Маша Трауб

Домик на Юге

Домик на Юге

Соня ехала отдыхать. Вообще-то она мечтала уехать одна – читать, лежать на пляже, ни с кем не общаться. Всю зиму она проболела, весной ходила бледная, почти зеленая. Иммунитет на нуле. Вспомнила, как в школе, классе в шестом, ей поставили диагноз – анемия. Одноклассники ее тогда прозвали «плесень» за цвет лица, совпадавший с цветом стен. Кличка приклеилась, и до окончания школы румяная и упитанная Соня оставалась «плесенью».

Нет, никаких гостиниц, шведского стола и вечерних прогулок по территории. Соня хотела уехать в Крым, снять какой-нибудь домик или комнатку в домике, как раньше ездили «дикарем», питаться помидорами с красным луком и «вонючим» маслом из поджаренных семечек, ходить в одних и тех же шортах и растянутой майке, не думать о макияже и лифчике. Пусть висит грудь, проявляются от загара морщины, шелушится кожа… Плевать на живот, сложившийся в маленький, но стойкий валик, и ямки целлюлита на попе.

Мужу Соня сказала, что хочет поехать одна. Он посмотрел на нее и не понял. Просто не понял: как это – одна? А Андрюшка? Да, сыну тоже нужно на море. Муж прав. Соня кивнула. Позвонила подруга Маргоша, Соня рассказала о планах на заброшенный домик и помидорах на обед. Маргоша радостно завизжала:

– Ой, здорово! Я беру свою Аньку и еду с тобой! Хоть похудею.

Соня кивнула в трубку. Тем более что Маргоша взяла на себя организацию – пообещала найти домик и купить билеты. Домик нашелся быстро – через знакомого маклера. Маргоша с восторгом орала в трубку:

– Представляешь, почти на берегу, не в лучшем состоянии, но нормальный. Полностью в нашем распоряжении. Три комнаты, огромная веранда, участок. Красота несусветная!

– А ты его видела? – тоскливо спросила Соня.

– Нет, а зачем? Маклер все описал. Нормальный мужик. Убедительный. И берет приемлемо. Слушай, если уж честно, нам это обойдется в три копейки. А потом поедем в цивилизацию.

– Ладно, – согласилась Соня.

Мужу так и не понравилась идея отдыха дикарем, но он вроде бы успокоился. Все-таки Соня едет не одна, а с подругой и детьми.

– Ты уверена, что там условия будут нормальные? Может, позвоним в агентство, и поедешь в приличное место? – сделал еще одну попытку муж.

– Маргоша говорит, что там все хорошо. Не понравится – вернемся, – ответила Соня.

За пять дней до отъезда Маргоша позвонила, рыдая.

– Сонь, я не могу ехать. У меня на работе завал. Начальник сказал, что если я уйду в отпуск, то могу не возвращаться.

– И что делать? – испугалась Соня.

Ей уже снился этот домик с верандой. Она представляла, как будет сидеть с Маргошей и пить чай. Да и Андрюшка с Анькой всегда любил играть.

– Я не знаю, – ныла Маргоша, – а тут еще она…

– Кто?

– Кто-кто? Свекровь.

Маргошина свекровь Марина Михайловна была педагогом старой закалки и страшной специальности – русский язык и литература. Уйдя с почетом на пенсию, Марина Михайловна без работы не осталась – ученики приходили к ней на дом. Брала она мало, занималась много. Мамы были счастливы, дети из квартиры выползали. С Маргошей они жили мирно, внучку Марина Михайловна обожала и неистово воспитывала. Маргоша не вмешивалась в процесс – во-первых, бесполезно, во-вторых, Анька была грамотной, начитанной и воспитанной не по годам. Правда, если Анька не могла внятно пересказать текст или делала грамматические ошибки, Марина Михайловна винила Маргошу. «Это ты в маму пошла», – говорила свекровь внучке. Но беззлобно. Маргоша не обижалась. Анька при этом бабушку очень любила. Даже когда та усаживала девочку в каникулы читать – «час в день обязательно», – не ныла и не капризничала.

Если Маргоша приводила в дом подружек, они все проходили собеседование у Марины Михайловны.

– А у вас, деточка, какое образование? – невинно интересовалась свекровь у женщины за тридцать – коллеги Маргоши по работе, секретарши на ресепшен.

– Я много чего окончила, – пугалась коллега, – пищевой институт, потом курсы.

– Все с вами понятно, – выносила диагноз Марина Михайловна.

Соню, окончившую иняз, Марина Михайловна «одобрила». И, погоняв Андрюшку по программе внеклассного чтения для младшего школьного возраста, сочла «хорошим мальчиком».

– Что с Мариной Михайловной? – спросила Соня.

– Она едет с вами, – выдохнула Маргоша.

– Как это? – не поняла Соня.

– Так. С Анькой. Вместо меня.

– Ты с ума сошла? – испугалась Соня.

– А что я могу сделать? Она сама захотела, – извиняясь, объяснила Маргоша.

Соню как будто встряхнули. Она живо представила себе Марину Михайловну в кроссовках и спортивных штанах, с маникюром и перстнями на пальцах. Отпуск накрылся. Соня будет варить обеды из трех блюд, курить в кулак на заднем дворе, ложиться спать в «тихий час», а что ждет Андрюшку с Анькой – вообще страшно подумать. Марина Михайловна наверняка навезет книг, засадит детей за чтение и, совершенно точно, заставит пересказывать прочитанное. Будет устраивать диктанты и учить с ними таблицу умножения. Нет, Андрюшке, конечно, полезно, но Соня сойдет с ума. Совершенно точно.

– Прости, – выдохнула Маргоша, – всего две недели. Она же к тебе хорошо относится и Андрюшку твоего считает мальчиком из приличной семьи. – Маргоша хмыкнула. – Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. Мне страшно.

Зато Сонин муж обрадовался, когда узнал, что вместо Маргоши поедет Марина Михайловна.

– Отлично. Просто отлично, – повторял он.

Андрюшка обрадовался, увидев Аню, но радость была недолгой. Как только сели в самолет, Марина Михайловна достала фломастеры, блокноты и велела детям рисовать. Андрюша хоть и ненавидел рисовать, согласился – ради Ани. Соня выпила таблетку и задремала – полеты она могла переносить только в бессознательном состоянии. Летать боялась. Сквозь дремоту слышала, как Марина Михайловна играет с детьми в скрабл – пишет первую и последнюю буквы в словах, а они отгадывают.

– На телефон, позвони Маргоше, – разбудила ее Марина Михайловна. – Я в этой технике ничего не понимаю.

Соня поняла, что они прилетели. Она взяла телефон и сообщила Маргоше, что долетели нормально.

Они взяли такси и поехали. Ехали долго. Дети устали и уснули. Марина Михайловна сначала бурчала, что Маргоша отправила их бог знает куда, а потом переключилась на таксиста. Интересовалась зарплатами, школами, питанием и погодой. Соня смотрела в окно.

Наконец они приехали. Домик был милый, старой застройки. Ключи лежали там, где сказал маклер, – в почтовом ящике. С ним Маргоша расплатилась еще в Москве, записала телефон хозяев «на всякий случай» и успокоилась. В доме было чистенько.

– Марина Михайловна, вам какая комната нравится? – спросила Соня.

– Только не с солнечной стороны, – ответила та.

– А какая здесь солнечная?

– Если что – поменяемся, – решила Марина Михайловна.

Дети бегали по двору, Марина разбирала чемоданы, Маргошина свекровь ушла на рынок и в магазин.

Они накормили детей и сели пить чай на веранде. Марина Михайловна успела познакомиться с женщиной, которая будет оставлять им молоко с творогом. Соня внутренне содрогнулась – ее Андрюшка ни за что не будет есть творог, хотя кто его знает…

– Пляж чистый, море холодное, – рассказывала Марина Михайловна.

Спать легли рано – Марина Михайловна объявила отбой. Плохо засыпающий Андрюшка уснул сразу. Соня лежала в темноте и думала, что все не так уж плохо – во всяком случае, сын в надежных руках.

Она проснулась от грохота. Посмотрела на Андрюшку – спит. Закрыла глаза, но услышала голос Марины Михайловны. Соня встала и вышла из комнаты.

В гостиной горел свет. Марина Михайловна в шелковой пижаме стояла, держа в руках швабру. На пороге застыла дородная женщина – яркая блондинка под сорок. Рядом стоял толстый мальчик лет двенадцати.

– О Господи, – выдохнула Соня.

– Вы кто? – строго спросила Марина Михайловна.

– Жильцы, – ответила блондинка, – а вы кто?

– И мы жильцы, – сказала Марина Михайловна.

– Как это? – не поняла женщина.

– Так это.

Женщина молчала.

– Мам, а можно мне яблоко? – спросил мальчик, увидев на столе тарелку, на которую Соня выложила яблоки и виноград.

– Сколько можно есть? Нашел время. Нельзя. Видишь, что происходит, – раздраженно отозвалась женщина.

– Сколько времени? – спросила Соня.

– Двенадцать, – ответила Марина Михайловна. – Так, садитесь, и давайте разбираться. Как вас зовут? Откуда у вас ключи?

Женщина села за стол, мальчик схватил яблоко.

– Мы сняли этот дом через маклера. Деньги заплатили в Москве. Ключ взяли под ковриком, там, где он сказал.

– Как вас зовут?

– Антонина. Можно Тоня. Это мой сын – Витя. А вы?

– Тоже сняли этот дом. Через маклера. Невестка сняла. Нас двое, и двое детей, – доложила Марина Михайловна.

– Какой ужас! Нас что, обманули?

– Может, Маргоша что-то перепутала? – подала голос Соня.

– И что же теперь делать? Уже ночь, – сказала женщина.

– Значит, сделаем так, – сказала Марина Михайловна. – Переночуете здесь. Утром будем разбираться, кто что перепутал.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Антонина. – А то я уже с ног валюсь.

– Мам, а можно винограда? – спросил Витя.

– Нельзя. Все. Ложимся спать, – рявкнула женщина.

– Молодой человек, вы в каком классе учитесь? – строго спросила Марина Михайловна.

– В пятом, – буркнул Витя и тут же согласился ложиться спать.

Соня пошла в комнату. Уходя, заметила, как Витя цапнул виноградную гроздь.

Ей показалось, что она только закрыла глаза и тут же проснулась. Было уже светло. Андрюшка еще спал. Соня вышла в гостиную. На столе стояли тарелки с творогом, молоком и хлебом. Из окна Соня увидела, как Марина Михайловна бодро делает махи ногами и наклоны. Видимо, она уже успела сбегать на рынок и принести продукты. Антонины с Витей не было – они заняли третью комнату. Соня пошла в душ, пока дети не проснулись.

Из душа она выскочила от криков. В гостиной за столом сидели дети – Витя, Анька и Андрюшка и уплетали творог с хлебом. Точнее, уплетал Витя, а Анька с Андрюшкой смотрели на него с ужасом и восторгом. Потом они взяли ложки и тоже начали есть – а вдруг это вкусно, если мальчик уписывает за обе щеки?

При этом им было совершенно наплевать на крики, доносившиеся со двора. Соня выскочила на улицу. Марина Михайловна и Антонина сидели на лавочке, а перед ними стояла высокая, красивая, хорошо одетая женщина. Дорогой чемодан валялся в кустах. За спиной женщины пряталась девочка – тоненькая, с испуганными глазищами. Женщина кричала в телефонную трубку:

– Как вы ни за что не отвечаете? А кто отвечает? Да я знаете, что с вами сделаю? Дайте мне телефон вашего начальника! Да вы хоть знаете, с кем разговариваете?

Она дала отбой и бросила телефон на стол.

– Чтобы я попала в такую ситуацию?! – обратилась она к публике – Антонине, Марине Михайловне и Соне. – Надо что-то делать! Вы уже звонили своим? Надо этого маклера в розыск объявить! Что, так и будем сидеть? Что? Что?

Женщина отвлеклась на дочь, которая дергала ее за штанину.

– Мамочка, мне плохо. Живот болит. Мне в туалет нужно, – пискнула девочка.

– Иди в дом, там дети, – сказала ей Марина Михайловна.

– Дать таблеточку? – подскочила Антонина. – У меня и уголь есть активированный, и мезимчик, и но-шпа…

– Ничего не надо. Это у нее нервное, – отмахнулась женщина.

Соня тоже села на лавочку.

– А что случилось? – спросила она у женщины.

– Козлы. Это ж надо так, – прокомментировала женщина.

– Им тоже этот дом сдали. В Москве, – объяснила Антонина. – А концов нет. Маклер пропал. Телефон отключен.

– Понятно, – произнесла Соня.

– Надо искать жилье, – сказала женщина.

– Кому? – испугалась Антонина.

– Всем. Не будем же мы жребий тянуть или выяснять, кто первый этот дом снял? – ответила женщина.

– С жильем плохо, – сказала Марина Михайловна, – я ходила утром на рынок. Комнаты есть, но отвратительные. За сумасшедшие деньги. А те, что приличные, забронированы. Давайте размещаться.

– Нет, я этого так не оставлю, – заявила женщина. – Я рассчитывала на дом, а не на общежитие.

– Тогда оставляйте дочку и идите ищите, – предложила Марина Михайловна.

– Ну уж нет. Почему я? Я в таком же положении, как и вы.

– Тогда общежитие, – отрезала Марина Михайловна.

Кое-как расположились. Вновь прибывшую женщину звали Ирина, ее девятилетнюю дочь – Тася.

Ирина, которой досталась для проживания гостиная, сразу взяла руководство в свои руки – рассовала чемоданы, развесила полотенца, поделила шкафы. Марина Михайловна поступила мудро – взяла Аньку с Андрюшей и побежала на пляж. Антонина пошла узнавать насчет обеда и закупать чай, кофе и туалетную бумагу. Витя прирос к тарелке с черешней. Тася развешивала платья. Соня взяла книжку и решила вообще ничего не делать. Но через некоторое время ей стало скучно, и она вышла в гостиную.

– Твою мать, да что ж это такое? Что ты мне свои юбки под ноги бросаешь? – орала на дочь Ира. Тася подбирала юбочки и складывала в кучку рядом.

Ирина выругалась – красивым долгим матом. Мат ей шел так же, как летнее платье и босоножки. Она была настолько яркая, органичная и завораживающая, что Соня засмотрелась. Ирина успела умыться и собрала волосы в хвост. Но даже без макияжа, с набрякшими верхними веками и сосудистыми разводами на лице, она была красива. Тася была похожа на мать. Внешне, и только. Высокая для своих лет, с копной волос. Но характер был не мамин. Тася казалась воздушной принцессой, совершенно не приспособленной к действительности. Она разговаривала со своими юбочками и успокаивала куклу Мирабеллу: «Ничего, юбочки, потерпите, сейчас я вас сложу. Мирабеллочка, милая, все хорошо».

– Переоденься, пойдем на пляж, – велела дочке Ира.

Тася надела шортики и маечку. Шорты она натянула до подмышек, а майку, наоборот, тянула вниз.

– Ну кто так ходит? Куда ты все тянешь? – подошла к ней мама, рывком спустила шорты и подтянула майку. – Пить будешь? – обратилась она к Соне.

– Не знаю, – промямлила Соня, – неудобно как-то.

– Так будешь или нет? – строго спросила Ира.

– Буду, – ответила Соня, потому что побоялась отказать новой знакомой.

– На, наливай. – Ира достала из чемодана бутылку вина.

– Может, вечером? – переспросила Соня.

– Вечером обязательно, – ответила Ира.

Соня достала стаканы, штопор и начала возиться с бутылкой.

– Господи, дай сюда, – велела Ирина, забрала бутылку и легко дернула пробку.

Они сели, выпили. Вино было белое, хорошее.

– Что ты тут сидишь? – спросила у Вити Ира. Витя играл в пи-эс-пи, жевал горбушку и никого не трогал.

– У меня голова болит, – ответил мальчик.

– Чё дать?

– Не знаю.

– «Не знаю», – передразнила его Ира. – На анальгин.

Витя послушно выпил таблетку. Этой женщине было невозможно отказать. Хотелось ее слушать и исполнять ее волю.

– Ну и как жить будем, Соня? – спросила Ира. – Можно, я тебя буду Софкой звать? Соня тебе не подходит. Ты – Софка. Настоящая.

Соня отхлебнула вина и кивнула. «Софка» звучало красиво.

– Тетя Соня, разреши, я тебе песню спою, – подошла к ней Тася.

– Пой, только не называй меня тетей, – ответила Соня.

– Надо обращаться «Соня, вы», – сказала дочери Ирина.

– Соня, вы, а вы любите грустные песни? – спросила девочка.

– Люблю.

– Да не Соня, вы, а Соня, но на вы, – прикрикнула Ира.

– Хорошо, мамочка, – ответила девочка.

У Таси оказался красивый, чистый, но слабенький голос. Тася пела и кружилась под собственное пение. Она держала руками воображаемую юбку и размахивала воображаемым шлейфом. Даже Витя оторвался от игрушки и уставился на странную девочку. Публика Тасе была не нужна – она танцевала и пела для себя.

– Какая у вас девочка. Необычная, – сказала Ире Соня.

– Ага, это ты еще мягко сказала, – ответила Ира, с любовью глядя на дочь, – белая ворона. Одни проблемы в школе. Не может подружиться со сверстниками. Вот привезла ее сюда специально, чтобы реальную жизнь узнала. Как мы росли. Надеюсь, что оботрется, ногами на землю встанет. Попроще будет, что ли…

– Она очень пластичная, – сказала Соня.

– Только музыку не слышит. У нее свои скрипочки в голове. Не знаю, что с ней делать. Я уже и весь класс собирала, и подружек ее зазывала в дом, и в кино всех водила, а она все равно одна. Ей никто не интересен, а ее сторонятся. Девочки сейчас сама знаешь какие. А моя принцесса с тетрадками разговаривает, с ручками, танцует на переменах сама с собой.

– Мне кажется, она замечательная…

– Да кто бы спорил. Только как ей жить, такой замечательной? Я же не всегда буду рядом! Ой, Витька, что с тобой?

Ира кинулась к Вите. Тот буквально на глазах опухал и краснел. Ира задрала ему майку – весь живот, белый, толстый, был в сыпи.

– Аллергия, – не задумываясь сказала Ира. – У тебя на что аллергия? – встряхнула она мальчика.

– На анальгин, – пропыхтел ребенок.

– Что ж ты, м…к такой, молчал? Ты, б…, что ж со мной делаешь? Твою мать, б…! – заорала Ира, схватила Витю, легко вздернула и поволокла на улицу.

– Иди на море. Там дети и Марина Михайловна, – велела дочери Ира, – будешь с ними. Софка, ты со мной. Только напиши Антонине записку, что мы ушли гулять. Все, быстро выполнять.

Тася и Соня смотрели на Иру и не двигались.

– Что встали? Бегом, я сказала! – рявкнула Ира.

Соня кинулась искать ручку, Тася, сверкая пятками, убежала в сторону пляжа. Соня нацарапала записку и побежала за Ирой.

– Только бы Антонину не встретить, – говорила Ира, – а то пока объясним, время потеряем. Ты нормально, Витек?

– Да, все хорошо, – прошептал мальчик.

– Вот поставлю тебе капельницу с большой иголкой, будешь знать. Что ж ты молчал? Голову потом оторву. Обещаю.

– А куда иголку? – испугался Витя.

– В жопу. Со всего маху! – не выдержала Ира.

В местной поликлинике их пытались остановить медсестры. Но Иру остановить было невозможно. Медсестры были посланы красивым многослойным матом, и Ирина влетела в кабинет главного врача. Соня с трудом держала упитанного Витю.

– В чем дело? – спросил врач.

– Быстро, аллергия, капельницу ставьте, потом рассчитаемся, – распорядилась Ира и сверкнула глазами.

Соня опять на нее засмотрелась – разъяренная, с вываливающейся из сарафана грудью, нечесаной копной волос. Врач потерял дар речи.

Уже через минуту Витя лежал на кушетке. Ему сделали укол.

– Софка, метнись быстро за коньячком. На, держи деньги, – велела Ира, – и лимончик прихвати!

Соня скатилась с лестницы поликлиники кубарем. Она еще никогда в жизни «не металась за коньячком» и не попадала в такую ситуацию. В потной ладони, как маленькая, она сжимала деньги, которые сунула ей Ира. Она бежала в магазин и боялась одного – не купить коньяк, не успеть, подвести Иру. Она боялась, что Ира на нее наорет. Как ни странно, магазин нашелся быстро, а в нем – и коньяк, и лимончик. Соня свалила покупки в пакет и понеслась назад. В этот момент зазвонил телефон. Звонил муж.

– Да, – выдохнула Соня.

– Ты что, бегаешь?

– Да, бегаю.

– Молодец. У вас все в порядке? Андрюшка с Мариной Михайловной?

– Да, все хорошо, они на пляже, я тебе перезвоню. После пробежки, – сказала Соня и дала отбой.

Но телефон зазвонил снова. Маргоша.

– Да, – опять выдохнула Соня.

– Сонечка, я не знаю, что делать… – запричитала в трубке Маргоша. – Маклер оказался аферистом. Телефон отключен. Вы как там? Марина Михайловна меня убьет. А почему у тебя такой голос?

– Я бегала за коньяком, – ответила Соня.

– Чего? – не поняла Маргоша.

– Маргош, все в порядке. Не волнуйся. Анька на пляже. У нас тут три семьи такие. В нашем доме. Мы дали Вите таблетку, у него аллергия, Ира с ним в больнице, а я за коньяком для врача побежала. Я тебе потом позвоню.

– Соня, Сонька! Какой Витька? Какие три семьи? Что за Ира? Какая аллергия? Ты что, пьяная? – кричала Маргоша.

Соня нажала отбой. А потом совсем отключила телефон.

В поликлинику она влетела и ворвалась в кабинет главврача. Витя – уже не опухший и почти розовый – сидел на диване и лопал шоколадные конфеты. Ира красиво сидела в кресле и покачивала ногой. Врач разливал коньячок.

– О, Софка, привет. Вовремя, а то у нас уже на дне плещется, – сказала Ирка. – Познакомься, это Дмитрий Иванович. Наш спаситель, гениальный врач.

– Ну что вы, Ирочка. Сонечка, вам плеснуть? – спросил врач, открывая новую бутылку.

– Плесни, плесни, Дмитрий Иванович, – велела Ира.

Соня хлебнула коньяк и зажевала лимончиком. Ира убедительно рассказывала врачу, какой он талант, руководитель и спаситель.

– Ладно, нам пора, – встала Ира. – Если что, Дмитрий Иванович, дорогой мой, мы сразу к вам. У нас еще… раз, два, три, четыре, в общем, много детей…

– Ирочка, вы чудо. Заходите. Всегда буду рад, – распахнул руки врач. – Если заскучаете вечерком, составлю компанию. Я в вашем распоряжении.

– Дмитрий Иванович, – серьезно сказала Ира, – я вас люблю. Верите? Люблю. Вы такой мужчина!

– Ирочка, ну что вы…

– Дайте я вас поцелую!

Ирка облобызалась с врачом, и они вышли из поликлиники.

– Ладно, хоть частный врач теперь есть, – выдохнула Ира. – Уже легче. Хоть есть, куды бечь. Слушай, Витек. Ты маме ничего не говори. Я ей сама вечером скажу, лады?

– Хорошо, – согласился Витя.

Дома никого не было.

– Так, все на пляже, – обвела взглядом комнату Ира. – Быстро переодеваемся, купаемся, а потом – в ресторан.

На пляже Марина Михайловна играла с Андрюшкой и Анькой в крестики-нолики. Тася бродила по берегу и собирала ракушки, Антонина сидела на камне, прикрывшись парео.

– Как дела? – громко поинтересовалась Ира и скинула платье.

– Все хорошо. А вы где были? – спросила Антонина.

– Гуляли по городу. Кстати, нашли поликлинику и магазин.

Ира растянулась на полотенце. Соня увидела огромный шрам, располосовавший бедро. Задумалась, сколько лет Ире – сорок, тридцать семь? Все равно старше Сони, а тело – лучше. Соне стало стыдно за свой целлюлит и живот. Шрам на Ириной стройной ноге притягивал взгляд.

– А от чего это? – спросила Соня.

– Авария, – ответила Ира.

После пляжа пошли в ресторан. Заказали гору еды. Дети перезнакомились, передружились и были заняты собой.

– Так, что будем пить? – Ира открыла меню.

– Вино, – ответила Соня.

– Пиво, – сказала Антонина.

– Мне нельзя. Давление, – отказалась Марина Михайловна.

– Так, – обратилась к официанту Ира, – винца, пивка и коньячка от давления.

Сидели долго. Даже Марина Михайловна глотнула из рюмки и сказала, что Тася – талантливая девочка.

– Тонь, у Витька голова болела, я ему анальгин дала. Он не сказал мне про аллергию. В больнице были, укол ему сделали. Прости, – призналась Ира.

Антонина выпучила от ужаса глаза. Соня решила, что сейчас будет крик и скандал, но Антонина неожиданно сказала:

– Ир, а ты можешь запретить ему есть макароны? Понимаешь, у него культ еды, ему худеть надо, а я не могу ему отказать. Тебя он послушает.

– Сделаем, – легко согласилась Ира.

Дети объелись мороженым и запросились домой.

– Так, берите ключи и идите, – сказала Ира.

– Как это? Одни? – забеспокоилась Антонина.

– Ничего. Они уже взрослые. Витек, ты за старшего. Понял? Отвечаешь головой.

– Правильно, детей нужно приучать к самостоятельности, – одобрительно кивнула Марина Михайловна. – Как придете, прочтете две страницы текста, – велела она.

– Задание ясно? Кругом, бегом марш! – отдала команду Ира.

– Деточка, а вы что закончили? – спросила Марина Михайловна у Иры.

– Мехмат, – ответила та.

– Умница, – поставила диагноз Марина Михайловна.

– Только я по специальности не работала.

– А это совершенно не важно. Важно – базовое образование.

– А я закончила курсы имиджмейкеров, – сообщила Антонина гордо и смущенно.

– То есть техникум? – уточнила Маргошина свекровь.

– Нет, курсы.

– Надо нам с тобой в магазин сходить, – сказала Ира, – имидж сменить. Марина Михайловна, вам подлить?

– Нет, нет, мне нельзя. Мне таблетки пить.

– Марина Михайловна, поверьте мне, коньяк еще никаким таблеткам не мешал, – не отставала Ирина.

– Ладно, уговорила. Давай, – махнула рукой Марина Михайловна. – Мне детей доверили, а я с вами вон что делаю.

– Да вы еще ничего не делаете! – воскликнула Ира. – Давайте мы вам жениха найдем?

– Ой, девочки. Я уже старая. Это вы ищите. А то мне интриги не хватает.

– Будет, Марина Михайловна, будет, – пообещала Ира.

Все вздохнули.

– Так, Тонь, когда пойдем на шопинг? – спросила Ира.

– Нет, я с тобой не пойду, – опять испугалась Антонина. – Ты все про себя знаешь. Я лучше с Соней пойду.

– Я тоже про себя все знаю, – обиделась Соня.

– Нет, не все. Вот у тебя есть грудь, – начала рассуждать Антонина, – почему ты ее не показываешь? Тебе грудь надо показывать.

– А ноги? Прятать? – попыталась пошутить Соня.

– Нет, зачем прятать? Ничего прятать не надо. Только тебя поярче надо сделать. А то у тебя ногти без лака, шорты бежевые – ты такая размытая…

– И что ты предлагаешь? Рюшечки?

– А хотя бы и рюшечки, – смело заметила Антонина, – и шифон, атлас. Твой лен скучен. Ты такая цыганка, испанка! Тебе нужно носить бусы. И шляпу.

– Отлично, завтра пойдете с Софкой покупать бусы! – обрадовалась Ира.

– А мне панамку купите, – поддержала Марина Михайловна.

– Пошлите домой, – сказала Антонина.

– Тонечка, – заметила Марина Михайловна, – надо говорить «пойдемте», слова «пошлите» в русском языке нет. Как нет слов «ехай» и «кушай». «Кушай» – только в выражении «кушать подано».

Антонина замолчала. Ира с Соней поперхнулись вином и долго кашляли.

Дети, как ни странно, друг с другом хорошо ладили. Анька играла с Андрюшей, Витя и Тася общались как взрослые. Вечером расселись на веранде.

– Ну что, пьем? – обратилась ко всем Ира.

– Опять? – испугалась Соня.

– Ой, девочки, как же хорошо, – подала голос Марина Михайловна. – Ладно, пойду спать.

– Какой спать, Марина Михайловна? – возмутилась Ира. – Посидите с нами, хоть чайку попейте.

Ира разлила откуда-то взявшееся вино, в один момент заварила чай и поставила чашку перед разомлевшей бабулей.

– Марина Михайловна, раскроете секрет молодости? – весело спросила Ира.

– Ой, девочки, мне бы ваши годы! – мечтательно ответила Марина Михайловна. – Хотя нет, не хочу. Сейчас я могу позволить себе любую глупость. Ну, назовут чокнутой старухой – и все, с меня взятки гладки. Нет, старость – это свобода. От всего.

– Точно, точно, – подхватила Антонина. – Вот у нас педагогиня на курсах по этикету была. Такую чушь несла, а все слушали. Как будто откровение.

– Тонечка, скажи мне лучше, – перебила ее Марина Михайловна, – а какой краской лучше волосы красить?

– Я не знаю, – испугалась Антонина, – я же не парикмахер. Мы этого не проходили.

– Как не парикмахер? А кто?

– Имиджмейкер, – гордо сказала Антонина. – Я могу только советовать. Какой стиль выбрать, какая прическа подойдет. Я не крашу и не стригу.

– Это теперь так называется? – искренне удивилась Марина Михайловна.

– Да, это модная и очень прибыльная профессия, – с пафосом заявила Тоня.

Соня с Ирой тихо подхихикивали.

– А жаль, что ты не парикмахер, – сказала Марина Михайловна, – а то бы подстригла меня.

– Мама, у меня живот болит и голова кружится. Я что-то нервничаю. Без повода, – подошла к Ирине Тася.

– Катастрофа ты моя Ивановна, – ласково сказала Ира. – Что ж ты нервничаешь?

– Я же говорю, без повода. На душе неспокойно.

– Душа моя, шла бы ты спать. И скажи остальным, чтобы ложились.

– Хорошо, мамочка. Только я еще немного подумаю.

Девочка ушла.

– Что мне с ней делать? Скажите мне как педагог, – обратилась к Марине Михайловне Ира. – Не от мира сего девочка.

– А зачем ей? За мир отвечаешь ты, – ответила бабуля.

Марина Михайловна и Антонина ушли спать. Ира с Соней допивали вино.

– Ладно, я тоже пойду. – Ира встала.

– А мне не спится. Иди. Я тут уберу и подмету, – сказала Соня.

– Ну-ну.

Соня убрала посуду, подмела веранду – сна не было ни в одном глазу. Она развесила полотенца и наткнулась на ведро. Решила протереть полы хотя бы на веранде и кухне. В тот момент, когда она на четвереньках ползала под столом, зазвонил телефон.

– Алле? – ответила Соня.

– Сонька, ты не спишь? – спросила Маргоша.

– Нет, полы мою.

– С ума сошла? Времени час ночи!

– Маргоша, все в порядке. Не волнуйся. У нас – отличная компания. – Соня говорила и понимала, что слова складывает с трудом. Заговаривается.

– Ты что, пьяная?

– Нет, то есть да. Но не сильно. Мы все вместе сидели. Дети спят. Спроси у свекрови.

– Ладно, я вам завтра позвоню.

– Маргоша, все отлично. Не парься.

– Чего?

– Ничего. Вот стану старой, буду говорить, как хочу. Старость, Маргоша, – это свобода. Ты об этом знала?

Маргоша положила трубку, и Соня расстроилась – ей как раз захотелось поговорить. Она бросила ведро с тряпкой и пошла посмотреть, уснула ли Ира. Все спали. Соня добрела до кровати и рухнула.

Утром она проснулась поздно. Андрюшки не было. Соня пошла в ванную – на полу валялось полотенце, и весь пол был мокрый. Соня взяла тряпку и вытерла воду. Встала под душ – вода текла чуть теплая. Там стоял нагреватель, и, видимо, все уже успели помыться. В гостиной сидела Анька и учила таблицу умножения на три. Андрюшка сидел рядом над стопкой цветной бумаги и фломастерами. Тася пересказывала Вите книжку, которую читала, – про девочку, которая была злой и гордой. Потом злая фея сделала ее служанкой, и она стала доброй и хорошей. Тася рассказывала и показывала. Она была то девочкой, то злой колдуньей. Витя потерял дар речи. Взрослых не было.

– Привет, дети, – сказала Соня, – а где все?

Ей никто не ответил.

– Аня, а где бабушка? – повторила Соня вопрос.

– Трижды четыре – двенадцать, – произнесла девочка. – Не знаю. Ушла. Сказала – придет, проверит. Трижды пять – пятнадцать.

– А ты что делаешь? – спросила Соня у сына.

– Стенгазету, – мрачно ответил он.

– Понятно, – ответила Соня.

– Тетя Соня, вы, – обратилась к ней Тася, – если вы сядете на диван, то сможете послушать, что стало со Златовлаской, когда в нее влюбился принц.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Соня у Вити.

– Нормально, – буркнул он.

– А где твоя мама?

– Ушла с тетей Ирой в магазин и узнать насчет обеда.

– А что у вас такой бардак?

В комнате действительно были навалены вещи, игрушки и скомканная бумага.

– Где? – заинтересовалась Тася.

– Здесь. Это твое? – спросила Соня, показав пальцем на валявшиеся на полу бисерную сумочку, блокнот и ручки.

– Сейчас посмотрю, – ответила девочка и бухнулась на пол.

Тася ползала по полу, поднимала вещь, рассматривала ее и перекладывала на кровать.

– Это я писала стихи, – объяснила она.

– Так, давайте вы заканчивайте с заданиями, я быстро тут уберу, и мы пойдем на пляж, – решила Соня.

Она протерла тряпкой полы, расставила обувь, собрала сумку и вывела детей.

– Трижды девять… Я забыла… Теть Сонь, трижды девять, – причитала Анька.

– Мам, а ты мне напишешь, как я провел день, для стенгазеты? – попросил Андрюшка.

– Тетя Соня, вы, жаль, что так и не узнали, как Златовласка попала в замок.

– У меня ноги болят, – буркнул Витя.

Соня начала злиться. Все куда-то делись и оставили ее с детьми. Нашли няньку! Они дошли до пляжа, Соня обмазала всех по очереди кремом от загара и велела испариться. Андрюшка с Анькой побежали прыгать на волнах, Витя сел рядом и принялся страдать, Тася пошла складывать из камней королевский замок.

Соня легла и закрыла глаза. Но рядом пыхтел Витя, и она не выдержала.

– Что с тобой? – спросила она у мальчика.

– Ноги. Натер.

– Дай посмотрю. – Соня взяла его ногу. Никаких мозолей. Все в порядке.

– Не здесь, – прошептал мальчик.

– А где? – испугалась Соня.

– Не скажу, – ответил Витя и сжал ноги.

Соня догадалась, что Витя натер внутреннюю сторону бедра.

– А тебе мама чем мажет?

– Кремом.

– Потерпи. Придем домой, намажем.

– Не намажем, – чуть не заплакал мальчик, – мама этот крем забыла.

– Тогда мы сходим в аптеку и купим. Не переживай. Сходи искупайся.

Но Витя продолжал тяжело вздыхать и расчесывать ноги.

Андрюша с Анькой познакомились с мальчиком – Кирюшей. Судя по выпавшим передним зубам, Кирюше было лет шесть. Одет он был в спортивную футбольную форму с фамилией Муранов на спине. Соня такого футболиста не вспомнила, из чего заключила, что Муранов – фамилия мальчика. Кирюша бегал по пляжу в носках и шлепках. Его родители расположились рядом. Девушка-блондинка в спортивном костюме и мужчина, лет на двадцать старше. Мужчина пил пиво, а девушка бегала за Кирюшей и голосила:

– Кирюша, осторожно, не ходи туда, я сказала. Кирюша, слезь немедленно. А вы мамочка? – обратилась девушка к Соне.

– Да, вон того мальчика.

– А остальные?

– Тоже мои. Мы живем вместе.

Девушка представилась Наташей. Мужа звали Славой. Слава пил пиво, а Наташа щебетала:

– Ой, а вы где обедаете? Там еда качественная? А то Кирюша не ест соленого и перченого. А море же холодное, вы не боитесь за деток? Солнце такое агрессивное – сгорят в один миг. А воду вы какую используете? В бутылках покупаете или из-под крана? А фрукты на рынке модифицированные? Что-то они слишком красивые – я не доверяю. А вы уже в школу ходите? Обычную или частную? Ой, и не боитесь? Я слышала, что в обычных школах деток обижают. А вы где живете? А мы с вами соседи. Кирюша так хорошо с вашими играет. Так сложно сейчас с детками – такие агрессивные, а мамы вообще ужас – пьют, курят. А то вообще бросят мне детей на площадке и уходят. А я за всеми приглядываю. Как можно своих детей бросать? Правда же?

Соня слушала этот монолог и кивала. Девушка ей показалась милой, сдвинутой на материнстве и детстве, но доброй и приятной.

Наконец пришли Ира, Антонина и Марина Михайловна.

– Вы где были? – спросила Соня.

– Ирочка нашла чудесный ресторан, пообедать. Уже и с директором познакомилась. А мы с Тонечкой ходили мне юбку покупать, – сказала Марина Михайловна. – А ты как?

– Никак, – обиженно пробурчала Соня, – я тут одна, с детьми…

– Сонечка, вот если бы их было тридцать, я бы тебе посочувствовала… – сказала Марина Михайловна.

– У меня нет такого опыта, как у вас.

– Софка, две минуты, только окунусь и пойдем, – пообещала Ира. – Закажем рыбки, мяса и винца холодненького.

В ресторане заказывала Ира. Она уже знала по именам всех официантов, шеф-повара и директора. Блюдами уставили весь стол. Соня глотнула холодного вина.

– Полегчало? – заботливо спросила Ира.

– Угу, – ответила Соня.

– Не ешь макароны. Это не для тебя. Вон овощи возьми, салатик. Куда ты столько кетчупа льешь? – Антонина вырывала у Вити тарелку. Витя заныл, и Антонина сдалась. – Врач сказал, надо худеть, а он все равно ест, – как будто оправдываясь, объяснила она.

– У него ноги болели. Натер, – доложила Соня Антонине.

– Я знаю. Летом всегда так. До язв. Или когда много ходит. Худеть ему надо.

– Так, Витек, – обратилась к мальчику Ира. – Быстро отодвинул макароны и взял овощи. А то я тебе липосакцию сделаю. Дорогу в больницу знаем, врач есть.

– А это что такое? – осторожно поинтересовался мальчик.

– А это когда тебе в живот втыкают шланг и отсасывают жир. Операция такая. Понял?

Витя быстро пододвинул к себе тарелку с овощами.

– Гениально, – восхитилась Антонина, – я бы так не смогла.

– Ты что пить будешь? – спросила у нее Ира.

– Пивка бы.

– Сейчас сделаем.

Они наелись до отвала. Соня с Ирой допивали вторую бутылку вина. Соня чувствовала, что уже совсем пьяная. Дети из последних сил давились мороженым. Витя добровольно отказался от десерта и лопал черешню. Даже Марина Михайловна позволила себе винца и тут же захмелела.

– Телефон, – сказала Ира. – У кого-то звонит телефон.

Все похватали сумки и стали искать телефоны. Оказалось, что звонил мобильный Марины Михайловны. Она взяла трубку другой стороной, долго в нее дула и кричала «алле». Наконец перевернула телефон, нажала нужную кнопку и ответила:

– Да, Маргоша, все в порядке. Я тебе сейчас Соню дам.

– Что это с ней? – спросила Маргоша Соню, когда та взяла трубку.

– А что?

– А с тобой что?

– Ничего. Обедаем.

– Вы что, опять пьете?

– Нет, мы едим.

– Ты с ума сошла? Марине Михайловне нельзя пить! У нее давление и сердце! – заорала Маргоша. – А что пьете? – с живым интересом и завистью спросила она.

– Вино. Белое.

– Вот ведь… а я тут…

Они сидели еще долго. Уходить не хотелось. Ира поила вином шеф-повара и говорила хозяину, что он гений ресторанного бизнеса. Антонина поправляла прическу и подтягивала повыше юбку. Дети играли в «крокодила» под руководством Марины Михайловны. Надо было загадать животное и изобразить его без слов. Изображали по очереди. Остальные клиенты ресторана, оторвавшись от еды, смотрели, как Марина Михайловна ходит по залу, выбрасывая ноги, и что-то подбирает с пола вытянутыми руками. При этом бабуля издавала непонятные звуки.

– Слон! Жираф! – кричали дети.

– Цапля! – сказал официант и оказался прав.

Вечером шли домой. По дороге встретили семейство с пляжа – Наташу, Славу и Кирюшу.

– Вячеслав, не хотите ли зайти на кофе? – спросила Ира и пощелкала пальцами по горлу.

– Хочу, – радостно согласился Вячеслав.

– Нет, нет, что вы. Нам нужно принять душ и идти ужинать, – засуетилась Наташа.

– Да ладно, Натуль, на пять минут, – сказал муж.

Наташа поджала губки, но увидела, что Кирюша уже забежал с остальными во двор.

Ира быстренько достала рюмки и вытащила из пляжной сумки коньяк.

– Откуда ты это взяла? – удивилась Соня.

– Это подарок шеф-повара, – ответила Ира. – Садитесь.

– Я пойду за детками посмотрю, – сказала Наташа, – я не пью.

Девушка скрылась во дворе, и Вячеслав выдохнул. Под Ириными пылкими взглядами в сочетании с коньяком он разговорился – рассказывал про игру на бирже. Никто не понимал ни слова – мужчина говорил тихо, мычал, икал, заикался, но Ира кивала и вставляла фразы «Как интересно!», «С ума сойти!».

Наташа еле увела пьяного и счастливого мужа домой. Все женщины расселись на веранде, смотрели им вслед и мирно сплетничали.

– Интересно, она его насколько младше? – спросила Антонина.

– Лет на двадцать точно, – ответила Соня.

– Наверняка не первый брак у него, – сказала Антонина. – Что ж он такой подкаблучник? Что он в ней нашел?

– Молодость, – мудро заметила Ира.

– У нее нет высшего образования, – встряла в разговор Марина Михайловна. – Я интересовалась. И мальчик у нее – с пробелами. Ничего не знает. Даже слово на слоги не умеет раскладывать. Я его протестировала по программе подготовки к школе – ноль, полный ноль. Тут много от матери зависит. Отец, конечно, тоже играет роль в формировании личности, но мать…

– Да ладно вам, Маринмихална, – сказала Соня, опасаясь, что бабуля свернет на любимую тему значения образования матери в воспитании ребенка и перейдет на личности, то есть на Маргошу, из-за которой, по мнению Марины Михайловны, природа отдохнула на Анькиных математических способностях.

– Нам с ними детей не крестить, – заключила Антонина.

– А мужик нормальный. Она, конечно, дура, но мужик – ничего себе, – сказала Ира.

– Слушай, Тонь, а что с Витей? – спросила Соня.

Мальчик опять покраснел и опух.

– Не знаю, – отмахнулась Антонина, доливая себе вино, – на солнце перегрелся. Сгорел. Я ему говорила, чтобы футболку надел.

Марина Михайловна увела детей спать и тоже легла, а остальные все еще сидели на веранде – у Иры в сумке «завалялась» еще одна бутылка вина.

Из дома выплыл Витя с простыней на голове.

– Мам, мне жарко, – сказал мальчик.

– Иди сюда, я тебя сметаной намажу, – сказала Антонина и пошла в дом за сметаной. По дороге свернула стул и врезалась в дверной косяк.

– Мне не сверху жарко, а внутри, – заныл Витя.

Но Антонина уже запустила руку в банку с домашней сметаной и плюхнула ее на сына.

– Тонь, по-моему, у него опять аллергия, – сказала Соня.

– Да нет, сгорел, – отмахнулась Антонина, обмазывая ребенка сметаной.

– Потрогай его, горячий? – спросила Соня.

– Да вроде нормальный, – ответила Антонина. – Я что-то не чувствую.

– Иди сюда, Витек! – велела Ира.

Витя, обмазанный сметаной, прикрываясь простыней, подошел к ней.

– Тонька, да у него температура! – воскликнула Ира. – Точно аллергия. Как от анальгина.

– Витя, ты что ел? Признайся! – закричала в панике Антонина.

– Ничего я не ел, – буркнул Витя, – овощи, как тетя Ира сказала.

– Витек, если не скажешь правду, оторву голову, – спокойно сказала Ира.

– Рыбу, – захныкал Витя, – я у Андрюшки с тарелки ел рыбу.

– Тебе же нельзя! У тебя на рыбу аллергия! – заорала Антонина. – Ты же знаешь!

– Я есть хотел! Я ее без кетчупа ел! И без макарон! От рыбы не толстеют! – опять заныл перепуганный Витя.

– Что же делать? Сейчас, у меня где-то были таблетки, – засуетилась Антонина.

– Тонька, успокойся. Щас в больницу поедем, – решительно встала из-за стола Ира.

В больницу они ввалились все дружно. Перепуганная дежурная медсестра пыталась их остановить и спросить, чего хочет эта компания – красный, в белых потеках, мальчик в простыне и три пьяные дамочки, – но Ира отодвинула ее к стене решительным жестом:

– Мы знаем дорогу, спасибо. – И направилась в кабинет главного.

Как ни странно, главврач был на месте.

– Я пришла, – торжественно объявила Ира, распахивая дверь ногой и держа в руках недопитую бутылку вина. – Вы же приглашали! А такому мужчине я не могу отказать!

Главврач чуть не упал со стула, но удержался.

