Ирина Градова

Забытая клятва Гиппократа

Пролог

Он не знал, сколько прошло времени. Вот уже несколько лет он не носил часов, предпочитая мобильный телефон. Однако даже если бы часы и были у него на запястье, он все равно не смог бы узнать, который час, ведь руки связаны за спиной! Ноги также накрепко примотаны к ножкам стула, который, в свою очередь, намертво прикреплен к полу.

Как бы вы себя чувствовали, если бы вас схватили прямо в подъезде, надев на голову воняющий сырой рыбой мешок, и вдобавок ко всему стукнули по голове так, что искры из глаз? Он как чувствовал, что не стоит заходить в подъезд, когда заметил, что лампочка в предбаннике не горит. Эх, нужно было остаться на улице и подождать кого-то еще, собирающегося войти или, по крайней мере, позвонить жене, чтобы она выглянула в окно… Хотя что теперь говорить? Он этого не сделал, а потому сидит сейчас здесь, то ли в подвале, то ли в сарае, пригвожденный к месту и томимый ожиданием и ужасом – что с ним собираются сделать? И ведь знал же, знал, что кто-то имеет на него зуб! В милиции сказали, что письма с угрозами сами по себе ни о чем не говорят, что нужны более веские доказательства того, что ему грозит что-то страшное. В общем, типа «приходите, когда вас пристрелят, тогда и разберемся»! Чем же и кому он так насолил?

Звук поворачивающегося со скрипом в замке ключа заставил его вздрогнуть и напрячься. Сейчас все станет ясно, сейчас он наконец сможет договориться с незнакомцами. Он не сомневался, что ему удастся выиграть себе время, а уж потом – держитесь, сволочи, все сядете, все до единого!

Вспыхнул яркий свет, ударивший прямо в глаза, и он невольно на секунду зажмурился, так как за долгие часы сидения в темноте привык к ней и даже мог различать очертания предметов вокруг. В помещение вошел человек. И при виде его лица стало понятно, что договориться не получится.

* * *

Приходя домой позже Шилова, я обычно застаю его на кухне – пьющим зеленый чай в ожидании моего прихода или возящимся у плиты. Надо же, я всю жизнь мечтала встретить мужчину, умеющего готовить, но считала это несбыточным желанием, ведь российский мужчина в лучшем случае способен без приключений только сварить сосиски или яйцо вкрутую. Но мне повезло! Олег – прекрасный кулинар, и я с удовольствием вкушаю изыски восточной кухни – правда, без мяса. В те же дни, когда мы оба чувствуем ностальгию по типично русской еде, готовлю я. В последнее время, однако, это случается все реже.

Так вот, как я и сказала, в будний день вечером Олега частенько можно застать на кухне. Но это – когда он в хорошем расположении духа. В то же время я всегда без труда узнаю, когда у него плохое настроение. Работа у Шилова тяжелая – и физически, и морально. Являясь оперирующим ортопедом, он занимает должность заведующего отделением ортопедии и травматологии. Это означает, что стрессов в его жизни хватает, и порой мне приходится играть роль громоотвода, мягкой жилетки и японской гейши – все в одном флаконе. Вот и сегодня, едва войдя в квартиру, я сразу почувствовала неладное. Куся, моя черная терьерша, в данный момент живет у мамы с Дэном, иначе она обязательно выскочила бы в коридор и принесла мне тапку. Вторым, как правило, появляется Олег – если он дома. Но сейчас Шилов не вышел мне навстречу. Это могло иметь два объяснения: либо мой муж устал как собака и просто не в состоянии подняться с дивана, либо потерял пациента.

Войдя в гостиную, я увидела, что Олег сидит на диване, пялясь в экран телевизора. Именно пялясь, потому что звук оказался выключен, а показывали шоу «Дом-2», которое в здравом уме Шилов не стал бы смотреть даже под дулом автомата.

– Ну, – вздохнула я, – и что у нас плохого?

Он посмотрел так, словно мое появление оторвало его от медитации.

– А-а… Это ты.

– Что случилось? Неприятности?

– Как тебе сказать…

– Да уж ты скажи как есть, – предложила я, садясь в кресло напротив. Когда Олег в таком состоянии, бесполезно пытаться приласкаться к нему или начать жалеть, словно маленького ребенка, – он этого не примет. Нужно просто разговаривать. Всем известно, что проблема становится гораздо меньше, когда ее обговоришь в деталях с тем, кому ты небезразличен. Этому научила меня жизнь и мой коллега по ОМР (Отдел медицинских расследований), психиатр Павел Кобзев. Я присоединилась к этой новой организации около двух лет назад, никак не ожидая, что работа мне понравится, а коллеги станут близкими друзьями. Кажется, с тех пор минула целая вечность.

– Так что же произошло? – терпеливо продолжала я допрос. – Главный или пациент?

– Пациент, – нехотя выдавил из себя Шилов.

– Как это случилось?

Я знаю, что Олег всегда тяжело переживает каждую потерю и долго копается в себе, пытаясь понять, не допустили ли в чем-то ошибку.

– Во время операции, – кивнул он. – Все так по-дурацки вышло – ты не поверишь! На сегодня была запланирована операция одного мужика со сложной проблемой в колене, да еще и сердце ни к черту. Если бы я мог решать, то вообще отговорил бы его от операции. С другой стороны, он занимал довольно высокую должность, хотел полноценно работать, а не орать от боли каждый раз, как опирается на левую ногу…

– Так умер-то мужик от чего?

– Сердце не выдержало, кажется.

– Так это не твоя вина! – воскликнула я. – Кто у вас был анестезиолог?

– Роман Извеков.

Так, это уже хуже. Мы с Романом не ладим – с самого первого дня, как он появился у нас на анестезиологии. Даже объяснить не могу, что конкретно в этом парне меня не устраивает. Он довольно молодой, лет тридцати пяти или вроде того, амбициозный, предприимчивый. Каждое из этих качеств само по себе не является отрицательным, но добавьте к ним еще невероятную самоуверенность, нежелание прислушиваться к чужому мнению и, что мне особенно несимпатично, умение подольститься к начальству. Уж на что наша заведующая, Елена Охлопкова, не переносит подхалимов, но и она пала жертвой обаяния Извекова. Правда, никаких объективных причин не любить коллегу у меня нет. Разве что кроме одной: когда я еще не была замужем за Олегом, он пытался подкатиться ко мне, считая, что, раз я сплю с Робертом Караевым из ортопедии (мы два года были любовниками), то, значит, даю всем, кто попросит. Ему пришлось испытать разочарование, и с тех пор Роман меня недолюбливает. Впрочем, наши чувства взаимны.

– Значит, ошибся Извеков? – уточнила я.

– Трудно сказать до вскрытия, – покачал головой Олег. – Армен этим займется, как только руки дойдут.

Армен Багдасарян, один из наших патологоанатомов и одновременно хороший приятель Олега.

– Послушай, – сказала я, – у тебя что, действительно есть причины считать, что смерть наступила в результате халатности или врачебной ошибки?

– Да нет, – пожал плечами Шилов. – Не знаю…

– Ты сам говорил, что операцию вообще делать не следовало из-за проблем с сердцем, верно?

Я старалась убедить Шилова, что в смерти больного его вины нет, и в то же время понимала, что он все равно продолжит заниматься самобичеванием. Думаю, на его месте я чувствовала бы то же самое.

Уже позднее, после того как я приняла душ и мы сели ужинать, я сказала:

– У этого твоего покойного пациента есть родственники?

– Да, конечно, – кивнул Олег, ковыряя вилкой в салате с таким остервенением, словно пытался отыскать там спрятанный клад. – Приходили его жена и брат. Именно мне пришлось сообщать им о его смерти. Знаешь, ведь Свиридин давно был моим пациентом, и я знал его как облупленного! Он раз в полгода ложился в отделение, ему проводили процедуры, иногда кололи синовиальную жидкость. Операцию откладывали до последнего, так как состояние его здоровья вызывало беспокойство. После госпитализации я дважды отменял хирургию – сначала потому, что анализы оказались не в порядке, потом из-за кардиограммы… Ты в курсе, индуисты и буддисты верят в предопределение? Я, как врач, не имею на это право, но сейчас мне кажется…

– Что?

– Мне кажется, что это все были предупреждения, понимаешь? Чтобы не делать Свиридину эту чертову операцию…

Ну что прикажешь с ним делать, с этим моим муженьком? Нет, я только за, если у человека повышенное чувство ответственности, но чтобы настолько! Однако я понимала, что переделывать Олега бесполезно и разговор об этом может лишь привести к скандалу. Скандалов мне хватало в первом браке, поэтому я стараюсь вторично не искушать судьбу. Так я поступила и сейчас.

– Ты будешь зеленый чай или фруктовый? – как ни в чем не бывало поинтересовалась я, вставая из-за стола.

* * *

Мы, питерцы, постоянно ноем, что нам не нравится местная погода. Признаюсь, я одна из тех, кто ноет больше всех. Ненавижу дождливый климат и сырость этого города, вечную грязь на улицах, летом – пыль, зимой и весной – мокрый талый снег. Ненавижу короткое, прохладное лето, во время которого солнечные дни случаются лишь время от времени, тогда как в какой-нибудь Турции или Болгарии полгода можно купаться и загорать.

В это лето все по-другому. Как обычно, июнь прошел незамеченным, с бесконечными дождями и температурой, мало отличающейся от майской. Однако потом начался ад. Естественно, поначалу мы радовались тому, что градусник показывает выше тридцати – в кои-то веки и у нас, в Питере, наступило настоящее лето! Народ кинулся на пляжи, к водоемам, и наплевать, что официально купаться запрещено – кого и когда это останавливало? Черные, как сенегальские негры, мужчины и женщины бороздили улицы, по которым даже летом снуют синевато-белые тела, покрытые гусиной кожей. Мы ощущали себя как в Египте, только вот рядом, к несчастью, не было Красного моря.

Все бы хорошо, но такая экстремальная жара не тяготит, только если находишься в отпуске. Когда же приходится работать, это настоящая мука – для всех, кроме нас, обитателей «подвала»! Подобно всем государственным и муниципальным больницам в Питере, наша не оснащена кондиционерами. Только в кабинете главного да в некоторых офисах завов отделениями стоят вентиляторы, которые, честно говоря, только гоняют пыль из угла в угол, но прохлады почти не добавляют. Как анестезиолог, я провожу большую часть времени в операционных. Там кондиционер работает в полную силу, и мы не ощущаем дискомфорта. Это в прямом смысле жизненно необходимо: разве может обливающийся потом, задыхающийся от духоты врач всерьез отвечать за благополучие пациента на своем столе? Однако, выбираясь на поверхность, мы, как и все остальные, попадаем в пекло. Я по-настоящему сочувствую нашим больным, вынужденным маяться в палатах – особенно тем, чьи окна выходят на солнечную сторону. И, самое главное, тем, кто является «лежачим»! В моем отделении пациенты лежат только сразу после операции, но, попадая по необходимости в другие, я вижу, что большинство тех, кто способен передвигаться самостоятельно, стараются укрыться в коридорах, подальше от окон.

Вот и сегодня мне нужно было обсудить предстоящую операцию с пациенткой из ортопедии. Ей предстояла плановая операция на тазобедренном суставе, и я собиралась задать больной несколько обычных вопросов насчет наркоза. Зайдя в палату, я с удивлением отметила, что женщины резко отпрянули друг от друга, хотя до этого, похоже, что-то оживленно обсуждали.

– Добрый день, – поздоровалась я, испытывая на себе колючие взгляды и честно недоумевая об их причине. – Кто тут Анна Робертовна Нечаева?

– Это я, – отозвалась одна из тех, кто смотрела на меня с недоверием. Это оказалась дама лет шестидесяти. Судя по истории болезни, несколько лет назад она сломала шейку бедра и с тех пор могла ходить только на костылях. В свое время ей крайне неудачно сделали операцию, и теперь сустав разрушился практически полностью. Нечаевой было показано эндопротезирование. Кстати, надо заметить, что она не являлась пациенткой нашей больницы, но категорически отказалась, чтобы новую операцию делал тот же врач, что и предыдущую, – что ж, ее можно понять!

– Вы анестезиолог? – уточнила Нечаева.

Я подтвердила ее предположение.

– Мне нужно побеседовать с вами насчет наркоза.

Женщины переглянулись, и я вновь почувствовала себя неуютно. Что здесь, собственно говоря, происходит?

– Мне нужен хороший наркоз! – заявила Нечаева. – Сколько это будет стоить?

– Нисколько, – сказала я. – Наркоз у нас бесплатный…

– Знаем-знаем, какой у вас бесплатный наркоз! – перебила меня пациентка. – От него потом не проблюешься – извините за выражение! Нет, мне нужен такой, от которого просыпаешься быстро и безболезненно.

– Ну, во-первых, «просыпаться» вам и не придется, потому что вы не будете спать, – терпеливо пояснила я. – Анестезия при вашей операции производится регионарная, то есть местная. Во-вторых – и это самое главное, мы не торгуем наркозом: вы получите именно тот, который показан при ваших хронических заболеваниях, если таковые имеются.

Беседуя с больной, я отлично понимала, что она имеет в виду, говоря о «бесплатном» и «платном» наркозе. В большинстве больниц это устоявшаяся практика: пациентам откровенно втюхивают лабуду насчет того, что анестезия бывает хорошей, то есть платной, после которой оправляешься быстро и без последствий, или плохой – бесплатной, но с отвратительными побочными эффектами. Так как за «хорошую» анестезию берут не так уж много денег – от пятисот до тысячи рублей, в зависимости от степени бесстыдства анестезиолога, участвующего в операции, – то большинство предпочитают заранее оплатить свой комфорт. На самом деле в первую очередь наркоз зависит от показаний для данного конкретного пациента – именно поэтому перед операцией необходимо выяснить, нет ли у него аллергии на компоненты анестезии. Ценовая категория лекарственных препаратов, используемых для этих целей, и в самом деле может разниться – это зависит и от составляющих наркоза, и от производителя, однако анестезия, полагающаяся при бесплатных операциях, всегда прилагается также бесплатно. При бывшем заведующем в отделении ортопедии и травматологии такой вид оболванивания больных цвел пышным цветом, но теперь эта лавочка прикрылась: если Шилов прознает, что кто-то занимается такими делами, он устроит страшный скандал. Именно поэтому мало кто рискует с ним связываться, хотя многие недовольны. В других отделениях, насколько мне известно, бывает по-разному. Кое-где вовсю идет бойкая торговля не только наркозом, но и кровью для переливания, а также лекарственными препаратами, которые предлагают купить якобы вместо бесплатных, но худшего качества. На самом же деле больницы получают все это, включая наркоз, отнюдь не для продажи. Другое дело, что «хороших» и дорогих препаратов гораздо меньше, чем более дешевых. Соответственно, кому-то должно повезти, потому что он успел «отхватить» импортный вариант, другим – нет, так как легли в больницу позже и осталось, как говорится, что похуже. Но чаще всего врачи в отделениях предпочитают «не пускать дело на самотек».

– Вы просто ответьте на мои вопросы, хорошо? – предложила я пациентке. – И тогда мы выберем тип наркоза.

– Так же, как вы выбрали для вчерашнего парня, да? – с издевкой поинтересовалась соседка Нечаевой по палате.

Я не сразу сообразила, о чем речь, а когда поняла, мне стало очень неуютно. Разумеется, эта женщина имела в виду вчерашнюю смерть пациента Шилова. Я открыла было рот, чтобы обелить мужа, но захлопнула его, подумав о последствиях. Однако промолчать я не могла, ведь это означало бы, что сказать мне нечего и пациентки правы!

– А с чего вы взяли, что вчерашний… несчастный случай произошел из-за неправильного выбора наркоза?

Больная не нашлась что сказать и бросила вопросительный взгляд на Нечаеву.

– Ну, – сказала та, – или это, или ошибка хирурга, верно? Какая еще может быть причина?

– Полагаю, – осторожно ответила я, – что без заключения патологоанатома никто не может сказать наверняка. Нужно немного подождать. Но, как врач-анестезиолог, я должна вам сказать следующее: любая операция, как это ни печально, будь это даже удаление гланд или вскрытие фурункула, чревата серьезными последствиями. Иногда они бывают летальными – к сожалению, такова медицинская статистика.

– Вы хотите сказать, что нам всем здесь стоит готовиться к смерти?! – визгливо поинтересовалась Нечаева.

Господи, ну что за день сегодня?!

– Нет, конечно! Однако необходимо принимать во внимание, что операция по замене сустава – сложная процедура. Именно поэтому я сейчас здесь и собираюсь узнать, могут ли у вас возникнуть проблемы с анестезией. Подвергались ли вы раньше операционному вмешательству?

…Выйдя от Нечаевой, я чувствовала себя примерно так же, как в свою бытность в спортивной школе. В течение нескольких лет я посещала секцию легкой атлетики. День там обычно начинался с того, что группа пробегала восемь кругов вокруг огромного стадиона. К концу кросса, взмыленная, с коликами в боку, я думала, что больше не смогу сделать ни шагу. А впереди маячили еще три часа занятий в зале!

– Эй, Агния, ты чего такая убитая? – спросил Андрей Песков. Он как раз выходил из кабинета Олега. – Кто-то умер?

– А то ты не в курсе! – огрызнулась я.

Андрей вмиг посерьезнел.

– Да ты из-за этого, что ли? Брось, Шилов же ни при чем – у мужика «моторчик» был ни к черту!

– Ну, человек-то все равно умер – разве это не повод огорчаться?

– Да… Ладненько, я побегу, а?

– Давай-давай!

Конечно, Андрею не хотелось углубляться в обсуждение смерти пациента, не имеющего к нему отношения. Возможно, человек неискушенный счел бы это за бесчувственность, но на самом деле все не так. Невозможно работать в больнице и относиться к каждому пациенту как к родственнику или другу. И не зря, между прочим, мы, как правило, не участвуем в лечении тех, кого любим: чувства могут заслонить объективную картину, и врач в такой ситуации способен скорее навредить, чем оказать помощь. Именно поэтому мы так не любим обсуждать чужих пациентов – тут со своими-то, дай бог, управиться!

Постучав в дверь кабинета Олега, я вошла. Мой муж разговаривал по телефону с мрачным выражением на лице. Повесив трубку, он сказал:

– Это главный. Хочет знать, как там дела со Свиридиным.

– А почему он тебе звонит, а не Багдасаряну? – удивилась я.

– Боится он Армена, – усмехнулся Олег. – Старается с ним лишний раз не связываться. Кроме того, Свиридин же являлся моим пациентом!

– А ты с Арменом уже говорил?

– Нет, – покачал головой Шилов. – Не хочу ему мешать и отрывать от дела. Он обещал, что сегодня к концу дня сможет дать заключение.

– Хочешь, я с тобой схожу? – предложила я.

Шилов в курсе, как я ненавижу морги. Нет, на самом деле я не знаю никого, кто любил бы эти места, – ну, разве что кроме Багдасаряна и, конечно же, Леонида Кадреску, патологоанатома ОМР. Однако ради Олега я готова наступить на горло своим чувствам. Дело не в том, что я боюсь покойников – для врача это было бы странно. Да и чего их бояться – тех, кто уже никому и никогда не причинит вреда при всем желании? Просто сама обстановка морга вызывает у меня неприятие: резкий запах формалина, стерильность, которой может позавидовать любая операционная, яркий свет, слепящий глаза, железные прозекторские столы…

– Правда? – спросил Олег с надеждой.

– Конечно, правда. Позвони мне, когда соберешься.

* * *

– Ну, и что ты можешь сказать? – спросил Олег, когда мы с ним сидели в закутке Армена Багдасаряна рядом с прозекторской, где стоял его стол. – Какова причина смерти?

Мне Армен нравится. Он очень приятный в общении человек, и его занятие, похоже, не наложило на него заметного отпечатка. В меру веселый и общительный, очень обходительный мужчина, в работе он серьезен и тщателен, а его отчеты всегда обстоятельны и точны.

– Могу с уверенностью заключить, что пациент умер от анафилактического шока, – ответил Армен.

– Значит, все-таки аллергия на анестезию! – пробормотала я.

– Получается, виноват Извеков? – уточнил Олег, и я заметила, что у него словно камень с плеч свалился. Однако Армен покачал головой.

– Я бы так не сказал.

– То есть?

– Видите ли, друзья мои, по медицинской статистике, аллергией на наркоз обладает примерно один человек из пятнадцати тысяч. К сожалению, именно таким человеком и оказался ваш Свиридин. В подобных случаях обычно говорят, что предугадать такой печальный исход невозможно. Врачебной инструкцией предусмотрено обязательное проведение перед операцией профилактического теста на совместимость препаратов, входящих в наркоз, с организмом пациента. Однако, как показывает практика, никакие профилактические тесты не могут предотвратить аллергическую реакцию на наркоз, обычно заканчивающуюся летальным исходом. Смерть от наркоза является далеко не редкостью! Невозможно объяснить такие случаи, когда, например, человек всю жизнь принимает аспирин, а потом вдруг, проглотив очередную таблетку, умирает от аллергии на это лекарство!

Здесь Армен абсолютно прав: никто не знает, когда в организме человека скапливается опасная концентрация аллергенных веществ, что иногда приводит к трагедиям. Провести предварительное тестирование можно только в одном случае – если речь идет о местном обезболивании. В этом случае лекарство вводят пациенту под кожу в небольшом количестве, при этом наблюдая за реакцией организма. Если вдруг возникает местная реакция, врач принимает решение о замене анестетика.

– Судя по записям, – сказал Шилов, листая отчет по Свиридину, – ему вводили общий наркоз, так?

– Общий? – удивилась я. – А почему не регионарный? Это же более безопасно: у пациента, насколько мне известно, было слабое сердце!

– Ну, Агния, вы же и сами анестезиолог, – пожал плечами Армен. – Технически регионарная анестезия сложна, поэтому, с одной стороны, ее выполнение требует большого времени, а с другой, не всегда удается получить эффект стопроцентного обезболивания.

– Верно, – кивнула я. – Периферическая регионарная анестезия при операции коленного сустава успешна, если удается анестезировать зону иннервации четырех нервов на бедре…

– Седалищный, бедренный, запирательный и латеральный кожный нерв, – подхватил патологоанатом. – И при этом большое значение имеют анатомические особенности отдельно взятого пациента и, конечно же, мастерство анестезиолога. Если регионарный блок не получился, что вы делаете, Агния?

– Пробуем провести процедуру повторно. Если снова не получается, переходим на общую анестезию.

– Именно так и поступил Извеков. Сами понимаете, он имел право принять такое решение после того, как спинальная анестезия не возымела желаемого действия. Беда в том, что раньше Свиридину не делали никаких операций – за исключением удаления зубного нерва, и тогда проблем у него не возникало: Извеков, как и положено, беседовал с пациентом перед операцией и выяснил этот факт. Теперь – по поводу тестирования на аллергию…

– Этот вопрос отпадает сам собой, – прервала я патологоанатома. – Ведь невозможно провести тестирование на общий наркоз!

Дело в том, что при местной анестезии под кожу пациента вводят препарат и наблюдают за реакцией организма. Если возникает покраснение, вздутие и другие признаки аллергии, то анестезиолог заменяет анестетик. При общей анестезии ситуация совершенно иная, и провести тестирование не представляется возможным, ведь для исследования реакции организма человеку необходимо будет, по сути, сделать «пробный» наркоз, со всеми вытекающими из этого последствиями! Причем риск для здоровья пациента в этом случае будет не меньший, чем при настоящей операции. Лекарственные препараты для наркоза опасны тем, что аллергическая реакция на них может возникнуть внезапно, причем организм человека может среагировать на мизерную дозу анестетика точно так же, как и на полную.

– Вот, вы же сами все понимаете! – развел руками Багдасарян. – Этому Свиридину просто не повезло. Предугадать возникновение нежелательной реакции на наркотический препарат практически невозможно.

Это верно – тем более что Извеков, судя по всему, сделал все для предотвращения каких-либо последствий. Никто не виноват в том, что на Свиридина не подействовала спинальная анестезия. В тех обстоятельствах Извеков принял правильное решение и рискнул, несмотря на то, что у пациента было не вполне здоровое сердце. Что еще он мог предпринять в такой ситуации – отменить операцию?

Действительно, похоже, вины Извекова в смерти Свиридина нет. Он не мог предсказать того, что больной испытает анафилактический шок в результате общей анестезии. Когда мы покидали прозекторскую, Шилов выглядел так, будто разом сбросил лет десять, и я поняла, под каким стрессом он находился в течение прошедших суток.

– Все было сделано по правилам – ни Извеков, ни я не нарушили процедуру! – почти весело сказал Олег.

– Вот главный-то обрадуется! – улыбнулась я, беря мужа под руку и прижимаясь щекой к его плечу. – Нет никаких причин для разбирательства, значит, он может спокойно сидеть на своем месте и ничего не бояться.

– Может, отметим это? – предложил Олег. – Место выбираешь ты!

С одной стороны, наверное, немного цинично отмечать в ресторане то, что смерть пациента произошла не из-за ошибки, а просто явилась результатом нелепого стечения обстоятельств. С другой – мы же не обязаны носить траур по каждому умершему в нашей больнице – просто не можем себе этого позволить. Так что я сказала «да».

* * *

В последнее время мне редко приходится встречаться с сыном. У него – университет, друзья, своя богемная тусовка. За последние полгода у Дэна прошло две выставки – не персональные, конечно, но для неполных девятнадцати лет это уже очень и очень неплохо! Кроме того, ему удалось продать восемь картин трем крутым загородным клубам, а это в наше время гораздо важнее, чем просто похвалы критиков.

Именно потому, что видимся мы редко, я так обрадовалась приглашению Дэна пообедать вместе и заодно отпраздновать окончание сессии. По вторникам меня в больнице нет, потому что я веду занятия в Первом меде, моей альма-матер. В данный момент там еще продолжается сессия. Сразу по окончании экзамена я помчалась выбирать подарок для сынули, так как до нашей встречи оставалось полтора часа. Что купить ребенку, у которого все есть? Славка, мой бывший, пытаясь восполнить свое отсутствие в течение двух лет, когда он скрывался от кредиторов[1], покупает Дэну все, на что только упадет его голубой глаз! Балует он его ужасно, и я уже перестала пытаться урезонить сумасшедшего папашу: видимо, тот факт, что Славка, пока жил с нами, редко имел деньги для того, чтобы порадовать сына, сейчас заставил его разойтись не на шутку: на восемнадцатилетие он купил Дэну квартиру! Когда он только упомянул о своих планах, я не поверила и решила, что это обычная бравада и на самом деле этого не произойдет – по крайней мере, в ближайшее время. Но я ошиблась, и накануне дня рождения Славка действительно преподнес сынуле ключи от полностью отделанной однокомнатной квартиры в новом доме! Естественно, я устроила бывшему благоверному скандал. Как можно дарить мальчишке такие дорогие подарки? Поэтому Дэн, чтобы не нарываться на проблемы, предложил следующее: квартиру пока сдавать, а потом, когда мы все, включая мою маму, сочтем, что ему можно дать полную самостоятельность, сынуля вселится. Такой компромисс меня устроил, а деньги от сдачи квартиры Дэн отдавал бабушке, а уж она решала, как их потратить на благо любимого внука.

Таким образом, передо мной стояла нелегкая задача выбора подарка. Прослонявшись по магазинам около часа, я наконец решила, что не стану мудрствовать, а просто куплю Дэну то, что ему всегда нужно, – масляные краски и кисти, которые он, похоже, ест, потому что ему их всегда не хватает. Вздохнув с облегчением, я отправилась на место встречи.

Кафе «Ланселот» на Васильевском острове, недалеко от станции метро, оказалось совершенно новым для меня местом. Надо признать, Дэн сделал неплохой выбор. Интерьер заведения, стилизованный под рыцарские времена, мне понравился. На стенах щиты с гербами и холодное оружие, по углам – рыцарские доспехи, а круглые столики и полукруглые скамейки, на которых при желании могли разместиться до восьми человек, вполне соответствовали эпохе. Светильники, напоминавшие канделябры, горели неярким светом, создавая интимную вечернюю атмосферу даже в самый разгар дня. Когда я вошла в кафе, Дэн уже сидел там – причем не один.

– Вика! – обрадовалась я девушке, которую давно не видела – со времени нашего последнего совместного дела, связанного с расследованием ОМР. – Какой сюрприз!

Я действительно не ожидала, что Дэн притащит подружку. Вот уже больше года я пытаюсь вычислить, какова же на самом деле природа отношений сынули и Вики. Она старше его на полтора года, хоть и выглядит лет на четырнадцать, и притом гораздо умнее. По правде говоря, девушка – настоящий вундеркинд. Окончила школу в тринадцать лет, а потом – биологический факультет университета за три года. Сейчас Вика учится в аспирантуре. Дэн совершенно не похож на нее, у них абсолютно разные интересы, но каким-то непостижимым образом эти двое понимают друг друга с полуслова – так, что иногда мне кажется, что они общаются при помощи ультразвука, как летучие мыши. На самом деле я не стала бы препятствовать развитию между ними более глубоких и серьезных отношений, но пока об этом, кажется, даже речи не идет. И все же сынуля привел Вику на нашу встречу! Как водится, она облачилась в нечто невероятное: на улице под тридцать градусов, а девушка нацепила желтый хлопчатобумажный свитер на три размера больше необходимого, из-под которого торчала красная футболка с длинными рукавами. Длинная белая юбка с рисунком из гигантских подсолнухов-мутантов походила на церковный колокол, в котором сиротливо болтался «пестик» – маленькое и худенькое тельце. На ногах у Вики красовались розовые пляжные тапочки, довершая живописный образ. Дэн, в отличие от подруги, оделся как настоящий денди – в кофейного цвета брюки и белую рубашку с короткими рукавами. Взглянув на сынулю в этом одеянии, я вдруг подумала о том, какой же он большой и мощный, несмотря на свои юные годы.

– Отлично выглядите, Агния! – весело поприветствовала меня Вика. – Любовь вам очень к лицу!

– Ты… тоже хорошо смотришься, – ответила я не слишком искренне: с таким милым личиком девушке гораздо больше пошло бы что-нибудь более традиционное, а из-под той кучи тряпья, в которую она одета, Вику едва видно!

– Сегодня я угощаю, – заявил Дэн и протянул мне меню. – Выбирай, чего душа просит, ма, – гуляем!

Сделав заказ подошедшей официантке, мы стали болтать в ожидании заказа. Дэн веселил нас рассказами о прошедшей сессии и своих профессорах. Еще в бытность свою в художественной школе сынуля испытывал на себе большое давление со стороны преподавателей. Они не могли не признавать его дарования, но в то же время, так как Дэн не являлся отпрыском известной фамилии, связанной с искусством, всячески «зажимали» его. В основном это сводилось к занижению оценок за работы. Пока сынуля был маленьким, он страшно огорчался по этому поводу, но с возрастом привык принимать такое отношение как неизбежное зло. Когда же Дэн стал продавать свои работы, преподаватели вообще ополчились на него – как же, цыпленок, недавно вылупившийся из яйца, вдруг умудрился применить свой талант в коммерческих целях, причем весьма успешно! Но к тому времени сынуля уже перестал обращать внимание на мелкие препятствия на своем пути. Сейчас, обучаясь на кафедре компьютерного дизайна, Дэн уже успел стать настоящей «звездой» факультета, и порой я начинала побаиваться, что у него того и гляди начнется звездная болезнь.

– Ну а у тебя как дела? – поинтересовалась я у Вики, когда удалось вставить слово. – Как ОМР?

На самом деле вопрос был не праздный. Я и не подозревала, насколько мне не хватает работы в отделе, а Лицкявичус между тем не дергал меня довольно давно. При этом я регулярно получала зарплату на карточку, хотя ничего не делала.

– Да все нормально вроде бы, – ответила Вика. – Мы тут расследовали парочку дел… Так, ничего серьезного – в основном по жалобам пациентов, частные случаи. Кстати, теперь работы у нас убавится!

– Это еще почему? – удивилась я.

– А вы разве не слышали о том, что Президент принял решение о создании Комиссии по этике? В Москве она действует уже несколько месяцев, а теперь волна и до нас докатилась!

Действительно, что-то такое мелькало в СМИ. Проблема с медиками состоит в том, что в России не существует органа, обладающего полномочиями для лишения медицинского работника лицензии, если кто-то из них уличен в действиях, противоречащих медицинской этике. Таким образом, даже если врач или медсестра нарушили закон и подверглись уголовному преследованию, после отсидки они имеют полное право вернуться к работе по специальности. Значит, теперь и у нас появится дополнительное «пугало»! Что ж, возможно, это и неплохо, ведь любые средства хороши для предотвращения врачебных ошибок.

– И чем это грозит ОМР? – поинтересовалась я.

– Только тем, что теперь мы не будем размениваться по мелочам. У нас появится орган, к которому можно обратиться напрямую в случае необходимости.

– Значит, теперь мы выходим из-под ведения губернатора?

– Ни в коем случае! Просто теперь, как надеется Андрей Эдуардович, у нас будет меньше тягомотины с делами, ведь раньше у губернатора подолгу руки не доходили до наших проблем, а теперь комиссия сможет дать делу ход сразу после того, как ОМР предоставит соответствующий отчет. Да, я же совсем забыла вам сказать, Агния: мы едва не потеряли Андрея Эдуардовича, представляете?!

– То есть? – не поняла я.

– Его хотели включить в состав Комиссии. К счастью, Андрей Эдуардович отказался. Правда, его желание не играло бы большой роли, но тут вице-губернатор вцепилась в него мертвой хваткой – и не отдала!

Надо же – я просто аплодировала Кропоткиной! Насколько мне известно, она недолюбливает Лицкявичуса. Судя по всему, у этой нелюбви есть какая-то определенная причина, но я не в курсе. И тем не менее вице-губернатор не отпустила Лицкявичуса. Очевидно, она считает, что он находится на своем месте в качестве главы ОМР. Ну, и слава богу – как же мы без него? Лично я не представляла себе работу в отделе под руководством другого человека. Конечно, Лицкявичус отнюдь не подарок, но он лучший, кого можно было выбрать на эту должность.

– Значит, мы в безопасности – какое облегчение! – рассмеялась я. – А сейчас есть что-то интересное? В смысле, какое-нибудь дело?

– Да нет… пожалуй, нет. Хотя…

– Да? – навострилась я.

– Это не то чтобы дело, Агния, – сказала девушка. – Просто майор Карпухин попросил меня кое-что сделать для него. Понимаете, может, это и станет делом для ОМР, но, скорее всего, это не наша юрисдикция.

– А что за дело-то?

– Карпухину передали дела по шести убийствам.

– По шести?! – присвистнул Дэн, прежде чем я успела отреагировать. – Ну, это точно не ваше дело!

– Вот и я говорю, – закивала Вика. – Скорее всего, так оно и есть. Только вот одно маленькое «но»: все убитые так или иначе имели отношение к медицине.

– Неужели? – переспросила я. – Какое странное совпадение!

– Вот потому-то Артем Иванович и попросил меня проверить, нет ли чего в наших базах данных, связанных с именами погибших.

– А на данный момент версии есть?

– Пока только одна: маньяк.

– Вот это да! – снова воскликнул сынуля, подпрыгнув на стуле и при этом едва не облив Вику лимонадом. – Маньяков у вас еще не было!

– И не будет, – заверила его Вика. – Если окажется, что всех этих людей и в самом деле убил какой-то псих, то ОМР не может этим заниматься – ну, разве что, к Кобзеву обратятся за тем, чтобы он составил психологический портрет преступника. Так что, как видите, ничего особенного не происходит, – закончила она.

Мы отлично провели время. Дэн без умолку трещал о новом заказе от клуба под названием «Игуана». Ему предложили написать серию тропических пейзажей, и сынуля предвкушал интересную работу и хорошие деньги. Вика подвезла меня домой.

– Ну наконец-то! – воскликнул Олег, как только я переступила порог квартиры. – А я-то названиваю тебе, названиваю… Почему трубку не берешь?

Я нашарила в сумке мобильник и увидела, что он полностью разряжен.

– Прости! – сказала я. – Я была с Дэном и Викой, мы обедали…

– Господи, Агния, разве я тебя в чем-то обвиняю? – сокрушенно покачал головой Олег. – Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке и когда тебя ждать, понятно?

– Не думала, что ты вернешься так рано, – стала оправдываться я. – Сейчас ведь всего половина седьмо…

– Да ладно тебе! – усмехнулся Олег. – Просто в следующий раз постарайся следить за телефоном и заряжать его вовремя, лады?

– А что у нас на ужин? – с готовностью переключилась я на приятную тему.

– Ну ты даешь, Агния! – развел руками Шилов. – Сама же сказала, что обедала с ребятами!

– Так это когда было!

И я, быстренько скинув босоножки, прошла сначала на кухню, чтобы проверить, чем меня сегодня порадует муженек, а уж потом в ванную мыть руки.

Когда мы уже сидели за столом, я поинтересовалась делами в больнице.

– Все вроде бы в порядке, – ответил Олег. – Только дело Свиридина получило продолжение.

– Продолжение? А что такое, ведь Армен, кажется, дал положительное заключение…

– Но оно, к сожалению, не устраивает родственников покойного. Его брат поднял на ноги всех, включая местное отделение Комитета здравоохранения.

– И что комитет?

– А комитет натравил на нас Комиссию по этике!

– Да ты что?!

Уже во второй раз за этот день я слышала это словосочетание – просто невероятно!

– Представь себе, – усмехнулся Шилов. – Правда, главный говорит, что бояться нечего. Самое страшное, что они могут сделать, так это назначить повторное вскрытие и независимую экспертизу. Однако телом занимался Багдасарян, а значит, не подкопается даже самый дотошный патолог! А вот нервы они нам потреплют – это да.

– Выкрутитесь как-нибудь, – уверенно заявила я. – Дело, конечно, неприятное – как всегда, когда умирает пациент. Все будет хорошо.

– Да я и не сомневаюсь! Еще положить курицы?

* * *

Я только что закончила операцию на хирургии позвоночника и собиралась спуститься в столовую и насладиться кулинарными изысками нашей поварихи. Не скрою, что специально не завтракаю дома, чтобы иметь возможность поесть вкусненького в больнице. Но мне не суждено было этого сделать сегодня.

– Агния! – рявкнул Олег, врываясь в ординаторскую. – Пойдем!

– Куда?

– У тебя сейчас операция – со мной.

– Эй, погоди-ка – почему с тобой? У меня перерыв…

– Мне нужен анестезиолог: Извеков не пришел!

– То есть как это – не пришел? Заболел, что ли?

– Может, заболел, а может, и загулял – кто его знает?

Олег выглядел рассерженным. Что ж, я его понимала. Оставалось лишь посочувствовать самой себе, что приятная трапеза накрылась медным тазом. Роман Извеков – не самый приятный парень, но безответственным я бы его не назвала. У него огромное самомнение – больше, чем могло бы реально поместиться в столь тщедушном теле, непомерные амбиции и непреодолимая тяга к женскому полу. Такого бабника, как Извеков, еще поискать, но – не явиться на операцию?

Все прошло нормально, и, к счастью, много времени не заняло. Однако мне пришлось поторопиться с умыванием и переодеванием, чтобы успеть на следующую операцию – в общем, не день, а какой-то дурдом! К четырем часам я чувствовала себя словно выжатый лимон – и выглядела практически так же. И надо же было телефону зазвонить именно в это время! Как ни странно, я не увидела имени звонившего, обычно появляющегося на экране телефона, – только номер.

– Алло? – сказала я в трубку.

– Агния? Это ты?

Я не сразу узнала голос, но потом меня озарило:

– Танька? Дурова?

В школе у меня было пять подружек – «великолепная шестерка» называли нас все, включая учителей. С Танюшей Дуровой мы виделись в последний раз около года назад, когда меня пригласили на крестины ее дочки Эльвиры. Праздник устроили потрясающий, хотя Таню и ее мужа никак нельзя назвать богачами. Эльвира стала для Тани настоящим подарком судьбы. В двадцать два года, едва выскочив замуж, она родила дочку Машеньку и с тех пор думала, что рожать не станет. И вот, под сорок, неожиданно состоялась вторая беременность. Вопроса о том, рожать или нет, даже не стояло: Таня и Вовка решили, что нельзя отказываться от этого шанса. Эльвира родилась похожей на Танюшку как две капли воды, и я стала ее крестной матерью. К сожалению, из-за занятости мы редко виделись, и я чаще всего просто передавала маленькие подарочки для своей крестницы через общих знакомых.

Вместо ответа в трубке раздался громкий всхлип.

– Что случилось? – встревожилась я. – С мамой что-то?

– Нет, – снова всхлип. – С мамой все хорошо. Элечка умерла!

Я не сразу нашлась что сказать – по правде говоря, просто не вполне поняла слова подруги.

– Агния? Ты слушаешь?

– Господи, Таня… да как же так?! – вырвалось у меня.

Проходившая мимо группка практикантов шарахнулась в сторону, и я поняла, что кричу в трубку.

– Вот так… Я хотела… Завтра похороны, Агния, и я подумала… ты ведь ее крестная, и мы… Завтра в двенадцать часов на Северном кладбище. Придешь?

– Таня… Конечно, я приду, но как же так?! Что произошло?

– Потом… Завтра, ладно? Все завтра…

* * *

– Представляешь, как себя чувствует Таня?

Сидя у Шилова на коленях, я размазывала сопли и слезы по лицу. Сначала известие о смерти моей крестницы просто подействовало на меня как шок, но потом, после нескольких часов раздумий, меня развезло не на шутку. Маленькую Эльвиру я видела от силы раза четыре за все время ее короткого существования, но это не имело значения: умерла дочь моей подруги, ребенок, который не страдал никакими хроническими заболеваниями и был абсолютно здоров, если не считать обычных детских проблем. Помню, как Татьяна обращалась ко мне за советом, когда настало время проводить вакцинацию Эле. Наслушавшись всяких ужасов по телевизору, она начала сомневаться в том, что эти меры так уж необходимы. Я потратила немало времени, убеждая подругу в том, что такой подход к прививкам крайне неблагоразумен. В конце концов, человечество прошло слишком долгий путь в борьбе с такими болезнями, как оспа и полиомиелит, чтобы перечеркивать всю историю и рисковать собственным ребенком из-за нескольких истеричных репортажей по ящику! Конечно, все может случиться – нет такого медицинского действия, которое хоть на долю процента не представляет определенной опасности. И, однако, из-за этой доли процента нельзя же отказываться принимать антибиотики и пломбировать зубы! Таня послушалась меня, и Эля получила все, что необходимо маленькому человеку для нормального развития. А теперь ее больше нет.

Олег ласково гладил мои волосы. Он ничего не говорил, понимая, что утешить меня сейчас мог лишь звонок от Татьяны со словами о том, что она пошутила, ошиблась или неточно выразилась, а Эля жива-здорова.

– Господи, Шилов, и как я только сумела вырастить Дэна? – продолжала я, шмыгая носом. – У меня даже мысли не возникало, что с ним может что-то случиться! Мы ходили в поликлинику, болели детскими болезнями, ломали кости – в общем, все как у людей…

Я осеклась, заметив, что мой муж слегка изменился в лице. Конечно же, его маленькая дочка утонула в аквапарке! Олег не любит об этом вспоминать. Мы разговаривали о Даше всего один раз, в самом начале нашего знакомства, и больше не поднимали эту тему. Недавно одна подруга намекнула мне, что моему мужу, возможно, хотелось бы завести еще детей, но он, скорее всего, боится мне это предложить, понимая, что я вряд ли захочу почти в сорок лет по новой проходить путь молодой мамаши.

– Ты хочешь детей, Шилов? – спросила я, в очередной раз высморкавшись в бумажный платок.

Он взглянул на меня так, словно я спросила, не возражает ли он против мира во всем мире.

– Ты что, Агния? То есть, конечно… Разумеется, я хотел бы иметь от тебя детей, но это должно быть и твоим желанием. Насколько я понимаю, у тебя такого желания нет?

– Честно говоря, не знаю, – пробормотала я. – Знаешь, раньше я об этом не задумывалась, ведь есть Дэн, и вообще… Но теперь… Не знаю!

– Тогда и говорить не о чем, – улыбнулся Шилов, но его улыбка показалась мне несколько натянутой. – Я понимаю, сейчас ты взвинчена из-за смерти девочки, поэтому не стоит принимать поспешных решений.

– Да что ты, Шилов, какие поспешные решения? Скорее всего, это вообще разговор в пользу бедных, ведь мне не двадцать лет, и, скорее всего, забеременеть естественным путем я уже не смогу!

Мне не следовало заикаться о детях, я сделала ошибку. Раньше это витало в воздухе, но не принимало никаких четких очертаний. Теперь же Олег будет считать, что я всерьез задумываюсь над этой проблемой. Может, он выбрал не ту женщину?

* * *

Никогда в жизни не видела такого маленького гроба! Он походил на коробку из-под сапог, только из добротного дерева. У меня не нашлось сил, чтобы заглянуть внутрь и увидеть Элю, поэтому я быстро положила цветы и отступила назад, боясь, что мертвая девочка будет сниться мне по ночам, если я успею ее как следует разглядеть. Таня, вся в черном, стояла в головах у дочки и только слегка кивала, когда к ним кто-то подходил. Она всегда была маленькой, настоящей пигалицей, но сейчас выглядела просто девочкой, худенькой и угловатой. Ее муж, сразу постаревший лет на десять, стоял рядом, не глядя по сторонам и сосредоточив взгляд на фотографии Эли, сделанной, насколько я помнила, на ее первом дне рождения.

А погода стояла отменная: светило солнце, пели птицы, и одетые в темное фигуры казались чем-то чужеродным на фоне зеленеющих деревьев, окружающих кладбище. С Таней мне удалось поговорить только на поминках.

– Спасибо, что пришла, – тихо сказала она, подходя.

Как у нее еще находятся силы разговаривать со мной?! Если бы я оказалась в подобной ситуации, то наверняка не сумела бы даже пошевелиться, не то что открыть рот…

– Как я могла этого не сделать?

Мы обнялись.

– Мне нужно тебе рассказать… про Элю.

Мы прошли в детскую. Здесь все дышало любовью и заботой, каждая вещь говорила о том, как любили и берегли Элю в этом небогатом доме – детская кроватка, манежик, куча игрушек, аккуратно расставленных на полках, мягкий ковер с длинным ворсом, на котором девочка могла играть и ползать. Именно детскую обставили лучше других помещений, потому что именно маленькая Эля являлась здесь самым важным человеком.

– Как это произошло? – спросила я, садясь на диванчик, рассчитанный не более чем на двоих. Таня устроилась на подоконнике и стала смотреть в окно – туда, где проходило шоссе. Ее профиль четко вырисовывался на фоне безоблачного неба.

– Во всем виновата только я, – прошептала она.

– Что ты такое говоришь!

– В этом трудно признаться, Агния, но, к сожалению, больше винить некого, – упрямо подтвердила Татьяна. – Эля немного приболела – чуть-чуть кашляла, сопливилась – в общем, как обычно бывает. Это случилось в пятницу к вечеру, сама понимаешь, что это означает! Врач из поликлиники прискакала, все скорей-скорей – домой торопится, понимаешь… Сказала, что ОРЗ, мол, ничего страшного, чего-то там выписала… А часов в десять Эле стало хуже, она плакала не переставая, и Вовка предложил вызвать «Скорую». Но я подумала – ведь завтра суббота, что в больнице в выходные-то делать? А у нас соседка со второго этажа, Ольга, – врач-педиатр, вот я и решила ей звякнуть, совета спросить. Правда, я надеялась, она хоть поднимется на Элю взглянуть, но у Ольги в тот момент были гости, недосуг, поэтому я просто описала симптомы, и она сказала, что даст мне цефатоксим…

– Вот так сразу – антибиотик? – удивилась я. – Без осмотра ребенка?

Татьяна только горестно кивнула.

– Еще она дала мне раствор лидокаина и какую-то ампулу без маркировки – сказала, что это вода для инъекций, и объяснила, как все надо сделать. Ты же знаешь, я уколы делать умею – сама маму колола и Вовку… Я сделала укол, а ночью… ночью…

И Татьяна внезапно разрыдалась, не в силах больше произнести ни слова. Примерно полчаса у меня ушло на то, чтобы успокоить подругу. Только потом я смогла продолжить расспросы.

– Причину смерти установили?

– СВС, – всхлипнула Татьяна.

– Это что, шутка? – переспросила я. – После введения антибиотиков они ставят синдром внезапной смерти?!

– Ой, Агния, ты же не знаешь: эта Ольга, соседка моя, оказывается, работает в той самой детской больнице, куда Элечку по «Скорой» доставили. Она всполошилась, когда я ей среди ночи позвонила, прибежала, дождалась со мной бригаду и сама сказала, куда везти. Я тогда благодарна ей была, думала, она об Элечке печется…

– Думаешь, это ее работа? – задумчиво спросила я.

– Да не знаю я, Агния, что и думать – не знаю! – закричала Татьяна и снова расплакалась. Тут в комнату ворвался Вовка.

– Что тут у вас происходит?! Танюшка…

Теперь мы утешали ее на пару, причем на самом деле это выглядело так: Вовка пытается успокоить Таню, а я – Вовку. Он рыдал, как ребенок, размазывая слезы по лицу огромной ладонью. Когда все немного поутихло, я снова задала вопрос – на этот раз обращаясь к Володе:

– Результаты вскрытия вам выдали?

Он кивнул.

– И вы не стали его оспаривать?

Оба посмотрели на меня бешеными глазами.

– Как это – оспаривать? – прошелестела Таня. – Это же официальное заключение…

– Нет, Танюша, это – официальное заключение, выданное отделением, в котором работает твоя соседка! Я почти уверена, что она поспособствовала появлению на свет этой филькиной грамоты, справедливо понадеявшись, что вы, поглощенные своим горем, не станете бегать по инстанциям в поисках правды. У тебя осталось хоть что-то из того, что эта тетка дала для Эли, – сам антибиотик, раствор?

Таня нерешительно покачала головой.

– Я все отдала врачам «Скорой», когда они спросили, что я колола дочке! Да и какое это все теперь имеет значение? Эли больше нет…

– Нет, погоди! – неожиданно вмешался Вовка. – Что значит – не имеет значения? Эля умерла, и в этом, возможно, виновата Ольга… Ведь так, Агния?

– Этого я утверждать не могу, – осторожно ответила я. – Чтобы не сомневаться, нужно бы провести повторное вскрытие.

– А почему ты вообще сомневаешься?

– Ну, во-первых, СВС, как правило, протекает бессимптомно. Это, в сущности, смерть от остановки дыхания. Часто подобное случается с маленькими детьми, когда они спят на животе, например… Эля была больна, это очевидно. Врач из поликлиники не захотела возиться в конце рабочего дня – хотя, вполне возможно, и не ошиблась с диагнозом. Ты ввела Эле цефатоксим по совету соседки, и после этого… в общем, произошло то, что произошло. Вполне вероятно, что у твоей дочки могла быть аллергия на этот антибиотик, тем более что, насколько я помню, цефатоксим обычно применяется к детям старше двух с половиной лет, а Эле и двух еще не исполнилось. Да эта ваша Ольга вообще не имела права делать таких вещей: как можно накачивать ребенка сильнодействующими медикаментами без осмотра?! Какой, к черту, СВС?

Таня и Вовка переглянулись, и он спросил:

– Значит, ты думаешь, Ольга «подмахнула» диагноз?

– Я уже сказала, что утверждать не берусь, однако…

– Но ведь мы уже похоронили Элю! – воскликнула Татьяна. – Что теперь сделаешь?

– Эксгумацию! – сказал Вовка. Его глаза горели таким огнем, что я испугалась: никак не ожидала, что испытаю такое странное чувство, глядя на безобидного мужа подруги, ведь, несмотря на свой рост и габариты, Вовка напоминал скорее большую панду, нежели супермена.

– Что? – еле шевеля губами, переспросила Татьяна. – Что… ты сказал?!

– Таня…

– Не смей даже думать об этом, слышишь?! – взвизгнула Татьяна, вскакивая на ноги. При ее маленьком росте это казалось странным, но она как будто возвышалась над нами, крепко сжав кулаки и сложив губы в ниточку. – Я не позволю потрошить мою дочь – хватит и одного раза!

Еще минут пятнадцать я выслушивала пререкания мужа и жены. Потом в комнату вошли родители Тани, и я поспешила ретироваться, уже жалея о своей невоздержанности на язык. В самом деле, чего я хотела добиться? Только внесла разлад в семью!

* * *

Утром следующего дня меня ожидало еще одно потрясение: едва я подошла к дверям ординаторской, как мне навстречу из кресла поднялся майор Карпухин.

– Артем Иванович?! – изумилась я. – Вы – здесь?

– Вот, решил с вами поговорить, раз уж все равно пришел, – ответил он без улыбки.

– Значит, вы не ко мне приходили?

– На самом деле к вашей заведующей, Охлопковой.

– А… что-то случилось?

Я задала вопрос прежде, чем осознала его глупость: ну, разумеется, что-то случилось, иначе зачем бы майор явился в больницу с утра пораньше?

– Насколько хорошо вы знаете вашего коллегу, Романа Извекова, Агния? – вместо ответа поинтересовался Карпухин.

– Рому? Да не то чтобы… Честно говоря, друзьями мы никогда не были, а что?

– Дело в том, что Извеков пропал.

– Да, он и в самом деле не появлялся на работе пару дней, – подтвердила я. – Но я не думала, что это серьезно – он ведь взрослый человек, мог, как говорится, загулять…

– Вот и в милиции так сказали – матери Извекова, – кивнул Карпухин.

– Его мать заявила в милицию? – не поверила я своим ушам. – А она не подумала, что могла сослужить своему сыну дурную службу? Что, если он объявится, а его тут с собаками ищут?

– Это возможно, но лично я считаю, что Извекова поступила совершенно правильно. Особенно учитывая вот это, – и майор протянул мне какой-то конверт.

– Что это?

– Да вы прочитайте, прочитайте, Агния, – предложил Карпухин.

Конверт оказался не запечатан, и я, вытащив листок, прочла набитый на компьютере текст следующего содержания: «Ты знаешь, ЧТО ты сделал, и должен ЗАПЛАТИТЬ. Ты примешь кару и будешь наказан так, как требует Священное Писание. У тебя есть неделя на покаяние».

Сказать, что я ошарашена, значило бы ничего не сказать. Да, я знала, что Извеков на днях не явился на работу – ведь мне самой пришлось его заменять, но такого я и представить не могла!

– Господи, что за бред?! – воскликнула я, возвращая конверт майору. – Кто-то решил напугать Романа, что ли?

– И, судя по всему, ему это удалось, – усмехнулся Карпухин. – Мать Извекова обнаружила это в ящике письменного стола в его квартире – значит, Извеков письмо читал.

– Думаете, он не пропал, а сбежал?

– Точно! И, полагаю, это означает, что он серьезно воспринял эти угрозы!

– Ну а вы, Артем Иванович, разве не испугались бы, получив такое вот письмишко?

Он посмотрел на меня так, что я поняла: наверняка в своей жизни Карпухин не однажды имел дело с угрозами.

– Обычно, получая такое письмо, человек отправляется в милицию – если, конечно, он сам не замешан в чем-то незаконном.

– Вы думаете, что Роман знал, о чем идет речь в этом письме?

– Вы мне скажите, Агния. Вы – его коллега, работали с ним бок о бок долгое время. Что вам известно о Романе Извекове?

