Владимир Вера

Леди GUN

Утратившая веру

не доверится никому…

Часть первая

Крестная мать

Узнаваемость персонажей не означает, что прототипами являются реальные лица.

1992 г. Украина. Киев

От оглушительного звона множества малых и больших колоколов в воздух взметнулось целое войско голубей, оставивших насиженные жердочки соборных куполов. Церемония вручения пресвитеру Симеону архиепископского жезла за особые заслуги перед автокефалией должна была начаться через полчаса.

У кафедрального собора Святой Софии один за другим тормозили черные лимузины с архиереями на задних сиденьях. Симпатичные мальчики в одинаковых смокингах при виде подъезжающих к центральным воротам «Линкольнов» и правительственных «ЗИЛов» сломя голову мчались открывать дверцы вельможных автомобилей. Зеваки надеялись хоть одним глазком взглянуть на Филарета, врага номер один московского патриарха. Все знали, что преданный анафеме «москалями архиепископ появится с минуты на минуту. Симеона считали его протеже.

По обе стороны широченной ковровой дорожки желто-голубого цвета, ведущей к собору, официально не принадлежащему ни одной из конфессий, сегодня толпились миряне – приверженцы национализма. Наряду с атрибутами священства здесь развевались флаги с унсовскими крестами и трезубцами. Их держали суровые адепты Степана Бандеры в полицайках «сечевых стрельцов». Ненависть к Москве подчеркивали их плакаты и транспаранты. Милиция курила в сторонке.

Среди глазеющей паствы присутствовало немало мелких клерков, дьяконов, приходских священников, новоиспеченных епископов с омофорами[1] на плечах, приволочившихся из своих провинциальных захолустий, по большей части с запада, прослышав о столь знаменитом событии. Толпа с любопытством разглядывала вернувшегося после стольких гонений и скитаний из Канады на родину отца Мстислава и его многочисленную свиту.

Владыка мерными шагами ступал по лестнице, бережно опуская тяжелую стопу на каждую ступеньку. В его движениях отчетливо улавливалась неизлечимая хворь, а в томном взгляде, очерченном в исполосованных кровью белках, читались усталость от жизни и великая тоска. Какое ему, дряхлому старику, готовящемуся отойти в мир иной, в сущности, дело до этих дворцовых интриг. А ведь каких-нибудь лет тридцать назад он посчитал бы осуществлением своей заветной мечты то, что его прочат в патриархи независимой от Московии церкви. За эту церковь он положил здоровье и жизнь, полную борьбы, но силы его иссякли…

К собору медленно подкатил длинный правительственный «ЗИЛ». Из него резво выскочили два высокорослых, крепко сложенных парня из личной охраны Филарета. Один из них открыл заднюю дверцу, и солнечный луч преломился у всех на виду на седой от мытарств и гонений бороде Его блаженства, из скромности своей или из великой корысти довольствовавшегося ныне должностью викария – заместителя патриарха.

Филарет неспешно вылез из машины и направился в сопровождении двух телохранителей под своды кафедрального собора. Толпа вокруг ликовала, встречая Филарета как национального героя. Точно так, на этом же месте, она двумя месяцами раньше ревела, но изливала проклятия в адрес Патриарха всея Руси Алексия II, бросая ему в лицо: «Геть московского попа!»

Следовавший за «ЗИЛом» блаженнейшего митрополита бордовый «Шевроле» притормозил чуть поодаль. Из него вышел высокий юноша с правильными чертами лица. Его звали Андрей, и в кулуарах епархии упорно ходили слухи, что это незаконный сын обласканного Филаретом епископа Симеона – одного из высших сановников автокефалии, рукоположенных на скорую руку, а сегодня получавшего жезл из рук «канадского старца» Мстислава. Все ради легитимности хотя бы перед вселенской кафедрой в Константинополе. Пока Москва слаба, надо было действовать очень быстро.

Андрей с почтенным безразличием открыл заднюю дверцу, и оттуда вышла Елена Родионова – статная женщина бальзаковского возраста в шелковом платке и строгом закрытом платье. В ушах ее еле заметно дрожали серьги с вкрапленными в изумруд бриллиантами. Шею украшало ожерелье из белого итальянского золота с замысловатым орнаментом. Она вместе с юношей, слегка сконфузившимся от окружающей помпезности, направилась в собор. За ними по пятам, по-волчьи озираясь, шел представительный мужчина лет сорока. Его звали Борис Сумцов.

Духовенство терялось в догадках: почему с недавних пор на всех приемах, торжественных церемониях и даже на богослужениях в качестве охраны стали использовать церковную службу безопасности ЦСБ, которая подчинялась непосредственно чиновнику из управления делами экзархата Сумцову? Но ответ был прост: доверять милиции было небезопасно. Доверять националистам из УНСО – глупо. Оставались бандиты. Из них и сформировали службу. Вопрос, кто ее возглавит, не стоял. На эту роль подходил только один человек – Сумцов. В его же ведении и компетенции была безопасность Церковного банка. Так велела Матушка. Матушка Елена Александровна.

Откуда появился Сумцов, кем он был до этого, не знали даже в СБУ, «Беспеке» – службе безопасности Украины. Он не значился ни в каких архивах, выжать из него лишнее слово было невозможно, его общение с архиереями и с высшим духовенством не выходило за рамки деловых контактов. Сановники боялись его, на них наводил страх его горящий взгляд, который заставлял собеседника все время думать, что он находится как минимум у аналоя[2] с Евангелием в руках перед таинством евхаристии[3].

Охранники (снаружи кафедрального собора их насчитывалось не более десяти) были одеты в строгие черные костюмы. Возле центральных ворот с рацией крутился их старший распорядитель в длинном замшевом плаще модного покроя Демьян Петелицын. Сумцов предупредил его, что, если в собор попадет хоть один репортер, кроме заранее проинструктированного, что, кого и как ему снимать, хозяйка будет крайне недовольна.

В главном зале, увешанном золотой парчой, десятком хоругвей и другой помпезной атрибутикой, неподалеку от алтаря столпились сановники, напустив на себя важности пуще положенного. Дождавшись, когда Матушка Елена пройдет к почетному сидалищу, они по ее благословляющему взгляду поняли, что можно подходить на поклон. Матушка со скучающим видом принимала поклоны владык, позволяя иным целовать руку, на изящных пальчиках которой красовались два ажурных бриллиантовых перстня. От малого входа тянулись попы, соблюдая субординацию. Они не решались подойти к Матушке и посему приветствовали ее издалека, а уж затем в такт монотонному пению церковного хора продвигались к ложе митрополита.

Лишь в горделивой осанке пожилого епископа Володимира и открытом взоре архимандрита Пимена из Ровно читалась непокорность. Они не соизволили подойти к Елене Родионовой и брезгливо поглядывали на сановников, которые вели себя в церкви, словно пребывали на светском рауте. Не подобает целовать руку женщине. Кощунственно допускать ее к алтарю святая святых – Софийского собора – храма матери городов русских на таинство рукоположения, вернее, перерукоположения… Филарет тоже не удостоился их поклонов.

Батюшка Володимир подошел к поглощенному молитвой Пресвятой Богородице архиепископу Мстиславу и выразил ему свое почтение. Володимир еще не знал, какую он совершил ошибку, делая ставку на удрученного болезнью старика Мстислава. По его прогнозу, на Всеукраинском православном соборе именно Мстислава должны были избрать патриархом свободной от Москвы единой украинской церкви, и это впоследствии действительно свершилось, однако роль, уготованная «канадцу», да и всем его преемникам, была незавидной, а в силу преклонных его лет – еще и недолгой. Максимум, на что мог рассчитывать местоблюститель, – так это на статус свадебного генерала. Лишь Филарет имел реальные рычаги управления, в его руках была казна метрополии, безоговорочная поддержка президента, наконец, в его распоряжении находились люди, которых в девяностые боялись все, кому дорога была жизнь.

Володимир полагал, раз Филарет не отважился на интронизацию и согласился на подчиненную роль в патриархате, значит, положение проигравшего претендента на Московский куколь зыбко и на Украине. Так рассудил сановник из Галичины, дружный не только с автокефалами, но и с грекокатоликами Львова. Он видел себя на месте Филарета и хотел завоевать расположение старика Мстислава. Он знал, как задеть за живое почетного старца.