– А я не одна пришла. С подружками! – продолжала Ира. – Веселее будет. Только вы нашему мальчику укольчик вколите, и я ваша навеки!

Соня плохо помнила, что было дальше. Помнила, как Витю увели в процедурную. Помнила, как Ира сидела на коленях у главврача. Помнила, как Антонина бегала за коньяком. Помнила, как блевала в больничном, пахнущем хлоркой туалете. Помнила, как возвращались домой – Ира ее практически несла на себе и обещала налить, «как только дойдем и сядем». Помнила, как их встретила Марина Михайловна, которой «не спалось». Соня отрубилась на диванчике на веранде, переживая, что Маргошина свекровь расскажет ее мужу, что она пила.

Утром всем было плохо. Ира стояла, злая, на крыльце и курила. Дети же, наоборот, были возбуждены и бегали из дома во двор и назад.

– Еще раз хлопнешь дверью – убью! – рявкнула Ира на Андрюшку.

– Это у мамочки нервное, не обращай внимания, – объяснила ему Тася.

Тася убежала за Андрюшкой в дом, громко шибанув дверью. Ирка поморщилась и раздавила в земле окурок.

– Ты как, Софка? – спросила она.

– Плохо, – честно призналась Соня.

– Та же фигня, – ответила Ира.

Опять хлопнула дверь – прибежал Кирюша с ружьем, стреляющим водой, и начал хвастаться.

– А смотрите, что у меня есть! У вас такого нет! – закричал Кирюша.

– Где твои родители? – недобро спросила Ира.

– Они собираются. А мы идем на море! А я буду стрелять из ружья! А у вас нет такого ружья! – кричал Кирюша.

– А можно мне попробовать? – попросил Андрюшка.

– Нет, нельзя, это мое ружье. Скажи маме, пусть она тебе такое же купит.

Андрюшка насупился.

– А мы знаете, куда поедем? Мы на катере поедем! А вы не поедете!

– Пасть захлопни! – оборвала мальчика Ира.

Кирюша испугался и замолчал. Но, набрав воздуха, закричал опять:

– А я маме расскажу, что ты меня ругаешь! А еще я скажу маме, что ты меня обидела!

– Кирюша, – вышла на веранду Марина Михайловна, – к взрослым обращаются на вы, и если тебе делают замечание, нужно извиниться.

– А ты мне не приказывай! Я тебе не слуга! – крикнул Кирюша бабуле.

Марина Михайловна поджала губы и вскинула голову. Соня поняла, что сейчас что-то будет. Она приготовилась слушать лекцию Маргошиной свекрови о том, «как должны себя вести приличные дети в присутствии старших». Но Марина Михайловна, еще с утра жаловавшаяся на давление, сказала просто:

– Слышь, ты, хамло беззубое! Закрой рот немедленно. Научишься себя вести – придешь.

Кирюша кинулся к калитке.

– Кирюша, Кирюша, – звала его Наташа.

– Что она кричит? Прямо по мозгам, – сказала раздраженно Ира.

– И лицо у нее вечно недовольное. Хоть бы улыбнулась, – поддержала Соня.

– Что вы тут разбегались? – набросилась на Тасю с Витей Ира. – На пляж собирайтесь. Чтобы я вас не видела!

– Мама, мама, а знаешь, что мне бабушка их сказала? А тетя Ира меня выгнала! – стал ябедничать Кирюша.

– Ой, сейчас Наташа придет скандалить, – сказала Соня с ужасом.

– Не придет. Испугается. А если и придет – мы ее интеллектом задавим, – пообещала Ира.

– Из этого мальчика не выйдет ничего хорошего, – заявила Марина Михайловна. – Тяжело им в школе придется. Ой, тяжело. Она с ним еще наплачется. Это я как педагог говорю.

– Да ладно вам, пусть живут, как хотят, – сказала Антонина.

– Нет, Тонечка, раньше лучше было. Школа и семья шли рука об руку. Мы растили приличных людей. Это сейчас – частные школы, нельзя замечания делать, нельзя ломать психику ребенка. А вседозволенность – пожалуйста, а никакого уважения к преподавателю – сколько хочешь. Они думают – все купить можно. Заплатил школе – и можешь ноги об учителя вытирать. Нет, у меня таких родителей не было. И дети себя вести умели. Мой класс любимый, помню, подарил на День учителя вазу хрустальную. Так я эту вазу заставила их вернуть в магазин и отдать деньги родителям. Я им тогда сказала: «Выучитесь, поступите в институт, будете работать и с первой зарплаты, честной, своей, купите мне одну розу. Только такой подарок приму». И что вы думаете? Десять лет прошло, и вдруг они приходят ко мне домой – весь класс – и каждый держит в руках по розе. Вот это я понимаю. Я и пионервожатой работала, с детьми в походы ходила… Так в наше время такого Кирюшу быстро бы на место поставили. А песни какие были! А стихи!

Марина Михайловна запела песню о Сталине и пионерах.

– Я такой песни не знаю, – сказала Ира.

– А ее потом запретили – из-за Сталина. А песня-то – замечательная. Слова там очень правильные. Вот послушайте второй куплет.

Марина Михайловна спела второй куплет и зашла на припев. Дети выбежали на веранду и тоже слушали.

– Дети, запевайте «Катюшу»! – взмахнула руками, как дирижер, бабуля.

Дети послушно затянули «Расцветали яблони и груши».

Соня видела, что около калитки Наташа выслушивает жалобы Кирюши и хочет войти к ним. Она уже толкнула дверь, но, услышав дружное хоровое пение, схватила сына за руку и поволокла его по дороге.

Марина Михайловна построила детей парами и повела на пляж. Она хотела, чтобы они по дороге говорили речевку, но никто не знал слов. Марина Михайловна пообещала им потом написать.

– Ну что делать будем? Тоже на пляж? – спросила Соня.

– Или попьем кофейку? – предложила Ира, постучав по горлу.

– Ир, я не могу больше. Я в Москве не пью в таких количествах. Я вообще не пью, – испугалась Соня.

– Никто не пьет. Я тоже за рулем все время. Тут, Софка, воздух другой и, так сказать, сопутствующие обстоятельства. Тут нельзя не пить. Мы с ума сойдем, – совершенно серьезно заметила Ира.

– Девочки, я уже коньячок достала. Давайте по чуть-чуть! – позвала из дома Антонина.

– Вот это я понимаю! – одобрила Ира.

Соня тяжело вздохнула и пошла в дом.

Они выпили и на пляж пришли уже в хорошем настроении. Соня, почувствовав себя бодрой и готовой к подвигам, побежала играть с детьми в мяч. Правда, падала часто.

С ними играл и Кирюша – одетый в спортивную форму, в носках и шлепках. Соне даже показалось, что мальчик-то не такой уж плохой. Ира уплыла к горизонту. Антонина поплыла с ней «на всякий случай» – все-таки выпили.

– Тонь, ты меня не спасешь, – сказала Ира. – Ты сама нетрезвая.

– Тогда надо взять кого-нибудь третьего, – предложила Антонина.

– Софка отпадает… О, надо Марину Михайловну взять, – высказала идею Ира. – Марина Михайловна, поплыли с нами. Наперегонки.

– На старт, внимание, марш, – скомандовала бабуля, и три женщины с визгом кинулись в волны.

Соня видела, как Наташа смотрит на них с ужасом.

Наконец все выползли на берег и растянулись на полотенцах.

– А я рассказал маме, что вы меня утром обижали, – сообщил Кирюша женщинам.

– Ты лучше скажи маме, чтобы она носки с тебя сняла, – ответила Ира.

– А ты не знаешь, что ябедничать нехорошо? – обратилась к мальчику Соня.

– А я не ябедничаю. Я правду говорю. Мама говорит, что я должен рассказывать, кто меня обижает.

– А что ты тогда к нам приходишь, если мы плохие? – поинтересовалась Антонина.

Кирюша убежал жаловаться маме. Та слушала его и кивала. Наташа тоже сидела в спортивном костюме, носках и шлепках.

– Надоел, – сказала Ира.

После плавания все протрезвели и обозлились.

– Почему она носки со шлепанцами носит? – подала голос Соня.

– Теплее, наверное.

– Раздражает.

– И не говори.

– А почему она не раздевается?

– Замерзла. Или у нее месячные.

– У меня тоже месячные.

– Пора обедать, – стала собираться Ира.

– Я больше не могу есть! – пожаловалась Соня.

– Ты и пить не могла, а пришлось, – напомнила Ира.

Они пошли в ресторан, где их встретили с распростертыми объятиями. Ира сказала Вите, что, если он съест хоть кусочек рыбы, она его убьет.

Вместе с десертом шеф-повар принес самогон – домашний, лично делал. Даже Марина Михайловна решила попробовать. Дети взяли ключи и побежали домой. Женщины не могли подняться – от еды и самогона их разморило. Марина Михайловна на весь ресторан пела «На теплоходе музыка играет».

Вечером она устроила детям интеллектуальную викторину, а Соня, Ира и Антонина опять сидели на веранде, потягивая самогон «от шефа». Соня разглядывала джинсы Андрюшки, к которым намертво прилипла жвачка. Мальчик научился выдувать пузыри и запихивал в рот сразу несколько пластинок – чтобы пузырь был больше. Соня поскребла ногтем жвачку – не отдирается.

– Что делать? – спросила она.

– Есть средство специальное, как пятновыводитель. Наливаешь на жвачку – она растворяется.

– И где я это средство сейчас возьму?

– Не надо средства. Положи в морозилку, – посоветовала Антонина.

– И что будет? – удивилась Соня.

– Она замерзнет и отвалится.

– Ты серьезно говоришь?

– Абсолютно, – ответила Антонина и икнула.

Пока дети тянули руки и отвечали на вопросы Марины Михайловны, Соня решила разобраться с джинсами и замочить грязную одежду, Ира пошла вздремнуть, а Антонина убежала в магазин.

Зазвонил телефон. Соня как раз стояла над раскрытой дверцей морозилки и гадала – так положить джинсы или в целлофановом пакете?

– Привет, как у вас дела? – спросил Сонин муж.

– Хорошо.

– Что Андрюшка делает?

– Играет в интеллектуальную викторину с Мариной Михайловной.

Она чувствовала, что муж расслабился и уже не так напряжен.

– А что у тебя голос такой? – спросил он. – Ты спала? Я тебя разбудил?

– Нет, нет, не спала, – ответила Соня.

Почему они звонят тогда, когда она нетрезвая? Как будто специально. С другой стороны, она все время нетрезвая.

– Что делаешь? – опять забеспокоился муж.

– Запихиваю Андрюшкины джинсы в морозилку, – честно ответила Соня. Она хотела придумать какое-нибудь «приличное» занятие, но фантазия не работала.

Муж в трубке замолчал.

– А зачем? – наконец выдохнул он.

– Чтобы жвачка замерзла и отвалилась, – ответила она.

– Какая жвачка? Соня, что с тобой? – Муж уже кричал в трубку.

– Послушай, что ты волнуешься? У нас все в порядке. Я стирала, дети под присмотром, теперь пытаюсь отодрать жвачку от джинсов. У тебя есть рецепт по отдиранию жвачки? – рассердилась Соня. – Если нет, то и нечего на меня кричать.

– Сонечка, я не кричу. Просто я волнуюсь.

– Все хорошо. Честно.

– А дай мне с Андрюшкой поговорить, – попросил муж.

Соня пихнула джинсы в морозилку, хлопнула дверцей и пошла за сыном.

– На, поговори с папой, – сказала она.

– Папа, а ты знаешь, что такое пендель? Мне Витек дал пенделя! А я ему! Витек собирается жениться на Таське. Мы выучили речевку и играли в «крокодила». Еще мы пели «Катюшу», а мама не разрешает мне дружить со стукачами. А Марина Михайловна рассказывала, что раньше стукачей расстреливали. А Витек уже два раза в больнице был. Ему огромные иголки в попу втыкали, и в руку тоже, и даже в голову. А если он не перестанет есть, то ему шланг в живот воткнут. А мы сами домой ходим. Я лучше всех замок ключом открываю, потому что он заедает. А я ночью проснулся, а мамы нет. Я спал с Анькой. А Таська ничего не видит. Она слепая. Совсем. Представляешь, как круто?

– Ладно, давай трубку, – велела сыну Соня.

– Сонечка, что у вас там происходит? Какие больницы, какая слепая девочка? Какие стукачи?

Соня живо себе представила, как муж схватился за сердце.

– Послушай, все в порядке. Хочешь, я тебе Иру дам? Она подтвердит.

– Какую Иру? – заголосил муж.

– Позвони завтра, ладно? Я не могу говорить. У нас тут Таська в ведро с водой наступила. И шваброй по голове получила. Она не слепая, а близорукая. Пойду все уберу, а то Ира проснется и всем головы поотрывает…

– Сонечка, Соня, подожди! – закричал муж, но Соня отключила телефон.

Тася действительно наступила в ведро с водой, а потом на швабру, которые Соня не убрала за дверь. Девочка терла себе лоб и встряхивала мокрой ногой, как пописавшая собачка.

– Тасечка, иди сядь на диван, – попросила ее Соня. – Я вытру.

Тася села.

– Ой, у тебя на юбке жвачка! – сказала Анька, когда Тася встала, чтобы взять книжку.

– Андрюшка, я тебя убью! – закричала Соня. – Ты что, не можешь жвачку в мусорку выплюнуть? Больше не куплю.

Андрюшка в этот момент надувал пузырь. Пузырь лопнул, обляпав лицо.

– Так, Тася, снимай юбку. Ее тоже в морозилку надо положить. Андрюшка, быстро иди умывайся!

– А что ты мне приказываешь? Я тебе не слуга!

– Что ты сказал?

– А я расскажу папе, что ты меня обижаешь! – заявил сын.

Соня изменилась в лице. Андрюшка уже понял, что сказал лишнее.

– Что ты сказал? – заорала Соня, хотя понимала, что сын слово в слово повторяет Кирюшу.

– Лучше беги, – ласково и спокойно посоветовала Тася.

Андрюшка вскочил с дивана и выбежал на веранду. Соня кинулась следом.

– У тебя своих мозгов нет? Ты попугай – повторять за другими? – кричала она. – Ты как с матерью разговариваешь?

– А Кирюша сказал, что мама всегда его слушается, если он говорит, что расскажет папе, – отойдя на безопасное расстояние, объяснил Андрюшка.

– Я тебе сейчас покажу, «Кирюша сказал»! – опять заорала Соня, сняла с ноги шлепку, чтобы надавать по заднице, и побежала за сыном. Но больно ударилась большим пальцем ноги и упала. – У-я, блин, что ж такое… – ругалась Соня, сидя в траве и потирая палец.

Андрюшка, Витя, Анька и Тася окружили ее и смотрели на палец.

– Тетя Соня, не ругайтесь, а то вам Марина Михайловна замечание сделает, – сказала Тася.

– Надо холодное приложить, – посоветовала Анька, – а то опухнет.

– А если отрезать палец и положить его в лед, то потом его пришьют, – сообщил Витя. – Я по телевизору видел.

– Мам, я больше не буду за Кирюшей повторять, не сердись. – Андрюшка погладил мать по голове.

– А вам очень больно? – спросила Аня.

– Очень, – пожаловалась Соня, которой было стыдно, что она сорвалась на сына.

– Круто, – сказал Витя. – Точно отрезать надо.

– Не надо, – ответила Соня и, ковыляя, пошла к веранде.

На веранде стояла Ира.

– Что вы все орете? – недовольно спросила она.

– Тете Соне нужно палец отрезать и в лед положить, а потом пришить, – сообщил Витя.

– Мамочка, я наступила на швабру и в ведро. Нет, сначала в ведро, а потом на швабру, – сказала Тася.

– Это все из-за Кирюши, – сказала Аня, – за ним Андрюшка повторил нехорошие слова, вот тетя Соня и расстроилась.

– Я не хотел, – сказал Андрюша.

– Так, понятно, – ничуть не удивившись, сказала Ира. – Дети, вы все сделали, что было нужно?

Дети понуро смотрели в землю.

– Что задала Марина Михайловна? – поинтересовалась Ира и подмигнула Соне. Она точно не знала, что придумала бабуля, но была уверена – без задания детям Марина Михайловна спать после обеда не ляжет.

– Прочитать сказки народов мира, – ответила Анька, – а потом пересказать их друг другу.

– Вот идите и читайте, пока бабуля не проснулась. Софка, садись, я тебя сейчас лечить буду.

– Да ладно, уже все прошло, – заныла Соня. – Слушай, меня этот Кирюша совсем довел. Ведь я знаю, что Андрюшка никогда бы себе такого не позволил. Может, поговорить с этой Наташей?

– Ты пей лучше, – велела Ирка и налила Соне вина из канистры.

– А это откуда? – удивилась Соня.

– Это не я. Это Антонина принесла. Мне в подарок, – гордо сказала Ира.

– Какой ужас, – закатила глаза Соня.

– Не ужас, а дезинфекция.

– Какая дезинфекция? У меня же палец! И это не перекись водорода.

– Внутренностей. И обезболивание. Естественное. На, закуси. – Ирка сунула ей свежий батон.

Соня послушно выпила – вино было замечательное. Зазвонил телефон. Видимо, она его не отключила. Она жевала теплую горбушку и показывала знаками, чтобы ответила Ира.

– Да, здрасьте, все в порядке. Соня не может говорить. У нее производственная травма. Не волнуйтесь, лед есть. Если отрежем палец, то будет куда положить. У нас и частный врач есть – пришьет, – строго говорила в трубку Ира. – Странно, положила трубку. Что она – юмора не понимает?

– Кто это был?

– Женщина какая-то.

– Наверное, Маргоша. Невестка Марины Михайловны. А ты что не пьешь?

– А я уже.

Вечером они ходили на аттракционы. Антонина блевала в кусты, жалуясь на вестибулярный аппарат. Ирка говорила, что аппарат надо тренировать, и советовала выпить еще.

На следующий день все проснулись поздно. Соня вообще не сразу поняла, где она и что происходит. За окном шел проливной дождь. Соня вышла из спальни и увидела, что все сидят за столом в гостиной – в пижамах, закутанные в пледы и одеяла. Марина Михайловна разливает чай.

– Холодно, – сказала Соня.

– Да уж. А теплых вещей мы не взяли, – ответила Ира.

– Даже в доме холодно, – пожаловалась Антонина.

– Давайте нагреем, – предложила Марина Михайловна.

– Чем? – спросили все дружно.

– Конфоркой. Оставим включенной. Станет тепло.

– Марина Михайловна, вы гений, – сказала Ира.

– Только нужно, чтобы кто-то был в доме – следил, чтобы дом не сгорел, – сказала Марина Михайловна.

Когда немножко распогодилось, Антонина убежала покупать зонтики и продукты, а Марина Михайловна вывела детей во двор. Дети бегали босыми ногами по лужам и были счастливы. Ира пошла досыпать.

Соня походила по дому, взяла книгу, отложила, помыла полы и посуду. Постучалась к Ире.

– Ты спишь?

– Уже нет.

– Слушай, дай таблетку от головы. Болит невозможно. И странно: как выпью – не болит, как трезвая – болит.

– Это, Софка, называется похмелье. Иди открой шкаф, там водка стоит.

– Нет, я лучше таблетку.

– Как хочешь. Мое дело предложить.

Соня выпила таблетку, но голова не проходила. Она открыла шкафчик и тайком плеснула себе водочки. В доме никого не было, и прятаться было не от кого, но Соня все равно чувствовала себя виноватой. В ресторан еще утром решили не ходить и приготовить обед дома. Марина Михайловна решила устроить детям «кулинарный поединок».

Соня убавила газ под конфоркой – уже стало жарко – и вспомнила про джинсы в морозилке. Зазвонил телефон.

– Как у вас дела? Что делаете? – спросил муж.

– У нас ливень был. Только распогодилось немного. Мы дом греем плитой. Джинсы вот из морозилки достала.

– Сонечка, тебе там совсем плохо?

– Почему? Мне хорошо. А что?

– Маргоша вчера мне звонила. Сказала, что у вас что-то точно происходит, только она не поняла что. Про какой-то палец рассказывала. Только я не понял, чей палец.

– У нас все в порядке. Сегодня будет «кулинарный поединок».

– Что у вас будет?

– Не вникай. Все. Я пошла жвачку отстирывать. Представляешь, Андрюшкины джинсы стоят колом и инеем покрылись.

– У вас снег?

– Нет, это те джинсы, из морозилки.

– Ты мне звони, если что. Маргоша хотела к вам приехать, но ее не отпустили на работе.

– Ей жить негде будет. У нас тут толпа.

– Ладно, я понял. Но, Сонечка, может вам поменять билет и приехать пораньше?

– У нас все в порядке. Целую.

Соня пошла отстирывать джинсы.

Вернулась Антонина с продуктами и в шляпе. Огромной, белой. Видимо, попала под дождь, и на полях шляпы плескались лужицы.

– Вот, шляпку купила, – похвасталась Антонина.

– Зачем? – не поняла Соня.

– Как зачем? Шляпа? Зачем? Это же главный аксессуар. В Москве можно на вечеринку пойти. Очень сексуально.

Антонина подошла к мутному зеркалу и, отряхиваясь от капель, примеряла шляпу – заламывала поля, сдвигала на лоб.

– Ну просто Голливуд, – радовалась она собственному отражению. – С обложки журнала.

– А по-моему, ужасно, – сказала Соня.

– Потому что нужны платье и бусы, – совершенно не обиделась Антонина. – На, померяй ты.

– Не хочу, я не ношу шляпы, – ответила Соня.

– Ну и зря, – весело сказала Антонина.

– Дайте я померяю, – предложила Марина Михайловна.

Антонина отдала шляпу.

– Отлично, – оценила бабуля, – я у тебя ее забираю.

Марина Михайловна, не снимая шляпы, разобрала сумки и выложила продукты. Детей она усадила за стол и раздала задания. Было решено налепить пельменей, нажарить блинов и сделать фруктовый салат.

– Я лучше пойду, – сказала Ира и скрылась в комнате.

– Я тоже побегу. Мне еще нужно купальник померить и шляпу другую купить. – Антонина тоже убежала.

Марина Михайловна стала учить детей лепить пельмени. Соня с Тасей встали печь блины.

– Тась, смотри, берешь половину половника, наливаешь на сковородку, переворачиваешь, смазываешь маслом, – показывала Соня.

Тася кивала. Проблема была в том, что девочка не видела сковородку и проливала тесто мимо. А еще она никак не могла разобраться с руками – как держать половник, намазывать ножом блин маслом и переворачивать лопаткой. Половник она плюхала мимо кастрюли на стопку блинов, ножом пыталась перевернуть блин на сковороде, а лопатку засунула под мышку. Соня два раза протерла плиту, выбросила испорченные блины и велела Тасе отойти. Девочка, виновато улыбнувшись, ушла.

За пельменным столом Витя пытался есть сырое тесто и даже попробовал фарш. Аня с Андрюшкой честно пытались слепить что-то, отдаленно похожее на пельмень. Тася, проходя, уронила пакет с мукой. Тарелку с фаршем Марина Михайловна поймала на лету – сказывалось пионерское прошлое с игрой в пионербол.

Тася взяла зонтик, вышла во двор и начала прыгать с лесенки. «Я – Мэри Поппинс! – кричала она. – Я лечу!»

На кухню вышла Ира. Стояла и смотрела, как дочь танцует на улице с зонтом.

– Ну как юродивая, прости Господи, – сказала она. – Что мне с ней делать?

– Да нормальная девочка, – ответила Соня. – Просто у нее богатый внутренний мир. Она самодостаточная.

– Вот это меня и пугает.

– Почему?

– Как она жить будет, такая самодостаточная? Я ее подготовлю к семейной жизни, но где я ей мужа найду такого, который ее поймет? Я ей подруг-то найти не могу.

– А сама она?

– А ей не нужны подруги. Она или со взрослыми общается, или с детьми.

– В коллектив ее надо, – подала голос Марина Михайловна. – И в театральную студию.

– Ой, боюсь. А вдруг она в этой театральной студии совсем в себя уйдет? Как войдет в роль, так и не выйдет? А если Джульетту играть будет? Найдет себе какого-нибудь Ромео в реальности, влюбится… А потом возьмет и отравится…

– Нет, сначала они будут всяких мышек и лисичек играть, – резонно заметила Марина Михайловна.

– Мамочка, смотри, как я умею летать! – закричала со двора Тася. – Ветер переменился! Я улетаю!

Все посмотрели в окно. Тася балансировала на заборе.

– О Господи! – выдохнула Ира и бросилась на улицу.

– Тася, Тася, слезай потихоньку, не надо улетать, – стараясь говорить спокойно, уговаривала дочь Ира. – Пойдем, тебе Марина Михайловна хотела что-то сказать.

Соня с половником наперевес стояла рядом, готовая подхватить девочку. «Как она туда залезла? Хорошо еще не очень высоко падать», – думала она.

– Но, мамочка, я же хотела улететь, – обиженно проговорила Тася и покачнулась.

– Тась, ты можешь упасть, – сказала Соня.

– Тетя Соня, вы, как же я упаду, если я Мэри Поппинс? Сами подумайте! – ответила Тася так, будто объясняла очевидные вещи.

В этот момент в калитку вошла Антонина.

– Ой, Таська, слезай скорее, смотри, что я тебе купила, – сказала она, как будто ничего страшного не происходило.

Тася присела на заборе, ухватилась руками и заплакала:

– Я не могу, я высоты боюсь. Это Мэри Поппинс высоты не боится, а я, девочка Тася, боюсь.

– Так, Таська, держись, сейчас мы тебя снимем, – тут же стала решительной Ира и побежала за лестницей.

Поставили лестницу, Ира забралась наверх и схватила дочь. Внизу Антонина рассказывала, как Тася сейчас слезет и померяет бусики из ракушек. Как у Русалочки. Соня держала лестницу. В этот момент зазвонил телефон.

– Алле! – рявкнула Соня. Она так и держала в руках половник.

– Сонь, это я! – сказала Маргоша.

– Сейчас мы Мэри Поппинс снимем с забора, и я тебе перезвоню, – быстро сказала Соня и отбросила телефон на землю – Ира с Тасей начали медленно спускаться.

– А правда, это такие бусы, как у Русалочки? – спросила Тася, когда оказалась на твердой земле и Антонина сунула ей в руку подарок.

– Правда, – ответила Антонина.

– Тогда я в них могу под водой плавать и с рыбами разговаривать, – обрадовалась девочка.

– Катастрофа ты моя! – охнула Ирка.

На кухню было страшно войти. Перепачканные тестом и мукой дети стояли вокруг кастрюли и ждали, когда сварятся пельмени. Витя запихивал в рот блины, собираясь выяснить, сколько блинов помещается непрожеванными в одном рту.

– Так, надо здесь убрать, – сказала Ира и ушла на веранду курить.

Антонина подхватила пакет, подозрительно громыхающий, и тоже ушла на веранду. Марина Михайловна разложила пельмени по тарелкам и усадила детей обедать.

– Сейчас поедят, потом сразу все помоем, – сказала она и положила на отдельную тарелку пельменей и блинов для взрослых. – Вилки захвати, – попросила она Соню.

Когда Соня принесла вилки, Антонина уже разливала коньяк.

– Ты же за купальником вроде бы ходила, – удивилась Соня.

– Да? Не помню, – ответила Антонина.

– А чего коньяк, а не вино? – спросила Соня.

– А того, что холодно, – сказала Ира. – А под пельмени вообще водку надо пить.

Выпили, съели пельменей.

– Что с детьми-то делать? – спросила Соня.

Витя учил всех играть в «дурака». Андрюшка никак не мог понять правила и злился. Зато Анька все время выигрывала, из-за чего злился Витя.

– Откуда ты знаешь, какая у меня карта? – возмущался Витя.

– Я запомнила. Я тебе ее подбросила, – объясняла Аня.

– Ты запоминаешь карты? – обалдело спросил Витя.

– Конечно. А что, не надо? – удивилась Аня.

Тася разложила свои шесть карт и разговаривала с ними – валет у нее похищал даму. Другая дама была злой мачехой, а король – добрым королем. Потом Тасе не хватило карт для продолжения истории, и она собрала те, что были «биты». Тузы были дворцами, шестерки – охраной. Андрюшка перестал играть и стал строить карточный домик. Тася смотрела на карточный дом завороженно. Витя не оставлял надежды выиграть у Ани.

– Надо им устроить игру на местности, – сказала Марина Михайловна. – Пойду за мелками. Тонь, у нас призы есть?

– Я шоколадки купила, – ответила Тоня.

– Отлично. Надо спрятать пакет, будет клад. Так, девочки, допивайте и подключайтесь. Будете вопросы придумывать.

Марина Михайловна стала рисовать на асфальте стрелки.

– Соня, придумывай вопрос о живой природе, будешь стоять у той мусорки, если ответят, укажешь направление. Тоня, на тебе задача на логическое мышление. Ира, ты будешь стоять около клада и задашь вопрос по правописанию. А я буду с ними бегать.

– Марина Михайловна, мы вопросы никогда не придумаем, – заныли Соня и Антонина.

– Можно, я лучше полы помою и посуду? – попросила Ира.

– Ладно, Бог с вами. Сама все сделаю, – махнула рукой Марина Михайловна и убежала рисовать стрелочки.

– Мне бы ее энтузиазм и энергию, – сказала Ира.

– Точно, – кивнула Соня.

Дети выбежали во двор и смотрели, что рисует бабуля на асфальте.

– Так, чего стоим без дела? – вернулась запыхавшаяся Марина Михайловна. – Пока я игру готовлю, играйте в «Улицу Пушкина».

– Во что? – не поняли дети.

– Я знаю, – вздохнула Аня.

– Аня, объясни детям правила. Через десять минут будет игра на местности, «бродилки», – дала указания Марина Михайловна.

Дети послушно выстроились в кружок и стали играть в ладошки: «Улица Пушкина, дом Колотушкина, номер дома скажешь ты…» Дальше шло число, и на кого это число выпадало, должен был ударить по руке стоящего рядом. Выбитый выходил.

– Ой, – воскликнула Антонина, – а мы играли в «Лебедя». Давайте я с вами.

Когда мимо забора проходили соседи – Кирюша с родителями, Соня, Ира и Антонина с детьми стояли в кругу, дружно и по-пьяному задорно кричали: «Летел лебедь по синему небу, читал газету под номером…» Ира не рассчитала силы и долбанула по ладони Витю. Витя стал трясти рукой и говорить, что «нечестно». Он так и не смог выиграть у Ани в карты и новым поражением был потрясен. Тася тоже играла, только все время задавала вопросы: «А почему лебедь? А какую газету он читал? А почему по синему небу?» Соня поддавалась, зато Антонина играла по-честному. Она и победила, за что Ира немедленно предложила выпить, закусив призовой шоколадкой.

Кирюша попросился играть с детьми. Наташа, сообразив на лице улыбку, зашла с сыном. Слава мялся у калитки.

– Слава, идите, кофейку нальем! – крикнула ему Ира и привычно постучала пальцами по шее.

Все уже были в той стадии опьянения, когда гостей встречают с искренней радостью.

Расселись на веранде. Марина Михайловна повела детей играть в «бродилки». Кирюша убежал со всеми.

– А вы уверены, что все будет в порядке? – напряженно поинтересовалась Наташа.

– Да, конечно, они же с Мариной Михайловной. Наташа, вы что будете? – спросила Ира.

– Я не пью, – ответила Наташа. – А вы давно знаете эту Марину Михайловну? Она мне не нравится. Мне кажется, она очень грубо обращается с детьми.

– У Марины Михайловны огромный педагогический стаж, – сказала Соня и напряглась.

– Так, Слава, вам что? Коньяк? Скажите, когда «стоп», – говорила Ира.

Слава сказал «стоп», когда Ира налила полстакана.

– А где вы сегодня обедали? Мясо на рынке купили? И вы доверяете местным продавцам? – причитала Наташа. – Мне кажется, это небезопасно. Неизвестно, какое мясо они продают. Я вообще Кирюше разрешаю здесь есть только картошку и хлеб.

– Наташа, перестань, – ласково попросил ее муж. – Все нормально.

– Ну не знаю, – возмутилась та.

– Пельмешков будете? – спросила Ира Вячеслава.

– Буду, – ответил он.

– Я тебя потом лечить не собираюсь, – вскинулась Наташа.

– Слав, а вы нам гвоздь не забьете? Там вешалка оторвалась, – попросила Ира и подмигнула.

Вячеслав тут же все понял. Он пойдет в дом и там сможет поесть пельменей. Ира увела его, рассказывая про мифическую вешалку.

– Вот у мужа есть сын от первого брака, – тут же открыла рот Наташа. – Он и руку ломал, и ногу, и травился. А все потому, что его мать совсем за ним не следила. У самого Славика тоже – то давление, то сердце.

– Да кто сейчас здоровый? С такой экологией… – сказала Антонина.

– Это вы правы. Вот мама Славика, моя свекровь, ничего такого не ест. Мы ей и лекарства дорогие привозим, и все у нее парное, свеженькое. А все равно болеет. То одно, то другое. Хорошо еще сегодня дождь пошел, а то Кирюша постоянно в море лезет. А вода холодная. Я ему не разрешаю купаться. Ой, пойду посмотрю, как там муж.

Наташа подскочила и побежала в дом.

– Дура, – заключила Соня, – клиническая.

– Да ладно тебе, она еще молодая, – заметила Антонина.

– Я же тебя просила не пить. Ведь просила же, – доносился из дома голос Наташи.

Все опять собрались на веранде. Наташа сидела с напряженным лицом. Открыли еще одну бутылку коньяка. Вячеслав явно повеселел. Обсуждали погоду.

Прибежали разгоряченные дети.

– Так, быстро мыть руки! – вбежала в калитку Марина Михайловна.

– Кирюша, я же тебе запрещала бегать, – тут же подскочила Наташа. – Ты весь мокрый, простудишься.

– Мама, а Марина Михайловна специально задавала вопросы, на которые я не мог ответить, – пожаловался Кирюша.

– Конечно, не мог, – как ни в чем не бывало отозвалась Марина Михайловна. – Он же ничего не знает. Я вообще не понимаю, как с таким уровнем подготовки вы прошли собеседование в школе.

– Мы занимались на подготовительных курсах! За деньги! – обиженно заявила Наташа.

– Деточка, вы можете сколько угодно заплатить, но образование идет из семьи. Вот вы когда в последний раз книгу в руку брали? Вот то-то и оно! – подняла палец Марина Михайловна и зашла в дом. – Да, – выглянула она, – ответьте на вопрос: сколько в слове «яблоко» звуков?

– Я не собираюсь отвечать на ваши дурацкие вопросы! – возмутилась Наташа.

– Вот и Кирюша ваш так отвечает. Наплачетесь вы еще в школе. И набегаетесь.

– Все, Кирюша, собирайся, мы идем домой, – подскочила Наташа, – Слава, мы идем домой! Хватит пить, я сказала!

Наташа, схватив Кирюшу за руку, убежала. Муж поплелся следом.

– Да, тяжелый случай, – сказала Ирка, – а он пельмешков хорошо поел. Жалко мужика – ни пожрать не дадут, ни потрах…

– Ира! – возмутилась Соня.

– А что я такого сказала? Слушайте, а пойдемте вечером на дискотеку? Что дома-то сидеть? – предложила Ира.

– Правильно, – выглянула из дома Марина Михайловна. – Пойдем. Детям нужна дискотека. Мы всегда в лагере устраивали и в школе.

– Да ну, – запротестовала Соня. – Лучше спать ляжем.

– Нет, раз Марина Михайловна поддержала, то точно пойдем!

Дети обрадовались и стали наряжаться.

Ира выложила для Таси блестящие шорты, расшитые пайетками и стразиками, и такую же сумочку. Анька упросила бабушку разрешить ей накрасить ногти. Соня с Антониной тоже пошли одеваться.

Уже при полном параде собирались в гостиной. Антонина надела сарафан, сквозь который просвечивало белье. Марина Михайловна накрасила губы и обмоталась палантином. Соня надела брюки.

– Главное, самоощущение, – говорила Антонина Соне. – Вот ты как выглядишь?

– Нормально. Мы же с детьми идем.

– Ты можешь выглядеть как угодно, главное – какие импульсы ты посылаешь.

– Да никаких импульсов я не посылаю.

– Вот и я о том же. А я посылаю. Я же знаю, что на мне красивое белье, я чувствую себя раскованно. Никто не догадывается, но все чувствуют. Главное – посыл.

– Тонь, да твое белье видно всем, – вышла из комнаты Ира. – Без всякого посыла.

– Разве? – забеспокоилась Тоня. – Что, так просвечивает? Нет, должна быть загадка. Пойду переоденусь.

– Тетя Соня, вы, посмотрите на меня, я – красивая? – спросила Тася. – Мамочка, смотри, какие у меня ногти!

Тася натянула шорты почти до груди. Сумочка на длинном ремешке запуталась вокруг шеи девочки и болталась на попе, но Тася этого не замечала. Она вытянула вперед руки и растопырила пальцы.

– Господи, в чем это ты? – ужаснулась Ира.

– Я в лаке! – торжественно сказала Тася.

Видимо, ногти она красила без очков – красным блестящим лаком. Тася накрасила себе все пальцы и даже кисть руки.

– Тасечка, давай это сотрем, и я тебе накрашу красиво, – сказала Ира.

– Нет, мама, и так красиво! – забеспокоилась девочка. – Так красиво, что я даже дышать не могу от восторга.

– Иди сюда, Катастрофа ты моя, – сказала Ира, распутала ремешок сумки и спустила шорты до уровня талии.

– Ой, какая замечательная сумочка! – обрадовалась Тася, увидев собственный аксессуар. Ира тяжело вздохнула.

Антонина выпорхнула в точно таком же прозрачном, платье, только другого цвета.

– Я готова! – объявила она.

– Так, дети, – хлопнула в ладоши Марина Михайловна, – дискотека до десяти ноль-ноль. Потом отбой, без разговоров и «последнего танца». Всем понятно? Не слышу?

– Понятно, – дружно сказали дети.

На открытой дискотеке играла музыка. Народ только собирался. Никто не танцевал. Витя с Андрюшкой бегали по площадке и играли в салки-прилипалки. Тася кружилась в собственном ритме. Аня сидела с бабушкой.

– Ну что, по текиле? – спросила Ира.

– Почему по текиле? – испугалась Соня.

– Для драйва.

Через три текилы Ира, Соня и Антонина танцевали под музыку из репертуара фестиваля в Сан-Ремо. На площадке они были втроем, не считая детей. Народ собрался, но танцевать никто не выходил. Тася пыталась встать так, чтобы фонари цветомузыки и крутящийся зеркальный шар светили на нее.

– У меня шорты сверкают? – спросила девочка Соню, перекрикивая музыку и подтягивая шорты до подмышек.

– Очень, – ответила Соня.

Витя учил Андрюшку танцевать брейк-данс на полу. Соня замутненным текилой сознанием успела подумать, что белые штаны сына она точно не отстирает. Последнее, что она помнила, – Марина Михайловна танцует матросское «яблочко», изображая перетягивание каната, Тоня хлопает себя по груди под звуки «макарены», а Ира, выстроив детей паровозиком, прыгает и выкрикивает: «Два вперед, один назад, ножка, ножка». Как уходили и во сколько легли, в памяти Сони не осталось. Ей казалось, что остальные события и разговоры вечера приснились.

* * *

Ира рассказывала, как долго не могла забеременеть. У нее, высокой, с модельной фигурой, был дефицит веса. Ира лопала булки, пытаясь поправиться. Она ехала из магазина – обустраивала дом. Они только-только переехали из родительской квартиры мужа в свою собственную. В багажнике лежала люстра. Почему-то люстру Ира купила в первую очередь. Когда еще не было шкафов, кровати. Вообще ничего не было. Она ехала домой совершенно счастливая, жевала булку, запивая ее кефиром. Видела, как ее подрезает огромная фура. Понимала, что ничего сделать не может. В больнице, как только Ира очнулась в реанимации, ей сказали, что она была беременная – шесть недель, – ребенка сохранить не удалось. И это было самым больным. Сломанные нога, ребра и рука не болели. А живот, ближе к диафрагме, болел. До истерики. Несмотря на лошадиные дозы обезболивающих.

– А люстра? – спросила Ира у мужа.

– Какая люстра? – испугался он. – Там от машины ничего не осталось.

И тогда Ира заплакала. Плакала почти сутки.

Она пролежала в больнице полгода. Вышла на костылях. И на костылях же забеременела. Беременная, училась ходить. С огромным животом пыталась бегать. Одна нога восстановилась, а вторая никак. Одной ногой рожала. А когда родилась Таська, побежала. Вверх по лестнице. И вниз тоже. Побежишь, когда ребенок на руках. И с тех пор все время бегала – не могла спокойно ходить. На рождение дочери муж подарил Ире люстру. Он хотел подарить ей кольцо с бриллиантом, а она попросила люстру и нарисовала, какую именно. Муж с этим листочком все магазины оббегал, пока нашел похожую.

Антонина работала продавщицей. Сразу после техникума. Тоня была уютной, теплой и доброй – покупатели ее любили. В магазине она встретила мужа – продала ему банку соленых огурцов. Поженились быстро – муж захотел уюта, теплоты и добра в доме. А потом он стал начальником. Большим. А Антонина стала домохозяйкой и «соломенной вдовой». Муж был фактически, но не физически. Когда родился Витя, муж переехал в квартиру-офис. У него был свой ритм жизни. Антонина ни в чем не нуждалась – деньги супруг давал исправно и с каждым годом все больше. Она могла себе позволить нанять няню, но тогда бы у нее не было Вити. Ведь как только у мужа появились секретарши и помощницы, ему стала не нужна жена. Муж купил дом на Кипре. Каждое лето Антонина с Витей уезжали туда. Муж купил дачу, и каждые выходные Антонина с Витей проводили на даче. Когда Витя пошел в садик, Антонина полезла от тоски на стену. Она хотела второго ребенка, но муж так уставал на работе, что на Антонину смотреть не мог. Или это было не из-за работы? Антонина пыталась поговорить с мужем, но тот выложил ей очередную пачку купюр, на которые она может вдоволь разговаривать с психологом. Психолог посоветовала Антонине «вытравить из души продавщицу» и «соответствовать мужу, чтобы стать ему более интересной». Антонина обиделась на психолога и решила разобраться в своей душе сама. На курсы психологов она ходила без удовольствия. Какой из нее психолог? Она разбиралась только в покупателях, угадывая по набору продуктов, что у них на душе и за душой. С другой стороны, на курсах Антонина не чувствовала себя одинокой – появились подружки, которые ей завидовали: «Деньги есть, можешь жить как хочешь». После психологических курсов она окончила дизайнерские – по интерьерам и ландшафту. Но какой из нее дизайнер? Антонина так и не смогла вытравить из себя продавщицу. И втайне завидовала девочкам, стоявшим по ту сторону прилавка и предлагавшим ей занавески и цветы. Она пошла к другому психологу, который посоветовал ей «изменить себя внешне, а потом и внутренне». Антонина же не понимала, что плохого в ее цвете волос, прическе и макияже. На курсах имиджмейкеров, куда она отправилась по совету психолога, ей популярно объяснили, что она выглядит как продавщица, но с ее материальными возможностями может выглядеть как английская королева. Антонина пыталась вспомнить, как выглядит английская королева, но вспомнила только принцессу Диану. Правда, курсы не прошли даром – она стала ходить по магазинам. Не ради новой шмотки, а ради общения. В любимых бутиках она знала продавщиц по именам, и когда кто-то из «девочек» увольнялся, расстраивалась, как при разлуке с близким человеком.

Утром Соня еле встала. Долго стояла под прохладным душем, пытаясь прийти в себя. Выползла на веранду. Там сидела Ира и пила шампанское. Молча налила еще один бокал – для Сони.

– Где все? – спросила Соня.

– Уехали на экскурсию.

– На какую?

– Не знаю. Марина Михайловна все организовала. Антонина с ними поехала.

– Понятно. – Соня глотнула шампанского. – Что делать будем?

– Ничего. Все равно ничего не работает.

– Как это?

– Пробки выбило. Я светильник включила, лампочка взорвалась. Я уже электрика вызвала. Сейчас придет.

– Тогда я пойду полы помою.

– Иди.

Полы мыли все по очереди. Два раза в день. Можно было мыть и три раза, и четыре…

Соня набрала воды, достала швабру. Помыла.

– Марина Михайловна велела нам грамоты нарисовать и подписать! – крикнула с веранды Ира.

– С ума сойти! Слушай, у нас муравьи завелись. Что делать?

– А что ты с ними сделаешь?

Соня сидела на веранде. Ира общалась с электриком. В калитку зашел Вячеслав с огромным арбузом.

– Вот, это вам, – положил он арбуз на стол.

– Спасибо, – ответила Соня.

Мужчина постоял немного и ушел – ни выпить, ни закусить ему не предложили.

Дети приехали к обеду. В одинаковых бейсболках.

– Правда, здорово? – восхищалась Антонина. – Это я им купила.

– Очень удобно, – сказала Марина Михайловна. – Никого не потеряем. И на экскурсиях сразу видно, что мы – группа.

Андрюшка первым увидел муравьев.

– Ой, муравьи, здоровенные! – закричал он от восторга и начал давить их ногой.

– Что ты делаешь? – возмутилась Тася. – Они же живые!

Она легла на пол и своим телом закрыла муравьев. Правда, нескольких придавила сослепу, но, слава Богу, этого не заметила.

– Бедненькие муравьишки, – говорила Тася. – Я вас защитю, не дам вас в обиду. Берите крошки и несите своим деткам в муравейник. Мама, давай муравьишек накормим! Надо им дорогу к холодильнику показать! Они же не знают, где еда лежит.