– Да ничего особенного… Как я уже вам сообщила, мы с Романом даже приятелями не были! Он – парень нахальный, больше всего на свете любит себя, считает свою персону пупом земли и совершенно не выносит критики.

– Вы в курсе его личной жизни?

– Знаю только, что он в разводе, детей вроде бы нет. Извеков разошелся с женой еще до того, как перевелся в нашу больницу.

– И вы не знаете, почему ему пришлось сменить место работы?

– Разумеется, нет! Но вы же разговаривали с Охлопковой – что она сказала?

– К сожалению, ничего определенного, – вздохнул Карпухин. – Ваша заведующая знает о семье Извекова еще меньше, чем вы, а по поводу перехода в вашу больницу говорит, что вроде бы никакой скандал этому не предшествовал. Во всяком случае, ей ни о чем таком не известно. И еще я выяснил, что по поводу вашего коллеги собираются провести заседание новоиспеченной Комиссии по этике, это так?

– Не совсем, – ответила я. – Насколько я понимаю, вопрос касался не только действий Извекова. В операции участвовали несколько человек, и любой из них теоретически мог сделать нечто, повлекшее смерть пациента Свиридина. Однако после вскрытия тела и отчета патологоанатома Багдасаряна, в квалификации которого вряд ли кто станет сомневаться, стало ясно, что вины медицинского персонала нет. Кстати, думаю, вы сможете получить результаты вскрытия, если спуститесь «в подвал» прямо сейчас.

– Я как раз туда собирался, – кивнул майор.

– А почему именно вы, Артем Иванович, занимаетесь делом Извекова? Разве это для вас не мелковато? Или вы полагаете, что исчезновение Романа может быть связано с делом, которое вы поручили Вике?

– Эта девчонка совершенно не умеет держать язык за зубами! – беззлобно проворчал Карпухин. – Ну да ладно – пойду я, а то, видать, отрываю вас от важных дел.

– Погодите, Артем Иванович! Вы что, действительно полагаете… – начала я и осеклась, так как мысль, которую я собиралась высказать, показалась мне просто чудовищной. – Вы считаете, что Извекову мог угрожать тот же человек, что убил тех шестерых? Маньяк?!

– Рано пока делать выводы, Агния, рано! Тем не менее, если вы что-то узнаете об Извекове или он сам объявится, немедленно сообщите мне лично.

…Перед уходом домой я проверила мобильный. Я обычно делаю это в конце дня, так как на работе мне сложно отслеживать звонки – все равно ведь не смогу перезвонить. На экране застыло несколько непринятых вызовов, и все – от Вовки, Татьяниного мужа.

– Что нужно делать, чтобы назначили эксгумацию? – спросил он, как только услышал мой голос.

* * *

Постоянный состав ОМР собрали неожиданно. Вика обзвонила всех нас и попросила явиться в офис, располагающийся в бизнес-центре «Волна» недалеко от станции метро «Приморская». С тех пор, как я пришла к Лицкявичусу впервые, здесь многое изменилось. Во-первых, ОМР теперь занимал весь этаж, и у Вики появился отдельный кабинет, наполненный компьютерами и всякими электронными штучками, о предназначении которых я, человек практически безграмотный в области высоких технологий, могла только догадываться. Правда, девушка предпочитала торчать в личном кабинете главы ОМР, потому что, как я подозреваю, ей просто скучно сидеть одной. У нас также появилось специальное помещение для просмотра видеоматериалов, и больше не приходилось довольствоваться маленьким телевизором и видеомагнитофоном.

Мне было очень приятно вновь увидеться со всеми коллегами, с которыми мы не встречались долгое время, – с Никитой, Павлом Кобзевым и даже с Леонидом Кадреску, хотя, воскрешая в памяти свою первую встречу с патологоанатомом, я вспоминала, какое неприятное впечатление произвел он на меня тогда, несмотря на импозантную внешность. С некоторых пор между нами установились сравнительно теплые отношения. Думаю, Кадреску относился ко мне лучше, чем к любому другому члену ОМР, и его толерантное поведение, очевидно, было самым большим проявлением его привязанности. Леонид отличается от большинства других людей. Тем, кто с ним незнаком, кажется, что патологоанатом – настоящий аутист: он не смотрит в глаза людям, неохотно отвечает на вопросы, презирает серость и откровенно ненавидит глупость. Я не раз сталкивалась с тем, что Кадреску намеренно игнорирует людей только потому, что не считает их достойными собеседниками, хотя я никогда не слышала, чтобы он с кем-то грубо разговаривал или ругался – он просто их не замечал, словно они насекомые или грязь под ногтями одного из его «клиентов». Хотя нет, пожалуй, к последней он относится с гораздо большим пиететом! Павел, отличный психиатр, известный в городе человек, а теперь еще и мой друг. Иногда кажется, что в его отношении ко мне присутствует нечто отеческое, хотя Кобзев не старше Лицкявичуса. Никита, хирург-трансплантолог и подопечный главы ОМР, понравился мне с нашей первой встречи. Несколько месяцев назад он серьезно пострадал, защищая женщину, обратившуюся к нам за помощью, но, насколько я могла видеть теперь, Никита полностью поправился и прекрасно выглядел. Ну и, конечно же, я вновь увидела Карпухина.

Сам Лицкявичус появился чуть позже, когда мы все уже успели обменяться приветствиями и последними новостями. Выглядел он, как всегда, безупречно – чисто выбрит, седые волосы идеально подстрижены. Загорелый до черноты, хотя жаркая погода в Питере установилась меньше недели назад, из чего я сделала вывод, что глава ОМР успел побывать там, где гораздо теплее. Зная, что Лицкявичус не из тех, кто разъезжает по курортам, я принялась гадать, куда же он мог ездить и, главное, зачем? Несмотря на жару, он был одет в строгий серый костюм с белой рубашкой, но, слава богу, позволил себе обойтись без галстука.

– Рад всех вас видеть в сборе, – сказал Лицкявичус, хотя в его голосе я особой радости не услышала. В этом он весь – непредсказуемый, желчный, но всегда профессиональный. – Хотя повод, как водится, неприятный, – добавил глава ОМР и уселся на край своего стола. Думаю, Артем Иванович, начинать тебе!

Майор крякнул и поднялся с места, встав на середину комнаты – так, чтобы мы все могли его хорошо видеть и слышать.

– Сразу хочу подчеркнуть, – сказал он, – то, о чем я собираюсь вас попросить, на самом деле не имеет отношения к делам ОМР. Просто мне нужна помощь, и, боюсь, без вас у меня ничего не выйдет.

– Почему? – поинтересовался Никита.

– Я сейчас объясню. За последний год произошло шесть убийств. Поначалу никто не связывал их между собой – как водится, они имели место в различных частях города. Однако позднее все эти случаи объединили в одно дело, так как между ними прослеживается нечто общее, а именно – способ убийства. При вскрытии жертв обнаружились следы павулона и хлорида калия.

– Класс-с-с! – восхищенно просвистел Кадреску, и я подумала, что, кажется, никогда еще не видела патологоанатома в столь радостном возбуждении.

– Интересный выбор! – заметил Никита. – Если не ошибаюсь, павулон парализует дыхательную мускулатуру?

– А хлорид калия в соответствующей дозе приводит к остановке сердца, – добавила я. – Агата Кристи какая-то, честное слово!

– А какой-нибудь нормальный способ убийства избрать было нельзя? – поинтересовался Кобзев.

– В этом-то все и дело, – кивнул майор. – Я, видите ли, забыл упомянуть один немаловажный факт: как это ни удивительно, все шестеро убитых так или иначе являлись медицинскими работниками.

– Да вы что?! – воскликнул Никита. – Странное совпадение!

– Что, все погибшие – врачи? – недоверчиво уточнил Кадреску.

– Не все. Давайте по порядку, – и майор взял в руки печатный листок, до этого сиротливо лежавший на столе. – Первой жертвой – подчеркиваю, известной нам жертвой – стала Анна Дурова, медсестра. Работала в детской больнице №***. Ее труп нашли слегка прикопанным в лесополосе в пригороде Питера грибники. При вскрытии обнаружен павулон. Затем всплыли еще два трупа – Родиона Кудрявцева и Павла Юшкевича.

– Всплыли – в прямом или переносном смысле? – поинтересовался Кобзев.

– В самом что ни на есть прямом – один в Оредише, а второй в заполненном водой карьере недалеко от города. Кудрявцев работал патологоанатомом, Юшкевич – врачом «Скорой помощи». Затем последовала Вера Богатикова, внимание – главврач больницы №***!

– Ого! – вырвалось у меня.

– Да уж, – согласился майор. – Потом обнаружили хирурга Георгия Горгадзе и акушера-гинеколога Юлию Устименко.

– Это, друзья мои, попахивает маньяком, – пробормотал Кобзев. – Маньяком, убивающим медработников при помощи медицинских препаратов!

– Тем не менее, – продолжал майор, – поначалу проверялись другие версии. В Питере, коллеги, происходит столько убийств, что одни заслоняют собой другие, а потому так сложно порой бывает обнаружить очевидную связь. Возьмем, к примеру, первую жертву, Дурову. Примерно в то время в местах, где грибники наткнулись на ее тело, орудовал серийный маньяк, убивающий женщин, – неудивительно, что Анна Дурова тоже попала в список его жертв.

– А маньяка-то поймали? – спросил Никита.

– Нет. Полагают, что это был какой-нибудь гастарбайтер: в тех краях много дач, на которых работают заезжие узбеки и таджики. Возможно, поняв, что на его след напали, маньяк решил сменить дислокацию и либо уехал на родину, либо отправился подальше от того места, где совершил двенадцать убийств.

– Боже мой! – пробормотала я в ужасе. – Двенадцать женщин…

– Печально, не правда ли? Но смерть Анны Дуровой выбивается из этого ряда. В отличие от всех остальных, задушенных при помощи скрученного женского чулка, Дурова получила внутривенно павулон и хлорид калия, и патологоанатом не мог не обратить на это внимания. Тем не менее его отчет проигнорировали, так как гораздо проще было просто присоединить Дурову к остальным, как очередную жертву маньяка.

– Странный способ убийства, – усмехнулся Леонид. – Для гастарбайтера, я имею в виду.

– Что касается остальных, за основную версию в каждом случае принималось убийство кем-то из родственников. У Юлии Устименко, к примеру, муж также врач, поэтому его и взяли за жабры: он вполне мог знать о том, какое действие оказывает смесь из упомянутых препаратов. Следователь счел этот факт достаточным для обвинения Анатолия Устименко. Дело в том, что в тот самый момент, когда умерла Юлия, судя по показаниям друзей и соседей, семейство переживало не лучшие времена. Они находились в состоянии развода, и раздел имущества проходил чрезвычайно болезненно. Юлия собиралась оттяпать у мужа половину «совместно нажитого», хотя, являясь уроженкой Казахстана, не имела права ни на квартиру, ранее принадлежавшую родителям, ни на дачу или машину. Судья тем не менее склонялась к разделу пятьдесят на пятьдесят. На основании вышеизложенного Устименко получил семь лет общего режима – только по косвенным доказательствам, так как ни ампул с лекарственными препаратами, ни других улик следствие так и не обнаружило.

– Ужас! – пискнула Вика. – Вот как у нас работает милиция… О присутствующих я, разумеется, не говорю, – быстро добавила она, бросив взгляд на майора.

– А что с остальными? – спросил Лицкявичус. – Кого-то еще осудили?

– Нет, Устименко так и остался единственным. Семьи других жертв также разрабатывали, но эта версия не нашла подтверждения.

– Значит, как вы это называете… «висяки»? – спросила я.

– Верно. Так считалось до последнего времени, пока не обнаружили последний труп – Веры Богатиковой. У нее вообще не имелось родственников. Была довольно состоятельная – все-таки главный врач больницы.

– Ну, если состоятельная, то явно не на зарплату – даже главврача! – заметил Никита.

– Эту версию вначале и приняли за основную, – кивнул Карпухин. – Решили, что она могла вымогать у кого-то взятку, но, к сожалению, ничего доказать не удалось, а присутствие в крови жертвы тех же веществ позволило наконец объединить все дела в одно. И, так как объединяющих факторов два – способ убийства и принадлежность жертв к одной профессии, – единственной стала версия о маньяке. Что скажешь, Павел, – это ведь как раз в твоей компетенции?

Кобзев недоверчиво хмыкнул.

– Что ж, – произнес он, – я и в самом деле принимал участие в психиатрическом освидетельствовании нескольких подобных типов и имею некоторое представление о такого рода преступлениях. Однако сразу скажу, что эти шесть случаев вовсе не кажутся мне типичными. Во-первых, места преступлений. Маньяк обычно действует на одной и той же территории – Чикатило, например, или битцевский маньяк. В этом же случае, выходит, территория не имеет для него значения – это очень интересно. Объединяющий фактор, разумеется, одинаковый способ убийства – и против этого, как говорится, не попрешь. Но именно способ меня и смущает.

– Почему? – поинтересовался Лицкявичус. – Чем он хуже любого другого?

– Обычно маньяк испытывает сексуальное наслаждение, мучая и убивая свою жертву. Согласитесь, использование инъекции не подразумевает ничего подобного! Джозеф Келлинджер отрезал члены мальчикам и подросткам. Карла Гомулка и Пол Бернардо демонстрировали пятнадцатилетней Кристине Флентч видеозаписи пыток, которым подвергалась ее предшественница. Даже когда убийства не связаны напрямую с изнасилованием, налицо сексуальная подоплека подобных преступлений: гетеросексуальные мужчины-убийцы нападают на женщин; гомосексуальные – такие, как Джон Уэйн Гэси или Джозеф Келлинджер, – нападают на мужчин. В любом случае убийство служит формой сексуальной мести. И в сознании каждого маньяка власть, ненависть, подавление, убийство и секс неразрывно связаны.

– А если допустить, что маньяк – женщина? – спросила я. – Я слышала, что, хотя подобный феномен крайне редок, он все же встречается. Кажется, женщиной вполне могут двигать другие мотивы и она способна находить удовлетворение в вещах помимо секса?

Павел кивнул, соглашаясь.

– Вы правы, Агния. Однако большинство жертв – мужчины. По меньшей мере, этой женщине нужно обладать огромной физической силой…

– …или иметь сообщника, – закончил Лицкявичус. – Смотрите, до чего мы тут договорились: группа маньяков убивает медицинских работников!

– На самом деле это не исключено, – заметил Кобзев. – Такие случаи встречаются еще реже, чем женщины-маньяки, но существуют теории групповых серийных убийств. В этом случаи обычно присутствует один маньяк, разрабатывающий идею и атрибуты убийств, а его помощники помогают осуществлять замысел. Я никогда в жизни не сталкивался с подобными вещами, но много читал. Возьмем, к примеру, осужденную год назад супружескую пару из Англии. Они заманивали к себе приезжих, пытали, насиловали и убивали. В подвале их дома были обнаружены останки многочисленных жертв, среди которых была их собственная дочь.

– Какой ужас! – воскликнули мы с Викой практически одновременно, но мужчины предпочли не обратить на нас внимания.

– Или вот еще один случай: супружеская чета из Англии заматывала головы жертв изолентой, оставляя только небольшие отверстия для дыхания. Идея «кровавого братства» претворилась в истории Оттиса Тула и Генри Ли Лукаса, которые познакомились уже будучи серийными убийцами. Вдвоем они продолжали свои кровавые похождения, путешествуя по стране и убивая случайных жертв тем оружием, которое подворачивалось им под руку. Это доказывает, что утверждения некоторых психологов, представляющих серийного убийцу одиночкой, неспособным к коммуникации с другими людьми, верны не во всех случаях. Многим из них «посчастливилось» найти себе друга или подругу, разделявших их пристрастия. Опять же, Кеннет Бианчи, убивавший вместе со своим двоюродным братом, уже после заключения в тюрьму вступил в контакт с писательницей Вероникой Комптон, решившей помочь ему выйти на свободу. Чтобы снять Бианчи с крючка, она согласилась удушить женщину и подбросить на место преступления сперму Кеннета и таким образом запутать полицию. Однако заговор был раскрыт. А несколько лет назад всю Канаду всколыхнуло «дело Кена и Барби», так прозвали журналисты миловидную семейную пару из Онтарио за их сходство со всемирно известными куклами. Карла Гомулка и Пол Бернардо обвинялись в убийстве двух девочек-подростков…

Ну, и конечно же, Чарльз Мэнсон, в 1969 году во главе секты сатанистов совершивший несколько зверских преступлений.

Получив такую щедрую порцию «ужастиков» в течение нескольких минут, мы сидели как пришибленные не зная что сказать. Но Кобзев, как выяснилось, решил этим не ограничиваться.

– Жертвы разнополые, – продолжал он. – Более того, лишь две из них – женщины, и это удивительно и необычно. Удалось установить, не пропало ли что-нибудь из личных вещей убитых?

Карпухин озадаченно почесал в затылке.

– Трудно сказать. Дело в том, что, судя по всему, люди похищались вне дома, а тела находили обычно спустя несколько месяцев. Из-за этого трудно установить, было ли что-нибудь похищено. Известно одно: драгоценности на некоторых трупах остались нетронутыми.

– Их пытали? – спросил Кобзев.

– Нет.

– Странно… очень странно. Обычно плен используется маниакально настроенными личностями именно для того, чтобы истязать жертву и впоследствии убить.

– Может, их брали в заложники? – предположил Никита. – С целью выкупа или… ну, может, с какой-то еще целью?

– О выкупе нам ничего не известно, – возразил майор. – Родственники в любом случае знали бы об этом, а у Богатиковой, как я уже говорил, вообще никого не было, так к кому же обращаться с требованием выкупа? Кроме того, вам не кажется странным похищать ради выкупа врачей и медсестру – неужели не нашлось народа побогаче?! Что касается «других целей», я с удовольствием выслушаю ваши предложения, потому что самому мне ничего такого в голову не приходит!

– А почему вы спросили, не взято ли что у жертв? – задала я вопрос. – Думаете, это могли быть ограбления, замаскированные под серийные убийства?

– Звучит глупо, – заметил Леонид. – Если, конечно, убитые не выходили из дома с кейсами, полными долларов!

– Ну, не так уж и глупо, если подумать, – возразил Карпухин. – Чего только не встречалось в моей практике – уж можешь мне поверить, парень!

– Я это спросил, – сказал Павел в ответ на мой вопрос, – так как цикл поведения маньяка не заканчивается со смертью жертвы. Чтобы еще раз испытать то, что они чувствовали, совершая преступление, многие серийные убийцы уносят с собой сувениры – что-нибудь из нижнего белья или какую-нибудь часть тела… Это так называемая тотемическая фаза. Напоминая о совершенном преступлении, «тотемы» тем не менее по воздействию никогда не эквивалентны настоящим предметам. И подобно тому, как наркоман не может избежать ломки, убийца все глубже погружается в депрессию и испытывает потребность убивать опять.

– Точно известно только одно, – дав Кобзеву высказаться, снова заговорил Карпухин, – двое из похищенных получали письма с угрозами.

– Что ж, это может говорить в пользу маньяка, – согласился психиатр.

– А остальные? – подала голос Вика. – Насколько я понимаю, «рисунок» действий серийного убийцы должен сохраняться неизменным?

– В той или иной мере, – кивнул Павел. – Внешние и не зависящие от него обстоятельства могут заставить такого человека изменить порядок совершения преступления, но в целом Вика права. А как вы узнали о письмах?

– Эти двое приходили в милицию. Впоследствии письма приобщили к делам об убийствах, но поначалу никаких мер не приняли: нет тела, как говорится, нет дела! Остальные, возможно, не испугались, потому и не пришли. Или решили, что в милиции, скорее всего, им ничем не смогут помочь.

– А что в них, в этих письмах? – спросила я.

– Помните, Агния, я зачитывал вам письмо, найденное матерью Романа Извекова в ящике его стола? Так вот, те два почти идентичны ему: «Ты знаешь, ЧТО ты сделал, и должен ЗАПЛАТИТЬ. Ты примешь кару и будешь наказан так, как требует Священное Писание. У тебя есть неделя на покаяние».

– Боже мой, но ведь это значит, что Роман… – пробормотала я испуганно.

– Вот именно! – часто закивал майор. – Теперь понимаете мое беспокойство?

– Но это также означает, что время еще есть, верно? Они же дали ему неделю, – заметил Леонид. – Когда пропал этот Извеков?

– Несколько дней назад – но точно меньше недели, – ответил Карпухин. – Правда, на письме нет даты, так что, возможно, мы уже опоздали.

– А что, если Извеков испугался и решил свалить от греха подальше? – выдвинула предположение Вика.

– Это вполне возможно, ведь ему, помимо всего прочего, грозили Комиссией по этике! – сказала я. – Правда, насколько я могу судить, серьезные последствия Роману не угрожали, так как он ни в чем не виноват.

– Этого мы не знаем, – впервые за долгое время снова заговорил Лицкявичус. – Комиссия по этике – организация новая, и, как обычно, чтобы оправдать свое существование, ей необходимы громкие дела. Охота на ведьм всегда была в моде, а потому не удивлюсь, если ваш коллега, Агния, пал бы первой жертвой комиссии!

Я вспомнила свой разговор с Викой о том, как Лицкявичус едва не попал в состав этой организации, и подумала, что, возможно, именно по этой причине он и отказался от столь сомнительной «чести».

– Интересно, а что имеется в виду под «наказан так, как требует Священное Писание»? – поинтересовался Леонид. – Наказан – за что?

– Если мы говорим о серийном убийце, – ответил психиатр, – то эти слова могут вообще не иметь никакого значения. Эти люди обожают облекать свои действия в красивую оболочку – если, конечно, они достаточно образованны.

– Какие там у нас смертные грехи? – спросил Никита. – Не убий, не укради…

– Не прелюбодействуй… – добавил Лицкявичус. – Любой из них маньяк мог посчитать достойным «наказания» от его руки – если речь, конечно, о грехах, а не о воспаленном воображении психопата!

– Так вот, ребятушки, – подвел черту под разговором Карпухин, – о чем я собирался вас попросить. Как уже говорилось, это – не дело ОМР. Мне нужна только ваша профессиональная помощь. Так как все убитые в той или иной степени являлись вашими коллегами по цеху, я просил бы вас поговорить с теми, кто работал с ними бок о бок. Что касается семей, они уже опрашивались, но мне наверняка придется сделать это повторно. Если речь и в самом деле идет о серийном убийце – или убийцах, – то он определенно должен был находиться рядом с жертвами. Я прав, Паша?

– В общем, да, – согласно кивнул психиатр. – Существует, конечно же, такой тип сталкера, или преследователя, который лично может даже не знать свою будущую жертву, но одержим ею заочно. В этих ситуациях речь, как правило, идет не о рядовых личностях, а о «звездах» шоу-бизнеса, политиках и других известных людях. Но наши жертвы к ним не относились, следовательно, ты прав: маньяк должен знать их лично. Возможно, не близко, но достаточно для того, чтобы иметь возможность изучить их привычки, распорядок дня и так далее.

– В этих папках, – сказал майор, указывая на лежащие на столе файлы, – находится информация по каждой из жертв, которую собрали все следователи на сегодняшний день. Если нам удастся вычислить, что связывало этих шестерых с Романом Извековым, мы найдем убийцу.

– Или убийц, – уточнил Никита.

– Или убийц, – согласился майор. – Вам, как коллегам погибших, сподручнее беседовать с их окружением, чем нам, следователям, с которыми редко откровенничают. Постарайтесь их разговорить. Возможно, среди пациентов имелись недовольные… Хотя это вряд ли, так как все жертвы имели разные специализации, а потому сомнительно, что каждый из них успел насолить одному и тому же субъекту. В общем, даю вам полную свободу действий. Однако вам придется вести расспросы осторожно, чтобы ни в коем случае не вызвать паники в медицинском сообществе. Представляете, что может произойти, если станет известно, что какой-то псих охотится за всеми, кто носит белый халат? Я вполне осознаю, что вам придется работать неофициально…

– Брось, Артем Иванович! – прервал майора Лицкявичус. – Давай без реверансов, честное слово!

– Действительно, Артем Иванович, – сказала я, – вы так часто нам помогали, хотя это и не имело отношения к вашей основной деятельности, что теперь мы просто обязаны вернуть долг, верно?

Ни один из присутствующих и не подумал возражать.

– Ну и, наконец, еще одно, – добавил майор напоследок. – Примите совет: будьте осторожны, обращайте внимание на всех странных и неадекватных людей, приходящих к вам на работу, потому что кто-то из них может оказаться именно тем, кого мы ищем.

– Что ж это, нам теперь бояться каждого пациента?! – хохотнул Никита. – Может, бронежилет носить для надежности?

Эту шутку никто не поддержал. Прежде чем покинуть офис, я остановила Кадреску.

– Леонид, у меня к вам личная просьба. Не могли бы вы провести вскрытие тела, которое будет подвергнуто эксгумации по решению следователя, ведущего дело о врачебной ошибке?

– Чье тело? – поинтересовался патологоанатом.

– Маленькой девочки… моей крестницы. У меня есть подозрения, что ее смерть наступила не по тем причинам, которые указаны в отчете патологоанатома больницы, где она скончалась. Как я уже сказала, дело личное, поэтому я пойму, если вы отка…

– Позвоните мне, когда получите постановление, – перебил меня Кадреску.

* * *

Мила вновь перечитала письмо. Содержимое конверта вызывало у нее отвратительное ощущение, от которого потели ладони, и хотелось оглянуться через плечо, чтобы проверить, не стоит ли кто позади в ожидании… в ожидании чего? «…наказана, как требует Священное Писание…» – что это означает? Если письмо – шутка, то, несомненно, очень дурная. Неужели это дело рук Тимофея? Они, конечно, расстались не самым лучшим образом, но разве он мог опуститься до угроз? С другой стороны, в наше время и не такое случается, ведь Тимофей после развода потеряет прописку. Он воспользуется любыми средствами, чтобы остаться в Питере… Нет, это слишком страшно, чтобы быть правдой: Тимофей никогда не смог бы поднять на нее руку! Может, стоит сходить в милицию… И что они сделают? Да ничего, скорее всего, ведь поначалу даже сама Мила считала эту записку неудачной шуткой! Нет, в милицию она не пойдет. А о чем ей нужно задуматься? В письме неизвестный намекает на «то, что она сделала»… Что имеется в виду?

Звонок в дверь прервал Милины размышления.

– Кто там? – опасливо спросила она, выйдя в коридор.

– Это соседка снизу – вы нас заливаете!

Мила удивилась.

– Но у меня все выключено! – ответила она.

– Слушайте, со мной сантехник – возможно, трубу прорвало? Если так, то нужно срочно что-то предпринимать, ведь у нас ремонт, сами понимаете!

Да уж, подумала Мила, ей век не расплатиться, учитывая, какие сейчас ремонты делают!

– Ладно, – вздохнула она. – Пускай ваш сантехник посмотрит…

Открыв дверь, она действительно увидела на пороге мужчину и женщину. А в следующий момент «сантехник» сделал шаг вперед и что-то плотно прижал к ее рту и носу.

* * *

Экзамены подходили к концу, но мои факультативные занятия по деонтологии еще не завершились. Я нисколько не жалела о том, что сама напросилась на этот курс. Поначалу мне казалось, что никто из студентов не захочет заниматься таким вроде бы «ненужным» предметом, как медицинская этика. Действительно, в начале на дополнительные занятия записались лишь несколько человек – в основном девочки. Но потом как-то незаметно моя «паства» стала прирастать. Не скажу, что с ними легко: критически настроенные и уже немного циничные, будущие медики порой давали мне прикурить. Зато это держало меня в постоянном тонусе и заставляло перелопачивать горы медицинской литературы в поисках того, чем можно было бы воздействовать на умы и души моих студентов.

Сегодня я собиралась поговорить о клятве Гиппократа. В ближайшем будущем второкурсникам предстояла клиническая практика, и им надлежало войти в непосредственный контакт с пациентами. Я доподлинно знала, что этот «первый контакт», скорее всего, окажется не самым приятным, и те, кто еще настроен романтически, быстро утратят свои иллюзии в отношении профессии медика. Конечно, многое зависит от их наставников на местах, но беда в том, что большинство врачей предпочитают использовать ребят не по назначению. Они становятся мальчиками и девочками на посылках вместо того, чтобы заниматься непосредственно врачебной деятельностью и учиться у профессионалов. Поэтому я считала просто жизненно необходимым подготовить студентов к будущей практике и «накачать» их должным образом, чтобы хватило до самого ее конца. В качестве домашнего задания я предложила ребятам внимательно прочесть клятву с прицелом ее обсуждения на занятии.

«Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакией и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство…» – зачитывала Валя Тернова, одна из моих лучших учениц. Я возлагаю на эту девочку большие надежды: у нее не только светлая голова, но и доброе сердце, а значит, она просто рождена для нашей профессии. На свой счет я нисколько не обманываюсь и знаю, что далека от идеала. Тем не менее это не мешает мне мечтать о том, что я смогу правильно воздействовать на молодое поколение и привить им не только любовь к медицине, но и к главному объекту этой науки – пациенту.

Когда девушка закончила, я спросила, обращаясь к группе:

– Что вы думаете о содержании?

– Ну, та часть, где говорится о целибате, меня совсем не устраивает! – весело отозвался Леша Петров, и все засмеялись – даже я не смогла сдержать улыбки.

– Хорошо, давайте опустим это: допускаю, что в наше время сексуальное воздержание, в том полном смысле, который вкладывал в него Гиппократ, не совсем актуально. А в остальном? Какие основные принципы присутствуют в клятве?

– «Не навреди»! – выкрикнула Аня Строгина. – «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости».

– Правильно! Ну, разве это не актуально?

– А как насчет: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария…»? – снова подал голос Леша. – Аборты совершенно легальны, если я не ошибаюсь, а эвтаназия в некоторых странах также разрешена законом!

– Согласна с тобой, – кивнула я. – Это тоже слегка устарело, но мы должны помнить о том времени, когда писалась клятва. В те дни, когда большинство детей умирали в младенчестве или появлялись на свет мертворожденными, а аборты стоили жизни сотням женщин, думаю, этот пассаж Гиппократа выглядел как никогда актуальным. Еще принципы?

– А можно еще об анахронизмах? – спросил Илья Лагутин.

– Пожалуйста-пожалуйста!

– «Клянусь почитать научившего меня наравне с моими родителями, делиться с ним своим достатком и в случае надобности помогать ему в нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому». Вам не кажется, что в наш век научного прогресса, стяжательства и поиска материальной выгоды это звучит несколько… несвоевременно?

Мне оставалось лишь кивнуть – против правды не попрешь!

– Соблюдение врачебной тайны! – раздался тонкий голосок Оли Улищенко. – «Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».

– Отлично! Итак, мы видим, что, несмотря на древность клятвы Гиппократа, основные идеи остаются простыми и понятыми до сего дня. Все вы давали клятву на первом курсе, так что должны помнить хотя бы что-нибудь. Чем клятва врача России отличается от первоначального древнегреческого варианта?

– Ну, добавлено, что помощь должна оказываться независимо от пола, расы, вероисповедания и так далее, – сказала Марина Сомик. Эта девочка недавно родила, и я была уверена, что она бросит вуз или как минимум возьмет академический отпуск. Ничего подобного она не сделала: через три недели после родов Марина уже снова сидела в аудитории!

– А как насчет того, что присутствует во всех клятвах со времен Гиппократа, но, как показывает практика, необязательно к исполнению? – подал голос Кирилл Поляков.

– Ты о чем? – не поняла я.

– «Мне, нерушимо выполняющему эту клятву, да будет дано счастье в жизни и в работе. Нарушившему клятву да будет обратное этому и заслуженная кара», – вот о чем!

– Ну, и почему же это не обязательно?

– Да бросьте, Агния Кирилловна, вы прекрасно все понимаете! По вашему совету я собираю статьи, посвященные врачебным ошибкам и уголовным процессам над врачами. И у меня тут есть… погодите… вот! – и он протянул мне газетную вырезку, которую достал из пластиковой папки.

Я и в самом деле предлагала своим студентам коллекционировать статьи подобного рода, и мы частенько их обсуждали на занятиях. Как говорится, только дурак учится на своих ошибках, а чужие и в самом деле могут позволить избежать собственных. Статья, переданная мне Кириллом, была озаглавлена: «Приговор в законную силу не вступил». В ней шла речь о том, что врач-анестезиолог муниципального учреждения здравоохранения «Суздальская центральная районная больница» была привлечена к суду по части второй статьи сто девять УК РФ (причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей). В приемное отделение центральной районной больницы бригадой «Скорой медицинской помощи» был доставлен пятидесятилетний житель города с диагнозом желудочно-кишечное кровотечение. На следующее утро из хирургического отделения он был переведен в отделение реанимации и интенсивной терапии для подготовки возможного операционного лечения. В связи с этим врач приняла решение о проведении терапии в форме переливания крови, заказала и получила из областной станции переливания крови эритроцитарную массу и свежезамороженную плазму, соответствовавшую крови больного.

– В чем вы видите ошибку, Кирилл? – поинтересовалась я, быстро зачитав вслух содержание статьи.

– Я бы не назвал это ошибкой, Агния Кирилловна: это – самая натуральная халатность! Правила требуют проведения серии обязательных контрольных исследований, в том числе биологической пробы и пробы на индивидуальную совместимость непосредственно у постели пациента. Врач нарушила инструкцию и таких исследований не провела.

– Верно, – кивнула я. – Здесь сказано, что при проведении интенсивной терапии у больного начали проявляться клинические синдромы, требовавшие немедленного отказа от проведения процедуры, однако врач ввела ему внутривенно медицинские препараты и продолжила операцию.

– И еще там написано, что только при оформлении медицинской документации врач обнаружила, что перелила пациенту двести пятьдесят миллилитров эритроцитарной массы несовместимой крови.

– А что с пациентом-то? – спросила Аня.

– А пациент на следующее утро умер в отделении реанимации от шоковой реакции организма на несовместимую кровь, – пояснил Кирилл.

– И какой вывод можно из всего этого сделать? – задала я вопрос, обращаясь ко всей группе.

– Нельзя ошибаться! – выкрикнул Илья со смешком.

– Еще мнения имеются?

– Надо соблюдать инструкции, – ответила Оля. – Их не просто так писали, в конце концов!

– Правильно, Оля, – кивнула я. – Что же касается замечания Ильи о том, что нельзя ошибаться… Знаете, говорят, что у каждого врача – свое кладбище, и это – не пустые слова. Как и представитель любой другой профессии, врач может ошибаться, но, к сожалению, в случае врачебной ошибки пациент, как правило, умирает.

– А вы с таким сталкивались? – спросила Марина.

– Да, Агния Кирилловна, – поддержал девушку Кирилл. – Насколько большое кладбище у вас?

– Заткнись! – зашипела Аня, но я остановила ее взмахом руки.

– Погодите, это не секрет, – сказала я. – Пациенты и в самом деле умирали у меня на столе, но мне повезло, потому что ни один из них не умер из-за того, что именно я сделала что-то не так. Лишь однажды больной не перенес анестезию, но не потому, что была передозировка или неправильно подобран наркоз.

– Тогда почему он умер? – спросила Марина.

– Не выдержало сердце. Операция была неплановой, пациент поступил по «Скорой». Естественно, ему были проведены определенные исследования – насколько позволяло время. ЭКГ выглядело не слишком обнадеживающе, но у нас не было выхода, иначе больной бы умер.

– И он таки умер, – резюмировал Илья. – А вам устраивали взбучку, Агния Кирилловна?

– Было разбирательство, – ответила я. – Мои действия признали правомерными.

– А что с той теткой из статьи?

– Судя по названию, – сказал за меня Кирилл, – она выкрутилась – вот вам и «заслуженная кара»!

– Ну и правильно! – отозвался Илья. – У меня в семье несколько поколений врачей. Отец вообще говорит, что если за каждую провинность привлекать медиков к суду, то лечить людей станет некому!

– Так ты считаешь, что пациент должен быть готов к счету три – один? – спросила Оля.

– То есть?

– В моей семье тоже есть медработники, и этот счет означает, что если один из трех пациентов выживает, то это уже удача!

– А правда, – вдруг спросила Марина, – что сейчас создан какой-то специальный Комитет по медицинской этике?

– Комиссия по этике, – поправила я. – Да, правда. Раньше не существовало органа, способного лишить медика лицензии и запретить ему практиковать. Теперь это станет возможным.

– Еще не легче! – воскликнул Илья. – Если лишить медработника права на медицинскую практику, то куда он пойдет? Он же ничего больше не умеет делать! Грузчиком, что ли?

– А если руки не из того места растут, так хоть грузчиком! – резко ответила Оля. – По крайней мере, больше никого не убьет!

– Ну, если только ящиком или мешком придавит! – хохотнул Кирилл.

– В Америке, между прочим, этого не боятся, – поддержала подругу Аня. – Лишают лицензии на раз!

– Ты не совсем права, – возразила я. – Во-первых, это не так просто, и отчасти Илья прав: медик – не просто профессия, это образ жизни, поэтому процесс лишения лицензии является длительным и сложным даже в Америке. Кроме того, и в их законе существуют лазейки. Например, даже если по решению комиссии лицензия врача становится недействительной в большинстве штатов, он все равно может продолжать работать в некоторых других. Таким образом, можно сказать, что переезд решает все проблемы!

– Тогда вообще зачем огород городить? – пожал плечами Илья. – Россия – страна большая, всегда можно найти место, где никто не узнает о том, что ты не имеешь права работать врачом!

– Мир несовершенен, Илюша, – улыбнулась я. – Но это не значит, что нужно отказаться от мысли сделать его лучше, правда? А что касается врача из статьи Кирилла, то я вам зачитаю, пожалуй, чем дело кончилось: «По ходатайству следователя судом Долмацкая была временно отстранена от занимаемой должности. Приговором суда Долмацкой назначено наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком на два года. Одновременно Долмацкая лишена права заниматься врачебной деятельностью на срок два года шесть месяцев. Приговор в законную силу не вступил».

* * *

Моя первая попытка выполнить просьбу Карпухина узнать все, что возможно, об убитой акушере-гинекологе Юлии Устименко, успехом не увенчалась. Я отправилась в больницу, где она работала, и, проведя несколько часов в беседах с ее коллегами, пришла к выводу, что никто не может толком ничего рассказать. В основном все удивлялись моему появлению, зная, что в гибели Юлии обвинили ее мужа и он сейчас отбывает срок. Однако мне удалось все же отыскать одну женщину, которая призналась, что поддерживала с Устименко дружеские отношения. Звали ее Эльмира Докуева.

– Значит, муж Юли не виноват? – спросила она меня, когда мы уселись в ординаторской. – Я так и знала!

– Я не говорила, что он не виноват. А почему вы «так и знали»?

– Да он мухи не обидел бы, вот почему!

– А вы что, были с ним знакомы? – удивилась я.

Эльмира выкатила на меня глаза.

– Ну разумеется, мы знакомы, ведь Толик работал тут задолго до того, как появилась Юля!

Такой информации в файлах, выданных майором, не содержалось.

– Значит, Анатолий Устименко и Юлия работали в одной больнице?

– Ну да, говорю же!

– Но они же вроде бы находились в состоянии развода?

– Находиться-то они находились, – закивала Эльмира, – да только ведь это Юлькина идея была, а не Толина!

– Неужели?

– Да нашла она себе хахаля, понимаете, из бывших больных. Правда, мы ей все говорили, что с пациентами связываться не стоит…

– Погодите-ка, – остановила я женщину. – Насколько я понимаю, Юлия работала акушером-гинекологом – как она могла связаться со своим пациентом?

– Ой, ну это я так сказала! На самом деле он, конечно, Юлиным больным не являлся. Здесь его жена лежала – вся больная такая… У нее не только по женской части проблемы имелись, но вообще – где только их не было! В общем, мужику, видать, надоело ее по больницам возить да передачки таскать, а тут Юлька, вся такая здоровая, как лошадь, симпатичная, разбитная. Правда, она была замужем, но Юля всегда считала свой брак неудачным.

– Почему же?

– Да она Толика тряпкой называла, говорила, что не мужик он… А я вот считаю, что ей с Толей здорово повезло. Несмотря на то что Юля детей не могла иметь, Толя все равно с ней оставался. Он думал, что у них все в порядке, что они полноценная семья, хоть и без ребенка. Толя и по дому успевал, и с собаками гулять, и на работе на хорошем счету… Мы тут все прямо упали, когда узнали, что его в Юлькиной смерти обвиняют!

– А этот ее бывший пациент – вы его хорошо знали?

– Да какое там хорошо – так, видела пару раз. Ничего особенного, скажу я вам! И чего это Юлька так в него втрескалась, не понимаю.

– Они вместе жили?

– Ага, пару месяцев жили, – усмехнулась Эльмира. – Толика выгнали, представляете? Он к матери вернулся жить, как побитый пес, а квартиру, которая, между прочим, ему принадлежала еще до их свадьбы, оставил бывшей жене с хахалем! Да следователь нас допрашивал после того, как Юлю нашли, я ему про этого мужика все рассказала. А они все равно к Толику прицепились!

– Ну, хорошо, – вздохнула я. – А еще вам что-то известно об окружении Юлии? Может, люди какие-нибудь подозрительные вокруг нее крутились?

– Да нет, не сказала бы. Но вы знаете, ведь Юля не так давно тут работала, всего год, наверное.

– Интересно, а до того где она обреталась?

– В какой-то другой больнице – она ни разу не упоминала. Говорила только, что решила к мужу перебраться поближе, так как они редко видятся. К мужу поближе, а через полгодика хахаля себе нашла!

Разговор с Эльмирой меня озадачил. Получается, следствие по делу Юлии Устименко велось однобоко. Почему, скажите на милость, следователь прицепился именно к Анатолию, а на нового сожителя Юлии внимания не обратил? Неужели только потому, что она с ним разводилась и квартира могла стать предметом ссоры между супругами? И где этот сожитель Устименко – неужели по-прежнему живет в их с мужем квартире? В любом случае нужно выяснить, где Устименко работала до того, как перешла в эту больницу. Видимо, придется повидаться с ее мужем-сидельцем.

Когда я садилась в маршрутку, позвонил Леонид.

– Могу вас порадовать, Агния, – бодро заявил он, – ваша девочка действительно умерла не от СВС. Хотя я и так знал, что это полная чушь!

Признаюсь, меня несколько покоробило выражение «порадовать» в данных обстоятельствах, но надо знать Леонида, чтобы не придавать словам большого значения.

– Каково ваше заключение? – спросила я, сглотнув комок в горле.

– В общем, так: ей ввели пестицид, а точнее, карбофос…

– Что-о?! Вы понимаете, что говорите, Леонид?!

– То-то и оно, Агния, – нарочно не придумаешь, да?

– Но как такое могло случиться?

– Трудно сказать, но не думаю, чтобы врач сделала это преднамеренно: сами посудите, кому может помешать полуторагодовалый ребенок?

Действительно, трудно даже предположить такое!

– Жаль, что ампул не осталось, – продолжал Леонид. – Но я думаю, что проблема заключается в «воде для инъекций»: видимо, каким-то образом карбофос оказался в той ампуле – уж не знаю, зачем эта баба держала у себя дома пестициды, да еще и там же, где лежат лекарства! Таким образом, я бы сказал, что девочка умерла от острого отравления карбофосом… хотя использовался еще и цефатоксим, который никак нельзя было вводить такому маленькому ребенку.

Я молчала, находясь в прострации от услышанного.

– Эй, вы еще там, Агния? – поинтересовался патологоанатом.

– Д-да…

– Мне сообщить Андрею Эдуардовичу или вы сами?

– Спасибо, Леонид, я сама все сделаю.

Мне еще предстояло рассказать подруге о том, что в действительности произошло с ее маленькой дочкой.

* * *

– Ты собирался рассказать мне или думал, я сама догадаюсь? – сердито спросила я, столкнувшись с Олегом в коридоре.

– Ты о чем? – кисло отозвался он.

– Я о комиссии. Уж если кого и трясти, так это Извекова, а он в бегах… или где-то еще. А ты при чем?

Сегодня утром я неожиданно выяснила, что в моей больнице работает Комиссия по этике – спасибо Лицкявичусу за предупреждающий звонок! Несмотря на заключение патологоанатома, они решили всерьез взяться за врачей, принимавших участие в операции, так как семейство Свиридина сдаваться не собиралось. С одной стороны, я их понимала, с другой – дело касалось моего собственного мужа. Конечно, любая смерть больного на операционном столе – не только стресс для врачей, но и повод для разбирательства.

– Им все равно ничего не удастся доказать, – оправдывался Шилов. – Успокойся, пожалуйста, и постарайся рассуждать здраво. Просто так неудачно сложились обстоятельства. Так как бояться нам нечего, этот процесс не затянется, поверь мне, Агния!

– Ты не понимаешь! – воскликнула я. – Комиссия здесь именно для того, чтобы вас раскрутить! Им нужно найти виноватых и оправдать свое существование, они хотят провести парочку образцово-показательных процессов и привлечь к ответу недобросовестных медицинских работников. Если ты полагаешь, что комиссия, выяснив правду, уберется восвояси, то глубоко ошибаешься: они станут искать даже то, чего на самом деле нет!

– Поживем – увидим, – хмыкнул Олег, устав со мной пререкаться. Он вообще этого не любил и совершенно не умел: из любого нашего спора я выходила победительницей, чувствуя при этом, что безнадежно проиграла, так как Шилов просто переставал отвечать на мои обвинения и замолкал.

Оставалось лишь надеяться, что комиссия правильно подойдет к делу и не станет устраивать охоту на ведьм, как предвидел Лицкявичус. Хотя, насколько я успела подметить, глава ОМР ошибается крайне редко.

* * *

Раби встретил меня приветливо – впрочем, как и огромный дог Лицкявичуса. Судя по всему, у главы ОМР гости случаются редко, а потому, когда их уединение нарушалось, и домоправитель, и пес радовались любому изменению в обстановке.

– А-а, женщин, который любит сладкое! – весело воскликнул Раби, открывая ворота и впуская меня внутрь, пока дог вился возле моих ног. – Заходи-заходи, будем чай пить, да?

В мой первый приезд к Лицкявичусу Раби угощал меня восточными сладостями. Этот таджик средних лет ухаживал за домом главы ОМР и за самим хозяином, как заботливая мамаша, и только ему позволялось ругать «доктора», как Раби сам его величал, без риска навлечь на себя его гнев. Мне даже казалось иногда, что Лицкявичус побаивается своего домоправителя. Раби содержал дом в безукоризненном порядке: в саду работают поливалки, а на аккуратных, чисто выполотых грядках растет всевозможная зелень. Яблоневые стволы до половины выкрашены белой краской, а небольшие клумбы с какими-то цветами свидетельствуют в пользу того, что Раби отнюдь не чужд эстетики. Думаю, правда, что Лицкявичуса вряд ли интересовали цветочки: принимая во внимание его характер, он их вообще не замечал. Кроме того, Раби заботился и о здоровье хозяина, которое после ранения и контузии сильно пошатнулось. Совершенно случайно я узнала, что отец Олега, нейрохирург, вытаскивал из черепа Лицкявичуса осколок снаряда – вот так, оказывается, тесен мир. Если бы не этот факт, возможно, мы бы не встретились и нынешний глава ОМР, скорее всего, продолжал бы колесить по «горячим точкам».

Честно говоря, я сама напросилась на эту встречу, и глава ОМР, по-видимому, не слишком-то обрадовался моему визиту. Я знала, что он по натуре одиночка и не любит, когда вокруг крутятся другие люди, если дело, разумеется, не касается работы. В этот раз я собиралась поговорить с ним о личном, а потому не была уверена, захочет ли Лицкявичус мне помочь.

– Ну, и что у вас за пожар?

Именно этими словами встретил меня хозяин дома. Подобно тому, как у каждого человека имеются свои словечки для выражения всевозможных эмоций, эти слова являлись своеобразной визитной карточкой моего босса. Он стоял в полукруглом холле лицом к окну, за которым просматривалась часть сада и улица, и повернулся на мой голос.

– Я насчет Комиссии по этике…

– А-а, – вяло протянул Лицкявичус. – Понятно.

– Садись, пожалуйста, – предложил Раби, указывая на один из длинных кремовых диванов, расположенных вокруг журнального столика. Всего их насчитывалось три, и соседний тут же оккупировала собака, устроив свою огромную умную морду на подлокотнике. – Я принесу чай.

– Кофе принеси, – сказал Лицкявичус.

– Не-а, – затряс головой домоправитель. – Какая кофе, слушай? Тебе врач запретила…

– Я сам врач! – грозно зыркнул на Раби Лицкявичус.

– Какая ты врач, слушай? Дуешь кофе с утра до вечера, дымишь, как мангал, а потом Раби за таблетками бегай и лечи тебя, да? Чай принесу, да?

И, сердито качая головой, домоправитель удалился в сторону кухни.

– Да, Андрей Эдуардович, тяжелая у вас жизнь! – сочувственно проговорила я, опускаясь на мягкий диван.

– И не говорите, – буркнул он.

– Но ведь он прав, и вам действительно нельзя кофе, – возразила я.

– Еще один доктор на мою голову! Послушайте, Агния Кирилловна, Раби я прогнать не могу, потому что ему некуда больше идти, но у вас, насколько я понимаю, есть собственная квартира. Так что, если хотите и дальше пользоваться моим гостеприимством…

– Хорошо-хорошо, больше не буду – обещаю! – поспешно сказала я.

– Так что там насчет комиссии?

Я быстро объяснила, в чем дело. Когда закончила, он покачал головой:

– Дело дрянь. Комиссия сейчас поднимет всю его подноготную… Знаете, как уже прозвали эту организацию?

Я удрученно покачала головой.

– «Святая инквизиция» – по-моему, название говорит само за себя. Не сомневаюсь, что, как и у каждого из нас, в послужном списке Шилова можно найти, как бы это поточнее выразиться… прорехи, что ли? В общем, вы меня понимаете. Непременно всплывет и дело той девицы, которая выскочила из окна.

Я изумленно уставилась на главу ОМР. Откуда, черт подери, он мог об этом знать?! Когда Олег еще жил и работал в Москве – до нашего с ним знакомства, – он и в самом деле лечил одну неуравновешенную девушку по имени Инга Савостьянова. Как часто случается, пациентка влюбилась в своего врача, но он не отвечал ей взаимностью. Так вот, она и скакнула из окна больницы прямо во время совещания – на глазах, так сказать, у изумленной публики. Разбилась насмерть, разумеется. Это и стало одной из многочисленных причин, по которым Шилов переехал в Питер, бросив незаконченную докторскую диссертацию, друзей и вообще всю свою старую жизнь.

Раби вкатил сервировочный столик.

– Чай! – радостно возвестил он и бросил собаке кусок сахара, пойманный на лету. – Ужин через полчаса, – добавил домоправитель и чинно удалился.

– Олег не виноват в гибели той девочки! – сказала я.

– Это я тоже знаю, – кивнул Лицкявичус. – Надо выпить этот чай, Агния, иначе Раби придет и снова начнет бухтеть!

С этими словами он с явным отвращением схватил со столика чашку и в несколько глотков осушил ее содержимое. Я послушно взяла свою.

– Но комиссии все равно, – продолжал между тем глава ОМР. – Как в том анекдоте про украденные ложки, помните? «Ложки-то потом нашлись, но осадок остался…» Девушка умерла, и Шилов являлся ее лечащим врачом. Кстати, в его деле есть еще кое-что, к чему можно прицепиться.

– Что? – спросила я испуганно.

– Вам лучше самой спросить вашего мужа, – ответил Лицкявичус. – Я просто хочу сказать, что, хотя Шилов не совершил ничего такого, чего не делали бы мы с вами, да и любой другой медик, в данных обстоятельствах какой-нибудь мало-мальски нелицеприятный факт работает против него. Вы же понимаете, что раз уж комиссия начала разрабатывать вашего мужа, то ни с чем она не уйдет: даже если его вину в данном деле не докажут, то прицепятся к чему-то другому, свято следуя принципу, что дыма без огня не бывает!

Мне было неприятно это слышать, но признаюсь, Лицкявичус просто высказывал вслух то, о чем я думала.

– И что же нам теперь делать? – убитым голосом спросила я, впрочем, не ожидая ответа.

Глава ОМР прошелся по помещению, сложив руки за спиной. Он сейчас напоминал птицу-секретаря, которая вот так же выхаживает туда-сюда, слегка наклонившись вперед и чуть свесив голову набок.

– Я кое-кого знаю в этой комиссии…

Он произнес это тихо и, как мне показалось, очень неохотно.

– Правда? – приободрилась я.

– Но не думаю, – продолжал Лицкявичус, – что это поможет.

– Почему нет?

– Да потому, Агния Кирилловна, что меня прочили на его место, и он об этом знает!

Я снова упала духом. Если тот человек попал в состав комиссии только потому, что отказался Лицкявичус, то он и в самом деле вряд ли станет прислушиваться к его мнению!

– Кто это? – тем не менее спросила я. – Как его фамилия?

– Толмачев. Денис Васильевич Толмачев. Зачем вам?

– Что он за человек, этот Толмачев?

– Ничего утешительного сказать вам не могу. Что касается принципиальности, то руководство, пожалуй, сделало неплохой выбор, но, с другой стороны…

– Что – с другой стороны? – насторожилась я.

– Толмачев – он как танк: едет вперед, перемалывая гусеницами все, что попадается на пути. Он и Шилова перемелет, если решит всерьез за него взяться.

– А вы не могли бы… – начала я и осеклась, не решаясь просить.

– Не мог бы я – что? Поговорить с ним о Шилове? Боюсь, эта беседа может не помочь, а лишь навредить вашему мужу.

– У вас не самые лучшие отношения с этим Толмачевым, да?

– И не только потому, что он заменил меня на этом посту. Честно скажу, мы никогда не сходились по определенным вопросам…

– Видите ли, Андрей Эдуардович, Олег чувствует свою ответственность за Свиридина. Он являлся не просто хирургом, а был лечащим врачом Свиридина на протяжении нескольких лет. Он хорошо знаком с родственниками покойного… Думаю, для него это дело – личное, понимаете?

– Лучше, чем вы думаете, – пробормотал Лицкявичус.

Несмотря на то, что меня сейчас больше всего занимало незавидное положение Олега, я не могла не уловить странных ноток, неожиданно прозвучавших в голосе главы ОМР в ответ на мой почти риторический вопрос.

– Что-то случилось, Андрей Эдуардович? Вы простите, что я вот так ворвалась, прошу помощи…

– Ерунда!

– Нет, не ерунда! У вас что-то случилось?

– Вам, Агния Кирилловна, сейчас и своих забот хватает, – устало сказал он. – В любом случае вы тут ничем не поможете.

– В чем я не помогу? Вы же меня знаете, теперь я не успокоюсь, пока не расскажете!

– Да уж, я вас знаю… Ладно. Помните дело Екатерины Гордеевой?

– Гордеевой? Погодите-ка… Это та, которая самоубийцу залечила, да?