– Владыко, посмотрите на этот срам, архимандриты совсем стыд потеряли, – чуть заметным кивком указал он в сторону алтаря. – Она ведь не облачена никаким церковным саном, а держится как особо царствующая. Она крутит епископом Симеоном, как только захочет. Он ее боится.

– И ты предался наушникам-искусителям, клеветникам и лжесвидетелям. Разносишь пагубные сплетни, мол, Симеон нарушил данные обеты перед Спасителем и Богоматерью? Мол, осквернил монашью плоть свою грехом? – спросил Мстислав.

– Взгляните на сына этой женщины, его зовут Андрей, он как две капли воды похож на Симеона. Это ли не доказательство? Как может нарушивший обет целомудрия и благоговения быть в окружении митрополита Филарета? Куда смотрел Синод?

– Не называйте при мне этого исчадия ада. Я признаю только автокефалию, мне московский Синод не указ. А насчет Симеона… Не верю я сплетням и наговорам, где доказательства? А может, кривотолки Москва исторгает? Как бы не пришлось тебе, Володимир, каяться за навет.

– Владыко, сожалею, что не услышан был, – епископ Володимир откланялся и с поникшей головой пошел к иконостасу. Мстислав же погрузился в тягостные размышления.

Мальчики в сутанах выходили из ризницы, неся на бархатных подушках епископский жезл и митру. Пресвитер Симеон, протеже Филарета, принимал по милости Матушки сан архиепископа, вернее, перепринимал рукоположение из рук старца Мстислава. Просто предыдущее его рукоположение было далеко от всех канонов – московских, киевских, константинопольских, да и вообще православных…

Украина обрела независимость, в одночасье став крупнейшим государством Европы, обладающим территорией, доселе невиданной для сотканной из лоскутков земли. Без боя ей достался Крым, регулярная армия и флот на Черном море. Осталось приватизировать церковь. Чтобы раз и навсегда уйти из-под опеки Москвы. Когда церковь занимается политикой, она отдаляется от своего истинного предназначения – нести свет. Быть расколу… Быть смуте.

Рим. Ватикан. То же время

Кардинал Анджей Пински не хотел назначать официальной встречи аббату Бенито Потрезе, члену совета управляющих одного из банков Ватикана. Не хотел, потому что ему были ни к чему инсинуации недоброжелателей. Однажды его уже пытались уличить в намерении организовать польское лобби в борьбе за папский престол, а в 1978 году намекали на его заинтересованность в скоропостижной смерти тогдашнего папы. Однако он пресек эти бредни. Никогда его личные интересы не пересекались с интересами Ватикана, никого не почитал Пински так, как преклонялся перед наместником Бога на земле папой римским. Кардинал Пински, будучи радикальным клерикалом согласно своим убеждениям, жил ради веры. Однако нападки на него прекратились только тогда, когда папой стал поляк Иоанн Павел Второй…

Судьба распорядилась так, что семилетним мальчиком Анджей стал воспитанником ксендза Лукаша, настоятеля Перемышльского костела на Западной Украине. Старик Лукаш заменил Анджею отца, настоящий отец Анджея умер, а мать была законченной алкоголичкой.

За два дня до начала войны, 29 августа 1939 года, наставник, предвидя недоброе, отправил Анджея с сопроводительным письмом в Швейцарию, в закрытый лицей монашеского ордена иезуитов. Лишь в 1945 году, когда война закончилась, орден помог Анджею узнать о том, как сложилась судьба Лукаша – три года сталинских лагерей и мучительная смерть от брюшного тифа. Теперь у Анджея не было дома, куда можно было вернуться, не было отца, у которого можно было испросить совета. Осталась лишь вера. Домом Анджея стал орден, отцом – папа римский. Он в одиночку, без чьей-либо помощи, сделал карьеру. Анджей Пински многого добился, ныне он был кардиналом и одновременно одним из высших иерархов монашеского братства иезуитов.

Аббат Бенито Потрезе тоже состоял в ордене, но его слово не было столь весомым. Братья недолюбливали Потрезе. Мало того, что иезуиты считали его хамелеоном-перебежчиком, до недавнего времени Потрезе гордился членством в ордене францисканцев. Репутация аббата была подмочена связями, хотя и недоказанными, с неаполитанской мафией.

Но однажды в руки кардинала Пински попала секретная докладная записка для Конгрегации святой канцелярии, блюдущей чистоту доктрины веры, писанная рукой Потрезе…

С момента прочтения документа Пински обратил свое внимание на Потрезе. В докладной записке было много витиеватостей, но больше было конкретики. Речь шла о Восточной Европе, в частности об Украине. Дело касалось кредитов для некой особы и субсидирования очень любопытного долгосрочного проекта. Содержание записки не могло не вызвать интереса Пински. Он давно занимался проблемой, затронутой в документе.

Пински знал, что Потрезе жаловался генералу ордена на высших духовных иерархов, которые, по его словам, не воспринимают его разработки всерьез. Кардинал Пински почти не сомневался, что ни один из высоких братьев, состоящих в Конгрегациях Римской курии, не соблаговолил принять не в меру суетливого аббата, а когда кардинал попросил своего викария порыться в журнале, то оказалось, что Потрезе записывался на прием и к нему.

Прежде чем пойти на контакт с Потрезе, Пински разузнал все что можно о ходатае и только после детального изучения полученной информации назначил короткую аудиенцию. Встреча растянулась на три часа. После этого разговора Пински стал ярым сторонником проекта Потрезе.

Пински организовал выступление Бенито Потрезе на закрытой коллегии своих единомышленников, нескольких высокопоставленных братьев ордена. Презентация проекта имела положительный резонанс, хотя Потрезе и пришлось отвечать на вопросы. Один из братьев спросил аббата:

– А стоит ли сотрудничать с личностями явно мафиозными?

Доводы Потрезе были весьма правдивы:

– Я считаю, что только в союзе с конкретными людьми, закрыв глаза на их моральный облик, можно достичь желаемых целей. Христос отпустит нам грехи, ведь они свершатся ради благого дела. В отличие от трусливых униатов с Галичины, откровенных иждивенцев, среди которых нет ни одной деятельной натуры, особа, на которую я возлагаю свои надежды, без боязни берется за дело.

Кардинал Пински хотел остаться в тени. Он решил не афишировать свои симпатии к Потрезе, чтобы в случае удачи разделить с ним лавры победителя, а в случае провала иметь полное право обрушить на него гнев вместе с другими. Таковы были законы братства. В ордене царила атмосфера тайной полиции, где думали одно, говорили другое, делали третье, а в результате выходило четвертое. Кардинал Пински не достиг бы таких вершин, не владей он в совершенстве искусством, которому обучался с детских лет. Но в глубине души Пински сочувствовал Потрезе, этому волевому человеку, который не испугался взять ответственность на себя. Он молился, чтобы все получилось. Восточные земли – это и Перемышль, его родина, там жил и верил старик Лукаш, там надругались вначале над его святой верой, а затем отобрали жизнь.

На следующее утро Потрезе должен был вылететь на Украину. Кардинал пожелал встретиться с аббатом до отбытия того на Восток. Они встретились на площади Святого Петра и медленно, прогулочным шагом, пошли в направлении галереи Боргезе. Там раскинулся прекрасный парк, под сенью его деревьев можно было побеседовать непринужденно, без страха быть услышанным.

Кардинал Пински был высоким худощавым человеком шестидесяти двух лет. Логическим продолжением его впалых щек был острый вытянутый нос, на котором плотно сидела тонкая золотая оправа круглых очков. Он выглядел моложе своих лет, его карикатурная внешность очень шла к его репутации виртуоза интриги. Пински был облачен в сутану. Аббат Потрезе был в мирском одеянии. В костюме Потрезе скорее походил на метрдотеля в ресторане, нежели на аббата. Всему виной был лукавый взгляд и лысый череп с зализанными космами, встающими гребнем при малейшем дуновении ветерка.