Тася подскочила и побежала к холодильнику, задавив по дороге почти всех своих подопечных. Девочка достала из холодильника сыр и йогурты и кинулась назад. Муравьи разбежались, а задавленных Андрюшка сгреб под шкаф.

– Где же вы, мои хорошие? Смотрите, что я вам принесла! Цып-цып-цып!

– Они же не курицы, – сказал Андрюшка.

– А как их позвать? – задумалась Тася.

– Никак. Сами придут, – ответил Андрюшка.

Таська улеглась на пол, разложила еду и стала ждать муравьишек.

– Теперь у нас и мыши заведутся, – сказала Соня.

– А давайте устроим урок природоведения! – обрадовалась Марина Михайловна. – Дети, идем ловить бабочек, искать гусениц и жуков. Будем изучать их строение и заполним дневники наблюдения!

– Ура! – закричали дети и выбежали во двор.

– А я буду их кормить! – обрадовалась Тася, тут же забыв про муравьишек.

Бабочку, которую поймал Андрюшка, Тася накормила йогуртом – посадила насекомое в стаканчик и залила ее йогуртом.

– Она утонула, – сказал Андрюшка, поняв, что придется ловить еще одну бабочку.

– Ты глупый, – ласково проговорила Тася. – В йогурте нельзя утонуть. Это же не вода. Бабочка наестся и улетит.

Жуку она оторвала все лапки и крылышки из-под панциря, искренне думая, что это грязь. А гусеницу порвала на две равные части и радовалась, что «гусеничка-мама родила гусеничку-дочку». Правда, немного огорчилась, что гусеницы не ползают и не едят.

Витя с Анькой накопали червяков и вцепились в них мертвой хваткой, хотя Тася и червячков пыталась накормить. Ситуацию разрулила Марина Михайловна, объяснив девочке, что червяки питаются черноземом, а не сыром и что природа – наша мать и ее нужно беречь. Таська кивнула и стала ввинчивать червяков обратно в землю. Витя с Анькой мудро решили не вмешиваться.

У Сони зазвонил телефон. Муж.

– Что вы делаете? – осторожно поинтересовался он.

– Изучаем нашу мать, – ответила Соня. Они с Ирой и Антониной уже допили бутылку шампанского и рисовали почетные грамоты для детей.

– Чью мать? – переспросил муж.

– Нашу, – повторила Соня. – Слушай, а цвета российского флага в какой последовательности? Там белый сверху?

– Какого флага? – уже испугался муж.

– Российского, – обижаясь на непонятливость мужа, повторила Соня.

– А тебе зачем? – Муж еще пытался добиться разумного объяснения.

– Для грамоты. Ладно, нарисую без флага.

– Ты рисуешь?

– Да, а что?

– Нет-нет, ничего. Просто так спросил. – Муж говорил тоном психоаналитика.

– Если будет звонить Маргоша, передай ей, что все в порядке.

– Она тебе звонила. Ты трубку не брала.

– Конечно. Мы муравьев кормили, пробки чинили, а еще нужно дневник наблюдений заполнить. – Соня удивлялась, как муж не понимает таких простых вещей.

– Скоро вы вернетесь, и все будет хорошо, – сказал муж.

– У нас и так все хорошо.

После обеда выглянуло солнце. Все побежали на пляж. Соня с Ирой и Антониной намазались маслом для загара. Толстым слоем – чтобы наверняка.

– Уезжать не хочется, – проговорила Антонина.

– Ага, – ответила Соня.

– Пойдем вечером в ресторан, – предложила Ира.

– Конечно. Что дома-то делать?

Вечером все нарядились и пошли в ресторан. Дети радовали – они не вставали из-за стола без разрешения, а если уходили, то рапортовали, куда именно идут. Марина Михайловна за десертом вручала всем грамоты – «За волю к победе», «За эрудицию»… Соня с Антониной хлопали, а Ира, запихнув в рот два пальца, свистела.

Дома вспомнили про арбуз, принесенный соседом. Дети захотели его съесть.

– Они всю ночь бегать будут, – сказала Антонина.

– Да ладно, пусть едят, – отмахнулась Ира.

Дети лопали арбуз. В калитке появился Кирюша, а за ним и Наташа.

– Спасибо за арбуз, – сказала Ира. – Вам предложить что-нибудь?

– Нет, я не пью, – испуганно ответила Наташа.

– Да я вам чаю предложить хотела, – сказала Ира.

Они действительно пили чай. Наташа расслабилась и подсела к столу.

– Как у вас дела? Что делали? – спросила Соня ради приличия.

Наташа отхлебнула чай и расплакалась.

– На, выпей глоточек, – посоветовала Ира и плеснула в чай коньяку.

Наташе было двадцать четыре года, из которых восемнадцать она прожила в Чебоксарах. Оттуда ее привез Слава, оказавшийся порядочным командированным. Он не только погулял с девушкой, но, когда она забеременела, развелся с женой и женился на ней. Та до сих пор не могла поверить в свое счастье. Она боялась только одной вещи в жизни – развода и, как следствие, возвращения в Чебоксары. Подросший Кирюша быстро понял, кто в доме главный. «Я все расскажу папе, и он с тобой разведется», – говорил Кирюша маме, и Наташа покупала ему игрушки, просила прощения за то, что сделала замечание, исполняла любое желание сына. Только однажды Наташа решила не идти на поводу у сына. Кирюша вечером подошел к папе, сел на колени и горько заплакал. Мальчик рассказал папе, что мама его обижает, не любит, заставляет стоять в углу наказанным… Наташа пыталась оправдаться перед мужем, но он поверил сыну. А как не поверить? Кирюша плакал так искренне. К тому же со старшим сыном от первого брака Вячеславу запретила общаться бывшая жена, да и сам сын не горел желанием видеть папу, бросившего их с мамой. Так что младший сын стал для него отдушиной и смыслом жизни. Впрочем, это Кирюша тоже быстро понял. Вячеслав усадил Наташу за стол и объяснил, что в случае развода она уедет в Чебоксары, а Кирюша останется с ним. С тех пор Наташа была как шелковая. Кирюша превращался в монстра – неуправляемого, жестокого и ненасытного. А муж только на людях такой тихий и добрый, а дома… совсем другой человек. Может и руку поднять…

– Я даже на пляж в спортивном костюме ходила, чтобы не позориться… – плакала Наташа. – Все ноги и руки в синяках. Он же не разбирает, куда бьет. Хорошо хоть не по лицу.

Она замолчала, испугавшись того, что разоткровенничалась. Все тоже молчали. Наташа встала из-за стола и позвала Кирюшу – пора домой. Он устроил истерику, которую прекратила Марина Михайловна.

– Кирилл, иди домой, – сказала бабуля спокойно, но твердо.

Кирюша закрыл рот и подошел к матери. Наташа пыталась взять его за руку, но мальчик руку выдернул. Наташа пошла домой, Кирюша плелся следом и нудел.

– Жалко ее, – сказала Антонина.

– Сама виновата, – сказала Марина Михайловна. – Силы воли нет. Характера нет. Самоуважения. И работы. Женщина должна работать, развиваться, реализовываться!

– Да нормальный он мужик, не верю я в эти ужасы, – проговорила Ира.

– Ты же с ним не живешь, – ворчала Антонина. – Так бывает.

– Тоже верно, – согласилась Ира.

Следующий день прошел спокойно. Ходили на пляж, купались, обедали. За обедом не пили. После обеда легли спать, и Соня впервые за все время открыла книгу – почитать. Позвонили муж и Маргоша, и Соня их успокоила – все хорошо. Она была трезвая, спокойная, такая же, как в Москве, – у мужа и подруги отлегло от сердца. Вечером поужинали, пили чай на веранде.

– Ну что, спать? – спросила Антонина. Дети и Марина Михайловна уже легли.

– Не знаю. Что-то не хочется, – сказала Соня.

– Тогда надо кофейку попить. – Ирка пощелкала себя по горлу.

– А у нас есть? – удивилась Соня.

– Обижаешь! – ответила Ира.

К половине первого ночи Соня перестала считать количество выпитых бокалов. Антонина давно ушла спать. Ира уснула на диванчике не раздеваясь. Соня сидела одна и смотрела на звезды. Из комнаты вышла Марина Михайловна.

– Ты что не спишь? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Соня. – Не хочу.

– Я что-то тоже не могу уснуть, – призналась бабуля.

– А давайте устроим детям «королевскую ночь»? – вдруг вспомнила развлечение детства Соня.

– Давай. Я буду стоять на шухере, а ты иди грей пасту.

– Зачем? – не поняла Соня.

– Чтобы паста теплая была. И не бери ментоловую. Всему вас учить надо!

Соня побежала в ванную. Но споткнулась о порожек и упала прямо на Иру.

– Ты чего? – проснулась та.

– Иду пасту греть. Детей мазать.

– Я с тобой, – подскочила Ира.

– Марина Михайловна на шухере.

– Отлично.

Соня мазала детей аккуратно, по чуть-чуть. В комнате Антонины столкнулась с Ирой. Та щедро давила пасту на Тоню.

– Вы чего? – проснулась Антонина.

– Ничего. Спи.

Они выскочили из комнаты.

– А давай пойдем ночью купаться? – предложила вошедшая в азарт Соня.

– Давай. Я пойду купальник надену, – поддержала ее Ира.

– Зачем вам купальник ночью? – заметила Марина Михайловна.

Из комнаты выскочила перемазанная пастой Антонина и закричала:

– Вы что, с ума посходили? Совсем уже?

– Тонь, не кричи, мы же пошутили, – попыталась успокоить ее Соня.

Марина Михайловна бесшумно скрылась за дверью.

– Отдавайте мне теперь свои подушки! – не унималась Антонина. – Мои все перемазаны. От тебя, Соня, я такого не ожидала! А о детях вы подумали? Они же обидятся!

Антонина схватила Ирину подушку, бросила в нее своей и ушла.

– Ну вот, весь кайф сломала, – расстроилась Ира. – А так все хорошо начиналось!

Ночью Соне поплохело. До пяти утра она сидела в ванной. Отравилась. Утром, вся зеленая, пила крепкий чай. Антонина вышла злая и бухнула на Соню постельное белье.

– Стирай теперь, – заявила она.

– Я не могу, мне плохо, – честно сказала Соня.

Тоня сгребла белье и плюхнула его на спящую Иру.

– Марина Михайловна на шухере стояла, – уточнила Соня.

Тоня хмыкнула и ушла в комнату, хлопнув дверью.

– Сейчас встану, кому-то голову оторву, – отозвалась на грохот Ирка.

Дети тоже проснулись злые. Витя, как выяснилось, испугался и даже плакал. Тася рыдала, что ее «забыли намазать». Андрюшка с Аней вообще ничего не поняли, но нудели за компанию.

Ира стирала испачканное белье и проклинала все на свете. Соня тихо умирала. Тоня дулась в комнате. Марина Михайловна была недовольна, что нарушен распорядок дня.

Зазвонил телефон. Трубку взяла Марина Михайловна.

– Соня умирает. Дети не знают, что такое «королевская ночь». У Тони по всем признакам критические дни, а Ира матерится. Правда, высокохудожественно – не могу придраться, – доложила бабуля и отключила телефон.

– Кто звонил? – вяло поинтересовалась Соня.

– Какая тебе сейчас разница? – рявкнула Марина Михайловна.

В день отъезда – Антонина с Витей ехали на поезде, Ира с Тасей на самолете другим рейсом – все обменялись телефонами, расцеловались и договорились встретиться в Москве.

Они встретились в Москве у Иры в загородном доме. Были и другие гости. Соня ела салат и думала, что от отпускной Иры не осталось и следа. Подруга была сдержанной и предусмотрительной хозяйкой. Мало пила, мало говорила. Вежливо просила домработницу поменять тарелки и подать горячее – берегла свеженарощенные ногти. Даже Тася Соне показалась другой – девочка была в очках и спокойно резала ножом мясо. На отдыхе она резала тарелку. Тася рассудительно отвечала на расспросы взрослых – в какой класс переходит, какие предметы любимые. Совсем другая девочка. Обычная. Такая не будет летать на зонтике и разговаривать с муравьишками. Антонина опаздывала. Наконец в ворота заехала роскошная машина, из которой вышла строго одетая женщина. Укладка, сдержанный макияж. Соня смотрела на почти нетронутый бокал с вином – пить не хотелось. Она думала, что тоже выглядит по-другому. Ира рассказывала, что они собираются ехать отдыхать на Сицилию и еле успели выкупить билеты в бизнес-классе. Антонина планировала провести остаток лета на Бали. Под конец скучного и незатянувшегося вечера Соня поняла – у нее нет ничего общего ни с Ирой, ни с Антониной. Нет, они вспомнили о Кирюше, Наташе и Вячеславе. Рассказали гостям, как оказались в одном доме. Разъезжаясь, договорились созвониться «как-нибудь».

На следующие выходные Соня поехала на дачу к Маргоше. Рассказала ей о встрече с Ирой и Антониной.

– А чего ты ждала? – удивилась Маргоша.

– Не знаю, – честно ответила Соня. – Просто я не думала, что они так изменятся. В Москве. Все так меняются?

– Нет, Сонька, не все. За Марину Михайловну ты можешь быть спокойна. Она точно не изменилась.

Во дворе, на огромном деревянном столе, Маргошина свекровь играла с Анькой и Андрюшкой в скрабл, попутно объясняя детям правила правописания.

Бочка

– Надя, продай мне бочку.

– Ты с ума сошла? Что значит – продай? И за сколько? У тебя деньги-то есть?

– Есть. Немного. Но я тебе буду по частям отдавать.

– Нет, Ира, нет. Даже не начинай этот разговор.

– Ну зачем вам? У вас же есть большой новый дом. И тот, старый. А бочку вы сносить собирались. Продай, до первого куста астр.

– Нет, я же тебе сказала уже. Мы там летом собирались гостевой дом ставить. Мало ли – сын приедет или знакомые. Или баню из него сделаем.

– Надь, продай.

– Все, Ира, иди. И не приходи больше, поняла?

– Надь, пожалуйста, ты подумай.

Надя, точнее, Надежда Николаевна, схватила со стола тарелку и переставила к мойке, давая понять, что Ирке, точнее, Ирине Александровне, пора убираться. Та сидела ссутулившись. Встала, непроизвольно подтянула лямку бюстгальтера, поправила грудь. Надя отвела взгляд. «Опять я сорвалась, – подумала она, – а с другой стороны, сколько можно?»

Надя с Ириной познакомились, когда они с мужем купили под Москвой этот участок земли с корявым, перекосившимся домиком. Ирина была соседкой и жила в бочке. К домику с другой стороны была пристроена такая жилая то ли бытовка, то ли сарай. Сразу было понятно, что пристроена наживую, как временное пристанище. Чтобы потом снести и было не жалко. Но бочка осталась надолго. Стояла лет двадцать и намеревалась простоять еще столько же. Вокруг жилой бочки была земля – пять шагов до забора и шесть до деревянного туалета. Территория Ирины. Забор между участками тоже когда-то слепили в истерике или лихорадке. Из того, что было под рукой, – старой, когда-то модной псевдокитайской ширмы, куска шифера и проволоки.

– А почему забор не поставили? – спросила Надя у риелтора, продававшего участок.

– Это когда-то один дом был, и участок один. Семья. Потом разругались, разделились. Ну, вы понимаете, – объяснил риелтор.

Надя кивнула.

– А кто соседи? – спросила она.

– Порядочные, тихие люди.

– Дом новый построим, – сказал Надин муж и потерял интерес к старому строению. Но она решила, что раз уж приводить в порядок участок, то и дом тоже.

Эта лачуга была заставлена мебелью и завалена тряпьем: рассохшиеся тумбочки, ободранный незакрывающийся шкаф, сколоченные вручную кровати, заплесневевшие матрасы. Дом стоял на земле, без фундамента. Холодный, сырой. Надин муж со строителями в рекордные сроки возводил новый, кирпичный, а она все ковырялась со старым.

– Да брось ты это дело, – сказал муж. – Потом найму ребят, они мне его быстро разберут.

– Нет, нельзя, – ответила Надя, – тогда у соседей бочка рухнет.

Стена была общая. Если сносить, то только вместе с бочкой.

– Ладно, приедут – сядем, поговорим, – решил муж. – Все равно забор еще надо обсудить. А то потом скажут, что мы себе лишнего оттяпали. Скандала не оберешься.

Надя, дожидаясь соседей, покрасила лавочку перед домом и дверь. Побелила печку, которую не сразу заметила – она была завалена досками. Печка сначала дымила, а потом ничего, потянула. Надя повесила старые занавески, поставила раскладушку и улыбнулась. Она решила, что будет скрываться здесь от строительства.

В один из выходных Надя услышала звуки. За стенкой кто-то был. Она вышла во двор и подошла к китайской ширме. Около уличного рукомойника стоял молодой мужчина и шумно умывался.

– Полотенце дай, – крикнул мужчина кому-то.

– Сам возьми, – ответил женский голос.

Надя решила, что пойдет знакомиться попозже – когда соседи закончат с первыми бытовыми хлопотами.

Она посадила на участке свежие кусты цветов. Земля была плохая – один песок. Надя сомневалась, что что-то приживется. Одну грядку она оставила для травы – петрушки, укропчика, лучка. Взяла перчатки и стала полоть. Вдруг спиной почувствовала, что кто-то на нее смотрит. Обернулась – никого. Показалось. Но ощущение не проходило. Надя обернулась еще раз и увидела два черных глаза – собака. Старая, судя по седине на морде, беспородная. Собака не лаяла. Просто стояла и смотрела на Надю.

– Иди домой, – сказала ей Надя, решив, что собака соседская. Псина подняла лапу и нагадила на свежепосаженный куст.

– Ах ты, зараза. – Надя взяла кусок земли и кинула в собаку. Та убежала в дырку между шифером и китайской ширмой.

Надя подошла к ширме, заглянула и от неожиданности ойкнула. Прямо на нее смотрел маленький мальчик.

– Привет, – поздоровалась Надя.

Мальчик молчал. Стоял и смотрел собачьим взглядом.

– Тебя как зовут? – спросила Надя.

Мальчик посмотрел на лопатку, которую держал в руках, и ткнул ею Надю в живот через щель в ширме.

– Ты что делаешь? – возмутилась она.

Из бочки вышла молодая женщина и молча уставилась на Надю.

– Здравствуйте, – сказала Надежда, – мы ваши новые соседи. Давайте знакомиться.

Женщина промолчала.

– Иди в дом, – велела она мальчику.

– Вы знаете, мы тут с мужем хотели с вами поговорить насчет забора, – начала Надя.

– Я не хозяйка, – отрезала женщина и вошла в бочку.

Надя постояла еще некоторое время около ширмы, но из бочки никто не появлялся. Она пошла к мужу «на стройку», в которую тот превратил вторую часть участка.

– Соседи приехали, – сказала она, – очень странные. Ни здрасьте, ни до свиданья. У них ребенок и собака. Молодая пара.

– Ладно, разберемся, – буркнул муж, занятый измерениями.

– Если ребенок, то должно быть тихо. Гулянок хоть не будет, – сказала она, убеждая саму себя, – но без них было лучше. Правда?

– Правда, – согласился муж.

Вечером соседи вытащили из бочки пластмассовый стол, поставили стулья и сели ужинать на улице. Надя ходила по своему участку и морщилась от запахов. От соседей несло жареной рыбой и картошкой. Но не вкусно, а противно.

«На чем они ее жарили?» – спрашивала Надя сама у себя.

Когда стемнело, начались скандалы. Орала музыка.

– Слушай, это же невозможно, – сказала она мужу. – Иди к ним, поговори.

– Да ладно, все равно мы уезжаем, – пожал он плечами. – Пусть гуляют. Еще успеем поругаться.

– Но у них же ребенок маленький. А они матерятся…

– Дом этот построим, тот снесем, забор поставим, и все будет нормально. Садись в машину, поехали, пока совсем не стемнело. Видимо, забор на свои придется ставить. Похоже, денег у них нет.

– А кто их знает? Женщина сказала, что она не хозяйка. Может, знакомые?

– Узнаем. Хотя ты знаешь, что я подумал, вот бы у них тот участок купить… Приедут хозяева, надо будет аккуратно разузнать, что к чему…

Хозяйкой оказалась Ирина Александровна – милая, тихая женщина – с виду ровесница Нади. Та даже не сразу заметила, что за забором кто-то есть. Она все еще возилась со старым домом. Поставила лестницу и залезла на чердак. Еле открыла присохшую дверцу. И чуть не упала с лестницы. На чердаке было осиное гнездо. Осы жили там давно, обустроили жилище и незваной гостье не обрадовались.

– Ой! – вскрикнула Надя и стала быстро спускаться, собираясь позвать мужа. Прошла мимо ширмы и вдруг опять почувствовала на себе взгляд. Оглянулась. Из-за ширмы выглядывала женщина.

– Здравствуйте, – сказала незнакомка.

– Здравствуйте, – зло ответила Надя. Испугалась ос, да и в прошлый раз со знакомством не задалось.

– А вы мои новые соседи? – доброжелательно спросила женщина из-за ширмы.

– Да. Меня зовут Надежда Николаевна.

– А меня Ирина Александровна. Утром приехала, рано. Сразу поняла, что новые соседи появились.

Соседка говорила доброжелательно, даже радостно и выглядела прилично. Надежда успокоилась.

– Да вы заходите ко мне, – пригласила Ирина Александровна, – а то что мы так, через забор.

– Спасибо. Зайду, – согласилась Надя. – Только мужа предупрежу и скажу, что тут осы.

– Да они там всегда, – грустно сказала Ирина Александровна. – И травили, и выкуривали. Все равно заводятся. Осторожнее, они злющие.

– Может, вы к нам зайдете? – предложила Надя.

– Нет, нет, что вы, неудобно. Да вы еще и не обжились, наверное, – ответила Ирина, но Надя поняла, что соседке очень хочется зайти – посмотреть, что делают соседи.

– Заходите, заходите, – сказала Надя, – давайте ширму отодвинем. Пролезете? – Она стала отдирать условный забор. Ей уже порядком надоело одиночество, хотелось с кем-нибудь поговорить. С мужем разговаривать можно было только о плане нового дома и стройматериалах. Да и соседка ей все больше казалась симпатичной.

Ирина Александровна с помощью Нади пробралась в дырку и начала оглядываться.

– Хотите, в дом зайдем? Я там прибрала, – предложила Надежда.

Они зашли в дом, но сесть было некуда – раскладушка и одно кресло.

– Я столько мусора отсюда вывезла, вы не представляете, – сказала Надя.

– Представляю, – грустно отозвалась Ирина.

Они сели на лавочку во дворе. Надя вытащила из дома кресло, налила кофе. Думала, как бы потактичнее узнать у соседки, кто здесь жил раньше. Надя верила, что дом помнит старых жильцов. Да и участок этот они купили только потому, что было место для нового дома. Муж Нади тоже не любил жить в домах «с историей».

– А раньше это был один участок, – сказала Ирина, отхлебывая из чашки кофе.

Надя обрадовалась, что соседка оказалась разговорчивой – не надо ничего спрашивать. Сама решила рассказать.

– Здесь отец мой жил. То есть мы все здесь жили, – продолжала Ирина. – А потом вот… разделились.

Ирина замолчала. Надя поняла, что та не расскажет все сразу.

– Тут на прошлые выходные семья молодая приезжала, с ребенком, – сказала Надежда.

– Это моя дочь с зятем и внуком, – ответила Ирина. Она отставила чашку и поднялась. – Спасибо, пойду я, у вас тут еще много дел. Очень рада познакомиться.

– Да, мне тоже приятно. – Надя расстроилась. Она рассчитывала на продолжение рассказа.

– А вы уезжаете? – спросила Ирина.

– Да, вечером. Жить негде пока. Но уже привыкли – утром приезжаем, вечером уезжаем. Но ничего, муж дом быстро построит. Тогда и переберемся.

– Ладно, спасибо за кофе. Еще увидимся.

– Конечно.

Ирина ушла. Надя пошла к мужу.

– У нас там осиное гнездо, – сказала она.

– Надо будет выкурить, – ответил муж.

– Я с соседкой познакомилась. С хозяйкой. Милая женщина. Доброжелательная, вроде порядочная. А то семейство – это ее дочь с зятем.

– Что она рассказала? Ты про участок спрашивала? Она его не хочет продать?

– Не спрашивала. Неудобно было. Только познакомились. Кофе попили, она ушла.

– Надо будет посидеть по-человечески, винца выпить. Вот дом поставим, пригласим на новоселье.

Надя даже стала ждать приездов Ирины. Щель в ширме становилась все больше. Женщины пили кофе, говорили о погоде, саженцах, передавали друг другу то сахар, то кофе, то хлеб. Ирина все больше рассказывала о себе.

Участок – большой, даже огромный по тем временам – принадлежал отцу Ирины. Она выросла на этой даче. Потом умерла мать Ирины, и отец женился на Лидке – женщине с двумя детьми. Ирина рано выскочила замуж. Тогда-то отец и поделил участок. Себе с новой женой оставил большой, с этим самым старым домом. А Ирине и ее мужу пристроил бочку и выделил клочок земли. Она была рада. Тем более что никакого забора и даже заграждения не было. Как жили, так и жили. Наоборот, удобнее стало: отец с Лидкой – отдельно, она с мужем – отдельно. А ели все равно вместе – за большим столом на улице. Отец настоял, хотя Ирина, да и Лидка эти семейные трапезы ненавидели. Ругались по-бабьи, кто сколько продуктов привез, кто что приготовил, кто посуду когда помыл.

Эта китайская ширма, кусок шифера и проволока – дело рук Лидки. Ирина так с ней и не нашла общего языка, да и с ее детьми – мальчиком и девочкой – не сошлась характерами. Так, поддерживали нейтральные отношения. Ради отца. А еще потому, что обе боялись доводить дело до открытого конфликта. Ирина думала, что отец встанет на сторону жены, а Лидка опасалась, что муж «выберет» дочь.

А потом отец умер. Лидка и Ирина остались наследницами. Как жили, так и поделили. Лидке – участок с домом, а Ирине – бочка с клочком земли. Ей тогда и в голову не пришло требовать большего. Лидка забор и соорудила. И запретила Ирине к ней на участок заходить. Официально стали чужими людьми. Ирина поплакала, но быстро успокоилась. Она была молодая, муж – любимый, вся жизнь впереди, будут у нее еще и дачи, и все на свете. Пусть подавится. Только тяжело было по вечерам – за стенкой же все слышно. От одного голоса Лидкиного визгливого трясло. Как отец мог на такой жениться? Участок она давно решила продать – он ей был не нужен. Поэтому и запустила. Одно время бурьян был по пояс. Только перед продажей Лидка мужиков наняла, чтобы скосили. И в дом весь хлам сваливала. При муже такого себе не позволяла – он каждую лишнюю травинку выдергивал. Лидке деньги были нужны. Все ждала, когда цены вырастут – бегала по деревне и спрашивала, кто за сколько продал. Ирина к ней тогда приходила. Просила продать по-родственному, в рассрочку, «со скидкой» – все-таки не чужое место, отцовское. Отец бы никогда участок не продал. Та только хмыкнула. Сказала, что Ирина за всю жизнь таких денег не заработает. Лидка теперь в городе живет – квартиру купила, замуж опять вышла, говорят.

Когда же приезжала дочь Ирины с зятем, Надя считала день испорченным. Дочь Ирины – Кристина – даже не здоровалась. Делала вид, что соседей не замечает. Надя еще удивлялась, как у такой милой женщины выросла такая девица. Их собака по-прежнему гадила на Надины цветы, а мальчик стоял около ширмы и буравил Надю взглядом. Днем пахло подгоревшей кашей или сосисками, вечером орала музыка, Кристина скандалила с мужем или он с ней.

Когда приехала Ирина и женщины сели пить кофе, Надя не сдержалась. Они уже перешли на ты, Ирина познакомилась с Надиным мужем, обменялись телефонами на всякий случай. Так что Надя решила, что может позволить себе высказать недовольство.

– Ира, ты не могла бы сказать дочери, чтобы они не так громко включали музыку?

– Да, извини, скажу обязательно.

– Они ругаются.

– Да, я знаю. Они все время ругаются. Что я могу сделать? Их семья, люди взрослые, пусть сами живут как хотят. А как твой сын?

Это был беспроигрышный способ перевести тему разговора. Надя боготворила своего единственного сына – Николашу – и рассказывала о нем запоем. На пятом курсе, работает, умница, девушка из такой семьи, что закачаешься. И сама – чудо. Живут отдельно, квартиру снимают. Надя рассказывала и сама млела от счастья. Вот какого сына вырастила, особенно если сравнивать с этой Кристиной.

– Поговори с ней насчет забора, может, поучаствует, – попросил Надю муж. Строительство шло к концу. Надя ждала, когда муж даст команду убирать и обустраиваться.

– Хорошо, в следующий раз, – ответила она.

В следующий раз на дачу она приехала с пачкой кофе, бутылкой вина, конфетами и сыром – угостить Ирину, чтобы разговор шел легче. И только когда пролезла через ширму и увидела машину, поняла, что соседка не приехала. Ирина всегда добиралась своим ходом – на электричке и автобусе, а Кристина с мужем – на машине. В прошлые выходные Надя дала своей новой подруге клубни, Ирина тут же посадила их около бочки, на клочке земли. Сейчас на месте посадки грязным колесом стояла машина.

– Там же цветы, – сказала вслух Надежда.

– Что? – вышла из бочки Кристина. – А, это вы… здрасьте. А мамы нет.

– А когда приедет? – спросила Надя.

– Не знаю. Она в больнице.

– Что-то случилось?

– Не знаю. Приедет – спросите. Вы что-то хотели?

Надя стояла с бутылкой вина и пакетом с гостинцами. Думала, отдавать или нет. Решила, что не отдаст.

– Нет, ничего, – ответила она и пролезла назад, на свой участок.

Ближе к вечеру – Надя сидела на улице, пила вино и читала – в щель пробрался сын Кристины вместе с собакой. Встал напротив Надежды и молчал.

– Тебя как зовут? – спросила она.

– Женя. – Мальчик хлюпнул носом.

– А меня тетя Надя.

Мальчик не уходил. Из бочки слышались крики и мат.

– Может, ты есть хочешь? – спросила она.

– Хочу, – ответил ребенок.

– Бутерброд и конфеты будешь?

– Буду.

Надя сбегала на «стройку» и принесла оставшуюся от обеда рабочих и мужа еду – хлеб, колбасу, сыр. Сделала бутерброд. Уронила кусок колбасы, который на лету поймала собака.

Женя дожевал бутерброд и опять уставился на Надю. Собака сидела рядом и тоже ждала. Надя бросила собаке остатки хлеба, а Жене дала конфеты.

– А что у вас там? – спросил мальчик, показывая пальцем на дом.

– Ничего особенного. Раскладушка, кресло.

– Вы там живете?

– Нет пока.

– А можно, я посмотрю?

– Иди.

Женя зашел в дом и огляделся.

– У вас нет игрушек, – констатировал он.

– Нет, – кивнула Надя.

– У вас нет детей?

– Есть. Сын. Только он уже большой и в игрушки не играет.

– А можно, я здесь пока поживу? – спросил Женя и добавил: – Пожалуйста.

– Нет, здесь холодно еще. Ты простудишься. А одеяла у меня нет, и подушки тоже нет.

Женя кивнул.

– Женька, Женька! – услышала крик Кристины Надя.

– Тебя мама зовет, – сказала она мальчику.

– А можно, я еще приду? – спросил он.

– Можно, приходи.

Женька пролез через дырку.

– Я же тебе велела никуда не уходить! – закричала на сына Кристина, но, увидев соседку, осеклась.

Когда на дачу приехала Ирина, Надя не сдержалась и охнула. У соседки было лицо серого цвета, и она сильно похудела.

– Кристина сказала, что ты в больнице лежала. Что-то серьезное?

– Нет, все в порядке, – ответила Ирина. – Разбавь мне кофе кипятком, чтобы некрепкий был. Не могу, сердце скачет.

Надя уже давно себе призналась, что выглядит намного лучше Ирины. А ведь они одногодки. И морщин меньше, и волосы гуще. Ей нравилось дружить с Ириной – на таком фоне ее жизнь казалась удачной, даже счастливой.

– Послушай, я тут хотела тебя спросить насчет забора, – начала разговор Надя, – мы менять думаем. Но если хочешь, калитку сделаем, чтобы спокойно ходить. Давно пора эту ширму выкинуть.

– Да, хорошо, конечно, – сказала Ирина и замолчала.

Надя поняла, что про деньги разговора не получится. Ей было неудобно – все-таки соседка после больницы, наверняка на лекарства много ушло.

– А вы все вместе живете? – задала Надя вопрос, который ее давно мучил. – С дочерью и зятем?

– Да, – ответила Ирина и опять замолчала. Не стала рассказывать.

– Ко мне Женя заходит, – сказала Надя, – мы с ним чай пьем. Кристине это, по-моему, не нравится. А собака их как гадила на мои цветы, так и гадит. – Она засмеялась, желая развеселить подругу.

Ирина заплакала. Сидела как сидела, а слезы по щекам текли.

– Что ты? Что случилось? – опешила Надя.

Ирине, сколько она себя помнила, было неинтересно жить. Жила, потому что положено, потому что так надо. У нее были один муж, одна дочь и одна работа. Муж умер, дочери стала не нужна, а работа давно не приносила ни радости, ни денег.

Муж умирал долго и тяжело. Ирина – физиотерапевт – забрала его из больницы и выхаживала дома. А что было делать? Кристина оставалась одна с больным папой, когда Ирине нужно было уходить в поликлинику. Девочке тогда исполнилось тринадцать. Переходный возраст, когда нужны тряпки, подружки, мальчики и мама. Ничего из этого у нее не было. Кристина приходила из школы, варила бульон, кормила папу с ложки, меняла ему простыни, выливала утку. Ирина прибегала замотанная, с сумками и весь вечер проводила у постели мужа – массировала, растирала, мыла, убирала. На дочь не оставалось ни сил, ни времени. Двухкомнатная квартира. В одной комнате, пропахшей лекарствами, – умирающий отец. В другой – Кристина с Ириной.

Когда отец умер, вроде бы стало полегче. Но та комната так и стояла закрытой. Кристина мечтала об отдельном пространстве, но и мать, и она боялись спать на диване, на котором умер отец. Выбросить и купить новый Ирине не приходило в голову. Да и денег не было – отдавала долги.

– Это была моя ошибка. Надо было выбросить эту рухлядь, – плакала Ирина, – тогда бы все по-другому было. Я не могла, понимаешь, не могла.

– А потом? – спросила Надя.

– А потом у меня появился мужчина. Понимаешь, я так долго была привязана, а тут… как отпустило.

После работы Ирина бежала к новой жизни, к новому мужчине. Кристина все знала – взрослая девочка – и делала все, чтобы осложнить жизнь матери. Курила, хамила учителям, шлялась бог знает где.

– Я же его в дом не приводила… – объясняла Ирина. – Не знаю, почему она так…

– Она чувствовала себя заброшенной, – сказала Надя тоном психотерапевта.

– Да, да, я знаю, – не спорила Ирина. – Кристиночка рано стала взрослой. Забеременела. Сама еще ребенок. Хотела аборт сделать, но я не разрешила. Мало ли что – такой грех на душу брать. Да и поздно было. Поженились они с Димой. Его родители сказали, что помогут и с жильем, и с внуком. Они у них жили, пока Кристина беременная была. Но потом к нам переехали, не знаю, что уж там произошло.

– Поругались, наверное, – сказала Надя.

Ирина промолчала.

– Молодые они еще. Димке погулять хочется, с друзьями встретиться, а Кристинка одна с ребенком. Я тоже не могу – работать надо. Жить на что-то. Димке иногда родители деньги дают – не ладится у него с работой. Два месяца поработает – и все. Говорит, плохо, надоело, денег мало.

– У них плохие отношения, – решила нажаловаться Надя, раз повод подвернулся, – все время крики.

– Да, и дома так же. Я даже задерживаюсь на работе. Куда угодно пойду, лишь бы не домой. Хорошо еще, Женька в садике. Кристинка на нем срывается. Мешает он ей.

– Как может ребенок мешать? – с пафосом возмутилась Надя.

– Да они бы и не жили вместе, если бы не беременность. Для них Женька – обуза. Кристина тоже все из дома рвется. Не нагулялась еще. И Димка ей не нужен. Думаю, разведутся. У Кристины уже какой-то новый мальчик, да и Димка наверняка гуляет. Еще и из-за денег ругаются. Кристинке и одеться хочется, и сходить куда-нибудь. А то, что Женька в разбитых ботинках ходит, она не замечает. Вот если я ему не куплю куртку, так раздетый и останется.

– Мальчика жалко, – сказала Надя.

– Ты знаешь, вот говорят, что к внукам другие чувства. Сильнее, чем к детям. А у меня – ничего, совершенно. Это плохо?

– Не знаю, у меня нет внуков.

– Нет, я и покормлю, и прослежу, но, знаешь, сердце за него не болит. Кристина на меня обижена. Думала, я буду с внуком сидеть. А я не хочу, просто не хочу. Вот в садик его через свою поликлинику устроила. Не могу я с ним. Устала. Мужу весь запас ухаживания отдала. Он же как ребенок был. Даже не говорил. Я по глазам, по стонам понимала, что он хочет, где ему больно. А на Женю у меня уже сил не осталось.

Когда в следующий раз на дачу приехали Кристина с Димой, Надя посмотрела на них другими глазами. Ей стало их жалко. Надо же, такие молодые, а уже жизни сломаны. А они этого даже не понимают. Что впереди? Ничего. Ну, будет у Кристины другой муж, мало чем отличающийся от Димки. Ну, родится еще один ребенок, который так же, как Женька, будет ходить голодным и проситься пожить в чужом доме. А Ирина? Она тоже уже не изменится. Надя даже заплакала в машине, когда ехала домой.

– Ты чего? – испугался муж.

– Ничего. Так, просто подумала, как жизнь по-разному складывается.

– Это ты про соседей?

– Да. Жалко их.

– Всех не нажалеешься. Ты про забор спросила?

– Без вариантов. Им только на жизнь хватает.

– Я так и думал. Ладно, буду доски заказывать.

– Только калитку сделай.

– Зачем это?

– Ну, понимаешь, неудобно же. То мы друг к другу через дырку в ширме пролезаем, а то вдруг глухой забор поставим. Странно как-то.

– Ты же сама жаловалась, что их собака на твои цветы гадит, – удивился муж.

– Пусть гадит.

– Ладно, как скажешь. Только потом не жалуйся, что они тебе надоели.

– На калитку можно щеколду поставить.

Наконец дом построили. Оставалась мелкая отделка, но Надя решила переехать. На новоселье позвала Ирину. На той лица не было – землистого цвета, и глаза подруги Наде показались странными. С каким-то жутким страхом, растекшимся вокруг радужки.

– Ой, у меня и подарка для вас нет, – засуетилась Ирина.

– Да перестань ты. Просто посидим. Чисто символически. Ты плохо себя чувствуешь? – спросила Надя, потому что соседка поморщилась, как от боли.

– Да ничего, сейчас пройдет, – ответила Ирина.

Надя провела подруге экскурсию по новому дому. Показала бойлер – всегда горячая вода, камин, выложенный умельцем, к которому заказчики в очередь выстраиваются. Ирина искренне восхищалась. Говорила, что в таком доме можно и умереть. Лучше всякой квартиры. Надя сказала, что заказала занавески и половички домотканые, шкаф книжный, чтобы в нишу вписался. Ирина всплеснула руками.

Сели за стол. Ирина мало ела, почти не пила.

– Что с тобой? – спросила Надя, когда муж вышел на улицу измерять будущий забор.

– Плохо мне, – просто ответила Ирина, – я знаешь, что хотела попросить? Вы не могли бы мне в долг дать? Крупную сумму. На операцию.

– Ой, что-то серьезное?

– Да. Грудь. Опухоль.

– Конечно, о Господи, только я у мужа должна спросить. Деньги-то у него.

– Да, я понимаю, – кивнула Ирина, и Надя поняла, что та уже потеряла надежду найти деньги.

– Я сегодня же с ним поговорю, – решительно сказала Надя.

– Спасибо. Я пойду.

Вечером Надежда решила, что во что бы то ни стало поможет Ирине. По-женски.

– Послушай, – сказала она мужу, – Ирина попросила денег в долг. Крупную сумму. Ей нужно на операцию. Давай поможем.

– Хорошо, – неожиданно быстро согласился муж. – Только пусть она в залог что-нибудь оставит.

– Что? – охнула Надя. – У нее же ничего нет.

– Бочку с участком, – сказал муж. – А что? Так все делают.

– Она отдаст. Я ей верю. Только не сразу.

– Да пожалуйста. Но мне нужны гарантии. Я не хочу потом из нее деньги выбивать.

– Господи, о чем ты говоришь? Какое выбивать? Человеку помочь нужно! – воскликнула Надя.

– Надюш, эта бочка с участком почти ничего не стоят. Я уже выяснял. За такие деньги, которые твоя Ирина просит в долг, можно три таких бочки купить. Так что если ты хочешь считать себя благотворительницей, то имеешь на это полное право.

– Ну что ты такое говоришь? Как скажешь иногда, хоть стой, хоть падай, – обиделась Надя. – Я просто хочу ей помочь.

– Ладно, Надюш, не обижайся.

Надя еще долго думала, прав ли муж. И пришла к выводу, что прав. А что в этом такого? Ведь если Ирина отдаст долг, то все будет в порядке, как было. А если не отдаст, то все будет законно. К тому же Ирина сама попросила именно в долг. Правда, надо ей как-то поаккуратнее это сказать, чтобы не обиделась. Надя решила не ждать следующей встречи и позвонить подруге по телефону. Ей казалось, что это будет легче.

– Ира, это Надя, – сказала она, набрав номер, – муж согласился.

Она слышала, что Ирина плачет.

– Спасибо тебе, вам, огромное. Как гора с плеч. Вы мне жизнь спасли.

– Ну, еще не спасли. Врачи спасут. – Наде стало неловко. – Только я хотела тебя попросить…

– Да все, что угодно. – Ирина продолжала плакать.

– Понимаешь, это не мое решение, деньги-то не у меня, – подбирала Надя слова, – муж сказал, что ему нужен залог. Только ты не волнуйся, это чистая формальность… В общем, он хочет, чтобы ты в залог свой участок оставила.

Надя выдохнула. Ирина молчала.

– Ира, ты меня слышишь? – спросила Надя.

– Да, хорошо, конечно, – сказала Ирина, – передай мужу от меня спасибо.

Надя выдохнула. Получилось легче, чем она думала.

– Ирочка, ты не переживай, мы же с тобой все понимаем, – решила Надя сгладить разговор. – Просто муж так привык. Что я могу сделать?! Я-то считаю, что это ерунда.

– Конечно, Надя, спасибо.

Надежда положила трубку, но осадок остался. Ей показалось, что подруга недостаточно высказала свою радость. А ведь они ее спасают. Нехорошо, конечно, так думать, но ведь, по сути, так оно и есть.

Документы подписали – Ирина у нотариуса еле на ногах стояла, муж отдал деньги. Ирина поблагодарила.

На даче она долго не появлялась. Ездили Кристина с мужем и сыном. Надин муж начал строить забор. Ширму еле из земли вытащили – вросла. Выбросили кусок шифера и сетку. Женька стоял на улице и молча смотрел на рабочих. Забора уже не было, но он так и не переходил условную черту между участками. Даже собака ошалела, не найдя привычной дырки, и гадила на цветы, посаженные Ириной.

– Женя, иди сюда, – звала мальчика Надя.

Женя заходил, пил чай, ел то, что давала ему Надя, а потом шел в домик. Сидел там на полу и играл. Однажды его застал Надин муж.

– Что он там делает? – спросил муж.

– Ничего, играет, – ответила она.

– Не приваживала бы ты его – потом не выгонишь, – сказал муж.

– Ты так говоришь, как будто он собака, – возмутилась она.

– Ладно, ладно, не возмущайся… Тебе, по-моему, внуков пора нянчить, – улыбнулся муж.

– Ой, не надо, рано еще. Пусть работает, карьеру делает, – тоже улыбнулась Надя.

Ее сын окончил институт, начал работать. Надя гордилась, считая это и своей заслугой.

– Как мама? – спросила она, когда из бочки вышла Кристина.

– В больнице, – ответила та резко и вылила грязную воду из таза на Ирины цветы.

Надя обиделась. Кристина могла бы быть и повежливее.

– И как она себя чувствует? – продолжила она.

– Нормально. – Кристина скрылась в бочке.

В последнее время Наде ничто не могло испортить настроение. Они с мужем сделали большое доброе дело. Надежда летала как на крыльях от сознания своей значимости. И хотела, чтобы ее хвалили, восхищались ее добротой. Так, как делал ее сын, когда узнал, что отец дал денег на операцию. Но что поделаешь, не все дети такие понимающие и тонко чувствующие.

Ирина появилась на даче ближе к осени, когда Надя гадала, что делать с цветами на зиму – выкапывать или укрывать? Забор между участками муж так и не поставил. Заморозил строительство, как он выразился, а Надя не спросила почему. Она никогда не спрашивала почему, зачем. Раз муж решил, значит, так надо. Кристина с семейством давно перестали ездить, так что Наде отсутствие забора не мешало. Она шла закрывать на зиму старый дом, когда увидела Ирину, стоящую на условной разделительной черте между участками.

– Ой, – охнула Надя даже не от неожиданности, а от вида подруги. – Я не знала, что ты приехала.

– Да, только что… Забора нет, – сказала Ирина.

– Ты что там стоишь? Проходи, – засуетилась Надя. – А я тут дом закрываю.

– Да, уже холодно.

– Ты как себя чувствуешь? Как все прошло?

– Нормально. Спасибо.

Ирина говорила очень тихо. Наде приходилось прислушиваться. Да и разговор получался странным. Вроде как посторонние люди. Но Надежда все списала на последствия операции и плохое самочувствие соседки.