Около года назад в ОМР поступила жалоба от матери некой Дианы Пулевич. Двадцатилетняя девушка поступила в приемный покой больницы с диагнозом отравление таблетками димедрола, алкогольное опьянение. Как выяснилось позднее, Диана пыталась покончить с собой, запивая снотворное коньяком. Дежурная врач-терапевт Гордеева составила лист врачебных назначений, не получив результатов анализов и не имея объективной картины состояния здоровья пациентки. Она назначила Пулевич для внутривенно-капельного введения хлорид калия в норме, превышающей максимально допустимую суточную дозу (при допустимой дозе в восемьдесят миллилитров раствора больная получила все четыреста!). При этом не было выполнено промывание желудка и не назначено введение сорбентов. Сначала у Пулевич развилась острая гиперкалиемия (высокая концентрация калия в крови), а позже – полиорганная недостаточность вследствие необратимых изменений почек и головного мозга. Все это и привело к скоропостижной смерти пациентки. Я хорошо помнила это дело, хотя оно оказалось не таким уж и сложным. Самым парадоксальным являлось то, что девчонка ведь к этому и стремилась! Возможно, именно поэтому коллеги Гордеевой пытались до последнего ее прикрывать, но Леонид положил конец любым попыткам это сделать, так как его выводы были однозначны: в смерти Пулевич виновата врач-терапевт. То, что девушка пыталась покончить с собой, не являлось причиной для халатного отношения к своим обязанностям, и Гордеева предстала перед судом. Не скрою, мы жалели женщину. Вины с нее, конечно же, никто не снимал, но сама ситуация с юной самоубийцей выглядела уж слишком нелепой.

– Ее ведь посадили, да?

– На шесть месяцев, – кивнул Лицкявичус. – За причинение смерти по неосторожности. Она уже вышла.

– И что?

– Сегодня я получил от Карпухина еще одно дело об убитом враче.

Он указал на журнальный столик, на котором навалом лежали какие-то бумаги и папки:

– Та, что сверху.

Взяв ее в руки, я раскрыла и на первой же странице увидела на фотографии знакомое лицо – лицо Екатерины Гордеевой! Я хорошо ее помнила и сейчас легко узнала, несмотря на то что женщина в момент фотосъемки была уже явно мертва.

– Ее убили! – пробормотала я. – Когда?

– Судя по отчету патологоанатома, больше месяца назад.

– Причина смерти?

– Та же, что и у других – смертельная инъекция.

– Боже мой… Как же так? Она ведь отсидела свое, правда, не лишилась права заниматься медицинской деятельностью, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – резко подтвердил Лицкявичус. – И теперь она мертва.

– Что же это делается? – пробормотала я растерянно. – Неужели и в самом деле в городе орудует маньяк? Что это может быть за человек?

– Судя по тому, что говорит Павел Кобзев, одно из трех – либо это просто псих, который зациклен на медицине без всякой на то причины, либо он сам имеет к ней отношение, либо он не просто так выбирает своих жертв.

– Вы полагаете, каждый из этих людей мог каким-то образом соприкоснуться с убийцей?

– Исключено! Они не просто работали в разных клиниках, но и являлись специалистами в разных областях медицины.

– Значит, все-таки маньяк…

Я решила рассказать Лицкявичусу о том, что успела узнать о Юлии Устименко. Он выслушал меня молча, не перебивая.

– Знаете, Агния, я тут подумал… – начал он, как только я замолкла.

– Да, Андрей Эдуардович?

– Не стоит вам этим заниматься. Я позвоню Артему Ивановичу…

– Погодите, почему это – не стоит? – возмутилась я. – Ну, предположим, с первого раза у меня ничего путного выяснить не получилось, но это не значит, что я не сумею докопаться до сути – дайте мне время!

– Агния, дело не в вас, – покачал головой Лицкявичус. – Дело в том, что это становится слишком опасным. Мы не знаем, по какому принципу этот… маньяк выбирает своих жертв, вы же, занимаясь расспросами, рискуете вызвать его интерес!

Я, признаюсь, оторопела. Значит, глава ОМР беспокоится о моем благополучии? Это не его обычные шовинистские штучки, не сомнения в моей компетентности или способностях – просто Лицкявичус боится, что я сама могу привлечь внимание серийного убийцы. И я не знала, радоваться мне такому отношению или огорчаться.

* * *

Несмотря на то что босс совершенно ясно дал понять о нежелательности моего дальнейшего участия в деле, я все же решила попросить Карпухина добиться для меня разрешения на свидание с мужем Юлии Устименко, не ставя в известность главу ОМР. Мне хотелось самой взглянуть на этого человека и понять, что он собой представляет. Если Анатолий Устименко просто стал жертвой недобросовестности следователя, который вел его дело, то я считала несправедливым тот факт, что он сидит в тюрьме, а кто-то другой, находясь на воле, по-прежнему вершит свои черные дела.

– Только будьте осторожны, Агния, – предупредил меня майор. – Постарайтесь не давать Устименко слишком больших надежд на освобождение: в конце концов, мы не уверены в его невиновности. Именно поэтому я не стал с ним встречаться – пока, но, если уж вы так уверены, что разговор с ним может помочь… В общем, дерзайте, но я вас предупредил!

К счастью, мне никогда раньше не приходилось бывать в колонии. В КПЗ – да, самой довелось посидеть почти десять часов[2], но в колонии я оказалась впервые. Скажу откровенно, это место произвело на меня гнетущее впечатление. Исправительная колония номер шесть, находящаяся в Грузовом проезде, как раз то самое учреждение, оказаться в котором вряд ли захочется кому-то в здравом уме. Я вообще считаю, что такие места нужно показывать детям в школе, чтобы они заранее знали, куда их может привести кривая дорожка: уверена, это могло бы наставить на путь истинный большое количество молодежи! Несмотря на то что персонал, включая охранников, вел себя вполне цивилизованно, я двигалась по стеночке, боясь привлечь к себе лишнее внимание. Меня привели в большую комнату, где находилось несколько столов с длинными скамейками. Некоторые из них занимали мужчины в униформе – заключенные, в компании своих посетителей – жен, родителей или приятелей. Сказать, что в подобном окружении я сразу же почувствовала себя неуютно, значило бы не сказать ничего!

Анатолий Устименко оказался именно таким, каким описала его Эльмира Докуева. Небольшого роста, чисто выбритый, с затравленным взглядом голубых глаз, он никак не походил на человека, способного на убийство. С другой стороны, как любит говорить Карпухин, «если бы физиогномика являлась бесспорной наукой, то отпала бы необходимость в любых следственных действиях». Это значит, что никогда нельзя доверять внешности, хотя мое глубокое убеждение состоит в том, что внутренний мир человека и его окружение неизменно накладывают соответствующий отпечаток на его лицо.

Выяснив, кто я такая, Анатолий очень удивился.

– Знаете, – сказал он приятным, хорошо поставленным голосом, который никак не вязался с общим жалким видом заключенного, – меня тут никто не навещает. Мать умерла, а я даже на похоронах не был. Спасибо соседям – вроде бы все сделали как положено… Значит, есть еще и ОМР какой-то? Впервые слышу, честно говоря! Милиции и прокуратуры, выходит, недостаточно?

Он горько усмехнулся.

– Так зачем вы хотели со мной встретиться? Все написано в моем деле.

– Мне, видите ли, хотелось бы получить побольше личной информации, а вот ее-то как раз в деле и нет. Я до сих пор не могу понять, почему именно вы стали единственным подозреваемым в деле об убийстве Юлии, а другие версии вообще не рассматривались?

– Да так ведь легче, верно? – вздохнул Анатолий. – Честно слово, иногда мне кажется, что я ее и убил!

– Кажется? Почему вы так говорите?

– Потому что я хотел это сделать, видит бог!

– Это из-за того, что ваша жена связалась с мужем своей пациентки, да? – уточнила я.

Он кивнул.

– Я ведь, дурак, думал, что все у нас хорошо. Ну, детей нет, так что ж теперь, вешаться? Юля детей не хотела. Насмотрелась на работе на всех этих женщин с патологиями и решила, что рожать сама не станет. Теперь вот думаю, что надо было сразу этот вопрос решать, а так… Остался я и без жены, и без ребенка!

– Какие ваши годы? Вот выйдете, женитесь…

– Женюсь?

На лице Анатолия промелькнуло выражение, истолкованное мной как ужас перед таким невероятным предположением.

– Нет уж, увольте! – воскликнул он. – Да и выйду я отсюда, судя по всему, не скоро.

Карпухин дал мне на этот счет четкие указания, а потому я не стала обнадеживать Устименко, хоть мне этого очень хотелось, так как муж Юлии мне нравился. Может, я и ошибаюсь, но Анатолий, похоже, неплохой человек и попал под жернова правосудия по нелепой случайности, от которой никто не застрахован: недаром же говорится, от тюрьмы да от сумы…

– Значит, – вернулась я к отправной точке, – вы считали ваш брак хорошим?

– Точно. А все остальные вообще думали, что мы с Юлей – идеальная пара, представляете? Но потом появился этот…

– Кстати, – заметила я как бы невзначай, – в деле нет даже упоминания о сожителе вашей покойной супруги. Не знаете почему?

– Понятия не имею. Хотя, с другой стороны, ему-то зачем ее убивать?

– Из-за квартиры, например. Как его звали, кстати?

– Егор, Егор Лычко. Не мог он из-за квартиры Юлю… Конечно, Егор оставил жене и детям свою и переехал туда, где жили мы, а мне пришлось вернуться к матери.

– А почему вы это сделали, Анатолий? – поинтересовалась я. – Ведь насколько я понимаю, квартира принадлежала вам?

– Неправильно понимаете, Агния! – покачал головой заключенный. – Эту жилплощадь оставила мне тетка по материнской линии. Она умерла, и двухкомнатная квартира в кооперативном доме стала моей. Сначала я жил там один, съехав от матери, потом женился на Юле. Когда объявили приватизацию, встал вопрос о том, как ее осуществлять. Юля настаивала на том, чтобы приватизировать жилье на нас двоих, но мама встала стеной. Выходит, права была! В общем, мы приватизировали квартиру в трех равных долях, а не в двух, да и то мама согласилась лишь потому, что надеялась на рождение детей в будущем. Юле это не понравилось, но она, сами понимаете, сделать ничего не могла. Когда Юля закрутила с Егором, она просто поставила меня перед фактом. Она ведь из Казахстана, идти ей больше некуда, а в квартире одна доля все же принадлежала ей. Вот мне и пришлось переехать к матери опять. А с ней случился инсульт – из-за того, что произошло, и она больше месяца в больнице пролежала. Из-за этого меня так легко и повязали, между прочим!

– Как это? – не поняла я.

– Да алиби у меня на время убийства Юли не оказалось, понимаете ли! – развел руками Анатолий. – На работе выходной случился, мать в больнице, и я, естественно, оставался дома один. Вот никто и не смог подтвердить, что я весь день дома просидел – только к матери сходил на пару часов, а потом вернулся и не выходил до утра.

Да уж, отсутствие алиби является серьезным основанием для того, чтобы счесть человека подозреваемым номер один! Однако, насколько мне известно, только по этому основанию осудить его невозможно.

– У вас не нашли ничего, что свидетельствовало бы о вашей причастности к убийству жены, верно? – спросила я.

– Так-то оно так – не нашли, – закивал Анатолий. – Зато обнаружили лекарства, ампулы разные, шприцы и решили, что я и есть самый виноватый! Как я ни объяснял, что моя профессия обязывает держать подобные вещи дома, это, кажется, мало кого интересовало.

Понимаю. Когда-то сама побывала в похожем положении – просто счастье, что нашлись люди, помогли в трудной ситуации! А вот Анатолию Устименко не повезло… Хоть Карпухин и предупреждал меня не болтать лишнего, но я все же решила кое-что рассказать.

– Послушайте, Анатолий, – осторожно начала я, – лично я вам верю. Дело в том, что у нас имеются кое-какие основания считать вас жертвой следственной и судебной ошибки. Возможно, вашу жену убил другой человек.

Устименко поднял на меня широко раскрытые глаза, в которых застыло недоверие, смешанное с робкой надеждой.

– Правда, что ли? – внезапно осипшим голосом пробормотал он.

– Я пока не могу вам сказать ничего определенного, но мне очень нужно узнать, не было ли в окружении Юлии подозрительных личностей.

– Вы имеете в виду кроме Егора?

– Да, каких-нибудь еще… Например, коллега имел на нее зуб или, скажем, пациентка разозлилась за что-то?

– Нет, – покачал головой Анатолий после недолгого раздумья. – В нашей больнице у Юли проблем не возникало. А вот в прошлой было дело.

– А где она работала раньше?

– В «тройке». Десять лет почти там отгорбатилась, а потом ее попросили – по собственному желанию. Правда, я считаю, Юле услугу оказали, а она злилась!

– Так что там случилось-то?

– Юля едва под статью о причинении смерти по неосторожности не загремела, вот что! У нее умерла женщина на тридцать восьмой неделе беременности. Согласно заключению комиссионного судебно-медицинского исследования основной причиной смерти явилось то, что у пациентки оказался грипп. Над Юлей повисло обвинение в том, что она своевременно не произвела кесарево сечение. При наличии показаний к оперативному родоразрешению она якобы выжидала, вместо того чтобы оказать своевременную помощь роженице, что привело к гипоксии плода, гипоксии беременной, развитию осложнений и, наконец, смерти больной.

– Значит, комиссию назначали? И Юле позволили уволиться по собственному желанию?

– Она была на хорошем счету, а заведующая отделением – ее близкая подруга, – пояснил Анатолий. – Кроме того, больница тоже ведь скандал не приветствовала, поэтому тут же нашлись объяснения тому, почему Юля эту пациентку не прокесарила, и дело зашло в тупик. Она тихонько перешла работать к нам, но отец женщины успокаиваться не желал. Он ходил по инстанциям, требовал открытия уголовного дела. Ему везде отказали, и тогда он стал слать ей письма…

– Письма? – насторожилась я. – Откуда вы знаете, что это был именно он?

– Так некому ж больше!

– А какого содержания письма? – спросила я. – Что именно он писал? Угрожал?

– Да ведь я, знаете ли, не читал, – растерянно моргая, проговорил заключенный. – То есть при мне Юля одну такую писульку получила – ничего, только посмеялась и выкинула. А потом я уже переехал. Но вот пока она еще на старом месте дорабатывала, этот мужик частенько ее у проходной караулил. Как увидит, вскакивает и давай орать, что она убийца, что ее-де отмазывают, покрывают, что в нашей стране справедливости не добьешься.

Он замолчал.

– Ну, а вы-то сами как считаете? – спросила я, поняв, что продолжать Анатолий не собирается. – В смысле Юлиной вины?

– А что тут скажешь? – пожал плечами мужчина. – Меня там не было… Однако, думаю, она все же виновата, случай ведь даже не тяжелый… В общем, зря девчонка померла, я так скажу. И мужик этот, папаша ее, в чем-то прав. Юля, конечно, не хотела ее смерти – да кто в здравом уме этого пожелал бы? Но факт остается фактом, сами понимаете…

– Вы не припомните, как звали этого человека… или хотя бы его дочь?

– Да что вы, я никогда и не знал! Но в «тройке» должны знать, наверное?

Я тоже так думала, правда, существовала опасность того, что из заведующей отделением придется выцарапывать документы с боем. Что ж, сдаваться я не собираюсь: в конце концов, на кону свобода Анатолия Устименко, а это немало. Чем дальше, тем больше я убеждалась в том, что мужик сидит совершенно беспричинно, отбывая чей-то чужой срок. Как могло получиться, что следователь не выяснил того, что узнала я, ведь это могло иметь непосредственное отношение к гибели Юлии! Меня внезапно посетила мысль о том, сколько, должно быть, человек вот так же, как Анатолий, сидят по тюрьмам и колониям по всей стране только потому, что у какого-то следователя не хватило терпения опросить всех свидетелей, выяснить все обстоятельства до конца, – даже подумать страшно!

* * *

Леонид полагал, что ему крупно повезло: погибший патологоанатом Родион Кудрявцев работал в той же больнице, где когда-то начинал он сам. Скорее всего, старые связи должны помочь ему в наведении справок. Перед визитом он звякнул Илье Гольдштейну, который дослужился до заведующего патолого-анатомическим отделением. Леонид не слишком заботился о том, чтобы поддерживать старые связи. К его удивлению, это с ним старались не терять контакта те, кто его знал, и только поэтому в жизни патологоанатома еще оставались старые приятели, к которым можно обратиться в случае чего. Леонид понятия не имел, почему так получается. С женщинами дела обстояли похожим образом: он, казалось, притягивал их как магнит, не прилагая для этого ни малейших усилий. Они приходили к нему легко и охотно, а уходили незаметно, очевидно, так и не получив того, на что рассчитывали.

– Ну, ты даешь – ОМР! – хохотнул Илья, крепко пожимая руку Леониду и провожая его в свой кабинет. – Знаем-знаем, как же! А ты здорово изменился, знаешь? Помнишь, какими мы были, когда работали здесь?

– Молодыми? – рискнул предположить Кадреску, не вполне понимая, что имеет в виду старый приятель.

– Не просто молодыми – совсем зелеными, тощими, как проволока! Слушай, как ты умудрился сохранить такую потрясающую форму? Я вот, как видишь, распустился совсем, – Гольдштейн со смехом указал на свой явно обозначавшийся под халатом живот гурмана и любителя пива. – Жена периодически сажает на диету, но я добираю кило в местном буфете!

Леонид не испытывал презрения к людям, пренебрегавшим собственным здоровьем. Скорее он жалел их, жалел тела, погребенные под слоем жира, дряблые мышцы, не получавшие должной тренировки, расплывчатые черты лица, испорченные двойными подбородками, нездоровым цветом и мешками под глазами. Сам Кадреску посещал бассейн четыре раза в неделю – благо он находился прямо в больнице. Приходя еще до открытия, он имел в своем распоряжении сорок минут чистого времени, которые посвящал беспрерывному плаванию от одного борта до другого, засекая время по секундомеру. Кроме того, он бегал каждое утро в парке по часу или около того и, несмотря на это, никто не сказал бы по свежему лицу Кадреску, что он поднимается ежедневно не позже пяти. Занятия карате, которые он начал в девятнадцать лет, не прекращались до сих пор, хотя находить время для тренировок становилось все труднее. Зато результат всего этого приносил Леониду ожидаемое удовлетворение: зеркало улыбалось ему по утрам, отражая безупречный торс, которому позавидовал бы любой глянцевый журнал.

Сочтя вопрос Ильи риторическим, Кадреску сразу перешел к делу.

– Родька Кудрявцев? – наморщив лоб, переспросил Гольдштейн. – А что именно тебя интересует? Да-а, дело неприятное… Я имею в виду, никого из моих знакомых, а уж тем более коллег до сих пор не убивали! Ужас, правда? Ну, я хочу сказать, могли бы просто ограбить, взять, что хотели, – душегубствовать-то зачем?

– Разве это было ограбление? – удивился Леонид.

– А что, нет?

– Ты в курсе, как именно это произошло?

– Ты об инъекции? Да, это, конечно, странно выглядит – для ограбления…

– В деле написано, что при нем не обнаружили бумажника, зато золотой перстень-печатка и цепь с крестом остались на трупе.

– Верно-верно, – закивал Илья. – Странно говорить о Родьке как о «трупе»! Этих сволочей ведь так и не нашли, верно?

– Нет, но, может, ты вспомнишь кого-то, кто мог иметь зуб на Кудрявцева?

Неожиданно Гольдштейн расхохотался, схватившись за толстые бока.

– Ну, ты даешь! – просипел он, закончив и пытаясь отдышаться. – Зуб – на Родьку? Кто – наши «клиенты», что ли? Так они, как видишь, совершенно безвредны, лежат себе под простынками, стынут и своей очереди дожидаются!

Леонид едва заметно поморщился. В отличие от большинства своих коллег он не любил шуток над покойниками. Своих «клиентов» Кадреску называл не иначе как «пациентами» и полагал, что они имеют право на соответствующее отношение тех, кто ими занимается.

– Естественно, я не имел в виду мертвых, – сказал Леонид. – А как насчет живых?

– Помилуй, Леня, ну какие могут быть враги у патологоанатома?! – развел руками Илья. – Хотя…

– Хотя?

– Ну, не знаю, не знаю… Может, зря только парня подставлю?

– Какого парня, Илья?

– У Родьки был ассистент-ординатор, Семен Суворов. Он его опекал – уж не знаю почему. Даже странно, понимаешь, ведь Родька не любил возиться с молодежью…

– И что с этим ассистентом? – поторопил Кадреску.

– Да выгнал он его, вот что! Вернее, просто так, конечно, Родька его выгнать не мог, но заставил искать себе место в другой больнице.

– А мотив?

– Говорил, что не сработались. Я, конечно, удивился, ведь до этого вроде бы прямо душа в душу… Но я тогда не был заведующим, а потому всей этой канители не знал: парень просто испарился в один прекрасный день.

– Думаешь, он мог затаить обиду?

– Мог? Не знаю.

– Еще кого-нибудь помнишь?

Илья отрицательно помотал головой.

– Ладно, тогда мне бы телефон и адресок этого Семена. Сделаешь?

* * *

С тех пор как я сообщила Тане о причине смерти ее дочки, мы не виделись. Что-то останавливало меня каждый раз, как рука тянулась к трубке. С одной стороны, я понимала, что должна позвонить, должна справиться о состоянии подруги, с другой… Вы не задумывались о том, какими виноватыми мы порой чувствуем себя перед теми, кто понес тяжелую утрату, хоть нашей вины в этом нет никакой? Я завидую людям, умеющим открыто сопереживать ближнему. Они знают, какие слова произнести, как обнять, погладить по голове или, наоборот, сдержанно пожать руку и похлопать по плечу. Я вот, например, таким умением не отличаюсь, а потому долго борюсь с собой, когда приходится идти на чьи-то похороны.

Но дальше откладывать разговор с Татьяной было невозможно, и я, дернув коньячку для храбрости, набрала ее номер. К моему удивлению, голос подруги в трубке звучал довольно бодро.

– Агния? Я так рада тебя слышать! – воскликнула она, как только я пробормотала слова приветствия.

Я вообще туда попала-то?

– Таня… Вот хотела спросить, как твои дела…

– Да ничего, спасибо, – ответила она. – Стараюсь как можно больше времени с дочкой проводить. Сегодня ходили в Эрмитаж, развиваемся, так сказать, культурно!

– Ну, молодцы! А как там Вовка?

– Держится. Может, забежишь как-нибудь? Чайку попьем, поболтаем?

– Конечно, – с готовностью согласилась я. – Я позвоню.

Повесив трубку, я упала на кровать и уставилась в потолок. Мы недавно заменили его на зеркальный, и теперь на меня сверху смотрела я, распростертая на цветастом покрывале. Не знаю, сумела бы я пережить смерть собственного ребенка? Даже думать об этом кажется мне кощунством!

Хлопнувшая в коридоре дверь возвестила о приходе Шилова. Еще через минуту в дверном проеме появилась его голова.

– Занимаешься эксгибиционизмом? – поинтересовался он, сравнивая мое отражение в потолке и оригинал, лежащий на кровати.

– Присоединишься? – предложила я и похлопала по покрывалу рядом с собой.

– Нет, – покачал головой Олег. – Я в душ.

Несмотря на то что угол обзора в моем лежачем положении был нарушен, мне показалось, что Шилов выглядит как-то не так. Да и голос его звучал устало, глухо – судя по всему, Комиссия нешуточным образом взялась за него. Похоже, теперь мне придется использовать уловки, которые раньше позволял себе только Олег.

Я открыла дверь в ванную очень тихо, надеясь, что шум воды заглушит все другие звуки, сбросила домашний костюм и распустила волосы. Кинув взгляд в зеркало, я убедилась в том, что выгляжу так, как надо, после чего решительно отодвинула шторку и шагнула в душевую кабинку.

– Агния… Ты что?..

Странный вопрос, учитывая обстоятельства.

– Тебя уже можно трогать? – поинтересовалась я, жадно рассматривая его распаренное тело. – В смысле, ты уже достаточно чистый?

– Я…

Но я больше ничего не дала ему сказать. Мужчины и женщины отличаются друг от друга, как день и ночь. Тот, кто этого не понимает, – несчастный человек, так как он никогда не получит того, на что рассчитывает. Женщины часто полагают, что мужчины более черствы по натуре, – это не так. Однако они гораздо менее эмоциональны и в большинстве своем не способны на открытое выражение эмоций, хотя переживают порой даже сильнее чем мы. Почему, спрашивается, мужчины в среднем живут гораздо меньше женщин? Ну да, выпивка, наркотики, сексуальная невоздержанность, разумеется, тоже вносят свой вклад, но эмоциональная закрытость – одна из причин сокращения жизни у мужчин. И еще один из многих признаков, по которому мы отличаемся друг от друга: в отличие от женщины, мужчину можно успокоить сексом. Когда мы, женщины, расстроены или озабочены, то отказываемся от него, но мужчины устроены по-другому. Если женщина привлекает мужчину и знает, как доставить ему удовольствие, она сможет легко обратить его плохое настроение и даже гнев и ярость вспять. А я точно знаю, что по-прежнему привлекаю Шилова!

Через некоторое время мы лежали на покрывале и смотрели телевизор. Вернее, телевизор просто работал, а мы блаженствовали в объятиях друг друга. Но надо знать меня: я не могу долго молчать, тем более когда тема для разговора напрашивается сама собой.

– Как там ваше дело? – осторожно поинтересовалась я, не размыкая рук.

– Какое дело? – неохотно отозвался он.

– Ладно тебе, Шилов! То самое дело. Комиссия все еще с вас не слезла?

– Знаешь, даже странно, – задумчиво пробормотал Олег, не открывая глаз. – Я и сам думал, что нас станут здорово трясти, подготовил все бумаги, а они всего один раз пришли, задали пару вопросов – и все, представляешь?

– Неужели? – не поверила я, а потом подумала о Лицкявичусе: неужели это он использовал свое влияние на главу комиссии? Вот человек, а говорил, что не станет этого делать, чтобы не навредить Шилову!

– Значит, тебя больше не беспокоят?

– Не-а…

– А когда они вынесут решение?

– Понятия не имею. Во всяком случае, похоже, они вполне удовлетворены материалами, предоставленными Багдасаряном.

– В таком случае я вообще ничего не понимаю! Зачем надо было все это затевать, если комиссия не собиралась всерьез заниматься вами? Почему бы им просто не принять выводы нашего патологоанатома?

– Ну, я так понимаю, что им пришлось, так сказать, среагировать на сигнал, – пожал плечами Шилов. – В общем, не бери в голову, ведь с самого начала было совершенно ясно, что они ничего не обнаружат: мы все сделали правильно, и я готов подписаться под каждой строчкой отчета!

Что-то меня все же смущало. Возможно, я накручиваю себя, так как привыкла во всем искать подвох? Насколько я понимала, Лицкявичус сильно беспокоился в отношении работы комиссии, а паникером его никто бы не назвал. Значит, у главы ОМР имелись на это все основания. А теперь, выходит, все в порядке, и для этого даже не пришлось никого убивать? Очень, очень странно…

* * *

– Так, значит, Анну Дурову уволили из вашей больницы за служебное несоответствие? – уточнил Павел, делая пометку в своем блокноте.

– Совершенно верно, – кивнула старшая медсестра. – Господи, кто бы мог подумать, что Аня так кончит? Честно говоря, я была против таких крайних мер.

– В смысле, против ее увольнения?

– Ну да, она ведь прекрасно себя зарекомендовала! Понимаете, Аня проработала в нашей больнице более шести лет. Человек имеет право на ошибку, и только Бог безгрешен! Но с ней поступили несправедливо, выкинув за борт как ненужный груз просто потому, что так проще замять дело.

– А что все-таки случилось? – спросил Кобзев.

– Маленький мальчик умер. Большая трагедия, конечно, но ведь Аня не специально… Ребенку предстояло оперативное лечение на гастроэнтерологии. Для внутримышечной инъекции ему назначались препараты, для разведения которых использовался лидокаин. Состояние мальчика резко ухудшилось, ему провели весь комплекс реанимационных мероприятий, но спасти его не удалось. Назначили медицинскую комиссию и пришли к выводу, что Аня нарушила инструкцию по разведению препарата, вследствие чего возникла неблагоприятная побочная реакция на раствор лидокаина.

– Значит, Анна все же виновата?

– Да, но в такой ситуации ребенок вовсе не обязательно умер бы! – развела руками старшая сестра. – Просто несчастное стечение обстоятельств, а козлом отпущения стала Аня. И потом еще – так умереть… Просто ужас какой-то!

– Что вам известно о ее смерти? – поинтересовался Павел.

– То же, что и всем, – маньяк ее убил. А что, есть другие версии?

– Да нет, – покачал головой психиатр. – Пока нет.

– Вот так живешь-живешь, а потом какая-то нелюдь убивает тебя – просто так, без особой причины. Кошмар!

– А до увольнения Анны не происходило ли каких-то других эксцессов? – задал следующий вопрос Кобзев.

– Типа чего?

– Типа стычек с пациентами, столкновений с их родственниками и тому подобное. Может, кто-то остался недоволен лечением?

– Да нет, не думаю, – покачала головой старшая медсестра после недолгого раздумья. – Хотя, пожалуй, был один случай.

– Да?

– Папаша одной маленькой пациентки пытался ухаживать за Аней. Страшненький такой мужичонка, щупленький – в общем, совсем не в Анином вкусе. Причем, заметьте, – женатый! Аня была девка красивая, цену себе знала и, разумеется, дала мужику от ворот поворот. Так он после этого несколько раз мне на нее жаловался за якобы ненадлежащее исполнение обязанностей.

– И как, подтвердились сведения?

– Нет. Я так понимаю, мужик просто мстил Ане за то, что она его отвергла. Она, знаете ли, была девушка с гонором…

– А вы не в курсе, этот человек не угрожал ей после выписки дочери из больницы? Может, письма писал, преследовал?

– Извините, мы ведь не были подругами, – пожала плечами старшая сестра. – Аня со мной редко делилась, а о том мужчине я знаю только потому, что он именно ко мне приходил на нее клеветать.

– А можно узнать фамилию этого человека?

Старшая сестра выглядела озадаченной.

– Знаете, это будет нелегко, – проговорила она наконец. – Ведь сколько времени прошло-то! Но я постараюсь.

– Буду вам очень-очень признателен.

– Вы думаете, это он может оказаться тем маньяком, да? Ведь того так и не поймали…

– Все возможно, – неопределенно ответил Павел. – В любом случае необходимо проверить все варианты, верно?

* * *

Я сразу заметила, что в квартире Татьяны и Вовки появилось много новых вещей, и все они явно предназначались для старшей дочери. Создавалось впечатление, что, потеряв одного ребенка, родители пытаются восполнить эту потерю, обратив всю любовь на другого. Я увидела новый компьютер, музыкальный центр, кое-какие дорогие игрушки, хотя благосостояние семейства было средним. Я понимала своих друзей и то, что они испытывают из-за утраты Эли, но немного беспокоилась, как бы чрезмерные любовь и опека не задушили оставшуюся в живых девочку.

Тем не менее я обнаружила и положительную динамику в отношениях Тани и Вовки. Часто случается так, что после смерти ребенка супруги отдаляются друг от друга, становятся чужими. С моими приятелями все произошло с точностью до наоборот: потеря дочки сблизила их, сплотила. Настроение Татьяны также изменилось. От черной меланхолии, в которую она погрузилась после смерти Эли, не осталось и следа. Она уже не плакала при каждом упоминании имени дочери, а говорила о ней с теплой грустью, и я поняла, что могу больше не беспокоиться: семья пережила кризис, и ее жизнь вернулась в нормальное русло. Не скрою, мне казалось, что на это должно потребоваться больше времени, но я не могла не радоваться тому, что моя подруга вновь обрела душевное равновесие. Тем не менее я не могла не отметить этого в разговоре с ней.

– Ты права, – кивнула Таня. – Поначалу мне казалось, что жизнь кончена, а уж Вовка-то вообще упал духом, стал раздражительным, с ним просто невозможно было разговаривать… А потом мы познакомились с этими людьми, и они убедили нас, что жизнь продолжается!

Я вскинулась. Словосочетание «эти люди» заставило меня здорово встревожиться, так как я решила, что речь идет о какой-то секте. А что, такое происходит сплошь и рядом: сектанты неутомимы в поисках людей, потерявших опору в жизни, отчаявшихся и сломленных, и легко затягивают их в свои сети невыполнимыми обещаниями – вспомнить хотя бы того же Гробового, обещавшего оживить детей Беслана! Но Татьяна поспешила меня успокоить.

– Это не то, что ты думаешь, Агния! – воскликнула она, рассмеявшись в ответ на мои опасения. – Просто мы стали членами клуба жертв врачебных ошибок. Он называется «Начни сначала». Знаешь, когда Элечка… В общем, нам с Вовкой казалось, что мы одни такие на свете, что только с нами произошла трагедия, преодолеть которую не под силу обычному человеку. И вот мы знакомимся с этими ребятами и понимаем, как нас, оказывается, много! Ты просто не представляешь, сколько подобных несчастий случается с людьми в одном лишь Питере: люди погибают из-за халатности, некомпетентности и просто равнодушия медиков… Извини, – покраснела она, вспомнив, с кем разговаривает, – конечно, к тебе это отношения не имеет, Агния! Ты должна понять, как важно в такое время встретить тех, кто пережил нечто в этом роде!

– Я понимаю, успокойся, – сказала я, похлопав подругу по руке. – И что же это за клуб?

– Ну, в принципе, ничего в нем необычного нет – за границей, например, тоже существуют такие общественные организации. Есть общества жертв сексуального и семейного насилия, общества жертв полицейского произвола, родителей пропавших детей и так далее. Наш клуб построен по тому же принципу. Все его члены так или иначе пострадали от российской медицины. Большинство, как и мы, лишились близких.

– И чем же занимается ваш клуб? – спросила я.

– Мы помогаем друг другу выжить, – улыбнулась Таня. Улыбка удивительным образом осветила лицо, разгладила горестные складки вокруг губ и глаз, делая ее гораздо более похожей на подругу моей юности.

– Как вы это делаете?

– Рассказываем о том, что с нами произошло, делимся своими переживаниями, и, знаешь, это действительно помогает! Кроме того, у «Начни сначала» есть свой форум в Интернете, и там мы пытаемся помочь тем, кто уже испытал трагедию или только боится, что она может произойти. На этом форуме мы выложили список плохих врачей и больниц, куда нежелательно попадать с подробным перечислением случаев, во время которых пострадали пациенты. Этот форум стал для нас с Вовкой частью обычной жизни, мы чувствуем себя полезными и надеемся, что таким образом поддерживаем добрую память об Элечке… Это кажется тебе глупым и бесполезным, да?

– Нет-нет, нисколько! – поспешила возразить я. – Это очень даже хорошо, что вам есть с кем разделить свое горе. Танюша, я и не представляла, что у нас в городе существует такая организация.

– Я и сама не представляла! Наверное, пока сам не столкнешься с несчастьем, не сможешь понять другого.

Я сделала вид, что не заметила завуалированного упрека, содержащегося в словах подруги. Люди, пережившие несчастье, – не меньшие эгоисты, чем те, кто никогда ничего подобного не испытал. Наверное, это в натуре человека: Таня, лишившись дочери, считает и меня косвенно виновной в этом несчастье, потому что мой ребенок, к счастью, жив и здоров и мне не пришлось стоять у его гроба с чувством полного бессилия. Кроме того, моя профессия с некоторых пор наверняка не может не вызывать у Тани аллергию, ведь Эля умерла от рук моей коллеги! И все же я немного волновалась за подругу. Несмотря на широкое распространение подобных обществ психологической помощи за границей, мне всегда казалось, что на российской почве они обретают несколько другую направленность, связанную скорее с материальным, нежели с моральным аспектом.

– Да не бойся ты! – рассмеялась Таня. – Если хочешь, сама приходи в клуб: ближайшая встреча состоится в эту субботу, и мы выезжаем на пикник в Павловск. Надумаешь – позвони.

Надо же – пикник! Мне казалось, что «Начни сначала» – объединение скорбящих людей, а это, оказывается, чуть ли не клуб по интересам… Надо бы и в самом деле туда наведаться и, если что, пока не поздно, вытащить приятелей из этой непонятной организации.

* * *

Мы, как обычно, собрались «У Потапыча»: дело, порученное нам Карпухиным, официально не имело отношения к ОМР, поэтому Лицкявичус решил отказаться от встречи в офисе. Кроме того, наступил конец рабочего дня, и все были голодны, а лучшего места, чем «Потапыч», для утоления одной из основных человеческих потребностей и придумать нельзя. Как водится, я опоздала, и все уже находились на месте.

– Ну наконец-то! – сердито сказал Лицкявичус. – Теперь можно и поговорить!

– Ладно тебе, Андрюш! – отмахнулся майор. – Она же не с курорта приехала, а с работы.

Я благодарно улыбнулась Карпухину. С некоторых пор язвительные замечания главы ОМР перестали оказывать на меня сколько-нибудь серьезное действие. Поэтому я беззаботно поздоровалась со всеми и опустилась на свободное место между патологоанатомом и Никитой.

– Начинает тот, кто проштрафился, – сказал Карпухин, подвигая ко мне блюдо с пирогами, которое принесли в ожидании основного блюда. – Закусывайте, Агния, и рассказывайте!

Я кратко изложила присутствующим все, о чем мне удалось узнать, причем Лицкявичус начал хмуриться в тот самый момент, как я перешла к рассказу о своей встрече с мужем погибшей Устименко. Карпухин сделал вид, что к нему это не имеет отношения, но я подозревала, что глава ОМР еще проведет с майором «разъяснительную беседу» по этому поводу. Как только я закончила, Карпухин сказал:

– Я тут встретился с любовником Юлии Устименко, Егором Лычко. Он по-прежнему проживает в квартире, принадлежавшей Юлии, так как некому его оттуда выселить: мать Анатолия умерла, а сам он находится в колонии.

– Вот вам и мотив для убийства! – воскликнул Никита. – Юлю грохнул, свалил все на мужа… Конечно, этот Егор не мог предвидеть, что мать Устименко помрет, но что беспомощная старуха в любом случае могла бы ему сделать? Это Егор Лычко, точно говорю!

– Так-то оно так, – вздохнул майор, – но в этом случае, к сожалению, мы рискуем пойти на поводу у самой очевидной версии, как и было сделано в случае с Анатолием. А как, простите, быть с другими убийствами? Ты что, Никита, предполагаешь, что наш маньяк – это именно Егор Лычко?

– Невозможно! – тут же возразил Павел. – Если принять к рассмотрению версию Никиты, то выходит, Егор убил Юлию из корыстных побуждений, а всех остальных – просто потому, что они имели отношение к медицине? Или надо признать, что у него ко всем жертвам имелись материальные претензии, что, согласитесь, выглядит абсурдно!

– Особенно если принять во внимание, что все они опять же по какому-то странному стечению обстоятельств оказались медиками! – закончил Лицкявичус.

– А если убийство Юлии и в самом деле носило корыстный характер, а остальные совершались лишь для того, чтобы этот факт прикрыть? – предположила Вика. – Помните дело о «Виталайфе»?[3] Ведь тогда убийца угробил трех ни в чем не повинных людей просто для того, чтобы направить нас по ложному следу!

– Не забывай, Викусь, – сказала я, – что эти люди были бомжами, и с ними особых усилий прикладывать не пришлось – подмешал в водку цианид, и дело сделано! А наши жертвы – птицы совершенно другого полета.

– Да, – поддержал меня Карпухин, – и еще не стоит забывать о том, что Юлия Устименко стала далеко не первой жертвой маньяка.

– Первой, насколько я помню, погибла Анна Дурова, так? – уточнил Лицкявичус. – Что у тебя по ней, Паша?

Кобзев обстоятельно рассказал все, о чем узнал от старшей медсестры в больнице, где работала погибшая.

– Тебе удалось заполучить данные папаши умершего мальчика? – спросил Карпухин.

Кобзев кивнул и положил на стол листок из блокнота, на котором мелким почерком значились имя, фамилия и телефон с адресом.

– Рамзан Аяшев. Я пробовал ему дозвониться, – добавил психиатр, – но номер заблокирован.

– Возможно, он его сменил? – предположила я. – Но адрес-то он вряд ли смог так легко поменять.

– Я съезжу туда, – сказал майор. – Прямо сегодня, после ужина. Кстати, Агния, завтра я планирую подъехать к Владиславу Горохову.

– Кто это? – не поняла я.

– Да отец Веры Лопаткиной!

– А, это которая умерла у Юлии Устименко? Я не подумала, что у них фамилии могут быть разные…

– С мужем женщины я уже встречался. Он к больнице претензий не имеет, хотя оно и понятно: пока жена ходила беременная, паренек завел себе подружку и теперь, видать, только радуется, что с женой разбираться не пришлось!

– Подонок! – фыркнул Никита, стукнув увесистым кулаком по столу.

– А вот отец и мать Веры, похоже, много сил приложили для того, чтобы достать Юлию. Именно из-за них, из-за их бесконечных жалоб и хождений по инстанциям ее в конце концов и убрали с прежнего места работы. Так что надо бы с ними потолковать.

– Вы серьезно думаете, Артем Иванович, что престарелые, убитые горем родители могли убить акушерку? – недоверчиво спросила я.

– Сейчас, Агния, любая версия хороша, потому как на данный момент у меня нет вообще никаких! – развел руками майор.

– Ну а как дела у вас, Леонид? – поинтересовался между тем Лицкявичус у патологоанатома.

– Я, конечно, прошу прощения, – откашлялся Кадреску, – но в последнее время в нашей больнице люди мрут как мухи, поэтому у меня было мало времени – секция на секции[4]…

– Может, ОМР стоит этим заняться? – усмехнулся майор.

– Но кое-что я все-таки выяснил, – продолжал Леонид, пропустив мимо ушей реплику Карпухина. – Как вы понимаете, у патологоанатома вряд ли могут быть враги среди пациентов, поэтому я больше интересовался коллегами Родиона Кудрявцева. Как оказалось, у него был ассистент Семен Суворов, которого Кудрявцев сначала привечал, а потом внезапно выгнал. Никто не знает, на какой почве вышла у них ссора, но парень наверняка затаил злобу. Правда, встретиться с ним я не успел, а телефон мне дали только домашний – по нему я этого Суворова не застал.

– Я займусь, – сказал Карпухин. – Что у нас по Богатиковой?

– Ну, – сказал Никита, раскрывая блокнот, – у этой-то врагов было полным-полно!

– Еще бы – главврач все-таки! – ухмыльнулся Кобзев.

– Тетка она была, надо сказать, мерзопакостная, – продолжал Никита. – С людьми обращалась как с мусором…

Мне вдруг пришла мысль, что все главные врачи почему-то похожи – надо же как интересно!

– Уволила много народу, причем ни за что, – говорил Никита, – а тех, кого, по словам некоторых сотрудников и в самом деле стоило бы уволить, наоборот, держала мертвой хваткой, и ни жалобы пациентов, ни звонки от вышестоящего начальства не могли заставить Богатикову изменить решение.

– Видимо, с ней придется повозиться, – недовольно пробормотал Карпухин. – А откуда вообще столь исчерпывающие сведения, Никита?

– Я познакомился с одной молоденькой ординаторшей…

– А-а, – прервал майор со смехом, – понятно!

– Так вот, похоже, Богатикова прикрывала врачей, приближенных, так сказать, к «высочайшей персоне». Например, держала в больнице некоего Вадима Адамова, которого даже коллеги за глаза называют не иначе как «мясником»!

– Ох, не хотел бы я попасть в руки такого врача-умельца! – передернув плечами, проговорил Карпухин.

– Мы тебя сами лечить будем в случае чего, – успокоил майора Лицкявичус.

– Этот Адамов… он кого-то угробил? – спросила Вика, по обыкновению так широко раскрыв свои большие круглые глаза, что они полезли из орбит.

– Не то чтобы… Но искалечил многих – после него врачи за пациентов даже браться боятся – принцип Гиппократа «не навреди» к нему явно не относится!

– И почему же Богатикова так за него держалась? – спросила я.

– Говорят, Адамов у нее в любовниках ходил.

– Тогда все ясно, – пробормотал майор.

– Но у нее и у самой рыло в пуху было. Конечно, как главврачу ей было гораздо легче «замазывать» свои огрехи. Помимо того, что занимала высокую должность, Богатикова по совместительству являлась акушером-гинекологом…

– Еще одна! – не выдержав, воскликнула Вика.

– Ей, между прочим, грозило обвинение в халатности. Богатикова провела в своем отделении хирургическую операцию, в ходе которой оказался поврежден левый мочеточник пациентки. Несмотря на ее жалобы и рекомендации лечащего врача о необходимости консультации уролога, Богатикова нарушила должностную инструкцию и необоснованно выписала пациентку из больницы.

– Конечно, она же главная! – злобно прошипел Кадреску.

Я давно пришла к выводу о том, что в одном, по крайней мере, мы с патологоанатомом сходимся – оба являемся скрытыми анархистами и ненавидим всякую власть.

– Через несколько дней после выписки, – продолжал Никита, – пациентка с жалобами на боли в животе и высокой температурой вновь поступила в гинекологическое отделение. Лечащий врач поставила Богатикову в известность о необходимости консультации уролога, однако та вновь проигнорировала рекомендации лечащего врача и заставила заведующего отделением выписать пациентку с сохраняющимися болями. Слава богу, ее родственники сообразили обратиться в платную клинику, и женщину спасли, однако она осталась инвалидом. Муж больной обратился в суд с иском о причинении тяжкого вреда здоровью, однако Богатиковой удалось выкрутиться. В больнице поговаривают, что она дала большую взятку судье. Кроме того, ни один из коллег не согласился свидетельствовать против нее, а лечащий врач, которая больше всех знала о происшествии, уволилась «по собственному желанию».

– И Богатикова осталась на своем месте? – удивилась я. – Даже после суда?

– «Неколебимо, как скала!» – процитировал Никита. – Ее же виновной не признали, так с чего же снимать-то? Еще говорят, что у нее в комитете все схвачено и чья-то большая волосатая лапа держала над Богатиковой пуленепробиваемый зонтик.

– Ну, – криво усмехнулся Лицкявичус, – от пули, возможно, Богатикову и уберегли, но смерть ее все же нашла…

– Да, – вздохнул майор. – Парадокс!

Все мы ненадолго замолчали, обдумывая возможность «кары небесной». Неужели и в самом деле существует нечто подобное? Как часто, обидевшись на кого-то, мы произносим вслух или просто думаем: «Бог тебя накажет!» Верим ли мы на самом деле или эта фраза – всего лишь присказка, призванная утешить в трудную минуту?

– Было же еще двое погибших! – вдруг вспомнил Никита. – Как насчет них?

– Я сам ими занимался, – ответил Лицкявичус, закуривая. Предупредительный официант, одетый и причесанный, как русский приказчик начала двадцатого века, тут же поставил на стол глиняную пепельницу. – Сначала расскажу о враче «Скорой помощи» Павле Юшкевиче. С пациентами проблем он вроде бы не имел, но вот с коллегами… С ним работать не хотели, и он менял бригады как перчатки.

– Чего так? – спросила я.

– Характер уж больно неуживчивый. И никто, судя по всему, особо не горевал о его смерти. Между прочим, его жена тоже не сильно сокрушалась: они находились в разводе и никак не могли решить вопрос об опекунстве над детьми.

– Да-да, – кивнул майор, – я это знаю. Юшкевич вел нечестную игру, натравливал на жену органы опеки, подговаривал соседей говорить о ней гадости. Эта версия проверялась с самого начала, но у Полины Юшкевич стопроцентное алиби: в тот период времени, когда, предположительно, погиб ее бывший муж, она отдыхала с детьми на курорте. А коллеги-то чем были недовольны?

– Я так понял, что Юшкевич считал себя пупом земли. Он анестезиолог-реаниматолог на станции «Скорой помощи», на хорошем счету как специалист, а остальные, по его мнению, должны принимать его главенство как должное и почитать, как бога.

– А они не хотели?

– Точно, не хотели. Но больше всего он наследил в личном плане.

– Как это? – поинтересовалась я.

– В одной из бригад, где работал Юшкевич, была хорошенькая медсестра Таня Гурова. Он с ней закрутил бурный роман, а потом бросил. Девушка сменила бригаду, но Юшкевич продолжал распространять о ней грязные слухи.

– Должно быть, она на него здорово злилась! – заметил Никита. – Но убить… Эту версию не проверяли?

Карпухин покачал головой.

– Надо бы, конечно, проверить алиби этой Татьяны. Но, с другой стороны, не может же она быть нашим маньяком!

– Я еще не закончил, – сказал Лицкявичус. – Мне рассказали, что Юшкевич подозревался в халатности, повлекшей смерть больного. Он прибыл в составе бригады по вызову к пациенту и, выслушав жалобы больного на «ломящие» боли в нижней челюсти и области плеча левой руки, что является явным признаком стенокардии, и изучив ЭКГ, согласно которой у пациента зарегистрирована острая коронарная недостаточность верхнебоковой и передней стенок левого желудочка, врач сделал вывод о том, что данных на острую коронарную патологию нет. При этом Юшкевич выставил диагноз: обострение остеохондроза грудного отдела позвоночника!

– Потрясающе! – воскликнул Кадреску. – Вместо инфаркта миокарда!

– Вот именно! – кивнул Лицкявичус. – Тем не менее Юшкевич стоял на своем. В результате час спустя больной скончался по месту жительства от повторного инфаркта миокарда, развившегося при хронической ишемической болезни сердца.

– Значит, Юшкевич его даже не госпитализировал? – не верила я своим ушам.

Лицкявичус подтвердил.

– И он не понес никакого наказания? – удивилась Вика.

– К сожалению.

– У Юшкевича тоже было прикрытие? – спросил Никита.

– Возможно, – пожал плечами глава ОМР. – Или, может, начальник станции «Скорая помощь» не хотел скандала. Доказать такие вещи трудно.

– Почему трудно? – перебил его Кобзев. – А как же ЭКГ? Юшкевич неправильно ее расшифровал, неправильно поставил диагноз…

– ЭКГ оказалась в порядке – во всяком случае, та, которую Юшкевич передал терапевту в поликлинике. Правда, случилось это уже после того, как была зафиксирована смерть пациента, а еще точнее, спустя двое суток! Таким образом, самое главное доказательство – уж не знаю, некомпетентности или халатности – в деле отсутствовало, а значит, никто не мог выдвинуть против Юшкевича серьезных обвинений.

– У погибшего пациента есть родственники?

– Ребята из бригады говорят, что в квартире находилась только пожилая жена. Но, как вы понимаете, это ничего не значит: могут быть дети, например, или сестры, братья.

– Я проверю, – сказал майор, записывая. – А Горгадзе?

– С ним вообще непонятно, – покачал головой Лицкявичус. – Мужик на пенсии, не практиковал уже много лет – и вдруг такое!

– А как насчет врагов? – поинтересовался Никита. – За долгие годы работы он наверняка нажил их немало!

– В том-то и дело, что нет, – возразил Лицкявичус. – Горгадзе проработал хирургом в одной больнице сорок два года, пятнадцать из которых занимал должность заведующего отделением. За все это время – никаких нареканий ни от начальства, ни от пациентов, одни только благодарности.

– Может, у него тоже имелись друзья в комитете? – высказала предположение Вика.

– Это даже сомнению не подвергается, – ответил глава ОМР. – Однако должны же ходить какие-то слухи – ну хоть один? Тем не менее Горгадзе, похоже, чист, как первый снег. Так что, Артем Иванович, не обессудь – здесь я ничем помочь не смог.

– Вы и так сделали больше, чем я просил, – сказал на это Карпухин. – Теперь мне самому разбираться дальше.

На этот раз домой меня подвозил Леонид – Викина машина оказалась в автосервисе, и ее «взял на борт» Лицкявичус. К моему удивлению, обычно предпочитающий отмалчиваться во время езды патологоанатом на этот раз задал вопрос:

– Как дела с вашей крестницей – дело возбудили?

– Андрей Эдуардович делает все возможное, – вздохнула я. – Проблема в том, что однажды эту тетку уже сдернули, но доказательств против нее не нашлось, и дело возбуждать не стали. Теперь есть, как объяснил Лицкявичус, вновь открывшиеся обстоятельства, значит, можно это сделать, но вы же знаете, Леонид, как следователи не любят возвращаться к старым делам!

– А почему бы не передать этот случай в ОМР официально?

– Андрей Эдуардович говорит, что для этого ему нужно получить письменный отказ в возбуждении уголовного дела от следователя, который занимался им раньше. Как только это произойдет, надеюсь, вопрос решится.

Кадреску кивнул и снова уставился на дорогу. И тут, сама не знаю почему, я вдруг решила рассказать ему об организации «Начни сначала». Он выслушал меня молча, ни разу не перебив.

– Вы пойдете на этот… пикник? – поинтересовался патологоанатом, как только я закончила.

– Собиралась вообще-то, – ответила я. – Не люблю, когда много людей, объединенных одной идеей, сбиваются в кучу!

– Да, – согласился Леонид, – это может быть опасно. А меня возьмете?

Если бы за рулем сидела я, то наверняка в этот момент от неожиданности врезалась бы в кого-нибудь по соседству. К счастью, вел Кадреску.

* * *

Домой я приползла совершенно без сил. Я и не предполагала, что в одном только Питере творится такое безобразие! Практически каждый из медиков, ставших жертвами неизвестного серийного убийцы, имел врагов среди коллег или пациентов, причем, как правило, это было связано с халатностью, некомпетентностью и пренебрежением своими профессиональными обязанностями. Любой из тех, кто пострадал от их неумелых рук и не добился правды ни в прокуратуре, ни в Комитете здравоохранения, мог желать расправиться с ними!

Олег еще отсутствовал, и я, приняв душ и выпив две чашки кофе, почувствовала себя лучше и решила избавиться от грязного белья на стиральной машине. Загрузив ее, я увидела, что там достаточно места и принялась искать, что бы еще туда засунуть. В поисках вещей для стирки я облазила шкафы и обнаружила джинсы Олега, нуждающиеся в стирке. Перед тем как бросить их в барабан, я, как обычно, проверила карманы, вытащив кучу всяких бумажек – от списков покупок до каких-то рецептов. В заднем кармане я обнаружила сложенный вдвое конверт. Как только я взяла его в руки, в висках у меня застучало. Мне никогда не приходило в голову проверять карманы мужа или его мобильный телефон с целью изучения полученных сообщений, но конверт меня здорово обеспокоил. Вернее, обеспокоило то, что на нем не стояло обратного адреса. Повертев конверт в руках, я увидела, что он вскрыт, и подумала, что никакой беды не случится, если я прочитаю содержимое. Вообще-то мама меня учила, что читать чужие письма нехорошо, но я просто не смогла устоять. Внутри находился листок бумаги. Как только мои глаза увидели первую строчку, руки у меня затряслись, как у заправского алкоголика. Все еще надеясь, что сплю, я прочла следующее: «Ты знаешь, ЧТО ты сделал, и должен ЗАПЛАТИТЬ. Ты примешь кару и будешь наказан так, как требует Священное Писание. У тебя есть неделя на покаяние».

Когда вернулся Шилов, я сидела в гостиной, включив весь свет, какой имелся в наличии, – люстру, оба бра над диваном и светильник над телевизором. За окном стоял июль, и белые ночи закончились, поэтому на улице уже полчаса как стемнело. Несмотря на распахнутое окно, духота прямо-таки висела в воздухе, плотном, как ватное одеяло. Проникая в легкие, он не охлаждал внутренности, а, напротив, обдавал жаром.

– Чего это ты иллюминацию устроила? – удивленно спросил Шилов, входя в комнату. – Давай помоги мне сумки разобрать – я продуктов купил.

– Что это такое? – никак не прореагировав на просьбу мужа, спросила я, указывая на лежащий на журнальном столике конверт.

– Что – это? – переспросил он.