– А вы, как всегда, опоздали, – с укором произнес кардинал. Он оставил более волнующие темы напоследок. Площадь кишела туристами, неутомимо щелкающими фотоаппаратами и объективами любительских видеокамер. Кто знает, может, кто-нибудь из этих туристов вместо обыкновенных ушей оснащен локаторами ордена. О главном лучше говорить в более укромном месте. – Да, Бенито, на пять минут опоздали.

– Надеюсь, падре, вы не сердитесь на меня? Такому пунктуальному человеку, как вы, трудно простить нерасторопность, – с деланым сожалением вздохнул Потрезе.

– Пунктуальность иногда тоже вредит и даже может стать причиной несчастья. Вы же помните историю папы Иоанна Павла Первого? Папа жил по строжайшему распорядку… – Кардинал пересказал историю, которую в Ватикане знали все. – Каждый новый день папа начинал ровно в шесть часов утра, просыпаясь от дребезжания своего будильника. Будильник безотказно звонил много лет. Но однажды по неведомой причине зазвонил на десять минут раньше. Папа встретил смерть в своих покоях с присущей ему улыбкой именно в эту секунду. Только Богу ведомо, как могло случиться такое совпадение.

– Да. Я слышал что-то такое… – ответил Потрезе. Он понял, в чем дело, и продолжил игру. Он пересказал также общеизвестную версию, ставшую притчей во языцех. – Ходили слухи, что будильник зазвонил не сам по себе, что в последний раз его завел тот, кто знал, во сколько скончается понтифик, тот, кто готовил ему утренний кофе.

– Это было самое короткое папство. Всего тридцать три дня. Предзнаменованием его скоропостижной кончины многие считают смерть делегата из Москвы, этого экумениста[4] митрополита Ленинградского Никодима[5] прямо на коронации бедного папы-оторока Альбино Лучани[6].

– Насчет этого прозвища – Отрок… Это ведь и впрямь инфантилизм – отказаться от средневековой традиции, от церемонии коронации, от тиары. Как можно было заменять интронизацию мессой на паперти. Есть атрибуты, на которых зиждется порядок. И окончательный, тем более демонстративный отказ от притязаний на светскую власть, лишь вредит столпу веры, коим является папский престол.

– Мне близки ваши чаяния. Но все же более вредны были заигрывания понтифика с Москвой. Эти экуменистические друзья были нам ни к чему. Их показная демагогия далека от их реальной доктрины. И у них семь пятниц на неделе. Варвары. Их следует крестить в истинной вере силой, усмирив тем самым их непомерные амбиции и гордыню. Надо же – окрестить себя Третьим Римом!

– Абсолютно с вами согласен, падре. Мы совершаем крестовый поход, и сейчас подходящий для этого момент. Это будет самый некровопролитный поход в истории. Мы делаем благодеяние руками горделивых варваров. Пусть они растопчут друг друга, очищая путь нашим миссионерам!

– Пусть здравствует помазанник Божий папа Иоанн Павел Второй. И пусть вечно исходит от него Божья благодать, – скрестив запястья, произнес кардинал. Они миновали площадь Петра и вышли к парку Галереи кардинала Боргезе. Здесь можно было говорить, не опасаясь лишних ушей.

– Да, кстати, о пунктуальности, – вкрадчиво произнес кардинал. – Не думаю, Бенито, что вы сочтете возможным опоздать и на завтрашний рейс. Или, может быть, вы так и сделаете? Может, одумались? Не хотите теперь взвалить на себя такую ношу? Ведь могут быть неприятности.

– Если бояться, то лучше не жить. – В глазах Потрезе сверкнула молния.

– Женщины – коварные существа, – задумчиво произнес Пински. – Но вы, Бенито, почти убедили меня в самостоятельности вашей синьоры.

– Ставка сделана…

– Я не играю в азартные игры: это грех. И вам советую сторониться этих ипподромов, где люди теряют рассудок, делая свои ставки на лошадей. В людей вселяется дьявол. Не хочу, чтобы вы, Бенито, уподоблялись таким людям, им все равно, к кому взывать, к Богу или к дьяволу, лишь бы сорвать куш.

– Это правда, но мы волею Божьей вовлечены в игру.

– Оттого и терзают меня сомнения. Раз это игра, в которой делают ставки, значит, во всем есть дьявольское начало. Да и лошадка ваша может поскакать по той беговой дорожке, по которой сама сочтет нужным скакать.

– Пусть скачет хоть наперерез, лишь бы первая пришла к финишу.

– Но всякую игру должны контролировать орбитры.

– Для орбитров найдутся веские аргументы.

– Не все такие беспринципные. Неужели эта особа – лучший вариант?

– Бесспорно. Вы же читали все мои отчеты. И те, что касаются вашей исторической родины, падре. Никогда больше не возвратит былой славы и мощи Речи Посполитой Польша, никогда она не сможет влиять на события в Восточной Европе больше, чем Россия, и не станет Ченстоховский костел Меккой для паломников-славян Украины и Белоруссии. Вы, падре, сами говорили, что я своею горькой правдой развеял ваши заблуждения. Нам нельзя упускать такой шанс. Эта женщина для нас – просто мессия.

– Я вижу, вы влюблены в свою синьору, – изумился кардинал.

– А вы как думали? Ее можно любить, она прекрасна, как цветок.

– Кактусы тоже цветут. Почему вы уверены, что мадам не будет тратить деньги на личные нужды, на свои собственные проекты, никак не связанные с нашими, – Пински сделал паузу, – вернее, вашими проектами? Я, например, не понимаю, так ли важен для нас этот Крым.

– Ее желания совпадают с нашими. У нас общий враг. Эта леди – орудие праведного гнева. Наш меч. Наша пушка. Леди Gun, так сказать. Настал час свершения великой миссии.

– Что это вдруг вас, Бенито, потянуло на аллегории и высокопарность? Женщина не может быть мессией. Надеюсь, вы не храните апокрифы[7] в своей библиотеке? – Кардинала не устроил ответ, построенный на общих фразах. – Миссия действительно великая. Только омрачает ее величие то, что приходится прибегать к услугам сомнительной особы гангстерского толка, но вас-то, Бенито, такие пустяки не растрогают, уж вы-то находите общий язык с мафиози даже здесь, в Италии. – Эти слова рассердили Потрезе.

– Сейчас я сомневаюсь, что вы на моей стороне, а ведь мне так помогли ваша поддержка и участие. Что с того, что у меня действительно исповедовался Петруччи – человек искренне раскаивающийся. С такими, как дон, можно иметь дело. Эта женщина напоминает мне дона. Она так же страдает, уж поверьте мне, я знаю людей.

– Я тебе верю, – примирительно произнес кардинал, остановившись возле одной из многочисленных уличных кофеен. – Я знаю, ты не отступишься от своего, ты даже не задумаешься над тем, что в случае неудачи курия открестится от тебя. Ты мне нравишься, я буду молиться за тебя. Посмотри на солнце. Как оно прекрасно. Выпьем по чашечке эспрессо на этой замечательной веранде и в добрый путь, Бенито. Что может быть прекраснее чашечки кофе и ясного неба ранним божественным утром…

Официантка поднесла чашку кофе и зеленый чай.

– Не смущайтесь, Бенито. Чай для меня. Эта девочка знает, что я не люблю кофе.

* * *

Черный «Роллс-Ройс» в сопровождении эскорта из трех джипов «Чероки», излюбленных «росинантов» 90-х, мчался по шоссе в сторону границы с Польшей. Елена Родионова спешила во Львов на важную встречу, которая могла коренным образом повлиять на ход творимых ею преобразований. Эта встреча должны была состояться в церкви Святого Юра под сенью строгой секретности.

Свою безопасность она вручила мощному союзнику и партнеру Левону, папе одной из сильнейших бригад львовских рэкетиров, контролирующих весь центр города – от площади «Рынок» до «стометровки», Краковский базар и «тучу» на стадионе «Украина». Его влияние распространялось также на границу с Польшей, где люди Левона собирали мзду с туристов. Левон не мог не выполнить просьбу Родионовой организовать ей встречу под его «крышей» с инкогнито из Италии. Это было делом чести. Тем паче всегда приятно помогать людям, к которым в будущем, быть может, самому придется обратиться с просьбой. Такого варианта Левон не исключал, хотя всегда старался обходиться своими силами. Он обладал деньгами и связями, но сейчас перед ним стояла проблема с приватизацией «Гранд-отеля», который являлся собственностью другого человека, иностранца канадского происхождения, который по какой-то роковой случайности недавно был обнаружен в Стрийском парке с простреленной головой. Для решения подобной проблемы могли понадобиться большие связи на самом верху, а таковые были только у Родионовой.

