул холст и уставился на него блуждающим взглядом. – «Ирисы»… Ради них люди способны на все. Убейте его.

Все сказано было одним предложением, равнодушно, без ударений.

Голландец протянул руку к тубусу за мгновение до того, как на его плечо легла рука охранника. Тонкая полуметровая спица появилась в его кулаке. Огонь в камине едва успел сыграть сиянием на ней, как она вошла в горло охраннику. Еще мгновение, и она, издав звук, с каким сдувается воздушный шарик, въехала снизу под ребра второму. Некрасиво открыв рот, с насквозь пробитым сердцем, он упал на колени. Секунду постоял и крест-накрест рухнул на товарища. Из его шеи выскочило острие, и на воротнике рубашки начало расплываться красное пятно. Придавленный весом коллеги, первый охранник работал ногами как на велотренажере и держался за горло, стараясь удержать уходящую сразу из двух отверстий жизнь.

– Не обращайте на них внимания, – попросил Голландец. – Через минуту они затихнут. Займемся пока делом.

Он поднял полотно, еще раз посмотрел на него и встряхнул.

– Осторожно!.. – вскричал Лебедев.

Голландец недоуменно посмотрел на него и снова поразился отсутствию естества в глазах бывшего хозяина картины. Лишенные смысла, озабоченные какой-то одной, не поддающейся пониманию идеей, они смотрели и не смотрели одновременно. В какой-то момент Голландцу показалось, что Лебедев смотрит внутрь себя.

– Скажите, Евгений Борисович… Почему она не сводит с ума меня? Ответьте!

Но требовать что-то у этого человека было пустыми хлопотами. Он приближался как одержимый, протягивая руки к полотну.

Обойдя кресло, Голландец направился к камину. Лебедев последовал за ним.

– Я сейчас думаю, Евгений Борисович, что во всем виноваты вы. Если бы вы убили эту картину, то жила бы моя девушка. И еще одиннадцать человек.

– Убить?.. Ее?!

– Совершенно верно. Казнить. Но я думал, вы спросите об одиннадцати людях, а не об одном холсте.

Лебедев равнодушно почесал щеку.

– Одиннадцать?

– Совершенно верно. За тридцать шесть часов. Двое дуболомов, которых вы послали в мою квартиру. Капитан. Азиат, педофил долбаный… Подполковник-отставник… Жадный подонок без чести и совести… Жданов. Гессингхорст… Один в парке. Тоже ваш. И эти двое. – Голландец показал глазами на лежащих вповалку охранников Лебедева.

– Это десять. – Евгений Борисович снова почесал щеку. Но уже нервно. – Это десять!

– Я одного не посчитал.

– Кого? Впрочем, какая разница… Отдайте картину!

– Вас.

– Что?

– Я вас не посчитал. Точнее, посчитал, но не назвал по имени.

С холстом в руке Голландец приблизился к лежащему сверху трупу и вытащил из его кармана пистолет.

– Что вы собираетесь делать? – забеспокоился Лебедев. – Учтите, я еще не перевел ни цента на ваш счет!

– Мне плевать.

– То есть как? А зачем тогда все эти… восемь трупов? Ради чего? Зачем все? Чего вы добивались?

– Этого, – и Голландец, отведя руку в сторону, швырнул «Ирисы» в камин.

– Нет!.. Они не горят!.. Они не горят!..

Бросившись к пылающему камину, хозяин дома погрузился в него, как в нору. Волосы его и одежда вспыхнули, словно были пропитаны спиртом. Но он, мало заботясь об этом, выбрасывал из огня почерневшие, рассыпающиеся клочки холста.

– Я проверил, Лебедев. Картина виновна.

– Вы спятивший, чокнутый ублюдок! – орал Лебедев, и на лице его, трескаясь, расходилась кожа.

Голландец поднял пистолет и трижды нажал на спуск.