– Ты прекрасно понимаешь! – заорала я. – Какого черта я узнаю об этом случайно?! То есть, если бы я не решила постирать твои джинсы, я так ничего и не узнала бы?

– Агния, погоди… – Олег подошел и попытался взять меня за плечи, но я вырвалась с криком:

– Не трогай меня! Ты сто раз мог рассказать, ты знаешь, что я работаю с ОМР и могу помочь, но ты молчал, как партизан, и все это время ходил под дамокловым мечом!

– Какой меч, Агния? И при чем здесь, скажи на милость, ОМР?

И тут я сообразила, что не рассказывала Шилову о расследовании Карпухина. Обычно мы все обсуждаем, но ведь Карпухин просил не распространяться!

– Ты понимаешь, о чем говорится в этом письме? – спросила я, немного успокоившись и сбавив тон.

– Да ни черта я не понимаю! – воскликнул Олег. – Думал, может, пошутил кто…

– Господи, Шилов, какие уж тут шутки! – простонала я и вывалила на него всю информацию, известную мне на данный момент.

По мере того как я рассказывала, Олег несколько раз менялся в лице, и я поняла, что он и в самом деле не подозревал, что все может оказаться настолько серьезно.

– Теперь ты понимаешь, почему я волнуюсь, Шилов? – задала я вопрос, в котором, в сущности, не было никакой необходимости: ошарашенная физиономия моего мужа говорила сама за себя.

– Ты что, всерьез думаешь, что этот… что он может?.. – пробормотал он.

– Я должна срочно позвонить Карпухину! – взвизгнула я и кинулась к телефону.

Голос майора зазвучал озабоченно и серьезно, едва я выпалила первые фразы.

– Скажите мужу быть поосторожнее, – посоветовал он (как будто я сама не знала!). – Пусть никуда не ходит поздно один. Машину лучше пока оставлять около дома, а не на стоянке – так надежнее. Да, и пусть никому не открывает дверь!

– И это все, что вы можете мне посоветовать?! – взорвалась я.

– Нет, – ответил Карпухин. – Я могу приставить к вашему мужу человека, Агния, потому что понимаю, что это именно я вовлек вас в это дело…

– Прекратите, Артем Иванович, я вас ни в чем не обвиняю! – прервала я майора. – Не во мне же дело: если бы это было так, то маньяк написал бы записку именно мне, а не Олегу!

– А вот это еще неизвестно – кто их поймет, маньяков этих? Так дать охрану-то?

– Нет, – ответила я после короткого раздумья. Шилов на такое никогда не согласился бы, да и я вполне сознавала, что заведующему отделением просто невозможно всюду ходить в сопровождении оперативника. – Просто… Я не знаю, что делать, Артем Иванович!

– Делайте так, как я вам сказал, Агния, и все обойдется, – заверил меня майор. – Мы понятия не имели о том, что жертвам угрожали. В случае с вашим мужем мы в курсе, поэтому у маньяка будет гораздо меньше возможностей покуситься на его жизнь. Вам и самой стоит соблюдать меры предосторожности: находясь рядом с Шиловым, вы тоже подвергаетесь опасности. С другой стороны, если вы станете держаться вместе, то маньяк вряд ли сумеет что-то предпринять: во всех случаях жертвы находились одни, а это значит, что он не отличается дерзостью и боится действовать в присутствии свидетелей. И самое главное, Агния: постарайтесь вместе подумать, каким образом Олег мог столкнуться с маньяком. Пусть вспомнит, с кем он ссорился в последнее время, не случалось ли столкновений с пациентами или их родственниками, с соседями и так далее – в общем, все, что может позволить вычислить, откуда ждать неприятностей.

Повесив трубку, я подняла глаза и увидела Шилова, стоящего в дверях, прислонившись к косяку.

– Ты тоже в опасности? – тихо спросил он. – Из-за меня?

– Нет, – поспешила я его успокоить. – Со мной все будет хорошо, а вот тебе стоит беспокоиться – это правда.

– Почему мне это прислали? – спросил он. – За что меня хотят покарать, «как в Священном Писании?»

– Это придется подумать тебе самому, – ответила я. – А я помогу. Нужно вспомнить все неприятности, случившиеся с тобой, скажем, за последний месяц. Ты вспоминай, а я буду записывать и потом передам Карпухину – возможно, он сумеет вычислить того, кто этим занимается.

Мы прошли в гостиную. Олег уселся на диван и открыл свой ежедневник, а я взяла блокнот и устроилась напротив него в кресле. Шилов углубился в чтение своих записей.

– Так… откуда начнем?

– Давай с десятого июня, например.

– Ну, вот, например: одиннадцатого июня умер Свиридин – ты об этом знаешь.

Я кивнула.

– Ты еще говорил, что его брат никак не желает поверить в то, что он умер по несчастному стечению обстоятельств, а не по вине бригады…

– Да, совсем забыл тебе сказать! – перебил Шилов. – Комиссия закончила свою работу и вынесла заключение о том, что бригада действительно сделала все возможное для успешного проведения операции.

– Значит, все закончилось? Это точно?

Я не могла поверить, что, по крайней мере, по этому поводу могу вздохнуть с облегчением!

– Абсолютно, – ответил Олег и крепко обнял меня. – Можешь выкинуть это из головы.

Однако проблема, которую представляла собой Комиссия по этике, не шла ни в какое сравнение с маньяком, охотящимся за моим мужем!

– Хорошо, а кроме истории со Свиридиным? – высвобождаясь из его объятий, спросила я, снова берясь за карандаш.

– Ладно… Двадцатого июня я поцапался со старшей медсестрой.

– По причине?..

– Она целыми днями отсутствует на своем месте, а девчонки в палаты вообще не заходят: кто их должен контролировать?

– Медсестра – это вряд ли, – пробормотала я задумчиво. – Дальше что?

– Один пациент пришел с вещами укладываться, а мест, как выяснилось, нет. У него на руках было направление из поликлиники, но он не позвонил заранее, а то знал бы, что на ближайшие две недели свободных мест не предвидится.

– Ну, сам виноват, – пожала я плечами.

– Да, но он грозился на меня жалобу настрочить.

– И настрочил?

– Вроде нет пока.

– Что ж, времени у него было предостаточно. «Писатель» – это интересно, ведь маньяк тоже строчит эти гадкие писульки, вот только…

– Что – только?

– У этого мужика, как я понимаю, проблемы с передвижением?

– Еще какие: коксартроз, непрекращающийся болевой синдром, есть показания на операцию, но нет денег. В прошлом году я посоветовал ему обратиться в комитет или Фонд социального страхования для выделения квоты. Он до сих пор стоит в очереди.

– Но это же не твоя вина, что квот мало! Вряд ли этот пациент может оказаться нашим маньяком – просто ввиду состояния здоровья. Что-нибудь еще припоминаешь?

Шилов полистал свой ежедневник и покачал головой.

– Нет, это все. Хотя…

– Ну-ну? – подтолкнула я.

– Это не имеет отношения ни к коллегам, ни к больным. Около недели назад у меня было небольшое столкновение на автостоянке.

– Расскажи! – потребовала я.

– Да так, ничего особенного. Ты же знаешь, что мы делим стоянку с торговым центром?

Я кивнула.

– Ну вот, я, как обычно, поставил машину с утра и пошел на работу. А вечером пришел и увидел, что какой-то мужик примерно моего возраста беснуется около нашего авто. Сообразив, что я – владелец, он начал орать, что я, видите ли, поцарапал его «красавицу», и стал тыкать в длинную широкую полосу на крыле. Естественно, я сказал, что не имею к этому отношения, ведь, когда я ставил свою «Октавию», этого парня еще и в помине не было!

– И что он сделал?

– Да ничего не сделал. Я сказал ему, что, если он считает меня в чем-то виноватым, пусть ищет свидетелей, разбирается с ГИБДД и страховой компанией. Когда я садился в машину, он пробубнил что-то вроде: «И на вас, убийцы в белых халатах, управа найдется!»

– Так и сказал? – охнула я. – «Убийцы в белых халатах»?!

– Ага.

– Хорошо, это уже что-то, – кивнула я. – Какой у этого кадра автомобиль?

– Темно-зеленый «Тахо».

– Ого! Номера ты, конечно, не запомнил?

– Не все, но там были две восьмерки подряд и две шестерки – это точно.

– Скажу Карпухину, пусть «пробьет» через ГИБДД. Мы его обязательно найдем.

– Ты думаешь, это мог быть он? Да что такого произошло-то?

– Может, и не он, Шилов, – ответила я, – но есть две вещи: во-первых, он знал, что ты врач, верно?

– Да, – неохотно согласился Олег. – Хотя… ведь на мне не было халата!

– И второе, – добавила я. – Он назвал тебя «убийцей». Это означает, что у него есть зуб на медиков, поэтому он и выместил на тебе злобу. Из разговоров с нашим психиатром мне давно стало ясно, что маньяку вовсе не нужен международный скандал, чтобы запустить «механизм» собственных ненормальных фантазий – достаточно неосторожно брошенного слова, которое он может истолковать так, как ему вздумается, или какого-то незначительного события – вроде того, что произошло на стоянке. Так что я разберусь с этим, а ты постарайся вести себя осмотрительно и все время оглядывайся через плечо.

– Не представляю, как я стану это делать! – воскликнул Шилов. – Я к такому не привык.

– Мало ли, Шилов, к чему ты не привык! Твоя основная задача – выжить: еще раз говорю тебе, что все очень и очень серьезно, у нас несколько трупов, а этот придурок продолжает писать свои идиотские письма!

Я не спала всю ночь.

* * *

В пятницу вечером я позвонила Тане и сказала, что хочу прийти на пикник клуба «Начни сначала». Подруга, кажется, искренне обрадовалась, но немного смутилась, узнав, что со мной хочет поехать Леонид Кадреску. Я предусмотрительно не стала говорить Тане о том, что патологоанатом входит в ОМР, но зато рассказала о том, что случилось с его братом по вине врачей, которые в погоне за деньгами забыли о том, чему их учили в институте[5]. Этого оказалось достаточно для того, чтобы вызвать доверие Тани.

Погода по-прежнему стояла жаркая, поэтому я напялила сарафан, несколько лет висевший без дела в шкафу. Леонид уже ожидал меня в своей машине. Его новенькая «Вольво» сверкала серебристыми боками, как будто говоря всем, как ее любит и лелеет хозяин. Очевидно, помимо собак, к которым патологоанатом питал глубокую привязанность, машина стояла на третьем месте в иерархии его ценностей: на первом, разумеется, была работа.

Пикник проходил в Павловске, в небольшом лесочке, где в этот погожий день гуляли мамаши с колясками и пожилые дамы с собачками. Когда мы подъехали, народ уже собрался. На полянке стояли два больших мангала, источающие чудный запах жареного мяса и рыбы. Мой рот тут же наполнился слюной, очевидно, вспомнив о том, что я не успела позавтракать. На поляне резвились дети – судя по всему, члены клуба привезли свои семьи в полном составе. За одним из мангалов я заметила Вовку: он приветливо кивнул мне и перевернул кусок мяса на решетке.

– А вот и вы! – радостно раскинув руки, устремилась к нам Татьяна. Обнявшись со мной, она застенчиво поздоровалась с Леонидом. Я представила их, и в этот момент к нам подошли еще человек пять. Таня принялась нас знакомить. Я с удивлением разглядывала этих людей. Они вовсе не выглядели убитыми горем, как можно было бы ожидать. Я снова подумала о том, не вляпались ли мои друзья в какую-нибудь сектантскую историю: хорошо известно, что сектанты всегда счастливы, поют песни и готовятся к отправке в рай, предварительно избавившись от всех земных «обуз», включая квартиры, машины и драгоценности.

– Очень приятно с вами познакомиться, – мягко произнесла высокая, полная и красивая женщина лет под пятьдесят с короткой стрижкой. – Мы всегда приветствуем, когда друзья наших друзей приходят их поддержать, ведь, как правило, человек оказывается одинок перед лицом своего несчастья.

– Это наш руководитель, Альбина, – с улыбкой пояснила Татьяна.

– Да какой я руководитель! – рассмеялась та, махнув рукой. Ее смех звучал громко, раскатисто и очень заразительно. – Просто с меня все началось.

– Вы – психолог? – поинтересовалась я.

– Нет, – покачала она головой. – Я – одна из них, – и она широким жестом обвела поляну и находившихся на ней людей.

– Вы сами пережили нечто подобное? – решила уточнить я. – Пострадали от врачебной ошибки?

Альбина кивнула, и на мгновение ее широкое лицо потемнело.

– Это случилось десять лет назад, – ответила она, – но я все помню, как будто все было только вчера. Моему сыну исполнялось восемнадцать. Он с друзьями решил отметить день рождения в кафе – в первый раз за всю его жизнь. Как оказалось, и в последний… Возвращались поздно, и около дома на Мишу «наехали» какие-то ребята постарше. Он и его друзья пытались защищаться, но тех оказалось больше, и завязалась нешуточная драка. Никто потом не мог вспомнить, как в руках одного из нападавших оказался нож. Мишу тяжело ранили, а те ребята, естественно, убежали, испугавшись последствий. Мне до сих пор кажется, что все в тот день происходило так, чтобы мой сын не выжил! Сначала «Скорая» ехала минут сорок, после, уже в больнице, хирурга было не дождаться… Миша умер во время проведения реанимационных мероприятий. Уже потом выяснилось, что врач недоглядел. Оказывается, помимо всего прочего, требовалось зондирование желудка для удаления желудочного содержимого… Никто не признал себя виноватым. Я до сих пор помню разговор с тем врачом…

– Вы встречались с ним лично?

– И не единожды. Я помню его равнодушный взгляд и слова: «А чего вы хотели, мамаша? С такими ранениями не живут!» Но я выяснила, что это не так: проблема заключалась именно во врачебной ошибке, стоившей жизни моему сыну.

– И тогда вы решили создать клуб? – спросила я.

– Нет, – покачала головой Альбина. – Эта мысль пришла ко мне гораздо позднее. А сперва я переживала в одиночку. Знаете, если бы в тот момент существовала организация, подобная «Начни сначала», уверена, я не потеряла бы несколько лет! Но тогда мне никто не помог. Муж не выдержал и ушел: он хотел начать все сначала, ведь возраст еще позволял иметь других детей, но я не соглашалась, погруженная в свое горе, не желая разделить его даже с самым близким человеком. Друзья сначала утешали, успокаивали, сочувствовали, но постепенно устали от моей бесконечной депрессии и постоянных слез. Приходить стали все реже, а потом прекратились даже звонки по телефону. Нет, я их не осуждаю: о чем, в сущности, они могли говорить с убитой горем женщиной, способной только плакать и жаловаться на судьбу? Честно говоря, это было самое трудное время в моей жизни, я даже начала прикладываться к бутылке, но затем, к счастью, одумалась. Просто спросила себя: разве Миша хотел бы увидеть свою мать такой? Когда мы в беде, то всегда думаем, что плохо лишь нам одним, что никто в мире не способен переживать так тяжело, так глубоко, но это неправда. Каждый человек страдает одинаково сильно, только это выражается по-разному. И тогда я присоединилась к клубу анонимных алкоголиков. Оказалось, что у каждого из присутствующих там есть свои проблемы, и многие из них кажутся по-настоящему неразрешимыми.

– И тогда вам пришла мысль организовать клуб по этому образу и подобию? – спросила я.

– Именно. Избавившись от алкогольной зависимости, мне пришло в голову выяснить, сколько еще в Питере таких, как я. В этом здорово помог Интернет: я почитала газеты за последние несколько лет, залезла в блоги и поняла, что надо срочно что-то делать: людям необходима действенная помощь, но они могут только кричать о своих проблемах в пустоту.

– Как же вы решились? – поинтересовался Кадреску. – В таком деле ведь необходимы не только организаторские способности, но и определенная квалификация, а без этого можно навредить, а не помочь!

– Вы правы, – согласилась Альбина. – Поэтому я начала с простого – вступила в переписку с некоторыми собратьями по несчастью. Поначалу мы всего лишь делились своими переживаниями, пытались поддержать друг друга, но это все равно оставалось виртуальным общением, а для реальной помощи требовались личные встречи. И я пошла учиться.

– На психолога?

Альбина кивнула.

– Было очень тяжело, ведь на учебу нужно время, да и за нее приходилось платить. Тем не менее я справилась и постепенно поняла, что многое делала неправильно. Потихоньку работа с моими виртуальными знакомыми превратилась в регулярное общение, и я решила, что пора нам организовываться. Вспомнив слова бывшего мужа, постоянно повторявшего, что нам нужно «начать все сначала», я придумала название для клуба – «Начни сначала». На мой взгляд, это звучит как призыв к действию, к выходу из затяжной депрессии.

– И насколько успешна ваша деятельность? – спросил Леонид. Меня даже заинтриговал его неподдельный интерес к происходящему: обычно апатичного патологоанатома было просто не узнать! – Многим удалось помочь?

– «Начни сначала» полноценно функционирует уже около пяти лет – в этом году мы отмечаем первый значимый юбилей, – улыбнулась Альбина. – За это время мы сохранили двенадцать семей и помогли двадцати семи человекам вылечиться от алкоголизма. Мы оказываем не только психологическую поддержку, но и обеспечиваем сопровождение, если это необходимо.

– Что это значит? – удивилась я.

– Ну, например, пациента явно «залечили» в какой-то больнице, и либо он сам, либо его родственники не представляют, как помочь исправить ошибки в лечении. Мы направляем человека к хорошему специалисту, помогаем обратиться в социальные органы для получения денег на операции или пытаемся собрать деньги своими силами.

Так, в приятной беседе, подошло время непосредственно для пикника. Мяса и рыбы оказалось более чем достаточно, некоторые принесли салаты, огурцы и помидоры, свежую зелень, и тарелки быстро наполнялись. Я чувствовала себя неудобно, так как ничего съестного с собой не захватила, но, к моему удивлению, Леонид и тут оказался на высоте, притащив из машины три бутылки «Шардоне», минеральную воду и апельсиновый сок. Я заметила, что некоторые из присутствующих избегают пластиковых стаканчиков с вином, предпочитая воду или сок, и сделала вывод, что они, видимо, как раз из бывших алкоголиков. Альбина тоже не пила, но за нашим импровизированным «столом» все равно царило хорошее настроение: мы сидели на траве по-турецки и уплетали вкусно приготовленную пищу. Постепенно опасения насчет того, что нас начнут «обрабатывать» и пытаться подсунуть литературу сомнительно содержания, улетучились.

Через некоторое время я увидела, что среди сидящих вокруг есть два или три человека, почти не притронувшихся к еде. Одна молодая женщина, казалось, только что поднялась с постели и забыла причесаться и умыться – таким опухшим было ее лицо и такими неопрятными выглядели светлые волосы с сильно отросшими темными корнями. Она неохотно ковырялась пластиковой вилкой в великолепном куске форели, словно питала отвращение к самому виду пищи. Судя по ее иссохшему телу, так оно и было на самом деле. Еще я обратила внимание на мужчину лет шестидесяти – очень больного на вид человека, который постоянно подозрительно оглядывал наш кружок, словно в поисках чего-то или кого-то.

– Интересно, – шепнула я на ухо Леониду, – трапезой все и закончится, или мы все же увидим и услышим что-то полезное?

– Вам что, не нравится еда, Агния? – вопросом на вопрос ответил Кадреску.

– Нравится…

– Вот и наслаждайтесь, и пусть все идет своим чередом.

Он оказался прав. Обед подходил к концу, и я заметила, как люди, сидящие рядом с теми, на кого я обратила внимание, стали постепенно отодвигаться от них, создавая больше свободного пространства. Альбина вытерла полные губы салфеткой и, откашлявшись, произнесла:

– А теперь, думаю, пришло время дать слово нашим гостям.

На мгновение я испугалась, что она имеет в виду нас с Леонидом, но потом поняла, что это не так: руководительница группы обращалась к той самой неухоженной молодой женщине. Та затравленно озиралась по сторонам, ища поддержки, но народ, хотя и смотрел на нее с явным сочувствием, похоже, помогать не собирался. Тогда Альбина сказала:

– Позвольте представить вам всем Ольгу Ладыгину. Она связалась с нами на форуме, и мы пригласили ее посетить наше собрание. Но у нас есть условие, о котором Ольга предупреждена: каждый должен сам рассказать о своей проблеме. Начинайте, пожалуйста: здесь только друзья, Оля, и вам совершенно нечего бояться.

Женщина, испытывая неловкость, пробормотала:

– Да я не знаю, что говорить-то…

– Для начала то, о чем вы написали на форуме, – подбодрила ее Альбина. – А там посмотрим.

С трудом преодолевая скованность, Ольга начала свой печальный рассказ. Два года назад, в декабре, ее девятилетнего сына госпитализировали с диагнозом острый аппендицит. Он попал в хирургическое отделение больницы, и операция вроде бы прошла в штатном режиме. Через шесть часов самочувствие ребенка стало ухудшаться. Реанимационная терапия ничего не дала. Спустя двое суток мальчик умер. Почему рядовая операция закончилась смертельным исходом? Ответ на этот вопрос не могли дать довольно долго, а несчастная мать все ходила по инстанциям в поисках справедливости. Миновал январь, наступил февраль, а дело не двигалось с мертвой точки. Только в марте по ее заявлению возбудили уголовное дело. Судебно-медицинская экспертиза установила, что причиной смерти явилась острая легочно-сердечная недостаточность, развившаяся вследствие гипоксической комы и отека головного мозга, которые, в свою очередь, появились в результате передозировки анестезиологического пособия.

– А потом стали происходить странные вещи, – говорила Ольга, и ее голос, поначалу слабый и неуверенный, постепенно набирал силу. – Дело приостановили, как они сказали, «в связи с неустановлением лиц, подлежавших привлечению к ответственности в качестве обвиняемых». Мы с мужем не отступали, и по нашему требованию следователь вновь его возобновил, но расследовалось оно ни шатко ни валко. И все вновь закончилось приостановлением, как будто ребенок получил передозировку где-то в подворотне, а не в больнице! – И Ольга, до сих пор с трудом сдерживающаяся, разрыдалась. Сидящий рядом мужчина придвинулся поближе и положил руку ей на плечо. Бросив взгляд на Альбину, я увидела, что ее глаза полны слез, а губы слегка подрагивают.

Тем временем Ольга постепенно успокоилась и продолжила свой рассказ:

– После очередного скандала судебно-медицинская экспертиза установила, что перед операцией не проводились антропометрические исследования, не были указаны вес и рост Антошки, что привело к неправильному подбору анестетиков и дозы. Оставалась самая малость – назвать виновного врача, но следователь молчал. Дело практически замяли, но вмешалась прокуратура. Врачу-анестезиологу Павлу Семенову предъявили обвинение «по признакам ненадлежащего выполнения профессиональных обязанностей, повлекшего смерть человека».

– Ну вот, – сквозь слезы проговорил мужчина, по-прежнему продолжавший держать руку Ольги в своей, – вы же победили!

Но Ольга только затрясла головой.

– Ничего подобного! – всхлипнула она. – Семенову грозило лишение свободы до двух лет, но его освободили в связи с примирением с пострадавшей стороной!

– Вы… примирились с врачом?! – в ужасе пробормотала одна из женщин рядом со мной. – Как же вы могли?!

– Лара, не смей осуждать ее! – зашипел мужчина – по-видимому, ее муж. – Мы здесь все в одной лодке.

– Нет! Нет!!! – закричала Ольга, отнимая свою руку у рядом сидящего и гневно глядя на мою соседку. – Я бы никогда… Это Коля, мой муж, – он решил взять деньги!

– Предатель!

Это сказал Леонид – вернее, не сказал, а выплюнул это слово, как будто не мог больше держать его на языке.

– Я была против, – ломая руки, продолжала Ольга сквозь слезы – Я говорила, что наш сын и память о нем не продаются, что только мы, его родители, можем добиться справедливости и только на нас он может рассчитывать! Но Коля считал, что деньги большие, живем мы скудно, и они помогут нам наладить быт и завести новых детей… Он так и сказал «завести новых детей», словно это хомячки!

– Если вы были против, то как же получилось, что на этом дело и закончилось? – не выдержала я. – Ведь вы являлись матерью мальчика, и согласия лишь одного родителя не могло оказаться достаточно!

– Вот так и получилось, – тихо ответила Ольга, опустив голову, так что ее неопрятные волосы длинными космами упали на лицо и почти полностью скрыли его от наших глаз. – Сама не понимаю… Я не подозревала, что Колька принял деньги, и сидела дома в ожидании вызова в суд, а потом выяснилось, что дело закрыто. Я кинулась в прокуратуру, в суд, но мне везде говорили, что все уже закончено и возобновлять его никто не станет. Каким-то образом на документах стояла и моя подпись – видимо, Колька…

– Этот врач… этот Семенов до сих пор практикует? – задала вопрос Альбина.

– И вполне успешно – ему даже не пришлось переводиться в другую клинику. Я выяснила, что он взял отпуск на два месяца, а потом вернулся как ни в чем не бывало!

– Корпоративная солидарность, – со вздохом произнес во внезапно наступившей тишине один из молодых мужчин напротив меня. – Потому и концов не найти!

– Ну почему же не найти? – воскликнула Альбина, обводя взглядом присутствующих. – Если милиция, прокуратура и врачебное сообщество отказываются принимать меры, остается общественный контроль.

– То есть? – осторожно переспросила я.

– Ничего незаконного, поверьте! – уверенно ответила Альбина. – Никто не может запретить ни одной общественной организации размещать на своем сайте информацию о врачах, имевших проблемы, в том числе с летальным исходом. Прочитав эти сведения, пациенты обратятся к другим специалистам, а те, в свою очередь, начнут понимать, что к ним приходят потому, что они до сих пор себя ничем не запятнали – и только поэтому.

Мы с Леонидом переглянулись. В словах Альбины, несомненно, присутствовал здравый смысл, но мне показалось, что для воплощения в жизнь целей «Начни сначала» потребуется лет сто, причем одного сайта и форума явно недостаточно, ведь кто, собственно, о них знает? Кроме того, проблема конкуренции между врачами в пределах одной отдельно взятой клиники, конечно, существует, но между специалистами разных лечебных учреждений напрочь отсутствует! Как бы не получилось той же ситуации, что и с магазинами: покупатель пугает продавца «страшными» угрозами типа: «Я к вам больше никогда ходить не буду и всем знакомым расскажу, чтобы не посещали ваш задрипанный магазин, потому что вы продали мне тухлую рыбу и просроченный сыр!» В ответ на это он в лучшем случае услышит: «Ну и вали отсюда, другие придут!» И что произойдет в результате – магазин разорится? Ничего подобного! А вот несчастному покупателю придется искать лучшей жизни за тридевять земель, причем никто не гарантирует, что в дальнем магазине ему продадут качественный товар. Возможно, сравнивать покупку продуктов и собственное здоровье не совсем корректно. Хотя все взаимосвязано: отравившись, человек все равно попадает к врачу, и тут уж его здоровье оказывается в прямой зависимости от того, насколько добросовестно врач относится к своим обязанностям, хороший ли он специалист, да и вообще – помыл ли руки, прежде чем приступить к медицинским манипуляциям!

– Я понимаю, что наша работа – это лишь капля в море, – словно услышав мои мысли, продолжала Альбина. – Мы стараемся широко рекламировать наш сайт, даже нашли возможность печатать бесплатные флаеры и распространять их в школах, в отделениях Сбербанка и даже некоторых офисах, чтобы народ знал о том, где можно искать помощи и защиты.

– Послушайте, Альбина, – сказала я, – Таня говорила мне, что у вас имеется список, так сказать, «неблагонадежных» врачей и медсестер…

– Конечно-конечно, – закивала руководитель группы. – Эта информация вывешена у нас на сайте. Он интерактивный – в нашей группе есть пара отличных специалистов-компьютерщиков, которые занимаются его поддержкой и развитием на безвозмездной основе, и мы просим наших читателей публиковать известные им сведения о новых врачебных ошибках и обязательно включать имена медиков, к которым не стоит обращаться за врачебной помощью. Если вам интересно, вот, возьмите, – и Альбина, порывшись в широких карманах своих бриджей, протянула мне карточку с электронным адресом сайта «Начни сначала».

– А вам не кажется, – вступил в разговор Леонид, – что таким образом вы можете уничтожить врача, возможно, очень хорошего профессионала, который, как и любой из нас, имеет право на ошибку?

– Даже если ценой ошибки становится человеческая жизнь? – внезапно уточнил пожилой мужчина, до того успокаивавший Ольгу.

– Даже в этом случае, – кивнул Леонид. – Кто виноват в том, что наша жизнь порой зависит от пожарных, милиционеров или врачей? Тем не менее они – тоже люди, а не боги или ангелы, и вполне способны ошибаться!

– А почему это вы так их защищаете? – подозрительно спросил мужчина.

– Погодите, Иван Аркадьевич, – мягко остановила его Альбина. – Кажется, я понимаю, что имеет в виду Леонид. Видите ли, ошибка ошибке рознь, и никто не станет из-за одной-единственной неудачи подписывать смертный приговор карьере врача. Тем не менее есть же прямо-таки вопиющие случаи, а ошибкам некоторых из них, извините меня, несть числа! Мы не пишем: «Ни в коем случае не обращайтесь к медсестре Х или врачу Y!», а предоставляем посетителям нашего сайта и гостям форума самим решать и делать выводы, наше дело лишь предоставить правдивую информацию…

– А я вот считаю, – запальчиво прервал ее тот, кого руководитель группы назвала Иваном Аркадьевичем, – нечего с ними церемониться! Гробят, понимаешь, людей почем зря, а потом выходят сухими из воды! Вы знаете, что произошло со мной?

По лицам некоторых присутствующих я видела, что мужчина, очевидно, не впервые рассказывает свою историю, но никто не стал его прерывать.

– Возможно, вы слышали об этом случае, – продолжал Иван Аркадьевич. – О нем передавали по всем каналам и писали в газетах, а что толку? Тогда четыре роженицы отравились лекарствами в роддоме. Среди них была моя дочь Лиза.

Ну конечно, разве я могла забыть? Это произошло несколько месяцев назад, и мы с Шиловым, сидя у экрана, громко возмущались тем, что услышали.

Насколько я помнила, у четверых рожениц ухудшилось состояние здоровья после введения им внутривенно лекарственных препаратов с физиологическим раствором. Одной из них, двадцатипятилетней женщине, экстренно сделали кесарево сечение и по какой-то причине перевели в другую больницу, где она скончалась от нарушения свертываемости крови. Еще двое потеряли детей.

– Лизе было тридцать восемь лет, – говорил между тем Иван Аркадьевич. – Она долго не выходила замуж, все ждала своего принца – и дождалась ведь! Она боялась, что будут проблемы с беременностью и вынашиванием, но ничего такого, представляете? Лиза забеременела через шесть месяцев после свадьбы и все время пробегала, как молодуха, доктора только руками разводили. А из-за этого физраствора Лиза родила мертвую девочку. Они с мужем уже и имя для нее придумали – Олеся. А ночью у дочери начался отек головного мозга. Несколько дней Лиза провела в реанимации и умерла, не приходя в сознание. Всем известно, на какой станции переливания крови произведен этот физиологический раствор, имена виновников установлены, но ничего не происходит до сих пор! Две женщины умерли, погибли четверо детей, но никому до этого нет никакого дела, а я должен позволить врачам ошибаться?

Леонид открыл было рот, но я довольно ощутимо толкнула его локтем в бок. Он удивленно посмотрела на меня, но рот захлопнул. Думаю, я знаю, что он собирался возразить: в этом происшествии вины врачей нет, виноват персонал лаборатории, где делали физраствор, но объяснять это убитому горем отцу не имело смысла.

– Я согласна с Иваном Аркадьевичем! – воскликнула немолодая женщина: она умудрялась выглядеть интеллигентно даже в старом спортивном костюме и теннисных тапочках. – Мою сестру уморили врачи – во всяком случае, я считаю именно так, и никто меня не переубедит! Моя сестра сильно болела, у нее был рак желудка третьей степени. Я, конечно, понимаю, что семидесятилетняя женщина – не сорокалетняя, но это же не означает, что с ней вообще не стоит возиться! Куда бы я ни обращалась, везде натыкалась на стену ледяного равнодушия. Сестра одинока, поэтому бегать по всем инстанциям приходилось мне. Как видите, я и сама не девочка, а врачи гоняли меня как сидорову козу, от одного чиновника к другому – да я весь Питер обегала, пока смогла уложить сестру в клинику. А к тому времени у нее уже была не третья, а четвертая стадия. Между прочим, медики не хотели даже разговаривать без присутствия сестры, а она являлась лежачей больной, а машины у нас нет, и нам приходилось ездить на общественном транспорте, как говорится, «через не могу», стоять в огромных очередях. Сестра плакала и уже готова была сдаться, она просила, чтобы ей просто позволили умереть дома! В результате так оно и вышло: курс химиотерапии не помог (он подействовал бы раньше, если бы нас не промурыжили в различных инстанциях), сестру быстренько выписали из больницы, и она умерла через два месяца. В карточке у нее написали: «Онкозапущенность» – можете себе представить?!

После этого говорили еще человек пять или шесть, но я почти ничего больше не запомнила: все эти истории для меня слились в один бесконечный рассказ о боли и неутоленной жажде справедливости. Несколько раз я едва сдерживалась, чтобы не зареветь в голос, и только присутствие рядом Кадреску меня удерживало.

Весь обратный путь до моего дома мы молчали. Я вспоминала о том, что заставило меня пойти в медицинский институт. До сих пор в моей семье не было врачей – одни педагоги да военные. Я стала первой и, вероятно, последней, так как мой сын не собирается продолжать мое дело, подавшись в искусство. Сколько себя помню, меня всегда привлекала эта профессия. Я обожала играть «в доктора», даже если не находилось никого, кто желал бы составить мне компанию: куклы и плюшевые звери в качестве «пациентов» вполне меня устраивали. В отличие от большинства детей, походы к врачу никогда меня не пугали – совсем наоборот, я с удовольствием разглядывала медицинские инструменты и деловито спрашивала о назначении каждого из них. Во всяком случае, так рассказывает мама. Уже тогда папа смеялся, говоря: «Наша дочь непременно станет доктором!» Химия в школе всегда мне удавалась, и по окончании обучения вопрос о том, в какой институт поступать, даже не стоял: только в Первый мед. Мама сделала все, чтобы найти мне отличных репетиторов по основным предметам, папа напряг пару знакомых, и я поступила. Учиться было трудно, но интересно. Практика поначалу меня разочаровала, ведь я надеялась, что сразу же начну лечить больных, но мы на втором курсе только таскали туда-сюда по коридорам утки и биксы да готовили кофе ординаторам, которые вовсю нас эксплуатировали. На третьем курсе ситуация улучшилась, и я действительно получила доступ к реальным больным, которым требовалась моя помощь. С тех пор я многое начала воспринимать как должное, но каждый раз, готовясь к операции, я напоминаю себе о том, что от меня может зависеть жизнь человека на операционном столе. А самое главное, от меня может зависеть его смерть. Эта угроза – единственное, что должно заставлять врача во время каждого, даже самого простого медицинского действия, вспоминать о клятве Гиппократа, не засоренной идеологической чепухой. «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Мне, нерушимо выполняющему эту клятву, да будет дано счастье в жизни и в работе. Нарушившему клятву да будет обратное этому и заслуженная кара».

* * *

Я не стала рассказывать Олегу о том, что происходило на встрече членов клуба «Начни сначала»: у нас сейчас и без того хватает проблем. Зато я раз десять забегала к нему в отделение, проверяя, все ли в порядке, хотя и понимала, что больница, пожалуй, для моего мужа сейчас является самым безопасным местом. Кончилось тем, что в перерыве между операциями он сам меня нашел, и мы отправились в кафетерий.

– Агния, – начал Олег, как только мы уселись за пустой столик, – так нельзя!

– Как – так? – переспросила я, прекрасно понимая, что имеет в виду Шилов.

– Ты пытаешься контролировать каждый мой шаг!

– Можно подумать, я делаю это из ревности! – возмутилась я.

– Да знаю, что не из ревности, – вздохнул Олег, накрывая мою руку своей ладонью. Я попыталась вырваться, но мой муж, естественно, оказался гораздо сильнее. – Ты не можешь стать моим телохранителем, Агния, понимаешь? Во-первых, у тебя для этого недостаточно квалификации, а во-вторых, в этой ситуации я гораздо больше боюсь за тебя, чем за себя.

– Тебе не нужно за меня…

– Перестань! Этот псих может охотиться и за тобой, если считает, что я чем-то ему насолил. Ума не приложу, что я такого натворил?

– Не занимайся самокопанием! Маньяка может спровоцировать все, что угодно, – вплоть до цвета твоих носков. Я рассказала Карпухину обо всех неприятностях, о которых ты смог вспомнить, и он сейчас «раскручивает» несколько человек. Тем не менее я не могу пустить все на самотек, поэтому ты не должен раздражаться из-за того, что я волнуюсь и беспокоюсь.

Конечно, для Шилова это внове, ведь обычно именно ему приходится беспокоиться обо мне из-за моей работы в ОМР. Впервые за все время нашего знакомства роли диаметрально поменялись. Понимая, что все равно вряд ли смогу защитить его в случае нападения, я все же надеялась, что маньяк не рискнет приблизиться к Олегу в моем присутствии, а потому я по мере возможностей не собиралась оставлять его одного.

К концу рабочего дня, когда я уже предвкушала спокойный ужин в обществе Шилова, позвонила Вика. Обычно я и так не ожидаю от нее хороших новостей, но на этот раз новости оказались прямо-таки убийственными: еще две жертвы! Мне казалось, что дело уже должно подходить к концу, ведь мы собрали так много сведений, и Карпухин выглядел полным энтузиазма на нашей последней встрече, а что теперь? Получается, Олег до сих пор в опасности? Едва я повесила трубку, мне позвонил Карпухин.

– Надо встретиться, Агния, – сказал он. Тон его голоса звучал серьезно, и я поняла, что все еще хуже, чем описывала Вика.

Он подъехал прямо к больнице. По усталому и небритому виду майора я видела, что он, должно быть, провел пару бессонных ночей, пытаясь распутать это сложное дело, а выражение лица говорило о том, что ему это пока не удалось.

День был жаркий, и по территории больницы слонялись тучи народу – больные, посетители и средний медперсонал, то и дело выскакивающий покурить.

– Я не стал бы впутывать вас в это дело, Агния, – заговорил он, едва мы присели на парапет, – если бы ваш муж не оказался по уши в него замешан. Именно поэтому я считаю необходимым предупредить вас об опасности и настоятельно порекомендовать воспользоваться услугами моих ребят. Они согласны в свое свободное время охранять Олега.

– Вы же понимаете, что это невозможно, Артем Иванович! – воскликнула я. – Шилов работает в операционной, ездит на совещания – как может ваш сотрудник постоянно его сопровождать, как это будет воспринято окружающими?

– Вам важно общественное мнение, Агния, или безопасность мужа?

– Если бы все зависело от меня, – обиженно ответила я, – то Олег уже давно имел бы сопровождение.

– А вы расскажите ему о том, что случилось за последние две недели, и тогда поглядим, что скажет Шилов!

– Вика сказала, нашли еще два трупа?

– Вот именно – два: наш приятель времени зря не теряет. Раньше маньяк делал большие перерывы между своими преступлениями, а эти двое погибли с интервалом в двенадцать суток!

– Кто они?

– Одну зовут Людмила Исаева. Я уже успел кое-что о ней выяснить: в базе данных оказалось на нее много материала.

– Неужели она сидела в тюрьме? – удивилась я.

– Нет, но у нее отсрочка приговора – на четырнадцать лет.

– На четырнадцать… Господи, да как такое вообще возможно?!

– По беременности. У нас же самый гуманный суд в мире, верно? В суд Исаева притащилась с животом, на пятом месяце, да еще тетка у нее оказалась прокурором Московского района – связи, сами понимаете. Если бы не этот факт, села бы Исаева как миленькая и ребеночка бы за решеткой родила, как и сотни других мамашек, а так… В общем, выкрутилась она: отсрочка приговора до достижения ребенком четырнадцати лет – считай, оправдательный приговор.

– Да уж, как в истории про Ходжу Насреддина, – пробормотала я.

– Вы о чем? – не понял Карпухин.

– Ну, помните, как он взялся обучить ишака султана арабскому языку?

– Это что, шутка такая? Хотел научить животное разговаривать – серьезно?

– Совершенно серьезно. Он обещал, что за пятьдесят лет ишак обязательно заговорит, и взял за науку деньги вперед. А когда Насреддина спросили, не сошел ли он случайно с ума, решившись на такую аферу, он ответил: «Ну, за пятьдесят-то лет кто-нибудь из нас – либо я, либо султан, либо, в конце концов, этот ишак – обязательно умрет!» Вот и с этой отсрочкой примерно так же получается, да? Об Исаевой просто забудут, или она покажет себя образцовой мамочкой и законопослушной гражданкой или… еще что-нибудь.

– Теперь ей это не грозит – помните, Исаева мертва? И убил ее, по всем признакам, именно наш маньяк. Хорошая новость состоит в том, что у нас появился первый труп, который можно оприходовать силами ОМР: Кадреску уже занимается Исаевой.

– А что она натворила-то, раз ее судили? – поинтересовалась я.

– Вместе с мужем организовала клинику, занимающуюся «естественными» родами – между прочим, не имея лицензии! Они с мужем запрещали будущим мамашам делать УЗИ, посещать районную поликлинику и рожать в больнице. По условиям «естественных» родов предполагалось, что они станут рожать дома, в собственных постелях, при помощи либо самой Исаевой, либо ее сотрудников. В результате этой ее «деятельности» по родовспоможению погибли восемь младенцев и трое стали инвалидами.

– Какой ужас! – воскликнула я. – Что за глупость эти «естественные» роды? Так рожали в Средние века, и, кстати, тогда была чрезвычайно высока детская смертность! УЗИ позволяет выявить наличие врожденных патологий, если же у ребенка проблемы с дыханием, в роддоме есть все условия для его реанимации и все такое…

– Наш суд с вами полностью согласился – по факту, – кивнул майор, прерывая меня. – Но, к сожалению, приговор в силу не вступил. В противном случае Исаева была бы сейчас жива.

– Артем Иванович… – начала я и замолкла, так как сама мысль, которую я собиралась высказать, показалась мне крамольной.

– Агния? – подозрительно посмотрел на меня майор. – Говорите, что собирались!

– Помните, мы обсуждали психологию маньяков?

– Да, конечно. И что?

– Кобзев тогда еще сказал, что они могут сбиваться в стаи.

– Скорее всего, он и в самом деле действует не один, – согласился со мной майор. – Возможно, их двое или даже трое, потому что один человек никак не смог бы в жизни столкнуться со всеми своими жертвами и заиметь на них зуб.

– А что, если он… или они… вообще не знают жертв лично? В газетах же пишут о врачебных ошибках, особенно о самых вопиющих?

– Вы хотите сказать, что наши друзья возомнили себя народными мстителями? Но далеко не все случаи описывались в СМИ, не стоит об этом забывать, Агния. Да, двое из жертв имели проблемы с правосудием, и одна даже в прошлом отсидела срок. У всех остальных и в самом деле случались конфликты с пациентами и коллегами, но это дела кулуарные, недоказанные. И потом, есть ведь еще Горгадзе, с его безупречным послужным списком – как объяснить его смерть, если следовать вашей логике?

– А вам удалось побеседовать с тем парнем, бывшим ассистентом патологоанатома? – спросила я после минутного раздумья.

– С Семеном Суворовым? Да, у нас состоялся довольно плодотворный разговор, надо сказать. Суворов настаивает, что стал свидетелем того, как его начальник подделывал заключения о смерти пациентов. Он утверждает, что к Кудрявцеву несколько раз обращались врачи с просьбой «затушевать» причину смерти. Кудрявцев хорошо знал свое дело и выдавал такое заключение, чтобы, как говорится, комар носа не подточил: и вроде бы почти правду писал, но зато с врачей при этом снималась вся вина. И делал он это, разумеется, не бесплатно!

– Вы ему верите?

– Нет причин не верить. Парень зол на Кудрявцева, конечно, ведь тот его выгнал, пообещав в случае чего повесить на него всех собак. Суворов не сомневается, что его начальник легко отмазался бы, ведь доказательств-то нет: все трупы благополучно захоронили.

– А кто вторая жертва? – спросила я. – Вы сказали, что их две?

Карпухин нахмурился.

– Вот поэтому-то я и приехал, а не стал рассказывать по телефону, Агния. Дело в том, что вторая жертва – Ольга Рябченко.

– Кто-кто? – переспросила я.

– У-у, Агния, какая же у вас короткая память! Вы же сами ко мне обращались в отношении вашей подруги… Татьяны, кажется?

– Это та врач-педиатр, которая… – охнула я.

– Которая угробила дочку вашей подружки, – закончил за меня Карпухин. – Видите, как вокруг вас сжимается кольцо, да? Сначала это письмо вашему мужу, теперь вот – Рябченко… Вы уверены, Агния, что сами находитесь в безопасности? Подумайте-ка, не случалось ли с вами лично чего-то подозрительного в последнее время?

– Глупости, Артем Иванович! Неужели вы полагаете, что я об этом не размышляла? Если бы что-то подобное происходило, я обязательно обратила бы на это внимание.

– Надеюсь, вы правы, – покачал головой майор. – Искренне надеюсь. А в отношении Шилова вы подумайте: вам же спокойнее, если он будет находиться под охраной. Конечно, в операционную мой сотрудник не войдет, но там, я считаю, вашему мужу опасности ожидать стоит меньше всего. В общем, я даю вам время на размышление – два часа. Потом вы мне позвоните и скажете о своем решении.

* * *

Два часа спустя, уже из дома позвонив Карпухину и сказав о согласии Олега на охрану, я вошла в гостиную. Шилов сидел на диване, вертя в руках пульт от телевизора и глядя в одну точку.

– Все будет нормально, – сказала я. – Карпухин обо всем позаботится.

– Ты так ему веришь?

– Больше, чем себе, Шилов!

Он помолчал в ответ на это, а потом спросил:

– Значит, ты действительно думаешь, что кто-то взял на себя роль мстителя?

– Больше ничего придумать мы не смогли. В любом случае охрана тебе не помешает.

– Врачебные ошибки, халатность… Ты не считаешь, что он прав? – вдруг спросил Олег.

– Прав? Ты о чем?

– Может, мы сами провоцируем таких людей?

– Шилов…

– Нет, ты только подумай! Вот простой пример: участковый врач, приходя по вызову, моет руки? А сапоги снимает? С одной стороны, его можно понять, ведь за смену нужно обегать огромное количество больных, но как же насчет антисанитарии?

– К тебе это не имеет отношения: насколько мне известно, ты, Шилов, в нечистоплотности не замечен!

– Да я не о том! Разве ты не знаешь, как решаются дела о врачебных ошибках в нашей больнице? На первом этапе усилия заинтересованных лиц сводятся к тому, чтобы размазать ответственность по возможно большему числу участников. С должностей снимаются руководители и тут же переводятся в другие медучреждения – на те же должности! То же самое происходит и с непосредственными виновниками. На втором этапе поиск виноватых прекращается и подменяется разговором за жизнь: тяжела участь российского врача – ни денег, ни уважения. Главврачи плачутся, что в больницах недостает младшего и среднего медицинского персонала, но о какой нехватке персонала может идти речь, когда медсестра запросто может вместо вены ткнуть в артерию?! Заодно появляются слухи о какой-нибудь редкой патологии пациента, которая и привела к столь плачевному исходу – все равно, дескать, не жилец был! Таким образом, никто вроде бы и не виноват. В результате пострадавший благополучно забыт, а общий пафос высокопарного обсуждения сводится к призыву не судить врача, потому как это святая профессия, а всякие непрофессионалы лезут в то, чего абсолютно не понимают…

– Шилов, Комиссия по этике с пристрастием проверяла случай Свиридина! – напомнила я ему. – И они пришли к выводу, что ни твоей вины, ни вины Извекова в этом нет, помнишь?

Шилов упрямо мотнул головой.

– Я говорю не о конкретном факте, а об общепринятой практике. Как понять, какие права у врача и у пациента, на какие ошибки имеет право доктор, как отличить халатность от врачебной ошибки? Может, проблема в том, что медицина у нас засекречена и повязана круговой порукой? А ведь обычные люди, не имеющие отношения к этой профессии, так и считают, понимаешь? Следствием такого положения стало размывание границ врачебной этики, и в этих условиях уже невозможно определить, что является допустимой ошибкой, а что – пренебрежением своими обязанностями. Народу начинает казаться, что мы видим в них не людей, а в лучшем случае некие спортивные снаряды для оттачивания собственных профессиональных навыков, а в худшем – объект для возможного обогащения путем взяток, подношений и тому подобного!

Я глядела на Олега во все глаза: вот уж не ожидала, что он начнет рассуждать подобным образом! На пикнике, устроенном членами «Начни сначала», я испытывала примерно те же самые ощущения. Казалось бы, я должна встать на сторону своих коллег – из корпоративной солидарности хотя бы. Однако я не могла этого сделать. Есть грань, переходить которую, вольно или невольно, не дозволено ни одному медицинскому работнику. Судя по тому, что я слышала от этих людей, эту грань перешли не однажды, а гнев и боль вылились в чувство, что их бессовестно обманули. Слава богу, они нашли в себе силы вернуться к нормальной жизни.

– Ты… хочешь сказать, – медленно проговорила я, – что смог бы оправдать этого маньяка?

Олег поднял на меня глаза. В этот момент он здорово походил на побитую собаку – на такого аккуратного, чистенького песика, незаслуженно обиженного негодяем-хозяином.

– Ты помнишь те слова из анонимного письма?

– Господи, Шилов, да я наизусть его выучила! Какие именно слова?

– О наказании.

– Ты имеешь в виду, «будешь наказан, как сказано в Священном Писании»? – уточнила я.

Он коротко кивнул.

– Думаю, он имеет в виду принцип «око за око, зуб за зуб»…

– Это – пережиток прошлого, Шилов: кто в здравом уме может считать этот принцип руководством к действию?

– Месть стара, как мир, – усмехнулся Олег, откидываясь на спинку дивана. – И ей всегда можно найти оправдание!

– Нет, Шилов, ты не прав! Я допускаю, что человек может мстить за себя, за своих родных и даже друзей, но никто, слышишь меня, никто не имеет права брать на себя смелость «вершить правосудие» только потому, что положение вещей в мире кажется ему несправедливым! Жизнь вообще несправедлива, но ты только представь, что каждый, кто считает себя оскорбленным или обманутым, начнет убивать своих обидчиков!

– Может, тогда они стали бы более осторожными и попытались вести себя прилично? – предположил Олег.

– Нет, – возразила я, – они тоже вооружились бы до зубов и стали беспорядочно палить во все стороны при малейшем признаке опасности, в результате чего пострадали бы невинные люди.

– А почему Карпухин считает, что маньяк действует не один? – спросил Шилов.

– Потому что трудно себе представить, что одного человека могли обидеть все без исключения убитые им врачи и медсестры!

– А что, если…

Он вдруг замолчал, и я напряглась.

– Что – если?

– Я тут просто подумал… А вдруг он и в самом деле пострадал и расправился с врачом, которого считал виноватым, а потом…

– А потом решил сам искать тех врачей, кто, по его мнению, совершил преступление, и наказывать их по-своему?

– И, судя по всему, нашел как минимум одного единомышленника! – кивнул Олег.

– «Начни сначала»! – простонала я, хватаясь за голову.

– Зачем – сначала?

Теперь Шилов выглядел озадаченным. Мне пришлось быстренько рассказать ему о своей встрече с подопечными Альбины.

– У них на сайте есть форум, понимаешь? – бормотала я, одновременно включая ноутбук Шилова и пытая «гугл» в попытке найти то, что мне нужно. – На нем обсуждают врачей, к которым лучше не обращаться, замеченных в халатности медсестер и так далее.

– Ты думаешь, маньяк мог воспользоваться сайтом «Начни сначала» и получать там необходимую ему информацию?

– Или больше того: он сам может являться членом этой организации! Господи, как же я раньше об этом не подумала?

* * *

Павел пригубил коньяк и с наслаждением причмокнул.

– Отличное качество! – похвалил он, ставя стакан на деревянную подставку, предусмотрительно поставленную Раби на полированный стол. – Умеешь ты, Андрюша, угодить гостю!

Андрей отпил кофе из своей чашки и ухмыльнулся, ничего не ответив.

– Не устал бобылем-то? – продолжал Павел, так и не дождавшись реплики. – Может…

– Не начинай! – предупредительно поднял палец Андрей. – Ты же знаешь, что на меня твои штучки не действуют!

– Да знаю я, знаю, – вздохнул психиатр. – А жаль: возможно, мне удалось бы убедить тебя устроить наконец свою личную жизнь?

– Не все люди должны иметь семьи, – покачал головой Андрей. – Я к своим годам понял, что мне это явно противопоказано. Признайся, Паша, ты мне просто завидуешь?

Павел раскатисто рассмеялся.

– Признаться, в чем-то ты прав! – сказал он. – Живешь себе в свое удовольствие, ни от кого не зависишь, ни перед кем не отчитываешься… И ни за кого не боишься. Кстати, вопрос с охраной мужа Агнии решен?

– Да, Карпухин все устроил. Его парнишка станет встречать Шилова с утра и провожать до работы, а потом сопровождать до дому и, если придется, в другие места тоже.

– Мне звонила Агния, – продолжал Павел. – Она говорит, что Шилову не в чем себя упрекнуть – во всяком случае, кроме случая со Свиридиным, но его оправдали по всем пунктам, а значит, маньяку незачем его преследовать, так?

– Я тоже с ней говорил пару часов назад. Она продиктовала мне фамилии врачей, которые нашла на форуме организации «Начни сначала»: в этом списке есть почти все наши жертвы. Она выдвинула предположение, что наш «маньяк», возможно, затесался в ряды членов этого клуба или, по крайней мере, регулярно посещает их сайт.

– Что ж, вполне вероятно! – воскликнул Павел. – Это объясняет, как он находит свои жертвы.

– Это также могло бы объяснить тот факт, почему он это делает: он считает себя этаким «Джоном-мщу-за-всех» – помнишь, у Вальтера Скотта?

– Да уж, «зуб за зуб»… У меня все из головы не идет текст посланий, получаемых жертвами перед смертью.

– «…будешь наказан, как в Священном Писании»?

– Точно. Знаешь, этот текст считают устаревшим даже церковники: они утверждают, что Господь имел в виду вовсе не то, что нужно мстить за свои обиды. Говорят, что это якобы данный Израилю в Ветхом Завете закон, который к христианам, живущим по Новому Завету, не имеет никакого отношения.

– Ты же вроде бы атеист, Паш? – удивленно поднял брови Андрей. – Не знал, что ты интересуешься такими вещами!

– Это, видимо, возраст, Андрюша, – мягко улыбнулся сквозь усы и бороду Павел. – Раньше меня эти вопросы не занимали. Так вот, в тексте, оказывается, ничего не сказано о мести. Вот, послушай, – и он полез во внутренний карман за маленьким блокнотиком. Таких блокнотиков, величиной с ладонь, у психиатра было не счесть: он записывал в них свои мысли, признания пациентов и множество других вещей. Андрей точно знал, что, кроме Кобзева, разобраться в этих записях, сделанных мелким почерком, не смог бы никто. – Так… «Исход 21:22–24… Когда дерутся люди, и ударят беременную женщину, и она выкинет, но не будет другого вреда, то взять с виновного пеню, какую наложит на него муж той женщины, и он должен заплатить оную при посредниках; а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб. Если кто раба своего ударит в глаз или служанку свою в глаз и повредит его, пусть отпустит их на волю за глаз; и если выбьет зуб рабу своему или рабе своей, пусть отпустит их на волю за зуб…»

– Ну и что? – непонимающе спросил Андрей, когда Павел закончил зачитывать цитату.