Елена Родионова не интересовалась планами Левона, она ехала во Львов с одним намерением – получить гарантии от итальянского гостя касательно денег, больших денег. Совсем не обязательно это должны быть кредиты. Быть может, ей удастся получить безвозмездные средства, ну, может быть, частичные кредиты, и те по льготным процентам. Родионовой было о чем подумать в пути.

Она сидела слева на заднем сиденье лимузина. Рядом находился ее ближайший советник и управляющий Борис Сумцов. Она называла его просто… Боря. Водитель и начальник охраны Петелицын были отделены от них толстым стеклом автоматической изоляции. Борис не переставая сыпал предостережениями. В последнее время, когда Елена обрела обширный простор для инициативы и окончательно развязала себе руки благодаря связям в политических кругах, увещевания осторожного Бориса стали ее раздражать. Родионовой казалось, что, заостряя внимание на незначительных деталях, ее советник упускает суть. Она понимала, как он ее любит, помнила то, что сделал для нее Борис. Но эти воспоминания утратили первоначальный блеск, который стерло неумолимое время. Лишь любовь Бориса была ему неподвластна и только усиливалась с годами. Что до Елены, то, бросив пренебрежительный взгляд на своего визави, она вдруг на секунду задумалась, таким ли должен быть ее ближайший помощник, ее правая рука.

– Похоже, у нас появились оппозиционеры среди епископов, – снова заговорил Борис. – Епископ Володимир вновь сотрясает воздух. Ему покоя не дает происхождение твоих детей. Архимандрит Пимен тоже воротит нос от Симеона и теперь уже открыто склоняет всех к покаянию, хотя сам возвращаться под пяту посаженного Москвой правящего экзарха не собирается.

– Видно, думает, что Володимир будет править, – продолжила за Бориса Родионова. – Патриарший куколь сам по себе еще не власть. Этот стукач завис в воздухе между националистами, стариком Мстиславом и нашими деньгами. Все хочет их посчитать. Никак не решит, куда податься. Почуял, что ему ни тут, ни там не светит, мечется как угорелый туда-сюда. От беготни и дурости своей заделался теперь сплетником и клеветником. Тебя ли, Боря, учить, как ему язык подрезать… Да нет, я не об этом. – Она угадала значение его взгляда. – Стоит ли руки марать. Ну, сунь ему в морду справку из детского дома об усыновлении. Хотя нет, что я говорю – разве я обязана отчитываться перед насекомыми. Ой, почему я должна думать об этой ерунде. В конце концов, влей им обоим в горло по бутылке водки и сдай в вытрезвитель. Когда проспятся, станут смирнее, а нет, так повтори процедуру. Будут препираться, пригрозишь, что их снимки в неприглядном виде опубликуют на первых полосах всех таблоидов!

Борис понял по глазам, что Елена шутит. Если она над чем-то иронизировала, значит, вовсе не придавала теме значения. Он был уязвлен, но не подал вида. Однако Елена заметила его замешательство и сказала уже серьезно:

– Боря, сам посуди, что могут сделать эти букашки. Пожужжат и перестанут. Кстати, дедушке Пимену я симпатизирую. Он напоминает мне покойного отца. Та же непоколебимая вера, та же слепая убежденность – непротивление злу насилием… Он хоть не ищет «крышу» в милиции или в рядах этих унсовцев. Давай лучше поговорим о наших делах в Крыму.

– Что толку в этих разговорах? – отозвался Борис. – Ты отрядила туда Роланда, даже не поставив меня в известность. Не лучше было отправить Петелицына с группой. Не боишься, что Роланд устроит там Хиросиму?

– Не сердись, это было единственной правильной мерой. К тому же его командировка будет краткосрочной, но, я не сомневаюсь, очень эффективной. Лучше в зародыше пресечь всякие поползновения на сопротивление. Страх – тормоз любого действия.

– Страх зачастую стимулирует действие, а паника иногда заставляет бежать не от врага, а навстречу ему… – вздохнул Борис.

– Роланд раз и навсегда покончит с врагами, – отрезала Матушка. – Мертвые не кусаются. К тому ж они послужат наглядным примером живым, чтобы те, в свою очередь, не повторяли ошибки мертвых и не совали свой нос, куда не надо.

– А что, собственно, они нам сделали? Разве мы не поступаем так же? Просто пришли прощупать, под чьей «крышей» сидит твой сосунок, предложили свой потолок. Я не вижу ничего зазорного в том, если б мы для отвода глаз согласились на их услуги. А теперь я не знаю, чем могут обернуться усердия Роланда. Уж он-то, конечно, постарается…

– Ты до сих пор не осознал весь масштаб того, что я делаю, в частности в Крыму. Я не желаю, чтобы мой человек даже понарошку доверился какой-то самодеятельности, какой-то шайке недоносков, как бы они себя ни называли: охранное бюро, агентство телохранителей. Я не хочу иметь ничего общего с малым бизнесом. Я посадила своего человека под государственную «крышу», пусть его бережет родная милиция. Когда недоброжелатели чувствуют силу, то превращаются в друзей.

– Это смотря какие недоброжелатели. Бывают и такие, которые, почувствовав чью-то силу, демонстрируют свои мускулы.

– Боря, ты все говоришь в пику. Это легче всего! Не приходится даже думать. Ты сомневаешься в наших способностях противостоять любым врагам?

Борис не ответил. Елена делано улыбнулась:

– А нет, так нечего болтать. – После долгой паузы она продолжила: – Роланд в Симферополе решит попутно еще один вопрос. Он касается золота заброшенного храма. Этот владыка Василий нас обманывает. Очень вяло нам помогает, зато делает много лишних движений, слишком рьяно выслуживается перед Москвой, хочет остаться чистеньким в глазах Синода. Одним из первых предал анафеме Филарета и упал в ноги новому экзарху. От владыки Василия в любой момент можно ждать подвоха. Его двурушничество негативно отразится на развитии филиалов Церковного банка. Он может оборвать цепочку следующих одно за другим событий. Волчок уже крутится. Роланд Кутателадзе в Симферополе, положись на его профессионализм.

«Приговор отцу Василию был подписан, но ведь назначение на его место нового человека зависит не от нее. Крымская епархия находится под юрисдикцией посаженного Москвой правящего экзарха Украинской православной церкви. Что даст смерть отца Василия?» – подумал Борис.

Родионова как будто услышала его немой вопрос. Она сказала:

– Неразбериха во время смуты лучше порядка. Тебе представится возможность в этом убедиться. Скоро многое изменится. Все будет по-другому!

Борису было обидно, что она не посвящает его в свои планы. Раньше она говорила ему все. Теперь было иначе. Она стала гораздо скрытнее и держала его на расстоянии. Елена оставила Бориса в неведении даже о своей поездке в Италию в прошлом месяце. Кроме того, лишь в последний момент он узнал, что за тайные переговоры с человеком из Рима будут проходить во Львове. Его чуть не парализовало от неожиданности, так как Борис не предполагал, что Елена так скоро отважится на такое.

Оказалось, что она не шутила. Она хвасталась с умыслом, когда говорила, что Филарет так же безболезненно сменит автокефалию на унию, как сменил Московскую патриархию на независимую концессию, а если будет надо, то она собственноручно сделает ему обрезание, и он без вопросов будет поклоняться пророку Мухаммеду.

– Духовные отцы стремятся к мирскому могуществу, алчут власти и денег. Они даже не инструмент власти, они хотят возвыситься над ней. Над небесами… Сначала вера превращается в религию, а потом религия – в инструмент управления чернью.

Тогда Борис упрекнул ее:

– Церковь ведь – это не только источник распрей и мракобесия, она ведь и дом Божий вне зависимости от того, кто этим домом управляет.