Он вышел и сел за руль «Фокуса». Совсем недавно они с Соней ехали в этой машине за город, чтобы жарить мясо. Они валялись в стоге сена, пьянели от любви и аромата разнотравья, говорили о будущем, и казалось тогда, что ничего не изменится. Столько не сделано еще, столько не пережито, но нет смысла думать об этом, а есть смысл валяться на сене, любить и просто дышать…

В багажнике лежал военком.

Через час он будет оттуда вынут и брошен гризли в зоопарке. Туда же, в клетку, Голландец швырнет пистолет, а залапанную Лебедевым бутылку хереса поставит у клетки, снаружи. А через три часа в осиротевшей квартире Голландца, в гостиной, рядом с креслом, в двух шагах от Сони, оперативники найдут платиновую зажигалку с монограммой Лебедева.

Нужно ехать к Густаву. Доложить о работе с Черкасовой и предложить выпить в своей квартире. Густав согласится, Голландец постарается, чтобы он согласился. Сделает предложение, от которого тот не откажется. И тогда после бара они войдут в квартиру вдвоем. Нужно, чтобы обязательно – вдвоем.

И постараться сойти с ума рядом с телом Сони.

Зажигалка укажет, что в квартире был Лебедев. Понятно, что со своими людьми. Потом неожиданно явился военком, он живет с матерью Сони, а тут пришел в гости. Он вообще часто приходил в гости, он любил Голландца как сына. Обезумел, догадался. Пусть следственный комитет голову ломает, как догадался и в каких отношениях с Лебедевым находился. В общем, вооружился по тихой грусти и помчал в дом к олигарху-пони. Там прикончил охрану и самого Лебедева, напился до чертиков – какого только пойла в его желудке не обнаружат судмедэксперты… И какого-то черта оказался ночью в запертом на все ключи зоопарке. В следственном комитете умные люди работают, пусть сами что-нибудь придумают по этому поводу. Допил, поставил бутылку, да и прижался к клетке, рассказывая косолапому о своем мерцающем состоянии.

После смерти Сони он словно голову потерял. Он как родную дочь любил ее. Хоть кого спросите – хоть маму ее. Хоть Голландца… Гризли подтянет его для разговора поближе, конечно. Нечасто такие собеседники появляются. Все чаще минтай и яблоки. Пистолет он жрать не будет. До бутылки не дотянется. Номер на пистолете, «пальцы» на стеклотаре. Дела прекращены в связи со смертью подозреваемых, не успев возбудиться.

До полуночи он успевал. Густав уже как на иголках, наверное. Да и президент будет доволен. Очередное яйцо Фаберже оказалось выеденным.

Голландец сбросил скорость и вместе с капитаном заехал на платную парковку у Патриарших. Хлопнул дверцей, поднял воротник рубашки и направился к ближайшей скамейке.

ПРОЛОГ

Десять лет назад он выходил из дома на Малой Ботанической улице с мольбертом и возвращался, когда Москва затягивалась дрожащей от ночной жизни паутиной темноты. Однокомнатную в этом неприметном, окруженном зеленью доме он купил полгода назад. Именно тогда никому не известный немец увез с собой с аукциона три его полотна. От неожиданно появившейся суммы, которая даже после вычета всех процентов оказалась немыслимой, Голландец растерялся. Он не знал, что делать с такими деньгами. Придя на аукцион из интереса, чтобы посмотреть, как уходят с молотка полотна Шемякина и Коровина, он стал свидетелем потрясшего его события. Стоимость двух из трех его работ превысила предпродажную оценку втрое, в то время как картина Коровина была продана за минимальную цену практически без торгов. Голландец не мог дождаться окончания аукциона, чтобы выяснить, не случилось ли какого недоразумения. Но ошибки не было. В один вечер Голландец стал обладателем двухсот пяти тысяч долларов, с которыми он спустя несколько часов после свершившегося факта не знал что делать. Краски, холст – это понятно. Это обсуждению не подлежит. Но что делать с оставшимися после покупки красок и холста более чем двумястами тысячами? И вдруг он вспомнил, как вспоминает человек крайне непрактичный, отвлеченный, что ему, в общем-то, совершенно негде жить. Комната, которую он снимал в Замоскворечье, за которую задолжал и из которой его вот-вот должны были выставить, была достойным его жильем, если учитывать, что семьи, как обременяющей ноши, он не имел. И можно было жить в ней дальше, заплатив надолго вперед, но в той же квартире две оставшиеся комнаты снимали проститутка и какой-то непризнанный поэт.