– А то, милый мой, что речь здесь идет вовсе не о мести, а о компенсации – добровольной, заметь! Должен тебе со всей определенностью сказать, что наш маньяк одержим идеей мести и оправдывает ее словами из Ветхого Завета, мало представляя себе, что они на самом деле означают. Он подводит теоретическую базу под свои действия, и это говорит о том, что он чертовски организован и, более того, идеен.

– Идейный маньяк – час от часу не легче! – простонал Андрей, потирая виски: каждый раз, когда он нервничал, у него начинала раскалываться голова.

– Тебе нужно показаться врачу, – с беспокойством глядя на него, сказал Павел. – Нельзя без конца глушить обезболивающие!

– Ты – не мой врач, – поморщился Андрей. – Ты – мой друг.

– Вот потому-то именно я тебе об этом и говорю!

– Давай-ка вернемся к нашему разговору. Значит, ты полагаешь, что тот, кого мы ищем, – не простой отморозок?

Павел покачал головой. Андрей всегда был упрям, но с возрастом это его качество становилось все более непреодолимым.

– Ладно, – вздохнул он, поняв всю тщетность своих попыток заставить друга всерьез задуматься о своем здоровье. – Да, я считаю, что он не видит в своих действиях состава преступления, всерьез веря, что вершит правосудие.

– Ну, в чем-то он прав, – пробормотал Андрей.

Павел нервно поправил очки.

– Ты оправдываешь его, что ли? Убийцу?

– Практически ко всем нашим жертвам это слово тоже вполне применимо, – возразил Андрей. – По их вине погибли или серьезно пострадали другие люди. Каждого из тех, кто мог желать зла погибшим, Карпухин и его ребята тщательно проверяли: у всех имеется алиби, которое подтверждается большим количеством народа.

– Значит, они были бы рады смерти своих обидчиков, но не убивали их? – уточнил Павел.

– Совершенно верно. Отцы, матери, сестры и братья, дочери и сыновья пострадавших пациентов были допрошены после того, как мы предоставили Карпухину собранные сведения.

– Интересно, почему этого не сделали раньше? – удивился Павел. – Скольких смертей, возможно, удалось бы избежать! А муж Юлии Устименко вообще до сих пор сидит…

– И будет сидеть, пока Карпухин не отыщет убедительных доказательств его невиновности, – кивнул Андрей. – Ты же знаешь, как ведутся дела об убийствах? У следователя куча дел, которые либо сразу раскрываются по горячим следам, либо становятся «висяками» просто потому, что распутывать их, используя методы Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса, нет времени. В случае с Анной Дуровой все следы спутал маньяк, орудовавший в тех местах, где обнаружили ее тело; Анатолия Устименко обвинили в смерти жены лишь потому, что он казался наиболее вероятным подозреваемым; убийство патологоанатома Кудрявцева едва не повесили на его ассистента – к счастью, доказательств не нашлось, поэтому парень избежал тюрьмы, а дело об убийстве так и осталось нераскрытым… Ты ведь помнишь, что поначалу никто не связывал эти смерти – пока Карпухин не взялся за дело? Правда, в случае с Родионом Кудрявцевым у него возникли проблемы: патологоанатом покрывал ошибки своих коллег по больнице, а они, естественно, говорить отказываются и утверждают, что такого и в помине не было. Зато Карпухин проверил родичей всех пациентов, умерших в той больнице за несколько последних лет. Беда в том, что мало кто из них считает, что врачи действительно сделали все возможное для спасения жизни родственников: гораздо легче поверить в некомпетентность медиков, чем признать печальную правду! Если верить этим людям, Кудрявцев «спрятал концы в воду» по десяткам смертей, а это уж, согласись, ни в какие ворота не лезет! Тем не менее где-то среди всей этой шелухи находится то самое «преступление», за которое и пострадал патологоанатом.

– Но у нас ведь еще есть шанс его поймать, да? – с надеждой спросил Павел. – Я имею в виду, что этот маньяк не прекратил убивать и рано или поздно…

– Да уж, как бы не слишком поздно! – тихо произнес Андрей.

– А как же Горгадзе? – спросил Павел после того, как помолчал несколько минут, смакуя коньяк. – Насколько я понимаю, он не вписывается в общую картину? Человек с безупречной репутацией, заслуженный врач России…

– Знаешь, как говорят: и на солнце есть пятна? – прервал его Андрей. – Не знаю, имеет ли это отношение к нашему делу, но мне все же удалось кое-что нарыть на Горгадзе.

– Да ну? И что же он натворил, наш старичок-пенсионер?

– Тогда он еще не был пенсионером. Три года назад Горгадзе потерял маленького пациента. – Сказав это, Андрей извлек из кармана джинсов изрядно помятый листок. – У меня тоже есть бумажки, видишь? Некоего Ваню Дементьева сбила машина, и его с тяжелейшими травмами доставили в больницу. Мамаша наотрез отказывалась дать согласие на операцию, предусматривающую переливание крови.

– Она что, идиотка? – предположил Павел.

– Нет, сектантка. Ее верования предписывали не вмешиваться в естественный ход событий и строго запрещали такие методы, как переливание крови или, скажем, пересадка органов. Она считала, что ребенок все равно не жилец.

– Вот уж воистину – горе-мамаша! – сердито воскликнул Павел. – Я слышал о таких вещах, но лично, к счастью, никогда не сталкивался.

– А вот Горгадзе пришлось, как видишь, и его руки оказались связаны законом. За право помочь мальчику ему пришлось бороться в суде. Но, к сожалению, ценное время было упущено, и ребенок, проведя три недели в неотложной детской травматологии, умер. Перечень его травм впечатляет: ушиб головного мозга тяжелой степени, множественные переломы свода и основания черепа, переломы скуловых костей, закрытая травма груди, ушиб легких, перелом бедра, колоссальная кровопотеря. Ребенок нуждался в срочной операции. Однако Горгадзе пришлось терять время на обращения к прокурорам и исковые заявления. А мамаша все вопила, что «в теле ее сына не должна течь чужая кровь»! Зато потом она вдруг опомнилась и стала бегать по инстанциям, требуя наказать Горгадзе, который, по ее словам, не сделал все возможное для спасения мальчика. Разумеется, делу хода не дали, так как не нашли состава преступления.

– Да-а… А что бы ты сделал, Андрюша, если бы оказался на месте Горгадзе?

– Честно? Я бы послал эту тетку ко всем чертям!

– Тебя могли бы посадить, ты понимаешь?

– Авось пронесло бы! В любом случае я не стал бы бегать по судам: мое дело – спасти человека, и все способы при этом хороши… кроме убийства другого человека.

– Но ведь Горгадзе ни в чем не виноват – за что же его убивать?

– Шилов, если верить ему и Агнии, тоже не виноват в смерти Свиридина, и все-таки он получил письмишко от маньяка! В любом случае Карпухин настоятельно требует, чтобы мы держались подальше от этого дела. Если бы проблема не касалась одного из нас, мы бы сейчас с тобой вообще это не обсуждали.

Павел снова поправил очки и взялся за стакан: затянувшийся разговор явно этого требовал.

* * *

У девушки были длинные ноги, широкие плечи и узкий таз – спортивная фигура. Короткая шапка светлых волос, курносый нос, усыпанный веснушками… Да, пожалуй, именно из-за этого носа и веснушек он и притащил ее сюда. Иначе зачем же еще?

– Ты уже проснулся? – сонно спросила она. – Который час?

Он предпочел бы, чтобы она больше помалкивала, но девушка, как назло, болтала без умолку. После двух бокалов вина ее речь полилась как из рога изобилия, и остановить болтушку не представлялось возможным. Как, черт подери, ее зовут? А, какая разница – лишь бы убралась поскорее… Надя?

Вообще-то Леонид терпеть не мог, когда цыпочки оставались у него на ночь: он слишком ценил уединение. Длительных отношений он не признавал и справедливо считал, что общение с женским полом влечет за собой определенную ответственность и, следовательно, проблемы. Женщины почему-то считают, что просто проводить время друг с другом недостаточно – обязательно нужно сначала звонить по тридцать раз на дню, спрашивая, где ты находишься, что делаешь и – просто кошмар какой-то! – любишь ли ее так же сильно, как этим утром, перед расставанием. Потом приходится таскаться вместе по магазинам, закупая продукты питания, салфеточки, чашечки и тарелочки – для уюта в доме. Самое интересное, что отвертеться от этого никак нельзя, иначе барышня обидится и обязательно произнесет сакраментальную фразу: «Ты меня не любишь!» Подтвердить это предположение означает полный и окончательный разрыв на месте его произнесения, поэтому откровенность в данном случае не поощряется. И, наконец, весь этот кошмар неизбежно приводит к тому, что девушка предлагает, как бы невзначай, вести совместное хозяйство. Раньше Леонид обычно «соскакивал» на втором этапе, но с течением времени понял, что лучше не доводить до него и привык заканчивать уже на первом: одна-две ночи, ужин в каком-нибудь ресторане, золотая побрякушка – и adios! Некоторые девицы такого хорошего отношения не понимают и продолжают названивать, учиняя допрос с пристрастием, но, как правило, большинство легко смиряются с привычным Леониду положением вещей. Ему не нужна постоянная компания женщины, от этого только лишняя головная боль, но и совсем без дам он обходиться не в состоянии – так уж замысловато устроен его организм.

Пробежка заняла у него привычные полчаса. Собаки – немецкая овчарка Барс, бультерьер Джек-Рассел и цверг-пинчер Митяй, как обычно, сопровождали его, семеня по беговой дорожке, время от времени перебраниваясь и кусая друг друга за ноги. Самым большим подарком, думал Леонид, стало бы бесследное исчезновение «Нади» из его квартиры. Однако его ждало глубокое разочарование.

– Я приготовила яичницу! – раздался веселый голос из кухни, не успел Леонид захлопнуть за собой дверь. Эта фраза прозвучала настолько неожиданно, что он едва не прищемил хвост Митяю, и пес, подняв кверху умную морду, обиженно посмотрел на хозяина.

– Бекона у тебя в холодильнике не нашлось, зато я обнаружила шампиньоны и помидоры!

Это она говорила, стоя уже в коридоре. На девушке красовалась его клетчатая рубашка, спускающаяся ниже колена и смотревшаяся на ней как платье, его тапки, а поверх она нацепила неизвестно где выкопанный фартук с цветочками на карманах! Картины хуже этой Леонид и представить себе не мог, а счастливая улыбка на свеженьком личике довершала удручающую картину. Господи, сколько же ей лет? Вроде бы она говорила, что тридцать два, но сейчас «Надя» выглядела на двадцать три, и Леонид мгновенно ощутил себя педофилом.

Пока он снимал кроссовки, девушка присела на корточки и принялась оглаживать собак. Похоже, этот процесс доставлял ей и псам обоюдное удовольствие, потому что Леонид сумел незаметно проскользнуть в ванную, а девушка этого даже не заметила. Принимая душ, он лихорадочно размышлял над тем, как бы поскорее выпроводить ее из квартиры, а главное, не получить вечером обратно.

– Садись, – по-прежнему улыбаясь, сказала «Надя» и ловко перекинула бóльшую половину яичницы из сковородки на плоскую тарелку, единственную в его холостяцком хозяйстве. Все в доме Леонида имелось в единственном экземпляре. Ни сервизов, ни наборов – только единичные, штучные вещи. Иногда это представляло настоящую проблему, так как и отечественная, и зарубежная промышленность прямо-таки помешана на цифрах «два», «четыре» и «шесть»: четыре бокала для шампанского в наборе, шесть чайных чашек… «Наде» пришлось взять себе глубокую тарелку – ту, что Леонид обычно использовал для супа, когда ему случалось приготовить себе нечто в этом роде.

Яичница оказалась недурна – у девушки определенно есть способности в кулинарии, однако это еще не повод задерживать ее в своей жизни, ведь Леонид весьма неприхотлив в еде!

Собаки, как водится, несли вахту вокруг стола, но слегка поодаль, словно говоря: нет, мы ничего не выпрашиваем, но, если вдруг тебе, хозяин, придет в голову здравая мысль бросить нам кусочек-другой, то мы, разумеется, не откажемся!

– Ну как?

Ее темно-серые глаза умоляюще глядели в его, непроницаемо-черные.

– Отлично!

Отвечать пространно означало затягивать разговор, находить общие темы, обсуждать их и имитировать близость, которая бесследно пропадает с приходом утра.

– Я заметила, что ты покупаешь для собак «Пронатюр»?

Это не был вопрос: «Надя» всего лишь констатировала факт наличия собачьего корма в кухонном шкафу. Поэтому Леонид просто кивнул.

– Я читала, что животных лучше кормить человеческой едой… то есть, нужно варить им кашу с мясом и овощами, потому что тогда они получают все необходимые витамины и микроэлементы. Зато от корма у собак развивается привыкание, они на него «подсаживаются», как наркоманы, не говоря уже о различных почечных заболеваниях.

Великолепно – она пытается разговаривать на темы, которые, как она считает, могут быть ему интересны! Нет уж, Леонида на эту удочку не поймать: сначала мы говорим о собаках, спорте и автомобилях, а потом, плавно и незаметно, темы бесед переходят на шубки, бытовую технику и детей. Поэтому он не счел нужным каким-то образом реагировать на «Надину» реплику и продолжал деловито двигать челюстями. Видя, что разговор не клеится, гостья опустила глаза и занялась своей порцией. Леонид исподтишка изучал ее лицо в ярком свете утреннего солнца, беспощадно бьющего в кухонное окно, выходящее на восток. Нет, она, пожалуй, ничего – вполне симпатичная, хоть и не красавица. Похожа скорее на мальчишку-подростка, чем на женщину-вамп, какие обычно привлекали Леонида больше всего. С ними легче: они понимают, что значит ночное одиночество. Это значит, что утром нужно убираться вон, а не готовить яичницу с грибами и не рассуждать о том, чем кормить собак. Женщины-вамп знают, что этот образ сохраняется лишь до восхода, а потом нужно забирать манатки и уползать подальше, чтобы никто не увидел, сквозь три слоя грима и краски, как на самом деле выглядят их лица при свете дня. «Наде» бояться нечего: ее веснушки он видел и раньше, и они только добавляют шарма. Кожа хорошая, гладкая, очень светлая. Полные губы, широкие скулы… Если подумать, лицо монголоидного типа, хотя в глазах нет ни намека на раскосость возможных азиатских предков.

– Ты доктор, да? – спросила между тем «Надя»… Черт, надо бы, наверное, все же выяснить ее настоящее имя. С другой стороны – стоит ли? В любом случае они больше не увидятся.

– Патологоанатом, – спокойно ответил он. Они впервые встретились в больнице, причем в той, где работала Агния Смольская. Он приезжал за заключением Армена Багдасаряна по пациенту Свиридину: так как Олег Шилов получил «подметное письмо», Лицкявичус решил, что Свиридина также стоит приплюсовать к пациентам, проходящим по делу об убийствах – так, на всякий случай. Девушка видела его в белом халате. Леонид помог ей найти нужный кабинет, и она вполне могла принять его за практикующего врача.

– Правда? – зрачки ее глаз удивленно расширились, но она не выглядела напуганной. Жаль, обычно это помогает: девицы считают, что люди профессии Леонида – исключительно извращенцы-некрофилы. Имея также диплом врача нетрадиционной медицины и остеопата (мама всегда учила, что, чем больше у тебя бумажек, тем лучше), он никогда не скрывал, что работа с покойниками привлекает его гораздо больше, чем с живыми пациентами.

– И тебе это нравится?

– Ага, – кивнул Леонид. – Творческая работа.

– Творческая? – озадаченно переспросила «Надя». – И что же в ней такого творческого?

– Ну, разве не интересно узнать, от чего на самом деле умер человек? – пожал он плечами. – Иногда истинная причина смерти скрыта от глаз, но его родственникам, к примеру, не все равно.

– Ты прав, извини, – пробормотала «Надя», отводя глаза. – Это действительно очень важно!

Леонид пристально посмотрела на нее. Издевается? Да вроде бы нет.

Выпив чашку кофе, он поднялся.

– Тебе на работу не надо? – поинтересовался он.

– У меня свободный график, – улыбнулась «Надя». – Я тебе говорила, помнишь?

Да, кажется, что-то такое было: вроде бы она дизайнер по интерьерам?

– Я сейчас уйду, ты не волнуйся, – продолжая улыбаться, добавила она. – Во сколько сегодня заканчиваешь?

Леонид потерял дар речи: вот оно! Разговор тек именно в том направлении, которого он так боялся, и ему вдруг показалось, что он застрял в болоте и постепенно погружается все глубже и глубже.

– Э-э… – пробормотал он, тщетно пытаясь собраться с мыслями. Обижать женщин он не любил. С мужчинами никогда не церемонился, но, говоря гадости женщинам, особенно тем, которые не сделали ему ничего плохого, Леонид тут же начинал чувствовать себя последним негодяем. – Еще не знаю. Скорее всего, поздно.

Это была чистая правда, потому что как раз сегодня Леонид собирался встретиться с главой ОМР, а до того ему предстояло закончить вскрытие Ольги Рябченко, которую он оставил напоследок, и составить отчет. В предвкушении того, что он в нем напишет, у Леонида мгновенно поднялось настроение: чертовски давно он не получал такого удовольствия от работы!

– Я позвоню? – сказала «Надя», и в ее голосе явно зазвучали умоляющие нотки.

Леонид неопределенно промычал что-то – то ли «ладно», то ли «даже не вздумай!». Она уже собиралась выходить, как вдруг остановилась у полуоткрытой двери и, повернувшись к нему лицом, сказала:

– Ты, наверное, бог знает что обо мне думаешь, да? Только встретились – и сразу в постель?

– Ну, не сразу, – пробормотал он.

– Но слишком быстро, да? Просто ты мне понравился. Такого со мной давно не случалось, и я подумала… В общем, я обычно так не поступаю.

Ну да, конечно: обычно ты дожидаешься первой брачной ночи!

– Пока, Леня! – улыбнулась она и клюнула Леонида в щеку.

– Пока… Надя, – с явным облегчением ответил он.

– Меня Настя зовут, – тихо сказала девушка и скрылась за дверью.

* * *

– Итак, что у нас по телам? – деловито поинтересовался Лицкявичус.

Он притащил с собой майора, словно боялся разговаривать с Леонидом без свидетелей. Что ни говори, а Леонид терпеть не мог представителей профессии Карпухина, хотя лично против него он ничего не имел. Ну, есть же люди, боящиеся патологоанатомов, так почему же ему, Леониду, не позволено иметь свои маленькие «странности» в отношении следователей, милиционеров и прокурорских работников? Хотя, если быть честным, на свой счет Леонид не ошибался: странностей у него предостаточно, и каждая из них дорога его сердцу, а если кому это не нравится, так он и не навязывается.

– Я подозреваю, – ответил он на вопрос главы ОМР, – что в отчетах патологоанатомов, проводивших секцию предыдущих жертв, содержится неполная информация.

– То есть? – вопросительно поднял брови Лицкявичус. Карпухин напрягся, как бультерьер перед броском. Да, конечно, а то Леонид все время думал, кого же он ему напоминает – оказывается, именно эту породу собак: невысокий, плотно сбитый, с широкой выпуклой грудью и крепкими конечностями.

– Давайте вспомним, – продолжал Леонид между тем, раскрывая папку, в которой хранил все материалы по вскрытиям жертв «медицинского маньяка», как он мысленно его окрестил – надо же, в конце концов, как-то называть этого выродка? – В теле Анны Дуровой обнаружили следы павулона – и больше ничего, судя по этому вот отчету, – в доказательство он потряс бумагами перед носом Лицкявичуса и майора. – Другие патологи работали более тщательно и нашли в телах не только павулон, но и хлорид калия.

– И что из того? – поторопил Карпухин, от нетерпения принимаясь слегка приплясывать: в его исполнении это больше походило на перекидывание веса крупного тела с одной ноги на другую.

– А то, – торжествующе ответил Леонид, – что я обнаружил в телах Исаевой и Рябченко не два, а три вещества, которые не должны там присутствовать: павулон, хлорид калия и… пентотал натрия!

– Пентотал на… Сыворотка правды? – выдохнул майор.

– Глупости! – поморщился Леонид: он всегда испытывал неприязнь к людям, по большей части дилетантам от медицины, преувеличивающим возможности этого простейшего химического соединения. – Никакая это не сыворотка правды, а всего лишь обезболивающее. Но дело не в самом пентотале, а в том, что он находится в телах жертв в компании двух других соединений. Это, друзья мои, «техасский коктейль», и, признаться, я никогда не ожидал встретиться с ним на нашей территории! И, самое главное: это – не убийства, коллеги, это – казни.

– Казни?! – пробормотал Карпухин. – А… Что еще за коктейль?

– Так называется набор из трех препаратов – пентотала натрия, павулона и хлорида калия, – охотно пояснил Леонид. – Его используют в некоторых штатах США при казнях путем смертельной инъекции. Приговоренный фиксируется на специальном кресле, ему вводятся в вены иглы, присоединенные к капельницам – обычно двум, для надежности. Через них казнимому делается внутривенная инъекция «техасского коктейля», разработанного врачом Стенли Дойчем.

Лицкявичус всегда поражался невероятной эрудиции патологоанатома – пожалуй, только он сам смог бы соперничать с ним в том, что касалось широты кругозора.

– Сначала вводится пентотал натрия, – продолжал Кадреску. – Как известно, он используется для анестезии и наркоза, причем его концентрация должна быть не меньше пяти граммов.

– Для анестезии обычно достаточно ста – ста пятидесяти миллиграмм, – пробормотал Лицкявичус.

– Правильно, – кивнул Леонид. – Но, как вы понимаете, казнь и наркоз – не совсем одно и то же. От дозы, превышающей пять грамм, болевые ощущения полностью утрачиваются и казнимый погружается в глубокий сон. Затем вводят павулон или pancuronium bromide, парализующий дыхательную мускулатуру, и, наконец, хлорид калия, приводящий к остановке сердца.

– Это точно? – ошарашенно спросил Карпухин. – Ну, насчет казни?

– Других объяснений присутствию «техасского коктейля» в телах я не нахожу, – пожал плечами Леонид. Он уже потерял интерес к происходящему – как только выложил майору и главе ОМР все, что собирался.

– А чему ты, собственно, удивляешься? – пожал плечами Лицкявичус, обращаясь к Карпухину. – Мы ведь уже подозревали, что «маньяк» за что-то обижен на все медицинское сообщество, верно? Значит, он не просто мстит, он казнит!

– Не мститель, а палач? – пробормотал Карпухин. – Да какого черта этот мужик вообще о себе возомнил? Мы ищем того, кто сам выносит приговор и осуществляет казнь, считая себя при этом единственной и самой высшей инстанцией… чем-то вроде Бога?

– Или архангела Гавриила, – проговорил Лицкявичус задумчиво. – Помните упоминание о наказании согласно Ветхому Завету?

– Я могу заняться своими «клиентами»? – недовольным голосом поинтересовался Кадреску.

– Мы уходим, уходим, – успокаивающим тоном сказал майор. – Извини!

Уже на улице Карпухин сказал:

– Уф, ну и типчик этот Кадреску – прямо граф Дракула, да?

– Но профессионал, согласись, – усмехнулся Лицкявичус. – Лучше я не встречал.

– Ну да, – неохотно согласился майор, роясь в карманах в поисках ключа от своего старенького «фолькса». – Нам чертовски повезло, что он работает в ОМР. Как ты вообще его нашел?

– Секрет фирмы…

Лицкявичус неожиданно осекся, и Карпухин поднял на него вопросительный взгляд. В следующую секунду он испуганно шагнул к внезапно побелевшему спутнику и подхватил его под руку. Жилы на шее главы ОМР вздулись, как канаты, а лицо из белого постепенно становилось багровым.

– Эй, ты чего, Андрей Эдуардович? – пробормотал Карпухин. – Тебе плохо?

– Это… мне нужно… – Лицкявичус говорил неразборчиво, как будто с трудом выплевывая слова.

– Тебе нужно в больницу!

– Нет…

– Причем – срочно! – не слушая слабых возражений, прикрикнул майор.

* * *

Таня явно обрадовалась, увидев меня на пороге своей квартиры. Выглядела она немного усталой, но вполне уравновешенной.

– Привет! – улыбнулась она слегка удивленно. – Проходи, Вовки нет дома, но зато никто не помешает нам болтать!

Фотография Эли стояла в гостиной на самом видном месте. Кобзев наверняка назвал бы это прогрессом, ведь в прошлый раз я не увидела ни одного портрета маленькой дочери подруги, так как Вовка спрятал их все подальше. Судя по всему, Альбина права, и групповая терапия действительно помогает: еще немного, и я в это поверю!

– Как у вас дела? – поинтересовалась я первым делом.

На Танино лицо набежала тень. Это показалось мне странным, ведь лучшей пары, чем они с Вовкой, и представить себе невозможно! Даже в самые трудные дни после гибели Элечки Вовка поддерживал жену так, как никакой другой муж, думаю, не сумел бы.

– Все в порядке, – ответила между тем Татьяна, но голос ее звучал неуверенно.

– Таня, – сказала я, беря ее за руку, – у вас с Вовкой все хорошо?

Подруга опустила глаза.

– Знаешь, – проговорила она медленно, – я даже не могу сказать тебе, в чем дело… Просто он… ну, изменился, что ли?

– Как это – изменился?

– Понимаешь, стал каким-то… отстраненным. Вроде бы все как обычно, но… Он перестал посещать группу, пропустил уже две встречи.

– Он как-нибудь это объясняет?

– Говорит, что больше в помощи не нуждается, хотя и не возражает, чтобы я продолжала ходить.

– Интересно, – заметила я. – Может, Вовка и в самом деле пережил трагедию и решил наконец начать сначала?

– Да нет, Агния, все не так уж безоблачно, – покачала головой Таня. – Видишь ли, некоторое время все действительно шло хорошо. Мы начали посещать группу, делиться своим горем, а другие члены поддерживали нас, позволяли высказаться, выплеснуть свой гнев, свою боль. Это и в самом деле помогло мне… но не Вовке.

– Почему ты так думаешь? – встревожилась я.

– Потому что мы перестали разговаривать об Элечке.

– Может, ему просто тяжело?

– Ты не понимаешь, Агния! До этого мы могли говорить обо всем, даже о самых страшных вещах. Он просто обнимал меня, и мы сидели и разговаривали часами! А теперь я больше не могу говорить с Вовкой так, как раньше, и не понимаю почему…

Я задумалась. Действительно, ведь Танин муж сам нашел группу, с трудом заставил ее туда съездить… Да, непонятно!

Мы еще немного поговорили, а потом Таня внезапно удивила меня вопросом:

– Тебе ведь что-то нужно, да?

Она посмотрела мне прямо в глаза, и по ее взгляду и выражению лица я поняла, что вилять не стоит.

– Ты права, Танюша. Мне необходимо знать имена и фамилии всех членов «Начни сначала».

Подруга выглядела озадаченной.

– Но зачем, Агния? Ведь ты сама присутствовала на пикнике и знаешь, что мы ничем предосудительным не занимаемся! Мне казалось, что тебе даже понравилась Альбина…

– Это правда, она мне действительно понравилась, – поспешила я заверить Татьяну.

Лицкявичус меня непременно убьет за то, что я собираюсь сейчас сказать!

– В чем дело, Агния? – торопила подруга, и я выпалила:

– Ольга Рябченко убита – тебе об этом известно?

Глаза Тани широко распахнулись. Так изобразить удивление не под силу даже маститой актрисе, а Таня всегда отличалась прямодушием.

– Оля… уби… Убита?! – пролепетала моя подруга, бледнея на глазах.

– Ты только успокойся, пожалуйста, – сказала я, уже жалея о том, что без всякой подготовки ошарашила ее этой новостью.

– Кто ее убил?

– Этого мы не знаем.

– Мы? Что еще за «мы», Агния?!

– Мы, Таня, это Отдел медицинских расследований, – ответила я и вкратце рассказала ей то, что сочла нужным, о нашей деятельности вообще и об этом деле в частности. Подруга глядела на меня во все глаза.

– Господи, Агния, так вот зачем ты пошла со мной на пикник? – пробормотала она. – Ты вела расследование?

– Нет, Танюша, на самом деле я пошла туда ради тебя – я действительно боялась, что «Начни сначала» является сектой и что эти люди могут втянуть вас с Вовкой в нее, пользуясь вашим горем. Только там, после высказываний членов клуба, мне пришла мысль о возможной причастности кого-то из них к гибели медицинских работников.

– Ты серьезно?

Татьяна почти шептала, все еще глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Думаешь, кто-то из них мог… Нет, это просто ни в какие ворота не лезет, Агния! Я знакома с этими людьми несколько месяцев, они откровенно рассказывают о своих бедах и не смогли бы никого убить: ведь они пришли в «Начни сначала» именно потому, что искали помощи, а не мести!

В ее словах несомненно присутствовала доля истины. Однако я сказала:

– Смысл в том, Таня, что именно «Начни сначала» располагает сведениями, которые необходимы преступнику! Он, можно сказать, варится в вашем соку, знает обо всех случаях, знает имена виновных врачей и сестер, разве не понятно?

– Да, но наша информация доступна каждому! – возразила Татьяна. – На сайте есть фамилии «неблагонадежных» медиков, а на форуме люди открыто обсуждают проблемы…

– Там и в самом деле есть имена врачей, Танюша, – перебила я. – Но вот фамилий членов «Начни сначала» там нет! Где гарантия, что среди них не затесался тот, кто внимательно следит за вашей работой, но в своих собственных интересах?

Таня сначала не нашлась что сказать, и в комнате повисло молчание. Наконец она произнесла:

– Ну а если это не член клуба – такое ты допускаешь? Может, просто посетитель сайта, одержимый идеей фикс?

– Такое тоже возможно, – согласилась я. – Ты смогла бы достать для меня список всех, кто посещает «Начни сначала»?

Татьяна неуверенно посмотрела на меня. Возможно, моя просьба для нее граничила с предательством? С другой стороны, Таня вряд ли одобрила бы столь кардинальный подход к наказанию виновных, как убийство.

– Что это даст? – спросила она.

– С нами работает один очень хороший следователь, – ответила я. – Он сможет проверить всех этих людей и выяснить, имеет ли кто-нибудь из них отношение к убийствам.

– Их станут допрашивать? – встревожилась подруга.

– Боюсь, без этого не обойтись: погибло почти десять человек, и кто-то должен за это ответить!

Мы снова помолчали: я давала Татьяне время поразмыслить над моими словами.

– А тебе не кажется… – начала она и осеклась, отводя глаза. Я поняла, что она собиралась сказать.

– Ты думаешь, они это заслужили, да? – спросила я.

– Я не знаю, Агния… Они ведь и сами убийцы, верно?

– Верно. Тем не менее я абсолютно уверена, что ни один из погибших медиков не имел цели убить пациента. Они проявили халатность, беспечность, некомпетентность, пытались избежать наказания, свалить вину на других и так далее. Однако убийца хочет только их смерти. Спроси себя, имеет ли он на это право? Возможно, у закона руки вовремя не дошли до расследования преступлений этих врачей…

– А как ты думаешь, Агния, – прервала меня Татьяна, – дошли бы у закона до этого руки вообще, если бы кто-то не решил взять все под собственный контроль?

– Ты поможешь нам или нет? – прямо спросила я Татьяну.

Она лишь упрямо опустила глаза. Вся ее поза показывала, что разговор окончен.

– Что ж, – вздохнула я, – тогда мне больше нечего здесь делать. Если ты отказываешься, то Карпухину придется официально запросить информацию на членов «Начни сначала». Это, конечно, займет время, может погибнуть еще черт знает сколько человек… Но они же все «убийцы», верно?

– Ольга убила моего ребенка! – закричала Татьяна, вытянувшись во весь свой небольшой рост и сжав маленькие кулачки. – Убила, понимаешь?!

– Да, – тихо сказала я, – и пусть теперь кто-то убьет моего мужа.

– Ч-что? – отпрянув, переспросила Татьяна.

– Олег получил анонимное письмо – такое же, как и другие жертвы. Неизвестный угрожает ему смертью в самое ближайшее время.

– Агния, я…

Но я больше не могла ее слушать. Меня переполняли гнев и обида: что ж, возможно, Таня права, и никто из ее знакомых по клубу не причастен к убийствам, но она, по крайней мере, могла бы помочь, раз я прошу об этом. Я находилась с ней, когда в этом была необходимость, а она, моя подруга, не может сделать для меня даже такой малости! Между прочим, когда Вовка повредил спину в прошлом году, Олег немедленно среагировал на мою просьбу и в течение двух недель занимался мужем Татьяны, приводя его в норму, – и, конечно, бесплатно. А теперь она причисляет Шилова к тем, кого сама же назвала «убийцами»!

На улице стояла прекрасная погода. Жара, солнце, в воздухе висел запах свежескошенной травы, а мне хотелось, чтобы шел дождь, разразилась гроза – такая же, какая в данный момент бушевала у меня в душе. Я шагнула на раскаленный асфальт примерно с тем же чувством, с каким мученики, обвиненные в ереси, всходили на костры инквизиции в Средние века.

* * *

Вечером позвонила Вика и сообщила, что Лицкявичус попал в больницу. Обычно девушка склонна к панике, но сейчас дело касалось главы ОМР, а уж его-то никто не заподозрил бы в симуляции. Я знала, что много лет назад Лицкявичус получил тяжелое ранение в голову во время одной из своих командировок в бытность полковником медицинской службы. Так уж вышло, что именно отец Олега, известный московский нейрохирург, делал ему операцию по удалению осколков из черепа. Я также была в курсе, что не все осколки удалось извлечь, и Лицкявичусу следовало ежегодно наблюдаться у врача, но глава ОМР и сам являлся врачом. Это означало, что загнать его в больницу можно только в бессознательном состоянии. Все это время его мучили жесточайшие головные боли, и он тоннами глушил обезболивающее, предпочитая не замечать проблемы, пока ее можно устранить при помощи анальгетиков. Видимо, настал момент, когда и они подвели.

С самого утра я помчалась в больницу. По словам Вики, Карпухин доставил Лицкявичуса туда, где работал Леонид, так как они находились неподалеку, когда у главы ОМР случился приступ. Он лежал в двухместной палате – видимо, палат, рассчитанных на одного пациента, в этой больнице просто не оказалось.

– Вовсе не обязательно было срываться и бежать сюда!

Именно этими словами, произнесенными ворчливым тоном, встретило меня начальство.

– Да я просто мимо проходила, Андрей Эдуардович! – и я швырнула на прикроватную тумбочку полиэтиленовый пакет с соком и фруктами.

– Злитесь, Агния? – удивленно приподнял почти бесцветную бровь глава ОМР.

– Нет, почему же? – пожала я плечами. – Я радуюсь. Мне подвернулась возможность оставить мужа, которому, между прочим, грозит реальная опасность, и прискакать сюда, чтобы выслушивать ваше брюзжание и видеть недовольное лицо – что может быть лучше, черт подери!

Лицкявичус ничего не ответил. На мгновение мне показалось, что его тонкие губы слегка дрогнули, но он не улыбнулся. Выглядел глава ОМР вполне прилично, учитывая, что Кобзев, разговаривая со мной по телефону, выразил серьезное беспокойство по поводу его состояния здоровья. Рядом с пакетом, который я шлепнула на тумбочку, лежали какие-то рентгеновские снимки.

– Можно?

– Ни в чем себе не отказывайте, Агния.

Я сочла за лучшее не реагировать на сарказм: в конце концов, больной человек имеет непререкаемое право выплескивать переизбыток желчи на окружающих. Я посмотрела снимки на свет.

– Ну, и каково ваше мнение?

– Я не специалист, конечно, но… Затемнения – здесь и… вот тут, – я ткнула пальцем в то место, на которое обратила внимание.

– Правильно, – угрюмо кивнул мой начальник.

– И, видимо, именно эти осколки стали причиной острой травматической внутричерепной гипертензии, – добавила я. – Вы понимаете, что отек мозга, возможно, совсем не за горами?

Он ничего не ответил, да этого и не требовалось.

– Кроме того, у вас трещины в черепе, – пробормотала я, продолжая изучать рентген. – А еще, похоже, эпидуральные гематомы…

– Я в курсе, Агния.

Голос Лицкявичуса звучал устало, и я положила снимки обратно.

– Простите, – виновато сказала я, хотя всего секунду назад вовсе не собиралась извиняться.

– Они предлагают операцию, – пояснил он. – В противном случае можно ожидать развития выраженных реактивных изменений твердой мозговой оболочки и мозговой ткани.

– Значит, нужно соглашаться! – воскликнула я. – Эпилепсия – самое меньшее, что…

– Сам знаю, – проворчал он. – Но я же не могу позволить кому ни попадя лазить мне в голову! О том, чтобы делать операцию здесь, и речи быть не может: Леонид сразу сказал, чтобы я даже не думал об этом… Между прочим, Кадреску, пожалуй, как раз единственный из всех, кому бы я разрешил собой заниматься!

– Да не дай бог! – пробормотала я, принимая во внимание род «врачебной» деятельности Кадреску. – Не волнуйтесь, вам не придется оставаться здесь. Вернее, неважно, где вам будут делать операцию, важно – кто. Олег уже созвонился с отцом. Он готов приехать на следующей неделе.

– Вы говорили с Шиловым? Обо мне? – будто не веря своим ушам, переспросил Лицкявичус.

– Да мы только о вас и разговариваем! – отмахнулась я. – Просто и я, и он предполагали, что вы предпочтете сбежать отсюда, как только таблетками вам снимут головокружение. Надеюсь, против отца Олега вы ничего не имеете?

Он только молча покачал головой.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась я: честно говоря, опасалась, что Лицкявичус станет со мной спорить. Конечно, ничего приятного здесь нет, и любое операционное вмешательство влечет за собой риск – особенно когда речь идет о нейрохирургии. Тем не менее, когда другого выхода нет, то, по крайней мере, пусть уж главу ОМР оперирует тот, кому он и в самом деле доверяет, – лучший в своем деле.

– Ешьте фрукты, – сказала я, указав на принесенный пакет. – Вам нужно много витаминов…

В этот момент в дверь постучали, и она практически тут же отворилась, впуская невысокого полноватого мужчину. Я определила, что на вид ему лет пятьдесят пять, он был в довольно приличном костюме, который тем не менее сидел на его фигуре слегка мешковато.

– О, простите, я не знал, что тут есть кто-то еще! – воскликнул он при виде меня.

Я вопросительно посмотрела на Лицкявичуса и увидела на его лице выражение, которого не смогла объяснить.

– Что тебе нужно?

Это прозвучало грубо, но вошедший проигнорировал этот факт.

– Вот пришел узнать, как твое здоровье, – слегка улыбнулся он. Правда, улыбка показалась мне не слишком искренней, но, возможно, я была предвзята, ведь Лицкявичус, судя по всему, не обрадовался появлению незнакомца в своей палате.

– Не дождешься, – пробормотал глава ОМР, и я удивленно посмотрела на него: так могли разговаривать люди, давно и хорошо знакомые.

Видимо, вспомнив о моем присутствии, Лицкявичус сказал:

– Знакомьтесь, Агния Кирилловна, это – Денис Васильевич Толмачев, председатель Комиссии по этике.

– Агния Кирилловна Смольская? – уточнил Толмачев, разглядывая меня. Это показалось мне не слишком вежливым. – Жена Олега Шилова?

Надо же, он потрудился узнать все о моем муже, даже имя его жены! Я только кивнула и собралась уходить, но Толмачев вдруг сказал:

– Как же, как же… Андрей защищал Шилова, словно это он, а не вы, является его сотрудником!

Я с удивлением воззрилась на Лицкявичуса. Придя к нему за советом, я, признаться, не слишком надеялась на помощь. Кроме того, он пояснил, что его отношения с Толмачевым оставляют желать лучшего. Тем не менее он, судя по словам председателя, все же предпринял какие-то шаги, не поставив меня в известность. А Шилов-то полагал, что он легко отделался лишь благодаря справедливости комиссии!

– Агния, думаю, вам пора идти, – ледяным тоном произнес Лицкявичус.

– Да-да, конечно, – пробормотала я и двинулась к двери, хотя больше всего на свете мне хотелось бы сейчас остаться и послушать, о чем станут говорить эти двое.

* * *

Звонок в дверь раздался в тот самый момент, когда я собиралась отправиться в душ. Неожиданный визит никак не отвечал моим желаниям, и в голове даже промелькнула мысль не открывать дверь. С другой стороны, кому-то могла понадобиться помощь. Так как я являюсь врачом, мне частенько приходится выручать соседей: сделать укол, измерить давление или уровень сахара в крови. Строго говоря, не царское это дело, конечно, но разве можно отказать пожилым людям, которых греет сама мысль о том, что при помощи обычного портативного аппарата, рассчитанного на самые неумелые руки, давление им измеряет дипломированный специалист?

На пороге стояла Татьяна. Лицо выражало непоколебимую решимость.

– Может, впустишь меня? – тихо спросила подруга, так как я по-прежнему продолжала торчать в дверях.

Опомнившись, я посторонилась. Честно говоря, мне уже думалось, что наша дружба с Таней закончилась, и я никак не ожидала, что она внезапно возникнет на пороге моей квартиры.

– Вот, возьми, – сказала между тем Татьяна, протягивая мне слегка помятый листок формата А-4.

– Что это?

– То, что ты просила.

– Список…

Она тряхнула головой.

– Я долго думала после нашего разговора – о тебе, об Олеге, об Элечке и обо всех, кто умер. Знаешь, мне казалось, что я почувствую облегчение, если Ольгу посадят или если она умрет – этого не произошло. Что бы ни случилось, а дочку нашу не вернуть, сама понимаешь…

– Таня… Не знаю, что и сказать!

– Ничего говорить не надо, просто найдите этого человека, – вздохнула Татьяна. – Видишь ли, я совершенно не думала, под каким давлением сейчас находятся все участники этой истории, имеющие отношение к медицине. Твой Олег – отличный парень, и, насколько я знаю, в халатности его обвинить трудно. Наверняка и другие твои коллеги из ОМР… Думаешь, им тоже может угрожать опасность?

– Трудно сказать, – пожала я плечами. – Пока что никто из них не получал писем с угрозами, но, как говорится, еще не вечер.

– А ты? – спросила Таня, с тревогой глядя мне в глаза.

– В смысле?

– Ну, тебе страшно, Агния?

– Очень страшно, Танюша, – за Олега в первую очередь, но и за каждого медика в городе: если маньяка не остановить, боюсь, он начнет убивать просто потому, что на человеке белый халат!

Таня обхватила себя руками за плечи, как делает человек, которому внезапно стало холодно.

– Здесь все имена из группы, – сказала она, кивнув на листок, все еще находившийся в моих руках. – Но это – только действующие члены, а у нас еще есть довольно большое интернет-сообщество.

– Что это значит?

– Это значит, что люди пишут на форум, участвуют в обсуждениях, но мы никогда не видели их в лицо. Поэтому я принесла тебе второй список, – и она вытащила из сумочки еще один листок.

Я пробежала его глазами. Имена в списке показались мне странными – во всяком случае, некоторые из них: «Акинатор», «Ясный Перец», «Гиленгук» сочетались с более или менее понятными: «Обиженный», «Справедливый» и «Потерянный». Было также несколько псевдонимов, говоривших о некоторой образованности пишущих на форум: Оракул, Цезарь, Аттила.

– Интересно, что с этим можно сделать? – пробормотала я.

– Советую почитать переписку, – отозвалась Татьяна. – Там такое не пишут, Агния! Ты не представляешь, кто только не заходит на сайт – есть совсем отвязные ребята!

– Думаешь, маньяк может находиться среди них?

– Понятия не имею, но попробовать стоит. А ты… В общем, будь осторожна, Агния. Вы оба с Олегом – будьте очень осторожны!

* * *

Леонид прошел через КПП своей обычной стремительной походкой. Никто и не подумал его остановить: Кадреску здесь хорошо знали – отчасти благодаря Карпухину, отчасти Русику Швабину, судмедэксперту, с которым они учились в «меде» и вроде бы даже приятельствовали. Кадреску решил занести свой отчет по вскрытию последних двух жертв перед тем, как отправиться на работу, поэтому ему не понравился вид довольно внушительной очереди у двери майора. Естественно, он не собирался ждать, но скандалить, разбираясь с народом, Леонид не любил. Рука уже потянулась к ручке обшарпанной двери, как вдруг он услышал звонкий голос:

– Леня?

– Н-настя?

Вот уж кого он никак не ожидал увидеть! С тех пор, как он восвояси отправил девушку из своей квартиры, Леонид больше с ней не виделся, следуя своему правилу: не более двух-трех встреч. Он понимал, что сожительство с любой, даже самой милой и кроткой женщиной, влечет за собой отказ от многолетних привычек в угоду партнеру. Это никак не подходило Леониду. Однако Настя, кажется, приняла его правила игры. Хотя, скорее всего, она просто притворялась, стараясь казаться менее требовательной, чем была на самом деле. Нет уж, он ни за что не купится на такие уловки, чтобы потом обнаружить себя сидящим в кресле в домашних тапочках, с отвисшим животом и салатом «оливье» на коленях, слушающим бесконечные жалобы до неузнаваемости изменившейся женщины, когда-то казавшейся такой милой!

– Что ты здесь делаешь? – спросил Леонид, и его голос прозвучал именно так, как он и планировал, – недовольно, а то еще, чего доброго, решит, что он «случайно» сбрасывал ее звонки с мобильного и не снимал трубку домашнего телефона.

– Я пришла к следователю, – грустно ответила девушка. Она сидела, опустив плечи, и на мгновение показалась Леониду маленькой нахохлившейся птицей, оказавшейся под проливным дождем. – А ты?

В этот момент дверь отворилась, и в проем просунулась голова Карпухина. Он мгновенно выцепил из общей очереди патологоанатома и сказал:

– Заходите, Леонид!

Толпа в приемной заволновалась, но майор, окинув людей орлиным взором, прикрикнул на них, и Леонид зашел за Карпухиным в его кабинет. Протянув ему тонкую пластиковую папку, патологоанатом подождал, пока следователь ее пролистает.

– Отлично, Леонид! – сказал майор, захлопывая файл. – Теперь все становится еще более запутанным, но вы в этом не виноваты.

– Та девушка, в вашей приемной – зачем она здесь? – словно бы с неохотой, но все же задал вопрос Кадреску.

– Девушка? Слушайте, сегодня тут просто столпотворение какое-то… А, вы, наверное, имеете в виду Свиридину?

– Свиридину? – переспросил патологоанатом. – Знакомая фамилия…

– Естественно, ведь она – дочь того пациента, из-за которого муж Агнии имел неприятности с комиссией!

Леониду показалось, что он проглотил улитку, а он терпеть не мог моллюсков всех видов. Значит, Настя – дочь Свиридина?

– Зачем она пришла? – бесцветным голосом поинтересовался Кадреску.

– Да это семейство уже достало меня своими хождениями! Нет, я понимаю, что у них горе, но ведь и я разбирался, и Комиссия по этике не нашла ничего, к чему можно было бы придраться, – ну что еще можно сделать?! А они все ходят и ходят – то мамаша, то брат, а теперь вот еще и дочку подослали.

Когда Леонид вышел из кабинета, Настя тут же вскочила ему навстречу.

– Леня, я…

– Я спешу, – прервал он девушку на полуслове. – Как-нибудь в другой раз.

Что именно должно произойти «в другой раз» и когда этот «другой раз» наступит, он уточнять не стал.

* * *

Я ворвалась в «Кофе Хаус» и сразу же принялась озираться по сторонам в поисках Карпухина: опоздав на пятнадцать минут, я могла ожидать, что майор вполне мог меня и не дождаться. К моему облегчению, он махнул мне рукой со своего места за одним из дальних столиков. Пробормотав извинения, я плюхнулась на свое место. Запахи кофе и выпечки заставили мой рот наполниться слюной: с самого утра я просто мечтала о большом пироге с мясом и огромной чашке капучино.

Когда я утолила первый голод, Карпухин поинтересовался:

– Ну, так чего ради я ехал через весь город, вместо того чтобы отправиться домой и устроиться у телика с банкой пива, смотря футбольный матч?

– Вот, – с набитым ртом проговорила я, вынимая из сумки два сложенных листка, переданных мне Татьяной. – Здесь кое-какая информация по группе «Начни сначала».

– Нашли что-то новенькое? – поднял брови майор, пробегая взглядом списки. – Ну надо же, – сказал он, покачивая крупной головой. – Что «ники», что фамилии…

– Вы о чем? – не поняла я.

– Да вот, например, гражданин Кот.

– Это ник?

– Да нет, Агния, это – фамилия, представляете? И она, между прочим, почему-то кажется мне знакомой…

Он замолчал, видимо, обдумывая этот странный факт. Прождав безрезультатно несколько минут и сообразив, что майор, очевидно, полностью отключился от происходящего вокруг и просто-напросто забыл о моем присутствии, я решилась поинтересоваться:

– Артем Иванович, вы знакомы с Толмачевым? – И уточнила: – Он председатель комиссии…

– Да я в курсе, Агния, – кивнул Карпухин. – Нельзя сказать, что я его знаю – так, шапочное знакомство. А что?

– Видите ли, я ходила в больницу к Андрею Эдуардовичу…

– Представляю себе! – хохотнул майор. – Испытание не для слабонервных!

– Это точно, – подтвердила я. – Но в то время, пока мы беседовали о предстоящей операции, зашел Толмачев. Я никогда раньше его не видела, но он почему-то меня знает – не в лицо, но по имени!

– Ясно, – прервал меня майор. – Понимаете, Агния, тут такое дело… Вы же в курсе, что Толмачев стал председателем комиссии лишь потому, что от этой должности отказался Лицкявичус?

Я кивнула в знак подтверждения его слов.

– Так вот, для Толмачева, мечтавшего занять эту должность, это явилось большим ударом по самолюбию. Став председателем, он вдруг заявил, что ОМР должен подчиняться комиссии…

– С какой это стати?! – не сдержалась я. – ОМР потому и ценен, что не подчиняется, в сущности, ни одному медицинскому органу и…

– Именно так Андрей и сказал, – кивнул майор. – И вице-губернатор с губернатором его полностью поддержали. В Москве также не увидели причин ставить ОМР в зависимость от комиссии, так как они, в сущности, занимаются хоть и похожими, но все же разными вещами, и их интересы пересекаться не должны. Толмачеву, сами понимаете, это понравиться не могло: он спал и видел, чтобы Андрей оказался под ним! В надежде заполучить ОМР в свое безраздельное пользование Толмачев собрал досье на всех его членов, включая меня, представляете?! Именно поэтому он с таким удовольствием вцепился в вашего мужа, когда представилась такая возможность. И, если бы не удар по кумполу, направленный прямиком из Москвы, Толмачев довел бы Шилова до нервного срыва – это уж как пить дать!

Признание майора ошеломило меня.

– Погодите-ка, Артем Иванович, мне казалось, что Андрей Эдуардович разговаривал с Толмачевым и просил его за Олега…

– Вы, наверное, шутите, Агния! – развел руками Карпухин. – Андрей никогда не обратился бы к Толмачеву, даже если бы умирал от жажды, а тот был единственным владельцем колодца! Нет, он обратился прямиком в Москву и лично поручился за… Черт, – словно внезапно спохватившись, пробормотал он, – наверное, мне не стоило говорить вам об этом!

– Нет-нет, Артем Иванович! – возразила я. – Очень хорошо, что рассказали. Но меня интересует кое-что еще. Я хочу понять, в чем кроется причина неприязни между Толмачевым и Лицкявичусом.

Майор замялся, и я насторожилась: каждый раз, когда люди начинают нервничать, если я задаю вопрос, любопытный носатый сыщик, живущий внутри меня, поднимает голову.

– Понимаете, Агния, – начал майор, видимо, все же решив поделиться информацией, – они и в самом деле терпеть друг друга не могут. Все началось много лет назад, еще в Военно-медицинской академии. Знаете, бывают такие виды соперничества, которые не может сгладить даже время. Андрей был на два курса старше Толмачева. Он всегда выделялся своим талантом и большими способностями – с самых первых лет учебы. Андрею прочили блестящую карьеру, но он всегда отличался неуживчивым характером.

Да уж, кому как не мне, об этом знать?

– Так вот, – продолжал майор, – Толмачев никогда ничем особенным не выделялся, зато здорово умел завязывать знакомства и поддерживать отношения – с теми, с кем это сулит хоть мало-мальскую выгоду. Андрей окончил институт, потом аспирантуру, защитил диссертацию, затем отправился по «горячим точкам». Именно там он получил свой первый опыт, лет через десять стал асом в своем деле. Толмачев тоже стал кандидатом медицинских наук и, пользуясь связями, устроился сначала в альма-матер на должность доцента, потом пошел на повышение. Занимался в основном административными делами, а врачебная практика осталась далеко в прошлом – возможно, это и к лучшему, ведь Толмачев никогда не блистал как хирург! Затем он попал в Комитет здравоохранения и стал быстро продвигаться по служебной лестнице, однако по-настоящему высоких должностей так и не достиг. Думаю, он всегда завидовал Андрею, ведь тот стал довольно известным человеком, написал несколько монографий, и именно ему, а не Толмачеву доверили руководство ОМР. Отдел хорошо себя зарекомендовал, и Толмачев еще больше пожалел об упущенной возможности. Думаю, он просто бесился от того, что Андрей получал назначения и регалии, не прося о них, а он, посвятивший жизнь тому, чтобы добиться положения, с таким трудом урывал для себя малые крохи!

– Значит, все дело в простой человеческой зависти? – уточнила я, несколько разочарованная.

– Да нет, не скажите, – покачал головой Карпухин. – То есть, конечно, у этой неприязни ноги растут из прошлой жизни, но по-настоящему врагами они стали после одного случая. Толмачев тогда работал в комитете, а Андрей еще не перешел в Центр реконструкционной хирургии. Комиссии по этике не было даже в проекте, поэтому жалобами пациентов занимался исключительно комитет. В больнице, где работал Андрей, умер сын одного высокопоставленного чиновника из Госдумы, и Толмачев добился того, чтобы ему поручили расследование: я уже упоминал, насколько важно для него играть главные роли и то, чтобы его имя упоминалось на самом верху! Надо сказать, он прямо-таки землю носом рыл – его бы рвение да в мирных целях, как говорят, – уж больно мужику выслужиться хотелось, вот и прицепился он к врачихе, которая якобы парня и угробила.

– А она таки угробила?

– Поначалу считали так. Парень попал в тора… терака…

– Торакальное? – подсказала я.

– Точно! В торакальное отделение областной больницы. Если я ничего не путаю, хирург при проведении пункции грудной клетки не провела необходимое УЗИ-исследование. В результате она проколола пациенту межреберную артерию, что повлекло кровопотерю и смерть.

– Ну, если это так, то она и в самом деле виновата: это вопиющая халатность! Но почему же вы говорите, что так считали лишь поначалу?

– Да потому, что впоследствии выяснилось, что исследование она заказывала, но что-то перепутали в лаборатории! В результате врач получила расшифровку не того УЗИ, понимаете?