– А забор? – спросила Ирина.

– Что забор? – не поняла Надя.

– Не стали ставить. Почему?

– Не знаю. Ты же знаешь, я не вникаю. Может, до весны отложил.

– Он хочет мою бочку забрать и специально не ставит забор, чтобы потом не сносить, а огородить сразу весь участок, – проговорила Ирина спокойно. Даже не спросила, а констатировала.

– Ты с ума сошла? – возмутилась Надя. – Никто твою бочку не забирает. Как ты можешь так думать? Дай я лучше тебя обниму. Я так рада тебя видеть.

Она подошла к подруге и обняла. Та стояла столбом. Надя отшатнулась от странного ощущения – вместо правой груди у Ирины была мягкая пустота.

Надя бросила взгляд. Вроде бы все нормально.

– Груди нет, – сказала Ирина, как будто отвечая на вопрос, – пусто. Восстанавливать дорого. Да мне и не надо.

– Ой, Ирочка, ничего, все будет хорошо, – опять кинулась обниматься Надежда, но в последний момент просто взяла подругу за руку.

– Не будет. – Ирина повернулась и пошла в бочку.

Надя постояла во дворе, потом закрыла дом и вернулась к мужу. Он уже сидел в машине и ждал ее.

– Я Ирину видела, – сказала она мужу по дороге.

– И как она?

– По-моему, плохо. У нее, наверное, депрессия. И выглядит плохо. Операция тяжелая была.

Муж кивнул. Надя слушала радио, думала об Ирине.

– Скажи мне, – спросила она опять мужа, – а почему ты забор не стал ставить?

– Чтобы потом не сносить, – просто ответил муж.

– То есть ты уверен, что Ирина не отдаст долг и ты заберешь ее бочку?

– Во-первых, не я, а мы. Во-вторых, да, уверен. В-третьих, это абсолютно нормально, она знала, на что шла, и ничего в этом такого ужасного, как тебе представляется, нет. Люди машины, дачи продают, чтобы собрать на операцию. Она сделала то же самое.

– Но ведь… – заговорила было Надя и замолчала. Возразить было нечего.

Какое-то время ехали молча.

– И как ты собираешься ее из бочки выгонять? – спросила опять Надя.

– Никто никуда ее не выгонит. Вот увидишь, она сама съедет. Она не такая дура, как ты думаешь. В любом случае до весны есть время.

– А если она до весны долг отдаст?

– Значит, отдаст.

За зиму Ирина с Надей ни разу не созвонились. Надежда собиралась позвонить на Новый год – поздравить, но потом забегалась, забыла. Да и других забот было полно – сын женился. Надя не могла нарадоваться на обретенных родственников. Весной, на майские праздники, муж собирался пригласить их на дачу.

Сами они приехали в конце апреля. Надя вышла из машины и глубоко вдохнула. «Как же все хорошо!» – подумала она и тут же вспомнила про соседку. Настроение сразу испортилось. Она прошла на участок. «А ведь как бы было замечательно, если снести бочку и присоединить тот клочок. Участок был бы просто роскошным», – не могла не признать она. Признала и то, что муж опять оказался прав – Ирина за зиму долг так и не отдала. «Жаль, что так получилось», – подумала Надя, но думать о том, как она будет принимать на даче родителей невестки, ей нравилось больше.

Весь месяц прошел в дачных хлопотах – сажали траву, дозаказывали мебель. Надя почти не заходила в старый дом. И условную черту между участками так и не решилась переступить. Глупость, конечно, но Надя считала, что ведет себя порядочно. Зато муж давно зашел и все обмерил. Только иногда Надя спиной чувствовала, что на нее кто-то смотрит. Оглядывалась, надеясь, что приехала Ирина или даже Кристина с Женей…

Был май. Родственников успешно приняли, и не один раз. Надя переехала из города на дачу – обживаться. Муж ездил на работу.

Сначала она услышала голоса. Потом явно хлопнула дверь машины. Надя вскочила и побежала к старому дому. Увидела набитую вещами машину, уезжающую с участка.

– Ира, Ира, подожди! – поддавшись порыву, закричала Надя и замахала руками. А потом резко оборвала себя – а зачем она кричит? Странно, что Ирина так себя повела – могла бы зайти, сказать что-то. А муж, как всегда, оказался прав.

Надя зашла на участок соседки. Походила, постояла. Подергала старый умывальник. Ей очень хотелось зайти в бочку – посмотреть, как жила Ирина, но дверь была закрыта, а ключей у нее не было. Хотя странно – если они собрали вещи и уехали, то почему не оставили ключи?

Вечером приехал муж.

– Ты знаешь, – сказала Надя, как только он вышел из машины, – по-моему, соседи собрали вещи и уехали. Даже ничего не сказали. И ключи не оставили. Я только машину видела.

– Ключи у меня есть, – даже не удивился муж.

– Как есть? – опешила Надя.

– Еще осенью у нотариуса я их забрал. Да даже если бы не было. Там дверь на честном слове держится. А что?

– Нет, ничего. То есть ты хочешь сказать, что уже все? Бочка и тот участок наши?

– Надо еще бумаги оформить. Не в суд же подавать.

– Нет, нет, какой суд? – испугалась Надя.

Бумаги оформили – Надежда знала, что муж нанял специального человека, который этим занимался. Муж поставил красивый забор, огородив уже большой участок. Надо было сносить бочку вместе со старым домом. Муж отдал Наде ключи, чтобы та помогла разобрать и выбросить вещи, если что-то осталось.

Она зашла в бочку. Как ни странно, сооружение оказалось больше, чем представляла Надя. Шаткие фанерные перегородки разделяли две комнатки и крошечную кухню. А в остальном бочка была продолжением старого дома – пропахшие плесенью матрасы, грубо сколоченный шкаф, перевязанные узлами тюки с ненужными вещами. Надя постояла и вышла.

– Давай пока не будем сносить, – сказала она мужу.

– Давай, – вдруг согласился он, – я подсчитал, сколько нужно вложить… сейчас не буду. Лучше я утеплю веранду в новом доме, и с трубами надо разобраться.

Надежда выдохнула с облегчением.

Она была на даче одна, когда со стороны старого дома появилась Ирина. Надя увидела ее в окно и думала – выходить или сделать вид, что никого нет? Потом решила, что прятаться как-то странно, и вышла на крыльцо.

– Ирочка, ты как здесь? – спросила она. – Пойдем в дом, я кофе сварю. А я тебя, не поверишь, только сегодня вспоминала. Звонить собиралась, узнавать, как ты, – щебетала Надя, чтобы оттянуть неприятный разговор. Почему-то она сразу решила, что Ирина испортит ей настроение.

Та сняла плащ и села. Непроизвольным жестом поправила лямку бюстгальтера. Надя отвела взгляд, занявшись кофе.

– Как дела? – спросила она, потому что пауза затянулась. – Как Кристина?

– Я осталась на улице, – сказала Ирина.

– Что ты такое говоришь? На какой улице? – Надя повернулась и не уследила за кофе – пена поднялась и залила плиту.

– Не могу я с ними жить. С Кристиной поругалась. Она ведь хотела те деньги, которые вы дали, себе взять. На квартиру, на жизнь. Она меня уже похоронила. Считала, что операция – бессмысленная трата. Все равно я умру – годом раньше, годом позже. Да и врачи говорят, что нужны еще курсы. И на лекарства. И еще одна операция. Но никаких гарантий. Может, я не права? Наверное, надо было деньги ей отдать. Ведь как получилось – ни мне, ни ей. А я перед ней очень виновата. Заставила с умирающим отцом сидеть. А теперь вот я… со мной…

– Ира, что ты такое говоришь? – села на стул Надя. Она не знала, что сказать.

– Я знаю, что говорю. Я чего приехала… Можно мне в том старом доме дожить? Не волнуйся, недолго. Год максимум.

– Ира…

– Спроси у мужа, пожалуйста.

– Хорошо, конечно, спрошу, но я уверена, что ты преувеличиваешь.

– Ладно, я поеду. – Ирина встала. – Тогда позвони, пожалуйста.

– Хорошо, конечно.

Ирина уехала. Надя не находила себе места. Еле дождалась, когда муж вернется.

– Ирина приезжала, просила разрешения в доме пожить, – скороговоркой сказала она.

– Нет, – ответил муж.

Надя даже не стала спорить. Действительно, как она будет объяснять гостям, что за женщина живет на их участке? Да еще Кристина с мужем начнут ездить. А если сын с женой захотят приехать? Это же неудобно.

Надя все собиралась позвонить подруге, но так и не решилась. Потом она очень жалела, что не сказала сразу «нет». Ирина звонила ей через день – просила, уговаривала, умоляла. Звонили Кристина и ее муж Дима – обвиняли Надю в том, что она украла их дачу. Воспользовалась случаем и обманула больную женщину. Еще в суд грозились подать – доказывать, что Ирина не отдавала отчет в своих действиях. Вот ведь люди! Надя уже шарахалась от телефонных звонков, не брала трубку, отключала телефоны…

– Я так больше не могу, – пожаловалась она мужу.

– Давай, я с ней сам поговорю, – предложил он, – или человек специальный. У меня есть знакомый – он быстро с ними договорится.

– Нет, нет, что ты. Неудобно же, – сразу пошла на попятный Надя, – рано или поздно она поймет, что вопрос решен.

– А я тебя предупреждал – нечего соседей приваживать, потом не будешь знать, как отделаться.

– Да, ты прав. Вместо благодарности я еще виноватой осталась. Не пустила умирающую женщину в дом.

– Да прекрати себя изводить. Это всегда так. Ты палец дашь, они тебе руку откусят.

Ирина несколько раз приезжала. Надя не выходила из дома. Потом Ирина пропала. Надолго. Надя с облегчением выдохнула. Решила, что все. Отделались.

Ирина появилась через полгода. Звонила, стучала в дверь. Не уходила. Надя, глубоко вздохнув, вышла, сказала, что спала и не слышала стука в дверь. Тогда-то Ирина и предложила выкупить дом назад. Надя слушала и разглядывала бывшую подругу. Та хорошо выглядела. И вообще казалась другим человеком.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Надя, не понимая, зачем спрашивает. Ей было наплевать на то, как себя чувствует Ирина. Надя ее уже ненавидела. Да и все их семейство.

– Хорошо, – ответила Ирина, – правда, хорошо. Знаешь, операция помогла. Кристинка с мужем развелась. Все хорошо – она работает, я работаю. Ушла из поликлиники в медицинский центр. Мы можем выкупить дом. Только не сразу. В рассрочку.

Надя кивала, улыбалась, но ей было неприятно. Когда у соседки все было плохо, то она могла ее жалеть, а сейчас не знала, что должна чувствовать. Точно не радость.

– Нет, Ира, это наш участок. На законных основаниях. И пожалуйста, не приезжай больше и не звони. Я очень за тебя рада, но это было твое решение. Мы пошли тебе навстречу.

– Дай Бог тебе здоровья, Надя, – сказала Ирина, поднимаясь. – Дай Бог.

И сказала так страшно… Как будто что-то имела в виду.

У Нади началась бессонница. Она боялась, что соседка накаркала. Больше она Ирину не видела и не слышала. Бочку муж снес раньше, чем собирался. Исключил повод для обсуждения. Но Надя, что бы она ни делала – полола ли грядки, сажала ли цветы, собирала ли малину, – чувствовала спиной взгляд. Хотя смотреть из-за глухого забора на нее было некому.

Однажды она повернулась и увидела собаку. Собака стояла и смотрела на нее. Потом подняла лапу и нагадила на куст астр.

– А ну пошла вон отсюда! – швырнула она в псину кусок земли. – Откуда пробралась?

Собака спокойно опустила лапу, убежала к забору и исчезла.

«Умный еврей»

От: Евгения Дубова

Кому: Дмитрию Терентьеву

«Есть идея сделать журнал. Подробности при встрече. Завтра в 17».

От: Дмитрия Терентьева

Кому: Евгению Дубову

«Не знаю, как-то все это мутно. Не понравился мне твой коммерческий. Суетливый. Из него МБА так и прет. Какие, на хрен, фокус-группы, когда бабки еще не пришли? Я, конечно, понимаю, что он единственный из нас умеет рисовать в Экселе. Кстати, когда обещают бабки? Жена хочет с ребенком в пансионат на месяц. Задолбалась готовить».

От: Евгения Дубова

Кому: Дмитрию Терентьеву

«Нормальный он директор. Активный. Эмбэашмэмбэа. Он долбает инвестора, вот и пусть долбает. Инвестор говорит, что деньги ушли. Когда придут – неизвестно. Вроде скоро. Надо пилот делать. Посмотри, что получается с пополосником. Рубрикатор обсуждается. А в какой пансионат? Слушай, у тебя есть связь с Ковалевским? Надо бы ему текст заказать про спорт».

От: Дмитрия Терентьева

Кому: Евгению Дубову

«Проверял карточку – пусто. А жаль. Видел Ковалевского вчера в редакции – лежал лицом в ковролине. На удар по печени не среагировал. Позвонил ему сегодня. Олимпиец спал. Оставил ему сообщение через маму. Жду».

От: Анны Шварц

Кому: Евгению Дубову

«Женя, буду целый день на телефоне. Позвони мне. Есть что обсудить. Целую.

Зы: не могу придумать тему. Сори. Кстати, ты что, собираешься брать эту истеричку Шилову? Я же с ней работала. Очень не советую. И тексты у нее так, никакие. Я тебя предупредила. Кстати, она беременная».

От: Дмитрия Терентьева

Кому: Евгению Дубову

«Говорил с Шиловой. Она не беременная и беременеть в ближайшее время не собирается. Ей можно какой-нибудь портрэт заказать. Политический. Пусть слабает. Просит неделю. Проверял карточку – бабок по-прежнему нет. А надо. Кстати, твой коммерческий охренел, что ли? Секретарше он собирается платить тыщу двести? А пишущим восемьсот??? Гони его в секретарши!»

От: Анны Шварц

Кому: Евгению Дубову

«Женечка, ты, конечно, главный. Тебе решать. Шиловой ты текст заказал, а мне – нет. И сколько ты ей платить собираешься, интересно? В общем, я уезжаю в Финляндию покупать собаку. Вернусь – позвоню».

От: Евгения Дубова

Кому: Анне Шварц

«А поближе собак не дают?»

От: Дмитрия Терентьева

Кому: Евгению Дубову

«По твоей просьбе связался с драматургом Ильиным. Легче говорить с 243 шварцами, ковалевскими и получить визу в Туркмению, чем договориться с одним драматургом. В соответствии с отвратительной традицией, давно сделавшей меня антисемитом, он на предложение написать текст 30 минут задавал вопросы следующего содержания:

– кто он в штатном расписании?

– сколько ему положено по штатному расписанию?

– сколько положено мне по штатному расписанию?

– сколько положено тебе по штатному расписанию?

И не вру ли я, отвечая на все вопросы, включая два последних, «не знаю».

Зная этого драматурга, уверен – без ответов на вопрос о бабле он не ударит пальцем о палец.

Сегодня меня ждет ковалевская мама, чтобы передать дискету с текстом. Ковалевский, оторвав морду от ковролина, что-то насобачил и опять уснул мертвецким сном. Посмотрю. Вот, бля, мне бы его печень».

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, я в Москве. Щенок – прелесть какая-то. Кстати, видела тут твою Шилову. Она говорит, что у вас ни хрена не получится, потому что инвестор – хрен знает кто. Звони.

Зы: могу написать про собак. Такой репорт из Финляндии. Целу».

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Приаттачиваю тебе для просмотра план помещения, который подыскал мой коммерческий. Там пока в стадии ремонта. Но обещают быстро закончить. Во всяком случае, решение надо принимать сейчас. Далековато, конечно. Но все, что ближе, – мы не потянем».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Пусть твоя секретарша со знанием Экселя сама прется на эту „Бауманскую“. Ох…л, что ли? Кстати, проверял карту – бабок нет. Возникает закономерный вопрос – когда будут? Слушай, я тут встречался с Лилькой Щукиной. По ее просьбе присылаю тексты. Хочет писать. Я ей пообещал сто пятьдесят уе за колонку. Глянь. А вообще – как оно?»

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Проблемы с арт-директором. Ты его знаешь – Френкель. Сначала был в истерике. Сидели, обсуждали пожелания инвестора. Последний сказал, что иллюстрации у нас депрессивные, а художник – обкуренный. Потом пришел Ковалевский и увел Френкеля. Два дня не могу дозвониться. У тебя нет связи с нашим спортсменом? Он все-таки гений. Вестибулярный аппарат, как у Елены Исинбаевой. На ногах еле стоял, зато водку разливал… Рука не дрогнула. Про Щукину – подумаем. Богадельня…»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Разговаривал с ковалевской мамой. Она сказала, что он приходил, поел, сменил рубашку, бросил носки и ушел. Был один. Про Френкеля она ничего не знает. Обещала передать, что мы его ищем. А тебе бабки пришли?»

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Вариант с помещением на „Бауманской“ отпал. С коммерческим разговаривал то ли гэбэшник, то ли еще кто. Спрашивал, кто инвестор, что за журнал. Тот перепугался и отказался. Инвестор пообещал прислать бумажку, которую можно показать в банке. Френкель нашелся. Пьяный. Сказал, что будет работать только после 50-процентной предоплаты. Как семейство?»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Семья вернулась. Давай я в командировку уеду? Варианты – Иран, Ирак, Северный Кавказ. Короче, подальше и подольше. В Иране, я узнавал, визу на неделю дают прямо в аэропорту при наличии обратного билета. Демократия… Например, я еду и пишу о том, как ребята готовятся к войне. Или война идет полным ходом. Или не идет. Если твой инвестор не знает про Иран, то можно поехать маршрутом Печорина на Кавказ. Печорина он знает?»

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, ты, конечно, сволочь. Ты считаешь, что я не могу быть редактором отдела? Твой Терентьев может, а я нет? Да его в Москве не будет. Будет мотаться по командировкам. А работу кто будет делать? И вообще, он задолбал уже всех со своим Ираном и Кавказом. Кстати, эта Шилова всем рассказывает, что у вас нет ни помещения, ни бабок.

Зы: Ковалевский передает тебе привет. Видела его на днях в редакции. Лежал лицом в диване».

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Уезжаем с коммерческим на переговоры с инвестором. Приеду – дам знать».

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Приехали. Им вроде все нравится. Место – офигительное. Спа-отель. Для пенсионеров. Нас с коммерческим там за голубых приняли. Мы все время вместе ходили. На ужин приперлись, как два идиота, в галстуках и костюмах, а они все – в летних брюках и рубашках навыпуск. Концепцию обсудили. Рубрики утвердили. Главные претензии – к иллюстрациям».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«А бабки?»

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Сказал, что выслал. Через Азию почему-то. Они там застряли и вернулись. Выслали опять. Дали бумажки для подтверждения. Коммерческий поехал с ними к арендаторам. Там вышли братки и сказали, что эти бумажки он может засунуть себе куда надо. Коммерческий сказал, что если что – через суд. Бумажки же есть. А братки сказали, что до суда он не доживет. С засунутыми в одно место бумажками похоронят».

Кому: Евгению Дубову

От: Френкеля

«Уважаемый Евгений. Считаю нужным довести до вашего сведения, что в сложившихся обстоятельствах я имею все основания прекратить работу над проектом. Учитывая тот факт, что проделанная мной работа отняла время и моральные силы, смею рассчитывать на 25-процентную оплату моего, хоть и не принятого, труда. Хочу заметить, что предложенные мной иллюстрации выполнены в лучших традициях (периода 50-60-х годов) такого уважаемого издания, как „Нью-йоркер“. Остается только сожалеть, что ни вы, ни инвестор этого не понимаете. С уважением, Френкель».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Видел Френкеля с Ковалевским и Анькой Шварц. Пили».

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, ты, конечно, главный и тебе решать. Но с Френкелем ты зря. Он – прелесть. Кстати, если будешь его искать, то он у меня. Гуляет с Максиком. Кстати, интересовался, когда будут деньги. Сам он тебе звонить не хочет. Сам понимаешь. Поэтому ответь на мой адрес. Целу.

Зы: Твоя Шилова говорит, что инвестор вас кинул. Это правда?»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Бабки!!!!!!!!!!»

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Написал вместе с коммерческим ультимативное послание инвестору с вопросами о судьбе проекта. Ждем ответа. Приаттачиваю копию. А что за Максик у Аньки Шварц?»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Опять проверял карточку. Пусто. Максик – кобель. В прямом смысле. Не мужик, собака. В прямом смысле».

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, Френкель согласен переделать иллюстрации. Только он хочет, чтобы ты его попросил. Писать пока не могу – болею. Ковалевский с Терентьевым приезжали в четыре утра. Пили коньяк до девяти. Ковалевский даже погулял с Максиком. Френкель уже не мог. Кстати, если будешь искать Ковалевского – он у меня. Целу».

Кому: Дмитрию Терентьеву, Анне Шварц

От: Евгения Дубова

«Дорогие соратники. Спешу сообщить о результатах переписки коммерческого с инвестором. Последний клянется, что выслал бабки за два месяца. Они опять вернулись назад по причине того, что вы неправильно указали номера счетов или перепутали написание фамилий. Просьба срочно все перепроверить!!!»

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка. Ковалевский действительно неправильно написал фамилию, а Френкель говорит, что все указал правильно. Кстати, Димка Терентьев вместе с Ковалевским написали совершенно замечательный рассказ. Там про грузинскую футбольную команду. Главный герой – нападающий Шенгелая, у которого есть лабрадор. Лабрадор, кстати, говорящий. Он матчи Шенгелаи комментирует. Френкель рассказ проиллюстрировал. Собачку замечательную нарисовал. С грузинским профилем. Лохматую и немытую, как Ковалевский. И с глазами такими… как у Френкеля. Приаттачиваю. Я читала – плакала. Может, ты найдешь рассказику место в журнале?

Зы: если будешь их искать – пиши на мой адрес. Я по-прежнему болею. Писать не могу».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Я у Лильки Щукиной. Пиши на адрес lilia@yandex.ru. Пора завести новый мейл – babok net».

Кому: Анне Шварц

От: Евгения Дубова

«Передай Ковалевскому, что он написал про другую Олимпиаду. Нам нужна Сочинская, а он написал про гору Олимп».

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Ковалевский ушел гулять с Максиком и не вернулся. Ковалевская мама говорит, что Максик у нее. Я сказала ей про Олимпиаду. Она обещала передать. Френкель в депрессии. Рисует собак. Ждет твоего звонка».

Кому: Лилии Щукиной

От: Евгения Дубова

«Лиля, привет! Как поживаешь? Передай, пожалуйста, Димке, чтобы он со мной связался. Срочно».

Кому: Евгению Дубову

От: Лилии Щукиной

«Алкоголики!»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Слушай, у тебя нет телефона доктора? Нормального. Все болит. Давление скачет. Теперь по делу. Я считаю, что прежде всего надо определиться с миссией журнала. Вижу, как при этих словах подпрыгивает Френкель и наливает водку Ковалевский. Но я серьезно. Я считаю, что название „Без штампов“ не пройдет. Проверял на Лильке и Аньке. Они его читают „Без штанов“, хотя Френкель экспериментировал со шрифтами. Название „Русская панорама“ тоже отпадает, достаточно будет взглянуть в поминальник. Сплошь русские люди – Ильи Исааковичи и Анны Давыдовны. „Новый стандарт“ понравился всем, кроме Ковалевского. Он считает, что нужно взять все лучшее от панорамы и стандарта и получится милое его сердцу название. Короче, выбухав бутылку водки, евреи пришли к выводу, что журнал нужно назвать „Без границ“. Ковалевский воздержался. Он хочет работать в журнале „Ной“ и утверждает, что сейчас кто-то делает журнал „Умный еврей“.

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Френкель, как ты просил, под моим присмотром рисовал название „Окончательные выводы“. Я вышел на пять минут купить сигарет. Френкель написал „Околоплодные воды“ и отказывается переделывать. Ты бы ему позвонил. Анька поит его активированным углем и аспирином. Мы с Лилькой передумали насчет Печорина и решили взяться за Пушкина с Эрзрумом. Как тебе? Ковалевский на связь не выходил?»

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, привет. У меня назрели соображения по журналу – надо искать новых, незатасканных людей. „Вечных“ героев нашего времени. Долой уродов из телевизора! Хочешь, я их найду? Кстати, ты не мог бы заехать к ковалевской маме и забрать моего Максика? Френкель не может – у него машины нет, Ковалевский отравился водкой, а у Димки – аллергия. Ты посмотри по ситуации. Если он не захочет возвращаться, то не надо.

Зы: Люблю тебя, хоть Валентинов день уже закончился. Целу».

Кому: Анне Шварц

От: Евгения Дубова

«Водкой отравиться нельзя. По определению. Я не понял, кто не захочет возвращаться? Максик? Идите вы все…»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Есть соображения насчет репортажа. Тема должна быть не от балды или случайного географического везения автора, который поехал в отпуск на Каймановы острова или в Солотчу. Нужно писать про то, что если не горит, то захватывающе тлеет. Не нужно чураться Подмосковья, Всеволожска, Крыжополя. Френкель нарисовал бастующих евреев и грузин на заводе „Форд“. Перерисовывать отказывается. Ты бы ему позвонил. Ковалевская мама сказала, что наш спортсмен уехал с Лилькой в Сочи писать про Олимпиаду».

Кому: Евгению Дубову

От: Лилии Щукиной

«Женя, пишу я, потому что Ковалевский сам не может. Он не хочет писать про Олимпиаду, а хочет про то, что мы вышли в финал чемпионата мира и выиграли. Я не знаю, кто это „мы“, но он сказал, что ты поймешь. Еще он спрашивает про какого-то Максика. С уважением, Лилия».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Драматург Ильин согласен-таки писать текст. Спрашивает, ты будешь ставить с рожей или без? Правильно ли я сказал, что его рожа никому не сдалась?»

Кому: Евгению Дубову

От: Шиловой

«Женя, письмо твое оборвано на полуслове, но в целом мне с вами все понятно. Конечно, взаимопонимание – важнейшее дело, даже важнее всех талантов. В этом смысле, безусловно, хорош Дмитрий Терентьев – человек сложный, противоречивый, страшный обидчик женского пола, но такой… от него меня прямо в дрожь бросает. Шварц ваш все, что угодно, „занудит“ своими описаниями. И вообще, ты решил сдать напоследок все пароли и явки демократической журналистики? Стал большевиком-либералом и сражаешься до последней капли крови? Однако… От тебя не ожидала. Жесть. Вы же обещали, что в феврале будет пилот! Вот февраль – дальше только март будет. Сообщи, когда нужно будет писать текст. Обнимаю».

Кому: Дмитрию Терентьеву

От: Евгения Дубова

«Дорогой Матвеич! Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю тебе не терять присутствия духа, ибо ты еще юн и полон сил. Целую в десны!!! Привет жене и детю!!! Тотальный шалом!!!»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Спасибо тебе за добрые пожелания. Хорошо, что ты есть. Твое существование как-то примиряет с общей абсурдностью, как бы сказать, бытия. Долго думал над тяготами выбора – уходить мне на работу в банк или делать с тобой журнал? Так ничего и не придумал. Вроде жить надо сегодняшним днем, то есть стремиться к нормальным заработкам (жена, дите). А вроде жить надо творчеством – то есть сочинять прозу и прочие тексты хуярить (Лилька, ох, Лилька). Твой дрюк Димон. Был тут у уролога. Молоденькая медсестричка смотрела на меня равнодушно и заботливо. Стареем, бля…»

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женя, это я – Френкель. Узнал от Димы Терентьева, что ты собираешься печатать в журнале драматурга Ильина. Это тот Ильин, про которого я думаю? Этот, мягко говоря, пидор?»

Кому: Евгению Дубову

От: Шиловой

«Видела Ковалевского. Хотела порасспросить его про ваш журнал. Он только улыбался, назвал меня сукой и попросил пятьсот рублей взаймы. Утверждал, что на собачью еду. Означает ли это, что у вас все движется?»

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Женечка, Френкель пропал!

Зы: Ваша Шилова говорит, что вы забрали все переведенные инвестором бабки и попилили. Сука, да? Это, кстати, правда?»

Кому: Анне Шварц, Дмитрию Терентьеву, Лилии Щукиной

От: Евгения Дубова

«Уважаемые соратники! Согласно последним новостям от коммерческого, деньги всем будут перечислены после 20-го».

Кому: Евгению Дубову

От: Ильина

«Уважаемый Евгений. Меня, как драматурга, очень заинтересовала предложенная вами рубрика „Обыкновенная история“. Могу написать текст про поиски артефакта на Каймановых островах. Главный герой – журналист. Его похищают, запирают на яхте, где он встречается с переводчицей. Им дается месяц на поиски таинственного артефакта, который перевернет научный мир. Детектив, лав-стори, триллер – благодарный жанр. Как вам? Да, Дмитрий Терентьев, который со мной связывался от вашего имени, к моему сожалению, не владеет информацией по поводу следующих вопросов:

– кто я по штатному расписанию?

– сколько мне полагается по штатному расписанию?

– любопытно, сколько полагается этому антисемиту Терентьеву по штатному расписанию?

С уважением, Ильин».

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Отстоял очередь перед банкоматом. Проверил два раза. Оба раза – пусто. Вопрос: инвестор – еврей?»

Кому: Дмитрию Терентьеву, Анне Шварц, Лилии Щукиной

От: Евгения Дубова

«Уважаемые соратники! Инвестору не нравится ни название, ни концепция. Я счел возможным сообщить ему от имени трудового коллектива, что мы уходим в неоплачиваемый отпуск до тех пор, пока не будут погашены долговые обязательства».

Кому: Евгению Дубову

От: Анны Шварц

«Забрала Максика от мамы Ковалевского. С Френкелем расстались. Половину рисунков он забрал, половина – у меня.

Зы: Позвони, пжста, Димке, пусть заберет у меня Ковалевского».

Кому: Евгению Дубову

От: Шиловой

«А я тебя предупреждала, что все это выглядит мутно…»

Кому: Евгению Дубову

От: Дмитрия Терентьева

«Загляну к тебе завтра. Если не увяжется Ковалевский, поговорим. И выпьем».

Дежа-вю

Карина и Эдик были красивой парой. У них было редкое качество на двоих – влюблять в себя людей. Нельзя было любить Эдика и не любить Карину или наоборот. Нельзя было позвать в гости Карину и не позвать Эдика. Невозможно. Не потому что они муж и жена. А потому, что было непонятно, кого любишь больше.

Конечно, любили, именно любили, их старые друзья, которые за годы перемешались и забыли, кто чей друг – Карины, а потом Эдика или Эдика, а потом Карины. Но симпатию эта пара вызывала мгновенную. Карина ладила с женщинами, даже с теми, с которыми ладить было решительно невозможно. Эдик находил общий язык со всеми, включая тех женщин, с которыми умудрялась ладить Карина.

Некоторые новые знакомые, особенно женщины, пытались найти у Эдика с Кариной такое… чтобы было к чему привязаться. Карина была старше Эдика лет на пять. Немного, но хоть какой-то минус. Однако Эдик выглядел старше Карины лет на десять, что опять же шло в плюс. У Карины была дочь от первого, раннего, брака. Минус. Но Эдик любил Каринину дочь, как свою. Опять плюс. Общих детей у них не было. Минус. Но был внук – плюс. Каринина дочь родила в восемнадцать лет. То, что родила рано, – минус. Но то, что родила по большой любви и жила счастливо с мужем, давало в сумме несомненный плюс. Карине с Эдиком ранний внук заменил ребенка. Минус. Они дружили с родителями зятя, договаривались, кто когда заберет нянькаться малыша, – плюс.

Знакомым оставалось только признать, что такое бывает – когда двое счастливы и все хорошо.

Карине повезло с наследственностью. В сорок лет – ни ботокса, ни подтяжек. Эдику с наследственностью не повезло – сердце, нервы, печень. Никто из мужчин в его семье не доживал до пятидесяти. Эдик был уверен, что и он не доживет. Даже не смирился, а просто принял к сведению этот факт.

– Каринка, не волнуйся, я скоро умру, – смеялся он.

– Конечно, – отвечала она.

– И ты найдешь себе молодого и здорового.

– Обязательно.

– А меня ты будешь вспоминать?

– Буду, а если забуду, то твои друзья напомнят.

– Это правильно. Я их попрошу за тобой приглядывать.

…– А ты расскажешь своему новому молодому мужу, какой я был талантливый?

– Расскажу. В подробностях.

– Я в тебе не сомневался.

Эдик пил. Не запойно, но крепко. В удовольствие. Карина намазывала себе на кусочек хлеба масло и от мужа не отставала. Пока масло обволакивало стенки желудка, Карина успевала раздеть Эдика, уложить его спать, помыть посуду, вынести мусор. Утром Эдик вставал и шел в баню. Парился, обливался холодной водой и ехал работать. Карина вставала, натягивала кроссовки и бежала в парк. На бегу ей хорошо думалось – о дочери, внуке, Эдике, о себе. Что именно она думала – не знал даже Эдик. А Карина каждое утро между лавочкой и деревом решала, что надо что-то делать. Закодировать Эдика, сказать родственникам, чтобы перестали кутать внука и пичкать его таблетками, отправить измученную ранней семейной жизнью дочь отдохнуть и перестать, наконец, всем нравиться. Пробегая мимо пруда, она собиралась позвонить друзьям Эдика и сказать им, что лавочка закрыта. Что больше нельзя заваливаться к ним в три часа утра, допивать виски и оставаться спать на гостевом диване. Да, они умные, замечательные, по-своему трогательные, но Карине они надоели до смерти. И анекдоты их надоели, и истории, и вообще все надоело. Даже то, что все вокруг считали ее замечательной и умной. До смерти надоели походы в гости, куда ее с Эдиком приглашали «разбавить компанию» и «поддержать стол». Чтобы остальным гостям не было скучно, а было весело и хозяева остались бы довольны удачным приемом. Ближе к дому, у другой лавочки, где Карина каждое утро здоровалась с молодой женщиной с коляской, она останавливалась, пила воду и думала, что жизнь прошла, а она и не заметила.

Она была молодой, красивой одинокой женщиной с маленькой дочкой на руках, а Эдик – веселым и добрым холостяком. Они начали вместе жить в шутку и поженились в шутку. Эдик, может, и шутил, но Карина знала, что делает. Эдика она любила как друга, не как мужа. И ценила как друга, не как мужа. Но Эдик настолько искренне любил ее дочь и настолько искренне эта любовь была взаимной, что Карина решила – от добра добра не ищут.

– Эдик, а Лялька? – спросила Карина Эдика перед их свадьбой.

– Каринка, да я не знаю, кого больше люблю – тебя или Ляльку. Наверное, Ляльку. Не обижайся, – отвечал Эдик. – Учти, если ты меня бросишь, Ляльку я не отдам.

Карина улыбалась, глядя на Эдика, который строил страшные рожи.

Только потом она поняла, что Эдик так же искренне любил и чужих детей, и друзей, и друзей друзей, и даже собак друзей друзей. Когда у Эдикова друга умер любимый пес, Эдик плакал вполне натурально. Дети друзей Эдика вообще обожали. И если бы Карина не знала, кто их родители, то подумала бы, что все они – дети Эдика.

Но чего-то в этой любви не было. Иначе бы Лялечка – дочь – не ушла в шестнадцать лет в другую семью, в восемнадцать ставшую ей родной. Карина понимала, чего не хватало дочери: логики, традиций, раз и навсегда заведенного уклада, некоторой доли занудства, наконец. Чтобы встать, пойти вовремя пообедать, вовремя лечь спать, а утром проснуться и знать, что будет дальше. Карина с Эдиком дать ей ощущение стабильности при всем желании не могли. Да, они могли говорить на любые темы, Лялька открыто курила с Эдиком на кухне, но в тех случаях, когда Карина должна была быть мамой, а Эдик – папой, они пасовали. Лялька влюбилась и страдала. Карина с Эдиком смеялись и шутили. Лялька собралась жить с мальчиком. Пусть живет. Лялька родила. Вообще ухохочешься. А с другой стороны, что – Карина должна была сидеть с дочерью на кухне и вести беседы про любовь? Или запретить ей жить с тем, с кем хочет? Или отправить на аборт? Карина думала, что от Эдика Лялька сможет перенять чувство юмора и легкое отношение к жизни. Но Лялька как назло становилась все серьезнее и зануднее. Чувство юмора ей отказывало все чаще.

– Мама, я правильно сделала? – спрашивала Лялька, когда только переехала к своему мальчику.

– Раз ты так решила, значит, правильно, – отвечала Карина.

– Лялька, не волнуйся, если что, я тебе найду жениха. Он и твоего ребенка усыновит. Я же тебя усыновил! Тьфу, удочерил! – смеялся Эдик.

У Ляльки начинал трястись подбородок. Она и представить себе не могла, что останется одна, без своего мальчика, а их ребенка будет воспитывать кто-то другой.

– Лялечка, Эдик шутит, – говорила Карина.

Дочь слабо улыбалась, все еще представляя себе картину, нарисованную Эдиком.

Зато ей было комфортно с родителями мужа, которые малейшую неприятность воспринимали как вселенскую трагедию. Вставали спина к спине и держали оборону. Даже когда Ляля рожала – долго и тяжело, – Карина с Эдиком были в гостях. Пили за здоровье будущей мамы и внука. Хохотали, что станут дедом с бабкой. А родители Лялькиного мужа, заранее обо всем договорившиеся с врачом, сидели в больнице и ждали. Свекровь пила капли, свекор курил на улице. Уехали они только после того, как убедились – все хорошо. И даже дома не расслабились – разъехались кто за чем: кроваткой, лекарствами, памперсами. Карина с Эдиком купили колыбельку – жутко дорогую и неимоверно красивую. Внук в колыбельке спать отказывался, а засыпал исключительно в кроватке, куда Лялькина свекровь подложила старое байковое одеяло. Колыбелька так и стояла ненужная, сверкая бестолковыми белоснежными кружевами.

– Почему вы ее не уберете? – спросила как-то Карина.

– Ну, вы же подарили, неудобно… – промямлила Ляля.

– Перестань. Не нужна – отдайте кому-нибудь или выбросьте, – весело сказала Карина.

Ляля пристально посмотрела на мать, убеждаясь, что та не обиделась.

– Лялька, я ее себе заберу, сам буду спать, – подхватил Эдик.

Карина навезла всяких тюбиков с присыпками, маслами, кремами. А свекровь уставила всю плиту кастрюлями с травой – чистотелом, пустырником, чередой. Лялька выбрала свекровкины травки. У Карины с Эдиком в доме был вечный бардак. Когда в комнату можно было попасть только по узкой тропинке между книгами и вещами, сваленными на полу, Карина вызывала домработницу. Домработница, знакомая знакомых друзей Эдика, брала много, убирала плохо, но Карине было наплевать.

– Перекладываешь с места на место. Проще выбросить, – бурчала домработница, собирая книги в стопку. – Хоть бы показали, куда складывать. Завтра опять набросают.

– Пыль вытрите, пожалуйста, – просила Карина.

– А что тут тереть? – рассуждала домработница. – Надо выбросить, а потом тереть. Где тут тереть? Все завалено. Ну вытру, а дальше что? Пепельницы по всему дому. Даже в туалете курят. Курят и читают. Зачем читать в туалете? Срать надо, а не читать. Еще и курят. Курили бы на кухне, балкон есть. Нет, им в туалете надо. Говно вместе с книгами.

– Эдик, она меня раздражает своим бурчанием, – пожаловалась Карина мужу.

– А ты не слушай. Бурчит, никого не трогает.

– Давай другую найдем.

– Да ну, перестань. Или уходи, когда она приходит, – отмахнулся Эдик.

Карину удивляло, что домработница любит Эдика, хотя именно он делал то, что так ее раздражало, – курил и читал в туалете.

– Эдик, а чего она тебя так любит? – спросила Карина.

– А мы с ней посидели, водочки выпили. Нормальная баба, смешливая.

Домработница после посиделок по собственной инициативе готовила для Эдика ужин, строго рассчитывая на одну порцию. Эдик был счастлив, а Карина махнула рукой.

Та же домработница мыла окна, когда Карина за утренней сигаретой с кофе решала, что пейзаж надо «освежить». Залезала, кряхтя, на табуретку и елозила по стеклу грязной тряпкой.

– Вон там развод остался, – сказала Карина.

– Ну и что теперь? Всем обосраться? – с вызовом спросила домработница, стоя на табуретке.

Карина рассказала Эдику про разговор. Тот расхохотался.

– Отличный вопрос, и, главное, не знаешь, как ответить!

– Точно, я ушла, – согласилась Карина.

Лялька никогда ничего не говорила, приводя сына в накуренную квартиру. Но Карина чувствовала, что дочь терпит. Свекровь, считавшая бактериальную атаку пострашнее атомной войны, драила с утра до вечера, вылизывая недвижимое имущество. Детскую протирала влажными гигиеническими салфетками. Лялька приходила забирать ребенка от Эдика с Кариной вся подобранная, готовая ко всему. Влетала, резко тормозила на пороге, дико озиралась по сторонам. У родителей мужа в стерильной квартире она была спокойна за сына. Карина уважала выбор дочери.

Уже выбегая из парка, Карина понимала, что никуда она от Эдика не денется. От добра добра не ищут. Ей с ним интересно, весело, он ее понимает с полуслова. Он хороший друг, всегда рядом. С ним легко. Просто и понятно. Он не сделает подлость, не предаст. А это уже немало. Только рожать от него Карина никогда не хотела. Эдик сам был как маленький ребенок. Именно она решала все бытовые и семейные вопросы. Устраивала на работу бывшую жену, успокаивала его молоденьких случайных любовниц, ласково объясняя, что Эдик не мечта их жизни. У Карины тоже был мужчина – надежный, стабильный и жутко занудный. К нему Карина убегала, когда ей не хватало опоры. Он умел слушать, а она могла рассказать ему все – про Эдика, Ляльку и себя.

– Это же Эдик, – всегда говорил надежный мужчина, когда она рассказывала о том, что сделал или не сделал Эдик.

– Да, это Эдик, – соглашалась Карина. – А я?

– Ты – это ты.

Они проводили вместе скучный, заранее понятный и распланированный до минуты вечер и расставались до следующего раза. Эдик дружил с любовником Карины.

– Если тебе придется выбирать, я или Эдик, ты кого выберешь? – спросила она.

Надежный мужчина посмотрел на нее испуганными глазами Ляльки, когда та не понимала, пошутили или нет.

Карина думала: даже если бы Эдик знал, что дружит с ее любовником, это никак бы не отразилось на их дружбе. Однажды она не выдержала и сказала Эдику про любовника. Тот ответил, что она в надежных руках. Карина впервые за жизнь с Эдиком не поняла, шутит он или говорит всерьез.

То, отчего Карина убегала в парк, а Эдик выпаривал в бане, случилось. Сердце, почки, печень, нервы. Эдик лег в больницу. Карину хватило на неделю. Больше не приходила – звонила. Эдик все понял.

Эта часть эмоций, отвечающая за сострадание и заботу, у нее была заблокирована. Даже когда болела маленькая Лялька, Карина под любым предлогом сбегала из дома. Не потому что не жалела, не беспокоилась. Она просто дико уставала от необходимости бросить все и быть рядом. Самопожертвование ее никогда не восхищало. Человек выздоровеет и будет помнить только о том, как ломило тело и какой был кашель. Даже температуру будет помнить. А того, который приносил, уносил, подавал, захочет забыть, потому что он становится ненужным. Дети вообще все забывают. Лялька не помнила медсестру из поликлиники, которую Карина за отдельную плату просила посидеть с дочкой. То есть медсестру помнила, но чувство благодарности к ней в ее памяти не сохранилось.

У Эдика к тому же даже в больнице была бурная жизнь. Из палаты он устроил проходной двор, а тумбочку завалил так, что ее проще было выбросить, чем разобрать вещи. К Эдику приходили друзья, которым было все равно куда приходить. Заглядывали медсестры, которых Эдик смешил анекдотами и забрасывал комплиментами так, что они дышать не могли от счастья. Лечащий врач приносил коньячок, обсуждая с Эдиком политику и экономику. Даже нянечка припасала для Эдика лишнюю котлетку только за то, что Эдик, которому нянечка рассказала про сына, полюбил его как родного, хотя никогда не видел. Да и нянечка уже считала Эдика как минимум близким родственником. Приходила и Лялька, и Лялькин муж, и родители мужа. Все по очереди, по заранее составленному графику, ни разу не пропустив очередность визита. Эдик хохотал и просил не приходить, чтобы не отрываться от других дел, от внука. Лялька с родственниками смотрели на него с испугом и не понимали – что сейчас может быть важнее? Как можно не прийти? Им и в голову такое не приходило.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивала у мужа Карина по телефону.

– Нет, Каринка. У меня даже говорящий ежедневник есть. По Ляльке можно часы сверять, – весело отвечал Эдик. – Сегодня должен прийти Лялькин муж, значит, вторник.

– А еда? – спрашивала Карина.

– Приходи, накормлю. Небось дома ничего нет? Если окажешься в районе, заскакивай на бизнес-ленч, – балагурил Эдик. – Ленусик, я тебя люблю. Веришь? – слышала в трубке Карина. Значит, к мужу зашла медсестра.

Даже неминуемого, неизбежного вопроса: «Почему не приходит жена?» – никто не задавал. Эдик, как думала Карина, дал убедительное объяснение, почему жена не может приходить. И наверняка все поверили. Во всяком случае, когда Эдик умер и Карине пришлось приехать в больницу, ее встретили как героиню.

– Детонька! – кинулась к ней нянечка. – Бедная моя. Как же ты намучилась! Ничего… ничего…

Друзья звонили и выражали соболезнования. Оградили ее от всех дел и забот. А она отлично себя чувствовала. Даже в парке бегала по длинной дороге. И неприлично похорошела перед похоронами.