– Я бы не стала жить в доме, хозяин которого мне противен. Бог может жить везде, он вездесущ… – парировала Елена.

– Почему же ты выселила его из своего сердца?

– А может, ему самому там не нравится…

Он знал, почему она так сказала. Знал, почему утратила веру. Но не понимал, почему время не стирает ее боль, а лишь ожесточает ее сердце, в котором место держалось только для злобы и для мести всем подряд. Даже ему…

Да, теперь было очевидно, что она не шутила. Потому что гостем из Рима был не кто иной, как аббат Бенито Потрезе. Лицо, имеющее прямое отношение к финансовой политике Ватикана. Протекция монашеского ордена иезуитов открыла Родионовой ворота в бездонные сейфы ватиканских банков. Но ей стоило больших трудов убедить правых клерикалов, что только она в состоянии сделать всю украинскую церковь вотчиной Ватикана. Не сразу. Вначале надо сделать промежуточный шаг, укрепить автокефалию, чтобы полностью отгородиться от Москвы. А на этот оглушительный раскол нужны деньги, большие деньги.

Эти деньги она просила у иезуитов, обещая, что вложенные средства окупятся сторицей. Она доказывала, что нельзя медлить. Нужно сейчас отсечь от Московской патриархии соборы и приходы Восточной Украины и Крыма, все еще находящиеся под юрисдикцией Синода. Она уверяла иерархов ордена, что если сейчас не заняться этими регионами, особенно подверженными влиянию Москвы, то они будут потеряны для автокефалии навсегда. Она лукавила, но говорила уверенно и проникновенно, что будет всячески содействовать утверждению унии на Украине, что именно это она считает конечной целью своей программы… Это дело не одного дня. Оно не свершится само собой без солидной финансовой инъекции. Ей нужны были деньги.

Иерархам ордена не надо было объяснять, что сколько-нибудь крупные дела – пустой номер без финансовой подоплеки. К тому же они знали, что в этом деле на народный энтузиазм полагаться не следует, народ – стадо, пойдет той тропой, какой пастух с собаками погонит. Реальным проводником тех планов, что вынашивали иезуиты, мог стать только конкретный надежный человек. Присмотревшись к Родионовой, они поняли, что наткнулись на то, что искали.

Итогом встречи был вывод: Родионова способна внести немалый вклад в великую миссию, которая на этот раз должна обойтись без массовых жертв. В Ватикане решили, что Родионовой дадут деньги на почти бескровный крестовый поход. Почти бескровный…

Визит Потрезе был ответным. Бенито Потрезе прибыл во Львов инкогнито, в цивильном костюме. Место переговоров выбрали не случайно. Грекокатолики уже фактически хозяйничали во Львове, многие православные приходы были захвачены силой не без помощи муниципальных властей. Львов был готовым плацдармом для обращения Украины во всемирную веру и приобрщения ее к «истинной духовности».

Родионова просчитала все ходы вперед и играла по-крупному. Она поставила в известность о прибытии гостя из Рима президента страны, который в эти дни пребывал в политической агонии, стараясь любыми путями удержаться в своем кресле. И удержать, по возможности, в существующих границах расползающееся государство. Экономический кризис набирал обороты. Русскоговорящие области клонили страну к конфедеративному устройству, особенно в этом преуспел Крым, у которого уже была собственная Конституция и который грозился провести референдум о статусе республики. Отделение Крыма имело все шансы стать прецедентом. Допустить этого президент не мог. В Крым потихоньку стягивались войска. Но одно дело – рисковать креслом, используя силовые методы в решении территориальных споров, а другое – просто благословить чужую попытку украинизировать Крым мирным путем.

Он не верил в способность Родионовой что-либо изменить, хотя знал – в расколе Московской патриархии эта женщина играла хоть и не первую скрипку, но в любом случае у нее была сольная партия. Он поддержал ее тогда, почему бы не помочь теперь. Все средства хороши. Может, у нее что и получится.

…Когда «Роллс-Ройс» пересек городскую черту, в небе показались два военных вертолета. Услышав шум винтокрылых машин, Борис переполошился: что это?! Ничего особенного – Левон встречал Матушку. Вертолеты летели параллельным курсом, следуя чуть впереди вереницы автомобилей. Длинная нарядная гирлянда протянулась дугой от одной «вертушки» к другой. Загремели выстрелы, в небо взметнулись красные ракеты, салютовавшие в честь прибытия дорогой гостьи. Когда вдалеке показался жилой массив, вертолеты исчезли.

На зеленой поляне в десяти километрах от городской окраины горели костры. На мангалах готовился шашлык из только что забитого барана, окровавленная голова которого валялась тут же. Стол, накрытый кипенно-белой скатертью, ломился от яств и напитков. Скрипач орудовал смычком. Звенела цыганская гитара. Рядом с лесопосадкой, как на выставке, сверкали «Мерседес» Левона и два его джипа «Чероки». Левон встретил Родионову словами:

– Я счастлив вас видеть, Елена Александровна! Дорогая, почему так редко у нас гостите? Знаю, дела, но смилуйтесь, небольшой фуршет на природе – это обязательно. Дела подождут, а шашлычок и фрукты – нет…

Левон улыбнулся своей самой радушной улыбкой. Родионовой понравилось его гостеприимство, но не удивило. Это было в порядке вещей.

Когда гости перекусили, Левон предложил всем пострелять по жестяным банкам и мишеням, приколоченным к деревьям. Мишени, исполненные из толстой фанеры, представляли собой контуры человеческих фигур. На столиках, стоящих на расстоянии ста метров от мишеней, лежало разнообразное оружие – от пистолетов до ручных пулеметов. Родионовой бросилась в глаза винтовка «винчестер». Левон, Борис и телохранители разобрали остальное. Все подождали, когда щелкнет затвор «винчестера». После того как Матушка нажала на курок, раздался шквал огня. Некоторые мишени разлетелись в щепки.

Стрельба прекратилась. Родионова пожелала посмотреть свою мишень. Из семи выстрелов одна пуля угодила в голову фигуры, две в грудь, больше попаданий не было.

– Для женского пола результат отличный! – откомментировал западенец.

Родионова получила удовольствие от стрельбы и от того, что она попала. Она даже удивилась, что ее может тронуть такая ерунда. Левон предложил Елене Александровне шарахнуть из гранатомета, но она отказалась, сказала, что шума сегодня было уже достаточно, а про себя подумала: «Как, впрочем, и понтов. Этот болван мог бы догадаться, что первым делом мне нужен душ».

Впереди был напряженный день, который принес долгожданный результат. Она получила то, что хотела. Деньги. Ватикан выделил ей пятьдесят миллионов долларов. Первый транш в размере двадцати одного миллиона являлся безвозмездным. Ее не напугала та ответственность, которую она на себя взяла. Она чувствовала в себе силы вершить даже невозможное.

Севастополь. Крым

Все началось за год до фактического раскола и анафемы Филарета. Тогда Филарет еще был Киевским митрополитом и членом московского Синода. Этим людям понадобилась зачем-то юридическая «крыша» епархии. Сперва отец Василий, благочинный Севастопольского округа, пытался убедить их, что не в его компетенции решать столь сложные финансовые вопросы без ведома митрополита. Но ему сказали, что со стороны митрополита Филарета претензий не будет, что счета госбанков ненадежны и деньги церкви должны храниться в коммерческих банках.

Аудиенция у Филарета в Киеве длилась сорок минут. Отец Василий изложил «свое» предложение о причащении епархии к бизнесу, дабы изыскать средства на восстановление и реконструкцию увядших от времени соборов, на благотворительные деяния церкви. И хотя мотивировка была железной, Филарет не соблаговолил дать ответ тотчас, и отец Василий отправился в Севастополь ни с чем.

Сомнения полностью исчезли, когда в покоях благочинного прохладной сентябрьской ночью раздался звонок. Владыка Филарет недвусмысленно дал понять, что не возражает. И тогда батюшка понял, что им играют. Возможно, сам Филарет и инициировал увод счетов митрополии из госучреждений в на скорую руку созданные финансовые институты. Тягостные мысли не давали отцу Василию покоя. Целый год его терзали ночные страхи и мрачные видения. В них отец Василий пребывал в облике хромого зайца, ковыляющего на своих побитых лапах от настигающего волка.