– Какой ужас! – вскликнула я. – Значит, халатность все же имела место, только не со стороны лечащего врача?

– Верно. Только вот Толмачев никак не хотел успокаиваться и настаивал на возбуждении уголовного дела. Он намеревался довести это дело до конца и начал давить на врача. Он вел себя как настоящий инквизитор, бедная женщина только и бегала на «беседы» в комитет!

– Но при чем же здесь Андрей Эдуардович? – все еще не понимала я.

– Андрей знал эту врачиху лично – она вроде бы несколько раз гоняла с ним в «горячие точки», что вообще большая редкость для женщины, как вы понимаете, Агния.

– Да уж…

– И еще Андрей с самого начала сомневался, что она могла допустить такую ошибку: у той врачихи до этого момента была безупречная репутация!

– А он сказал о своих сомнениях Толмачеву?

– Разумеется! Только тот ничего не желал слушать. Родители парня, очевидно, поощряли его рвение, считая, что кто-то обязательно должен быть наказан. И Толмачев решил, что этот «кто-то» – несчастная женщина-врач, проводившая операцию. Андрей пытался указать ему на очевидные прорехи в деле, но Толмачев уперся и отказывался прислушиваться к доводам, которые не совпадали с его линией обвинения. Кончилось тем, что Толмачев добился возбуждения уголовного дела!

– Но почему следователь-то приложил так мало усилий, чтобы выяснить правду? – удивилась я. – Нельзя же было во всем полагаться на Толмачева – он ведь в конце концов недостаточно квалифицирован для принятия столь серьезных решений!

– Проблема в том, Агния, что до суда дело так и не дошло: узнав, что ее дело передано следователю, врач эта не выдержала давления и наглоталась какого-то снотворного.

– Боже мой… Значит, вот в чем дело?

– А впоследствии, как я уже говорил, выяснилось, что виновата не она, – кивнул майор. – Этого Андрей до сих пор не может простить Толмачеву. Возможно, он и смог бы, если бы не знал этого человека так хорошо: он ни перед чем не остановится, лишь бы его слово оказалось последним. Между прочим, Андрей этого так не оставил: он добился, чтобы Толмачева сняли с должности, и никакие связи не помогли!

– Ну, – пробормотала я, – теперь, по крайней мере, понятно, почему Толмачев его не любит! Только ведь, судя по всему, он быстро восстановился – вот, получил должность председателя Комиссии по этике!

– Говорите, он приходил к Андрею в больницу? – хмуро спросил майор.

– Приходил. Андрею Эдуардовичу это очень не понравилось.

– Да уж, могу себе представить! И какого дьявола ему могло там понадобиться?

* * *

Артем налил себе в чашку кофе из кофеварки, которую притащил из дому много лет назад, решив, что, проводя гораздо больше времени на работе, он скорее воспользуется машиной там, нежели на собственной кухне.

– Кофе будете? – поинтересовался он, взглянув на человека, сидящего напротив.

Тот покачал головой.

– Тогда продолжайте, пожалуйста, – предложил Артем и снова опустился в кресло, когда-то мягкое и удобное, но теперь, по прошествии десяти лет, протершееся во многих местах: майор всегда с трудом привыкал к новым вещам.

Артем чуть дара речи не лишился, когда дежурный сообщил ему имя человека, желающего с ним встретиться: Извеков! Мысленно майор уже похоронил анестезиолога, пропавшего сразу же после того, как получил анонимное письмо. Каждый день он просматривал сводки происшествий по городу и вздыхал с облегчением, не найдя в них фамилии Извекова. Но теперь этот человек сидел здесь, в кабинете Карпухина, и майор чувствовал себя так, словно огромный камень свалился с его плеч: по крайней мере, не придется сообщать матери Извекова тяжелые новости!

– Итак, вы говорили, что видели похитителей… в смысле, предполагаемых похитителей?

– Да-да, – закивал Извеков, будто очнувшись ото сна. – Я видел двоих, мужчину и женщину.

– Женщину? – удивился майор.

– Ну, не то чтобы видел… Но по силуэту было ясно, что это, скорее всего, женщина.

– Как вы поняли, что они хотят вас похитить?

– Они следовали за мной от самой больницы. Возможно, если бы это случилось впервые…

– Значит, вы встречали их раньше?

– По крайней мере, видел автомобиль, – кивнул Извеков. – Пару раз он ехал за мной до самого дома. Сначала думал, показалось, но после получения того отвратительного письма… Ну, вы сами понимаете!

Карпухин действительно понимал, что анестезиологу только чудом удалось избежать смерти.

– Они выходили из машины? – спросил он.

Извеков покачал головой.

– Только мужчина – и лишь однажды. В последний раз, заметив слежку, я примерно минут сорок плутал по городу. Сначала они ехали за мной, но потом отстали. Я уже начал думать, что мне просто померещилось со страху, но, подъехав к дому, я увидел тот же самый автомобиль на парковке. Рядом стоял мужчина и курил, а женщина оставалась внутри.

– Понятно. Вы сможете его описать?

– Автомобиль?

– Да нет же, мужчину! Хотя… автомобиль, пожалуй, тоже пригодится.

– Темно-синяя «Хонда», модель не помню – уж извините! А мужчину… Знаете, эту физиономию я, наверное, умирать буду – не забуду!

– Отлично. Значит, будем составлять фоторобот…

* * *

Несмотря на то что я спихнула кропотливую работу на ребят Карпухина, я все же потрудилась на работе отксерить пару экземпляров листков, отданных мне Таней, в надежде, если появится время, что-то отыскать в этих списках. И вот у меня наконец выдался свободный вечер, и я решила заняться делом: от майора пока не поступало вестей, и я подумала, что могла бы проанализировать данные – вдруг что-то и в самом деле всплывет?

Я начала с того, что стала читать переписку участников форума. Каких только слов не было в посланиях людей, жалующихся на недобросовестную работу врачей, медсестер и санитаров, – просто уму непостижимо! Честно говоря, хотелось плакать или кричать во все горло что-то типа: «Я не такая! Не верьте, не все врачи и сестры вымогают взятки, уродуют и калечат людей, не все позволяют пациенту умереть из-за бездушия, алчности или халатности!!!» Но в то же время я понимала, что кричать и убеждать можно сколько угодно, но от этого мнение пострадавших не изменится: их боль не станет меньше, а злость на медиков не уляжется сама собой. Я вспомнила поговорку, которую любил повторять мой покойный папа, – кажется, ее приписывают Чехову, который и сам являлся врачом: «Строитель прячет свои огрехи под слоем раствора, повар – под соусом, а врач – под землей»! Как ни крути, а никто не сможет охарактеризовать работу профессионала так точно, как такой же профессионал.

Посвятив чтению около получаса, я сообразила, что почти все написанное можно рассортировать по нескольким основным группам – «жалобщики», «советчики», «просящие совета», «нерешительные» и «обозленные». «Жалобщики» были недовольны обращением врачей с пациентами, неправильно поставленными диагнозами и неудачно проведенными операциями. «Советчики» предлагали помощь «просящим совета» (воистину, нет врача лучше, нежели пациент, сам прошедший все этапы лечения!). «Нерешительных», как правило, интересовало два вопроса: к какому врачу обратиться по поводу того или иного заболевания и стоит ли идти в суд в надежде получить компенсацию за неудачное лечение? Самую интересную группу представляли собой «обозленные». Эти люди писали такие страшные слова, что у меня волосы на загривке вставали дыбом, как у Куси, когда она, обычно незлобивая и спокойная собака, встречалась с неожиданной и обидной агрессией со стороны других животных. Но всех переплюнул некий гражданин под именем «Nemesis». Он источал яд, словно аспид, и бросался такими словами, которые заставляли меня холодеть, когда я представляла, на что такой человек может пойти, если отбросит барьеры условностей. И, самое страшное, с Nemesis на форуме соглашались многие, если не сказать большинство!

Что-то коснулось моего плеча, и я, вздрогнув, повернула голову. Почему-то я подумала, что это, должно быть, Куся, и лишь спустя мгновение вспомнила, что Куся-то дома, у мамы с Дэном. Естественно, это оказался Шилов: в отсутствие собаки ему удавалось неслышно подкрасться ко мне незамеченным.

– Лазишь по «инету»? – поинтересовался он, с любопытством глядя на экран. – Что это за гадость?

Закрывать экран было поздно, и я объяснила Олегу, чем занимаюсь. Все время, пока я говорила, мой муж молчал, поджав губы.

– Ты с ума сошла! – сказал он, едва я закончила. – Карпухин совершенно прав, и никому из нас, а уж тем более тебе, не стоит влезать в это дело!

– Шилов, я не думаю…

– Вот в том-то и беда, что ты не думаешь, Агния! – воскликнул Шилов. – Я понимаю, что тебе любопытно – такая уж у тебя натура, и я, видит бог, не пытаюсь это исправить, но подумай о тех, кто тебя любит, в конце концов! Ну, ладно я, но ведь у тебя еще есть мать, сын… Я согласился на постоянное сопровождение человеком Карпухина, хотя и чувствую себя глупо, как какой-то свидетель по делу сицилийской мафии, потому что ты просила меня это сделать, а ты… Можешь ты выполнить хотя бы одну мою просьбу и не пытаться лезть не в свое дело?!

Я уже намеревалась повиниться перед Шиловым и признать свою вину, как вдруг он ткнул в листок бумаги, лежавший на столике перед компьютером – тот самый, что передала мне Татьяна.

– Это фамилии членов клуба… как ты его назвала?

– «Начни сначала», а что ты…

– Вот этот человек, – Шилов ткнул куда-то в середину листка, и я прочитала: «Емоленко А. Н.»

– Ну, и что с ним? – удивилась я. – Ты его знаешь?

– Не то чтобы… Понимаешь, фамилия уж больно странная!

– Это точно, – согласилась я после недолгого раздумья. – Хочется произнести «Ермоленко», но буква «р» отсутствует – видимо, когда-то один раз ошиблись в паспортном столе, и…

– Этот человек подписал акт Комиссии по этике, – прервал меня Шилов, и я непонимающе уставилась на него. – Мой акт, Агния.

– Погоди-ка, – пробормотала я, – твой акт подписывал Толмачев!

– Его подпись, как председателя комиссии, стояла первой, но бумагу подписали шесть человек. Подожди, я сейчас!

Он выскочил из комнаты быстрее, чем я успела открыть рот, и тут же появился вновь, держа в руках документ.

– Вот, – подсовывая его мне под нос, сказал Олег, – сама погляди!

Я пробежала глазами шесть подписей, стоявших внизу, у печати. Я увидела фамилию Толмачева и, как и говорил Шилов, двумя фамилиями ниже стояла эта – «Емоленко А.Н.»!

– Странное совпадение! – пробормотала я, переводя взгляд на мужа. – И инициалы те же…

– То-то и оно! Тебе не кажется, что это – слишком?

– Ты хочешь сказать, что этот Емоленко… Нет, Шилов, это просто невозможно: человек, занимающий официальный пост в комиссии… Да и вообще – ты представляешь, сколько однофамильцев, даже с одинаковыми именами и отчествами, живут в нашем большом городе?

– Да-а, – неохотно согласился Олег. – Ты, разумеется, права. И все-таки…

* * *

Леонид нарезал уже четвертый круг по парку. Обычно ему хватало двух, и бежавшие сзади собаки, умей они говорить, непременно выразили бы свое удивление по этому поводу. Леонид постоянно думал о Насте и о том, как получилось, что они вообще познакомились. Чтобы не думать, ему пришлось здорово увеличить физическую нагрузку, однако, выбежав на аллею, где обычно в это время никого не было, он убедился в том, что напрасно себя истязал: на одной из лавочек, расположенных вдоль дорожки, сидела Настя. Завидев его, она сразу же вскочила на ноги, и псы, эти предатели, рванули к ней, радостно виляя хвостами! Девушка рассеянно погладила их, но ее напряженный взгляд был устремлен на Леонида.

– Нужно поговорить, – сказала она.

Кадреску ненавидел эти слова, потому что они напоминали ему мыльные оперы: там часто героиня говорит герою эту фразу. Тем не менее сейчас у Леонида просто не было выхода, ведь Настя ловко подловила его в привычном для него месте.

– О чем нам говорить? – спросил он, тем не менее отступая на шаг.

– Я не понимаю, что происходит! – развела руками девушка. – Все было так хорошо… даже замечательно, но ты вдруг стал меня избегать. Потом мы неожиданно встречаемся у этого следователя!

– Случайно! – криво усмехнулся Леонид, вложив в это слово весь имеющийся у него в арсенале сарказм.

– Да в чем дело-то?!

Она чуть не плакала, и Кадреску на мгновение подумал, что, возможно, все немного не так, как он предполагает?

– Когда ты узнала, что я работаю в ОМР, – до или после нашего знакомства? – с нажимом спросил Леонид.

– Что еще за ОМР?

Светлые глаза Насти расширились до невероятных размеров, и Кадреску пришлось признать, что если она и в самом деле играла, то ее искусство достойно «Золотой пальмовой ветви».

– Отдел медицинских расследований, – жестко отчеканил он. – Какое отношение ты имеешь к Свиридину, умершему во время операции по замене сустава? Майор сказал, что ты его дочь, – это правда?

– Конечно, правда! – воскликнула девушка. – Ну и что из этого?

– Хочешь сказать, что тебя не приставляли ко мне с целью… ну, не знаю – узнать что-нибудь о расследовании Комиссии по этике, например?

Настя пару минут не знала что и сказать. Она открывала и закрывала рот, словно рыба, внезапно оказавшаяся на берегу. Наконец она пробормотала:

– Леня, чем угодно клянусь… Господи, да я понятия не имела, что ты… Я думала, ты врач…

– Патологоанатом, – поправил он.

Настя лишь махнула рукой:

– Да какая разница-то? Я не знала, что ты работаешь в этом… в общем, я не знаю, почему ты на меня так взъелся!

– Зачем ты приходила к Карпухину? – спросил Леонид, попутно замечая, что его голос стал на два тона ниже.

– Да это все мама и дядя Витя! – развела руками девушка. – Они почему-то не хотят верить, что папа умер в результате несчастного стечения обстоятельств.

– А ты?

– А я… смирилась, знаешь ли, – опустив плечи, вздохнула Настя. – Понимаешь, как-то легче становится, когда есть кого обвинить! Если это всего лишь нелепая случайность, то начинаешь жалеть себя, задавать вопросы типа: «Почему именно с нами?» Другое дело, если виноваты врачи: можно бороться с системой, требовать наказания… Ты меня понимаешь?

Леонид чувствовал, что его гнев на Настю постепенно улетучивается. Видя это, девушка быстро продолжала, словно боясь, что он может внезапно сорваться с места и сбежать:

– Для мамы смерть отца стала настоящим ударом: она в один день постарела лет на десять, хотя до этого была цветущей женщиной средних лет. Мама перестала ходить на работу – она вообще больше не выходит на улицу и не вылезает из домашнего халата… Ты не представляешь, Леня, как ужасно видеть ее в таком состоянии, ведь до папиной смерти она так любила наряжаться! Она почти ничего не ест и только спрашивает меня, как продвигается «дело о врачебной ошибке», а я никак не могу решиться сказать ей, что никакой ошибки не было и врачи ни в чем не виноваты!

Девушку, казалось, прорвало. Захлебываясь словами, она зачем-то начала рассказывать ему о том, как хорошо они жили до смерти ее отца, как их образцовой семье завидовали все друзья и соседи. Леониду было незнакомо это чувство: он привык находиться один и везде, даже в собственной семье, испытывал одиночество, которое, впрочем, нисколько его не тяготило. Он привык заботиться лишь о своих собаках, и это казалось Леониду вполне разумным и правильным, а человеческие проблемы… в общем, их слишком много, чтобы принимать каждую близко к сердцу.

И тем не менее он слушал Настю.

– Это твоя мать прислала тебя к Карпухину? – спросил он, как только в речи Насти наметилась пауза.

– Нет, дядя Витя: он знает, что Комиссия по этике сняла с врачей все обвинения. С ним бесполезно спорить. Понимаешь, папа – его младший брат, и дядя Витя воспитывал его с одиннадцати лет, потому что родители умерли слишком рано. Он не хочет верить в случайность… Более того, он отыскал «братьев по разуму» в Интернете, они часами переписываются, ездят на какие-то встречи…

– Твой дядя – член клуба «Начни сначала»? – прервал девушку Леонид.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Настя.

– Да так… Ты знакома с другими членами?

– Не особенно, но один раз он заставил меня съездить на встречу. Они ничего плохого не делают, просто разговаривают, ругают врачей и поддерживают друг друга – это ведь законом не запрещено?

– Нет, – покачал головой Леонид. – Законом запрещено только убивать врачей.

– Что?

– Ты слышала.

– Я не понимаю, Леня… Ты говоришь со мной так, словно в чем-то подозреваешь!

Леонид и в самом деле не знал, верит ли девушке. Почему-то ему хотелось ей верить, но обстоятельства, приходилось признать, складывались не в ее пользу.

* * *

– Честно говоря, думал, что ты уже свалил отсюда! Что, так плохо?

Майор сидел на неудобном стуле в палате главы ОМР, потягивая невкусный кофе из пластикового стаканчика. Лицкявичус лишь неопределенно хмыкнул. Карпухина беспокоил тот факт, что Андрей все еще здесь: если бы ситуация была не так уж серьезна, он и в самом деле ни за что не остался бы тут.

– Зачем приходил Толмачев? – задал следующий вопрос Карпухин, поняв, что Андрей не расположен обсуждать свое состояние. – Хотел позлорадствовать?

– Нет, боюсь, дело в другом, – покачал головой Лицкявичус. – Он хотел посмотреть…

Он не закончил, но майор все понял без слов.

– Ты думаешь, он все еще лелеет мечту о том, чтобы занять твое место?

Мысль показалась Карпухину кощунственной, но он просто обязан был ее высказать.

– Похоже на то, – кивнул между тем Андрей. – Вообще непонятно, как он узнал о том, что я здесь!

– Это верно, ведь даже вице-губернатор не в курсе! – согласился майор.

Строго говоря, Кропоткину необходимо было поставить в известность о том, что происходит во вверенной ее руководству организации, но и он, и остальные члены ОМР прекрасно понимали, что это могло поставить под угрозу всю их деятельность: нельзя допустить, чтобы пошли слухи типа: «Акела промахнулся! Акела слаб и больше не может вести стаю!»

– Чем его не устраивает должность председателя Комиссии по этике? – пробормотал майор недоуменно. – Она же вроде бы выше твоей, так? В случае необходимости Толмачев может подвергнуть сомнению квалификацию любого из членов ОМР и вызвать «на ковер»!

– Верно. Я и сам не до конца понимаю его мотивы, но мне кажется, что сама идея занять мое место помогла бы ему удовлетворить свои амбиции и доказать, что первоначальный выбор руководства был неправильным. А может, он считает, что у меня есть какая-то мифическая власть, которая ему и не снилась? Он до невозможности честолюбив, любит руководить и обожает, когда ему подчиняются – беспрекословно, не обсуждая.

– Но в ОМР все не так! – развел руками Карпухин.

– Вероятно, Толмачев считает иначе, – покачал головой Андрей. – Но мне кажется, дело не в том, что он на самом деле хочет сесть на мое место. Думаю, он считает, что теперь имеет достаточное влияние для того, чтобы контролировать процесс назначения на должность главы ОМР, если она вдруг станет вакантной. Толмачеву не может нравиться, что ее занимаю я, не только его идейный противник, но и личный враг.

– Погоди-погоди, ты это серьезно? – перебил Андрея Карпухин. – Насчет вакантной должности? Ты собираешься подать в отставку?

Но еще до того, как майор закончил, он понял, что ошибся в своих предположениях.

– Операция серьезная, да? – тихо сказал он, и это не был вопрос. – Серьезнее, чем все мы думаем?

– Ну, голова, знаешь ли, непростое устройство, – пробормотал в ответ Андрей, отводя взгляд.

Карпухин никогда не думал о такой возможности. Он знал о проблемах Андрея со здоровьем, о его приступах, порой довольно тяжелых. Майор также понимал, что рано или поздно осколки, в свое время оставленные в черепе Лицкявичуса, придется извлекать, но почему-то ему в голову не приходило, что это действительно может оказаться опасным – настолько опасным, что кто-то решит, что место главы ОМР, вероятно, скоро освободится.

– Прости, я тут болтаю… – начал он, но Андрей прервал его взмахом руки.

– Все в порядке, – сказал он. – Я, во всяком случае, умирать не собираюсь, а это, как у нас говорят, пятьдесят процентов успеха. Надеюсь, вторые пятьдесят обеспечит свекор Агнии!

– Когда он приезжает?

– После того как все анализы и результаты исследований перешлют в Кремлевку. Ему потребуется пара недель, но завтра я собираюсь отсюда уйти.

– Может, ты слишком торопишься? – неуверенно заметил Карпухин. – Полежал бы здесь, отдохнул…

– Ненавижу больницы, – покачал головой Андрей. – В смысле, когда сам являюсь пациентом. Кстати, как продвигается твое расследование?

Карпухин и в самом деле собирался поведать главе ОМР о том, что узнал, но теперь сомневался, стоит это делать: у того и своих проблем хватает.

– Так, кое-что… Пока ничего определенного, честно говоря.

– И все же что-то есть? – поднял светлую бровь глава ОМР.

– Ну, так… Я еще раз проверил участников группы «Начни сначала» на предмет возможной причастности к убийствам – во всяком случае, тех, кто был заинтересован в смерти врачей.

– И?

– У всех имеется неопровержимое, просто пуленепробиваемое алиби, представляешь?

– Это плохо?

– Нет, но невероятно удивительно, не находишь? Вот ты, например, можешь вспомнить, что делал три месяца назад в этот же самый день?

Андрей на мгновение задумался.

– Ну, если взгляну в ежедневник…

– Хорошо, допустим. А ты хранишь чеки из магазинов трехмесячной давности? Или билеты на концерты и в театр? Или…

– Ты думаешь, они оказались слишком хорошо готовы к допросу? – перебил Андрей.

– Может, я зря нагнетаю, – пожал плечами майор. – Тем не менее этот факт не может не настораживать! Все, кого так или иначе можно заподозрить в причастности к гибели наших жертв, с готовностью предъявляли мне билеты на поезд, на самолет, на концерт, на то самое время, когда, судя по экспертной оценке, погибли медики. Десятки людей согласны подтвердить, что во время убийства они находились совершенно в других местах! Подозрительно, да?

– Ты прав, – со вздохом кивнул Андрей. – И что же теперь?

Майор исподлобья изучал выражение лица главы ОМР. Лицкявичус выглядел сосредоточенным, и одновременно его мысли явно витали где-то далеко от этой палаты. Стоит ли продолжать?

– В бумагах, которые передала мне Агния, – решился он наконец, – одна фамилия показалась мне знакомой…

– Ты серьезно?

Недоверчивость Андрея можно было понять: мало ли в Питере однофамильцев? Поэтому майор решил не реагировать. Вместо этого он объяснил:

– Гражданина зовут Кот.

– Кот?

– Ну да, такая вот фамилия, понимаешь! Звали бы его Ивановым или Сидоровым, я бы и внимания не обратил. Видишь ли, мне сразу показалось, что я уже сталкивался с этой фамилией: ты же знаешь, что я таких вещей не забываю.

Андрей знал, что Карпухин не забывает ничего, что когда-либо видел или слышал.

– Так вот, мне этот факт никак не давал покоя, и я перерыл все документы, касающиеся расследования дел, связанных с моим. Я и в самом деле натолкнулся на имя некоего Евгения Игнатьевича Кота, когда проверял сводки ГИБДД о происшествиях на время смерти Анны Дуровой в районе, где нашли ее тело.

Судя по зажегшемуся во взгляде собеседника любопытству, Карпухин решил, что ему наконец-то удалось заинтересовать Андрея – что ж, это добрый знак.

– И все же я не понимаю, какое отношение этот Кот имеет к Дуровой?

– Верно, никакого отношения он к ней не имеет, – согласился майор, прежде чем Андрей успел закончить. – Но вот что странно: этот самый Евгений Игнатьевич Кот побывал в аварии в тот самый день, когда, предположительно, убили медсестру, и авария эта имела место не где-нибудь, а в двух-трех километрах от места убийства!

– И насколько серьезная авария? – поинтересовался Лицкявичус.

– Совсем несерьезная, – усмехнулся майор. – Всего лишь превысил скорость и врезался в заградительный столб, был оштрафован и лишен водительских прав на три месяца. И все же он находится в списке группы «Начни сначала»! Врач-педиатр Галина Просвирина приняла на лечение его дочку – пятимесячную девочку с предварительным диагнозом, – он сверился с блокнотом, который постоянно носил с собой, – острая респираторная вирусная инфекция, фарингит средней тяжести, гипертермический синдром, судорожный синдром и… нейротоксикоз.

– Серьезное дело, – заметил Андрей, сдвинув брови.

– Точно. Однако, судя по жалобе, поданной родственниками в Комитет здравоохранения, в нарушение требований должностной инструкции Просвирина не приняла мер по своевременному направлению ребенка в реанимационное отделение больницы. Спустя полтора часа девочка скончалась.

Лицкявичус, хмурясь, потер пальцами правый висок.

– Обвинение выдвигали? – спросил он.

– Нет. Сначала поговаривали о том, что педиатру можно вменить недооценку тяжести состояния пациента, связанную с неумением врача поставить диагноз по выявленным ею клиническим данным, но дело сдулось, как мыльный пузырь.

Они немного помолчали.

– Врач-педиатр, медсестра – какая связь? – недоуменно произнес Андрей, нарушая тишину. – С другой стороны, и этот Кот, и проходивший по делу Дуровой… как там его?

– Рамзан Аяшев, – подсказал Карпухин.

– Да, Аяшев… Они знакомы?

– По этому поводу у меня информации нет, но в списках Агнии фигурирует Роза Аяшева. Как ты понимаешь, это снова не совпадение фамилий: она доводится женой нашему Рамзану.

– А вот это уже что-то! – оживился Андрей. – Но, впрочем, ничего хорошего, – тут же добавил он. – Даже если они знакомы – что из этого?

– То-то и оно, – покачивая головой, вздохнул майор. – То-то и оно, Андрюша… Однако это пока единственная связь, которую мне удалось нащупать, единственная зацепка, можно сказать.

– Ты сказал, что у всех, так или иначе связанных с погибшими, имеется алиби, – медленно проговорил Лицкявичус, бессознательным жестом теребя подбородок. Карпухин заметил, что он снова начал растягивать слова, и в речи появился едва заметный прибалтийский акцент, который в обычное время отсутствовал: такое случалось, когда Андрей глубоко задумывался или же волновался. – Не может ли это означать, что убийца на самом деле не имеет отношения к жертвам лично, но…

– Ты хочешь сказать, что те, кто пострадал в результате действий недобросовестных врачей, могут быть в курсе происходящего? – закончил за него майор. – Мне это тоже приходило в голову, знаешь ли, только… Уж больно это невероятно звучит!

– Согласен с тобой, но другое предположить сложно. Кто-то решил отомстить за всех разом. Он не преминул поставить их в известность о своих планах, и они сделали все для того, чтобы обезопасить себя на случай подозрений со стороны следственных органов.

– И это означает, – продолжал майор, – что все они должны быть знакомы с каким-то одним человеком, который считает себя вправе выносить смертный приговор?

– Знаешь, откуда пошло выражение «круговая порука», Артем Иванович? – вместо ответа спросил Андрей. – Если не ошибаюсь, в Древнем Риме жил один сборщик податей, которого ненавидели все, кто когда-либо с ним сталкивался. Звали его, скажем, Люциус Кратий. Он никогда не давал отсрочек, не входил в положение.

– Ты это к чему? – не понял Карпухин.

– И вот однажды, – продолжал глава ОМР, – тело этого сборщика податей обнаружили в Тибре.

– Это река такая, что ли, в Риме?

Андрей лишь слегка улыбнулся в ответ.

– Когда начали искать убийц, выяснилось, что каждый житель беднейшего квартала, больше всего страдавшего от жестокости Кратия, оказался готов взять вину на себя – от женщин до детишек лет пяти-шести. Каждый из них убежденно говорил любому, кто соглашался слушать: «Я убил Люциуса Кратия!»

– И чем же дело кончилось? – заинтересованно спросил Карпухин.

– А ничем.

– Да ну?

– Вот так, Артем Иванович. Разумеется, все понимали, что это невозможно, но, если каждый признавался в убийстве, это одновременно означало, что никого на самом деле обвинить нельзя! Если я правильно помню, это происходило как раз во времена Цицерона, который, будучи известным политиком и оратором, давал свою оценку происходящему и настаивал на том, что смерть Кратия следует признать несчастным случаем, так как вина не может быть распределена между всеми жителями квартала в равной степени, раз ни один из них не говорит правду. Это, в свою очередь, означает, что, если виновны все, то не виновен никто.

– А кто же все-таки угрохал этого Люциуса?

– История об этом умалчивает, – усмехнулся Андрей. – Но пришедший на смену Кратию сборщик податей вел себя гораздо мягче с населением и, как говорят, дожил до глубокой старости.

* * *

– Итак, – сказал Карпухин, буравя посетителя орлиным взглядом своих небольших, глубоко посаженных глаз, – вы находились на сто девятнадцатом километре Киевского шоссе двадцать второго мая этого года. Все верно?

– Ну, если вы так говорите, – слегка пожав плечами, ответил Кот. Он не выказывал ни малейшего волнения, и именно это казалось майору странным. Обычно в подобных ситуациях люди нервничают, даже невиновные, ведь один бог знает, что может понадобиться от тебя милиции? Но Кот оставался спокоен и невозмутим. Этот человек пятидесяти с небольшим лет, одетый в темно-синий костюм с безупречной стрелкой на брюках и белоснежной рубашке, производил самое что ни на есть благоприятное впечатление. Судя по сведениям, собранным ребятами майора, он работает в банке, занимает должность старшего менеджера по работе с клиентами. Женат, имеет двух детей. Вернее, теперь уже одного ребенка, ведь его пятимесячная малышка умерла. Доходы выше среднего, загородный дом – такой человек просто не мог быть замешан в чем-то противозаконном, не говоря уже об убийстве!

Майор еще до конца не разобрался, идет ли речь о мстителе или о маньяке, и это постоянно путало ему все карты. Начальство давило не на шутку – как же, дело громкое, вот уже и в новостях кричат об «охотнике на врачей», и в городе того и гляди начнется настоящая паника. Врачи «Скорой помощи» и реанимобилей боятся выезжать на вызовы, диспетчеры долго и упорно пытают людей, вызывающих медиков на дом, – в общем, происходит именно то, что каждый следователь видит в своих самых кошмарных снах.

– Вы помните эту аварию? – продолжал Карпухин. – Хотя она произошла довольно давно?

– Я действительно хорошо ее помню, – невозмутимо кивнул Кот. – Потому что это – единственная авария за всю мою жизнь. Я очень осторожный водитель, видите ли, и никогда раньше ничего подобного не случалось. Теперь я вдвойне осторожен, если вам, конечно, интересно.

– А куда это вы так торопились? – поинтересовался майор, присаживаясь на краешек стола. – Вы, такой осторожный водитель?

– В тот день играл «Зенит». Важная игра, а я болельщик, вот и пришлось поднажать. Большая ошибка!

– Это точно!

Надо будет проверить, правда ли это – ну, насчет «Зенита».

– А каким ветром вас занесло в те места, Евгений Игнатьевич? – продолжал допрос Карпухин. – Ведь вы, насколько я понимаю, работаете в черте города?

– Я ездил к матери, – не моргнув глазом, сразу же ответил Кот. – Она живет в нескольких километрах от места, где произошла авария. Я могу дать вам ее телефон и адрес, если хотите, и вы легко сможете это проверить.

Дальнейший допрос Кота ничего не дал: на каждый вопрос у него имелся вполне вразумительный ответ. Перед тем, как подписать ему пропуск, майор внезапно поднял голову от стола и спросил:

– Вам что-нибудь известно о Немезиде?

Кот удивленно посмотрел на него.

– Насколько я знаю, – ответил он, – это древнегреческая богиня возмездия. А в чем, собственно, дело?

– Ни в чем. Вы свободны. Пока.

Последнее слово майор произнес едва слышно, и Кот, скорее всего, его уже не слышал.

* * *

Майору всегда нравилось у Агнии дома. Не то чтобы он частенько к ней захаживал, но когда все же доводилось, он чувствовал покой и умиротворение. Удивительно, как женщина, у которой так мало свободного времени, все же успевает поддерживать относительный порядок и уют в своем жилище. Агнии каким-то образом удалось сделать из типично холостяцкой квартиры Олега Шилова место, куда приятно приходить и оставаться, пока не прогонят. Вот и теперь он с удовольствием переступил порог дома Агнии. Она приняла его, как всегда, радушно, накормив борщом и вегетарианскими пиратами.

– А где Шилов? – поинтересовался майор, утолив первый голод. Конечно, следовало задать этот вопрос раньше, но уж больно аппетитные запахи доносились из кухни.

– На работе, – вздохнула Агния. – Сегодня выходной у нас обоих, мы уже столько планов настроили… Но вы же знаете, Артем Иванович, что с нашим главным ничего планировать наперед невозможно: вот он затеял внеочередное совещание, и Олегу пришлось тащиться туда, представляете? Это часа на три, никак не меньше!

– Сочувствую, – прогундел майор, снова набивая рот пирогом и с наслаждением орудуя челюстями. – Но, с другой стороны, это и к лучшему.

– Почему? – удивилась Агния.

И Карпухин рассказал ей все, что удалось выяснить на данный момент.

– Я нутром чую – ответ где-то очень близко: еще чуть-чуть, и я нащупаю этого подонка!

Они немного помолчали.

– Значит, вы пришли к выводу, что члены «Начни сначала» знают кого-то, кто… Это звучит совершенно невероятно!

– Сам знаю, – буркнул Карпухин. – Но по-другому, понимаете ли, не складывается. Думаю, пора брать за жабры эту тетку, руководительницу всей кодлы!

– Альбину? Но она вовсе не показалась мне опасной, Артем Иванович – просто несчастная женщина, потерявшая ребенка… Нет, не могу поверить, что Альбина в этом замешана!

– А я вот полагаю, – упрямо возразил майор, – что рыба всегда гниет с головы, Агния Кирилловна. Не может эта Альбина не знать, что делается у нее под самым носом!

Агния недоверчиво покачала головой, и от майора этот жест не укрылся.

– Хотите, я скажу, кто убийца? – спросил он.

Женщина насторожилась и выжидательно посмотрела на него.

– Есть один кадр по кличке Немезида, – продолжал он. – Кто бы она или он ни был, это самый агрессивный человек на форуме организации Альбины. Он такое пишет…

– Д-да, – задумчиво кивнула Агния. – Я помню этот ник, Nemesis: похоже, он здорово зол на всю систему. Такой человек вполне способен на убийство, хотя… Вам ли не знать, Артем Иванович, что говорить и делать – отнюдь не одно и то же?

Майор неохотно кивнул головой.

– А разве нельзя отследить компьютер, с которого эта Немезида выходит на форум?

– Думаете, я этого не сделал?

Карпухин выглядел оскорбленным.

– Ну, и каков результат?

– Да «никаков», представьте себе! Выход в Интернет под этим именем производился каждый раз с разных компьютеров, стоящих в различных интернет-клубах. В одном Немезиде не откажешь: она явно не дура! В «Начни сначала», по меньшей мере, девяносто четыре активных члена (это не считая тех, кто пользуется форумом, не регистрируясь и не вступая в клуб). Любой из них может оказаться Немезидой. На самом деле, Агния, я пришел не за тем, чтобы рассказывать вам о своих провалах, – хотел поговорить об Андрее, честно говоря.

– А что такое? Ему стало хуже?

Что ж, она встревожена. Майор внимательно изучал лицо сотрудницы Андрея, пытаясь найти подтверждение или опровержение своим догадкам. Будучи отличным психологом, Карпухин тем не менее так и не смог разгадать истинную природу отношений этих двоих. Постоянно ругаясь, Агния и Андрей отлично понимали друг друга. Карпухин знал, что Лицкявичус с подозрением относится к женщинам. Не ко всем, конечно, но к красивым – да. А Агния еще и достаточно умна, чтобы привлечь внимание такого человека, как ее босс. Кроме того, она настоящая авантюристка, любит ощущение опасности, хоть и старательно это отрицает. У майора создалось впечатление, что Агния все время пытается что-то доказать именно Андрею – не Леониду, не Павлу или ему, Карпухину.

– Да нет, – покачал головой майор в ответ на ее реплику. – Не сказал бы, что хуже. Меня беспокоит его моральное состояние.

– Думаете, он переживает из-за операции? – осторожно спросила Агния. – Ну конечно, какая же я дура!

В глазах женщины майор прочитал смятение, жалость и еще что-то, чему не смог подобрать подходящего названия.

– Наверное, надо его как-то… подбодрить, что ли? – продолжала Агния, словно разговаривая сама с собой. – Ну да, мы приходим к нему в больницу, говорим о работе, требуем от него решения проблем, рекомендаций, а он думает о предстоящей операции, и у него, вероятно, руки опускаются! Завтра же пойду…

– Он уже дома, Агния, – прервал ее Карпухин. – Решил, что ему нет никакой нужды дожидаться отца Шилова в больнице.

– А вот это он зря! – воскликнула Агния. – Разве он не понимает, что игрушки закончились? Все очень и очень серьезно, Артем Иванович: осколки начали движение, и совершенно невозможно предсказать, куда именно они направятся! Если перекроется одна из жизненно важных артерий, то может наступить мгновенная смерть, а если…

– Думаю, больше всего Андрей боится именно этого «если», – вздохнул майор.

– Он говорил об этом?

– Еще чего – как будто вы его не знаете, Агния! Но все написано у него на лице: Андрей боится, что может превратиться в овощ.

– Отец Олега – профи, – возразила Агния.

– Я знаю, – кивнул майор. – И Андрей знает. Однако это не мешает всем нам бояться, а уж Андрею-то…

Карпухин замолчал на полуслове. Он познакомился с Андреем задолго до того, как его узнали все остальные члены ОМР. Майору не понравилась идея стать координатором этой странной, как тогда казалось, организации, но он согласился, узнав, кто ее возглавляет. Поэтому Карпухин понимал, что работа и общение с коллегами являются самым главным в жизни Лицкявичуса: он живет, пока может вести активную деятельность.

– Я могу что-то сделать? – спросила Агния. – Чем помочь?

– Боюсь, никто тут не поможет. Просто я подумал, что пока его не стоит беспокоить по поводу расследования. Я говорил с лечащим врачом, и он сказал, что сейчас для Андрея самое важное – полный покой. Разумеется, он не попытается оперировать в таком состоянии – не позволит врачебная этика и собственная совесть. ОМР – другое дело, тут он никого не подставит, а потому, наверно, решит плотно заняться этой работой. Мы не можем ему такого позволить, верно?

– Вы правы, – тут же согласилась Агния. – У Андрея Эдуардовича сейчас и своих проблем по горло!

– Вы поговорите с Викой? Пусть она в случае каких-либо новостей связывается непосредственно со мной. И все остальные пусть тоже делают то же самое, идет?

– Я всех обзвоню. А если он сам…

– А если Андрей позвонит сам, то мы будем твердить, что пока нет никаких новых сведений. И еще: если позвонит Толмачев…

– Я сама им займусь! – схватила на лету Агния.

* * *

Олег раздвинул жалюзи и с тоской посмотрел в окно. На улице ярко светило солнце, легкий ветерок гулял в кронах деревьев, а небо было такое голубое… Они с Агнией в последнее время слишком редко бывают вместе, и вот надо же главному забабахать совещание заведующих отделениями в его свободный день! Естественно, каждый в больнице знает, о чем именно предстоит беседа: Комиссия по этике уже проела главному всю плешь, рыская по отделениям в поисках нарушений. Похоже, ребята действуют по принципу «но мы тебя обслужим, раз пришли», как поется в песне Михаила Звездинского: несмотря на то что никаких других жалоб, кроме как в отношении дела Свиридина, не поступало, Толмачев счел своим долгом поставить на уши всех. Странно, но создается впечатление, что во всем городе существует только эта больница, а все остальные уже доведены до определенной кондиции и полностью соответствуют «ГОСТу» Толмачева!

– Олег Валентинович, уже начинают! – сообщил Павел, просунув в проем темноволосую голову. Только ему одному позволялось входить без стука – Олег и сам не знал, как он такое допустил, но менять положение вещей было уже поздно.

Не успел Шилов подняться с места, как за окном противно заверещала сигнализация. Он узнал ее по «голосу»: только его «Шкода» вопила так противно.

– Паш, будь другом… – начал он, но Павел тут же отреагировал:

– Конечно, Олег Валентинович, я сейчас сбегаю.

– Лови ключи! – и Шилов бросил ему связку.

По окончании совещания Олег, вместо того чтобы идти сразу домой, бросился на поиски Павла, ведь парень так и не вернул ключи от авто. Однако, похоже, после того, как он вышел, чтобы отключить сигнализацию, его в больнице не видели. Леша, один из ребят, которых выделил Карпухин для его охраны, решил сходить на стоянку, пока Олег бегал по отделению: у Пашки была операция, и Гоша, хирург, обыскался ординатора и находился в состоянии, близком к бешенству. Через пять минут Леша ворвался в кабинет Шилова с глазами навыкате, красный, как вареный рак, и возбужденный до невозможности.

– Видать, беда с вашим парнем! – выпалил он с ходу. – Игнатьич – ну, охранник со стоянки, – получил по затылку монтировкой и провалялся в отключке с полчаса. Он видел, как ваш ординатор шел к машине, а потом – ничего не помнит.

– Погоди, что это значит? – ошалело уставился на Лешу Олег. – Где Пашка-то?

– Да кто ж его знает? – пожал тот широкими плечами. – Машина ваша на месте, охранник еще не до конца очухался после того, как его «приласкали» по голове, а Павел исчез, будто его и не было!

* * *

Наша с Шиловым квартира напоминала генеральный штаб во время наступления советских войск на Берлин: туда набилось столько народу, сколько эти стены отродясь не видывали! Во-первых, присутствовали Вика, Никита, Леонид и Павел Кобзев. Помимо них, на моей кухне находились Карпухин, Леша и еще двое ребят из отдела майора. Отсутствовал только Лицкявичус, так как по нашему соглашению решено было его не беспокоить. Ну, и конечно, мы с Шиловым должны были поить всю эту ораву кофе с плюшками и ждать «проблесков гениальности» от работников внутренних дел.

Судя по всему, Олег здорово переживал из-за того, что отправил Пашу на стоянку: Карпухин считал, что мишенью похитителей, скорее всего, являлся именно мой муж, а Павла сцапали по ошибке.

– Я не согласна, Артем Иванович! – воскликнула я, услышав об этом предположении. – Ведь это означало бы, что они не знают Олега в лицо – как такое возможно?

– Если мы берем за основу версию о том, что в клубе «Начни сначала» действует мститель-одиночка, то это-то как раз и понятно: он знает, какая у Шилова машина, но понятия не имеет, как он выглядит во плоти, потому что лично никогда не имел с ним дела, – возразил майор.

– Значит, – пробормотал Олег, – все-таки это я виноват…

– Да бросьте вы, Олег Валентинович! – отмахнулся майор. – Кто же мог такое предвидеть?

– Но я должен был предвидеть! – воскликнул Олег в отчаянии. – Меня охраняют, помните? А Пашка остался совершенно один, лицом к лицу с этим выродком… Один бог знает, что он с ним сделает!

– Неужели вы полагаете, что он может убить Пашу? – дрожащим от волнения голосом спросила я Карпухина. Тот, в свою очередь, обратил взор на Кобзева, задумчиво жующего карандаш.

– Как по-вашему, господин психиатр?

– Не знаю, не знаю, – покачал головой майор. – До сих пор не пострадал ни один невинный медик, так? Я понимаю, можно разводить философию насчет самосуда и тому подобного, но у всех жертв так или иначе рыльце было в пушку.

– Кроме Горгадзе, – справедливо заметил Никита. – Никто не сказал о нем плохого слова – ни коллеги, ни пациенты.

– Мамаша ребенка сама во всем виновата, – подтвердил Карпухин. – Сектантка хренова… А ведь мужик помочь пытался – ей и ее сыну!

– Да, – согласился Кобзев, – с Горгадзе этот неизвестный переборщил, но насчет остальных-то я прав? Так вот: судя по тому, что происходило до сих пор, наш «мститель» старается не ошибаться. Он уверен в том, что вершит правосудие, как…

– Как Немезида! – воскликнула я.

– Вот именно, – закивал психиатр. – А это означает, что наша Немезида не должна причинять вред невиновным. Павел Бойко ни в чем не провинился ни перед ним, ни перед обществом…

– Но Павел его видел! – возразил Никита. Клянусь, в этот момент я почти ненавидела его за то, что он пытался отнять у нас робкую надежду на благополучный исход. – Это может заставить его избавиться от свидетеля.

– Между прочим, есть еще свидетель, – внезапно заметил майор, и все взгляды тут же обратились в его сторону. – Да-да, одна дамочка видела, как какого-то парня средь бела дня заталкивали в большой белый автофургон на стоянке. Женщине показалось, что парень пьян, а его приятель просто пытается помочь.

– Хороша помощь! – воскликнул Никита, стукнув себя по ляжкам сжатыми кулаками, каждый размером с небольшую кастрюльку.

– И, разумеется, кроме того, что фургон белый, эта твоя свидетельница ничего больше про него сказать не может? – уточнил Кобзев.

– Разумеется. Зато она запомнила лицо похитителя – сейчас один из моих ребят занимается фотороботом, хотя он не уверен, что из этой затеи что-нибудь получится: тетка попалась нервная, бросается из одной крайности в другую, так что у нее в результате вполне может получиться портрет Симпсона[6], а не нашего «мстителя»! Однако, судя по словесному описанию, уже ясно, что тот, кого видела свидетельница, не имеет ничего общего с фотороботом, составленным по описанию Извекова!

– А сколько белых фургонов может быть в Питере? – растягивая слова, поинтересовался Кадреску, до той поры, по своему обыкновению, помалкивавший.

– Тысяч пятьдесят, не меньше, – кисло ответил Карпухин. – Учитывая тот факт, что свидетельница даже марки машины не запомнила…

– Н-да, – пробормотал Кадреску. – Негусто.

– А как насчет Альбины? – поинтересовалась я. – Вы же собирались…

– Да собирался, собирался, – перебил Карпухин раздраженно. – Но эта баба – настоящий фельдфебель в юбке: ни в какую не желает выдавать своих подопечных! Я пытался нарыть на нее хоть какой-то компроматик, чтобы она стала посговорчивей, но – не тут-то было!

– Что, никаких столкновений с законом? – удивился Никита.

– Даже штрафов от ГИБДД нет, – подтвердил майор.

– А как насчет ее сына? – немного поразмыслив, задала я вопрос. – Он умер почти десять лет назад, но…

– За кого вы меня принимаете, Агния? – с осуждением посмотрел на меня Карпухин. – Естественно, первым делом я проверил эту версию. Врач, по вине которого погиб парнишка, живет себе и здравствует – никто его не трогал, никто не подбрасывал писем с угрозами.

Мы все опечаленно замолчали, переваривая слова Карпухина.

– Нам срочно нужен свидетель, – сказала Вика, прервав затянувшееся молчание. – Хороший свидетель, который смог бы как следует описать похитителей!

– И даже в этом случае многого ожидать не приходится, – вздохнул Карпухин. – Ведь Альбина сотрудничать отказывается, а разрешения на шмон в ее заведении мне не дадут, пока я не предоставлю доказательство того, что в «Начни сначала» орудует «мститель», убивающий людей в белых халатах! Пока что у нас есть одни только подозрения.

– А как же форум? – не сдавалась Вика. – А Немезида?!

– Вика, ну ты прям как маленькая! – развел руками майор. – Мало ли, кто лазает по Интернету и «следит» на разных сайтах и форумах? Извини меня, но это не доказательства!

Когда моя квартира наконец опустела, я устроилась в кресле, подобрав под себя ноги. Голова гудела, а мысли разбегались, как рассыпанный по полу горох. Олег уселся на диван напротив и сказал:

– Ты тоже думаешь, что я виноват, да?

– Да брось ты – кроме тебя самого, никто так не думает! – возмутилась я.

– Нет, вина моя, – упрямо ответил он. – Потерял бдительность… Я вот все думаю, чего я Пашку-то послал сигнализацию отключать? Надо было Лешу попросить – он-то уж, по крайней мере, справился бы с похитителями!

– Не факт, – возразила я. – Леша не ожидал бы нападения, да и оружия у него нет. В общем, кончай заниматься мазохизмом, Шилов, а давай-ка лучше подумаем, чем мы можем помочь?

– Да чем же тут поможешь? Если бы мы хотя бы знали, куда могли отвезти Пашу… Ты думаешь, он…

Олег не закончил, но все и так было ясно: он считал молодого ординатора уже покойником, как и большинство членов ОМР, включая Карпухина. А я вот в это верить не хотела. Почему-то мне казалось, что тот, кто совершил все эти убийства и похищения, имеет понятие о чести. Пусть его представления о ней не соответствуют общепринятым, и все же, как сказал психиатр, ни один невиновный человек до сих пор не пострадал – ну, кроме, конечно же, Горгадзе… И Извекова, чудом избежавшего той же участи. Да, что-то с самоуспокоением у меня плохо получается! За остаток дня я два раза позвонила Карпухину и раз двадцать – Вике: новостей нет. Майор поднял на ноги ГИБДД и заставил их объявить план-перехват сразу же, как Леша сообщил ему о случившемся, но машину похитителей обнаружить не удалось. Теперь, по прошествии многих часов, надежды найти Павла живым таяли с каждой минутой.

Отправив Олега в постель, сама я тоже легла, но, проворочавшись на простынях с час, поняла, что заснуть все равно не смогу. Шилов, измученный происшедшим и чувством собственной вины, в конце концов провалился в сон под звук работающей плазменной панели, а я все пялилась в экран, не вдаваясь в смысл того, что там происходит. Закончился какой-то концерт, прошли новости, и я решила, что пора выключать «шарманку» и все же постараться покемарить, ведь завтрашнего рабочего дня никто не отменял! Рука уже тянулась к пульту, когда имя, появившиеся на экране, привлекло мое внимание. Я всегда любила Альфреда Хичкока и его фильмы – ну нравится мне щекотать себе нервы, что тут поделаешь? И даже несмотря на то, что время сейчас казалось не самым подходящим для такого рода развлечений, я все же решила посмотреть старое кино, которого почему-то никогда раньше не видела. Фильм назывался «Незнакомцы в поезде». Честно говоря, я ожидала увидеть ужастик, но уже через несколько минут поняла, что ошиблась. Сюжет отличался оригинальностью. Известный теннисист Гай Хэйнс встречает однажды в поезде весьма странного и загадочного субъекта – Бруно Энтони. Незнакомец проявляет поразительную осведомленность в личных делах Гая, основанную на чтении светской хроники. Гай влюблен в Энн Мортон, дочь сенатора, и как раз направляется к своей нынешней супруге Мириам с целью договориться о разводе. Бруно в порыве откровенности излагает Гаю свою давнюю идею об «убийстве крест-накрест»: он предлагает Гаю убить его жену, а тот, в свою очередь, убьет отца Бруно, которого последний отчаянно ненавидит. Таким образом можно обеспечить алиби заинтересованным лицам, а подлинные убийцы лишаются видимого мотива. Несмотря на то, что фильм снимали в пятьдесят первом году, сюжет оказался настолько захватывающим, что я не могла оторваться от экрана до финальных титров. Нет, все-таки старина Хичкок и в самом деле был гением и умел заставить людей по-настоящему бояться, с нетерпением ожидая развязки! Вот если бы и в жизни, как в его кино, злодеи получали по заслугам…

* * *

Павел медленно приходил в себя. В голове все перемешалось, и он с трудом вспомнил о том, что случилось на стоянке.

Там не было ни души, а машина Шилова безбожно орала. Он ожидал увидеть взбешенного сторожа, но того, как ни странно, не было видно. Не придав этому значения, Павел отключил крикунью и собирался уже возвращаться, как вдруг почувствовал удар по затылку. Этот удар заставил его упасть на колени, но не вырубил. Павел попробовал повернуть голову, и в этот момент вокруг его носа и рта обвилось что-то влажное. Прежде чем парень уловил резкий запах хлороформа, его сознание собралось в одну темную точку, и он отключился…

В помещении царила полутьма. Обведя его взглядом, Павел понял, что это, скорее всего, какой-то сарай, хотя и неплохо оборудованный. Стены выглядели прочными, и свет с улицы через щели сюда не проникал. Окна отсутствовали. Тут и там аккуратно расставлены инструменты, развешены спецовки и садово-огородный инвентарь. Павел попытался пошевелить затекшими руками и понял, что они крепко связаны за спинкой стула. Лодыжки также оказались привязаны. Голова болела, но была уже достаточно ясной, чтобы молодой ординатор понял свое отчаянное положение.

– Ну что, очухался?

Голос раздался откуда-то сзади, и Павел тщетно попытался повернуть шею, чтобы разглядеть говорящего.

– Чего вы хотите?

Он надеялся, что скажет это твердо, но с раздражением уловил в звуках собственного голоса предательскую дрожь.

– А ты подумай! – издевательски предложил невидимый собеседник. – Поразмысли как следует. Да, это трудно, это тебе не людей калечить!

– Что вы такое несете?! – воскликнул Павел, задергавшись на своем стуле.

Короткий, но весьма болезненный удар по шее заставил Павла покачнуться. Стул зашатался, и тут, впуская в помещение дневной свет, появился кто-то еще.

– Эй, ты чего?! – услышал он грозный окрик.

– А чего он…

– Заткнись! – рявкнул вошедший.

Павел увидел плотного мужчину среднего роста. Выражение его лица не оставляло места воображению: он был зол, как цепной пес. Но, кажется, не на него.

– Ты сдурел, или как?! – продолжал орать вновь прибывший. – Не смей его трогать!

– Подумаешь! – злобно процедил голос за спиной. – Все равно, па, конец один…

– Один не один, а не тебе решать! – рявкнул мужчина. – Ты до смерти его избить решил, что ли?

– Не, это они – убийцы, а мы – хорошие ребята! – возразил человек за спиной Павла.

– Да уж… – пробормотал второй и, наклонившись, приблизил лицо к лицу ординатора. Тот инстинктивно отпрянул – настолько, насколько позволял стул.

– Не бойся, – тихо произнес мужчина, качая головой. – Больше он тебя не ударит.

– Что вы собираетесь делать? – осмелился спросить Павел.

Не отвечая на его вопрос, неожиданный заступник удивленно спросил у другого:

– Кажется, он должен быть постарше, нет?

– Да какая тебе разница? – равнодушно отозвался тот.

– Эй, парень, тебе лет-то сколько? – не слушая, поинтересовался мужчина, которого его мучитель называл отцом.

– Двадцать… семь, – с трудом разжимая зубы, пробормотал Павел.

– Не может быть! – воскликнул он. – Ты кого притащил, Генка, а? Ты что за огурца зеленого притаранил?!

– Ничего не зеленого! – обиженно возразил Генка. – Его авто, у него ключ от сигналки – значит, это он!

– Как тебя зовут, пацан?

– Павел. Павел Бойко…

– Ну, Генка… Да ты хоть понимаешь, что натворил, а? Что мы теперь станем с ним делать?!