Эдика похоронили весело. На поминках стоял хохот – друзья вспоминали фирменные анекдоты Эдика. Карине все советовали выйти замуж и тут же на правах старых друзей предлагали руки и сердца. Как положено, отметили девять и сорок дней. А потом Карина всех обзвонила и сказала, что уезжает. Никто так и не понял, куда и надолго ли? Кто-то говорил, что в деревню в Тверскую область. Кто-то – что за границу. Даже Лялька не знала, куда пропала мама. Да и не пыталась узнать. Тем более что для нее Карина не пропадала – звонила регулярно, спрашивала про внука…

Она появилась так же неожиданно, как и пропала. Через три года. Появилась на мероприятии, на которое всегда приходила с Эдиком и на котором всегда собирались все друзья.

– Каринка, – выдохнул кто-то.

– С Эдиком? – спросил еще кто-то.

Все замолчали и смотрели, как Карина пересекает зал. Она нисколько не изменилась. Такая же молодая и красивая, не тронутая ботоксом. Рядом с ней шел мужчина – Эдик. Только помолодевший лет на двадцать. Та же походка, та же прическа, те же глаза.

Карина подошла к друзьям и улыбнулась.

– Это Гарик, – представила она спутника, – мой муж.

Кто-то из друзей схватил официанта и стащил с подноса все бокалы с коньяком. Никто так ничего и не сказал.

– А я теперь дважды бабушка, – сказала Карина, – Лялька родила дочку.

Обстановка разрядилась. Уже через полчаса Карина стояла около фуршетного стола и смотрела, как Гарик, размахивая руками, что-то рассказывает друзьям ее покойного мужа.

– Как ты? – подошел к ней надежный мужчина. Уже давно не любовник.

Карина кивнула в сторону Гарика и друзей.

– Он очень похож на Эдика, – сказал надежный мужчина.

– Я знаю, – ответила Карина и улыбнулась.

– Странно.

– Ничего странного. Лялька и внук его обожают. Его вообще все любят.

– Как Эдика.

– Да, как Эдика.

Надежный мужчина кивнул и отошел.

Карина бежала по парку. Лавочка, дерево, пруд. Только женщина с коляской пропала. Карине не хватало этого ориентира. Она давно не бегала по этому маршруту. Но через неделю женщина появилась. Только коляска была другого цвета.

Семеновы

Семеновы, Саша и Оля, стали мужем и женой очень давно. Никто не помнил, насколько давно, помнили, что очень. Они подошли друг другу как-то сразу. Оля, в ту пору еще Иванова, единственная из всех женщин заметила Сашу Семенова. А Саша, единственный из всех мужчин, заметил Олю. У обоих было ценное качество для спецагентов – удивительная безликость. Спецагентами они не работали и от этой безликости страдали.

Оля Иванова работала помощником бухгалтера, Саша – экономистом. Оля выдавала Саше зарплату. Олю Иванову на работе называли девочкой из бухгалтерии, потому что никто из сотрудников не мог вспомнить Оля она, или Лена, или Ира, или Наташа – что-то очень простое и распространенное. То ли Иванова, то ли Петрова. Описать Олю было непросто – среднего роста, ни блондинка, ни брюнетка, волосы средней длины, обычная фигура. Ничем не примечательная девушка. Саша был таким же. Когда он носил очки, то его опознавали по очкам, но после того как Саша перешел на линзы, с опознанием стало совсем плохо. На корпоративных мероприятиях разного размаха Оля с Сашей обретали хоть какие-то отличительные черты. Оля красиво раскладывала по тарелкам сыр, втыкая петрушку в серединку, а Саша занудно и громко рассказывал несмешные анекдоты, которые знал в немыслимых количествах. Их чувство было неизбежно – Оля оказывалась единственным благодарным Сашиным слушателем, а он – единственным ее кавалером по танцам. Потом их и сажать за столом стали вместе, чтобы не мучиться.

Об их романе вопреки служебной этике на работе узнали только тогда, когда Саша с Олей объявили о скорой свадьбе.

– Какая Оля? Из бухгалтерии? Это какая? – спрашивали друг у друга сослуживцы. – Выходит замуж за Сашу? Это которого? Из экономического отдела?

Оля взяла фамилию мужа, окончательно запутав отдел кадров.

– Семенова стала Ивановой? Наоборот? Какая разница? Шило на мыло! – смеялись кадровички.

После свадьбы Оля с Сашей открыто проявляли свои чувства – трогательно держались за руки и называли друг друга зайками и пусями.

– Что-то с ними не так… – сказала однажды за столом в кафетерии кадровичка. – Не пойму что.

– А нечего тут понимать, – ответила ей Лиза, коллега Саши по экономическому отделу, главная красавица фирмы. – Искусственные они. Ненатуральные. Из них такая же семейная пара, как из меня блондинка, – встряхнула она мелированными прядями.

– Почему ты так думаешь? – спросила кадровичка.

– Потому что знаю. Сашка вообще-то за мной пытался ухаживать. На обед приглашал.

– А ты? – удивилась кадровичка свежей сплетне.

– А я не поняла, кто мне звонит. Саш Семеновых много…

– Да, у тебя особенно, – вставила кадровичка.

– Да он мямлил что-то, я толком и не поняла.

– А потом?

– А потом я согласилась с ним пообедать, но опоздала. А этот зануда сказал, что ему не нравятся непунктуальные девушки. Идиот. Можно подумать, он мне нужен был. Тогда-то ему и понадобилась эта Лена, тьфу, Оля.

– Только она уже замужем, а ты еще нет, – заметила кадровичка, – а так бы жила и не жужжала. Саша этот тихой сапой еще покажет…

– Лучше одной, чем с таким! – вспыхнула Лиза. – Он же ни-ка-кой. Зануда. Там никаких чувств. Просто подобрал себе удобную девушку. Этой Оле вообще ничего не светило бы…

То, что ей «ничего не светило бы», Оля прекрасно понимала. Принца она не ждала, потому что принцы приезжают к принцессам, а Оля на принцессу никак не тянула. Сашу она не любила. Просто потому, что не знала, что это такое. Она не верила, что способна на сильное чувство. Вот Лиза – да. У той что ни чувство, то сильное. Оля считала, что она – девушка без примет и чувствительностью должна обладать средней. Сашу она считала симпатичным, порядочным молодым человеком. Этого для семейного счастья ей показалось вполне достаточно. Про «тихую сапу» она тоже думала, потому что дурой все-таки не была. Саша при удачном стечении обстоятельств, с точки зрения Оли, мог всем показать… Не сейчас, конечно, а лет через десять. Впрочем, ко времени Оля тоже относилась спокойно – два, десять, двадцать лет – какая, в сущности, разница?

Они жили хорошо. В Олиной, оставшейся от бабушки квартире в подмосковном городе. Почему не в Москве? Потому что в их городе – чистый воздух и окна выходят на лес. Зачем им Москва? Им Москва не нужна. Им вообще никто не был нужен.

Саша с Олей удивительно совпали в привычках и пристрастиях. Точнее, в отсутствии таковых. Ни он, ни она не пили спиртного – «им было невкусно». Ни у него, ни у нее не было близких друзей, только дальние знакомые. Оба, при наличии родственников, предпочитали жить сиротами. У Оли были мама и брат с семьей. Мама давно и навсегда сделала выбор в пользу сына. У Саши – мама, папа и сестра с семьей. Его родители тоже сделали свой выбор. Оле с Сашей достались редкие и короткие созвоны по праздникам. Кстати, ни родственники Саши, ни родные Оли их брак не одобрили, что оба сочли еще одной «точкой соприкосновения».

Да, перед свадьбой Саша предложил Оле заключить брачный контракт. Другая бы возмутилась, а Оля в очередной раз убедилась, что Саша – ее судьба. По брачному договору у супругов были разные счета, бабушкина квартира в любом случае оставалась бы за Олей, а машина – за Сашей. В договоре Саша прописал и алименты на будущих детей.

Оля удивлялась, как все так удачно получилось. Она не курила и следила за питанием. Саша тоже оказался сторонником здорового образа жизни. Вечером на десерт Оля насыпала в тарелку кураги и изюма, и они жевали сухофрукты, сидя перед телевизором. Книг оба не читали, предпочитая специализированную литературу. Ложились спать до двенадцати, вставали по будильнику, ели геркулес на завтрак. Годовщину свадьбы отметили в вегетарианском кафе.

– Я все жду, когда ты в декрет уйдешь, – сказала как-то Оле главная бухгалтерша.

– Мы пока ребенка не планировали, – ответила Оля.

Бухгалтерша хмыкнула, но промолчала.

Оля хотела родить. Так было бы среднестатистически правильно. Но Саша был против. Он планировал ребенка через пять лет. За эту пятилетку он собирался поменять работу, купить квартиру и новую машину. Оля кивала, соглашаясь.

– А если случайно получится? – однажды уточнила она.

Саша даже не понял, как в его жизни может произойти случайность.

Через пять лет Оля все еще сидела в той же бухгалтерии, а Саша тихой сапой сменил работу, купил квартиру и новую машину.

– Нам пора подумать о ребенке, – сказал он вечером Оле.

К тому моменту Оля уже забыла о ребенке, привыкнув к укладу и распорядку. Себе она могла признаться в том, что не очень-то хотела менять устаканенную жизнь. Она наслаждалась вновь приобретенным статусом – благополучной жены благополучного мужа, хвасталась в бухгалтерии дизайнерскими задумками по ремонту и громко, чтобы все слышали, просила шофера, которого нанял Саша, подождать. Теперь на работе все знали, что она Оля и что Семенова, и это обретение личности ее радовало больше, чем возможная беременность. С Сашей она своими соображениями по сложившейся семейной традиции не поделилась.

Они напряженно со всей ответственностью думали о ребенке – дружно пили витамины, ложились в постель согласно женскому графику, но ребенок никак не хотел реализовываться. Саша стал нервным и раздражительным. Пил зеленый чай с жасмином и никак не мог понять, почему все идет не по плану. Обвинял во всем врачей, которые «плохо делали свою работу и не могли установить причину». Оля послушно горстями пила таблетки, но внутренне радовалась. Раздраженный Саша доверил ей увольнять опоздавшего водителя, плохо убравшуюся домработницу, что Оле доставляло несказанное удовольствие. Куда большее, чем постельный моцион по графику.

Еще через три года Саша занял руководящую должность, а Оля продолжала сидеть в бухгалтерии. Правда, на полставки, чем очень гордилась. Так она чувствовала себя нужной и незаменимой. Оля знала, что Саша, получивший право нанимать сотрудников, отдавал предпочтение молоденьким, красивым девушкам. Но была уверена – муж дальше комплиментов и ухаживаний не пойдет. Он, несмотря на внешний лоск, остался тем же закомплексованным безымянным и бесцветным Сашей Семеновым. И в последний момент тормозил, опасаясь нарваться на отказ от красотки с ресепшен, дико похожей на Лизку. Про ребенка Семеновы, не сговариваясь, «забыли».

– Смотри, как бы не сменил тебя на новую, – сказала однажды пожилая домработница Оле, – ты ему не по статусу.

Оля хотела ее рассчитать, но решила оставить. Пусть убедится, что никуда Саша от нее не денется.

Страх, конечно, появился. Саше было проще соответствовать новому статусу, чем ей. Он был мужчиной в хорошем костюме, на дорогой машине. А она – невзрачной немолодой женщиной, хоть и в дорогом платье. Тогда-то Оля и решила родить во что бы то ни стало. Сашу в свои планы она не посвятила, как и он ее, когда вычеркнул ребенка из своего очередного пятилетнего плана. Тогда он просто купил себе отдельное одеяло и еще одну подушку, оставив ее решать проблему, куда девать двуспальные комплекты элитного постельного белья.

Оле, как профессиональному бухгалтеру, терпения и занудства было не занимать. Она шла от одного врача к другому, от другого – к третьему. И добилась-таки своего. Саше она сообщила о беременности только после того, как положение стало очевидным и документально подтвержденным.

– Ты уверена? – спросил Саша. – Это точно?

Оля достала справку от врача, где стоял срок беременности.

Саша новость воспринял спокойно и философски – как форс-мажор в своих рабочих делах. В семейном бюджете появилась новая статья расходов – вот и все. Саша не вникал в Олину непростую беременность, а она этого и не ждала. Перед родами Оля заказала по Интернету доставку всего необходимого для младенца, позаботившись не только о пеленках-распашонках, но и о детском питании, воде и медикаментах. Врача она изводила вопросами.

– Вы родите сначала, – ласково сказал врач.

– Нет, мне нужно знать сейчас, – ответила Оля.

Врач пожал плечами и перечислил, что нужно иметь в аптечке – начиная от зеленки и заканчивая гелем для купания.

Оля сделала ремонт в бывшей гостевой комнате и поставила туда диван. Ближе к родам она переехала в детскую – Саша с ней даже под отдельным одеялом не высыпался.

Оля родила девочку. Саша оплатил отдельную палату и прислал водителя, чтобы забрать жену с ребенком после выписки – сам приехать не мог, был в командировке.

Девочку назвали Леночка. Леночка Семенова. Оля была против – она хотела дать дочери более звонкое имя. Но Саша настоял на Леночке – в честь любимой бабушки.

Бабушка, насколько знала Оля, вовсе не была любимой – заставляла маленького Сашу поливать многочисленные комнатные растения, которые ей были дороже внука, и протирать сверху шкафы. На комнатные растения у Саши была стойкая аллергия, зато трепетное отношение к шкафам осталось. Оля предупреждала всех домработниц: каждый раз вытирать пыль. Саша придет, залезет на стул и проверит. Домработницы пожимали плечами – у каждого свои причуды. Саша при этом не позаботился о лестнице-стремянке, и несчастным женщинам приходилось, как ему в детстве, балансировать на поставленных друг на друга стуле и пуфике. После того как последняя домработница – пожилая женщина, предрекавшая Оле скорый развод, упала, сломав шейку бедра и свалив, падая, несколько цветов в горшках, Саша все-таки купил стремянку. Оля просила Сашу помочь оплатить женщине лечение. Саша сказал, что он не Красный Крест. Оля подумала немного и согласилась. А какой смысл платить? Они же домработницу все равно уже уволили.

Так вот про бабушку. Саша ее не любил, но, согласно семейной легенде, любить он кого-то должен был. Покойная бабушка подходила по всем статьям – правдоподобно, в меру сентиментально. Но главное – бабушка была мертва, и проверить Сашину искренность было невозможно.

Оля с Леночкой жили в детской. Леночка оказалась спокойной, уравновешенной девочкой. Понимала, что папу, который так много работает и так сильно устает, лучше не будить по ночам криками. Оля так и не обзавелась подругами – отдельная палата, назначенные на конкретное время визиты к врачам и просторный застекленный балкон, на котором Леночка «гуляла», лишили маму подруг по палате и по песочнице.

Саша заходил в детскую, стоял над кроваткой и уходил. Однажды взял дочку на руки, но Леночка расплакалась.

– Почему она заплакала? – спросил Саша у Оли.

– Потому что спала, а ты ее разбудил, – ответила она.

– А почему она на меня не смотрит?

– Потому что еще маленькая. Дети взгляд не фокусируют.

Саша кивнул и больше к Леночке не подходил. Впрочем, Оля чувствовала, что Саша нашел определенные плюсы в своем отцовстве. Ребенок соответствовал его статусу, согласно новой бизнес-моде на потомство.

Оле было скучно с Леночкой в четырех стенах. Не хватало общества. Впрочем, Леночка тут подкачала: вес был на нижней границе нормы, по росту также не дотягивала до установленной середины и из-за дерматита не походила на идеального ребенка с обложки журнала про детство и материнство.

Оля во что бы то ни стало решила довести дочку до идеальных показателей. Она вызвала прикрепленного по страховке врача. Врач осмотрел Леночку и нашел ее совершенно здоровым, хорошо развивающимся ребенком. Прописал мазь от дерматита, и все. Оля была расстроена.

– Но ведь до нужных показателей она не дотягивает? – уточнила Оля у врача.

– Девочка здорова, не забивайте себе голову показателями, – устало сказал врач. – Давайте сделаем еще курс массажа.

Но массажистки Оле было мало. Она нашла себе занятие – после каждого кормления взвешивала Леночку и записывала показатели. Вызвала для консультации аллерголога и гомеопата. Гомеопат Оле не понравилась: врач сказала, что Леночка в ее лечении не нуждается, и посоветовала оставить ребенка в покое. Зато аллерголог пришлась Оле по душе. Аллерголог садилась на кухне пить чай, рассказывала Оле случаи из своей медицинской практики, обсуждала с ней схемы кормления. Оля опять чувствовала себя нужной и незаменимой. Никто, кроме нее, не определил бы у Леночки аллергию, а Оля сразу поняла, что что-то не так.

Оля, кстати, уволилась с работы. Без сожаления. Все ее мысли сконцентрировались на дочери. Оля находила у дочки все новые и новые болезни. Аллерголог подтверждала опасения. Врачи сменяли один другого. От того первого, по страховке, Оля отказалась – врач обвинил Олю в том, что она залечивает здорового ребенка, и посоветовал отвлечься или нанять няню. Нового врача порекомендовала аллерголог. Врач также сидела на кухне, пила чай и развлекала Олю рассказами. У Леночки она нашла целый букет заболеваний, подтвердив опасения матери.

К году совершенно здоровая от рождения Леночка стараниями Оли и врачей превратилась в больную, худенькую, все время плачущую девочку. Леночка поздно села, ходить не стремилась, говорить не пыталась.

– Что ж с ней такое? – спросила как-то у Оли соседка, пожилая женщина.

Оля подробно перечислила заболевания дочери.

– Врачей сменить не пробовала? – спросила соседка. – Ты ж вроде молодая, не дурная. До чего ребенка довела! Ее кормить надо нормально и на море вывезти.

– Что вы, что вы?! Нам нельзя, – воскликнула Оля. – У нас диета, а на море – другая вода, другие инфекции.

– Ты хоть с ней занимаешься? – спросила соседка.

– Конечно, – кивнула обиженно Оля.

– Что-то непохоже.

Оля дернула коляску и ушла. Какая злая женщина! Какое ей дело?

У Леночки было все – игрушки, манеж, ходунки, коляски разных видов. Главное, о чем позаботилась Оля, – ремни безопасности. Оля пристегивала дочку и затягивала ремешок так, что Леночка даже двинуться не могла. Оля не могла себе признаться в том, что устала. Дико устала. И превращалась в заботливую мать, только если в доме появлялись посторонние. А все остальное время она смотрела телевизор и читала журналы по материнству.

Леночка пыталась привлечь внимание матери – капризничала, отказывалась есть, не могла уснуть. Оля ее наказывала и называла Гестапо.

– Ну что тебе надо, Гестапо? – спрашивала Оля дочку, которая пыталась вырваться из стульчика для кормления. – Спи уже, Гестапо! – злилась Оля.

Леночка – в этом Оля была убеждена – мать доводила сознательно. Как будто за что-то мстила. Если Оля наказывала дочку, то Леночка не становилась послушной, а доводила начатое до конца.

– Не кроши печенье, кому сказала! – ругала Оля дочку. – Все, больше не получишь.

Оля отвернулась на мгновение. Леночка схватила пачку – как только дотянулась, ведь была ремнями пристегнута, – высыпала всю пачку на столик и стала ломать одно печенье за другим. И смотрела на мать без испуга, скорее с интересом. Оля была уверена – дочь ее не любит и мстит. Только за что? Оля спросила мнение аллерголога, и та с энтузиазмом начала рассказывать – мол, дети даже в утробе матери все помнят, а уж какие они мстительные бывают, когда подрастают! Не ценят хорошего отношения! Только по-плохому понимают.

Но что больше всего злило Олю – как только с работы возвращался Саша, девочка становилась спокойной.

– Я не знаю, что с ней происходит, – пожаловалась Оля мужу.

– А что с ней происходит? – не понял он. Леночка сидела в детском стульчике и радостно уплетала яблочное пюре.

– Она специально это делает. Ты не представляешь, что тут творится днем, – сказала Оля.

– Что она делает специально? – опять не понял Саша, удивившись непривычной откровенности и раздраженности жены.

– Вот так себя ведет, – показала Оля на дочь.

– Как?

– Она только при тебе такая. А надо мной издевается.

– Может, ты просто устала? Давай наймем няню, а ты выйдешь на работу на свои полставки, – выдвинул Саша рациональное предложение.

– И ты туда же! – закричала Оля.

Саша посмотрел на растрепанную жену и кивнул, как будто приняв внутреннее решение – у жены расшатались нервы. Оля расплакалась и убежала в ванную.

Саша подошел к Леночке и неловко вытащил ее из стульчика. Он держал ее осторожно, не прижимая к себе, опасаясь, что дочка начнет плакать. Но Леночка улыбалась. Саша подхватил ее поудобнее и подошел к окну. Леночке понравился папин галстук – в белый горох. Она схватила галстук и пыталась оторвать горошину. Саша улыбнулся. Он не знал, о чем можно говорить с маленьким ребенком, и, поднеся Леночку к окну, сказал: «Смотри, Леночка». Дочка оторвалась от галстука и посмотрела в окно. Саша удивился тому, что дочка его поняла.

– Правда, красиво? – сказал Саша то ли дочке, то ли себе.

Леночка ткнулась головой в его грудь и обслюнявила галстук. Саша опять засмеялся. Он уже смелее подхватил дочку под попу и приподнял повыше. И в этот момент увидел ее глазки – огромные, синющие, с серой радужкой вокруг зрачка. Леночка смотрела на него и не моргала. А Саша с ужасом и восторгом думал о том, какая у него красивая девочка. Как у ничем не примечательных родителей появилась такая красавица? И как он раньше не замечал, что у дочки льняные волосики – наверняка будут кудри, и красивый носик, и длинные реснички?

Саша стал приходить домой рано, хватал дочку и не отпускал. Он, ненавидевший фотографии в рамках и вообще любые фотографии – не разрешил Оле поставить даже свадебные, – по всему дому расставил фото Леночки. Саша лично переговорил с аллергологом, назвал ее шарлатанкой и запретил Оле ее вызывать. Была уволена и врач, которую привела аллерголог. Он позвонил домработнице, получившей производственную травму, и пригласил ее работать няней, пообещав более чем приличную зарплату. Женщина, как ни странно, согласилась. Оля страдала, но молчала. Она понимала, кто теперь главный человек в доме. Бывшая домработница, ставшая няней, с разрешения Саши, выбросила все банки с детским питанием и готовила Леночке сама. Саша нашел и врача – мужчину, который говорил мало и только по делу. Во время его визитов Саша всегда был дома. Слушал и кивал, не интересуясь подробностями. Надо – значит, надо. А диагноз? Зачем ему диагноз? Он же не врач. Домработница-няня выполняла все указания врача, и Леночка на глазах здоровела, розовела и обретала припухлости.

Саша восхищался красотой дочери и требовал такого же восхищения от всех, кому показывал фотографии.

– Это она в бабушку такая красавица. То есть в прабабушку, – говорил он, слагая новый миф о красоте своей горячо любимой бабки.

Оля хмыкала: она видела на фотографии эту бабку – с низким лбом и мощной челюстью. Но предпочитала помалкивать.

Она ходила по дому тенью, поливая комнатные растения и вытирая пыль на шкафах. С некоторых пор Саше стало глубоко наплевать и на то, и на другое. Да и на Олю ему было наплевать. Леночка, Леночка, Леночка…

А потом Оля вышла на работу – на свои полставки. Точнее, на работу ее выпихнул Саша. Поставил перед фактом: «Ты идешь работать». Оля не хотела. Для нее это означало признать поражение – дома она не нужна, толку от нее никакого.

– Ты чего такая, как в воду опущенная ходишь? Устаешь с дочкой? – спросила ее бухгалтерша.

– Нет, у нас няня, – ответила Оля.

– Леночка здорова?

– Да.

– А что случилось? Что-то с Сашей? – допытывалась начальница.

– Нет, все в порядке.

Начальница пожала плечами, решив, что Оля с жиру бесится от безделья.

Оля понимала, что отношения с мужем зашли в тупик. Она также понимала, что Саша не решится на развод – из-за Леночки. И она от него никуда не денется. Не из-за Леночки, а из-за того, что ей некуда деваться. И они проживут так много-много долгих лет.

Домашние животные

– У всех детей есть домашние животные! У всех, кроме меня! – опять завел свою любимую песню Вася.

– У тебя же были морские свинки, попугаи, черепаха, утята, кролики, – напомнила бабушка.

– Они были на даче! Они – дачные животные, а домашние – те, кто живет дома. Их у меня никогда не было!

Каждое лето бабушка заводила для внука питомцев. Каждую осень она отдавала их в добрые руки. Правда, не все доживали до осени – многие предпочитали покончить жизнь самоубийством или умирали без предупреждения. Подросшие утки с кроликами благополучно переехали к местным фермерам. Черепаху отдали соседу по даче.

После окончания первого класса Вася получил на лето задание читать художественную литературу, выучить таблицу умножения и вести дневник наблюдения за живой природой. Объектом наблюдений стали свежекупленные морские свинки.

Свинку-мальчика назвали Флажок, потому что он трехцветный, как флаг Германии. Хотя в зоомагазине его звали Би-Лайн. Свинке-девочке дали имя то ли Кошмарик, то ли Ужастик.

– Что ж она такая страшненькая? – спросила бабушка у продавщицы.

– Ничего. Подрастет и выправится, – ответила продавщица, – девочки, они такие.

Но эта свинка как была страшненькой, так и осталась. Годы, а точнее месяцы, ее не украсили. Девочка много ела и наела себе попу. Впрочем, она обладала добрым покладистым нравом. Ну опрокинули кормушку ей на голову, с кем не бывает…

Вася все ждал, что девочка наконец сделает то, что должна – родит свиняток. Он уже ее и уговаривал, и выяснял у бабушки, как поспособствовать процессу, и брал свинок в две руки и тыкал их носами, чтобы целовались…

Как-то к бабушке зашел сосед поздороваться.

– Здрасьте, дядь Юр, – сказал Вася.

– Здравствуй. Кто это у тебя? – спросил дядя Юра.

– Морские свинки.

– А у меня в детстве хомячки были.

– А они приносили потомство? – поинтересовался Вася.

– Нет, – грустно ответил дядя Юра.

Юре было лет двенадцать, и его живо интересовал процесс опыления, оплодотворения и всего прочего. На лето ему дали хомячка из школьного живого уголка. Мальчика. Юра пошел в зоомагазин и, разбив копилку, купил хомячку подружку, чтобы тот не скучал. Целый месяц Юра мучил питомцев – сажал их друг на друга и так и эдак, но ничего не получалось. То есть они совершали все необходимые действия, на радость Юре, но потомства не производили. Юра изучил повадки хомячков: один – магазинный – был спокойный, даже флегматичный, домовитый и запасливый. А другой – школьный – разбрасывал корм, какал где ни попадя, повизгивал и скандалил. Иногда он забирался на верх клетки, цеплялся лапками и, дождавшись момента, плюхался на голову своей соседке. Соседка отряхивалась и кряхтела, чтобы в клетке навели порядок.

Однажды к Юре пришла одноклассница и сказала, что он – дурак. Хомячки – мальчики. Юра начал доказывать, что одна из них точно девочка. Они же и живут как семья… Одноклассница хмыкнула и сказала, что Юра – точно дурак. Ничего в жизни не понимает. Мужчины тоже иногда вместе живут.

Хомячки жили еще долго и счастливо и умерли в один день. Юра вынес их на солнышко погреться и не уследил. Солнечный удар у одного, разрыв сердца у второго.

Юру с тех пор мало что могло удивить. Он верил в любовь с первого взгляда, в присказку «стерпится – слюбится» и опасался прямых солнечных лучей.

Васины морские свинки ели, росли, переехали в новую – большую – клетку, но потомства не производили. Мальчик сидел, мрачно глядя на клетку, когда к нему в гости пришел друг Сашка с соседнего участка. Сашка был мрачен.

– Ты чего тут делаешь? – спросил Сашка, садясь на траву рядом с Васей.

– Думаю, почему свинка свиняток не хочет рожать, – ответил Вася, – а ты чего?

– У меня сестренка плачет. Надоела уже, – пожаловался друг.

Сашка рассказал, что сестренку только что привезли из больницы. Свеженоворожденную. Вот она и плачет все время и мешает Сашке жить.

– А как она родилась? – заинтересовался Вася.

– Папа уехал в командировку, потом вернулся, а потом она родилась.

– А надолго уехал? – уточнил Вася.

– Не помню. Лучше б не уезжал, тогда бы и ее не было, – мрачно заявил Сашка.

Вася обрадовался. Он решил отправить Флажка в командировку.

Флажок к тому времени отрастил такой живот, что застревал в дверце клетки. Вася кое-как вытащил его и посадил в таз. Девочка-свинка, вместо того чтобы волноваться и искать пропавшего супруга, принялась есть, а потом завалилась спать. Вечером Вася запихнул командированного назад, в клетку. А утром побежал проверять наличие свиняток. Увы.

– Бабушка, давай кого-нибудь заведем, – попросил Вася.

– А кого ты хочешь? – уточнила бабушка.

– Того, кто потомство дает.

– Я даже не знаю…

– Я знаю. Птичек. Попугаев. Я их говорить научу и попрошу птенцов родить.

В выходные бабушка с внуком поехали покупать птичек. Вася потребовал троих: одного самца и двух самочек. Чтобы наверняка птенчики получились. Для попугаев купили клетку, корм и попугайские игрушки.

Несколько дней Вася был занят делом – учил птиц говорить. Птицы возмущенно чирикали. В гости пришел невыспавшийся, угрюмый Сашка.

– Чё делаешь? – спросил он.

– Учу их говорить.

– А чё свинки?

– Ничего. С командировкой не получилось.

– Бывает, – заметил Сашка.

Они стояли и смотрели на попугаев.

– Скажи «Привет», скажи «Вася», скажи «Кеша», скажи «Сашка», – повторял Василий.

– Ты не так их учишь, – сказал Сашка.

– А как надо?

– Не знаю точно. Но моя мама берет сестру на руки и сюсюкает.

– Надо их вытащить из клетки, – решил Вася. – А кого учить будем: мальчика или девочек?

– Не знаю. Мама говорит, что девочки быстрее говорить начинают, – заметил Сашка.

– Тогда девочку, – решил Вася.

Он поймал попугаиху и сжал в кулаке.

– Скажи «Вася», скажи «Сашка», – поднеся несчастную птицу ко рту, громко повторял Василий.

– По-моему, она немая, – задумчиво проговорил Сашка.

– Это как?

– Не умеет говорить. Или маленькая. Как моя сестра. Твоя птица только чирикает, а моя сестра только орет, – тяжело вздохнул Сашка.

Вася стал запихивать птицу назад в клетку.

– Не влезает, – бормотал он.

– А ты ее за лапы возьми, – посоветовал Сашка, – моя мама, когда сестру одевает, за ноги берет.

Вася зажал лапки бедной попугаихи и запихнул в клетку. Мальчишки побежали играть.

На следующий день, когда Сашка пришел в гости, Вася опять стоял перед клеткой.

– Заговорили? – спросил Сашка.

– Не-а, – ответил Вася. – Смотри, что у нее с лапой.

Попугаиха никак не могла усесться на жердочку.

– Сломала, – констатировал Сашка.

– А что делать?

– Когда я руку сломал, мне гипс делали.

– А попугаям гипс делают?

– Не знаю.

– А из чего тебе делали?

– Не помню, он твердый был. Я им дрался. Стукнешь кого-нибудь по башке – шишка будет.

– А если пластырь наклеить?

– Нет, пластырь мягкий.

Вася сбегал на кухню, открыл шкаф, где у бабушки лежали лекарства, и выгреб все на стол.

– Вы что тут делаете? – зашла на кухню бабушка.

– Мы хотим попугаихе гипс сделать, – объяснил Вася.

– А ну-ка марш отсюда! Выдумали тоже! – рассердилась бабушка. – Оставьте птицу в покое. Идите вон свинок морских покормите.

А через несколько дней попугаиха умерла. О том, что она умерла, догадался Сашка. Он пришел к другу очень рано – сестра плакала, и мальчик сначала слонялся по дому, мешая маме, а потом ушел к соседям. Но не будил их, а стоял в коридоре и смотрел на клетку. Вася вышел в пижаме.

– Привет, – сказал Сашка.

– Привет.

– У тебя попугаиха умерла. Надо было гипс делать.

– Надо бабушку позвать.

– Зачем? Она скажет, что попугаиха уснула, а потом, когда мы не будем видеть, выбросит. И скажет, что улетела.

– Откуда ты знаешь?

– Взрослые всегда так делают. Не хотят детей расстраивать. Давай ее лучше похороним как положено.

– А как положено? – испуганно спросил Вася.

– Ну, у тебя есть коробка ненужная?

– Не знаю.

– Значит, нужна коробка, и яму нужно вырыть.

– А ты откуда знаешь, что делать? – с уважением спросил Вася.

– Знаю. У меня дед умер, мы на похороны ездили. Ничего сложного. Главное, яму вырыть, чтобы коробка поместилась.

– Из-под роботов подойдет? – спросил Вася, вытаскивая коробку.

– Подойдет, – кивнул Сашка.

Яму они решили вырыть рядом с забором. Сашка говорил, что лучше на клумбе с цветами – его деда цветами на кладбище завалили, но Вася не рискнул разорять бабушкин цветник. Яму рыл Василий на правах хозяина.

– Хватит? – спрашивал он друга.

– Еще, глубже, – отвечал Сашка, который сидел рядом, наблюдал за работой и жевал травинку.

– Хватит? – спрашивал Вася.

– Рой, рой, – руководил Сашка.

– Все, сам рой, – бросил лопату Вася. – Я устал.

Сашка дорыл яму и торжественно положил туда коробку из-под робота, в которую они запихнули попугаиху.

– А дальше что? – спросил Вася.

– Надо зарыть.

Зарывать было легче, чем рыть яму. Они быстро набросали земли и сели рядом.

– Все? – с надеждой спросил Василий.

– Нет, надо постоять и цветы положить. И это, фотография попугаихи у тебя есть?

– Зачем фотография? – не понял Вася.

– Нужна, – со знанием дела ответил Сашка.

– Нет. А так нельзя?

– Не положено.

– И что? Отрывать теперь? Я не буду.

Сашка почесал коленку и предложил:

– Давай другую попугаиху сфотографируем. Они все равно похожи.

– Давай! – обрадовался Вася и побежал за мобильным телефоном.

Они с Сашкой побежали фотографировать попугаиху. Но попугай все время лез в кадр и мешал.

– Что вы тут делаете? – вышла из комнаты бабушка.

– Фотографируем, – дружно ответили мальчики.

– Ну-ну.

– Отойди немножко, – просил попугая Вася, – мешаешь.

Но все равно на фотографии получались оба попугая.

– Ладно, и так сойдет, – махнул рукой Сашка.

– И что теперь? – спросил Вася.

– Теперь надо фотографию распечатать и прибить к деревяшке. И на могилу поставить.

– Как я ее распечатаю?

– Не знаю.

– Да ну ее! Пойдем на великах кататься, – предложил Вася.

– Пойдем, – согласился Сашка, – но по дороге цветок положим.

– Ладно.

Они положили на холмик цветок и укатили на велосипедах.

– А где попугаиха? – спросила в обед у Васи бабушка.

Василий подробно рассказал, как прошли похороны.

– Так это вы мою любимую розу обломали? – ахнула бабушка.

– Сашка сказал, что нужен самый дорогой цветок. Иначе будет неудобно перед родственниками, – объяснил Вася.

– Перед чьими родственниками? – схватилась за сердце бабушка.

– Не знаю, – весело ответил Василий, уминая куриную ногу.

Когда сдохли морские свинки – а они сдохли в один день совершенно без всяких причин, – бабушка решила обойтись без церемонии погребения. Они с внуком и дедушкой были на рынке, где купили, помимо фруктов-овощей, новый автомат. Василий, не забегая домой, умотал к другу – демонстрировать возможности оружия. Бабушка шла мимо клетки и сначала даже не заметила, что свинки уже того, откинулись.

Вася заметил исчезновение свинок дня через два.

– А где Флажок с Кошмариком? – удивился Василий.

– Пионеры забрали, – спокойно ответила бабушка.

– Какие пионеры? – не понял мальчик.

– Из лагеря. Попросили в живой уголок, ты же все равно уедешь, – не дрогнув бровью, сказала бабушка.

Вася задумался. Мыслительный процесс был на лице. Вася искал подвох, но все было чисто. Пионерский лагерь через дорогу. По утрам Василий вставал под горн и гимн, раздававшийся из динамиков. Пионеры тоже не выдумка – они с Сашкой бегали на футбольное поле смотреть матчи между отрядами. Опять же про живой уголок рассказывал дядя Юра. Пришел в гости Сашка. Вася рассказал ему о событии. Сашка, внук кэгэбешника, задумался. Думал долго.

– Надо опросить, – заявил он.

– Кого? – не понял Вася.

– Пионеров, – решительно заявил Сашка.

– Кого? – опять не понял Вася.

– Да детей, – раздраженно ответил Сашка.

– А что значит «опросить»? – спросил Вася.

– Спросить, правда ли они забрали свинок.

– Я не пойду.

– Пошли вместе.

Бабушка, которая слышала этот диалог, занервничала. Внук кэгэбешника пошел в дедушку и внешностью, и дотошностью. Это все отмечали. Сашка посмотрел на бабушку. Бабушка посмотрела на Сашку.

– Идите, спрашивайте. – Бабушка пристально и спокойно посмотрела Сашке в глаза. Она брала его на понт. В этом Васиной бабушке – знатной картежнице – не было равных.

Сашка замялся.

– Ну… – сказал он, – такое возможно.

Бабушка кивнула. Нет, до деда ему далеко. Тот так быстро не покупался. Бабушка вспомнила Сашкиного деда. Мужик был – что надо. Бабушка и не знала, что дед Сашки умер. Если бы не попугаиха – и не узнала бы. Никто не сказал.

Бабушка шмякнула перед мальчишками тарелку с пышками и села пить кофе. Мальчишки уплетали пышки, а бабушка вспоминала. Они не разговаривали с Сашкиным дедом последние два года – после того, как бабушка обыграла его в шахматы. Играли на коньяк. Три месяца. Бабушка выиграла. Сашкин дед принес бутылку армянского коньяка из старых запасов и после этого слег в больницу. А еще через месяц умер. Бабушка долго себя корила, и коньяк пился тяжело – надо было поддаться или протянуть партию. Но нет. Выиграла и лишилась лучшего партнера в своей жизни. Бабушка учила играть в шахматы внука и Сашку. Но мальчишкам было неинтересно.

То, что Вася не Каспаров, бабушка поняла давно, но на Сашку надежды были. Бабушка испытала двойное разочарование, когда мальчишки, устав, схватили с шахматной доски коней и стали биться ими, как будто играли в солдатиков. С криками: «Вот тебе, вот тебе». С тех пор они играли только в «дурака». Бабушка давно заметила: у внука – фотографическая память – в нее пошел. Запоминает карты. И пытается жухлить. Но она ничего не могла с собой поделать: поддавалась Сашке, делала все, чтобы тот не переживал проигрыш. Боялась…

Оставшихся в живых птиц Вася хотел забрать домой в Москву, но Васины родители были категорически против. Друзья страдали вместе: Сашке тоже запрещали заводить домашних животных – из-за маленькой сестренки.

– У тебя хоть понятно почему, – жаловался другу Вася, – а у меня ни животных, ни сестренки. Совершенно непонятно.

– Это они специально сестренку завели, – выдавал собственную версию Сашка. – Я папу уже уговорил на собаку, оставалось только маму уговорить. А она взяла и родила эту…

Пришло время возвращаться домой. Вася уезжать не хотел – Сашка оставался на даче еще на неделю.

– Что я там буду делать? – кричал Вася.

– На массаж ходить, к школе готовиться, – объяснила Васина мама.

– У меня там даже домашних животных нет! – возмущался Вася.

– Ничего, через неделю приедет Сашка.

Вася с Сашкой были соседями и по дому.

– Ну ладно, – сквозь зубы согласился Вася.

На массаж, прописанный врачом во избежание сколиоза, надо было ходить в медицинский центр. Вася ерзал на столе – ему было скучно лежать вниз головой и расслабляться.

– Вася, лежи спокойно, – призывала мама.

Массажистка посмотрела на пациента, ушла в другой кабинет, принесла банку и плюхнула ее на массажный стол перед Васиным носом.

– Кто это? – испугался Вася.

– Фу, какая гадость, – сказала мама.

– Это не гадость, это пиявки, – ответила массажистка.

После этого Вася очень полюбил ходить на массаж. Маме тоже стало легче – у нее было сорок минут на то, чтобы сбегать в аптеку и в магазин. Каждый раз массажистка тетя Ира рассказывала Васе про пиявок. Он смотрел на банку и слушал. Прибегавшая из магазина мама, слушая эти рассказы, закатывала глаза и содрогалась.

– А где у них голова, а где хвост? – спрашивал Вася.

– Голова там, где тонко. А хвост – где толсто, – отвечала тетя Ира.

– А как они передвигаются?

– У них присоски. Они присасываются. Так крепко, что не отдерешь.

– А зачем они?

– Они лечебные. Их ставят на больное место.

– А на шишку можно?

– Можно.

– И что будет?

– Шишка пройдет.

– А на голову можно ставить?

– Можно. Тогда голова пройдет.

– А как они лечат?

– У них есть три челюсти, они кусают и сосут кровь. Пиявками еще в древности лечили.

– Знаю, знаю. Дуремар ими лечил.

Мама вздыхала и убегала в аптеку.

После одного из сеансов Вася вышел из кабинета, крепко обняв банку.

– Пиявочки мои дорогие, мои золотые, – напевал мальчик.

В банке сидели три пиявки.

– Что это? – ужаснулась мама.

– Это пиявки. Мои. Домашние, – радостно объявил сын.

– И что с ними делать? – испугалась мама.

– Я у тети Иры все узнал. Я умею за ними ухаживать.

По дороге домой Вася рассказывал маме об уходе за домашними пиявками.

– Им нужно менять воду. Только нельзя наливать обычную, из-под крана. Тетя Ира говорит, что так пиявок убивают после того, как они укусят. Под кран – и все, пиявка мертвая. Ты же будешь на заправке? Попроси там дистиллированную воду. Она пиявкам нравится. Или ту, которую мы пьем. Из бутылок.

– А кормить я их своей кровью буду? – невесело уточнила мама.

– Нет, зачем? Ты им глюкозу купишь. Они глюкозу едят. В таблетках. И еще им нужна другая крышка. Чтобы они дышать могли. Возьмешь шило и сделаешь дырки. Еще они не любят света. Им лучше в темноте жить.

Мама зашла в аптеку и купила глюкозу. Сделала шилом дырки. Поменяла воду. Было решено, что пиявки будут жить в Васиной комнате под столом. Уже вечером мама лежала на диване и смотрела телевизор. Вася никак не мог заснуть – все проверял, как там его пиявки.

– Васенька, ложись уже, – попросила мама. – У меня так голова болит, просто раскалывается.

Василий кивнул и ушел в комнату. Он подошел к лежащей маме тихо. В руках держал открытую банку и пытался отколупнуть от стенки присосавшуюся пиявку.

– Ты что делаешь? – испугалась мама.

– Лежи спокойно. Больно не будет, – ответил мальчик, – они, прежде чем кровь высосать, обезболивающее тебе впрыснут. Я тебе ее на голову поставлю. Да отлепляйся ты уже! – сказал он пиявке.

– Нет, не надо! – замахала руками мама.

– Ну что ты как маленькая! Тетя Ира по сто штук за день ставит. И ничего, никто не жалуется. А я тебе всего одну. Кстати, где у нас бинт?

– Зачем тебе?

– Голову надо забинтовать. Тетя Ира сказала, что кровь несколько дней из головы будет идти.

– Вася!!! Оставь пиявок в покое! – закричала мама. – Иди уже спать. Голова у меня прошла.

– Надо же, – удивился мальчик, – быстро действует. Я ее еще не достал.

Сеансы массажа продолжались. Тетя Ира продолжала рассказывать о пиявках. Вася внимательно слушал и на практике проверял услышанное. Так, тетя Ира рассказала, что пиявки очень метеозависимы. То есть очень на погоду реагируют.

– Как моя мама, – кивнул Вася, – она как пиявка. Тоже реагирует.

Придя домой, Вася устраивал пиявкам смерчи, раскручивая банку, и дождь, подставляя их под душ. Мама в принципе была рада – сын был занят, обложен энциклопедиями, в которых вычитывал новые сведения о пиявках, чтобы поделиться знаниями с тетей Ирой. Воду в банке мальчик менял сам, сам же их кормил. Мама даже смирилась с такими мирными домашними животными.

Однажды ночью мама проснулась от того, что по квартире ходил папа.

– Ты чего не спишь? – спросила она.

– Слышишь звук? – сказал папа. – Не пойму, что это.

Папа вообще плохо спал. Его беспокоили форточки, скрипящие двери, сквозняки, лунный свет из окна, комары… Никому, кроме папы, все это спать не мешало. Мама вообще не удивлялась, когда просыпалась ночью и не видела рядом папы – наверняка пошел проверять, закрыта ли дверь. Впрочем, папины фобии были даже полезны – когда Вася был маленьким, папа вставал по ночам и укачивал сына. Когда Вася подрос, папа водил его ночью в туалет.

– Ты все равно не спишь, – говорила мама и поворачивалась на другой бок.

Только на этот раз папа бродил по квартире слишком долго. Он открыл и закрыл форточки, проверил дверь, поставил антикомариное устройство (хотя комаров давно уже не было).

– Я ничего не слышу, – сказала мама.

– Как не слышишь? Послушай! – настаивал папа.