С первой хлопот не было. Работу на дом она никогда не брала, в быту была уравновешенной девочкой, любящей со слезами на глазах смотреть сериалы Западного полушария, и у нее всегда можно было занять денег. Но совершенно безобидный с виду поэт своей непризнанностью доставлял массу хлопот. По вечерам в его комнате организовывались творческие вечера, на которые приглашались, Голландец понимал, поэты тоже самобытные и непризнанные, возможно, еще более непризнанные, чем хозяин. Обсуждением новых направлений в поэзии занимались они мало, все чаще дело заканчивалось грохотом разбиваемой посуды. И ближе к утру в комнату к Голландцу уже стучались странные люди, просящие денег. Часто прибывали одни и те же, и они никак не могли запомнить, что у Голландца денег нет. И тогда они стучали в дверь к проститутке, проститутка сыпала матом, и они уходили. Но через час возвращались и шли по тому же маршруту, клятвенно заверяя, что деньги вернут завтра.

Утром поэт находил себя совершенно разбитым и на кухне, заваривая чай, сообщал, что все труднее пробивать себе дорогу новыми стихотворными формами. Люди озверели, чувства заменили инстинктами, и на этом основании, считал огорченный поэт, они не в состоянии проникнуться глубиной постмодернизма до конца. Он делал еще одну вялую попытку выяснить, нет ли у Голландца хотя бы двадцати рублей, и, выяснив и допив чай, растворялся в прохладе московского утра. За два года, что Голландец жил на этой квартире в Москве, он не видел ни одного парня в комнате девушки, равно как не встретил ни одной девушки, выходящей из ванной и числящейся за поэтом. Если объяснить первое Голландец имел возможность – он и сам, объевшись однажды краденой сгущенки в детдоме, смотреть на нее теперь не мог, то объяснение второму обнаружилось совершенно неожиданно. Как-то проститутка вернулась навеселе, с бутылкой мартини в руке и расстегнутом плаще, под которым были только чулки. В этом праздничном одеянии квартирантка приступила к обходу квартиры. Заглянув в комнату Голландца и послав ему воздушный поцелуй, она захлопнула дверь и направилась дальше. Через мгновение Голландец убедился в преимуществе поэзии над живописью.

– Красавчик, хочешь, я придумаю тебе рифму? – донеслось из коридора. Поскольку помимо Голландца в квартире пребывал только один красавчик, было ясно, что проститутка мазки не любит, она предпочитает рифмы.

Ответ прозвучал незамедлительно:

– Лапонька, ты бы мне лучше мартини…

– Ты голубой?

– Грубо.

Выразив свое презрение обстоятельству, при котором жить ей приходится между педерастом и придурком, проститутка громко допила мартини прямо из горлышка. В этой позе она была похожа на пионерку, звуками горна поднимающую отряд по тревоге. А после заперлась у себя. Через несколько минут в ее комнате раздался плач. Поначалу Голландец думал, что это обычное сопровождение очередной серии с участием бразильских звезд кинематографа, но сквозь рыдание прорывались слова о загубленной жизни, каком-то ребенке, а также упоминалась Москва-река как будущее постоянное место жительства.

Ночами Голландец трудился. Он готовил кисти, холст и краски для работы. Выпив на кухне стакан чаю и съев булочку, он отправлялся на работу.