– А чего? Ну, не знаю… Откуда мне было понять, что это не Шилов? Его авто, его ключи…

– Да заткнись же ты! – проревел отец. – Господи, что мать-то скажет… Пошли!

Сграбастав Геннадия за шкирку, мужчина буквально выволок его из сарая, и Павел остался один. Мысли лихорадочно метались в его мозгу. Значит, все дело в Шилове? Теперь понятно: его перепутали с Олегом Валентиновичем, эти двое за ним охотились! Значит, не зря его этот амбал Лешка охранял? И вместе с этим осознанием к парню пришла мысль о том, что он, скорее всего, живет на земле последние минуты: эти психи сейчас вернутся и прикончат его! Он видел их лица, слышал их имена, и теперь им ничего не остается, как заставить его молчать.

Время тянулось невыносимо медленно, но Павел не возражал: возможно, ему осталось всего-то ничего. Но нельзя же просто сидеть, надо хотя бы попытаться спастись! Он приподнялся на сиденье: веревки немного ослабли, но он все равно не мог высвободить лодыжки так, чтобы твердо поставить их на дощатый пол. На стенах висели инструменты, и, если бы ему удалось подобраться поближе, то Павел смог бы перерезать веревки. Он начал раскачиваться на стуле. Оказавшись на полу, парень стал ползти к стене, ощущая себя черепахой, у которой на спине неподъемный панцирь, да и двигался Павел с такой же скоростью. Он уже находился всего в каких-то двадцати сантиметрах от желанных кусачек, как вдруг дверь снова распахнулась, и на пороге возник женский силуэт. Вошедшая была приземистой, полной женщиной с аккуратной стрижкой на обесцвеченных волосах. Ее глаза под стеклами очков выглядели огромными. За ее спиной кто-то громко кричал:

– Маша, не надо! Тебе не стоит на него смотреть…

Однако женщина не слушала. Она подбежала к Павлу и наклонилась над ним.

– Боже мой, что же они наделали! – прошептала она. – Ты не Шилов, да? Ты…

– Я – Павел, – прохрипел ординатор. В горле у него словно скребли наждаком, и он едва выдавливал из себя слова: очевидно, сказывался хлороформ.

– Совсем молоденький…

Мужчина, которого Павел уже видел, вошел в помещение. Его сына с ним не было, и ординатор ощутил облегчение. Женщина обернулась.

– Маша, прости… – пробормотал он и опустил глаза в пол. – Это все Генкины выкрутасы…

– Теперь уже поздно о чем-либо сожалеть, Егор, – покачала головой жена. – Его нужно отпустить!

– Ты сошла с ума! – воскликнул он, и в голосе мужчины явно прозвучала паника. – Как же мы его отпустим? Он же в милицию побежит! Нет, он такой же, как они, Маша, как ты не понимаешь? Ну, через несколько лет уж точно станет таким… Они убивают людей!

Но женщина, словно не слышала, жестко повторила:

– Егор, делай что хочешь, но он должен вернуться домой целым и невредимым!

– Ты хочешь увидеть сына и мужа в тюрьме?! – заорал Егор. – Ты понимаешь, что нас привлекут за похищение человека?

– Лучше за это, чем за убийство невиновного! – запальчиво возразила женщина.

– Нет, мама, ты не понимаешь!

Вот и Геннадий, легок на помине! Теперь Павел по-настоящему понял, как пахнет смерть: ее запах соответствовал запаху этого парня.

– Мы не отпустим его, – спокойно продолжал Геннадий, подходя вплотную к матери. – Он не будет страдать, понимаешь? Все закончится быстро, и он совершенно ничего не почувствует…

Павлу хотелось кричать, но горло и язык подвели его. Кроме того, призывы одуматься и отпустить его вряд ли могли помочь: он уже приговорен.

* * *

Альбина согласилась на встречу с явной неохотой. Видимо, Карпухин уже надоел ей постоянными визитами и требованиями выдать «мстителя». Женщина приняла меня в собственной квартире, по совместительству являвшейся штабом «Начни сначала». Обстановка располагала к релаксации: повсюду симпатичные картинки с цветами и пейзажами, удобная мебель, неброские цвета.

– Чего вы хотите? – устало спросила Альбина, убирая со лба непослушную прядь и глядя на меня с явной неприязнью. – Вы обманули меня, пришли на пикник как друг…

– Я вас не обманывала! – перебила я руководительницу клуба. – Я действительно присутствовала на встрече членов клуба, но тогда это было связано исключительно с моей подругой Татьяной.

– Но вы работаете в… как точно называется ваша организация?

– Отдел медицинских расследований. Да, я в нем работаю, и теперь я здесь именно потому, что в ваш клуб затесался очень плохой человек!

– Это я уже слышала! – отмахнулась Альбина раздраженно. – Ваш приятель-следователь меня прямо-таки изнасиловал своими требованиями выдать всю подноготную моих подопечных, а также позволить ему устроить опознание на месте, прямо здесь. Вот что я вам скажу, Агния: если вас послал этот майор, то зря старался, потому что я не обязана ни на что соглашаться до тех пор, пока он не предоставит ордер. А его, как я понимаю, вашему приятелю не выдают?

Приходилось признать, что она права: Карпухин бился над этой задачей уже давно, но не мог предоставить прокуратуре никаких оснований для выдачи ордера. Возможно, это было ошибкой, но я подумала, что Альбина проявит больше откровенности в беседе со мной, нежели с представителем официальных органов. Кроме того, я ни за что не стала бы этого делать, если бы не боялась за жизнь Паши Бойко!

– Альбина, вы, возможно, не знаете всего, – продолжила я, несмотря на явное неприятие женщины. – Один из членов вашего клуба, вполне вероятно, тот, кого вы очень хорошо знаете, ведет среди остальных членов подрывную деятельность!

– Вы бредите! – фыркнула Альбина. – Детективов начитались, наверное? Хотите убедить меня в том, что в клубе собираются убийцы и маньяки, а не люди, нуждающиеся в помощи?

– Речь всего лишь об одном человеке, – заметила я. – Ну, в крайнем случае о двух.

– О двух, о десяти… Слушайте, я вас уверяю – нет, клянусь чем угодно… хотите, поклянусь памятью моего сына? Так вот, клянусь памятью моего покойного мальчика, что мы никому не желаем зла, мы лишь хотим справедливости!

– Справедливость все понимают по-разному, Альбина, – покачала я головой. – Вам бы хотелось, чтобы врач, виновный в смерти вашего сына, умер в страшных мучениях?

Альбина ответила не сразу. Поджав губы, женщина некоторое время обдумывала мой вопрос. Наконец она произнесла:

– Нет. Раньше, сразу после того… В общем, я и в самом деле измышляла всевозможные способы казни этого человека, особенно когда выпивала. Но это все в прошлом, и мне здорово помог наш клуб: я научилась понимать чужое горе, а потому свое собственное перестало казаться таким непреодолимым. Так что, Агния, еще раз – нет, я не хочу, чтобы врач, убивший моего мальчика, умер: я хочу, чтобы он сидел в тюрьме. Понимаю, что теперь это уже невозможно. Что ж, пусть так, зато я хотя бы могу помочь другим, и, возможно, другие недобросовестные медики все же окажутся за решеткой благодаря нашей деятельности, а родители, братья и сестры наконец поверят в то, что справедливость существует!

Я внимательно изучала лицо Альбины в поисках доказательств того, что она, возможно, лжет, но поняла: женщина говорит правду. Альбина – не фанатичка, просто она делает то, что считает нужным и полезным. Значит, до нее еще можно достучаться.

– Послушайте, – начала я, когда затянувшаяся пауза уже становилась неловкой, – я верю вам, Альбина. Вернее, верю, что вы лично не имеете отношения к убийствам и похищениям. Тем не менее кто-то занимается этим за вашей спиной, кто-то использует информацию, почерпнутую с вашего форума, и этот кто-то подбивает других мстить. Мстить физически, понимаете?

– Я в это не верю! – упрямо ответила Альбина. – Вы теряете здесь время точно так же, как и ваш майор: я не позволю вам копаться в жизни моих друзей.

– Вашему сыну сейчас было бы сколько… двадцать восемь, верно? Похищен молодой ординатор возраста вашего сына…

– Прекратите!

– Ему двадцать семь лет, зовут Павел Бойко…

– Агния! – в голосе Альбины прозвучали умоляющие нотки.

– У него есть отец и мать, он единственный ребенок в семье. Окончил с отличием Первый медицинский университет, и родители надеялись, что все у него будет хорошо. Он талантлив, внимателен к пациентам, чертовски работоспособен. И он не совершал ничего, в чем можно было бы его обвинить. Пашу похитили по ошибке, но теперь вряд ли отпустят, потому что он, скорее всего, видел лица похитителей.

– Что вы хотите от меня? – глухо спросила Альбина. – Чтобы я предала многих людей, нарушила конфиденциальность наших встреч?

– Это не предательство, Альбина, – возразила я. – Невиновные не пострадают, а виновные, как вы сами говорите, должны сидеть в тюрьме.

– Что… я должна делать?

Я едва сумела сдержать вздох облегчения, готовый вырваться из моих легких: Альбина, похоже, сдалась! Но надо было ковать железо, пока горячо, поэтому я быстро заговорила:

– Во-первых, нам нужно знать, кто именно скрывается под ником Немезида.

– Тут я вам, боюсь, помочь не смогу, – покачала головой Альбина. – Я понятия не имею, кто бы это мог быть: псевдонимы не входят в мою компетенцию. А почему вы так уверены, что эта… Немезида вообще является членом «Начни сначала»?

– Мы в этом не уверены, – честно сказала я. – Но это пока что одна из немногочисленных зацепок, которые у нас имеются.

– Поддержкой сайта и форума занимается Эдуард Вышинский, – медленно проговорила Альбина. – Я позвоню ему – возможно, Эдуард сможет выяснить, кто из членов клуба скрывается под этим ником… Если, конечно, Немезида не пришлая, а наша, потому что в противном случае…

– Я все понимаю, Альбина, – поспешила согласиться я. – А еще нам необходимо провести опознание похитителя.

– Это невозможно! – воскликнула Альбина. – Вы что, собираетесь устроить опознание прямо в клубе, в присутствии всех его членов?!

– Да, это было бы не совсем удобно, – пробормотала я. – А что, если…

– Что? – подозрительно спросила Альбина.

– Что, если мы снимем всех на скрытую камеру?

– И кто ее принесет? – поинтересовалась руководитель клуба. – Ваш сотрудник? Думаете, это не покажется странным и подозрительным всем остальным?

– Вы могли бы представить его как нового члена…

– Ни за что! – воскликнула Альбина возмущенно. – Знаете, Агния, такими вещами не шутят!

– Хорошо, хорошо… Тогда как насчет того, чтобы моя подруга принесла видеокамеру?

– Вы имеете в виду Татьяну?

Я кивнула.

– Что ж… Вероятно, так будет лучше всего.

– Татьяна может перемещаться по всему помещению, она знает всех постоянных членов клуба и сможет легко запечатлеть их лица. А после этого мы предъявим пленку одному из выживших потерпевших, и он, надеюсь, сможет узнать того или тех, кто пытался его похитить.

– А я вот надеюсь, что нет, – пробормотала Альбина. – Если то, что вы говорите, правда, Агния, то я просто не знаю… Выходит, моя деятельность пошла на руку настоящему убийце, да? Я всегда думала, что мы занимаемся благим делом, и что вреда от него просто не может быть…

– Ну, пока еще ничего не известно, – попыталась успокоить я женщину. Я искренне сочувствовала ей, ведь для Альбины работа в «Начни сначала» являлась единственной отдушиной в жизни после потери сына. Клуб был своего рода ребенком, ее любимым детищем, а теперь порядок вещей, устоявшийся годами, грозился рухнуть, погребя под развалинами все, что ей дорого. – Может, мы ошибаемся?

Но ради Паши Бойко я действительно надеялась, что это не так.

* * *

Мы с Олегом ужинали на кухне под аккомпанемент телевизора. Передавали новости.

– Следствием установлено, – вещал журналист, стоящий на фоне приемного покоя какой-то больницы, – что в ходе операции по удалению камней из желчного пузыря хирург повредил общую подвздошную артерию пациентки, из-за чего началось внутреннее кровотечение, приведшее к ее смерти…

– Черт, и здесь то же самое! – взвыл Шилов и вырубил телик.

– Да не кипятись ты так, – вздохнула я. – Это же хорошо, что о деле говорят! Значит, нашему «мстителю» не придется разбираться…

– Разбираться?! Ты убийства называешь – разбираться?!

– Нет, Шилов, я ничего такого не имела в…

– А как же Пашка, он-то тут при чем?! У парня впереди было прекрасное будущее, карьера…

– Да погоди ты о Павле в прошедшем времени говорить! – разозлилась я.

– А что, думаешь, его еще не пристукнули?

– Прекрати, Шилов, и без тебя тошно! – сказала я резко и поставила чашку на стол с громким стуком. Настоящей ссоре помешал разразиться звонок в дверь. Честно говоря, я этому обрадовалась: терпеть не могу ругаться с Шиловым. Кроме того, я надеялась, что пришел Карпухин с новостями о Павле. Однако все оказалось гораздо, гораздо лучше!

– Паша! – взвизгнула я, буквально втаскивая молодого человека в квартиру. – Ты… живой!

Я быстро окинула его взглядом: волосы всклокочены, глаза бешеные, на воротнике рубашки запеклись бурые пятна крови. В общем, он выглядел так, словно побывал в плену у фашистов, чудом вырвался на свободу и брел через лес в поисках партизан. Подскочил Олег и крепко схватил ординатора за плечи.

– Как же ты нас напугал, Паша! – бормотал он, ощупывая молодого человека. – Ты ранен?

– Нет-нет… Олег Валентинович… Агния Кирилловна, мне немедленно нужен этот ваш, как его… Лицкявичус или тот майор, Карпов…

– Карпухин, – машинально поправила я.

– Это срочно: они могут смыться!

– Твои похитители?

Паша закивал, словно китайский болванчик.

– Так, – сказала я, хотя мне до смерти хотелось узнать все подробности побега ординатора, – сначала тебе нужно привести себя в порядок.

– Да, точно! – воскликнул Олег. – Иди в ванную – можешь взять любое полотенце и мой халат.

– А я пока позвоню Карпухину, – добавила я.

Мне вдруг подумалось, что эта сцена напоминает один эпизод из моей прошлой жизни. Тогда мы только познакомились с Олегом, а Павел прибежал на мою старую квартиру после того, как Гошу, одного из наших хирургов, сбила машина…[7] Что ж, это становится «доброй» традицией!

Карпухин примчался через двадцать минут – Павел еще даже не успел выйти из ванной. Когда он все же появился, майор тут же набросился на него с расспросами. По правде сказать, я прекрасно его понимала и сама еле дожила до этого момента. Выяснилось, что Паше дал по голове парень по имени Геннадий. Затащив в машину, он привез его в какой-то сарай – видимо, за городом. Там Павел познакомился еще с двумя членами «семейства похитителей» – матерью Геннадия Марией и отцом, которого звали Егором.

– Похоже, дело было так, – говорил ординатор. – За Олегом Валентиновичем следил в основном Егор, а Мария время от времени его подменяла. Геннадия они к делу не привлекали, хотя он и был полностью в курсе…

– Интересно, – перебил майор, – почему это? Взрослый, здоровый парень…

– Я тоже сначала так подумал, – кивнул Павел. Он попытался отхлебнуть кофе, но ему это удалось не сразу, потому что зубы отбивали по краю чашки барабанную дробь. – Но потом понял: парень не вполне нормален. Это стало очевидно и по его собственному поведению, и по тому, как с ним обращались родители – как с ребенком, будто бы не принимая всерьез.

– Ну а дальше что?

– Ну вот, – продолжил ординатор, – притащил он меня в свой сарай, раздуваясь от гордости, а папаша его возьми да охлади – не тот, мол, парень-то! Разозлился он не на шутку и, похоже, вломил сыночку по первое число. Однако надо же было что-то со мной делать? Похоже, в семействе главная мамаша, поэтому Егор сходил за ней, и она тут же прибежала. Запричитала, закричала, стала пытаться меня развязать, чтобы отпустить. Мужики, разумеется, не дали ей это сделать, понимая, чем грозит такой шаг. Вот тут-то я и решил, что мне каюк.

Павел снова сделал глоток из чашки. Зубы стучали уже гораздо меньше, и ему удалось протолкнуть внутрь изрядное количество жидкости.

– А как же вышло, что ты сбежал? – поторопил его майор. – Сумел развязаться?

– Как же, сумеешь тут! Они связали меня… морскими узлами, что ли? В общем, как ни старался, освободиться я не смог. Это Мария меня развязала, пока сын с отцом отсутствовали.

– Да ну?! – одновременно воскликнули Шилов и Карпухин.

– Я сам не поверил, когда она вдруг пришла! – кивнул парень. – Очевидно, они все никак не могли решить, что со мной делать. По всем правилам следовало бы меня убить, чтобы не оставлять свидетелей. Думаю, этот Генка пристукнул бы меня, ничтоже сумняшеся…

– Господи, Паша, – проговорила я, с ужасом осознав, что пришлось пережить молодому человеку, – ты провел всю ночь в мыслях о том, что тебя могут… Это просто кошмар!

– Да уж, – согласился парень. – Я все думал: мне двадцать семь, я еще ничего толком не успел сделать в своей жизни, а теперь, кажется, придется помирать просто потому, что какой-то болван решил доказать, какой он умный!

– Им нужен был я, – тихо сказал Шилов.

– Да бросьте вы, Олег Валентинович! – отмахнулся майор. – Кому интересно, что нужно им, черт подери?! Эти ребята – преступники, и они должны ответить за похищение человека, по меньшей мере. Не знаю, связаны ли они с другими убийствами, но цель, с которой они взяли Павла, приняв его за вас, не оставляет места воображению.

– Значит, мать семейства тебя отпустила? – уточнила я. – Она сильно рисковала!

– Видимо, она понимала, что рано или поздно ее муж и сын расправятся с тобой, – вздохнул майор. – Что ж, ей это зачтется. Ты помнишь дорогу к их дому?

– Нет, но я знаю их фамилию.

– Так чего же ты молчишь, дурачина?! – взвыл Карпухин. – Это же самое главное. А как…

– У них там в сарае полно всякой всячины, в том числе и старые газеты. На них написана фамилия и номер дома: «Челищев, дом 54». Видимо, на почте помечали. А дорогу я запомнить все равно не мог: туда меня везли в отключке, а обратно Мария завязала мне глаза. Подвезла до шоссе, а там высадила и попросила не снимать повязку, пока она не отъедет.

– Значит, она понятия не имела, что ты видел газеты? – заключил майор. – Это же просто отлично: они не попытаются сразу же сбежать, думая, что еще есть время!

Майор тут же схватился за телефон.

– Роман Игнатьевич, пробей мне белый фургон, должен быть зарегистрирован на имя Челищева Егора… Нет, номеров нет, марки – тоже, и место жительства неизвестно…

– Наверное, можно узнать у Альбины, – подсказала я. – Я помню эту фамилию в списке Татьяны!

– Обойдемся! – прикрыв трубку рукой, ответил Карпухин. – Так быстрее. – И, обращаясь к человеку на другом конце линии: – Сколько ждать? Лады!

Затем он повернулся к Шилову:

– Вам знакома фамилия Челищевых, Олег? Может, кто-нибудь из них был вашим пациентом?

– Вряд ли, – покачал головой Шилов. – Если принимать во внимание тот факт, что они по какой-то причине имеют на меня зуб, это значит, что дело неприятное, а тогда бы я точно не забыл это имя!

Это звучало вполне логично.

– Странно… – пробормотал майор, уставившись в одну точку за моей спиной.

– Что именно? – насторожилась я.

– Да вот… Понимаете, я тоже помню, что встречал это имя в списке, но не обращал на него внимания, так как оно не фигурировало ни в одном из «дел врачей», о которых мы знаем!

– Тогда, может, что-то нам до сих пор еще не известно? – предположила я и поежилась от мысли о том, что где-то вполне могут находиться неопознанные или вообще еще не обнаруженные тела медиков.

– Это приходило мне в голову, – кивнул Карпухин. – Или, если это не так, то мы, друзья мои, скорее всего, вышли на нашего таинственного «мстителя» – вот так случайно, как это частенько и происходит, и тогда…

Все, кто находился в этот момент на кухне, понимали, что означает это «тогда». Это означает, что больше не нужно оглядываться, идя по улице, не нужно, чтобы телохранитель Леша повсюду следовал за Шиловым, чтобы Извеков постоянно находился под охраной… Если Челищевы – те самые «мстители», то мы все сможем вздохнуть свободно, и в городе не возникнет паника, уже готовая разразиться, ведь в газеты все же просочились отдельные статьи, ожидая того ушлого журналиста, который сумеет связать воедино все случаи и забить тревогу. Ничего этого не произойдет, если Челищевы и есть те самые преступники!

* * *

– Ничего не выходит! – бормотал майор, расхаживая из угла в угол по офису ОМР. Мы давненько здесь не появлялись, и я с удивлением обнаружила, что, оказывается, почти соскучилась по этим чистым белым стенам, огромным окнам, пропускающим много света, и монотонно жужжащим компьютерам. К тому же наша с Олегом квартира, в последнее время ставшая штабом ОМР, для этого не совсем подходила. Кроме того, все члены отдела считали неудобным постоянно тусоваться у нас, ведь нужно же, в конце концов, позволить людям иметь личную жизнь!

– Просто не знаю, что и делать! – продолжал рычать майор. Он походил на разъяренного бультерьера, рыскающего в поисках жертвы, и волны негатива, исходящие от него, заставляли присутствующих ощущать некоторую нервозность.

– Что значит – не выходит? – спросил Павел Кобзев, привычным жестом сдвигая на нос очки. – Вам удалось поймать Челищевых?

– Разумеется – куда бы они от нас делись! – фыркнул Карпухин.

– И?.. – приподнял бровь Леонид.

– И – упс-с, как говорят америкосы! – развел руками майор. – Я не могу им предъявить ничего, кроме похищения человека.

– А как же письма с угрозами?! – воскликнула я. – Они же собирались убить Пашу… То есть, конечно, не Пашу, а Олега, но разве это имеет значение?

– К сожалению, имеет. Несмотря на то что я сразу же распорядился развести их по разным допросным, отец и мать Челищевы в один голос твердят, что во всем виноват Геннадий.

– Они так легко закладывают собственного сына? – изумился Кобзев.

– Вот тут-то собака и зарыта! Геннадий Челищев с шестнадцати лет состоит на учете в психоневрологическом диспансере с диагнозом «вялотекущая шизофрения».

Кобзев тихонько присвистнул.

– Ну, тогда все ясно: теперь можно повесить на него убийство Влада Листьева или Галины Старовойтовой – его никто не посадит!

– Вот именно, – согласно закивал майор. – В лучшем случае парень проведет пару месяцев в психушке, которая ему и так дом родной!

– Погодите, но это же просто невозможно! – снова вмешалась я. – Если бы они поймали не Пашу, а Олега, им бы так ни за что не повезло: Челищева вряд ли позволила бы ему уйти живым…

– Но они поймали именно Павла, Агния, – мягко перебил Карпухин. – То, что жертвой должен был стать ваш муж, недоказуемо!

– Как это – недоказуемо! – возмутилась я. – Ведь Паша сам слышал, как отец с сыном это обсуждали, и имя Олега звучало совершенно ясно!

– Так говорит Павел Бойко, – покачал головой майор. – К сожалению, его состояние в тот момент оставляло желать лучшего – удар по голове, шок, да еще воздействие хлороформа – в общем, сами понимаете.

– Но ведь Геннадий зачем-то напал на Пашку! – воскликнул Никита. – Он что, просто неожиданно слетел с катушек и выбрал жертву случайно? Да никакой суд в это не поверит!

– Боюсь, до суда дело вообще не дойдет, – со вздохом произнес майор. – Челищевы-старшие говорят, что Геннадий терпеть не может врачей с тех самых пор, как они погубили его сестру Галю. Они были близнецами. Девочка умерла от пневмонии в девяносто пятом.

– От пневмонии? – недоверчиво переспросил Кадреску. – Они не слышали о пенициллине?

– О, это еще не все, Леонид! – горько усмехнулся майор. – Галя Челищева умерла не где-нибудь, а в больнице, представляете? Девочка попала туда аккурат под Новый год, якобы с тяжелой ангиной, персонал перепился, как это частенько водится, и три дня она провалялась почти без присмотра. Матери удалось «подогнать» к ней лечащего врача только третьего числа утром, но уже было поздно: как ни старались, спасти Галю Челищеву не смогли.

Мне кажется, мы подумали об одном и том же: вот она, еще одна печальная история врачебной ошибки, или халатности, в которой никто не стал разбираться, несмотря на то, что маленький человек лишился жизни, а его семья до сих пор оплакивает потерю.

– Значит, – заговорил Никита, – они пытаются все представить так, что Геннадий и в самом деле взбесился, а Павел просто оказался под рукой? Он же дежурил у больницы, поджидая Шилова!

– Челищевы утверждают, что Геннадий несколько недель назад перестал принимать лекарства.

– В таком состоянии шизофреник способен на что угодно, – покачал головой Кобзев. – Они легко докажут это в суде: я сам, будучи приглашенным экспертом, встал бы на сторону защиты!

– Но ведь Челищевы состоят в группе «Начни сначала»! – не желала сдаваться я, несмотря на неутешительные факты, представленные майором, и заявление психиатра. – Все сходится…

– Челищевы сожалеют о том, что брали сына с собой на встречи в группу. Официально сожалеют, во всяком случае. Они считают, что разговоры членов организации, описание ими своих несчастий привели к тому, что в больном мозгу их сына сработал какой-то невидимый спусковой крючок.

– Это вполне возможно, – кивнул Кобзев. – И, хотя я, как и вы, ни на секунду не верю в то, что Челищевы говорят правду, приходится признать: они действительно могут выйти сухими из воды.

– Да-да, – едва слышно пробормотал Карпухин. – Все так, как рассказывал Андрей – про Люциуса…

– Про кого? – переспросил Никита.

Честно говоря, никто ничего не понял, но Карпухин, похоже, и не собирался нам что-либо объяснять.

– Это получается, – неожиданно заговорил Кадреску, – мы опять там же, где и были? Так какого черта все это расследование? Все равно ничего не выйдет!

– Верно! – поддержал его Никита. – Пока вы не разгоните эту группу, мы все время будем проигрывать!

– У нас нет оснований, – ответил Карпухин. – Но кое в чем вы правы: похоже, в этом деле замешано гораздо больше людей, чем мы первоначально предполагали, только вот мне никак не удается нащупать связь между ними. Убийца явно не один.

– Да уж, их, по меньшей мере, трое! – хмыкнул Никита.

– Да нет, – возразил Кобзев. – Их, судя по всему, гораздо больше.

– Что вы имеете в виду? Группа маньяков? Вы нам рассказывали, что это возможно…

– Знаете, – медленно проговорил психиатр, – теперь я уже не так уверен в том, что их можно назвать маньяками.

– То есть?

– Понимаете, маньяку свойственна навязчивая идея, фетиши и тому подобное. Здесь мы явно имеем дело с чем-то другим.

– Да, – кивнул майор, – я тоже пришел к этому выводу. На самом деле я бы сказал, что в клубе «Начни сначала» (мы ведь не сомневаемся, что все крутится именно вокруг них, верно?) действует целая группа, если можно так сказать. Альбина может знать об этом или нет, но я думаю, что она не замешана: эта женщина слишком идеалистка, чтобы замышлять убийства.

Я была полностью согласна с Карпухиным насчет Альбины: она никогда не стала бы вдохновителем этих страшных преступлений!

– В этом есть смысл, – ответил между тем Павел. – Члены группы объединены общим горем, и они вполне могли прийти к выводу, что, если уж органы правосудия отказались от выполнения карательных мер по отношению к их обидчикам, то им самим придется взять дело в собственные руки. Беда лишь в том, что, во-первых, мы понятия не имеем, сколько их всего, и в том, что у каждого из заинтересованных в убийствах лиц имеется пуленепробиваемое алиби, подтверждаемое чертовой тучей народа!

– А что с Челищевыми? – поинтересовалась я. – Насколько я понимаю, они не имеют отношения к убитым, верно?

– Вы правы, Агния, – ответил майор. – Вот этого-то я тоже никак не могу взять в толк: если принять за факт то, что Геннадий на самом деле собирался похитить вашего мужа, а никак не любого попавшегося под руку медика, которым по чистой случайности оказался Павел Бойко, то я просто не вижу никаких причин, по которым Челищевы могли желать смерти Шилова!

– Он никак не мог иметь отношения к тому, что произошло с их дочерью, – согласилась я. – Да и вообще – это же случилось пятнадцать лет назад, и Олега тогда не было не только в Питере, но и вообще в России: он проходил стажировку в Германии, почти два года провел в Мюнхене!

– Странно все это, – вздохнул майор. – Очень странно! Я вот все думаю: разве может быть так, чтобы между фигурантами по делу существовала крепкая связь в виде клуба «Начни сначала» с одной стороны, и отсутствовала связь с убийствами – с другой? Обычно, если удается доказать одно, то второе подразумевается само собой!

– Слушайте, Артем Иванович, а как же Извеков? – спросила я, вспомнив о том, чего мне стоила беседа с Альбиной и ради чего, собственно, я это делала. – Татьяна что, передумала в последний момент?

– Да нет, ваша подруга молодец, – ответил Карпухин. – Она все сделала, как договаривались, – спрятала портативную камеру в сумочку, снимала весь сеанс. В кадр попали все присутствующие.

– Ну, и что же Извеков? Он узнал кого-нибудь?

– Не-а.

– Но как же так?!

– Оказалось, не все члены клуба присутствовали. Люди приходят, когда хотят, и уходят, когда пожелают, – все только добровольно. А среди присутствующих, похоже, не было того, кто преследовал вашего коллегу.

– Надо попробовать еще раз! – сказал Никита. – Может, тогда…

– Исключено! – прервал молодого человека майор. – Во-первых, Агния и так сделала даже больше, чем возможно, заставив Альбину пойти на такой шаг. Во-вторых, нет никакой гарантии, что в следующий раз дело выгорит. В общем, приходится признать, что план полностью провалился. Зато у меня имеются новости в отношении господина Емоленко. Помните, Агния, такого?

– Тот, что входил в состав Комиссии по этике? – уточнила я.

– Я его проверил. Знаете, что выяснилось?

– Сгораю от нетерпения! Так что же?

– Вам знакомо имя Инги Савостьяновой? – вместо ответа поинтересовался Карпухин, устремив на меня внимательный взгляд.

Я не сразу сообразила, о ком речь, а когда наконец поняла, изумленно уставилась на майора. Уже второй раз при мне упоминали эту девушку, но какое, черт подери, отношение то давнее происшествие могло иметь к тому, что майор расследует сейчас?

– Так вот, – продолжил Карпухин, видя, что я вспомнила. – Честно говоря, я тоже не сразу до этого дошел – кто бы мог подумать, что у папаши и дочки разные фамилии?

– Вы о чем, Артем Иванович?

– Да о том, Агния Кирилловна, что Инга Савостьянова приходилась дочерью господину Емоленко! Супруги развелись, когда ей едва исполнилось шесть лет, но отец и дочь сохранили прекрасные отношения. Именно Емоленко устроил Ингу в больницу к Шилову, воспользовавшись близким знакомством с его отцом.

– Вы хотите сказать, – медленно произнесла я, осмысливая только что сказанное, – что в состав комиссии входит тот самый Емоленко? И он же является членом клуба «Начни сначала»?

– Вы мыслите в правильном направлении, Агния, – кивнул майор.

– Но… почему? Что его связывает с этими людьми?

– Полагаю, он тоже считает себя пострадавшим.

– Какая чушь! – воскликнула я, возмутившись до глубины души. – Это ему следовало предупредить Шилова о психических проблемах Инги – возможно, тогда ничего подобного бы и не произошло! У него, что, хватает наглости обвинять Олега в смерти дочери?!

– Думаю, так оно и есть, – снова кивнул Карпухин. – Я проверил всю его жизнь, начиная с того дня, когда погибла Инга. Дело в том, Агния, что отец Олега не зря предпочел отослать его в Санкт-Петербург и договориться о переводе в вашу больницу: у него действительно имелись на то веские причины. Емоленко занимал довольно высокий пост в Центральном комитете здравоохранения. Он попытался «достать» Шилова по своим каналам, но ничего не вышло: проведенное расследование доказало невиновность вашего мужа. Ни о какой врачебной ошибке речи не шло, ведь Олег – не психиатр, а потому не мог отвечать за психическое состояние Инги Савостьяновой. Однако для самого Емоленко смерть любимой дочери, очевидно, стала тяжелым ударом. Он долгое время пытался «искать управу» на Шилова по всевозможным инстанциям, но, к счастью, его поиски не увенчались успехом.

– Но Олег ничего мне об этом не рассказывал!

– А он ничего и не знал, – пожал плечами майор. – Я говорил по телефону со старшим Шиловым: он сообщил, что специально не ставил сына в известность о поползновениях Емоленко, дабы не лишать его душевного равновесия. Гибель Инги подействовала на него угнетающе, кроме того, его собственная дочь утонула незадолго до трагедии, поэтому отец просто оберегал вашего мужа от лишнего стресса. В сущности, он оказался прав, ведь дело дальше не пошло, и Емоленко пришлось признать, что он проиграл. После этого он сильно запил. Его понизили в должности, навалились другие неприятности. Примерно через год Емоленко решил взяться за ум. Лечился от алкоголизма, потом – от затяжной депрессии. Руководство комитета его поддержало, так как до происшествия с дочерью на него не жаловались и считали отличным сотрудником. Затем Емоленко, несмотря на восстановление в должности и вроде бы наладившуюся жизнь, внезапно попросил о переводе в Питер. Многие сочли его не вполне нормальным: как можно уходить из Центрального комитета ради питерского? Тем не менее его просьбу удовлетворили, и с тех самых пор Емоленко числился в нашем Комитете здравоохранения.

– Вы сказали – числился, – заметила я, воспользовавшись паузой в рассказе Карпухина. – Что, Емоленко больше там не работает?

– Ну, он же теперь член Комиссии по этике. Формально, конечно, он остается при комитете, но комиссия, как и ОМР, более или менее самостоятельная организация – так ведь и задумывалось. Так вот, мне удалось выяснить еще кое-что. Комиссия по этике состоит из более чем тридцати человек. Это сделано специально, чтобы, как и ОМР, она могла работать сразу по нескольким делам. Первоначально в группу, которую планировалось отправить в вашу больницу для расследования дела Свиридина, Емоленко не входил. Он сам попросил, чтобы его включили, – понимаете, о чем я?

– Кажется, да! Вы хотите сказать, что Емоленко хотел участвовать в «охоте» на Олега?

– Именно! – хлопнул себя по ляжкам майор.

– И что вы собираетесь с этим делать?

– Я уже кое-что предпринял – правда, это, черт подери, было не так-то просто! Для начала я вызвал Емоленко на допрос. Видели бы вы, какая поднялась волна!

– И с чего бы это? – хмыкнул Кадреску.

– Толмачев зашевелился, задергался, прямо как угорь на раскаленной сковородке, – как же, «его» человека зацепили в связи с уголовным делом! Толмачев прекрасно понимает, что при любом раскладе будет выглядеть бледно. С одной стороны, если он знал о связи Емоленко с Шиловым и все же взял его в команду, это означает намеренное преследование – даже в суд ходить не надо, чтобы прищучить его за такие выкрутасы. С другой, если Толмачев вообще не в курсе, то…

– То он хреновый руководитель, – закончил Кадреску: сегодня он был невероятно красноречив. – Как ни крути, а стул под ним зашатается!

– Но Емоленко-то что-нибудь пояснил? – спросила я, нервничая. – Имеет он отношение к этим дурацким запискам с угрозами?

– Трудно сказать, – вздохнул Карпухин. – Он все отрицает, а серьезно взять его в оборот мешает отсутствие каких-либо доказательств против него. Кроме того, если дело действительно в Шилове… В общем, смотрите: если Павла похитили, как мы предполагаем, вместо вашего мужа, Агния, то сделал это не Емоленко, а семейство Челищевых. Зачем им это? Непонятно!

– Может, он помогал?

– Маловероятно. Во-первых, тогда бы ошибки не произошло, ведь он знает Шилова в лицо и ни за что не перепутал бы его с Бойко. Во-вторых, и это самое главное, на то время у него неопровержимое алиби: Емоленко находился в двухдневной командировке в Тихвине. Билеты он предоставил по первому требованию, как и отчеты с конференции, на которой его присутствие готовы подтвердить человек двадцать!

В офисе повисла гробовая тишина: казалось, если бы за стенкой пробежал паук, мы услышали бы топот его ног!

– Но, согласитесь, ведь невозможно, чтобы все это оказалось совпадением! – подал голос Павел Кобзев.

– Думаете, я этого не понимаю? – сердито отозвался Карпухин. – Но во всей этой цепочке смертей отсутствует самое главное звено – то, которое связало бы хоть одного подозреваемого хотя бы с одной из жертв!

– И что же теперь делать? – спросил Никита. – Ждать, пока кого-нибудь снова не грохнут?

– И что-то мне подсказывает, – снова заговорил патологоанатом, – что на сей раз это все-таки будет Олег Шилов – без обид, Агния.

Я и сама понимала, что Леонид прав, и от бессилия у меня сводило челюсти.

– Не волнуйтесь, – попытался успокоить меня майор, – я охрану не снимаю, и за Олегом присмотрят. Пока, к сожалению, это все, что можно сделать, но я рассчитываю на то, что скоро появятся кое-какие подвижки в деле. Во-первых, наши компьютерщики пытаются установить личность этой Немезиды: думаю, она непременно должна пролить свет на наше дело. У меня есть еще пара зацепок…

– Слушайте, Артем Иванович, – перебила я, внезапно озаренная одной странной мыслью, – а могу я посмотреть ту запись?

– Из клуба? Разумеется, но что вы надеетесь на ней обнаружить?

– Пока не знаю, – уклонилась я от прямого ответа. – Называйте это предчувствием, если хотите.

– Что ж, мы можем прямо сейчас заехать ко мне за копией, – пожал плечами майор. – Все, что может нам помочь, поощряется!

* * *

С некоторых пор я стала ценить каждую минуту, которую провожу вместе с Шиловым. Ощущение грозящей ему опасности лишь усиливало наши эмоции. Возможно, это плохо: адреналин, выбрасываемый в кровь в избытке, приводит меня в состояние, близкое к экстазу. В обычной ситуации я ничего подобного не испытываю, и, наверное, узнай об этом Шилов, он бы немало удивился и, возможно, даже обиделся. Но я ничего не могу с собой поделать, и меня заводит тот факт, что где-то снаружи бродит убийца! Скорее всего, я просто ненормальная, поэтому ни за что не собираюсь делиться своими фантазиями с кем бы то ни было, особенно с Олегом.

Был тот редкий день, когда мы смогли попасть домой одновременно. После ужина отправились прямиком в постель – не для сна, разумеется. Примерно через сорок минут я почувствовала себя готовой к просмотру диска, переданного мне майором. Я вставила его в дисковод и снова улеглась в уютное кольцо рук мужа.

– Что мы смотрим? – поинтересовался он. – Эротику?

– Мечтай! Между прочим, это касается тебя лично.

И я в двух словах передала ему смысл того, что нам предстояло увидеть. Выслушав, Олег нахмурился.

– Я думал, ты больше не занимаешься этим делом, – сказал он разочарованно. – Разве Карпухин не просил тебя держаться подальше от расследования?

– Дело касается не только тебя, – возразила я. – В нем замешано чертовски много народу, включая моих коллег и друзей. Как я могу оставаться в стороне?

– Трудно поверить, что Татьяна согласилась снимать в клубе!

– И не говори, но гораздо труднее представить, что Альбина дала на это добро! – сказала я. – А теперь давай-ка поглядим, кого Извеков видел на пленке, ладно?

Запись длилась ровно шестьдесят минут – продолжительность обычного сеанса в «Начни сначала». Таня и в самом деле поработала на славу: мы увидели крупный план всех присутствующих. Люди рассказывали о том, какие изменения произошли в их жизни за последнее время. На встрече присутствовали несколько новеньких, и их душераздирающие истории пришлось выслушать нам с Олегом. Шилов чертыхался через каждые пять минут, а я, надо признать, уже не испытывала никаких эмоций: мною при просмотре видеозаписи руководил чистый расчет: я надеялась, что меня настигнет озарение – так уже несколько раз случалось за время работы в ОМР. Сначала, когда я слышала рассказы потерпевших от врачебной халатности и медицинских ошибок, то не могла отделаться от чувства, что все это – лишь отдельные случаи, но на общем фоне они никак не могут рассматриваться, как правило. Теперь же мне пришло в голову, что дело не в проблеме здравоохранения в частности. Если бы все обстояло так, то можно просто избавиться от «паршивых овец» и продолжать жить счастливо. Однако, видимо, беда в том, что люди изменились – все люди, а не только врачи. И изменения эти, к сожалению, в худшую сторону. Общество стало враждебно настроенным по отношению к каждому отдельному индивиду. Когда сталкиваешься с проявлениями агрессии или, в лучшем случае, равнодушия в общественном транспорте или на улице, это можно пережить – забыть и идти дальше. Если же вопрос касается здоровья, а то и самих жизни и смерти, невозможно этого сделать. Так уж вышло, что мы, медики, отвечаем за тех, кто попадает к нам в руки. Эти люди полностью от нас зависят, зачастую даже не понимая, что происходит и как, собственно, будет проходить лечение. Мы предпочитаем не вдаваться в лишние объяснения, экономя себе время и нервы. Мы оправдываем себя тем, что «пациенты все равно ничего не знают, а потому бесполезно тратить силы! Но тогда можно оправдать и то, что «лечение не удалось», «операция не оправдала ожидания», «пациента все равно невозможно было спасти» и так далее, до бесконечности. Невозможно вложить душу в человека, который утратил ее давным-давно. Жизнь наша, как это ни прискорбно, не располагает к доброте и состраданию. Порой мы забываем об отдельно взятом человека и думаем лишь о статистических данных. Или, если пациенту «повезет» и случай окажется по-настоящему интересным, он и в самом деле получит надлежащую помощь, но отнюдь не оттого, что медперсонал проникся его бедой, а лишь потому, что кто-то напишет еще одну диссертацию на малоизученную тему и сделает себе имя в научном мире.

– Это отвратительно! – сквозь зубы процедил Олег. Его рука, лежащая на моем плече, сжималась и разжималась, причиняя физическую боль. – Поверить не могу…

– А ты поверь, Шилов, – сказала я. – Поверь, потому что это – не постановочное шоу, это – жизнь.

– Вот я и говорю: отвратительно!

Я понимала его. Олег – человек исключительных душевных качеств. Для врача, особенно для хирурга, он вообще представляет собой вымирающий вид. Шилов полон сострадания к больному, готовности помочь. Он решает проблемы, которые находятся, в сущности, не в его компетенции, потому что бумажной волокитой должны заниматься чиновники, а не врачи. И тем не менее Олег берет на себя львиную долю этой чиновничьей работы, не уставая втолковывать пациентам их права, объяснять каждый шаг, необходимый на пути к получению льгот и дотаций на лечение и операционное вмешательство, направляя растерянных людей в нужное русло. И такого человека неизвестный убийца преследует и шлет ему мерзкие писульки с угрозами!

В этот момент он как раз посмотрел на меня и спросил:

– А тебя это, что, не прошибает?

– Прошибает, конечно, но…

– Но ты уже привыкла? В этом своем ОМР ты наверняка и не такое видела! Тебе не кажется, что это скорее плохо, чем хорошо?

– Нет, Шилов, не кажется. Я считаю, что тактика страуса прятать голову в песок и говорить: «Я не вижу проблемы, значит, ее не существует!» – лучше, чем знать все и пытаться с этим бороться!

Олег обиженно замолк, и я снова сосредоточилась на видео. Что-то не давало мне покоя, но я никак не могла понять, что именно. Просмотрев запись до конца, я стала смотреть ее по частям с самого начала, отключив звук.

– Я могу понять, что Татьяны нет на записи, – пробормотала я.

– Разумеется, – буркнул Шилов, – ведь она снимала!

– Да, но Карпухин сказал, что отсутствовали несколько человек. Он полагает, что среди них как раз и должен быть тот, кого мог опознать Извеков.

– Ну и что? – пожал плечами Олег.

– Знаешь, кого точно нет на записи? – вместо ответа спросила я. – Вовки.

– Татьяниного мужа?

– Правда, она говорила, что с некоторых пор он почему-то перестал посещать собрания клуба. Ее это беспокоит, потому что Вовка, похоже, разочаровался в «Начни сначала».

– Что ж, – вздохнул Шилов, – его можно понять.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

– Видишь ли, все эти «говорильни», типа обществ анонимных алкоголиков, помогают далеко не всем. Женщинам – возможно, некоторым мужчинам – допустим… Однако большинство мужчин по натуре более деятельны, чем женщины.

Я уже собиралась открыть рот, чтобы поспорить, но Шилов не дал мне шанса.

– Мужчине порой недостаточно просто выговориться, чтобы подавить в себе агрессию, – продолжал он.

– И откуда ты такой умный? – саркастически подняла я брови.

– Курс психоанализа в Мюнхенском университете, между прочим. Так вот, нам порой требуется выплеснуть эту агрессию наружу, на какой-нибудь подходящий объект.

– Ты намекаешь на то, что Вовка вполне способен кого-то убить?

– Я ничего такого не говорил! – протестующе поднял руки Шилов. – Кроме того, ты же сама говорила, что Татьяна с мужем не имеют отношения к гибели того педиатра…

– Ольги Рябченко, – подсказала я. – Карпухин допрашивал его, проверял алиби – оно нерушимо, как пирамида Хеопса. Да и вообще – я поверить не могу, что он способен на такое!

– Ты должна понять, что Вовка потерял дочь, – кивнул Олег. – Видимо, душеспасительные беседы в клубе не дали ему того, на что он рассчитывал. Поэтому теперь парень не видит смысла в продолжении сеансов. Но это ни в коем случае не означает, что он может убить кого-то ради мести. А еще какие-то подвижки в расследовании есть?

Шилов решил переключиться на другую тему – очевидно, чтобы как-то меня отвлечь. Я рассказала ему кое-что, но не стала упоминать Емоленко и его дочь Ингу – Шилов и так нервничает, а ему это противопоказано: не хватало еще, чтобы его руки начали дрожать во время операции.

Однако в полной мере отвлечься я так и не смогла. Мне очень не нравилось то, что Вовка отсутствует на записи Татьяны: если бы я его там увидела, то была бы гораздо счастливее сейчас!

Ночью, ворочаясь с боку на бок, я пыталась связать воедино всех персонажей нашего расследования… вернее, расследования Карпухина, ведь нам не надлежало вмешиваться, о чем майор неустанно напоминает! Уже почти заснув, я вдруг подскочила на ортопедическом матрасе от внезапного озарения и тут же оглянулась на спящего Шилова, опасаясь, что могла потревожить его неожиданным резким движением. Боясь потерять нить, я не стала снова ложиться. Вместо этого прошла в ванную и включила воду. Обычно душ помогает мне думать, расслабляя и одновременно стимулируя клетки мозга. Когда прохладные струи забарабанили по моей голове, я продолжила проворачивать в мозгу свою новую, совершенно ненормальную, но такую интересную мысль. А что, если связи и нет? Что, если в этом все дело – в том, чтобы ее и не было? Я быстро растерлась полотенцем и, выскочив из ванной, схватилась за телефон. К счастью, прежде чем набрать номер Карпухина, я мельком взглянула на часы. Они показывали половину второго, вероятно, майор не обрадуется столь позднему звонку. Особенно с учетом того, что я собиралась ему поведать и как это, скорее всего, прозвучит!

* * *

– Агния, я ценю вашу смекалку – всегда ценил, – но неужели вы думаете, что я стану смотреть фильм ужасов?!

Карпухин выглядел раздраженным, и я могла его понять.

– Это не фильм ужасов, Артем Иванович, просто его режиссер – Хичкок, и…

– Думаете, я такой темный, да? Думаете, я не знаю парня по имени Альфред Хичкок?

– Дело не в этом… Почему бы вам просто мне не поверить, а? Можете не смотреть фильм, но выслушайте меня, ладно?

Майор пробурчал нечто неразборчивое. Я предпочла интерпретировать это как согласие и продолжила:

– Представьте, что кто-то хочет совершить преступление…

– Легко! – пробурчал Карпухин.

– И он понимает, что станет подозреваемым…

– Для этого, Агния Кирилловна, и существует такая штука, как алиби! – снова перебил меня майор.

– А когда алиби будет неопровержимым? – гнула я свое, не обращая внимания на саркастический тон собеседника.

– Когда… не понимаю я ваших намеков, Агния! К чему вы ведете-то?

– К тому, что алиби неопровержимо лишь тогда, когда преступление совершает другой человек! – победно заявила я. По лицу майора стало понятно: еще минута, и он вызовет «Скорую» для меня, поэтому я не позволила ему вставить ни слова. – Предположим, гражданин А встречает гражданина Б. Допустим, у них нашлось что-то общее, и оба они мечтают избавиться от своих врагов. Гражданин А предлагает план: гражданин Б убивает его врага, А ликвидирует врага гражданина Б. Так как враги А и Б никак не связаны между собой, никому и в голову не придет обвинить этих ребят. Алиби обоих окажутся стопроцентными, и, как говорится, комар носа не подточит!

Майор ответил не сразу, и я все еще боялась, как бы он не заподозрил у меня припадок. Однако через пару минут он пробормотал:

– Это вы… сами придумали?

– Да нет, говорю же – это все Хичкок и его «Незнакомцы в поезде»!

Карпухин снова помолчал. Я нетерпеливо ерзала на своем стуле, пытаясь предугадать, какой мыслительный процесс происходит в его мозгу. Наконец майор сказал:

– А что, Агния Кирилловна, в этом определенно есть смысл… Вы считаете, что опять нужно проверить алиби всех фигурантов?

– Да, но теперь – по-другому…

– Проверим их график передвижений в дни убийств, – продолжал он, не слушая меня. – Графики всех!

– Точно! Если у человека есть алиби на день, когда убили медика, имеющего отношение к его делу, то, возможно, нет алиби на день другого убийства?

– Вы читаете мои мысли! – похвалила я.

– Ладно, так и сделаем! Кстати, я тут совсем замотался и ни разу не заскакивал к Андрею. Как у него дела?

На самом деле, я съездила к Лицкявичусу всего один раз, и у меня создалось впечатление, что я стала не самой желанной гостьей. Он встретил меня прохладно, и я непременно оскорбилась бы таким отношением, если бы не знала о предстоящей операции. Когда глава ОМР на несколько минут покинул комнату, неслышно приблизившийся Раби, сокрушенно качая головой, сказал:

– Пишет целый день, пишет! На компьютер все…

– А что он пишет, Раби? – поинтересовалась я.

– Да книгу какую-то, вроде… Говорит, надо закончить до больницы, а то эти… издания будут злые…

– Издатели рассердятся?

– Ну да, говорю же! А доктор тот, из Москвы, говорит, отдыхать надо много, лежать, кофе – плохо, чай надо – такой вот дела!

В общем, я выяснила, что Лицкявичус готовится к операции, как смертельно больной – к отходу в лучший мир, не удивлюсь, если он составил завещание! Признаться, от этой мысли мне стало не по себе.

* * *

Две хирургии с утра прошли успешно. Гастроэнтерологи вообще приятные ребята, и у меня никогда не возникало повода на них жаловаться: с шутками-прибаутками мы бодро прооперировали двух мужчин с язвами двенадцатиперстной кишки. Возможно, после этого мне следовало бы заняться оформлением документов для передачи Охлопковой, однако я предпочла отправиться в буфет попить кофе с пирожками.

Я приканчивала вторую чашку изумительно пахнущего «американо», как вдруг заметила у входа человека, которого никак не ожидала увидеть. Майор Карпухин, как бронетранспортер, рассекал толпы посетителей и больных, неуклонно двигаясь в мою сторону. Я улыбнулась, но он почему-то не сделал того же в ответ.

– Агния Кирилловна, вам лучше пойти со мной, – сказал он, как выстрелил.

– А что случилось? – удивилась я. – Новые сведения поступили?

«Если бы так, ему необязательно было приходить сюда – можно же просто позвонить!» – с опозданием пронеслось у меня в голове.

– Пойдемте скорее! – вместо ответа сказал майор, и его приказной тон не только покоробил, но даже испугал меня.

Едва поспевая за ним, я засеменила в направлении служебного лифта, ведущего в подвальные помещения. Странное дело, Карпухин ориентировался в больнице лучше меня самой! Когда мы оказались в лифте, я спросила, не в силах скрыть раздражение:

– Артем Иванович, может, вы наконец ответите…

– Разумеется, отвечу, Агния Кирилловна, – перебил меня майор. – Я не мог говорить там, в присутствии стольких людей, ведь кто-нибудь всегда греет уши по соседству, а паника в больнице нам вовсе ни к чему!

– Паника? По какому поводу?

Двери лифта открылись, но Карпухин не спешил выходить. Вместо этого он пристально посмотрел на меня, и я прочла в его взгляде то, чего совершенно не ожидала, – тревогу и сочувствие.

– Агния… Это касается вашего мужа.

– Олега? Что, его опять пытались похитить?! А где же был Леша?

– Погодите, Агния Кирилловна, не тарахтите! Леша тут ни при чем.

В этот самый момент телохранитель Олега вывернул из-за угла и встал напротив лифта.

– Вас все ждут, Артем Иванович, – сказал он и отвел глаза, избегая встречаться со мной взглядом.

– Что происходит?! – воскликнула я, все больше нервничая. – Что с Олегом?

– Агния Кирилловна… Мне очень неприятно вам об этом сообщать, и я сознаю, что, возможно, недоглядел…

– Да что же это такое?! – перебила я, и голос мой прозвучал гораздо более визгливо, чем хотелось бы, но в тот момент мне, честно говоря, было на это глубоко наплевать.

– Один человек ворвался во вторую операционную прямо во время операции. Похоже, взял в заложники вашего мужа, анестезиолога, ординатора и медсестру!

– Похоже? В заложники?! Это что, шутка такая?

– Боюсь, что нет, – вступил в разговор Леша, решившись наконец взглянуть мне прямо в глаза.

– И… что теперь?

Я тщетно пыталась успокоиться, понимая, что от моей истерики проку не будет, но это как-то плохо получалось.

– Пойдемте с нами, – сказал майор.

Я и не подозревала, что в «подвале» имеются помещения, кроме операционных: мне казалось, что это всего лишь крошечные подсобки, могущие с трудом вместить даже одного человека. Как же я ошибалась! Комната, куда аккуратно втолкнул меня Карпухин, вполне могла соперничать своими размерами с любой операционной, однако казалась меньше из-за большого количества народа, набившегося внутрь. Передо мной словно разворачивалась одна из частей сериала «Закон и порядок» или «Мыслить, как преступник». Люди в форме с надписью на спине «ОМОН», а также штатские, но их костюмы, дешевые и мрачных цветов, никого не могли бы обмануть: они, скорее всего, из отдела Карпухина.

– Это она? – спросил самый старший из омоновцев – видимо, командир.

Майор лишь слегка кивнул.

– Все-таки зря ты ее привел, Артем Иванович!

Знакомый голос немедленно вывел меня из состояния ступора. Из-за широких спин мужчин в форме выступила высокая, стройная фигура главы ОМР.