Мама прислушалась. Никаких звуков.

– Может, тебе капель накапать или таблетку дать снотворную? – предложила мама.

– Да я точно слышал! Я же не сумасшедший!

– Конечно, не сумасшедший. Ложись.

Папа лег. Только мама начала засыпать, как папа ее растолкал.

– Вот опять! Этот звук! Послушай.

Мама не хотела спорить и села в кровати. Ничего. Ни единого звука.

– Может, соседи? – предположила мама. Ей очень хотелось спать. – Или все-таки дать таблетку?

– Нет, я узнаю, что это за звук! – решительно сказал папа и отправился бродить по квартире.

– Как хочешь, – сонно сказала мама и опять попыталась уснуть.

Она уже уснула, но папа ее опять разбудил.

– Что это? – гневно спросил он.

– Где? – не поняла мама.

– Там, у Васи в комнате.

– А что там?

– Там под столом в банке что-то. Оно и издает звуки.

– А… это пиявки. Мы разве тебе не говорили?

– Кто?

– Пиявки. Медицинские. Ира подарила.

– Какая Ира? – Папа уже не шептал, а говорил в полный голос.

– Массажистка, – устало начала объяснять мама. – Мы ходим на массаж. Ира занимается гирудотерапией. Подарила Васе пиявок. Они глюкозой питаются. Ты был на работе, поздно вернулся, вот мы и забыли тебе сказать. Ложись.

– Я не понял. – Папа ложиться не собирался. – Васе ставят пиявок? А почему они у него под столом? Так надо?

– Нет. Васе массаж делают. А пиявки под столом живут. Вася же хотел домашних животных.

– Какой ужас! Дурдом, – схватился за голову папа. – В доме пиявки. А почему они чпокают? Я стоял и слушал. Точно, они.

– К дождю. Или к перемене погоды, – сказала мама. Она очень хотела спать.

– К какому дождю? – почти закричал папа. – При чем тут дождь?

– Метеозависимость.

– У кого? – закричал папа.

– У пиявок. Они все чувствуют. Если прыгают, дождь завтра будет. Или похолодает.

– Они не прыгают, – сердито сказал папа. – Они чпокают.

– Ну и пусть чпокают. Тебе жалко, что ли?

– Они мне спать мешают!

– Никому не мешают, а ему мешают… – рассердилась мама.

Папа еще долго кричал о том, что пиявки в доме – это ненормально. Мама с усилием открывала глаза и делала вид, что слушает.

– Тогда давай купим собаку, – сказала мама.

– Какую собаку? – испугался папа.

– Ну вместо пиявок. Вася же просит животное. Не нравятся чпокающие пиявки, давай купим писающую и лаящую собаку. Будешь с ней в шесть утра гулять.

Мама знала, что нельзя так поступать с папой. Но ей очень хотелось спать. Папа обиделся, еще немного попыхтел и вроде бы уснул.

Утром мама проснулась от крика.

– А-а-а-а! – орал папа. – Убери их!

Папа тоже проснулся не по доброй воле, а от взгляда. Открыл глаза и увидел перед собой то ли червяка, то ли гусеницу. Вася держал банку прямо перед папиным носом и ждал, когда тот проснется.

– Не кричи, – строго проговорил Вася. – Они не любят громких звуков.

– А я не люблю пиявок! – закричал папа.

– Что вы орете? – спросила разбуженная мама.

– Папа, у тебя что-нибудь болит? – ласково поинтересовался Вася.

– Голова у меня болит! – закричал папа. – Я всю ночь не спал. Глаз уже дергается.

– Отлично! – обрадовался Вася.

– Что значит – отлично? – не понял папа.

– Ничего. Все нормально, – объяснила мама. – Он тебе сейчас пиявку на глаз поставит.

– Что? – закричал как резаный папа. – Куда поставит? Кого?

– Или на голову, – добавила мама. – Они от бессонницы тоже помогают.

Папа выскочил из постели как ужаленный и закрылся в ванной.

– Облом, – сказал Вася. – Мама, зачем ты ему рассказала? Надо было неожиданно!

– Ага, а потом у него инфаркт будет. От твоей неожиданности, – ответила мама.

Папа все утро был напряженный. Даже чашку с чаем уронил и ошпарился. И быстро убежал на работу.

– Они ему не понравились, – огорчился Вася.

– Он просто боится, – стала успокаивать сына мама. – Ты же знаешь, он даже пчел боится. И жуков.

– Надо им воду поменять. – Вася подошел к раковине.

Тетя Ира научила его менять воду – сливать, подставляя крышку. На всякий случай. Чтобы пиявки в раковину не уплыли. Но одна пиявка все-таки шмякнулась в раковину. Вася пытался ее взять и положить обратно в банку, но пиявка присосалась к раковине и не отдиралась.

– Мама, мама, помоги мне! – закричал Вася.

Мама боролась сама с собой – либо взять пиявку в руки, либо потом успокаивать рыдающего ребенка, в том случае если пиявка уплывет в водопровод. Взять было проще.

– Ты бери там, где у нее хвост, – посоветовал мальчик.

– Откуда я знаю, где у нее хвост?

Мама нервничала, поэтому кричала. Наконец ей удалось отодрать пиявку от раковины.

– Давай банку! – велела мама.

Но пиявка присосалась к пальцу и не собиралась вытряхиваться.

– Ай! Она меня укусила! – закричала мама.

– Здорово! – обрадовался Вася. – И что ты чувствуешь?

– Больно! – кричала мама.

– Не может быть, – авторитетно заявил мальчик. – Тетя Ира сказала, что это совсем не больно.

– А мне больно! – кричала мама и дергала рукой.

Наконец пиявка свалилась в банку.

– Испугалась, бедненькая? – ласково спросил Вася.

– Конечно, испугалась, – ответила растроганная мама.

– Да я не тебя, я пиявку спрашиваю, – сказал ребенок.

У мамы из пальца шла кровь. Когда вечером с работы пришел папа, мама сказала, что он должен помыть посуду – она не может, у нее палец перебинтован.

– Ты порезалась? – спросил папа.

– Пиявку из раковины доставала, – ответила мама.

Папа от ужаса перемыл всю посуду, включая сковородки.

На следующий день мама показала палец тете Ире.

– Вот. Если ты не расскажешь ему что-нибудь безобидное, он рано или поздно захочет их накормить моей кровью.

Тетя Ира кивнула.

– А ты знаешь, что пиявки любят слушать музыку?! – спросила Ира у Васи.

– А какую? – радостно спросил Вася.

Мама сделала тете Ире строгое лицо.

– Им нравится классическая музыка и джаз, – сказала тетя Ира.

Мама удовлетворенно кивнула.

Вася всю дорогу до дома решал, что поставить послушать пиявкам. Он перебрал все диски и врубал музыку на полную мощность.

– Мама, они танцуют! – радостно сообщал Вася.

С дачи приехал Сашка. Они договорились встретиться в парке.

– Я подарю Сашке пиявку, – сказал Вася.

– Только сам ее будешь отлеплять, – ответила мама.

Вася достал маленькую бутылку с питьевой водой и посадил туда одну пиявку. Подарок вместе с упаковкой глюкозы торжественно вручил другу.

На следующий день Сашка пиявку вернул.

– Мама не разрешила, – грустно сказал Сашка.

– Почему? – спросил Вася.

– Сам не знаю. Я ведь хотел как лучше. Сестра кричала, я ей пиявку показал. А она еще больше кричать стала. А потом я хотел ей на живот ее поставить – мама говорила, что у сестренки живот болит, а тут мама пришла и так закричала, что у меня в ушах зазвенело. А потом еще подзатыльник отвесила. Вот. Забирай.

– Хочешь, я буду тебе на улицу ее приносить? – предложил Вася. – Это будет твоя пиявка, только она жить у меня будет.

– Хочу! – обрадовался Сашка. – А что они еще делают?

– Они музыку любят.

– Круто! А какую?

– Классическую и еще какую-то. Я забыл, как называется.

– А на мобильном телефоне любят?

– Не знаю. Давай проверим?

Мальчики приложили к бутылке телефон.

– Ничего, – сказал Сашка.

– Ничего, – подтвердил Вася.

– Наверное, не слышат, – сказал Сашка. – Давай сами споем.

Мальчики поставили бутылку, отвинтили крышку и по очереди стали петь, точнее, орать песни, приложив рот к горлышку:

– Жили у бабуси два веселых гуся! Облака, белокрылые лошадки!

– Осторожно! Она ползет! Не проглоти ее! – закричал Вася.

– А что будет, если проглотишь? – спросил Сашка.

– Не знаю.

– Надо узнать.

– А как?

– Надо, чтобы кто-нибудь ее проглотил.

– Кто?

– Ну, например, Боря.

Боря был местной бездомной собакой, которую кормили жильцы дома. Боря жил в подвале, страдал как минимум второй степенью ожирения и в еде был разборчив.

– Ага, так ты его и заставишь! – сказал Вася. – А вдруг она горькая?

– А мы пиявку замаскируем, – предложил Сашка. – Давай ее в шоколадку запихнем. Шоколад сладкий. Он не заметит.

– Жалко, – сказал Вася.

– Кого? – не понял Сашка.

– Шоколадку и пиявку. Слушай, я подумал, что не надо пиявку есть. Мы же не знаем самого главного!

– Чего? – удивился Сашка.

– Чего-чего… как они размножаются, вот чего.

– Слушай, это лучше не узнавать, – сказал серьезно Сашка. – Поверь мне, только хуже будет. Вот моя мама размножилась сестрой, и я теперь мучаюсь.

– Но они же не человеки, а пиявки, – не сдавался Вася.

– Сам узнавай про размножение. А я буду им устраивать землетрясения, торнадо и смерчи. Интересно, выживут?

Вечером мама легла в постель и наткнулась на что-то круглое и теплое.

– А-а-а-а! – выскочила из кровати мама.

Она сдернула одеяло и увидела банку с пиявками.

– Вася! – закричала мама. – Что здесь делают пиявки? Убери их сейчас же.

– Мама, ты должна их высидеть, – сказал Вася.

– Что я должна сделать?

– Высидеть. Ты же мама. А это могут сделать только мамы. У них же, бедненьких, нет мамы. Ты их высидишь, и они пиявочек родят.

– Они же не цыплята, а я не курица!

– Логично, – согласился ребенок. – Но вдруг получится? Понимаешь, я не знаю, как они размножаются, и должен испробовать все способы.

– Я тоже не знаю, как они размножаются, но только не высиживанием. Забери банку немедленно! И вообще, открой энциклопедию и прочитай.

– Я читал, там нет об этом, – грустно сказал Вася.

– Посмотри в другой.

– Слушай, а можно, я тебе померю банку?

– Куда померяешь?

– На живот. Может быть, они из живота родятся, как дети?

– Вася! – закричала мама. Потом она подумала немножко и сказала: – Вспомнила, пиявки, по идее, икринки должны откладывать. Как рыбы. Где-нибудь в торфе или иле, не знаю. В общем, в болоте. А у нас домашнего болота нет, так что пусть живут втроем. Без потомства.

– Мама, без потомства – это не жизнь, – заявил Вася.

– О Господи! – воскликнула мама.

Вася поделился своей проблемой с Сашкой.

– Да болото устроить – не проблема, – сказал друг. – Но я все-таки против потомства. Оно только ест и кричит. А я – памперсы подавай.

– А как устроить болото? – спросил Вася.

– Давай земли в парке нароем, водой из пруда зальем, и пусть себе гниет.

– Здорово! – восхитился Вася. – А где будет болото?

– В ведре. У сестры этих ведер – полно. Зачем ей? Она же еще даже не ползает. Мы одно возьмем, она даже не заметит.

Мальчики нарыли земли, залили водой из пруда и принесли домой к Васе – гнить. Вася поставил ведро под раковину, за тазом с моющими средствами, целлофановыми пакетами и банками. Это ему Сашка посоветовал – спрятать понадежнее, чтобы мама не нашла. А то точно выбросит.

Прошло несколько дней, и Вася с Сашкой забыли про пиявок и болото – они устраивали гонки на велосипедах по секундомеру. Прошло много дней, если уж быть честными.

– Чем пахнет, не пойму? – спрашивала мама, заходя на кухню.

Она уже помыла холодильник, выбросила сгнивший лук из ящика, перебрала картошку, отмыла все полки в шкафу, а запах все равно стоял.

– Чем пахнет? – спросил папа, когда вернулся с работы и сел ужинать. – У нас кто-то умер и разложился?

– Сама не знаю. Уже все помыла, – пожала плечами мама. – Может, канализация или от соседей?

– Ты точно везде смотрела?

– Точно.

– Но так же невозможно жить!

Папа встал из-за стола и сам стал заглядывать во все углы. Обнюхал холодильник, ящики, но так и не определил источник запаха. Они с мамой обнюхали ванную и все комнаты. Мама перемыла полы во всем доме. Все равно пахло.

– Что ж такое? – возмущался папа.

Мама от отчаяния забрызгала всю квартиру освежителем воздуха с запахом розы. От этого папа чуть сознание не потерял.

– Что ты сделала? Тут же задохнуться можно!

В квартире стоял аромат стухшей в вазе воды. Папа открыл все окна настежь – проветривать. Мама сидела, закутавшись в плед, и стучала зубами.

– Может, хватит? – спросила она. – Я замерзла.

– Не хватит, – ответил папа.

Когда папа закрывал окна, он ударился о подоконник и так расцарапал себе руку оконной рамой, что маме пришлось вылезти из пледа и бежать за зеленкой. Одной рукой она держала папину руку, чтобы он не дергался, а другой – бутылек с зеленкой. Естественно, папа закричал «Ой, ой, больно!» и дернул рукой. Естественно, мама разлила зеленку на ковер.

– Что же это такое? – закричала она.

– Мамочка, – вышел из комнаты закутанный в одеяло Вася, – это болото.

Он смотрел, как родители бегают по квартире – нюхают, заливают все освежителем воздуха… Он держался до последнего. Но папина рана и залитый зеленкой ковер были уже слишком. Вася решил признаться – хуже уже не будет.

– Какое болото? – спросила мама.

– Для пиявок. Чтобы они потомство принесли. Ты же сама сказала, что они в болоте размножаются. Вот я и сделал болото. Оно уже готово. Там, под раковиной.

– Я же там смотрела, там ничего нет, – охнула мама.

– Просто я хорошо его спрятал, – сказал Вася.

Он вытащил детское ведерко – источник запаха.

– Какой ужас! – Мама зажала нос рукой.

– Это нам ужас, а пиявкам понравилось бы, – грустно сказал Вася. Он знал, что мама ведро выбросит.

– Надо это выбросить. Вынести на улицу.

– Да… не будет у меня потомства… не понянчу я маленьких пиявочек… – горевал Вася.

Началась учеба. Вася потерял интерес к пиявкам, зато заинтересовался девочками. С дачи позвонила бабушка:

– Васенька, спроси у учительницы, вам в класс не нужен попугай? Вместе с клеткой. А то он у меня замерзнет здесь, на даче.

– Хорошо, спрошу, – пообещал Вася. – Мама, спроси у учительницы про попугая. А почему он один? Куда второй делся?

– Улетел, – сказала бабушка.

– Что делать с попугаем? – спросила мама папу. – В школу его точно не возьмут.

– Может, тоже отпустить полетать? – предложил папа.

– А Васе что скажем?

Папа пожал плечами. Бабушка позвонила на следующий день и сказала, что спрашивать про попугая не надо. Птица не пережила первых заморозков и окочурилась. Бабушка при этом утверждала, что клетка стояла в ее комнате, где было натоплено. И совершенно непонятно, почему бабушка от холода не окочурилась, а птица превратилась в хладный трупик. Мама, когда услышала эту историю, поежилась. Смерть птички ее совершенно не удивила. Мама вспомнила, как любит спать бабушка и как в детстве приучала спать маму. Окна настежь, холод собачий и теплое одеяло. Если высунуть ногу – нога тут же становилась синей. Просто у бедного попугая одеяла не было.

– И в кого он так любит животных? – спросил папа, когда они с мамой пили чай вечером.

– В бабушку, – ответила мама.

Жизненный план

Наташа была милым беспроблемным ребенком, милой очаровательной девочкой, милой девушкой. Жила в Иванове с матерью, Галиной Ивановной, которой не доставляла никаких хлопот – ходила в музыкальную школу, училась на одни пятерки, вышивала на пяльцах. У Галины Ивановны душа за дочь не болела, даже не екала. Никто не сомневался в счастливом и понятном Наташином будущем. Даже соседки по подъезду не сомневались. Наоборот, завидовали – дал же Бог такую покладистую дочку. Наташа должна была окончить школу с золотой медалью, поступить в пед, выйти замуж за хорошего паренька, поработать в школе, а потом, после родов, сидеть дома на хозяйстве. Да, родить Наташа должна была непременно двоих детей – мальчика и девочку. Мальчика – для мужа, для гордости, а девочку – для себя, для души.

Все так и складывалось. Наташа твердо шла на золотую медаль, готовилась к поступлению и в перерывах вышивала крестиком сложных картинных лебедей. То, что ее дочка-одиннадцатиклассница беременна, Галина Ивановна заметила, когда Наташа была уже на седьмом месяце. И то, когда заметила, не поверила своим глазам. Дочь всегда была крупненькой и на аппетит не жаловалась. Была бы Наташа как Наташа, если бы не живот и походка. Так же сидит, вышивает, уроки делает.

– Наташенька, а ты не беременна, случайно? – спросила ласково Галина Ивановна за ужином, все еще надеясь, что ей почудилось, привиделось, показалось…

Наташа спокойно кивнула. Галина Ивановна охнула.

– И давно?

– Семь месяцев.

Галина Ивановна молчала, лихорадочно соображая, что теперь делать и что еще срочно надо выяснить.

– А как же так получилось? – спросила она и машинально положила буханку хлеба вместо хлебницы в холодильник.

Наташа пожала плечами.

Галина Ивановна от переживаний достала хлеб из холодильника, нарезала весь батон и опять убрала в холодильник.

– А кто отец? – выдавила она наконец.

Наташа опять пожала плечами.

– Ты не знаешь? – охнула Галина Ивановна в ужасе, что кандидат на отцовство не один.

– Знаю, но он не будет отцом, – пояснила дочь.

– Как это? – спросила Галина Ивановна.

Потрясение начисто отбило у нее способность думать. Как будто она не знает, как это бывает.

– И что теперь делать? – Галина Ивановна опять достала из холодильника хлеб и гадала, куда его деть.

Наташа молчала.

– А ты точно знаешь? Ты уверена? Ты же… в общем… ни токсикоза, ничего… – Галина Ивановна начала потихоньку возмущаться.

– Уверена. Я была у врача. – Наташа отвечала спокойно, как будто рассказывала про контрольную в школе.

– А почему ты мне ничего не сказала? – закричала уже истерично Галина Ивановна. – Кто он? Скажи мне! Мы его найдем, и он на тебе женится. Почему ты молчала?

Наташа по-прежнему не реагировала.

– А как же теперь школа и институт? – опять охнула Галина Ивановна. – Как же так получилось? Что же делать?

Они еще долго сидели на кухне. Галина Ивановна сбегала с соседу и попросила налить ей водки в чайную чашку. Да там, у соседа в прихожей, и выпила. Сосед молча налил еще.

Наташа призналась, что сама узнала о собственной беременности не сразу – уже большой срок был. Отец ребенка? Нет, Галина Ивановна его не знает. Не из школы. В подробности «происшедшего», которые так интересовали мать, Наташа не вдавалась. Сказала, что «случайно», «в гостях», «сама не поняла как».

Галина Ивановна в тот вечер много плакала, еще два раза бегала к соседу, который выдал ей початую бутылку водки, чтобы «два раза не вставать», и посоветовал закусывать. Тогда же, вечером, она приняла решение найти этого «папашу» – хотя чего искать, Наташа сказала адрес, – и заставить его жениться на Наташе. Хотя – почему заставить? Галина Ивановна была уверена, что он и так женится. Просто дочка побоялась его об этом попросить. Еще она твердо решила, что Наташа окончит школу, поступит в пед, и все будет, как задумано. А она, Галина Ивановна, жизнь на это положит.

Утром Галина Ивановна никуда не пошла – голова раскалывалась. Спасибо соседу – принес бутылку, в которой плескалось на дне. Но Галине Ивановне хватило. А к вечеру она решилась. Оделась, накрасилась, заскочила к соседу – глотнуть для храбрости – и пошла по адресу, чтобы поговорить с мальчиком, его родителями. Решить, как будут воспитывать будущего ребенка.

– Ничего, никуда он не денется, – браво сказала дочери Галина Ивановна.

Наташа оторвалась от пялец с очередным лебедем и посмотрела на нее коровьими глазами – покорными, равнодушными, в обрамлении длинных, но редких ресниц.

Ближе к дому потенциальных родственников у Галины Ивановны начали трястись коленки. Голова была гулкая и дурная от страшных мыслей – а вдруг он уголовник, а вдруг алкоголик?

Галина Ивановна слабой рукой позвонила в дверь. Открыл ей маленький грязный мальчик и тут же скрылся в недрах грязной квартиры. Галина Ивановна вошла и застыла.

– Есть кто дома? – спросила она громко.

Из кухни выглянула женщина в халате – одутловатая, со спитым лицом – и скрылась в кухне. Галина Ивановна на полусогнутых ногах пошла за женщиной.

– Здравствуйте, меня зовут… – начала Галина Ивановна.

Женщина плеснула в стакан водки, помешала варево на плите, поковырялась в пепельнице, нашла бычок и со смаком затянулась.

Галина Ивановна только хотела открыть рот, чтобы что-то сказать, как на кухню вошел мужчина. Женщина поставила перед ним бутылку, стакан и шмякнула тарелку.

– Здравствуйте, я по поводу дочери, – обратилась к нему Галина Ивановна.

– Пить будешь? – спросил мужчина.

– Нет, нет, спасибо.

– Чё надо-то?

– Я хотела с вами поговорить… Дело в том, что моя дочь… она беременна…

– И чё?

– Понимаете, отец ребенка – ваш сын.

– Кто сказал?

– Она сказала.

– Так, может, не он? Может, она еще с кем-то нагуляла?

– Да как вы можете такое говорить?

– Сучка не захочет, кобель не вскочит. Сама виновата.

– Но… – Галина Ивановна начала заикаться.

– Ты, я погляжу, образованная баба. Так вот слушай – у меня старший на зоне срок мотает и младший только с малолетки вышел. Так что решай сама – нужен тебе такой зятек? Бабок нет. Да и были бы – не дал. А будешь в суд подавать на алименты, так я с тобой по-другому поговорю. Мне терять нечего.

Галина Ивановна встала из-за стола и, пошатываясь, побрела к двери. Как добежала до дома – не помнила. Уже на лестничной клетке повернула не к себе, а к соседу. Тот открыл сразу, как будто ждал.

– Хватит тебе, – сказал сосед, – ты ж не пьешь. Что случилось-то?

– Случилось, – ответила Галина Ивановна.

Сосед впустил ее в квартиру, налил водки.

– Дочка беременная, а они такие странные. Угрожали. Уголовники они, что ли? Сказали, что дочь сама виновата. А если в суд пойду, то убьют, – скороговоркой, на выдохе после глотка сказала она.

Сосед налил еще водки. Выпили, помолчали. Галина Ивановна встала и пошла домой. Сосед налил себе еще и молча выпил.

Наташа родила здорового хорошенького мальчика. Назвали Тимофеем. Галина Ивановна плохо помнила события следующих недель, месяцев… Обнаружила она себя сидящей с Тимочкой на руках, глядя на укладывающую вещи в чемодан Наташу.

Наташа умудрилась, хоть и без медали, окончить школу и собиралась в Москву – поступать в пед. Тимочка оставался с бабушкой. Когда они успели это решить? Галина Ивановна не помнила, не осознала, надеялась, что проснется – и все будет как раньше: Наташа – ее беспроблемная девочка, будущая медалистка и учительница – сидит и вышивает лебедей.

Наташа уехала, как сгинула. Из редких телефонных созвонов Галина Ивановна узнавала, что дочь поступила в пед, учится без четверок, стала старостой группы.

Галина Ивановна воспитывала Тимочку. Он был покладистым, беспроблемным мальчиком, только замкнутым. Хотя Наташа тоже была не очень общительной. Наташа вышивала, Тимочка рисовал. Усеивал мелкими непонятными фигурками лист, не оставляя ни единого свободного клочка бумаги. Галина Ивановна пыталась понять, что рисует внук – то ли люди, то ли танки… Одно было понятно – страсть к миниатюре он унаследовал от матери. Наташа клала стежки, Тимочка – линии. У Галины Ивановны аж в глазах рябило. Так и жили.

Наташа уже училась на четвертом курсе, когда Галина Ивановна стала получать от нее денежные переводы. Не крупные суммы, но и не маленькие. Тогда впервые она позвонила дочери сама, хотя обычно звонила Наташа.

– Наташа, откуда деньги? – спросила Галина Ивановна.

– Получила? – уточнила Наташа.

– Да, все в порядке. Ты на работу устроилась?

– Ты купи Тимочке что-нибудь, – сказала Наташа, уходя от ответа.

– А кем ты работаешь? А учебе это не мешает? – не отставала Галина Ивановна.

Наташа скупо, без подробностей, которые живо интересовали Галину Ивановну, рассказала, что познакомилась с мужчиной, живет с ним, деньги – его.

– А вы давно встречаетесь? А кто он? – Галина Ивановна пыталась выжать из дочери дополнительную информацию.

Наташа не ответила. Сказала, что мужчина – Дима – хороший, не женат, детей нет.

Галина Ивановна сначала обрадовалась и размечталась – Наташа вывернула на запланированный жизненный путь. По вечерам Галина Ивановна представляла, как Наташа с Димой приедут знакомиться, как сыграют свадьбу, как заберут Тимочку, как внук будет учиться в московской школе и поступит в московский институт…

Наташа приехала летом. Навезла бесполезных подарков – вещей для Тимочки. Обувь оказалась мала, а одежда слишком велика.

– Позвонила бы, я бы тебе размеры сказала, – расстроилась Галина Ивановна.

– Ничего, другие купим, – ответила Наташа, но Галина Ивановна заметила, что дочь тоже расстроилась.

Наташа прожила неделю, пытаясь привыкнуть к сыну. Тимочке этого времени не хватило, а Наташе оказалось много. Мальчик подходил к маме, только если бабушка настаивала, а Наташа устала от безуспешных попыток поговорить, накормить и поиграть с сыном.

Наташа уехала, сообщив, что замуж пока не собирается и Тимочку забрать не может. Тоже пока. Мол, Дима привык к налаженному ритму и быту и не готов что-то менять.

Галина Ивановна, проводив дочь, сходила к соседу за водкой. Давно не ходила, а тут ноги сами повели. Сосед, не задав ни одного вопроса, налил ей в чайную чашку.

Тимочка спал, а Галина Ивановна думала о Наташе, Тимочке и неизвестном ей Диме. После первой чашки водки она оправдала и дочь, и ее мужчину. После второй твердо решила поехать в Москву и поговорить с Димой и Наташей начистоту – выяснить планы и виды на будущее. Допивая третью чашку, Галина Ивановна расплакалась, признаваясь самой себе, что никуда она не поедет, что дочь будет жить так, как считает нужным Дима, а Тимочка останется на ней.

За Тимочку она стала волноваться. На улице, на людях он был спокойным, тихим. Дома же мог расплакаться из-за пустяка. И плакал горько, и успокоиться долго не мог. Не кричал, не капризничал, просто плакал.

– Ну что за плакса-вакса растет? – пыталась пошутить Галина Ивановна. Но внук смотрел на нее такими больными, страдающими глазами, что она осекалась. – Успокойся, пожалуйста, успокойся, – просила она.

– Я не могу, не могу, – отвечал мальчик.

– Ну давай вытрем слезки, попей водички, – просила Галина Ивановна, подмешивая в воду валерьянки.

Тимочка изо всех сил крепился – вытирал глазки, пил водичку, но успокоиться не мог.

– Ну все? Все прошло? – спрашивала Галина Ивановна, прижимая и качая внука.

– Везде прошло, только здесь не прошло, – отвечал серьезно он и показывал в середину груди.

– Ну что там такое? Болит?

– Нет, не болит. Плачет… Сжимает и плачет.

– Бедный ты мой. Ничего, ничего, сейчас пройдет…

Наташа приезжала на праздники. Привозила подарки. Галина Ивановна больше не расспрашивала дочь о планах, а та не делилась. Тимочка сначала спрашивал – останется ли мама с ними, а потом перестал.

– Он плачет часто, – сказала как-то Галина Ивановна дочери.

– Почему? – удивилась Наташа.

– Не знаю.

– Все дети плачут…

– Нет, он по-другому плачет. Как будто у него горе.

– Не выдумывай. Какое горе? Нормальный, здоровый мальчик.

– Да, да, конечно. Но все-таки… Ему мама нужна.

– Так многие живут. Ничего, вырастают. Ты же ему не чужой человек. Родная бабушка. Зато я вам помогать могу. А так – на что бы жили? Заберу, как только смогу. Я же приезжаю, в конце концов.

Наташа уезжала, а Галина Ивановна шла к соседу. Не пила. Просто сидела и рассказывала, что привезла дочь, что сказала, чего не сказала… Как будто сама с собой разговаривала, потому что сосед молчал.

Галина Ивановна по-женски и матерински понимала: дочь – молодая, надо устраивать свою жизнь. Живет с мужчиной в его квартире, не замужем, ни на что не имеет права. Куда ребенка тащить? Но и обида на дочь, необъяснимая, горькая, не уходила – не нужен ей сын. Ошиблась и пошла дальше. Не было бы сына, не было бы проблем. Наташа никогда бы в этом не призналась, но Галина Ивановна чувствовала, что для дочери ребенок в тягость. Даже эти три-четыре, семь дней – в тягость. Не хочет она его, не любит, не принимает.

Галина Ивановна ошибалась. Сильно ошибалась. Наташа лихорадочно думала. Каждый день, каждую ночь. Прокручивала в голове варианты, вела диалоги, спорила, доказывала. Фотографии Тимочки – несколько штук – она хранила в обычном конверте. Хотела поставить в рамочку, но не решилась. Доставала фото редко. Смотрела и даже плакать не могла от боли. Гладила фото, разговаривала с ним, объясняла, рассказывала, как прошел день, что за этот день она надумала… Тимочка-младенец, только научившийся держать головку, смотрел с фотографии. Наташе казалось, что иногда он улыбается, иногда хмурится. С собой фото она не носила – боялась. Чего боялась? В один из приездов она сфотографировала сына на мобильный телефон. Было удобно – она могла разговаривать с Тимой где угодно – в метро, маршрутке, автобусе.

– С кем ты переписываешься? – спросил однажды Дима.

– Ни с кем, – испуганно ответила Наташа.

Если она забывала телефон, то всегда возвращалась.

– Ты от кого-то ждешь звонка? – удивился Дима. Они ехали в гости, и Наташа уже по дороге вспомнила про телефон. Вышла из вагона и сказала, что вернется.

– От мамы. Должна звонить, – соврала она.

Она и себе не могла объяснить, почему боится, прячется… Дима знал, что у нее есть сын.

Только один раз Наташа спросила у Димы, можно ли когда-нибудь, не сейчас, попозже, но в принципе, возможно ли, чтобы Тима жил с ними.

– Поживем – увидим, – ответил Дима.

Он не сказал «нет». Объяснил, что просто привык к такой жизни, что они с Наташей еще слишком мало живут, а забирать ребенка, потом его отправлять назад никому не нужно. В первую очередь ребенку. Он не хочет быть «дядей», а хочет быть «папой». Дима говорил все правильно, все верно. Наташа соглашалась – да, все так. Но поняла и главное – она ничего не решает. Все зависят от Димы – и она, и Тима. Тогда Наташа решила родить от Димы ребенка. Стать не просто любовницей, а матерью, а там, глядишь, и женой. Дима никуда не денется – где один ребенок, там и двое. Она заберет Тимочку, и они будут жить все вместе.

Дима женился на Наташе, когда узнал, что она беременна. Беременность была тяжелая, но Наташа держалась. К матери она приехала уже с животом и кольцом на пальце.

– Ты стала толстая, – сказал Тимочка и отказался идти обнимать и целовать маму.

– У тебя скоро будет братик, – сказала сыну Наташа.

– Нет, Тимочка, – оборвала дочь Галина Ивановна, – у твоей мамы будет другой ребенок.

Наташа обиделась и, плача, уехала на следующий день. Галина Ивановна от обиды проплакала еще сутки.

– Она нас вычеркнула, – объясняла Галина Ивановна соседу, – мы ей не нужны! Ладно я, но зачем так с Тимочкой? Чего она ждала? Что я обрадуюсь? Она ведь меня даже с этим Димой не познакомила… Я что – кривая, косая? Ей за меня стыдно? Как так можно? Как? Деньги она привезла… Как будто мне от нее деньги нужны… Тимочке мать нужна, а не шмотки. А что дальше делать? Я же уже не девочка. На сколько меня еще хватит? А Тимочка? Он же все понимает. Все. Не дурак. Да и чего тут понимать – у мамы новый муж и ребенок новый. А Тима ей не нужен… За что мне такое? Что я не так сделала? Все ведь ради нее. Все.

Ночью, когда Галина Ивановна, накапав себе валокордина, пыталась уснуть, к ней в комнату пришел внук.

– Ты что не спишь? – испугалась она.

– Бабушка, – Тима подошел и присел на кровать, – я тебя никогда не брошу.

Сказал так серьезно, что Галина Ивановна опять расплакалась. Она отвела внука в кровать и гладила его по спинке, пока он засыпал.

– А мама за что меня не любит? – спросил мальчик.

– Что ты придумал? Любит она тебя, конечно. Только у нее там работа, дела. Она же приезжает, вон сколько всего тебе привозит!

– А ей на работе не разрешают меня забрать?

– Что ты такое говоришь? Все ей разрешают. Как только сможет, так и заберет. Она же не сможет с тобой дома сидеть. А что тебе там одному делать? Спи давай.

– А она кого слушается?

– Как это?

– Ну вот я тебя слушаюсь, а мама – кого?

– Начальника, наверное. А что?

– Надо, чтобы ей начальник велел меня забрать. Она его послушается.

– Спи, все будет хорошо. Ты вырастешь, сам куда захочешь, туда и поедешь.

– Нет, я тебя не брошу!

– Я буду старенькая. Тебе со мной будет скучно.

– Ладно, тогда мы вместе будем ездить.

– Будем, Тимочка, будем. Засыпай скорее.

Наташа тяжело родила мальчика. Что было дальше – помнила с трудом. Стояла у окна и думала: забирать ребенка или отказаться? Всерьез думала. Долго. Несколько дней. Из объяснений врача она практически ничего не поняла. Врач, устав, сказала просто: «Водянка мозга».

Мальчик лежал в кювезе. Огромная, вытянутая огурцом голова и маленькое тельце. Наташе казалось, что эту голову он никогда не оторвет от кроватки. Ни-ког-да. А если и попытается встать, то голова перевесит. И что сказать Диме? Что родила урода?

Наташа не плакала. Думала, что в жизни все так несправедливо. Тимочка, которого она не хотела, родился здоровенький. А этот мальчик, которого она хотела изо всех сил, вон какой.

– Знаете, у таких детишек много серого вещества. Еще увидите – вырастет академиком, – слышала Наташа слова врача и думала: отказываться от ребенка или нет?

Дима не думал ни секунды. Наташа даже не успела у него спросить – что будем делать? И хорошо, что не успела. Вечером, когда их с мальчиком, которого пока никак не звали, Дима привез домой, Наташа позвонила маме.

– Мам, я пока не смогу приезжать, – сказала она. Хотела рассказать про мальчика, но не решилась.

– Я так и подумала, – ответила Галина Ивановна и положила трубку.

Через семь лет Наташа была уже совсем другой. Мечта Галины Ивановны сбылась – дочь выполнила «жизненный план». Ухоженная, приятная молодая женщина. Хорошая жена и мать. Сын – Толичка – нормальный, обычный мальчик. Врачи, лекарства, обследования сделали свое дело. В школу пошел – хорошую. Гиперактивный – ну, сейчас все дети такие. Может просто так, без повода, ударить одноклассника. Но мальчишки всегда дерутся. Не очень хорошо учится, но тоже понять можно – болеет часто. Зато Наташа с ним занимается, уроки делает – не то, что другие мамы. Мальчик ругается, обзывается – наверное, подцепил у кого-то. Мама-то приличная, воспитанная женщина.

Для Наташи эти семь лет были одним непрекращающимся кошмаром. Она была уверена: ее Бог наказал за то, что она оставила Тимочку. Домой она приезжала редко – не могла смотреть на сына. Да и сын ее не воспринимал. Мама? Какая мама? Забрать его в Москву она не могла – все силы уходили на Толика. Наташа понимала, что Толик никогда не будет нормальным. Ни-ког-да. Он будет выглядеть нормальным, если она будет рядом и вовремя даст лекарство. Она пыталась объяснить это матери, но Галина Ивановна не поняла, не захотела понимать.

– Пока я жива, Тимочка будет со мной, – сказала она дочери. – Свою вину за то, что тебя такой вырастила, я уже искупила.

С Димой у Наташи отношений уже не было никаких. Они были связаны только Толиком. Дима винил в болезни сына Наташу. Она бросила старшего сына, родила больного младшего. И бросила бы этого тоже. Наплевала бы так же, как наплевала на мать и Тимочку. Все это Дима сказал ей давно, практически сразу после рождения Толика. Наташа задохнулась от таких слов.

Все эти семь лет Наташа знала только одно чувство – ненависть. Жила с ним. Она ненавидела мужа и Толика. Ненавидела врачей и учителей. Ненавидела людей на улице, продавцов в магазине. Ненавидела себя, мать и Тимочку. Ненавидела утра, дни и вечера. Ненавидела готовить, убирать. Свою квартиру ненавидела.

«Я не виновата. Так получилось. Я не хотела, чтобы так все было», – убеждала Наташа саму себя.

Тимочку в Москву привез сосед-алкоголик. Наташа открыла дверь и сползла по дверному косяку.

– Галина Ивановна, мама твоя, умерла, – сказал сосед, – похоронили. Тебе она велела не звонить.

Наташа заплакала. Сосед уехал. Тимочка так и стоял в прихожей. Наташа плакала тихо, без истерики, но слезы лились и лились. «Мама… Что теперь делать? Тимочка такой большой… Толю надо из школы забирать… Дима придет с работы… мама… мама умерла… что теперь делать?…» – думала она.

Толю она пошла забирать, не видя дороги, не соображая, что делает. «На автомате». Точно так же привела его домой и усадила детей обедать. Помыла посуду, села и вдруг поняла, что в квартире тихо. Непривычно тихо. Толик не кричит, ничего не требует. Она зашла в комнату и увидела, как Тимочка играет с Толиком, а Толик светится от счастья и гладит брата по руке. Наташа вернулась на кухню. Слезы продолжали течь, она уже и не пыталась успокоиться. Вечером пришел Дима.

– Мама умерла, – сказала Наташа, – Тимочка здесь.

Дима ничего не сказал. Встал из-за стола и ушел. Наташа опять заплакала.

Из детской доносились смех и голоса – двух мальчиков и мужчины.

Женщина на отдыхе

Настина мама поехала отдыхать. Казалось бы, ничего удивительного. Но Настя нервно курила. Чтобы понять причины Настиного волнения, надо было знать ее маму – Ольгу Владимировну.

Последний раз Ольга Владимировна была за границей десять лет назад. В Греции. Ездила на экскурсии, пила кофе… Зачем ей понадобилось забираться на какую-то гору, где был водружен греческий флаг, так и осталось загадкой. Но Ольга Владимировна залезла и села там под флагом. Сама она потом уверяла, что только оттуда открывался удивительный вид. Опять же, непонятно, зачем ей понадобилось национальное полотнище – на память, что ли? Она, видимо, считала, что везти в качестве сувенира тарелки, кружки или магниты на холодильник – мелко. А флаг – самое оно. Когда она раскачивала флагшток, внизу стояли три полицейские машины, а блюститель порядка вежливо предлагал мадам спуститься. Но мадам по-гречески не понимала. Постепенно под горой стали собираться люди, а флаг никак не снимался. Когда же наконец ей удалось сорвать полотнище, радости не было предела. Размахивая флагом, она начала петь: «Мы красные кавалеристы, и про нас…» Народ слушал внимательно и даже аплодировал.

Ольга Владимировна решила, что на горе она все видела и надо слезать, но только тут вспомнила, что очень боится высоты. Когда вверх – не боится, а когда вниз – то очень. Полицейский тем временем продолжал призывать мадам спуститься или озвучить свои требования. Ольга Владимировна жестами пыталась ему объяснить, что слезть была бы рада, но никак не может – страшно, поэтому не мог бы милый полицейский вызвать пожарную машину с лестницей и снять ее? Грек полицейский стоял, вытирая пот со лба, и никак не мог понять, что пытается ему объяснить эта сумасшедшая туристка. Он понял, что слезать она не собирается. Но что означают эти выкрики «И-у-и-у, пых-пых» и странные пассы руками? Через некоторое время Ольга Владимировна устала изображать пожарную машину и села передохнуть. В этот момент полицейский пришел к выводу, что делать нечего – придется вызывать пожарную машину, чтобы снять эту дамочку, которая сидит себе преспокойненько и плевать на всех хочет.

Когда Ольга Владимировна увидела пожарную машину, то подумала, что она – прирожденная актриса: так хорошо все объяснила, что даже грек ее понял. Вот она – сила искусства.

С горы ее сняли. От такой радости – Ольга Владимировна к тому времени очень хотела в туалет, пить и есть – она подарила греку полицейскому снятый флаг и расцеловала его в обе щеки. Несчастный грек пожалел, что не вызвал «скорую». Ольгу Владимировну отвезли в участок – ведь та гора оказалась важным стратегическим объектом, и захотеть туда залезть мог только шпион или разведчик. В участке у мадам, которая, надо признать, выглядела прилично и была похожа совсем не на хулиганку, а на красивую брюнетку, попросили документы. Документов, конечно же, не было. К счастью, мадам вспомнила, в каком отеле она остановилась, и несчастный полицейский, снявший ее с горы, отправил в отель помощника – выяснить, значится ли в списках такая туристка, и привезти русскоговорящего гида, ответственного за группу.

Гид тем временем на двух языках кляла и материла эту Ольгу, которая оторвалась от группы и непонятно, ждать ее или не ждать. Туристы, большей частью мужчины, требовали Олюшку подождать, потому как нехорошо бросать ее одну в незнакомом городе. Активно возражали против ожидания женщины. Через сорок минут бурных дебатов автобус тронулся в сторону гостиницы. В холле злую и уставшую женщину-гида, которая мечтала о туалете и стакане воды, встретил полицейский и попросил проехать с ним. Туристы тут же заинтересовались происходящим и обступили полицейского и гидшу, которую засыпали следующими вопросами: что случилось, что она украла, на сколько ее посадят, состоится ли в этом случае завтрашняя экскурсия, суровое ли правосудие в Греции, как заказать виски в номер, как сказать по-гречески «пиво», сколько завтра будет градусов и наденут ли на нее наручники?

Надо сказать, что Ольга Владимировна была не равнодушна к грекам давно. Точнее, они не равнодушны к ней. Во всяком случае, Настя помнила, что, когда она была маленькая, один грек предлагал ее маме руку и сердце. Ольга Владимировна ответила отказом. Тогда грек схватил Настю под мышки, прижал к сердцу и сказал, что готов удочерить девочку. Ольга Владимировна замуж по-прежнему не хотела. Тогда грек, сверкая глазами, заявил, что если Ольга немедленно не пойдет под венец, как делают все нормальные женщины, то девочку, то есть Настю, он ей не отдаст. Ольга Владимировна ответила, чтобы тот не молол чушь. Но грек, демонстрируя оскал, заявил, что он Настю похитит, спрячет и отдаст только после того, как Ольга приползет к нему на коленях, умоляя взять ее в жены.

– Да забирай, – легко согласилась Ольга Владимировна, – хоть на все лето.

Настя кивнула – мол, согласна. Ей очень понравилась идея похищения, потому что когда мама «похищала» ее из школы, это означало, что они едут отдыхать, наплевав на учебу.

Влюбленный грек от такого поворота событий несколько опешил. О Насте к тому моменту он знал следующее – если этот ребенок что-то хочет, то нужно дать это что-то немедленно, иначе всем будет плохо. Потому что ребенок станет орать, капризничать, валяться по полу, ныть и так далее.

– Ну так что? – спросила Ольга Владимировна. – Забираешь?

– Нет, – выдохнул грек.

– А жаль, – честно призналась она. – У меня бы голова не болела, куда девать ребенка на каникулы.

Так нет ничего удивительного в том, что Ольга Владимировна в полицейском участке наповал сразила следователя, который должен был выяснить причины ее поступка. Когда в участке появилась гид, следователь посмотрел на нее почти с ненавистью – ведь они с этой прекрасной русской Ольгой собирались отправиться в ближайшую таверну и ждали гида исключительно из бюрократических соображений – бумажки заполнить.

– Она самая прекрасная женщина, которую я видел в жизни! – воскликнул по-гречески следователь. – Переведите, пожалуйста, – попросил он гида.

– Это обязательно? – вспыхнула та.

– Да, обязательно, – ответил грек, с обожанием глядя на Ольгу Владимировну.

Гид сквозь зубы начала переводить.

– Да поняла я, поняла, – оборвала ее Ольга Владимировна.

Гид надеялась, что эту чокнутую бабу хотя бы оштрафуют, поэтому когда она увидела, как следователь, обняв задержанную за талию, выводит ее на улицу, открывая и придерживая двери, то возмутилась до глубины души.