Отец Василий, не лишенный здравого смысла и дара предвидения, стал понемногу понимать, что к чему. Все стало отчетливо ясным, когда Филарета прокатили на выборах московского патриарха, и он переметнулся к раскольникам. Вместе с деньгами, от которых и след простыл. Протоиерей догадывался, на каких счетах осели средства большинства приходов. И очень боялся вопросов симферопольского владыки, ревностного сторонника посаженного Москвой на Украине нового митрополита. Как ни старался батюшка отогнать от себя недобрые мысли и свой страх, до конца справиться с ними он не мог. Этих бандитов он боялся не меньше. Его жизненным кредо было никогда не ввязываться в политические игры. Но, похоже, он оказался в их эпицентре.

– Мы хотим, чтобы Церковный банк был обеспечен собственным золотым запасом, – говорил голос из трубки, – это послужит хорошей рекламой и придаст банку весомость. Я имею в виду драгоценности заброшенного храма, найденные на раскопках Херсонеса.

…От него хотят заполучить золото, на которое даже не составлен еще каталог. Эти ребята разнюхали о кладе за один день. Еще одна забота свалилась на его грешную голову…

С провозглашением независимости в Украине протоиерей Василий оказался меж двух огней. Поначалу он съежился от стремительных перемен в экзархате. Все происходило на глазах. Филарет теперь значился в раскольниках и сделался мальчиком для битья. Отец Василий должен был орудовать «битой» пуще других, дабы сохранить должность и уберечься от подозрений Москвы в содействии увода церковных денег на счета опального митрополита. С другой стороны, эти люди, связанные с отлученным предстоятелем… Они совсем близко, и у них изуверские методы. А он всего лишь благочинный округа, даже не монах. У него детишки. Он своего сыночка в обиду не даст…

Лишь бы Синод не поставил под сомнение его благонадежность. Как лавировать в эпоху таких катаклизмов?! Все эти перемены были столь непредсказуемы, что единственным мерилом стабильности для отца Василия стали деньги. Их ему и предлагали шантажисты, волею судьбы ставшие партнерами. По сути своей он был далек от бизнеса. Из всех качеств, присущих предпринимателям, он обладал только скупердяйством. И не таких праведников губила жадность…

Осунувшийся за последний месяц отец Василий судорожно всхлипнул в телефонную трубку, вытер потный лоб и тихо произнес:

– Как вы собираетесь поступить с драгоценностями? О них по меньшей мере знают человек сто. И пресса уже писала о находке.

– О репортерах можете не беспокоиться, мы инсценируем вооруженное нападение и похищение прямо из вашей обители. Нужно только, чтобы вы приказали перенести ларец в свои покои. Якобы для составления каталога и определения стоимости изделий ювелирами. Причем это нужно сделать в ближайшее время. Иначе вы неминуемо увязнете в распрях с госадминистрацией по поводу права на клад. Не волнуйтесь, все будет чисто. От вида пистолета у всех сердце уйдет в пятки. Сразу после операции вы получите все остальные бумаги, а ваш счет в банке удвоится.

Через пять дней город потрясла ужасающая новость: на святую обитель, резиденцию благочинного протоиерея, совершено разбойное нападение, похищены драгоценности, отец Василий найден в собственных покоях с простреленной головой. Убит также прислужник и двое лучших в Крыму ювелиров.

* * *

Головокружительная карьера удачливого и процветающего бизнесмена Антона Шаруна не давала покоя никому в Севастополе. На фоне всеобщего прозябания только один его сверкающий офис в центре города бросал вызов всем. Отличительной чертой этого бог весть откуда свалившегося на головы севастопольцев мультимиллиардера было то, что он делал бизнес открыто и вроде как у всех на виду. Он разъезжал на единственном в городе «Линкольне» и давал интервью буквально всем городским газетам. В Севастополе блуждали слухи об отмывании торговым домом «Таврическим», владельцем которого являлся Шарун, то ли партийных, то ли церковных денег. Подобно герою известной сказки о гадком утенке, превратившемся в прекрасного лебедя, массовик-затейник одного из культурных учреждений города воплотился в бизнесмена от бога, как стал называть его представитель президента Украины в Севастополе Иван Ломов.

Антон Шарун был молодым человеком двадцати семи лет от роду, довольно неглупым и элегантным; его кожа казалась младенческой. Глядя на его слащавое личико, можно было предположить, что его щек и подбородка ни разу не касалась бритва. Лишь стертая эмаль нижнего ряда зубов выдавала разрушительную работу времени. Блатные и рэкет не могли взять в толк: откуда появился этот молокосос с миллиардами и как это он мог подняться за один год прямо у них под носом? Они чувствовали, что Шарун – подстава, и томились желанием разузнать, кто за ним стоит.

Прощупать фраера решился Арсен, под чьим контролем была пара городских супермаркетов, ювелирные мастерские и ночной клуб. Доверенное лицо Арсена, стопятидесятикилограммовый Макс, никогда не расстававшийся с бейсбольной кепкой, пришел днем в офис к Шаруну, рассчитывая быстро обставить дело и уже вечером укатить на своей вишневой «девятке» в Ялту с очаровательной молодкой.

Шарун еще не переехал в свою новую резиденцию на Ленина, объединенную с филиалом загадочного Церковного банка. Макс нашел его в старом офисе, в районе Камышовой бухты.

В приемной Макса спросили о цели визита. Он не замедлил ответить, что пришел к владельцу торгового дома с выгодным предложением и был бы очень благодарен, если бы Антон Юрьевич выслушал его немедленно, так как он очень спешит. Его пустили в кабинет. После вежливого приветствия Макс сказал:

– Я представляю организацию, которая готова предложить вашей фирме некоторые услуги за договорную цену.

– А о каких услугах идет речь? – с блеском в глазах спросил Шарун.

Макс был уверен, что Шарун прекрасно знал, о чем идет речь. Макса в городе знали все, и если он к кому-то приходил, то, во всяком случае, не лясы точить.

– Эти услуги заключаются в благосклонности нашей организации к вашей организации и искренней готовности в любой момент прийти на помощь. Прошу великодушно извинить, мне надо идти, неотложные дела. О своем решении сообщите по этому телефону. – Макс неуклюже швырнул визитку на стол бизнесмену.

В этот же день в пустую машину владельца торгового дома, прямо у здания его магазина, подложили бомбу. Приобретенный на днях «Опель Колибри Спорт» превратился в железный лом. Отлетевшей от взрыва дверью придавило оказавшуюся рядом маленькую девочку, ее в тяжелом состоянии забрала «Скорая». Еще двое прохожих получили незначительные ранения, отделавшись легким испугом.

Через два дня блатные и рэкет с тревогой восприняли новость о кровавом убийстве Арсена, которому вскрыли вены в сауне. Изуродованный труп непосредственного исполнителя задуманной Арсеном операции с бомбой нашли в одной из бухт пригородной Балаклавы. Макс пропал без вести. В последний раз его видели в Ялте, в гостинице «Ореанда». Он исчез, даже не сдав ключей администратору, оставив в одиночестве в гостиничном номере своего белокурого «цыпленка». И тогда городские авторитеты решили обратиться за советом к крымскому папе, дядюшке Цезарю, чье бунгало возвышалось на скале мыса Фиолент.

* * *

В день похорон Арсена, несомненно, больше всех радовался лучший в городе художник-каменотес, на совесть выполнивший полученный заказ. Надгробное изваяние из черного гранита «габбро» с объемным портретом усопшего, обрамленным в неповторимый орнамент, могло бы посоперничать с бюстами у Кремлевской стены, и даже самое предвзятое жюри застряло бы на перепутье: какому памятнику отдать главный приз.

Покрытые золотом буквы напоминали тончайшую гравировку музейного экспоната. Безукоризненная симметрия обелиска, исполненного в виде увядшего кленового листа размерами с автомобиль, заставляла усомниться, что это дело рук обычного, нигде не обучавшегося ремеслу скульптора парня. Тем паче никто бы не поверил, что художник со своим напарником смастерили все это за два дня.