– Вы – здесь?! – изумленно воскликнула я, переводя взгляд с Лицкявичуса на Карпухина.

– Мы подозревали нечто в этом роде, – сказал майор. – Правда, совершили две ошибки.

– Да неужели?

Ко мне стало возвращаться самообладание, а вместе с ним и сарказм, который, наверное, явился результатом бессильного гнева и обиды на коллег, которые и не подумали меня предупредить, хотя и знали о чем-то важном!

– Мы не думали, что все случится так быстро, – продолжал Карпухин, словно не замечая моей злости. – Надеялись, что время еще есть. Но это – не главное.

– Самое главное, – сказал Лицкявичус, – мы считали Емоленко человеком, который непременно захочет отомстить лично.

– Погодите-погодите, – пробормотала я, – это Емоленко? Он взял в заложники…

– Нет, – перебил Лицкявичус. – Я же сказал, мы думали, что это будет Емоленко. Леша получил на его счет предельно ясные инструкции: не подпускать этого человека к Шилову на пушечный выстрел. Но наш «террорист» – не Емоленко.

– Кто же?

– К сожалению, мы понятия не имеем, – качнул головой майор.

– А как… как вы вообще узнали… о заложниках? – выдавила из себя я.

– Другая бригада врачей видела, как в операционную вошел человек в белом халате – после того, как над дверью загорелся сигнал «идет операция».

– Они описали его?

– К сожалению, очень приблизительно, – вздохнул Лицкявичус. – Не думаю, что это описание нам здорово поможет! Мы не знаем, что сейчас происходит внутри операционной, но…

Он внезапно замолчал, и я поняла, что глава ОМР едва не сболтнул лишку, но вовремя опомнился. Это напугало меня еще больше.

– Нет уж, Андрей Эдуардович, продолжайте, коли начали: что это еще за «но»?

Он взглянул на майора, словно в поисках моральной поддержки, но тот отвел глаза, предоставляя моему начальнику самому выкручиваться.

– Он стрелял, – наконец произнес Лицкявичус.

– Что?! – взвизгнула я. – В кого?!

– Я же сказал, Агния: мы не знаем! Выстрел слышали все бригады, находившиеся в тот момент внизу. Не все поняли, что произошло, но, когда сообразили, попытались открыть дверь в операционную. Им это не удалось, так как этот человек, похоже, забаррикадировал дверь. Теперь, Агния, предоставьте специалистам делать свою работу, ладно? Вас вообще здесь быть не должно, но мы с Артемом Ивановичем решили, что вам нужно знать правду.

Я несколько секунд хватала ртом воздух, не зная, что сказать, что сделать, чтобы исправить ситуацию. Умом я понимала, что ничего сделать не смогу и что все сейчас зависит от людей в форме, заполнивших помещение, в котором мы находились. Однако это нисколько не облегчало положения, и я не могла просто стоять тут и смотреть, как они выполняют свою работу – особенно потому, что, как мне казалось, ничего особенного они и не делали!

– Но у вас ведь есть специальные люди, да? – спросила я, резко повернувшись к майору. – Переговорщики, или как их там называют? И аппаратура… для наблюдения в закрытых помещениях, да? Я в кино видела – такие тонкие трубочки с камерами на конце…

Тихий смешок за нашими спинами заставил меня напрячься и обернуться на командира омоновцев.

– Что? – довольно грубо рявкнула я.

– Эти «трубочки», доктор, стоят чертову тучу денег: их нам никто не выдаст ради одного-единственного мужика, который, скорее всего, не собирается никого убивать!

– Откуда такая уверенность? – зло поинтересовалась я. – Вы разве не рассказали им?..

Этот вопрос адресовался Карпухину и Лицкявичусу. Майор лишь плечами пожал.

– Это и в самом деле не тот случай, Агния, – ответил он. – Переговорщики – большой дефицит, и профессионалов в этой области у нас практически нет – не говоря уже о том, что, во-первых, найти их в короткий срок не представляется возможным, и, во-вторых, их задействуют лишь в самых крайних случаях, как и вышеназванную аппаратуру.

– А этот случай, значит – не крайний? – уточнила я, чувствуя, что впадаю в состояние бешенства.

– Крайний случай – это атака террористов, доктор, – вступил в беседу командир омоновцев. – С вашим маньяком нам придется разбираться своими силами.

– Как?! – воскликнула я. – Даже не зная, что происходит за дверями операционной?! Может, он уже всех там уложил…

– Нет, – тут же возразил мужчина. – Прозвучал только один выстрел, и, как мы полагаем, он был предупредительным.

– Хорошо, что вы намерены делать? – спросила я, беря себя в руки.

– Вы уверены, что хотите остаться? – спросил майор. – Я думал, может, вам лучше отправиться домой и…

– И мучиться там одной в ожидании новостей? – прервала его я. – Нет уж, увольте. Пусть я ничем не могу помочь…

– Главное – не мешайте нам, – мягко попросил омоновец. – Поверьте, это – не первый случай в нашей практике по освобождению заложников. Хотя, пожалуй, в больнице – первый, – признал он тут же.

Я поймала себя на том, что мне нравится, что этот человек обращается ко мне так, хоть и знает мое имя: это звучит уважительно, словно признание того, что мы оба – профессионалы, каждый в своей области.

– А как же те, кто слышал выстрел? Как же другие бригады? – спросила я.

– Их потихоньку отправили по домам – ваш главврач по нашей просьбе отменил все предстоящие операции: никто из гражданских не должен находиться в помещениях оперблока. Разумеется, мы не рассчитываем, что они станут молчать, но, надеюсь, через два часа это уже не будет иметь значения.

* * *

Олег поймал себя на том, что у него дрожат руки. Они уже собирались начинать, когда этот человек ворвался в помещение, размахивая пистолетом и вращая глазами, как будто они были на шарнирах. Он крикнул: «Всем к стене!» В первый момент они решили, что это всего лишь дурацкая шутка, но этот псих выстрелил в потолок. Звук выстрела и осыпавшаяся штукатурка дали понять, что положение серьезное. Извеков побелел и попятился. Взглянув на него, а потом – на мужика с пистолетом, Олег сообразил, почему его лицо с первой же секунды показалось знакомым: конечно же, Виктор Свиридин!

– Всем к стене! – снова проорал мужчина, и истерические нотки в его голосе показывали, что он и сам напуган не меньше бригады.

– Ой, мамочки! Он всех нас убьет! – взвизгнула Розочка, операционная медсестра, и начала медленно сползать по стенке на пол.

– Заткнись, дура! – прошипел Павел, который практически всегда ассистировал Олегу. Он тоже испугался, но старался не подавать виду. – Никто никого не убьет…

– Ну, это не тебе решать! – перебил Свиридин. – Но она-то мне нужна меньше всех… и ты, впрочем, тоже, – он ткнул пистолетом в сторону Павла.

– Тогда почему бы вам их не отпустить? – быстро предложил Олег.

– Закрой пасть, доктор! – взревел мужчина, и дуло устремилось прямо на него. Никогда в жизни Олег не был так близок к смерти, не смотрел прямо ей в глаза, и это ощущение, надо сказать, он с удовольствием променял бы на любое другое. – Сегодня вы мне за все ответите: это просто чудо, что оба убийцы попались одновременно!

Олег кинул беглый взгляд на приборы: за несколько минут до вторжения Извеков ввел пациентке первую дозу наркоза.

– Послушайте, Виктор, – начал он, – эта женщина нуждается…

– Ни в чем она не нуждается! – перебил Свиридин, не сводя дула пистолета с Шилова. – И уж меньше всего – в том, чтобы ее оперировали мясники вроде вас!

– Но она под наркозом! – невзирая ни на что, продолжал Олег.

– Выводите ее! – приказал Свиридин. – Ну?!

– Нельзя, – возразил Олег. – Во-первых, это вредно для пациента, и вам, как я понимаю, это небезразлично. Во-вторых, только представьте, что она проснется – и увидит вас, с пистолетом в руке!

– Много болтаете, доктор!

Свиридин произнес последнее слово с сарказмом, но Олег безошибочно угадал сильное волнение, присущее человеку, никогда и никому до этого не причинившему вреда. У мужика руки дрожат не меньше, чем у него самого, он напуган едва ли не сильнее, чем несчастная Роза, но это не значит, что он не нажмет на спусковой крючок!

– Послушай, чего тебе еще надо?! – внезапно заорал Роман Извеков, подавшись вперед, несмотря на предупреждающий сигнал Шилова. – Комиссия все проверила, нас затаскали по инстанциям, на целый месяц наша жизнь превратилась в ад…

– Правда? – поднял одну кустистую бровь Виктор. – Но вы вернулись из ада, а мой брат уже никогда не вернется! Да вы хоть знаете, что это был за человек, а? Куда там – вам же плевать на нас, на тех, кто лежит на ваших столах для разделки туш! Вы ковыряетесь в людях, как в автомобильных двигателях, а когда они умирают, вам дают следующее тело, и вы тут же забываете о предыдущем!

– Это неправда! – возразил Олег. – Нам тяжело терять пациентов, это очень серьезный удар…

– Не говорите мне про удары! – грубо перебил Свиридин. – Мой брат – не первый, кого вы угробили. До этого была наша мать: ее вполне можно было спасти, если бы врач не решил, что семидесятилетняя женщина просто не стоит того, чтобы с ней возиться – и так умирать, дескать, пора! Вы знаете, сколько времени ее гоняли из одного кабинета в другой за всякими бумажками? А она, между прочим, медленно умирала… Все вы одним миром мазаны, и общество мне будет только благодарно, если я избавлю его от нескольких ублюдков!

Олег понял, что необходимо как можно дольше тянуть время: Свиридин не может решиться стрелять, это ясно, и, возможно, им удастся его отговорить. Если, конечно, идиот Извеков все не испортит!

– Послушайте, Виктор, – снова мягко заговорил Олег. – Позвольте нам хотя бы вывезти эту женщину из операционной…

– Ну уж нет – думаете, я такой дурак? Она останется здесь, а вы… Вы прооперируете ее – прямо сейчас, как положено!

– Что?! – вскрикнул Роман, полностью теряя контроль. – Под дулом пистолета?!

– Именно! – гаркнул Виктор, переводя дуло с Олега на Романа, и Шилов, вопреки своему желанию, почувствовал мгновенное облегчение оттого, что оружие теперь направлено в другую сторону. – И если она помрет, то все вы отправитесь следом!

– Ой, мамочки! – снова всхлипнула Розочка, и на этот раз сам Шилов едва не прикрикнул на нее.

* * *

– У нас есть возможность позвонить туда? – спросил командир ОМОНа, которого все называли Михалычем.

– Вряд ли, – покачала я головой. – Мобильные принято оставлять в ординаторских.

– А можно просунуть под дверь наш аппарат? – предложил Леша.

– Он не пройдет – я смотрел, – возразил командир. – Включим громкую связь?

– Она будет односторонней, – покачал головой Карпухин. – Кроме того, мы можем его напугать, и он начнет палить во всех без разбора! Черт, кто этот мужик?

– Думаю, Свиридин, – тихо сказал Лицкявичус, до сих пор молча стоявший в углу комнаты. – Больше просто некому: если Емоленко не виноват – а он не виноват, потому что сейчас находится у тебя, Артем Иванович, то, выходит, это Виктор Свиридин: только у него есть зуб и на Шилова, и на Извекова.

– Да, но как он узнал о том, что в операции участвуют оба? – спросил майор. – У него должно быть расписание операций. Думаешь, Емоленко?

– Он мог легко это выяснить по своим каналам, – заметил Лицкявичус. – Через комиссию: они связаны со всеми больницами!

– В любом случае сейчас не до Емоленко… Надо же, гад какой: чужими руками решил дельце обстряпать, а сам замазаться не желает!

– Я пойду туда, – сказал Лицкявичус.

– Даже не думай! – предостерег майор. – Он сейчас на взводе, помнишь? Тебя пристрелит – и глазом не моргнет!

– Если уж кому и нужно идти, так это мне! – сказала я, поднимаясь. – Шилов – мой муж…

– Вот именно поэтому вам и нельзя, Агния! – покачал головой глава ОМР. – Во-первых, вы – врач этой больницы. Я думаю, к ним Свиридин питает особую ненависть. Во-вторых, вы – жена Олега, а он мечтает его убить. Нет, идти должен я. У него нет ко мне личной ненависти, ведь мы незнакомы. Кроме того, я руковожу организацией, которая как раз и расследует случаи медицинской халатности, ошибок и преступлений, – кто, как не я, способен вызвать его доверие? Возможно, мне удастся запудрить ему мозги, потянуть время, а вы пока придумаете, что делать.

– А как, скажи на милость, ты собираешься «пудрить мозги» – расскажешь ему о любви к ближнему и попросишь сдаться?

– Это, конечно, было бы предпочтительнее всего, – усмехнулся Лицкявичус. – Но, боюсь, так легко мы не отделаемся! Посмотрю по ситуации…

– Я против! – твердо сказал Карпухин.

– Я тоже! – пискнула я и с надеждой посмотрела на командира ОМОНа.

– Значит, так, – заговорил он, обращаясь к Лицкявичусу. – Помните, что он, скорее всего, не хочет никого убивать. Судя по тому, что вы рассказали, ваш Свиридин не рассчитывал на такое убийство: все должно было быть шито-крыто, жертва – привязана к стулу для удобства введения смертельной инъекции. Сейчас он находится там в присутствии четырех человек, способных оказать реальное сопротивление. Но Свиридин вооружен огнестрельным оружием. Ваша задача – только разговаривать, не предпринимая никаких действий к задержанию преступника, так как в противном случае он может решить застрелить всех присутствующих в помещении.

– Не забывайте, что там еще пациентка! – сказала я: Карпухин уже выяснил, что женщину собирались оперировать на предмет множественных переломов стопы.

– Хорошее замечание! – одобрительно кивнул Михалыч. – Пациентку тоже нельзя сбрасывать со счетов. Здорово, если получится заставить его освободить ее – тогда одной головной болью станет меньше… А теперь – бронежилет, – сказал он Лицкявичусу.

* * *

Андрей не понял, как ему удалось убедить «террориста» впустить его в операционную – видимо, и сам Свиридин этого не понимал! Пара минут переговоров под дверью – и Виктор разобрал завал и впустил его. Может, мужик надеется на то, что кто-то решит его проблему без смертоубийства? Андрей бегло оглядел присутствующих: его прозрачные голубые глаза мгновенно заметили медсестру, находящуюся на грани обморока, вжавшегося в стену Извекова и Павла Бойко, готового к действию. Этого следовало опасаться больше всего: парень слишком молод и слишком горяч, чтобы сдерживаться. К счастью, Шилов, похоже, сохраняет хладнокровие и, судя по всему, именно он может стать союзником – остальные определенно для этого не годятся.

– Вы сказали, что у вас есть для меня важная информация! – пролаял Свиридин после того, как заставил Андрея снова забаррикадировать дверь. – О чем?

– Вам нет необходимости никого убивать, – как можно мягче произнес Лицкявичус.

– Да неужели?

– Отдел медицинских расследований теперь занимается этим делом, – продолжал он, не обращая внимания на откровенные издевательские нотки в тоне Виктора. – Все медики, которые виновны в том, что вы – и ваши друзья – оказались в таком положении, понесут заслуженное…

– У меня нет друзей! – перебил Свиридин. Так. Он боится. Чего? Того, что ему могут впаять «преступный заговор», или того, что может поставить под удар других?

– Ну, так это что – все? – нетерпеливо спросил между тем Виктор. – Я ради этого тебя сюда впустил?!

– Нет. Еще я хотел сказать, что в больнице находятся два взвода ОМОНа, готовых к действию.

Свиридин занервничал еще больше: похоже, он не готов к смерти. Андрей надеялся, что аппаратура работает и довольно примитивный «жучок», прикрепленный к его костюму, передает Михалычу и Карпухину каждое слово.

– Плевать я хотел на ваш ОМОН! – тем не менее прокричал Свиридин. – Гори все синим пламенем, если я смогу наказать хотя бы двоих подонков…

– Послушайте, Виктор, у вас ведь претензии только к двоим в этом помещении, так почему бы не отпустить остальных?

– Думаешь, ты первый, кто делает мне такое заманчивое предложение? – и Свиридин кивнул в сторону Шилова.

– В этом есть смысл, – продолжал Андрей несмотря на то, что Виктор чуть качнул рукой и дуло практически уперлось ему в лоб. – Вам легче будет контролировать меньшее количество людей! Посмотрите – медсестра в истерике, молодой ординатор может представлять реальную опасность, да и пациентка только добавит хлопот… И как долго вы собираетесь удерживать их от попытки вас разоружить?

– Я никого не собираюсь удерживать! Я просто пристрелю этих двоих!

Дуло отвернулось ото лба Андрея и направилось в сторону Извекова.

– Да стреляй уж, и покончим с этим! – процедил сквозь зубы анестезиолог.

– Виктор, вы не сможете убить двоих, – покачал головой Лицкявичус. – Да и одного-то, скорее всего, не сумеете: вы раньше держали в руках оружие? Даже если вам и удастся выстрелить один раз, то мы не позволим вам сделать это вторично, можете не сомневаться: нас слишком много!

Андрей сознавал, что ступил на опасную дорожку: если Виктору безразлично, что с ним случится, то все они окажутся под реальной угрозой. Карпухин предлагал ему взять пистолет, ведь он прекрасно знаком со многими видами оружия и не раз применял его по назначению. Андрей отказался – как оказалось, очень мудро с его стороны, так как Виктор обыскал его при входе. Он мог бы попробовать вырвать оружие в этот момент, но боялся, что Свиридин успеет выстрелить в кого-нибудь.

– Так почему же они не ворвутся сюда? – спросил Свиридин тем временем. – Почему?! Да потому, что я здесь начальник и я решаю, кто умрет первым!

– Не смешите меня, Виктор: вы не убийца, и не пытайтесь вести себя, как тертый калач, – спокойно ответил на это Андрей.

– Она просыпается, – тихо сказал Олег, встревоженно глядя на него.

Пациентка и в самом деле стала дышать менее ровно, да и аппарат показал, что время наркоза истекает.

– Что будем делать? – спросил Андрей у Свиридина.

– Я?!

– Ну, вы же здесь начальник!

Виктор быстро подошел к операционному столу и взглянул на женщину. Ей было далеко за пятьдесят, и, как и любой человек, распростертый на гладкой поверхности, беспомощный и беззащитный, вид она имела жалкий и несчастный, несмотря на безмятежное выражение лица. Судя по всему, Свиридин не знал, как ему поступить.

– Надо было оперировать ее, как я говорил! – пробормотал он. – Теперь… Что теперь?

– Это вы здорово придумали, – кивнул Андрей. – Оперировать под дулом пистолета! И вы полагали, что бригада сумеет это сделать, не убив пациентку?

– Ну, убивать-то им не впервой!

– Вы не правы, Виктор: Комиссия по этике…

– К черту вашу комиссию! – заорал Свиридин. – Все вы одним миром мазаны – почеши мне спинку, а я тебе почешу. Они и не пытались ничего расследовать, потолкли воду в ступе, поперекладывали бумажки, для виду задали парочку вопросиков – и все, а мой брат, получается, умер ни за что ни про что? Так, что ли?!

– Виктор, это случайность! – покачал головой Андрей. – Люди умирают не только потому, что кто-то хотел их убить, или совершил ошибку, или недоглядел. Они… просто умирают, и все! Проще, конечно, искать потенциальных виноватых и, найдя, мстить, но это неправильно! Олег Шилов пытался помочь вашему брату…

– Ага, помог! – то ли всхлипнул, то ли хрюкнул Свиридин.

– Она действительно просыпается! – на этот раз подал голос Извеков.

– Так введите еще наркоз! – рявкнул Виктор, махнув пистолетом. Роман уже сделал пару шагов к операционному столу, когда Андрей остановил его громким окриком:

– Нельзя!

– Это почему? – подозрительно спросил Свиридин.

– Приборы показывают, что у пациентки слишком низкое давление!

– Она нестабильна, – подхватил Шилов, поняв, что пытается сделать Андрей. – Повторная доза может ее убить!

Свиридин внимательно посмотрел на экран.

– А я что-то не вижу никаких изменений, – пробормотал он.

– Со всем уважением, Виктор, вы – врач? – насмешливо поинтересовался Андрей. – Вспомните, у вашего брата остановилось сердце как раз потому, что не выдержало наркоза: вы хотите того же для этой женщины? Хотите, чтобы она умерла?

Свиридин принялся мерить шагами операционную. Руки у него тряслись, и Андрей заметил тонкую струйку пота, стекающую по виску мужчины, хотя температура в помещении держалась низкая.

– Ладно, – принял решение Виктор, останавливаясь напротив Андрея. – Вывезите ее! Ты, – он ткнул в сторону Розы, которая уже немного успокоилась и испуганно таращилась на него.

– Одна она не справится, – заметил Олег. – Надо переложить пациентку на каталку. Она тяжелая, и медсестра не…

– Значит, еще ты, – и Свиридин указал пистолетом на Павла. – Пусть выкатят ее и остаются снаружи, а ты, – он указал на Андрея, – снова забаррикадируешь дверь.

– Идет!

– Нет, не идет! – неожиданно заупрямился ординатор.

– Заткнись! – зашипел на него Шилов, но парень не унимался:

– Я без вас никуда не пойду!

– Ты здесь не распоряжаешься! – закричал Свиридин, подскакивая к Павлу и тыкая дулом ему в грудь. – Сказано – выходишь, значит, выходишь! И радуйся, что жив остался, понял?

– Иди! – приказал Олег, делая страшное лицо. – Не смей возражать, слышишь?

Бойко попытался было снова открыть рот, но Андрей легонько подтолкнул его к операционному столу:

– Давай-давай, не стесняйся: помоги Олегу переложить пациентку и дуй отсюда на всех парах! – Потом, понизив голос до еле различимого шепота, добавил: – Не мешай, делай, как говорят!

Как только Паша с Розочкой и пациенткой оказались за дверями, Андрей со вздохом закрыл дверь.

– Ну, и что теперь? – спросил он.

– А теперь… теперь…

Свиридин явно понятия не имел, что «теперь». Его затравленный взгляд метался от одного лица к другому, словно в поисках подсказки.

– Вы не обязаны это делать, Виктор, – сказал Андрей. – Вы никому ничего не должны!

– Вы о чем?

– Вы знаете, о чем. Никакие договоренности не имеют силы, потому что ваш «клуб по интересам» со дня на день прекратит свое существование. Рано или поздно все виновные в преступлениях окажутся за решеткой. Пока вы не выстрелили, срок вам светит условный. Любой адвокат сумеет доказать, что вы находились в состоянии аффекта от постигшего вас горя из-за потери брата. Но как только прозвучит выстрел, сюда ворвется ОМОН, и вы либо умрете, либо сядете очень надолго. Вы – кормилец для двух семей сейчас, своей и умершего брата, они нуждаются в вас, и вы не имеете права так подвести своих родных!

– Это они должны сидеть! – воскликнул Свиридин, указывая на Олега и Романа. – Они – убийцы!

– А вы – нет, пока что, – мягко сказал Андрей. – Суд должен решать, кто виноват. Благодаря вам мы узнали о многих нарушениях в системе. Убитые медики действительно были виновны, но заслужили ли они смерть? Да, они ушли от ответственности благодаря связям, круговой поруке и тому подобное, но среди погибших оказались и невиновные!

– Неправда! – горячо возразил Виктор. – Таких не было: все в грязи по самое ничего!

– Это вы не правы, – продолжал Андрей, медленно наступая на Свиридина и не обращая внимание на пистолет, которым тот уже размахивал, словно забыв о назначении этого предмета. – Один врач, например, Горгадзе, умер только потому, что пытался спасти ребенка вопреки желанию его матери!

– Вы все врете! Врете! Так не бывает: мать что, не хотела, чтобы ребенок выжил?!

– Она принадлежала к секте, и по их верованиям нельзя переливать чужую кровь. Ребенок умер, но вины врача в этом не было. Однако его убили – так же, как и многих других, Виктор!

– Это неправда! – снова тупо повторил Свиридин, но в его голосе уже не было убежденности.

Андрей начинал верить, что все закончится миром, как вдруг Виктор внезапно напрягся и, вскинув пистолет, направил его на Извекова. Его ладонь сжимала край операционного стола, и Андрей, стоя всего в десяти сантиметрах, понял, что сейчас раздастся выстрел. Одной рукой он толкнул Свиридина под локоть, надеясь, что Извеков успеет отскочить, другой схватил готовый к работе стерильный скальпель и пригвоздил ладонь Свиридина к металлическом столу. Взревев от боли и ярости, Виктор выстрелил: пуля ударилась о стену в полуметре от Романа. Шилов, подскочив, схватил обезумевшего мужчину за запястье и попытался направить его руку с пистолетом в потолок. Обезумевший от сопротивления Свиридин что есть силы жал на спусковой крючок…

* * *

Когда раздались выстрелы, Михалыч ворвался в операционную. До этого они с ребятами стояли под дверью. Приняв пациентку, уже почти пришедшую в себя и не понимавшую, что происходит, Павла и Розу, буквально упавшую на руки одного из омоновцев, он на долю секунды заметил в проеме двери Шилова и Извекова.

Карпухин находился в том же помещении, что и я, теперь уже почти опустевшем.

– Что это, Артем Иванович? – спросила я, порываясь выскочить в коридор.

– Сидите, Агния! – приказал майор. – Они и без нас справятся.

– Но что там происходит?! Это же выстрелы, да? Почему они…

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, – попытался он меня успокоить, но я, не слушая, оттолкнула его и, прежде чем здоровяк Леша успел схватить меня за руку, бросилась в коридор. Оттуда неслось:

– К стене! К стене!

Оказавшись перед распахнутой дверью в операционную, придерживаемой пустой каталкой, я увидела следующую картину: человек десять омоновцев сгрудились вокруг чего-то на полу помещения.

– Что?.. – спросила я, поймав взгляд одного из них, и мой голос прозвучал сипло, как у запойного алкоголика.

– Доктор, какого черта?!

Эта реплика принадлежала Михалычу. Подбежав и растолкав мужчин, я увидела Романа и Олега. «Слава богу, он не пострадал!» – вот первое, о чем я подумала. А потом я заметила Лицкявичуса. Он лежал ничком на бетонном полу. Рядом на коленях стоял Виктор Свиридин. Его руки были в наручниках, а один из омоновцев пригибал его голову к земле, не давая поднять глаз. Вокруг, на полу и на операционном столе, было много крови.

– Агния…

Олег увидел меня и начал подниматься с пола.

– Я не хотел! – прохныкал Свиридин, но никто не обратил на него внимания.

– Что с ним? – пробормотала я, медленно приближаясь.

– Нам срочно нужны санитары! – закричал Извеков. – Вызовите их!

– Он…

– Агния, успокойся, – сказал Шилов, хватая меня за плечо, я же все не могла отвести взгляда от Лицкявичуса. – Он не ранен! Это не его, – поймав мой взгляд, скользнувший по забрызганным кровью полу и столу, добавил Олег. Только после его слов я заметила наспех перевязанную окровавленным полотенцем руку согнутого в три погибели Свиридина.

– А почему…

– Он жив, но без сознания. Черт, ему нельзя было сюда приходить, но если бы не он… Черт!

* * *

К Лицкявичусу нас не пускали: медсестра в отдельной палате стояла на страже, как цербер у входа в подземное царство. Честно говоря, она и выглядела точно так же: голова, конечно, одна, а не три, как у означенного пса, но зато всклокоченная, страшная и до невероятности злобная. Каким-то образом удалось прорваться только Карпухину: то ли он подкупил «цербера», то ли тетка прониклась уважением к его погонам и «корочкам». Поэтому, когда мы по просьбе майора собрались в офисе ОМР на Приморской, то засыпали его вопросами о состоянии здоровья босса.

– Ну… – начал он и не смог себе отказать в удовольствии сделать интригующую паузу, во время которой мы пытались прочесть на его лице ответ. – В общем, все не так плохо. Похоже, осколок начал движение, и теперь вопрос об операции решен бесповоротно и окончательно. У Андрея и так были с этим проблемы, а во время схватки со Свиридиным случился очередной приступ. Шилов-старший приезжает завтра.

Я это уже знала: за последние два дня Олег и я провели на телефоне несколько часов. К чести моего свекра надо сказать, что он сразу же согласился изменить свои планы и приехать гораздо скорее, чем планировал. Все мы надеялись на эту операцию и на золотые руки Валентина Шилова, вытащившие с того света сотни безнадежных пациентов.

– Слава богу! – шумно вздохнул Никита. – Скорей бы уже!

– А с нашим делом что? – подал голос Леонид. – Кто-нибудь собирается просветить нас, или, как говорится, «замнем для ясности»?

– С делом все неважно, – хмуро отозвался Карпухин. – То есть кое-какие подвижки, конечно, имеются, но этот чертов Люциус…

– Какой еще Люциус? – выпучил глаза Кобзев.

– Да так… Я только могу вкратце обрисовать, как, на мой взгляд, все произошло.

– Да уж, сделайте милость! – пробормотал Кадреску, пристально разглядывая стену над головой майора.

– Значит, так. Думаю, ни у кого не возникало сомнений, что все началось с этого треклятого клуба «Начни сначала»… То есть сама по себе организация безвредна, но в нее попал человек, которому там совершенно не место! Поначалу детище Альбины представляло собой просто клуб – типа анонимных алкоголиков или жертв насилия. А потом появилась Немезида.

– Вы выяснили, кто скрывался под этим ником? – спросила я, подавшись вперед от нетерпения. – Немезида имела отношение к тому, что случилось?

– Самое непосредственное, – кивнул Карпухин. – Это, как я и предполагал, был Емоленко. Но он умен: всегда выходил в Интернет не из дома или с работы, а из разных интернет-кафе. Правда, привычки редко меняются, и маршруты тоже, поэтому мои парни хоть и истоптали не одну пару обуви, но установили личность Немезиды. Кстати, Вика, тебе отдельное спасибо! Если бы не она, то копались бы мы еще и копались в этом… в общем, еще раз – спасибо.

Девушка скромно потупилась, но ее глаза заблестели от гордости.

– И вы его взяли? – нетерпеливо спросил Никита.

– За что? – пожал плечами Карпухин. – За незаконное использование имени древнегреческой богини? За то, что посещает интернет-кафе? Но я вызвал его на допрос – в качестве свидетеля, разумеется, ведь его интерес к Олегу Шилову стал с некоторых пор очевиден. Таких «совпадений» просто не бывает, и я решил немного напугать Емоленко. Он чувствовал себя в полной безопасности, и нужно было заставить его нервничать.

– И как успехи? – поинтересовался Кобзев.

– Так себе: у мужика железные нервы! Он не стал отрицать то, что смерть дочери заставила его стать членом клуба «Начни сначала», не пытался убедить меня в том, что не держит зла на Олега. Тем не менее мне просто нечего ему вменить, поэтому пришлось пока что отпустить на все четыре стороны. Кроме Челищевых, вернее, их сынули, у которого имеется справка из психдиспансера, у меня ничего не было. Пока Агния не посмотрела весьма интересное кино.

– Кино? – переспросил Никита удивленно. – А при чем здесь кино-то?

– Нам просто повезло, что у Агнии и Емоленко, судя по всему, одинаковые вкусы: они оба без ума от Хичкока!

– От Хичкока? Что-то я не успеваю за ходом твоих мыслей! – воскликнул психиатр.

Майор вкратце пересказал присутствующим содержание фильма «Незнакомцы в поезде».

– Похоже, как ни невероятно это звучит, именно так все и произошло – по сценарию старины Альфреда! – добавил он, закончив.

– Ты полагаешь, что члены клуба все сговорились между собой?! – не веря в эту абсурдную идею, уточнил Кобзев.

– По всему выходит, что так. Однако они молчат – круговая порука! Челищевы все сваливают на сына, понимая, что ему ничего не сделают из-за диагноза: посидит пару месяцев в психушке… в психиатрической лечебнице, – поправился майор, заметив неодобрительный взгляд Кобзева, – и выйдет на волю, к любящим папе с мамой, чистым, как Непорочная Дева. Причастность остальных вообще невозможно доказать, так как они, не отрицая личного знакомства, что было бы совсем уж нелепо, отказываются признать сговор и размахивают своими алиби, как флагами! Их и в самом деле трудно опровергнуть.

– Но ведь у вас есть Виктор Свиридин! – возмутился Никита. – Он же ворвался в больницу с оружием в руках и пытался…

– А он себя и не оправдывает – говорит: «Бес попутал»!

– Да уж, во всем виноваты потусторонние силы! – закивал Кадреску. – Впору попа приглашать – с лампадкой и кадилом.

– Я уверен, что именно Емоленко – душа и вдохновитель этого заговора! – с горечью проговорил майор.

– Но почему же все так получилось? – недоуменно спросила я. – То есть почему у всех алиби, а Свиридин попер на Шилова с Извековым, как танк? Знал ведь, что все равно поймают!

– Ну, может, надеялся, что сбежит? – предположил Карпухин. – Но, полагаю, дело было так. Емоленко предложил схему, так сказать, «по Хичкоку». Звучала она как почти беспроигрышный вариант, ведь, несмотря на то что всех будущих «убийц» связывала группа Альбины, они даже не знали врачей, которых предстояло «казнить»! Никому бы и в голову не пришло сложить воедино все факты.

– Они хладнокровно убивали врачей и медсестер! – покачал головой Кобзев. – Что же это за люди?

– Думаю, Емоленко удалось с новой силой разжечь в них ненависть к тем, кто причинил им столько боли и горя. Они уже начали успокаиваться, терапия Альбины стала приносить свои плоды, и тут на сцену выходит наш «мститель»! Он решает чужими руками убрать того, кого не смог уничтожить административным путем, при помощи Комиссии по этике.

– Но Инга покончила с собой! – в отчаянии закричала я. – Она была больна, так почему же Емоленко так ненавидит Олега?!

– Потому что она была его дочерью. Ему, судя по всему, никак не смириться с тем, что девочка погибла из-за своего заболевания, – гораздо легче обвинить во всем живого человека, из плоти и крови.

– А как насчет алиби других подозреваемых – вы проверили, где они находились в дни других убийств?

– Разумеется. Должен признать, что алиби на это время у них либо вообще отсутствует, либо выглядит, мягко говоря, неубедительно – в отличие от тех дней, когда погибли те, кто имел непосредственное отношение к их случаям!

– Ну вот, чем не зацепка? – воскликнул Никита.

– Из этого, как говорится, шубу не сошьешь! – покачал головой майор. – Ну не помнит человек, что делал в какое-то конкретное время несколько месяцев назад – подумаешь! Такое возможно, ведь привлечь его за плохую память все равно не получится, не говоря уж о том, чтобы связать с убийствами людей, не имеющих к ним никакого отношения.

– А что, если надавить на Свиридина? – вдруг сказал Кобзев, и все взгляды обратились на него.

Меньше всего мы могли ожидать от психиатра слова «надавить», а потому поняли, что у него созрел какой-то план.

– Да ничего особенного, – внезапно смутившись, пробормотал он, не привыкший к такой реакции окружающих. Павел – человек спокойный, даже, пожалуй, флегматичный, и не любит к себе пристального внимания. Тем не менее он продолжил: – Я имею в виду… Смотрите: почему он решился на такой шаг – ворваться в больницу с оружием, угрожать убийством целой бригаде? Это не характерно для человека в здравом уме. Если бы я выносил суждение, то сказал бы, что Свиридин находился в состоянии аффекта: акт этот не спланированный, спонтанный – идиотский, другими словами. Почему?

– И почему же? – поинтересовался Карпухин, весь обратившись в слух.

– Видимо, кто-то сказал ему, что его брат, скорее всего, так и останется неотмщенным.

– Кто-то – это Емоленко?

– Если ты так в этом уверен… Вернее всего, ты прав: за всеми убийствами стоит весомая фигура, а из всех известных подозреваемых только Емоленко может считаться таковой.

– Но именно его-то и невозможно приплести к делу! – возразил майор.

– Я говорю как раз об этом, – поправив очки привычным жестом, сказал Павел. – Он хотел загрести жар чужими руками, а сам между тем никого не убивал – я в этом почти уверен. Как и в том, что ни один из подозреваемых не знает правды о том, что он питает к Шилову личную ненависть. Заметьте, со смерти его дочери прошло несколько лет, но он не предпринимал попыток устранить Олега – по крайней мере, физических попыток. И даже когда представилась возможность лишить Шилова лицензии, он пытался сделать это через Толмачева. Тот, конечно, человек крайне неприятный, но искренне верил в то, что Шилов и Извеков – болезнь, а он – лекарство! Это говорит о том, что Емоленко в глубине души трус. Я внимательно читал интернетовские «откровения Немезиды» и пришел к выводу, что там слишком много общих суждений – и ничего личного. Его речь изобилует образами и лозунгами, она похожа на предвыборную агитацию современного политика, а не на крик души убитого горем отца. Это – призыв к действию, но действовать должны другие, не он!

Я заметила, как лицо Карпухина неожиданно просветлело, хотя сама никак не могла взять в толк, что имеет в виду психиатр и чему так радуется майор.

– Ты полагаешь, – медленно начал Карпухин, – что все эти люди считают Емоленко борцом с несправедливостью, у которого нет никаких личных мотивов? Он – член Комиссии по этике и искренне возмущен беспределом, царящим в среде врачей?

Кобзев кивнул.

– Таким образом, – продолжал майор, – если дать Свиридину понять, что Емоленко просто подставил его… Свиридин уже кого-то убил?

– Боюсь, что так, – вздохнул Павел. – И он ни за что не выдаст того, для кого это сделал, потому что этот человек – его брат. В смысле, брат по несчастью.

– Другое дело – Емоленко! – подхватил Карпухин. – Предположим, он здорово струхнул, поняв, что теперь делом вплотную занялись и что его хитроумная схема убийств не своих личных врагов, а врагов приятелей по клубу больше не работает. Он понял, что рано или поздно мы выйдем на след, если уже этого не сделали, а значит, убийства должны прекратиться.

Теперь и до меня стало доходить, что они с Кобзевым имеют в виду.

– Значит, – проговорила я, просветленная, – Свиридин убил кого-то из врачей и ожидал, что Шилов и Извеков последуют за ним, так как план предполагал именно такое развитие событий?

– Точно! – хлопнул себя по ляжкам Карпухин. – И тут Емоленко – думаю, к всеобщему облегчению – говорит, что все нужно прекратить, потому что это-де становится опасным.

– И только Свиридин недоволен таким развитием событий, – закончила я. – Но… как нам это поможет?

– Думаю, – сказал майор в ответ на мой вопрос, – Павел считает, что, если рассказать Виктору Свиридину о том, что у Емоленко имелся свой интерес в том, чтобы именно он убил Шилова и Извекова за предполагаемую врачебную ошибку, и что сам Емоленко не собирался марать руки, предпочитая подставить другого, Виктор может разозлиться.

– Это – самый вероятный вывод, – подтвердил Павел.

– Ну, ты голова! – восхищенно воскликнул Карпухин. – И как я сам-то не дотумкал? Лады, парни… и дамы, – добавил он, вспомнив о моем и Викином присутствии, – я побег, а вы тут… как-нибудь без меня!

После поспешного ухода майора мы еще посидели в офисе с полчаса. Вика принесла кофе с бутербродами. Странно и немного жутковато: Лицкявичус в больнице, а работа офиса вроде бы и не прекращается. Ни один из нас не решался задать вполне закономерный вопрос: что, если он не выкарабкается? То есть мы почти не сомневались в том, что босс выживет, но сможет ли он продолжать активно руководить нашей организацией? Если нет, то кого пришлют на его место?

– Думаете, они заговорят? – прервала молчание Вика. – Ну, подозреваемые?

– Главное, чтобы заговорил хотя бы один, насколько я понимаю, – ответил Кадреску, внимательно разглядывая свой бутерброд, словно ожидая, что оттуда вот-вот полезут жуки или черви, до тех пор искусно маскирующиеся под кунжутные семечки.

– Если мы правы и Емоленко в самом деле науськал всех убийц, то у него есть вся информация, – вздохнул Никита. – Теперь надежда только на Карпухина!

…Войдя в квартиру, я услышала звук работающего телевизора. В тот день мы с Олегом даже не виделись: он ушел рано утром, а у меня был выходной, и я проснулась только в десять, когда гостящая у нас дома Куся начала нетерпеливо тыкаться волосатой мордой мне в лицо, требуя вывести ее на прогулку. А потом я усвистала на встречу в ОМР. Сейчас же часы в коридоре показывали половину двенадцатого вечера, и я тут же почувствовала себя виноватой за то, что ни разу не соизволила позвонить Олегу и сообщить, где нахожусь. Он вышел в коридор, среагировав на Кусины радостные постанывания: она всегда так встречает хозяев. Кажется, он не злился.

– Была в офисе, – быстро заговорила я. – Карпухин всех собрал, и…

– Все в порядке, – прервал меня Шилов. – Я понимаю. Как Андрей?

– Держится…

Войдя в комнату, я поняла, что мы не одни: навстречу мне поднялся Шилов-старший. Мы по-родственному обнялись, хотя до этого встречались только на свадьбе.

– Я так рада вас видеть, Валентин Геннадьевич! – воскликнула я.

– Завтра с утра поеду к Андрею, – сказал он и задал тот же вопрос, что и Олег: – Как он там?

– Нас к нему не пускают, – пожаловалась я. – Но говорят, что состояние стабильное.

– Это хорошо, – кивнул Шилов-старший. – Он сильный. Осколки следовало извлечь уже давно, но Андрей бегал от меня как черт от ладана. Ну да ничего, теперь не убежит!

Мы поужинали и оставили моего свекра в гостиной, предварительно разложив диван и застелив его свежим хрустящим бельем. Уже в постели, глядя на Олега, увлеченно читающего «Ланцет», я поинтересовалась:

– Что-то не так, Шилов? Ты весь вечер какой-то молчаливый.

Он поднял глаза, вздохнул, снял очки и отложил журнал.

– Я думал, ты не расположена к разговорам сегодня, – сказал он.

– Это не так! – возразила я.

– Что ж, хорошо.

– Что хорошо? Не понимаю я тебя, Шилов!

Мне показалось, что он чего-то недоговаривает. Это странно, ведь обычно именно Олег настаивал на том, чтобы все обсуждать. Это я страдаю тягой к умалчиванию, частенько избегаю откровенных бесед, но не Шилов.

Выключив свет со своей стороны, я отвернулась к стенке. Через несколько минут Олег сказал:

– Ладно, давай поговорим.

– Какое счастье! – буркнула я.

– Что между вами происходит?

Я резко перекатилась на другой бок и встретилась взглядом с мужем. Его глаза были темны, и мне вдруг показалось, что я лежу в постели с незнакомцем.

– Между кем и кем?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – мотнул головой Олег, отметая любые возможные возражения. – Я видел тебя… там.

Я лукавила, конечно же, и отлично знала, что имеет в виду Шилов. В самом деле, в тот момент, когда раздался выстрел в операционной, и потом, увидев Лицкявичуса на полу, я испытала странное щемящее чувство, которое не смогла бы выразить словами. Я говорила себе, что ощутила бы то же самое, случись такое с любым из моих коллег. В то же время я понимала, что это, скорее всего, не так. Пока Лицкявичус находился в операционной, ведя переговоры со Свиридиным, мне казалось, что я переживаю только за Шилова. Но то, что я сама еще не вполне разобралась в своих чувствах, отнюдь не означало, что я должна признавать правоту Олега. Мне дороги наши отношения, и я не собиралась давать повода их разрушить.

– Что ты видел? – спокойно спросила я. – Я думала, что кто-то погиб – возможно, даже ты. Войдя в операционную, я с трудом понимала происходящее. Там было полно народу, а вы все на полу, и Лицкявичус… Господи, Шилов, да я просто не соображала ничего, можешь ты это понять?! Ты бы хотел, чтобы я просто вздохнула с облегчением, хотя мой коллега, мой начальник…

– Ладно, – примирительно сказал Олег, поглаживая мою руку, лежащую между нами на подушке. – Проехали!

– Нет, не проехали! – возмутилась я. – Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Это твоя работа – подозревать, расследовать и выводить на чистую воду. А я просто надеюсь… В общем, если будет что-то, о чем нужно сказать, надеюсь, ты мне скажешь.

– Этого никогда не случится, Шилов! – убежденно воскликнула я. – За кого ты меня принимаешь – за дурочку-инженю? Мне уже немало лет, и, принимая решение, я отлично осознаю его последствия. Я вышла за тебя замуж, и таково было мое желание. Тебе этого достаточно?

– Вполне, – улыбнулся он одними губами. – И все же… ты мне скажешь, да?

* * *

Лицкявичуса прооперировали на следующий день в Поленовском институте. Операция продолжалась почти восемь часов. Все это время Вика провела в приемном покое, ожидая результатов. Никто из остальных членов ОМР, к сожалению, присутствовать не мог по причине занятости на работе. Правда, едва освободившись, я кинулась в больницу и, к своему удивлению, обнаружила там Никиту и Павла Кобзева.

– Леня пошел за кофе, – сообщила Вика. Выглядела она уставшей, к тому же еще и голодной была, и я обругала себя за то, что не сообразила купить чего-нибудь съестного по дороге. – Андрей Эдуардович в порядке, но динамика, положительная или отрицательная, определится только через два-три дня. Так сказал папа вашего мужа, – добавила девушка. – Он классный, Валентин Геннадьевич, знаете?

Я в этом никогда не сомневалась, и все же несмотря на то, что сама являюсь медиком, слова о положительной или отрицательной динамике меня обеспокоили. Кадреску появился через пять минут с пластиковым подносом со стаканчиками кофе.

– Не знал, что надо пять, – сказал он, заметив меня, но не сочтя нужным поздороваться. – Можете взять мой – я уже один выпил – отвратительное пойло.

«Щедрость» Леонида, учитывая его собственную оценку напитка, казалась сомнительной, но я тем не менее ею воспользовалась. Кофе, как и предупреждал патологоанатом, оказался плохим.

– Как дела у Карпухина?

Вика пожала плечами: очевидно, этот вопрос сейчас ее мало интересовал.

– Свиридин заговорил, – ответил на мой вопрос Павел Кобзев. – Почти сразу же, как Артем привел доказательства того, что у Емоленко имелись собственные мотивы для устранения Шилова.

– Это же прекрасно! – воскликнула я.

– Да не очень, – тут же поумерил мой энтузиазм Никита. – Свиридин выдал только Емоленко и отказался признать, что знал о других убийствах – собственно, как и предсказывал Павел, – кивнул он в сторону психиатра.

– А сам Емоленко?

– Пока что все отрицает. На данный момент его слово – против слова Свиридина. К нему не придерешься: Емоленко никого не убивал!

– И что теперь? – растерялась я.

– Артем собирается в «Начни сначала» – на этот раз совершенно открыто. Он уже заручился согласием Альбины. Хочет выступить перед всеми членами клуба и рассказать о роли Емоленко в этом деле. Возможно, ему удастся разбудить совесть хоть в ком-нибудь.

– Совесть? – скептически изогнул бровь Кадреску.

– Не забывайте, Леонид, что эти люди не убийцы, – покачал головой Павел. – Не сомневаюсь, что многие уже пожалели о содеянном, но молчат, потому что в деле замешаны их собратья по несчастью. Возможно, Карпухину удастся заставить хоть кого-то признаться.

– А если нет? – спросила Вика.

– Тогда он попробует воспользоваться косвенными доказательствами. Это, конечно, не лучший вариант, потому что дело может развалиться еще до суда, но чем, как говорится, черт не шутит? Артем нашел свидетелей, видевших наших убийц неподалеку от мест совершения преступлений, проблема лишь в том, чтобы связать их, вроде бы не знавших медиков лично, с их убийствами. На основании показаний свидетелей, если дело выгорит, он получит ордер на обыск их квартир и перероет все вверх дном в поисках улик. Что касается Емоленко, то ему в любом случае не отвертеться: Карпухин выяснил, что он несколько раз заказывал с аптечного склада пентотал натрия, павулон и хлорид калия.

– «Техасский коктейль»! – воскликнули мы почти одновременно.

– Как и все преступники, Емоленко прокололся на ерунде: заказы все время делал в одной и той же аптеке, рядом с работой. У них сохранились рецепты, выписанные им же самим, с печатью Комитета здравоохранения!

– Но кто-то может все-таки остаться безнаказанным? – задал вопрос Никита. – В смысле, если Карпухину не удастся «воззвать» к совести и тому подобному?

– Время покажет, – вздохнул Павел. – Но наше участие на этом заканчивается. В принципе, – добавил он после короткого молчания, – мы можем уходить. Все ясно – по крайней мере, на данный момент. Андрея ввели в искусственную кому, поэтому в ближайшее время все должно быть нормально. За ним тут следят круглосуточно, и наше присутствие ничего не изменит.

– Я хочу остаться, – возразила Вика. – Вдруг…

– Никакого «вдруг» не будет! – оборвал ее Леонид. – Я отвезу тебя домой, если ты не на машине: тебе нужно поспать и… поесть, что ли, а то скоро твои внутренности начнут просвечивать.

– Я останусь, – предложила я.

– Не стоит, Агния, – мягко возразил Павел. Его доброжелательный взгляд встретился с моим, и я покраснела, сама не знаю почему. – Вас ждет Шилов, его отец тоже дома, так что не стоит создавать проблем. Сделаем так: мы все поедем по домам, а завтра с утра, перед работой, я заеду сюда.

– А я могу прийти после обеда, – заявил Никита. – У меня всего две операции.

Он направился к выходу, но внезапно притормозил в дверях и задумчиво произнес:

– А знаете, ведь всего этого могло и не произойти!

– Ты о чем? – не поняла я.

– Ну, если бы все наши жертвы вовремя привлекли к уголовной ответственности, наказали бы, сообразно преступлениям, у «палачей» не возникло бы причин браться за шприц и казнить их, подменяя правосудие… Разве это не печально?

* * *

Было уже почти пять часов вечера, когда Леонид вышел из больницы: день выдался тяжелый, да это и к лучшему: не приходилось задумываться ни о чем, кроме работы. Он уже собирался повернуть направо, к стоянке автомашин, как вдруг увидел Настю. Он остановился, и девушка быстро подошла.

– Не знала, захочешь ли ты меня видеть, – тихо сказала она.

Ее губы, пухлые, натурального цвета, почему-то приковывали взгляд, а глаза смотрели умоляюще. Леонид молчал, поэтому она продолжила:

– Хочу, чтобы ты знал: мы с мамой не имеем отношения к тому… Знаешь, она в больнице. В твоей больнице: когда узнала про дядю Витю, ее увезли на «Скорой». Оказалось, сюда, представляешь?

Леонид внезапно поймал себя на том, что ему наплевать, причастна ли Настя к тому, что произошло. В последнее время он видел ее слишком часто – чаще, чем любую из своих женщин. И впервые в жизни его это не раздражало.

– Пошли, – сказал он. – Я голоден, как волк, а ты, насколько я помню, здорово готовишь.

Эпилог

Моросил мокрый снег – впервые за две недели ясной погоды. Какая ирония судьбы: именно сегодня, когда ему предстояло «пойти на дело», плохая погода заставила народ сидеть по домам и смотреть телевизор. Владимир расположился на детской площадке, в маленькой беседке, из которой прекрасно просматривался двор и даже часть улицы. Еще вчера, придя проверить все перед началом «операции», Владимир видел здесь с десяток мамашек с детишками. Ребятня играла в снегу, шумно деля ведерки и лопатки, а молодые мамы и бабушки обсуждали свои мелкие дела и неприятности. Вчера Владимир не был уверен, что план сработает, ведь он ни за что не смог бы сделать запланированное в присутствии детей! Зато сегодня нет никаких сомнений: все получится.

Зазвонил мобильник. Черт, надо было его отключить – вдруг затрезвонит в самый неподходящий момент?

– Ты где?

Голос жены звучал требовательно и в то же время испуганно.

– Еще на работе, – ответил он как можно мягче.

– Неправда, я звонила туда! Где ты, Вовка?

– Я правда еще на работе, зая: в последний момент попросили доставить груз, поэтому я приеду не раньше чем часа через два.

В трубке повисло недолгое молчание.

– Ты… точно не натворишь ничего такого? – спросила Татьяна неуверенно.

– Конечно, нет, перестань волноваться.

– Ведь все закончилось, Вовка, да? Все точно закончилось?

– Закончилось. А теперь мне пора: я за рулем.

Она словно чувствует каждое его движение – удивительная женщина! Владимир знал, что должен был ее послушаться, знал, что не должен сейчас находиться на этой детской площадке, но не мог поступить иначе. Другой человек сейчас сидит в тюрьме по обвинению в убийстве – том самом убийстве, которое, по всем правилам, должен был совершить именно он, Владимир. Единственное, что он может сделать для этого человека, – выполнить работу, которую полагалось сделать уже давно. И на этом все закончится. Именно так, как того желает Татьяна – довольно она настрадалась. Нет, довольно они все настрадались!

К подъезду, к которому все это время было приковано внимание Владимира, подкатила иномарка. Он узнал эту бежевую «Хонду»: она принадлежала человеку, которого он собирался убить. Владимир нашарил в кармане шприц. С тех пор, как были арестованы несколько членов клуба «Начни сначала», прошло больше полугода, и никто, в том числе и сам Извеков, этот анестезиолог-убийца, не ожидает возмездия. Он думает, что ему больше ничто не угрожает. Каждый божий день Владимир видит его с женщинами, и они меняются слишком часто, чтобы заподозрить Извекова в желании построить серьезные отношения. Конечно, врываться к нему в квартиру немного рискованно, но другого выхода у Владимира просто нет! Беда в том, что он не может привлечь своих бывших соратников, не рискуя их свободой… да, честно говоря, вряд ли бы кто-то из них согласился продолжить начатое однажды: люди слишком напуганы арестами и скорыми судами. Значит, ему придется действовать в одиночку и, более того, сделать так, чтобы его не поймали. Владимир хорошо все продумал, поэтому не сомневался, что ему удастся выйти сухим из воды: Татьяна и ребенок не могут остаться совершенно одни, ему нельзя мотать срок!

Извеков вышел из машины и, быстренько обежав ее, открыл переднюю дверцу на противоположной стороне. Вот невезуха, этот потаскун опять притащил очередную бабу! Извеков галантно раскрыл зонт над головой стройной женщины в лиловом плаще и, закрыв авто, повел ее к парадной.

Что ж, значит, это произойдет не сегодня, подумал Владимир, разжимая пальцы, все это время стискивающие шприц. Не сегодня. Возможно, и не завтра или послезавтра, но когда-нибудь, когда Извеков будет меньше всего этого ожидать, Владимир все же достанет его, и последним, что тот почувствует, будет укол в плечо и страх перед вечностью.

Поднявшись со скамеечки и пригнувшись, чтобы не задеть макушкой крышу низенького детского домика, Владимир вышел под снег. Задрав голову, он не увидел ни малейшего просвета в облаках. Может, зайти куда-нибудь перекусить? Сказал ведь жене, что появится не раньше чем через два часа. Где-то тут рядом, кажется, есть шашлычная…

Примечания

1

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз».

2

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз».

3

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Врач от бога».

4

Вскрытие.

5

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Последний секрет Парацельса».

6

О. Дж. Симпсон – американский шоумен, обвиненный в убийстве собственной жены и детей.

7

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз».

Content

Ирина Градова
Забытая клятва Гиппократа

Пролог

Эпилог

Примечания