Настя не знала, что у ее матери было с греком в оставшиеся от поездки дни, но на автобус, который вез туристов в аэропорт, Ольга Владимировна, естественно, опоздала. Всего на десять минут. Гид решила ее не ждать – больше из вредности, чем из опасений, что самолет улетит без туристов.

Остальные члены группы собрались в автобусе за пятнадцать минут до назначенного времени. Ольга Владимировна же просто пила кофе в соседнем кафе. Но отъехавший автобус ее даже обрадовал – она никогда не любила общественный транспорт и коллективное вытаскивание чемоданов. Она поступила так, как и должна была в этой ситуации, – позвонила следователю и сообщила, что ее бросили на произвол судьбы. Следователь не мог допустить, чтобы его прекрасная Ольга расстраивалась и… В общем, в аэропорт Ольга Владимировна приехала быстрее автобуса. Следователь, чтобы у красавицы русской не осталось плохих воспоминаний о Греции, завалил ее кофе, сувенирами и сладостями. Когда в зал отлета вошла гид, она почти не удивилась, увидев разъяренного полицейского, который собирался оштрафовать ее за грубое отношение к русским туристам, хотя такого правонарушения не существовало в природе. Русские туристы совершенно не собирались расходиться и обступили полицейского и гида. Их интересовало, почему Ольга приехала на машине, а они на автобусе, всем ли перед отлетом дают бесплатные сувениры или только Ольге, что будет гиду за такое отношение, почему их привезли так рано, а также принимают ли здесь в магазине доллары и где туалет.

Спустя года два Ольга Владимировна опять попросила отправить ее отдохнуть. Очень просила. Клялась дочери, что все будет в порядке, что она уже немолодая и ни на какие горы не полезет, в участок не попадет и «ничего такого» делать не будет. И выпросила. Ольге Владимировне был куплен тур на Кипр. Настя поехала ее провожать в аэропорт, чтобы хотя бы вылет проконтролировать. В аэропорту Ольгу Владимировну как подменили – она стала сиять улыбкой, кокетничать. В общем, душой она была уже на Кипре. Чтобы как-то ее угомонить и дотянуть время – Ольга Владимировна требовала подать трап немедленно, – сели в кафе. Настя выпила кофе, а Ольга Владимировна сказала, что для полного, полнейшего счастья ей не хватает только пятидесяти граммов коньяку. Чтобы родительница была счастлива, Настя поставила ей бокал. Наконец пора было идти на регистрацию. Ольга Владимировна от коньяка буквально расцвела – сверкала глазами, зубами и обнаженным декольте. Собственно, на декольте молодой пограничник и среагировал. Вообще-то все мужчины, которые попадались Ольге Владимировне на жизненном пути, так реагировали на ее пятый размер бюста. Пограничник улыбнулся, Ольга Владимировна улыбнулась ему в ответ. Он спросил, куда такая женщина летит. Женщина кокетливо повела плечом и доложила, что на Кипр. Пограничник поинтересовался, не везет ли такая женщина запрещенные к провозу предметы. Женщина промолчала, потому что соображала, что может относиться к запрещенным предметам, и зачем-то стала поглядывать на собственную сумку. Пограничник, все еще улыбаясь, задал вопрос, что случилось и почему женщина побледнела и занервничала. В сумке у Ольги Владимировны лежали книги – Чейз и Шолом-Алейхем. За Чейза она была спокойна, а вот насчет Алейхема сомневалась. Ей вспомнилось, как совсем недавно – да это и было недавно – она в этом же аэропорту провожала свою подругу, уезжающую в Израиль на ПМЖ. И подруге, писательнице, не дали провезти ее собственные рукописи. Ольга Владимировна оценила обстановку и решила в случае чего спасаться чувством юмора.

«Случаем чего» стал совершенно невинный вопрос пограничника, что за книжки читает женщина, обладающая таким декольте? Декольте его интересовало больше, чем ответ.

– В книгах шифры, – ответила Ольга Владимировна серьезно. – А наркотики в чемодане. Друзья попросили провезти.

Пограничник нервно хохотнул и продолжал лыбиться. И тут как назло мимо проходил пассажир с собакой – немецкой овчаркой. Овчарка, естественно, была в наморднике и на поводке, но, узрев Ольгу Владимировну, дернулась и начала неистово лаять.

Дело в том, что Ольга Владимировна, помимо высоты, боялась собак. Собак даже больше, чем высоты. И особенно овчарок – она хорошо помнила, как одна такая ее однажды покусала. Собаки, надо сказать, отвечали Ольге Владимировне взаимностью и по совершенно непонятным причинам начинали ее облаивать. Даже болонки захлебывались лаем при одном ее виде. Одна, подъездная, так просто на спину падала и лапами начинала сучить в истерике. Потом, правда, случайно выяснилось, что Ольга Владимировна каждый раз тайком от хозяйки наступала несчастному животному на ногу.

В общем, Ольга Владимировна, заметив овчарку, вскрикнула и чуть не повисла на шее пограничника. Овчарка рвалась с поводка. Пограничник перестал улыбаться и начал думать. Он решил, что раз собака – овчарка, значит, должна реагировать на наркотики. Логика размышлений была понятна только ему самому. Сняв с себя женщину, пограничник попросил ее пройти с ним. В маленькой комнатке без окон Ольга Владимировна поняла, что все серьезно, и быстро предъявила книги и рассказала, что боится собак. Однако личного досмотра и перетряхивания багажа она все равно не избежала и на Кипр, конечно же, не улетела.

А потом ей сделали операцию и запретили появляться на солнце. Ольга Владимировна чуть не плакала – она хотела именно на солнце. Жаркое. Палящее. Но Насте было спокойно – родительница сидела за городом, людей вокруг не было, риск попадания в историю сводился к нулю.

Настя давно не была на даче, ограничиваясь телефонными звонками. А тут – хорошая погода, и она поехала.

Прямо посреди участка рядом с домом стояла… кладбищенская оградка. Красивая, кованая.

– Что это? – Настя бросила пакеты и села прямо на траву.

– А, это? Рабочие напутали. Я хотела беседку поставить, – весело ответила Ольга Владимировна. – Не волнуйся, скоро уберут. Хотя, может, и не надо?… Мне вообще два понедельника осталось, а я так и не увидела море.

Тут Насте совсем поплохело.

– Что ты такое говоришь? Ты себя плохо чувствуешь?

– Нет, только тут стала ногу приволакивать. Правую. Нет, левую, – вздохнула Ольга Владимировна.

– Давай я тебя к врачу отвезу.

– Нет, не надо. Вот море бы мне помогло. И нога бы прошла.

Тогда-то Настя и решила отправить мать отдыхать – в осенний нежаркий сезон, куда-нибудь на Север.

– Хочешь в Прибалтику? – спросила Настя.

– Нет, хочу в Турцию, – ответила Ольга Владимировна.

– Почему? – удивилась Настя.

– Потому что там кофе и нарды, – ответила Ольга Владимировна, – а у меня есть пенсия за полгода. Понимаешь?

– Мама, пообещай, что не будешь играть на деньги!

– Какая же ты зануда! Могут быть у старой женщины какие-то слабости?

– Я тебя отправлю, если ты пообещаешь мне не играть в азартные игры.

– Что в твоем понимании азарт?

Настя закатила глаза. Когда оплачивала тур – в турагентстве ее заверили, что это самый скучный, самый тоскливый отель для пенсионеров, – она вспоминала эмоциональные заверения Ольги Владимировны, которая кричала: «Да мне уже шестой десяток! Я же не девочка! Да кому я нужна? Да на что я способна?»

Перед поездкой Настя провела инструктаж:

– Мама, в аэропортах теперь нужно снимать обувь. Не удивляйся. Могут обыскать – это нормально.

– А кто обыскивает? Мужчины?

– Женщины.

– Нет, тогда я не согласна.

– Мама, умоляю, не шути с пограничниками. И курить там теперь нельзя. Да, и еще – не выходи замуж, не уплывай в открытое море, не купайся по ночам в бассейне, не дергай никого под водой за ноги, не заводи случайных знакомств и вообще веди себя прилично.

– А это как? Что же мне там делать?

– Мама!!!

Последний раз она позвонила из самолета – села, все в порядке. Было одиннадцать утра.

Часов в шесть Настя набрала ее номер – телефон был отключен. В десять – отключен.

Настя перебирала возможные варианты – выключила в самолете и забыла пин-код, уронила, потеряла.

В одиннадцать Ольга Владимировна должна была быть в гостинице. Настя позвонила и попросила проверить по спискам – женщины с такой фамилией в числе проживающих не значилось. В двенадцать– то же самое. Настя лихорадочно искала телефоны посольства и консульства.

– Не волнуйся, – сказал Настин муж. – Сейчас все происшествия с русскими туристами за рубежом попадают на ленты информационных агентств. Так что мы узнаем. Надо следить за новостями.

Ночью на мобильный раздался звонок – судя по номеру, из Турции. Настя спросонья нажала не на ту кнопку и так и не поняла, откуда звонили. Ей снились кошмары – мама в полиции, ей дали право на один звонок, она позвонила единственной дочери, а та…

В семь утра Настя подскочила и стала названивать в отель. Ее соединили.

– Как ты меня нашла? – удивилась Ольга Владимировна.

– Мама!!! Ты как? Где ты была?

– Устала как собака, в два часа ночи приехала. И телефон не работает.

Настя понеслась в офис МТС и выяснила, что у Ольги Владимировны, оказывается, нет роуминга. Все думали, что есть, а оказалось, что нет. Трем менеджерам Настя рассказывала о своей маме, женщине в возрасте, с больным сердцем и высоким давлением. Умоляла подключить ей телефон. Менеджеры ответили, что не имеют права – подключить может только владелец телефона с паспортом. Настя предлагала свой паспорт, паспорт мужа и паспорта всех друзей и знакомых, гарантийное письмо, что оплатит все счета. «Извините, – ответили ей, – распоряжение службы безопасности. Не можем». Настя поклялась мамой и сыном, что с ними у службы безопасности проблем не будет, но без толку.

Она позвонила в отель – все было вроде бы в порядке. К концу второй недели, перед тем как встречать Ольгу Владимировну в аэропорту, Настя поехала в салон – в отросших корнях появилась седина.

Мать она не узнала. Ей навстречу шла загорелая, изрядно похудевшая женщина, щедро обвешанная золотом. Золото было везде – на руках, в ушах, на шее тремя слоями. Разве что в носу не висело.

– Мамочка… – ахнула Настя.

– Ну, как я? – кокетливо поинтересовалась Ольга Владимировна.

– Вы ограбили банк? – спросил Настин муж.

– Ты нашла богатого любовника? – высказала предположение Настя.

Дело в том, что из соображений безопасности Настя перед вылетом проверила наличность. Денег Ольге Владимировне должно было хватить на экскурсии, сувениры, но никак не на золотую цепь толщиной с канат.

– Банк я не грабила и любовника не заводила, – фыркнула Ольга Владимировна. – Но версию про любовника буду считать комплиментом.

– Мама, скажи, что ты сделала и что тебе за это будет, – потребовала Настя.

– Спокойно. Все цацки получены честно. И вообще, давайте доедем до дома, я вам там все расскажу.

Выяснилось следующее. Сначала Ольга Владимировна познакомилась с Михой из Мюнхена – бывшим россиянином, женатым на немке. Михе было лет сорок, и, несмотря на разницу в возрасте, он влюбился в Ольгу Владимировну до потери пульса.

– Мы сидели с ним, кофе пили, в нарды играли. Ну соскучился мужик по нормальному базару, бывает, – рассказывала Ольга Владимировна.

– Слушай, ты странно стала выражаться, – заметила Настя.

– А, это я Миху вспомнила…

Так вот сидели они, ничего такого не делали, а тут появилась Михина жена-немка и давай с ним по-немецки скандалить.

– А потом она стала в меня пальцем тыкать и рявкать, – продолжила Ольга Владимировна. – Ну я и не выдержала. Она еще, зараза, длинная и тощая. За волосы не оттаскаешь – не допрыгнешь. Так я и дала ей головой в переносицу.

– О Господи, мама!.. Она же могла полицию вызвать!

– Да она и побежала вызвать. Только ее Миха остановил. Зато потом вся немецкая группа меня за километр обходила, они рядом со мной даже лежак не занимали. Мне хорошо – удобно.

– А Миха? – спросил Настин муж.

– А что Миха? У него там бизнес и имущество, а здесь – ничего. Ну в любви клялся, в гости звал.

– Так драгоценности от него?

– Нет, конечно. От Эльдара.

После того, как уехал Миха со своей немкой, Ольга Владимировна заскучала и от нечего делать пошла в местный ювелирный магазинчик посмотреть сережки. Хозяином магазина оказался Эльдар, имевший, помимо магазина, жену-турчанку и любовницу-украинку.

– Оля, иди сюда, поговорим, – кричал Эльдар.

Любовница-украинка, работавшая в магазине Эльдара, приносила им кофе, и Эльдар рассказывал Ольге Владимировне о детстве, проведенном в Азербайджане, жене-турчанке и любовнице, без которой жизни нет. Ольга Владимировна клялась, что не она предложила Эльдару сыграть в карты. Но все следующие дни они не разговаривали, а играли. В «очко». Эльдар забросил дела магазина и караулил свою партнершу у входа в павильон.

– Эльдарчик, может, хватит? – просила Ольга Владимировна. – Я же тебя как ребенка обыгрываю.

– Нет! – восклицал разгоряченный Эльдар. – Еще один раз. Еще один – и все!

Играли сначала на интерес, потом на кофе и сигареты, потом на вино и сладости. Вскоре Ольга Владимировна полностью решила проблему сувениров, которые хотела привезти близким.

– Все, Эльдар, хватит, – в конце концов решительно заявила она.

– Нет! Прошу тебя! Только сегодня! Ставлю… ставлю… – Эльдар посмотрел на потолок, загибая пальцы и нервно подпрыгивая. – Ставлю… свой магазин! – выпалил он.

– Как скажешь, – пожала плечами Ольга Владимировна.

Эльдар не знал, что его новая знакомая считала «очко» пацанской игрой, отдавая предпочтение покеру. Когда речь шла о картах, эмоциональная Ольга Владимировна превращалась в холодную глыбу.

Магазин Эльдар проиграл. Он обхватил руками голову и тихо застонал. К нему подскочила любовница-украинка:

– Эльдарчик, что с тобой? Голова болит?

– Уйди, – тихо сказал Эльдар и с ужасом посмотрел на Ольгу Владимировну, которая уже примеряла колечко.

– Да не волнуйся ты так! – сказала Ольга Владимировна. – Не буду я у тебя магазин забирать. Хороший ты парень, Эльдар. Запомни, никогда не играй в карты. Способностей у тебя нет и чутья тоже. Да и считаешь ты плоховато. А вот скидку – процентов семьдесят – ты мне сделаешь. Договорились?

Эльдар закивал головой, как китайский болванчик. Так что все золотые украшения обошлись Ольге Владимировне в смешную сумму.

– Скажи честно, ты мухлевала? – спросила Настя.

– Нет, не пришлось. Он действительно плохо считал, – ответила Ольга Владимировна. – Ну вот видите, все в порядке, я вела себя прилично. Я тут подумала, что неплохо бы съездить в Израиль.

– Почему в Израиль? – ахнула Настя.

– Мне там есть, где развернуться, – потерла руки Ольга Владимировна. – Помню, был у меня в молодости друг, Йося… А Лева? Какой мужик! А про Сему я вам не рассказывала?

– Мама!!!

Приживалка

Люська давно перестала задавать вопросы. А зачем? Чтобы услышать правду? В этом-то и была проблема. Люська совсем не была уверена в том, что правда ей нужна.

Ей было лет десять. Она читала рассказ, заданный в школе, и встретила незнакомое слово.

– Теть Тамар, а кто такая приживалка? – спросила она.

– Это человек, который не родной, но живет в семье, – объяснила тетка.

Люська кивнула, дочитала рассказ, пересказала, как было задано, и забыла. Но ночью проснулась, подскочила в кровати. Она – приживалка. Оказывается, вот как это называется. Отвратительное, мерзкое, глупое, жестокое слово. Нельзя так людей называть.

Люська расплакалась. В прочитанном рассказе девочку-приживалку обижали, заставляли делать всю грязную работу, не любили и унижали. Люська, сравнив себя с героиней, нашла много параллелей. Ее тоже обижают, заставляют мыть полы, не любят и унижают.

Люська зарыдала. Теперь она поняла. Все поняла. Она вспоминала, как тетя Тамара шлепнула ее мокрой половой тряпкой по попе за то, что она не помыла полы под кроватью. Вспомнила, как дядя Женя морщился, когда давал деньги на новое платье к школьному празднику. Вспомнила, как тетка попросила сварить суп, а она забыла – ушла к подружке и заболталась. В последний момент – тетка вот-вот должна была вернуться с работы – Люська, прибежав домой, сунула курицу в кастрюлю, не доварила, покидала плохо почищенную картошку с морковкой, пересыпала макарон, сказала, что все сделала. Тетя Тамара открыла кастрюлю, посмотрела и вылила все в унитаз.

Люська той ночью поняла – это все потому, что она приживалка. Утром в школе, когда ее одноклассница пересказывала рассказ – без эмоций, лишь бы отбубнить, – Люська смотрела на нее презрительно. Куда ей? Она же не понимает, какнужно пересказывать. Не чувствует. Не знает, каково это. С тех пор девочка стала неуправляема. Она замечала только плохое – и дома, и в школе. Особенно дома. И лелеяла это плохое, накапливая, запоминая до мелочей.

Тетя Тамара попросила погладить белье. Люська посмотрела на тетку с ненавистью. Дядя Женя попросил налить чаю – Люська шваркнула чашку на стол. Она для них прислуга. Когда поздно вечером тетя Тамара с дядей Женей сидели на кухне и шептались, Люська была уверена – говорят о ней. О том, что еще должна сделать приживалка, какую непосильную работу на нее нагрузить. Девочка их возненавидела. Убегала к подружке Галке и запоем, смакуя детали, рассказывала о нанесенных обидах. Галка пожимала плечами – что за проблемы? У нее то же самое. И хуже бывает. Она тоже и полы моет, и гладит, и суп варит – родители на работе убиваются. Приходят, еле волоча ноги от усталости. Мать тоже может и наорать, и тряпкой наподдать. Все то же самое. Что такого-то?

Люська сначала злилась на подружку – как она не понимает таких вещей? А потом стала смотреть на нее свысока – с чего ей понимать? Она-то не приживалка. Своих детей по-другому шлепают. Люська как однажды примерила этот взгляд, так с ним и ходила, доводя до истерики тетю Тамару и чуть ли не до запоя дядю Женю. Мол, что вы понимаете в этой жизни? Мне бы ваши проблемы, ваши заботы. Вы не страдаете так, как я.

Когда Люська подросла, то стала задавать вопросы: а где моя мама, почему я живу у вас, когда вы меня взяли? Тетя Тамара пыталась рассказывать так, чтобы не ранить девочку, но Люську это только раздражало.

– Люсенька, так получилось, – говорила тетя Тамара. – Твоя мама живет в другом городе. А мы тебя как увидели, так сразу полюбили.

Люська от этих сюсюканий морщилась. Сказали бы как есть. Все равно же ничего не изменишь. Она хотела только понять почему.

А в остальном девочка была реалисткой.

Когда умерла их соседка по площадке, Люська только кивнула – умерла и умерла. Тетя Тамара плакала на кухне, бегала по подъезду с опухшими глазами и пила валокордин. Люська должна была помочь тетке с организацией поминок – порезать овощи на салаты, сбегать в магазин, накрыть на стол.

– Почему я должна это делать? – пробурчала девочка.

– Люся, баба Надя с тобой маленькой сидела, она же всю жизнь… с нами… под боком… – всхлипывая, проговорила тетя Тамара. – Никогда не откажет… варенье приносила…

– Ну и что? Ее кто-то просил варенье приносить? – удивилась Люська.

– Люся, она же тебе как бабушка была, – вытирая глаза давно мокрым платком, сказала тетя Тамара.

– «Как» не считается. Она была мне не бабушкой, а соседкой. И ей все равно делать было нечего, вот и сидела со мной и варенье варила, – резко ответила Люся.

– Люсенька, разве так можно? – Тетя Тамара искренне не понимала, почему девочка такая злая.

– А что, разве не так? – закричала Люська. – Зачем эти салаты? Зачем все это? Баба Надя уже умерла. Ей уже все равно. Для кого все это? Для соседей? Кому это надо?

– Люсенька, так положено. Надо помянуть, – попыталась объяснить тетка. – Душа бабы Нади еще здесь. Она увидит, что мы ее любим, помним, и порадуется.

– Теть Тамар, ты говоришь ерунду. Это все сказки. Я в это не верю.

– Имей совесть, помоги тете и хватит спорить, – не выдержал дядя Женя.

Люська вскинула обиженно голову и принялась кромсать вареную свеклу. Тетя Тамара плакала.

Когда Галку прямо из школы увезли в больницу с аппендицитом, весь класс пошел ее проведать, скинувшись на яблоки. Все пошли, кроме Люськи.

– А ты почему не пошла? – спросила тетя Тамара.

– Зачем? – удивилась Люська.

– Она же твоя близкая подружка!

– И что? Аппендицит ей вырезали. Через неделю увидимся.

– Но ведь надо поддержать… поговорить… успокоить… – начала мямлить тетя Тамара.

– Ага, и свой аппендикс ей отдать, – хохотнула Люська. – Там и без меня полно народу. Как бараны все – сказали идти, они и пошли.

Тетя Тамара поджала губы и не ответила.

Когда их кошка родила, тетя Тамара отправила Люську раздать котят «в добрые руки». Котята сидели в большой картонной коробке. Люська, чтобы было не скучно, позвала с собой Галку. Они дошли до рынка и встали около входа. Двух котят – красивых и шустрых – забрали быстро. А еще двоих забирать не хотели.

– Может, их выбросить? – предложила замерзшая Люська, которой хотелось домой.

– Ты что? – испугалась Галка. – Они же маленькие, умрут от холода.

– Этот и так умрет. Вон какой страшный. – Люська показала на одного котенка.

– Тем более его надо отдать. О нем будут заботиться, и он вырастет.

– А давай попросим алкаша какого-нибудь. Он их утопит, – не успокаивалась Люська.

– Нет, – решительно сказала добрая Галка. – Ты иди, а я с ними постою. Не уйду, пока всех не заберут.

– А помнишь, мы по истории читали, что в древности слабых детей со скалы сбрасывали? И ничего. А тут котята. Ничего ж не будет.

– Нельзя так. Они живые!

– Ну и стой, если тебе так нравится. А я пойду.

Галка вернулась поздно вечером.

– Отдала, – выдохнула она.

Люська только пожала плечами.

Так же равнодушно она относилась и к тете Тамаре с дядей Женей. Тетка часто плакала на кухне. Люська, идя в ванную, это видела. Ну плачет – и что дальше? Поплачет и перестанет. Дядя Женя не плакал, а иногда подолгу сидел на кухне и рассматривал стоящую перед ним рюмку водки. Ну выпьет – и пойдет спать. Люська не вникала, что там у них произошло. Она всегда говорила не «у нас», а «у них». Она отдельно, а тетка с дядей – отдельно.

Девочке было четырнадцать, когда она возненавидела все, что ее окружало. И прежде всего – тетю Тамару с дядей Женей. Следом за ними в списке ненависти значились квартира, школа, город, жизнь… Раз и навсегда Люська решила, что во всех ее бедах виноваты тетя Тамара и дядя Женя. Они сломали ей жизнь. Они лишили ее будущего. Они – враги. Ведь если бы они ее не забрали, то она жила бы в другом городе, в Москве, ходила в другую школу и жила другой жизнью. А из-за них она… Так не должно было быть!

Тетю Тамару стали вызывать в школу.

– Люся хамит учителям, – жаловалась классная руководительница. – Ты ей слово, а она тебе двадцать в ответ. Как бы вам объяснить… Ее высокомерное отношение… на пустом месте…

– Да-да, я понимаю, – отвечала тетка. – Я с ней поговорю.

В тот день, когда Люське исполнилось пятнадцать, тетя Тамара с дядей Женей, вручив ей новые туфли, которые та давно просила, преподнесли сюрприз. Тетка, смущаясь, плача, улыбаясь, теребя платок, опять плача и снова улыбаясь, сообщила, что у Люськи скоро родится сестричка.

– Чего? – не поняла девочка, рассматривая туфли.

– Я беременна, – сказала тетя Тамара. – У нас будет ребенок. Девочка. – Тетка заплакала. Дядя Женя торжественно обнял жену за плечи.

– Ты же старая, – удивилась Люська. – Старые тоже рожают? А почему не видно? Потому что ты толстая? А точно старые могут рожать? Какая еще сестричка? Ты же мне не мать, а дядя Женя не отец!

Тамара убежала плакать на кухню. Женя постоял еще некоторое время, собираясь что-то сказать, но промолчал и тоже ушел на кухню.

«Пора валить отсюда», – все еще рассматривая новые туфли, сказала себе Люська.

Она живо представила, что будет дальше. А чего представлять? Галка перед глазами. У подружки недавно появился братик, и Галка погрязла в пеленках и распашонках. Ни поговорить, ни погулять после школы. Галка неслась домой, чтобы дать матери поспать. Гуляла только с коляской – позор. Нет, с ней такого не будет. Они не сделают из нее няньку. Еще чего не хватало? Что они – совсем сдурели? Какой ребенок? На кладбище скоро, а они – ребенок.

Люська засыпала, обдумывая, когда «валить», а тетя Тамара с дядей Женей шептались на кухне.

Взрослые шептались о том же, о чем думала девочка.

«Уеду в Москву, к бабке с дедом», – решила Люська.

– Может, ей в Москву уехать? Временно, – предложил дядя Женя.

– В школе последний год. Договаривались же, что поступать поедет, – ответила тетя Тамара.

– Там окончит. Еще лучше будет, – возразил дядя Женя.

Люська же давно решила, что школу как-нибудь окончит, но поступать в институт точно не станет. Работать пойдет. А так еще пять лет мучиться.

– Я за нее волнуюсь, – прошептала Тамара.

– Тебе сейчас за себя волноваться нужно, – буркнул Женя.

«Завтра позвоню бабке. Попрошу денег на билет. Если не даст, все равно уеду. Здесь не останусь», – подумала Люська и уснула.

– А помнишь, какая она маленькая была? Ангел, а не ребенок, – вздохнула Тамара.

– Маленькие детки – маленькие бедки, – ответил Женя.

– Ведь все для нее делали…

– Значит, зря. Поменьше бы носились, человеком бы выросла.

– Она ведь еще ребенок. Может, я что-то не так делала? Не так себя вела? Мало ее любила? Почему она такая выросла? Где мы недоглядели?

– Хватит, – резко оборвал жену Женя. – Не накручивай себя. Сама знаешь, делали все как надо. Да если бы не мы, вообще не знаю, что б с ней стало… Забыла, какая была ситуация? И хватит уже! Пошли спать.

«У девочки переходный возраст. Ей тяжело сейчас, а тут такие новости. Как бы чего не выдумала», – сказала сама себе Тамара.

Женя уснул, а Тамара лежала и смотрела в окно. «Надо бы встать, штору задернуть – подумала она. – Луна прямо в лицо шарашит. Огромная, мутно-красная…»

Утром Тамара набрала московский номер. Люська подслушивала.

– Да-да, хорошо, я поняла, я думала… Хорошо, да, – говорила тетка в трубку.

– Ты им звонила? – вышла из комнаты Люська.

– Да, – ответила Тамара.

– И что?

– Они уезжают.

– Ненавижу вас, ненавижу всех! Лучше б вы все умерли! – закричала Люська и, хлопнув дверью, затихла в комнате.

Тамара тяжело встала и стала собираться на работу. Хотя какая там работа? Одни мысли о Люське да о будущем ребенке.

Люська видела, что тетке плохо – беременность протекала тяжело. Тамара еле ходила – отекшая, усталая. Врачи предлагали госпитализировать – все-таки и давление, и почки, и возраст, в конце концов. Тамара отказывалась категорически. А как Люська одна?

– Люсенька, помоги мне, – просила тетка, – надо белье постельное выжать.

– Сама выжимай. Это не мое белье, – огрызалась Люська. – Я на нем не сплю!

– Как ты со мной разговариваешь? – охала Тамара. – Я же прошу помочь и пожалеть. Больше ничего.

– Как хочу, так и разговариваю, – хлопала Люська дверью.

Но больнее всего для Тамары было переносить Люськино отвращение. Однажды девочка увидела теткины ноги – с вздутыми варикозными венами шириной с карандаш.

– Ой, какие у тебя ноги страшные, – ахнула Люська. – А это у всех бывает?

– Нет, не у всех. Но во время беременности часто, – сказала Тамара.

– Тогда я ни за что рожать не буду, – заявила девочка.

Теткину непривлекательность Люська отмечала сразу.

– Ой, какая ты опухшая! – говорила девочка. – У тебя пальцы стали как сосиски. Ты такая толстая теперь! Как бомбовоз! И глаза как у китайца! Ха-ха.

Тетка, как могла, сдерживалась.

Тамара так и не решилась признаться самой себе, что девочка специально подставила ведро. Она попросила помыть полы. Люська поскандалила для вида, но ведро все-таки налила и стала елозить тряпкой по полу. Тамара прилегла отдохнуть и задремала. Проснулась, когда уже стемнело.

– Люся, – позвала она.

Дома никого не было – Женя еще на работе, Люська, видимо, убежала к Галке. Тамара встала и на ощупь пошла к выключателю – свет включить. Темнело рано. Она сделала два шага, споткнулась о ведро и упала. Упала неудачно, ударившись о табуретку. Тамара лежала на полу и боялась пошевелиться. Живот болел так, что темнело в глазах.

– Люся, ты дома? – еще раз позвала Тамара.

Как она доползла до телефона, как вызвала «скорую» – не помнила. Когда ее выносили из подъезда на носилках, ей показалось, что она видела Люську. Девочка стояла и внимательно смотрела на машину «скорой».

Сохранить беременность удалось. Врачи сказали, что только чудом не случился выкидыш. Тогда, в больнице, Тамаре и пришло в голову, что Люська специально подставила ведро ей под ноги. А может быть, все-таки случайно? От мысли, что она зря так думает про девочку, стало тошно. Но уже в следующую минуту она была уверена – Люська сделала все назло.

Та, кстати, ни разу не пришла проведать тетку. Именно в больнице Женя опять завел давний разговор:

– Ее надо отправлять.

– Надо, – не стала спорить Тамара.

– Так больше продолжаться не может.

– Не может.

– Я сам им позвоню.

– Не надо. Вот я выйду из больницы и позвоню, – предложила Тамара.

Женя тяжело вздохнул. Она хотела рассказать мужу про ведро, но промолчала. Сказала, что сама случайно упала, не хотела, чтобы муж обозлился на Люсю. Да и сомнения в ее виновности оставались. Тамара до конца так и не смогла поверить, что девочка, которую она вырастила и которую любила, на такое способна.

Когда Тамара вернулась из больницы, дома, как ни странно, было тихо и спокойно. Люська даже прибралась немного.

– Люсенька, как ты? – кинулась к ней Тамара.

Девочка дала себя обнять, но встречного движения не сделала. Только выдохнула. Тамара догадалась – Люська боялась, что ее накажут за то, что она сделала.

День прошел мирно. Вечером сели пить чай. Женя ушел смотреть телевизор, а Люська, против обыкновения, сидела и била чайной ложкой по чашке, размешивая сахар, который так и не положила.

– Теть Тамар, а бабушка с дедушкой вернулись? – наконец спросила она.

– Не знаю. Наверное. А что? – удивилась Тамара вопросу. Люська знала, что у нее в Москве есть дед с бабкой, но никогда о них не спрашивала, не интересовалась. Тамара считала, что Люська их и не помнит. Последний раз они виделись, когда девочке было лет пять.

– Ничего. Просто так, – буркнула Люська.

На следующий день Люська дождалась, когда все уйдут из дома, и набрала московский номер.

– Алле, – ответили на том конце.

Люська бросила трубку. Сумку она собрала заранее. Деньги из кошельков тетки и дяди подворовывала давно, «насобирала» крупную сумму. Она стояла и думала, потом решилась – подошла к шкатулке, которая стояла в спальне тети Тамары и дяди Жени, и вытащила деньги. Деньги были отложены на роды и приданое для малышки, о чем Люська, конечно, знала.

Она запихнула их в карман джинсов, рассмеялась и побежала вниз по лестнице.

Вечером, когда с работы пришел дядя Женя, Тамара сидела на кухне и накручивала телефонный диск.

– Люська пропала, – сказала она.

– У Галки, наверное, – пожал плечами Женя.

– Нет, я звонила.

– Тогда у кого-нибудь еще.

– Нет. Я всем позвонила. Она сбежала.

– Далеко не убежит. Без денег.

Тамара охнула и схватила шкатулку – денег не было.

– Вот мерзавка, – тихо сказал дядя Женя. – Дрянь неблагодарная. Поймаю – убью сучку.

– Не говори так! – заплакала Тамара. – Куда она могла уехать?

– В Москву. Куда же еще? К бабке с дедом.

– Точно. Но они же… А если их нет?…

– Вернется, никуда не денется. Помотается, помыкается и приползет, поджав хвост. Как она посмела взять эти деньги? Ведь знала, на что они отложены. Ничего святого для девчонки нет.

– Лишь бы с ней ничего не случилось, – всхлипнула Тамара. – Я позвоню в Москву, предупрежу, что она приедет. И в милицию надо заявить.

Московский номер молчал. А на следующий день участковый привел Люську – злую, понурую и какую-то всклокоченную.

– Ваша? – спросил участковый.

– Наша, – выдохнула Тамара. – Люсенька, деточка, ты как?

– Нормально, – буркнула Люська, вырвалась из рук участкового и пошла в свою комнату.

– Где она была? С ней все в порядке? – спросила Тамара.

– На вокзале нашли. Ночью. Хорошо, что заметили. Плакала сидела. Деньги у нее украли. Она у нас, в отделении, была.

– Спасибо вам.

Участковый ушел. Тамара зашла к Люсе.

– Люсь, зачем ты так?

– Затем. Что мне здесь делать? Я вам не нужна. Вам будет, чем заняться. Вы мне никто. У меня есть родные дед с бабкой. Я хотела уехать к ним. Деньги бы вернула. Потом. Когда работу бы нашла.

Люська говорила тихо и спокойно, и Тамаре стало по-настоящему страшно.

– Люся, зачем ты так? – только и смогла сказать она.

И даже в этот момент не посмела сказать девочке то, о чем молчала все эти годы, – она не нужна никому, кроме нее и Жени. Ни бабке, ни деду.

Тамара давно мучалась бессонницей. Спать мешали живот и мысли. Почти каждую ночь она вспоминала Татьяну.

Они с Татьяной не были близкими приятельницами. И подругами не были. Учились на одном курсе в институте. Сталкивались в столовой, на семинарах, в гостях. Тамара вышла замуж на последнем курсе. Женя был не москвич, да и Тамара не собиралась оставаться в столице. Ждали, когда она защитит диплом, чтобы уехать в Женин родной город.

На преддипломной практике Тамара оказалась вместе с Татьяной, но даже это их не сблизило. Да, общаться стали чаще, а потом, после защиты диплома, опять разошлись. Тамара с Женей уехали. Она приезжала в Москву – повидаться с друзьями, да и по работе часто приходилось. Пару раз у общей знакомой сталкивались с Татьяной.

Оказалось, Татьяна родила девочку, мужа у нее нет.

– Ты можешь стать ее крестной? – спросила Татьяна.

– Я? – удивилась Тамара. – Нет, что ты!

– Пожалуйста… Ты же крещеная… – попросила Татьяна, показывая на крестик, который носила Тамара.

– Нет, нет, я не могу. Мы же… я же…

Тамара не могла сказать прямо: «Мы не близкие подруги, я твою дочку ни разу не видела и брать на себя такую ответственность не могу».

– Понимаешь, – начала Татьяна, – я хотела попросить Янку, мою подругу, но она некрещеная, а больше некого. Это ведь только ради традиции. Ты уедешь – и все. От тебя ничего не требуется.

Татьяна упрашивала долго, и Тамара сдалась. В конце концов, они действительно были подругами, хоть и не близкими. Но не совсем чужими людьми. И если больше некому?…

Девочку, Люсю, крестили. Тамара уехала и думать забыла и о Татьяне, и о Люсе, пока ей не позвонила Елизавета Ивановна – мать Татьяны и не попросила срочно приехать. Сказала, что объяснит все при встрече.

Тамара впервые была у Татьяны дома и раньше не была знакома с Елизаветой Ивановной.

– Садитесь, – предложила Татьянина мать.

– Что-то случилось? – спросила Тамара.

– Да.

Татьяна, как объяснила Елизавета Ивановна, пропала. Точнее, не пропала – уехала. С мужчиной. Куда, не сказала. Собралась и уехала. И уже почти год ни звонка, ни письма. Люсю оставила. Кто Люсин отец – неизвестно. А у Елизаветы Ивановны здоровье уже не то и силы не те. И муж, Татьянин отец, Илья Петрович, – сердечник. Им тяжело с маленьким ребенком.

– А при чем здесь я? – удивилась Тамара.

– Но вы же крестная Люси и Танина близкая подруга. Вот я и подумала, что вы могли бы позаботиться о девочке. Временно. Пока ее мать не вернется.

– Я не знаю. У меня муж. Как он отнесется?… Я должна с ним посоветоваться. Это ведь не так просто… – Тамара удивилась, что Елизавета Ивановна считает ее близкой подругой дочери.

– Да-да, я все понимаю. Но и вы меня поймите. Я за мужем ухаживаю. А тут еще Люся. Я не двужильная. У меня и давление скачет. Не в детдом же девочку отдавать.

– Как в детдом? – испугалась Тамара. – А отца нельзя найти?

– Нет, Татьяна никогда о нем не говорила. Так что вы решили? Просто я подумала, что раз вы согласились быть крестной матерью, то понимали, какую ответственность на себя берете.

Тамара молчала. Вдруг почувствовала, что кто-то трогает ее за ногу. Она посмотрела вниз и увидела под столом маленькую девочку. Девочка была обаятельная, но какая-то неухоженная – личико грязное, платье в пятнах.

– Ой, – сказала Тамара и протянула руки, чтобы достать девочку. Та оказалась совсем легкой.

– А сколько ей? – спросила Тамара у Елизаветы Ивановны.

– Год и три месяца

Тамара удивилась. Она не очень разбиралась в детях, но было видно невооруженным глазом – девочка слишком маленькая и худенькая для своего возраста. Люся почти не говорила и плохо ходила.

– Хорошо, я ее заберу, – тут же решилась Тамара. – А как же документы и все прочее?

– Так это же временно, – успокоила ее Елизавета Ивановна. – Мы Люсю заберем сразу же, как только Илья Петрович немного поправится или Таня вернется.

– Хорошо.

Домой Тамара вернулась не одна. Она была уверена – Женя ее поймет и примет любое ее решение. Так и оказалось.

– Странные они все-таки, – единственное, что он сказал. – Отдали собственную внучку чужим людям. Она ведь тебя в первый раз в жизни видела.

– Елизавета Ивановна считает, что я близкая подруга ее дочери, – объяснила Тамара.

– Все равно странно. Если они состоятельные люди, как ты говоришь, могли бы няню нанять. Зато девочка была бы в семье.

– Откуда я знаю, какие у них обстоятельства? Елизавета Ивановна сказала, что здоровье не позволяет… Я, когда малышку увидела… Такая она неухоженная… заброшенная, что ли… И глазки грустные. Понимаешь, не могла я ее там оставить!

Тамаре было легко с Люсей. Она росла послушной, тихой и очень смышленой. К тому же очень ласковой. И когда девочка обнимала Женю, таял даже он.

Люся быстро поняла, что слезами не добьется всего того, чего может добиться лаской, и вовсю этим пользовалась. Отказа не знала ни в чем. У девочки был диатез, и шоколад был категорически запрещен. Но она залезала к дяде Жене на колени и, открыв ротик, чмокала его в щеку, как будто кусала. Тот смеялся и отламывал маленький кусочек. Люсе нравилось, когда дядя Женя подбрасывал ее вверх.

– Все, хватит, – говорил он. – Я устал.

Люся подходила к нему, крепко обнимала за ногу и смотрела снизу вверх так… После этого дядя Женя готов был подбрасывать ее, пока руки не отвалятся.

Тамара с Женей сразу договорились, что ничего не будут скрывать от Люси. Они для нее будут тетей Тамарой и дядей Женей, а не мамой и папой. Пусть Люся знает и о бабушке с дедушкой. А мама? Скажут правду – мама уехала в другой город и скоро за ней вернется.

Малышка пыталась назвать тетю Тамару мамой.

– Я не мама, я тетя, – поправляла ее Тамара, – тетя. Мама уехала.

Хотя на самом деле ей хотелось услышать от Люси «мама». Она же ее кормит, воспитывает. Разве она не мама? Но Тамара тут же себя одергивала – нельзя.

Время шло быстро. Люсе исполнилось два года. На ее день рождения позвонила Елизавета Ивановна. Тамара чувствовала, что та спешит закончить разговор, но все-таки спросила:

– Как чувствует себя Илья Петрович?

– Плохо, – ответила Елизавета Ивановна, – сердце. В больнице лежал две недели. Сейчас дома.

– А новостей от Татьяны нет?

– Есть.

Татьяна, как выяснилось, звонила родителям и просила прислать денег. Из объяснений дочери Елизавета Ивановна поняла, что та вместе со своим новым мужем живет в секте. Они строят новый мир, и им запрещены контакты с миром старым, к которому относятся родные и близкие. Деньги ей понадобились для перехода на новую ступень просветления. Елизавета Ивановна, естественно, отказала. Больше о дочери она не слышала.

– Так вы не заберете Люсю? – спросила Тамара осторожно.

– Нет, вы же понимаете, в каком мы положении… – ответила Елизавета Ивановна. – Пусть Люся еще немного у вас побудет, пока Илья Петрович окончательно не восстановился.

Вечером Тамара рассказала Жене о звонке и новостях.

– Странные они все-таки, – только и сказал он.

Когда Люсе исполнилось три года, Тамара сама позвонила Елизавете Ивановне.

– Надо что-то делать с документами, – сказала она. – Я хочу Люсю отдать в садик. И вообще, девочка непонятно чья…

– А я вам как раз собиралась звонить, – не скрывая радости, сказала Елизавета Ивановна. – Вы хотите оформить опекунство? Это возможно – Татьяна лишена родительских прав.

Люся, как ни странно, сразу приняла такое положение вещей. Есть тетя и дядя, неродные. Мама тоже есть, но неизвестно где. Есть родные бабушка с дедушкой, но к ним нельзя даже приехать. Девочка не требовала подробностей. Все было вроде бы хорошо. А потом у нее появились эта ненависть и бесконечные «почему?». Она задавала вопросы, на которые Тамара при всем желании ответить не могла. Почему родные дед с бабкой ее отдали? Почему мама уехала в другой город? Кто ее новый муж? Есть ли у них еще дети? Почему тетя Тамара с дядей Женей ее взяли? Они что, своих детей иметь не могут?

Тамара могла родить и раньше. Но все эти годы они с Женей жили в ожидании, что Люсю заберут – или мать, или бабка с дедом. Думали, что родят своего ребенка, когда Люся уедет, чтобы она не чувствовала себя ущербной или недолюбленной, чтобы все внимание и забота – только ей. Чтобы, не дай Бог, не было комплексов на всю жизнь…

Когда Люсе исполнилось пять, Елизавета Ивановна, как каждый год, позвонила с поздравлениями.

– Может, вы приедете как-нибудь? – предложила Тамара. – На Люсю посмотрите. Она уже такая большая выросла.

– Я не смогу, а вот вы приезжайте, – ответила Елизавета Ивановна.

Тамара обсудила предложение с мужем.

– Мне кажется, надо ехать. Все-таки они родные бабушка с дедушкой, – сказала Тамара. – Люся их увидит и поверит, что они настоящие и существуют на самом деле. Надо… Ради Люси…

– А если родные, то чего же они сами к нам не приедут? – Женя был настроен скептически.

– Может, дела, я не знаю. Или тяжело – люди же немолодые.

– То есть ты хочешь ехать.

– Да, хочу. А вдруг они увидят Люсю и…

– Что – и? Хочу тебе напомнить, что они ее уже видели и… Совершенно спокойно ее отдали. И ничего у них не дрогнуло. С чего ты взяла, что сейчас будет по-другому?

– Люди меняются…

– Только не такие!

– Какие – такие?

– Неужели ты до сих пор не поняла? Они эгоисты. Что твоя Татьяна – эгоистка, плевать хотела на ребенка, что дед с бабкой. Ущербные они, понимаешь? У них отсутствует та часть души, которая отвечает за родственные чувства.

– Да при чем тут родственные чувства?

– При том. Они что делают? Живут в свое удовольствие. А если есть ребенок – сама знаешь, – от всего отказаться нужно. Про себя забыть. Начисто. А они не хотят. Эгоисты.

– Я поеду, – решительно сказала Тамара.

– Как хочешь. Только без меня. Я не сдержусь, все им выскажу.

Тамара поехала. Люся, устав с дороги, в доме бабушки и дедушки, где нельзя было ничего трогать, раскапризничалась. Не хотела ни есть, ни играть. Плакала, что хочет домой к своим игрушкам. Тамара видела, что Елизавете Ивановне они в тягость. Та морщилась от детского плача и нытья, пила таблетки от головной боли. Через два часа Тамара поняла, что пора уходить. Елизавета Ивановна их не задерживала. Ей нужно было ехать в пансионат к Илье Петровичу.

– Она им не понравилась, – сказала мужу Тамара, когда они вернулись домой.

– Она что – игрушка? Или мебель? Что значит – нравится, не нравится?

– Люся раскапризничалась у них.

– Ну и что? Она устала. Имеет право.