Каменотес был по-настоящему счастлив. Он взаправду считал, что ему отвалили денег с явным перебором. Он бы согласился и на третью часть полученной суммы. Однако, хозяин – барин, а он не осел. Сколько предложили, столько и взял. Перепало и напарнику. Заведующую кладбищем, выделившую участок на аккуратно подстриженной клумбе в «почетном квартале», тоже не обидели. Она предоставила место из «личной брони». Хорошо вознаградили и сотрудников бюро ритуальных услуг, музыкантов и могильщиков.

В этот печальный день траурный зал, где родные и близкие прощались с покойным, был усеян венками как никогда. Администрация кладбища поспешно отменила другие похороны, назначенные на это время. За полученный от заказчика гонорар она готова была выслушать хоть тысячу упреков.

Самый приличный на вид в похоронном бюро катафалк еле-еле волочился в сопровождении бесконечной кавалькады иномарок по Большой Морской, приближаясь к Церковному банку на Ленина. Неприкрытой угрозой прозвучали здесь десятки клаксонов.

Водитель катафалка вдруг заартачился и спросил у кого-то из братвы, нельзя ли ехать побыстрее. Ему надо было успеть в погребальную контору за очередным «клиентом» в ящике. Его сразу осекли, предупредив, что успевает всюду только тот, кто никуда не спешит, и что ему отрежут ноги, если он не будет ехать еще медленнее. Шоферу не надо было повторять. Он все понял.

На похороны Арсена съехалось много народу. Родные и знавшие Арсена близко люди его круга стояли у самой могилы. Чуть поодаль, в одинаковых скорбных позах и примерно с одинаковым выражением лиц, подражая хозяевам, расположились опекающие их телохранители. Проститься с безвременно ушедшим и проводить его в последний путь пришли не только крупные боссы – все, начиная от вышибал, рядовых бойцов рэкетирских бригад, барменов и заканчивая официантками, проститутками и танцовщицами, теми, кто имел с Арсеном лишь мимолетные контакты, прибыли засвидетельствовать свое почтение и отдать дань уважения усопшему. А если быть точнее и откровеннее – просто засветиться.

Молоденькая стройная девчушка в мини-юбке не по ритуалу заливалась слезами не меньше супруги Арсена, делая вид, что личное неумолимое горе постигло ее юную неокрепшую душу. Арсена она видела только издалека, но тому был свидетель только Арсен, а значит, ее актерская наживка даст повод подумать, что она была близка с этим влиятельным мафиози. Если обман удастся, у нее есть шанс когда-нибудь обратиться за помощью к одному из присутствовавших здесь дельцов. Мало ли что может случиться. Главное, чтобы ее запомнили, размышляла хитрая девушка. Во всяком случае, уже одно только присутствие ее здесь многое для нее значило. Она восхищалась собой, что решилась прийти. Вот это зарисовка!

И таких здесь было не так мало. Вся шушваль, имевшая «честь» когда-либо крутиться, вертеться, шестерить, выполнять мелкие поручения правящей в городе мафиозной элиты, была здесь, чтобы потом, в кругу себе подобных, с важностью и апломбом небрежно проронить: «Я был на похоронах Арсена».

Все расходы взял на себя дядюшка Цезарь, крымский папа. Этим жестом он показал, что считает убийство Арсена личной трагедией. По всеобщему мнению, только дядюшка Цезарь был в состоянии утрясти все неурядицы без суеты и лишнего шума. Власть и могущество этого человека были безграничны, и вряд ли в Крыму нашлись бы люди, способные серьезно поспорить с его силой. Да, так можно было бы сказать, если бы в Симферополе не жили братья Каблуки…

* * *

Появление в Севастополе молодого финансового магната Антона Шаруна было неожиданностью для всех, но только не для Цезаря. В то время как севастопольские воротилы суетились и делали глупости, дядюшка Цезарь наводил справки и, лишь обобщив собранную информацию, сделал выводы и определился, что и как надо делать. Когда дело касалось целостности его владений и сферы влияния, сидеть сложа руки Цезарь не мог. Не мог он также делать поспешных необдуманных шагов. Это было не в его правилах. Вглядываясь в лица присутствующих на панихиде Арсена местных и приехавших из других городов боссов, Цезарь понимал, что бросить копье мести в сторону врага и тем самым положить начало войне в его власти, и никто из находящихся здесь дельцов не осмелится взять на себя это исключительное право. Бригаде Арсена не терпелось окунуться в бойню, но дядюшка Цезарь не хотел торопить события, он был уверен, что большинство из присутствующих недооценивают Шаруна.

Время и место совещания дядюшка Цезарь уже выбрал. По окончании погребения его шустрый секретарь раздал пригласительные тем боссам и бизнесменам, кого Цезарь посчитал нужным видеть на совещании. На всех билетах Цезарь своей рукой написал приглашение посетить зафрахтованный специально для встречи круизный лайнер «Тарас Шевченко» одесского пароходства, пришвартованный на ялтинском пирсе. Корявые буквы и подпись Цезаря, не воспользовавшегося бесчувственным типографским шрифтом, указывали на доверительность и особую значимость назначенного мероприятия.

Кровавая расправа над Арсеном больше шокировала местных дельцов, чем напугала. Они не ожидали от желторотого чужака такой прыти. Однако Цезарь был намерен просчитать всевозможные ходы, а совещание на теплоходе призвано было прояснить ситуацию для всех. У дядюшки Цезаря не возникало иллюзий на этот счет. Он уже точно знал, откуда дует ветер, и поэтому не мог допустить смерти Шаруна…

Россия. Москва

За черным пластиковым столом, увенчанным бронзовой статуэткой бога торговли Меркурия, сидел грузный мужчина в синем клубном костюме от «Валентино», застегнутом на золотые пуговицы. Его холеное ухоженное лицо испаряло узнаваемый запах «Каролина Херрера». В тонких губах торчала сигарета. Он втянул в себя дым, затем элегантно зажал сигарету двумя пальцами и красиво стряхнул пепел.

Он молчал. Сидящей напротив девушке в норковой шубе было неспокойно под его пристальным взглядом. Она прикидывала: видны ли ее длинные ножки, запакованные в ботфорты на шпильке. Решив, что не видны, она как бы невзначай распахнула полы шубы и погладила свое колено, затем вдруг изобразила на лице расстройство, якобы обнаружив затяжку на колготках.

Взгляд человека сохранял все ту же безучастность. Девушке оставалось лишь ждать и разглядывать бриллиантовые запонки на манжете, выглянувшей из рукава его пиджака. Этот мужчина был большим человеком, а большие люди делают большие подарки. Но ее томила неопределенность ожидания. Она-то думала, что отделается сегодня минетом.

Уже месяц она жила в особняке этого человека. Он поселил ее в роскошных апартаментах с бассейном. Ей нравилось здесь все, кроме одного: выйти из особняка она могла только с разрешения этого человека или с ним. Обычно он вызывал ее, чтобы заняться любовью, но сегодня, похоже, у него другие планы. Сейчас она думала, что предстоит какая-то поездка. Толик, так называла она этого человека, велел ей одеться потеплее. Но почему же он молчит? Ехать так ехать. Здесь так жарко в шубе, а он молчит…

– Машенька, – наконец подал голос Толик. Девушка гордилась своей привилегией называть своего «папочку» по имени, остальные называли его Бейсик. – Машенька, я начал к тебе привыкать, это для тебя минус, – Бейсик говорил тихо, его глаза не моргали, – до тебя у меня была другая женщина. Твоя предшественница плохо кончила: длинный язык довел ее до цугундера. Я ей многое позволял, дал ей много прав, а она благодарила меня тем, что крутила за глаза дульки и общалась с кем попало. Пыталась привинтить мне рога и сделать оленем. Тебе интересно, чем она кончила?

– О нет, Толик, – ответила девушка, – мне это неинтересно. Ты же знаешь – я тебя люблю.

– Она тоже говорила «я тебя люблю», – у Бейсика шевельнулись веки. – А кончила «субботником» у жулья. Ее тело нашли в отстойнике.

Девушку передернуло, но она взяла себя в руки.

– Что за страсти ты мне рассказываешь, Толик, я тобой дорожу, я разве дала тебе повод в этом усомниться?