Ему не нужно было торопиться на остановку или в метро. Его никто не ждал, лампу над столом в его офисе уже давно не включали. У него не было ни начальника, ни подчиненных, ни лампы, ни офиса. Выйдя утром из дома, он брел куда глаза глядят. Уже и не помнил он мест в Москве, где, держа кисть, не засиживался бы допоздна. Непереносимость запахов краски и убежденность в превосходстве пленэра выводили его на улицу и вели в направлении, в котором он не был до конца уверен. Голландец писал быстро. Четырех-пяти часов ему хватало, чтобы вернуться домой с готовой картиной. В комнате, где он жил, их скопилось множество. Пейзажи, портреты, натюрморты – ими были заставлены все углы. Они стояли вдоль стен, одна картина за другой. На такую роскошь, как рамы, средств не хватало, да и что делать потом с картинами в рамах, когда будут завешаны все стены?

Если одиночество – это когда некому пересказать сон, значит, Голландец был очень одинок. А это очень опасное для жизни и здоровья состояние человека, намеревающегося жить в Москве долго. Изредка он укладывал в самодельный чехол несколько полотен и отправлялся с ними по магазинам. Иногда ему давали денег сразу – ровно столько, чтобы на них нельзя было ни жить, ни умереть. Но все чаще картины если брали, то произносили при этом беспощадное слово «консигнация». Оно означало, что Голландцу снова придется ложиться спать голодным.

Как и в далеком детстве, обсасывая ночью черствый кусок хлеба, он мечтал уйти еще лет на десять вперед. Быть может, там, за линией жизни на ладони, он будет не так одинок и не так беден.

Сейчас у него было все. Но он хотел бы вернуться.

И не на десять лет назад, на тридцать. И поговорить с мальчиком, которого помнил и любил. Светловолосый, в застиранной рубашонке нараспашку, с созвездием рыжих гончих псов на носу, он сидел бы и сидел на пригорке за поселком. Там, где река впадает в море, а у берега качается на привязи, как прирученный кит, уставший от вековой ходьбы до северных морей и обратно огромный баркас. Еще в то время, когда мама была молода и красива, а отец силен и весел. И оба живы.

Голландец присядет рядом, накинет на его плечи, холодные от ветра, теплый, снятый с себя свитер. Спросит, как тот живет. Просто так спросит, не нуждаясь в ответе. Он знает наверняка, что мальчишка счастлив. Придвинется, чтобы силой своей успокоить его дрожь. Ему хорошо рядом с мальчишкой. В свитере Голландца, в сандалиях на босу ногу, мальчишка не заметит его и продолжит думать о своем. О том, как закончит здесь все дела и уедет из этой скучной деревни. И никогда больше в нее уже не вернется. Он уедет покорять своими картинами шумные города и страны и лет через тридцать, став старым, дряхлым и богатым, будет слушать придуманные о его картинах легенды. Станет с упоением следить, как люди из уст в уста передают обросшие преувеличениями истории его славной, состоявшейся жизни талантливого живописца. Все заработанное он отдаст родителям. И еще живые мама и отец выплывут из нищеты так же быстро, как когда-то ушли из жизни.

Милый мальчик, скажет ему Голландец, пройдет тридцать лет, и тебя неудержимо потянет на этот пригорок. С наброшенным на плечи свитером, дрожа губами от предвкушения встречи, ты поднимешься и увидишь сидящего на ветру мальчика.

Бескрайне растревоженный этим свиданием, ты сядешь рядом. И накинешь на плечи его свой свитер.

Обняв колени, вы будете смотреть, как волны лижут обглоданный льдами скелет баркаса…

Но ничего этого не случится, подумал Голландец. «Только я, я один буду подниматься на тот пригорок. И сидеть рядом с самим собой».

«Ирисы» Винсента не смогли превратить его в безумца. Он мучился над разгадкой, не подозревая, что она на виду. Нельзя войти в одну и ту же воду дважды, как нельзя быть рожденным дважды или дважды распятым.

…Голландец поднялся, отряхнул джинсы и направился к «Фокусу». В багажнике его ждал военком. Военкома ждал гризли. Густав ждал Голландца, а Густава ждал президент.

Нельзя никого заставлять ждать.

Content

Вячеслав Денисов
Горят как розы былые раны

ПРОЛОГ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

ПРОЛОГ