– Такое ощущение, что они ей чужие. Люся ведь даже не похожа ни на бабушку, ни на дедушку. Ильи Петровича, кстати, не было. Не смог из пансионата приехать.

– Девочка на себя похожа. Я тебя предупреждал. Только зря промоталась и ребенка измучила.

С тех пор обе стороны ограничивались телефонными разговорами.

Люся много думала о своей семье. Только об этом и думала, если уж честно. Ей нужно было понять, почему она жила с тетей и дядей, даже неродными. Как так получилось? Объяснения тети Тамары ее не устраивали, и Люся придумала свою легенду и со временем поверила в то, что придумала.

Люся считала, что ее мама на самом деле умерла и от нее это скрывают. Ведь не могла же мать ее бросить, в самом деле! Именно поэтому ее взяла тетя Тамара, которой, как считала девочка, были нужны только деньги. Какие деньги? Большие, очень большие. Ведь ее бабушка с дедушкой очень богатые люди, и у них в Москве три квартиры, четыре машины, и все эти годы они посылали деньги тете Тамаре. Для Люси. Но тетя Тамара забирала их себе.

Только в одном Люська была права – Елизавета Ивановна и Илья Петрович действительно были состоятельными людьми. Но ни копейки Тамара от них не видела. Она не просила, они не предлагали. Тамара знала, что Елизавета Ивановна любит путешествовать, а Илья Петрович коллекционирует холодное оружие. Знала, что если попросит денег, то ей не откажут. Но унижаться и клянчить? Нет, лучше не надо. Лучше пусть помогут, когда девочка вырастет, – институтом, квартирой, работой. Это важнее.

Когда Люсе исполнилось четырнадцать, Тамара в разговоре с Елизаветой Ивановной заикнулась о будущем ее внучки.

– Пусть доучится у вас, в своей школе, – ответила Елизавета Ивановна. – А в Москву приедет поступать в вуз. Мы ей поможем.

Тамара была очень рада. Значит, она правильно рассудила, и бабка с дедом Люсю не оставят, а помогут, когда действительно нужны будут серьезные материальные вложения. С другой стороны, Люся была, мягко говоря, непростой девочкой, и деньги были нужны не в будущем, а сейчас. Нет, сейчас же.

Они жили не бедно. Не шиковали, но и на сухом хлебе не сидели. На крупные покупки копили, но все необходимое у Люси было.

Тамара заметила, что раньше Люся была равнодушна к одежде. А тут вдруг превратилась в шмоточницу. Если Тамара отказывалась покупать ей новые джинсы или юбку, девочка по два дня могла молчать и обижаться. Но даже если Тамара покупала, Люська все равно ныла – дешевка, не такое, как хотелось, ей не в чем ходить…

Тамара часто видела Люсины вещи на Галке. Сначала молчала – она в подростковом возрасте тоже менялась одеждой с подружкой. Но потом возмутилась – Люся с Галкой не менялась одеждой, а дарила ей то, что только вчера было куплено.

– Люсь, а почему твои джинсы на Гале? – спросила как-то Тамара.

– Мои джинсы, что хочу, то и делаю, – огрызнулась Люся.

– Мне казалось, ты их очень хотела, – напомнила Тамара.

– Хотела, а потом расхотела. Они мне разонравились.

– Тогда надо было сдать в магазин.

– Зачем? Галке нравятся.

– Но я не могу одевать еще и Галю!

– Тебе что, жалко? Может, Галке ходить вообще не в чем? – тут же начала скандалить Люся.

– Я только прошу, чтобы ты бережнее относилась к своим вещам и нашему семейному бюджету.

– Ой, да заберу я эти джинсы. Только отстань от меня! – закричала Люся.

Люся сидела у Галки дома и рассказывала про жадность тетки.

– Да меня мать вообще бы убила! – отозвалась Галка. – Тетя Тамара у тебя очень добрая.

– Ты ничего не понимаешь.

– А я бы с тобой местами поменялась. Ну, чтобы меня воспитывала не мать, а тетя с дядей. Да они на тебя дышать боятся.

– Ты дура, Галка. Ничего не понимаешь. Сравнила – родную мать с теткой.

– А ты к ним цепляешься из-за ерунды. Да если бы я себя так вела, меня мать избила бы и из дому вышвырнула. А с тобой цацкаются.

– Дура…

Люся схватила джинсы и выскочила из квартиры подруги. «Никто меня не понимает, – повторяла она по дороге домой. – Все идиоты, придурки».

Беременность оказалась неожиданностью для Тамары. Она уже и не думала и не мечтала о том, что у нее еще может быть ребенок. Женя был счастлив. Люся превратилась в монстра.

Женя покупал для Тамары фрукты, Люся съедала все, не оставляя ни яблочка. Она выбрасывала витамины и таблетки, но говорила, что не видела, не знает. Или врала, что таблетки упали и рассыпались, а она их только подмела и выбросила. Когда тетка просила что-то сделать, Люся делала вид, что не слышит.

– Люся, имей совесть, – просил дядя Женя. – Ты же девушка, будущая женщина, мать.

– У меня не будет детей! – орала Люська. – Никогда! – И захлопывала дверь перед носом дяди Жени.

– Люся, допрыгаешься, возьму ремень и отхожу, – грозил Женя.

Но девочка знала, что ей ничего не будет. Тетя Тамара с дядей Женей слишком хорошо помнили, что она – не родная дочь, и поэтому не позволяли себе даже подзатыльника. Только однажды Тамара не выдержала и ударила Люсю по губам. Она зашла в комнату позвать Люсю ужинать. Та, как всегда, висела на телефоне – болтала с Галкой.

– Выйди из моей комнаты, – сказала Люся.

И тут Тамара не сдержалась. Подошла, вырвала трубку, шваркнула ее об пол и залепила Люсе по губам.

– Не смей со мной так разговаривать, – заикаясь сказала Тамара.

Люся притихла. А Тамара весь вечер пила валокордин и ночью не спала – корила себя за то, что ударила бедную девочку. Ведь та ничего особенно не сказала. Всегда так говорила, и Тамара пропускала это мимо ушей. А тут вдруг на нее что-то нашло.

У Тамары был уже большой срок. Она тяжело ходила – живот огромный, да и прибавила много. Почти двадцать килограммов. Женя задерживался на работе. Тамара зашла в душ, помылась и поняла, что без помощи не может вылезти.

– Люся, Люся, – позвала Тамара.

Как ни странно, девочка откликнулась и просунула голову в дверь.

– Дай мне руку, пожалуйста, – попросила Тамара. – Помоги вылезти из ванны.

Люся подошла и протянула руку. Тамара успела перекинуть через бортик только одну ногу, когда Люся руку отпустила. Тамара от неожиданности потеряла равновесие и рухнула на пол. Люся увидела, как на белом кафельном полу появилась кровь. Тетка лежала и не двигалась. Вид крови и то, что тетка потеряла сознание, испугали ее по-настоящему. Она не думала, что все так будет. Хотела просто… просто… сделать гадость. Люська кинулась к телефону и вызвала «скорую». Тамару увезли – преждевременные роды.

С работы пришел дядя Женя, увидел в ванной следы крови и плачущую Люсю.

– Что случилось? Тебе плохо? Где Тамара?

Первое, о чем он подумал в тот момент, – Люсю изнасиловали.

– Я не хотела, чтобы так… – сказала, плача, Люся. – Я не думала, что она…

– Что? Что ты сделала?

– Тетя Тамара упала. Ее увезли в больницу. Это я виновата. Я руку вырвала.

– Что ты такое говоришь?

– У нее роды раньше времени начались, – рыдала Люся. – Врач сказал.

Женя не дослушал, выскочил и поехал в больницу. Врач подтвердил – Тамара поскользнулась в ванной и упала. Они делают все возможное.

Женя вернулся домой. Люся уже вытерла кровь, но продолжала плакать. И тут у него сдали нервы. Со всего маху он залепил Люське пощечину – от бессилия, злости и непонимания – почему эта девочка, которую они любили, как родную, так себя ведет, так поступает. Люся ойкнула и схватилась за щеку, продолжая тихонько плакать.

Тамара родила девочку – маленькую, худенькую. Правда, они с Женей хотели мальчика – помощника, опору. Но после случившегося было уже все равно – главное, что ребенок здоров.

Уже перед самой выпиской из роддома Тамара передала мужу записку: «Я боюсь, что Люся что-нибудь сделает с девочкой». Женя прочел записку, сел на лавку и стал думать. А чего думать? Он боялся того же. Вообще не знал, чего ожидать от Люси. «Ее надо отправить в Москву», – написал он в ответ. «Да, ты прав», – ответила Тамара.

Сколько раз они вот так же вместе решали, что все, Люсю надо отправлять к бабушке с дедушкой? В тот же день Женя позвонил в Москву. Сообщил о рождении дочери. Подробности пересказывать не стал.

– Вы хотите, чтобы Люся приехала сюда? – догадалась Елизавета Ивановна.

– Да, – ответил Женя.

– Мы не против, – сказала Елизавета Ивановна. – Только давайте через месяц. Илья Петрович сейчас в больнице – проходит курс физиотерапии, я на даче – там строительные работы, а вы понимаете – девочку оставлять одну в московской квартире нельзя. А как раз через месяц все дела закончатся, и мы будем ждать Люсю.

«Я им звонил, они согласны. Елизавета Ивановна сказала, что через месяц они готовы Люсю забрать», – написал Тамаре Женя. Тамара только вздохнула. Обычно она сама разговаривала с Елизаветой Ивановной и про физиотерапии, ремонты слышала не раз. Тамара знала, что через месяц у Елизаветы Ивановны найдутся еще более уважительные причины отложить встречу с внучкой.

Тамара вернулась с маленькой Верочкой домой. С Люсей она практически не разговаривала. Обменивались скупыми словами: «возьми», «передай», «не надо». Тамара глаз не спускала с дочки. Люся, видимо, поняла, что в Москве ее никто не ждет, и вроде бы изменилась – не хамила, мыла посуду, подметала. Даже предлагала посидеть или погулять с Верочкой, но Тамара отказывалась.

Прошло месяца три. Тамара была вымотана постоянной тревогой, превратившейся в паранойю. Женя видел, что с женой творится что-то странное, но списывал все на усталость, послеродовую депрессию и бессонницу. Люся тоже видела, что тетка смотрит на нее волком, дергается от каждого звука, и старалась как можно реже попадаться ей на глаза. Тамара считала, что Люся вынашивает план, как убить Верочку, и поджидает удобного момента, но о своих подозрениях решила никому не говорить, чтобы застукать Люсю на месте преступления и чтобы не спугнуть ее. А еще потому, что никто ей не верил. Тамара пыталась поговорить с мужем – рассказывала, что Люся специально тихо ступает по дому, чтобы ее не было слышно, и даже к Галке стала реже ходить – все дома и дома. Это ведь неспроста?

– Тамар, ты палку-то не перегибай. На Люсе, между прочим, весь дом держится, – возмутился Женя. – Она ведь старается, как может. И полы моет, и ванну чистит, и мне всегда ужин приготовит. Наоборот, девочка изменилась. Может, она и вправду не хотела тогда ничего плохого сделать?

Тамара после этого решила, что Женя тоже враг и с Люсей заодно. Но потом пришла к выводу, что он просто ничего не хочет замечать. Ему так легче жить. Удобнее.

Как-то она попросила Женю искупать и уложить Верочку, а сама пошла прилечь и уснула. Подскочила от дурного предчувствия. Тамара забежала в комнату, где стояла Верочкина кроватка, и увидела, что та лежит голенькая под открытой форточкой. Тамара схватила дочку и стала укутывать. На пороге появилась Люся. Тамара стояла, прижимая Верочку к груди, и, как рыба, открывала рот. От испуга она не могла ничего сказать.

– Что случилось? – спросила Люся.

Тамара села на пол, все еще прижимая Верочку к груди. В эту минуту в комнату вошел Женя с присыпкой и детским кремом.

– Тамара, что случилось? – кинулся он к жене.

Тамара не могла вздохнуть, не могла ничего сказать.

– Ну ты что? – гладил ее по голове Женя. – Я положил Верочку и пошел за кремом, а форточка от сквозняка открылась. Чего ты так испугалась?

– Это не я, – прошептала Люся, догадавшись, что тетка подумала на нее. – Честно, это не я. Я хотела успокоить Верочку, она плакала. Я наоборот…

Кое-как все угомонились. Но уже через неделю Женя проснулся от крика жены. Тамара кричала на весь дом.

– Что? Что? – подскочил Женя

Тамара сказала, что встала покормить Верочку и увидела, что подушка лежит у нее не под головой, а на голове.

– Это она, я точно знаю, – прошептала Тамара. – Она хочет ее убить, чтобы мне отомстить.

– Что ты такое говоришь? Не выдумывай, – пытался вразумить ее Женя. – Верочка просто скатилась с подушки. Так часто бывает.

– Это не я, – сказала тихо Люся.

Она прибежала на крики и стояла всклокоченная, бледная, с трясущимися руками. И тут Тамару прорвало.

– Это ты, я точно знаю! – закричала она. – У тебя свет в комнате горел.

– Я книжку читала, – оправдывалась Люся, обращаясь к дяде Жене.

– Ты меня хотела убить, а теперь ее, – кричала Тамара.

У нее началась истерика. Жене пришлось вызывать «скорую». Врач сделал успокоительный укол и посоветовал обратиться к психиатру.

– Что с ней? – спросил Женя.

– Так бывает после родов. Нервный срыв. Ей нужно отдохнуть, успокоиться и таблетки попить. Иначе хуже будет.

Хуже стало. Тамаре казалось, что Люся за ней следит, хочет ее и Верочку отравить или задушить. Люся плакала и клялась, что ничего не делала. Наоборот, хочет помочь, а тетя Тамара запрещает подходить к ним.

Женя понимал, что так продолжаться не может. Единственный выход – убрать Люсю, чтобы Тамара успокоилась. Каждый день он обещал себе, что завтра же позвонит в Москву и поставит Елизавету Ивановну перед фактом – Люся едет к ним. Но однажды Люся пропала, не взяв ни денег, ни чего-то еще. Даже вещи свои оставила. Женя позвонил в Москву – телефон не отвечал. Не отвечал он и в последующие дни. Женя обратился в милицию – поиски ничего не дали. В последний раз Люсю видели на вокзале в компании местной шпаны.

С этого времени жизнь не шла, а неслась под откос. Тамару пришлось насильно уложить в больницу. Даже после исчезновения Люси она «видела» ее то на кухне, то в ванной и утверждала, что Люся приходит к ней по ночам и садится на край кровати.

– Она протягивает руки и просит, чтобы я отдала ей Верочку, – рассказывала Тамара мужу.

– Тебе это приснилось. – Он пытался пробудить в жене остатки здравого смысла.

– Нет, не приснилось. Я не спала, – уверенно говорила Тамара.

– Но я же ее не видел!

– А она от тебя прячется. Ей не удалось меня убить, так она решила сделать из меня сумасшедшую. Я окажусь в больнице, и тогда она доберется до Верочки.

– Тамара, Люся сбежала из дома, понимаешь? – Женя кричал от бессилия.

– Это она специально так подстроила. Она знаешь, какая хитрая! – заявляла Тамара.

Женя долго не решался положить Тамару на лечение. Но она категорически отказывалась пить таблетки.

– Я не буду их пить. Я усну, и она тут же явится за Верочкой. Я не могу засыпать.

По просьбе жены Женя врезал новый замок в дверь и замок в их с Верочкой комнату. Сам он давно перебрался на диван на кухне. Но замков Тамаре показалось недостаточно – вечером перед сном она накручивала бинт на ручку, привязывала бутылки – мол, если Люся придет, то бутылка упадет и разобьется, тогда Тамара успеет защитить Верочку. Женя видел, что жена превращается в загнанное существо с больными звериными глазами. И тогда он принял решение поместить ее в стационар.

Тамара брыкалась, царапалась и упиралась. Вывести из квартиры ее удалось только после укола.

– Ты убийца! – кричала она. – Ты с ней заодно! Вы сговорились! Вы специально это подстроили!

Из больницы вышла уже не Тамара, а совершенно другая женщина. Спокойная, даже слишком спокойная. От прошлой Тамары осталась одна восковая оболочка, а все, что было внутри, – умерло. Женя понял, что для него жена – чужой человек.

Первое время после больницы все было спокойно. Тамара занималась дочерью, хозяйством, мало говорила, в любую свободную минуту ложилась спать, пила таблетки…

А потом безумие началось снова. В другой, более сильной, остервенелой, форме.

Женя пришел с работы и увидел, что Тамара стоит на коленях перед фотографией Люси и плачет.

– Она из-за меня сбежала, – сказала Тамара.

– Вставай, перестань, – попытался поднять ее Женя. – Она из-за всех нас сбежала.

– Я перед ней виновата, – плакала Тамара.

– Перестань, пожалуйста, успокойся. Не надо так. Верочку испугаешь. Давай ты ляжешь. Потихоньку. Давай…

Кое-как Женя уложил Тамару в постель, дал выпить таблетку. Несколько раз заглядывал в комнату – все ли в порядке. Жена спала.

Ночью он проснулся из-за Верочки – та что-то бурчала во сне и постанывала. Женя дал малышке попить и заглянул к жене. Тамара спала. Женя осторожно прикрыл ее дверь, лег сам. Но уснуть никак не мог – что-то не так, что-то не в порядке. А когда понял, что именно не так, подскочил и побежал в комнату к жене. На тумбочке валялась пустая банка из-под ее лекарств.

Тамару удалось откачать. Врачи сказали, что утром было бы уже поздно. После попытки суицида ее опять положили в больницу. Женя понял, что ничем помочь жене не может. Только одно не укладывалось у него в голове – как Тамара могла бросить на произвол судьбы свою маленькую, такую долгожданную дочку? Как она могла лишить девочку матери?

– А если это опять повторится? – спросил Женя врача. – Что, если она опять попытается с собой что-нибудь сделать? У нас ведь дочка маленькая. Как мне себя вести?

– Понимаете, ей нужен стержень. Какое-то увлечение, дело, цель. Сейчас она потеряла жизненные ориентиры, некие флажки. Пропала девочка, и из пирамиды, которую строила ваша жена, выпал кубик. Не сверху, а снизу. Из фундамента. И вся пирамида рухнула.

– Мне-то что делать?

– Терпеть. Помогите ей найти занятие.

– А маленький ребенок – не занятие?

– В некоторых случаях – да, в вашем – нет.

Тамара сама нашла себе занятие, без помощи Жени. Вспомнив о том, что она крещеная, и о том, благодаря чему к ней попала Люся, Тамара решила, что это знак небес. С энтузиазмом неофита она стала замаливать грехи. Для нее перестал существовать мир вне церкви и дела, не связанные с верой. Все деньги, которые попадали в ее распоряжение, Тамара тратила на иконы. Жила по собственному распорядку дня, вставая на утренние службы. Некрещеный муж опять стал для нее врагом.

Женя терпел долго, не уставая удивляться, как его веселая красавица жена за короткий срок превратилась в злобную старуху в платке и длинной юбке. То, что семьи больше нет, он понял окончательно, когда услышал, как Тамара рассказывает Верочке, что если та не будет хорошо себя вести, то умрет и попадет не на облачко, а на сковородку, где ее зажарят. Верочка в любой момент готова была разрыдаться от ужаса, но держалась.

– Прекрати, – потребовал Женя. – Оставь в покое ребенка.

Они все время ругались. Ни одного дня не проходило без криков. Тамара бормотала молитвы, что еще больше доводило Женю. Он знал, что жена перестала пить таблетки и опять начала «видеть» Люсю. Ложиться в больницу добровольно Тамара отказывалась.

Они развелись, но продолжали жить в одной квартире. Верочка жила с отцом в одной комнате, а в другой жила Тамара. Она сама предложила, чтобы Верочка была с отцом. У Тамары были другие планы – она собиралась в паломничество, а потом, в будущем, думала уйти в монастырь.

У Жени из всех чувств по отношению к жене осталась только жалость. Боялся он другого – что из-за Тамары пострадает Верочка.

Верочка обожала папу и очень боялась маму. Даже не маму, а ту странную женщину, которую нужно называть мамой. Особенно страшно было, когда мама заводила ее в свою комнату, где всегда странно пахло, и заставляла учить совершенно непонятные слова. Мама рассказывала много непонятных историй. Например, про яблоко и змея. Верочка очень любила яблоки и не понимала, почему они такие плохие и как так бывает, чтобы змей разговаривал. Но куда страшнее рассказов о змеях для девочки был приказ мамы – молчать, чтобы папа не узнал о том, что она ей рассказывает.

– А почему нельзя говорить папе? – спросила испуганно Верочка.

– Потому что он тебя побьет, – ответила мама.

Верочка не верила, что папа может ее побить – он же добрый, хороший. Ей так хотелось все рассказать ему и услышать, что все не так, что все хорошо. Но вот мама точно могла побить, она очень часто становилась злой.

У Жени поднялось давление, и он пришел с работы домой пораньше. Зашел в коридор и услышал, что рассказывает Тамара Верочке.

– Верочка, иди сюда, – распахнул он дверь.

Девочка и мать подпрыгнули от неожиданности.

– Она должна это знать, – закричала Тамара.

– Верочка, иди в комнату, – велел Женя и, когда дочка ушла, тихо и спокойно продолжил: – Если ты ей скажешь еще хоть слово, я тебя убью вот этими руками. Ты меня поняла?

Тамара испугалась.

– Я тебя прощаю, за все. Буду за тебя молиться, – проговорила она.

Женя кивнул. Утром Тамара, забрав деньги и кое-какие вещи, исчезла.

Женя думал, как сказать об этом Верочке, чтобы ее не испугать, но девочка сама догадалась.

– А мама уехала, куда собиралась? – спросила она.

– Да, – подтвердил Женя.

– А когда она вернется?

– Не знаю. Скоро, наверное.

– Лучше бы не скоро, – искренне пожелала Верочка. – Я лучше одна буду, одной не так страшно дома, как с мамой. Папа, а я теперь смогу есть, что захочу?

– Что? – не понял Женя.

– Ну, мама мне иногда не давала мяса или конфет, чтобы я научилась… Не помню, как это называется. Только она велела тебе не говорить.

– Да, ты можешь есть, что захочешь.

– Ура! Ты хороший, а мама плохая. Злая, – заявила девочка.

– Мама не плохая. Она болеет. Очень сильно. Но она не виновата, – ответил Женя. – Надеюсь, с ней ничего не случится и в том месте, куда она пошла, ей будет хорошо.

– Папочка, я тебя очень люблю! – воскликнула Верочка.

– Я тебя тоже. – Он прижал дочку к себе и погладил по голове.

– Мне нужно только на билет. Я тебе потом верну, – упрашивала Люся Галку.

– Я копила на платье к выпускному… – ныла та.

Галка совсем не хотела отдавать Люсе деньги, но понимала, что спорить бессмысленно – если подруге что-то втемяшилось в голову, то она это сделает и своего добьется.

– Пожалуйста, мне больше не у кого попросить, – убеждала подругу Люська. – Ты же знаешь, у меня в Москве бабка с дедом богатые. Я тебе через три дня все назад вышлю. Но ты же в курсе, что у меня дома творится.

– А твои бабка с дедом, они тебя точно ждут? – переспросила уже во второй раз Галка. – Ты им звонила? Может, они опять уехали…

– Ждут, конечно. Будут на вокзале встречать. Очень обрадовались. Галка, ты мне подруга? Поезд через час. Дай денег.

– Ладно, – тяжело вздохнула Галка. – Бери. Только помни, ты обещала.

– Да верну, верну. Еще больше верну. Они очень богатые. Им не жалко.

Галка вынула деньги и отдала Люсе.

– Может, тебе бутерброд сделать? – спросила сердобольная Галка.

– Да не, не надо. На вокзале куплю что-нибудь. Спасибо тебе.

Девочки обнялись.

– А как же экзамены? – спросила Галка уже в дверях. – Ты вернешься? Хоть звони иногда.

– Экзамены я в Москве сдам, а сюда не вернусь. Ни за что. Позвоню обязательно. Ты тут это, узнавай, как дядя Женя и Верочка. Ладно? Расскажешь мне.

– Я бы тоже уехала, – вдруг сказала Галка. – Но у меня нет богатых родственничков.

Люся поцеловала подругу и побежала на автобус. Уже сидя в вагоне поезда, она подумала, что в Москве ее никто не ждет. Она хотела позвонить бабке, но не решилась – вдруг та начнет отговаривать? Лучше уж сразу – приехать, и все. Не выгонят же ее из дома. Куда угодно, лишь бы не оставаться с сумасшедшей теткой. Она хотела объяснить дяде Жене, что не хотела причинить вреда ни тетке, ни Верочке, но боялась, что он поверит не ей, а жене. А дальше так жить нельзя. Лучше уж уехать – тогда у них все наладится. И тетка перестанет сходить с ума.

Сказать по правде, Люська не была уверена, что родственники ее примут тепло. Она много об этом думала – как все-таки странно, что родные дедушка с бабушкой отдали единственную внучку чужим людям… Но Люся убедила себя в том, что была причина, и очень уважительная, иначе они бы так не сделали. Ведь в жизни бывает, что другого выхода нет. Вот как у нее сейчас. Дядю Женю, конечно, жалко. Он будет волноваться. Люська решила позвонить ему позже, когда устроится, и прислать игрушку для Верочки. Она нашла улицу, дом, квартиру, позвонила. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла красивая женщина в возрасте. Люся ее сразу даже не разглядела. Только увидела золотое ожерелье на шее – тоненькие переплетенные сверкающие нити – и не смогла отвести взгляд от этой красоты.

– Здравствуйте, – сказала Люся.

– Здравствуйте, проходите, – пригласила ее женщина в квартиру. – Надеюсь, вы знаете, что будет входить в ваши обязанности? Сколько вам лет?

– Шестнадцать, – ответила Люся.

– Так мало? Выглядите вы старше. У вас же есть опыт подобной работы? Мне сказали в агентстве… Нет, меня смущает ваш возраст.

– Я Люся… – промямлила девочка, понимая, что ее принимают за кого-то другого.

– А меня зовут Елизавета Ивановна. Значит, у вас будут испытательные дни. Нет, давайте один день, чтобы время зря не терять.

– Я Люся…

– У меня хороший слух, я поняла, что вас зовут Люся, – недовольно сказала Елизавета Ивановна.

– Я ваша внучка, – выдохнула Люся.

Она ожидала, что бабушка ахнет, будет искать стул, воду, валокордин, но Елизавета Ивановна даже бровью не повела.

– Так, вы не из агентства по подбору персонала, – проговорила она. – Пройдемте на кухню.

Люся пошла за дамой, которую бы не рискнула назвать бабушкой.

– Люся, – сказала дама, внимательно разглядывая девочку, – ты уже совсем взрослая.

Люся не знала, что говорить. В своей легенде она придумала, что очень похожа на бабушку. Просто копия. А тут оказалось, ничего общего. Совершенно.

Елизавета Ивановна молчала. Люся ерзала на сиденье.

– Ну хорошо, – выдохнула Елизавета Ивановна. – Чего ты хочешь?

– Я? – опешила Люся.

Она ожидала вопросов про тетю Тамару, про то, как она их нашла, как доехала, как учится, куда собирается поступать, но только не этого: «Чего ты хочешь?» Люсе стало тяжело дышать. Она вспомнила, как однажды в шутку подралась с Галкой, и та случайно стукнула ее кулаком в диафрагму, под дых. Сейчас было то же ощущение.

– Да, что ты хочешь? Ты же не просто так повидаться приехала, – спокойно проговорила Елизавета Ивановна.

Люся молчала. Она хотела рассказать, что сбежала из дома, что хочет остаться, что должна денег Галке, но молчала. Боялась вдохнуть и выдохнуть – больно. Елизавета Ивановна смотрела на нее так спокойно, так равнодушно… Как на постороннего человека. Да Люся и была для нее посторонней.

– Наверное, тебе нужны деньги, – сказала Елизавета Ивановна и, не дождавшись ответа, ушла в другую комнату и вернулась с пачкой купюр. Не маленькой. Совсем не маленькой. – Вот, я думаю, тебе хватит на первое время, – сказала она и добавила: – И не только на первое время.

Она произнесла это таким тоном, что Люся сразу поняла – больше она ничего не получит. Хотела сказать спасибо, но задохнулась от мысли, что бабушка приняла ее за шантажистку, которая придет за деньгами во второй раз, коли уж получилось в первый.

– Ну, мне пора по делам, – сказала Елизавета Ивановна. – Да и ты, наверное, спешишь. Передавай привет родным.

Люся шла по коридору к входной двери и гадала: каким родным? Тете Тамаре с дядей Женей? А бабушка не родная? Почему она такая странная? Как будто замороженная. Неестественная… И даже не спросила, где Люся будет жить.

– Надеюсь, тебе есть где остановиться? – говорила тем временем бабушка. – У знакомых или сняла? Буду рада тебя видеть. Не пропадай. И Илья Петрович наверняка захочет с тобой повидаться. Он сейчас в пансионате, на отдыхе. Да и меня ты случайно застала. Я на один день приехала. Я говорила Тамаре, что сейчас Илью Петровича нельзя оставлять одного. Ну да ладно, это я так, по-стариковски жалуюсь. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

Елизавета Ивановна мягко подтолкнула Люську к двери. Уже оказавшись на лестничной клетке, девочка поняла, что должна получить от бабушки еще кое-что. Девочка опять позвонила в дверь.

– Ты что-то забыла? – удивилась Елизавета Ивановна.

– Да нет, то есть да… Где моя мама?

Елизавета Ивановна перестала вежливо улыбаться.

– Мне нужен адрес, где она была в последний раз. Пожалуйста. Я вас больше не побеспокою, – протараторила Люся. – Никогда. И даже звонить не буду. Обещаю. Дайте только адрес.

Елизавета Ивановна скрылась в комнате и вернулась с бумажкой. Она молча отдала ее Люсе и закрыла дверь.

Девочка вышла на улицу и села на лавочку, потом подумала и ушла к другому дому, чтобы больше не сталкиваться с так называемой бабкой. Она сидела и думала, что делать дальше. А еще о том, что так и не задала еще один вопрос – почему бабушка и дедушка отдали ее тете Тамаре с дядей Женей, а не стали воспитывать сами?

* * *

– А где здесь почта? – спросила Люська у прохожего.

На почте Люся отправила Галке деньги и позвонила.

– Я тебе деньги отправила, – сказала Люська.

– Значит, все хорошо? Ну и как они? Обрадовались? – тараторила подружка.

– Да, все в порядке, – ответила Люся.

– А что у тебя голос такой странный?

– Ничего. Нормальный голос.

– Люсь, они тебя что, прогнали? – догадалась Галка. – Ты вернешься? А деньги откуда?

– От них. Я не вернусь. Поеду мать искать. Я у бабки адрес взяла.

– Зачем? Ты с ума сошла? Куда ты поедешь? Лучше возвращайся. Твои тетка с дядей с ума сходят. А тетка в прямом смысле слова совсем чокнулась. Она моей матери говорила, что ты к ней по ночам приходишь. И в больнице лежала. Бедный дядя Женя, он такой измученный ходит.

– Галка, ты скажи дяде Жене, что у меня все хорошо. Нет, ничего не говори. А то они бабке позвонят и все узнают. Не говори пока. Я тебе еще позвоню. Ладно?

– Как скажешь. А что же она тебя? Прогнала? – переживала Галка. – Вот сволочь, а еще бабка родная. Слушай, а ты адрес не перепутала? Туда попала? Может, к чужим? Она тебя хоть узнала?

– Галка, перестань, – попросила Люська.

– Ты если что, возвращайся, ладно? Не захочешь дома, у меня поживешь. Мои против не будут, – предложила Галка.

– Спасибо. Но я должна найти мать.

– Зачем? – удивилась Галка.

– Не знаю, – честно призналась Люська.

Люся решила не оставаться в Москве, а уехать сразу. Гулять по столице ей совсем не хотелось. В тот же вечер она сидела в поезде. До матери, если верить названию населенного пункта, написанному на листочке, было ехать и ехать.

Поезд, автобус, еще один автобус. Люся шла по деревенской улице и искала номер дома. По дороге попались тощие собаки, пьяный мужик, испуганные кошки.

На лавочке около покосившегося забора сидела бабушка.

– Скажите, а где здесь пятый дом? – спросила у нее Люська.

– А тебе кто нужен? Танька, что ли? – обрадовалась собеседнице бабуля.

– Да.

– Вон туда иди. Видишь, забор зеленый?

– Спасибо.

– А чего тебе от нее надо-то? – крикнула бабуля вслед. Люська не ответила.

Подходя к забору, она услышала, что в доме скандалят. Она постучалась, но никто из-за криков ее не услышал. Девочка зашла в грязный, неухоженный двор и поднялась на крыльцо. Постучала еще раз. Дверь открыла женщина в драном халате, от нее пахло спиртом и немытым телом. Половина лица у нее заплыла от огромного, явно свежего синяка под глазом.

– Тебе чего? – гаркнула женщина.

– Мне Татьяна нужна.

– Ну я Татьяна. Чего надо?

– Я Люся.

– Какая Люся?

Люся ответить не успела. В проходе появился пьяный мужик.

– Танька, с…ка, ну будь человеком, – канючил он.

– Я тебе… сейчас… – Женщина, матерясь, попыталась ударить его по лицу.

Люся тихо вышла и пошла назад. На лавочке присела рядом с бабушкой. Если бы не села, то упала бы – от усталости и разочарования.

– Ну что, опять скандалят? – спросила бабушка.

Люся кивнула.

– Ой, Танька, Танька, – начала сокрушаться бабушка. – Детей бы пожалела. Семеро по лавкам, а она все туда же. Нарожала, а кормить кто будет? Пьет в последнее время по-черному. Как получит детские деньги, пособия, так и напивается. Да еще этот пьянчуга к ней приклеился. Как нажрутся, так скандалят и дерутся. Детей жалко. Ведь сколько раз предупреждали, из опеки приходили – заберем детей, а ей хоть бы хны. Точно прав родительских лишат. А ты ей кто будешь?

– Дочь ее подруги, – соврала Люся.

– А чего приехала?

– Мама просила проведать. Денег передать.

– Ой, не надо ей давать. Ты что? Она тут же пропьет. Ей уже деньгами не поможешь. Ей уже ничем не поможешь. Совсем баба опустилась. Тут ей помощь гуманитарную выделили – одежку детскую, консервы, игрушки. Так она все продала, ничего не оставила. Все на водяру проклятущую ушло.

– А детей куда денут, если заберут?

– Известно куда. В детский дом. Да они и сами рады будут. Уже ж забирали – отмыли там детишечек, отчистили, подкормили. А потом опять двадцать пять.

– А если ее закодировать? Не пробовали?

– Да ты что, милая? Она ж не хочет. И кому об этом думать? Не собутыльникам же. У нее пятый ребенок недавно больной родился. Она отказ написала. Даже не посмотрела на него. Все из-за пьянки, а ей плевать. А ты говоришь – закодировать. Ой, плохо баба кончит. А ведь молодая еще. Бабы, они быстро спиваются. И не лечится это. Теперь пить будет, пока сердце не остановится. Ой, девки, девки, что ж вы творите? Ведь могла бы жить и радоваться. Говорят, у нее родня в Москве. Богатая. Да я не верю этому. Кто ж из Москвы уезжает да от денег?

– А мне мама говорила, что она вроде в секте была…

– Да какой секте? Винно-водочной разве что. Приехали тут в соседнюю деревню юродивые. Ходили на речку, венки по воде пускали, песни пели, за руки держались. Так разве это секта? Чокнутые. Да они безобидные были. Не воровали, не буянили. Языком мололи, да и ладно. Танька с ними вроде как подружилась – они детей ее подкармливали. Но потом как поняла, что по их правилам ни пить, ни курить нельзя, то сразу за старое принялась. Когда дома не было ничего, она очиститель какой-то выпила, сожгла себе все внутри, в больнице лежала. После этого перепугалась и держалась немного, а потом… Да что рассказывать? Все по кругу… Уезжай отсюда, деточка. Здесь место гиблое. Земля плохая. Уезжай. Не оставайся.

– Спасибо, до свидания, – сказала Люся и побрела к остановке автобуса.

Как только села в поезд, так сразу же уснула.

Раньше, когда Люська была маленькой и не могла принять решение или ей казалось, что тетя Тамара не права, она ложилась на кровать, закрывала глаза и спрашивала: «Мама, что мне делать?» Решение всегда находилось. Люська часто обращалась к матери, разговаривала с ней, рассказывала о своих тревогах, проблемах и переживаниях. Теперь ей не к кому было обращаться. Люська вытащила еще один кубик из своей пирамиды. Она разрушила придуманную ею же легенду, в которую почти поверила.

– Может, зря ты так с девочкой? – спросил Илья Петрович, когда они с женой гуляли по тропинкам пансионата.

Елизавета Ивановна не собиралась рассказывать мужу о приезде Люси, как не рассказывала ему о телефонных звонках Тамары и Жени. Но он сам догадался – Елизавета Ивановна места себе не находила. Все думала, правильно ли сделала, что дала денег, и не превратит ли Люся ее в «дойную корову»? Она пересказала мужу сокращенную версию – Люся приехала, попросила денег и уехала. Но Илья Петрович жену знал слишком хорошо – она могла и выставить девочку за дверь.

– Ты спросила, ей есть где остановиться?

– Не спросила. Раз она не просилась пожить, значит, все в порядке.

Илья Петрович в принципе был не против внучки. Но жена была ему дороже. А Елизавета Ивановна дочь не любила и совершенно не собиралась любить внучку, рожденную неизвестно от кого.

В молодости Елизавета Ивановна вообще не собиралась иметь детей, она хотела жить для себя. Нормальное желание. У Ильи Петровича была дочь от первого брака, ему ее было достаточно, что совершенно устраивало Елизавету Ивановну. Но когда девочке было двадцать, ее нашли в машине в гараже отца. Смерть наступила в результате отравления выхлопными газами, в крови было больше спирта, чем эритроцитов. Для Ильи Петровича это стало ударом, и, чтобы вернуть мужа к жизни, Елизавета Ивановна решила родить. Выбить клин клином. Но когда Танечка напилась и уснула в гараже в машине, чуть ли не в точности повторив судьбу его умершей дочери, Илья Петрович слег с гипертоническим кризом.

Елизавета Ивановна тем временем заботилась о сохранении нажитого имущества.

– Вот она вырастет, выйдет замуж, а муж скажет «хочу». Она, дура, согласится, и останемся мы с тобой в конуре вместо квартиры, – втолковывала она мужу.

С годами мысль о возможных родственниках, которые непременно захотят «оттяпать нажитое добро», трансформировалась у Елизаветы Ивановны в навязчивую идею.

Когда Таня пропала, мать не была удивлена. Как говорится, все к этому шло. Елизавета Ивановна даже вздохнула с облегчением, потому что находиться рядом с нетрезвой дочерью было невозможно. Но каждый день она жила в ожидании – вдруг Таня вернется и потребует разделить квартиру или отдать ей дачу. Именно на такой случай Елизавета Ивановна держала в доме крупную сумму денег, чтобы в случае чего, по ее собственному выражению, «сунуть в зубы».

С возрастом Елизавета Ивановна стала скрягой, каких поискать. На себе и муже не экономила, но помочь кому-то копейкой – это нет. Любой телефонный звонок или приезд знакомых, даже самые невинные вопросы о самочувствии Елизавета Ивановна воспринимала в штыки. Что означает этот интерес? Не последует ли за ним просьба о деньгах? К потенциальным охотникам за имуществом Елизавета Ивановна относила и Тамару с Женей. В их искренность и душевный порыв – пригреть у себя сиротку – она не верила ни секунды. Она знала, что Тамара не была близкой подругой ее дочери, у той близких подруг вообще не было. Да и Люся Тамаре никто. Разве станет молодая женщина брать ребенка знакомой? И разве может муж спокойно на это согласиться? Конечно, нет. Елизавета Ивановна решила, что они только выжидают подходящего момента, чтобы получить компенсацию за воспитание Люси или подать в суд на раздел имущества. Или сама девочка подрастет и обязательно появится на пороге и произнесет решительное «дай». Была и еще одна версия – бездетность Тамары. Елизавета Ивановна считала, что с помощью ребенка можно решить многие проблемы, в том числе и психологические, как она в свое время и сделала.

– Пусть приедет, погостит недельку, – предлагал Илья Петрович, когда Люся была еще маленькая.

– Нечего приваживать, – решительно заявляла Елизавета Ивановна. – Потом не отвадишь.

Илья Петрович никогда с женой не спорил.

– Неизвестно, какие у Люси наклонности. Мы же не знаем, кто отец. Да и мать ее… И тебе нельзя нервничать. Врач сказал, тебе нужен полный покой.

А потом и сам Илья Петрович поверил в то, что ему очень вредно нервничать и появление родственников или внучки в доме плохо отразится на его здоровье. Тот факт, что Тамара с Женей за все время ни разу не обратились за материальной помощью, сильно настораживал Елизавету Ивановну – до такой степени, что она уверилась – наверняка они обратились к адвокату и рассматривают все возможные варианты. Люся подросла. Конечно, они захотят переехать в Москву. А где жить? То-то же.

Сама Елизавета Ивановна, несмотря на страхи и опасения, записаться к юристу на консультацию не догадалась. И помочь внучке «на добровольных началах» ей тоже не приходило в голову.

Когда Люся таки появилась на пороге, Елизавета Ивановна испугалась. Потом она рассказала Илье Петровичу, что ей не понравился Люсин взгляд – завистливый, ищущий, голодный. Приготовленная давно пачка денег пригодилась. Ее-то Елизавета Ивановна и сунула внучке «в зубы».

– Боюсь, ей этого будет мало. Опять придет, – сказала она Илье Петровичу.

– Но она же не шантажистка, – удивился тот. – По-моему, ты преувеличиваешь.

– Жизнь в Москве дорогая, соблазнов много, деньги быстро улетят. А к хорошему привыкаешь. Точно придет. Прогуляет все – и придет. Надо придумать, как ее отвадить.

– Но она же еще не появилась. Что сейчас об этом думать? Может, она и не появится больше. Она же тебе пообещала.

– Знаешь, я тоже много кому чего обещала.

– А она на Таню похожа? – помолчав, спросил Илья Петрович.

– Нет, совершенно ничего общего. Я ведь ее даже не узнала. Если бы она не сказала, что Люся… Обычная девочка. Миленькая.

Елизавета Ивановна так и не призналась мужу, что Люся попросила у нее адрес Тани. Тогда надо было признаваться в том, на что Елизавета Ивановна втайне надеялась – Люся сгинет в той глухомани так же, как когда-то ее мать.

Люся вернулась домой, отучившись в Москве в техникуме. Бабкиных денег хватило на съемную комнату и еду. А когда осталось только на еду, Люська переехала жить к тетке, сдвинутой на гомеопатии. За угол и кровать Люська должна была насыпать из баночек нужное количество крупинок и капать требуемое количество капель. Банками под номерами был уставлен весь подоконник.

Люся вернулась. Про тетю Тамару и дядю Женю она знала от Галки. Решила вернуться не из-за дяди Жени, а из-за Верочки. Люся считала себя виноватой в болезни тети Тамары и не то чтобы хотела искупить вину, нет. Просто хотела что-то сделать. К тому же в Москве она не прижилась. Ее ничто там не держало.

– А ты кто? – спросила Верочка, увидев на пороге незнакомую тетю с огромной игрушкой.

Верочка спрашивала не про тетю, а про игрушку. Было совершенно непонятно, что это за зверь.

– Я твоя тетя, – сказала Люся, – а это такой ежик.

– А где ты была? – спросила Верочка. – В другом городе?

– Да.

– А ты мою маму там не видела? Она тоже уехала в другой город и пока не вернулась.

– Видела, – соврала Люся. – Твоя мама сказала, что скоро вернется, а пока вот передала тебе игрушку и попросила меня поиграть с тобой.

– А ты в куклы играть умеешь?

– Конечно.

– А жить ты где будешь?

– Здесь, с тобой. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что я буду читать тебе на ночь книжки и петь песенки.

– А ты моя настоящая тетя?

– Да, самая настоящая.

– А мама моя больше ничего тебе не сказала?

– Сказала, чтобы ты росла большой, чтобы меня и папу слушалась. Она по тебе очень скучает.

– А почему она уехала, если скучает?

– Так бывает, Верочка, когда человеку надо уехать.

– У всех есть мамы, а у меня только папа.

– А теперь у тебя будет тетя. И скучать я тебе не дам. Мы с тобой столько всего сделаем!

– Сколько?

– Много-много. Хочешь, я тебя научу снежинки вырезать? И заплету тебе самую красивую косичку!

– А что, если она сбежит? – спросила Люся.

Они сидели на кухне с дядей Женей и шептались.

– Куда ей бежать? – пожал плечами тот.

– Я все слышу, можете не шептаться, – сказала Верочка, возникшая на пороге кухни.

Она зашла, демонстративно налила чай и села рядом с Люсей.

– Думаете, я сбегу? – с вызовом спросила Верочка. – Сбегу обязательно. А что плохого в том, что я хочу узнать, где моя мать и почему она меня бросила? Законное желание.

– Я тебе все расскажу, – сказала Люся.

– Ой, опять какие-нибудь отговорки и легенды, – фыркнула Верочка. – Я хочу у нееспросить. Так дадите адрес или скажете, что не знаете?

Люся вышла и вернулась с листочком и деньгами.

– На, поезжай. Только ничего хорошего из этого не выйдет. Поверь мне, – сказала она.

– Сама разберусь, – огрызнулась Верочка и ушла в комнату.

Content

Маша Трауб
Домик на Юге

Домик на Юге

Бочка

«Умный еврей»

Дежа-вю

Семеновы

Домашние животные

Жизненный план

Женщина на отдыхе

Приживалка