– Ты не треплешься ни с кем из прислуги, наверное, из-за того, что уверена – они все донесут мне. Ты хитрая и осторожная.

– Я не общаюсь с прислугой, это не мой круг, Толик.

– Мне нравится ход твоих мыслей, я позвал тебя, чтобы сообщить радостную для тебя весть…

Телефонный звонок не дал ему досказать. Звонить по прямому телефону, минуя приемную, могли только три человека: начальник личной охраны, главный управляющий и личный адвокат. Прибор поиска абонента высветил на электронном табло семь цифр: это был номер телефона, установленного в кабинете его адвоката. Кабинет находился этажом ниже. Бейсик поленился поднять трубку и буркнул в микрофон громкой связи:

– Зайди. – Его глаза вновь остекленели, он погрузился в свои мысли, забыв о девушке. Через минуту пришел адвокат с какой-то папкой.

– Может, я помешал? – обратился он к Бейсику.

– Адвокаты обычно помогают, а не мешают, – произнес Бейсик. Он строго посмотрел на девушку, на какое-то мгновение зафиксировав на ней свой взгляд, затем сказал: – Ступай, маленькая, у меня дела.

Девушка не показала вида, что ей неприятно такое обращение. Она одарила Бейсика своей очаровательной улыбкой, метнув одновременно искрометный взор на вошедшего в самый интригующий момент адвоката. И только Бейсик понял, чем вызван и кому адресован этот палящий взор, сосредоточивший в себе затаенную злобу.

Не успела девушка закрыть за собой дверь, как Бейсик окликнул ее:

– Да, дорогая, я забыл сообщить приятную для тебя новость: теперь ты имеешь право выходить из дома в любое время. Я подумал – тебе захочется воспользоваться этим правом прямо сейчас. «Мерседес» в твоем распоряжении, так что оделась ты не зря… На улице мороз. Отныне у тебя полная свобода.

Девушка послала Бейсику воздушный поцелуй и закрыла за собой дверь.

Полная свобода… Адвокат все еще не осмеливался присесть. Он знал, что если Бейсик не указал на стул сразу, то придется ему докладывать о выполненной работе стоя. Адвокат был из тех людей, которые ощутили на собственной шкуре, что такое полная свобода в интерпретации Бейсика. У адвоката была своя история…

Намаявшись с рутиной в нарсуде, молодой юрист с радостью принял предложение о работе в коммерческой фирме. Два года работал на совесть, вникал в азы делания денег, да вник так, что решил усвоенную теорию воплотить на практике. Случай представился. Правление фирмы доверило ему сопровождать груз на зафрахтованном корабле. Судно следовало в Африку с оборудованием для кирпичных заводов – так значилось в грузовой таможенной декларации. Под видом продукции кирпичных заводов провозили литий и цинк в слитках. Груз ждал адресат в Тунисе, но так и не дождался. Груз исчез вместе с провожатым…

Поиски не дали результата. И тогда фирмачи пришли на поклон к Бейсику. Выслушав ходоков, Бейсик взялся за дело, пообещав за хорошие комиссионные вернуть им деньги. Бейсику так понравилась афера, предпринятая юристом, что он расхохотался:

– Хваткий малый, мне самому такой нужен. Продайте мне его.

Фирмачи в недоумении пожали плечами. Тогда Бейсик отсчитал им приличную сумму за еще не найденного юриста. Кому-кому, а им этот пройдоха не нужен был и даром, но Бейсик по-своему ценил людей, а в том, что его ребята обнаружат пропажу в максимально сжатые сроки, Бейсик не сомневался.

Так и случилось. С судном разобрались мгновенно. Вместо Туниса, где его ожидали заказчики, корабль разгрузился в египетской Александрии. Там от груза и след простыл. Прошла еще неделя. И Бейсику доложили, где обосновался пропавший юрист. Юриста скрутили в Германии, в саду его коттеджа, выстроенного на Рейне, и доставили к Бейсику. Бедолаге оставалось одно – расплатиться, но участь его вобрала в себя еще и следующее: трудиться, как папа Карло, на Бейсика.

Кадр оказался настолько ценным, что Бейсик, плюнув на прошлое юриста-афериста, сделал его своим личным адвокатом. Как к работнику, к нему не было претензий. Немудрено – работать плохо на Бейсика было по меньшей мере рискованно, особенно для раба, хотя и высокооплачиваемого. Такой незавидный статус личного юриста был удобен Бейсику, но сам Бейсик без задней мысли полагал, что дал юристу полную свободу…

– Ну, давай выкладывай, что накопал, – кивнул он адвокату, когда девушка вышла, – хотя постой, хочешь оценить, какая у этой курочки фигурка, как эта птичка порхает?!

* * *

Девушка, получив «вольную» с барского плеча, направилась к выходу из особняка. У массивной решетки-двери дежурил охранник, не поставленный в известность о том, что Бейсик теперь разрешает своей любовнице выходить за пределы здания. Поэтому вполне резонным был и его вопрос:

– Вам не жарко в шубе?

– А ты что, градусник?! – резко парировала она. Ее рассердила унизительная процедура объяснения с охранником. Звонить в приемную Бейсика по внутреннему телефону не потребовалось. Выручил водитель «Мерседеса», показавшийся в дверях центрального входа. Он подтвердил слова девушки и предостерег охранника от излишнего усердия.

В этот момент на экране одного из мониторов в кабинете Бейсика появилось изображение фасада особняка. Скрытая видеокамера запечатлела крупным планом стройную фигуру девушки. Она грациозно спускалась по ступенькам к автомобилю.

– Ты смотри, какая пластика! – вслух восхищался Бейсик. – Дефилирует, как на подиуме. Я взял ее из агентства манекенщиц.

Но тут его словно ошпарило кипятком. Будь девушка в курсе, что папочка изъявит желание тайком за ней понаблюдать, никогда не допустила бы такого ребячества. Виновато оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, она вытянула средний палец кверху и выругалась по-английски:

– Фак ю!

Бейсик над этим посмеялся. Его реакция на подобные вещи была неадекватна.

– Видишь, как эти мокрощелки благодарят за доброту? Ведь только что ее предупредил, чтобы не изгалялась, про бывшую свою рассказывал, а она буквально дульки крутит. У нее пуля в черепе. Не успела выйти, и на тебе! Это мне-то «фак ю», ну ты гляди, это мне. Ах, сучка, – покачал головой Бейсик. – Они все одинаковые, у них память короткая, ну да ладно, с этой дурой я потом потолкую. Что там у тебя, читай. Мне уже интересно.

Бейсик подкурил потухшую сигарету. Адвокат раскрыл папку, но докладывал, не глядя в свои записи, по памяти:

– Родионова Елена Александровна известна как Матушка, довольно одиозная, достаточно колоритная фигура в Киеве. Занята в сфере финансов, большие связи с политиками. Для собственной безопасности создала специальное подразделение: церковную службу безопасности, по сути, легализованное воинское формирование из бывших спецназовцев, спортсменов и уголовников. Ее связь с высшим духовенством – отдельный вопрос. Причем связана она не только с иерархами Киевского патриархата, которых московский Синод считает раскольниками, но и с Ватиканом. По неуточненным данным, ее крестники, юноша и девушка, на самом деле ее дети от епископа Симеона – одного из высших иерархов автокефальной церкви. Если прикажете, выясним точнее…

– Продолжай, слушаю. – Бейсик вынул сигарету изо рта и выпустил клубок дыма.

– Выясним точно, – поправился адвокат, придав своим словам утвердительную тональность. – С церковью связана очень давно. Начинала с того, на чем сидела: антиквариат, церковная утварь, распределение подрядов на строительство и реставрацию храмов. Ныне переключилась на банковскую деятельность. Размеры активов ее Церковного банка засекречены, финансовая деятельность непрозрачна, по аналогии с нашей патриархией Киевская автокефалия получила льготы на многие виды эксклюзивной предпринимательской деятельности. И вся эта деятельность проводится по счетам Церковного банка. В Киеве стоит под защитой крупной группировки Роланда Кутателадзе, грузинского авторитета из кутаисских «лаврушников». Поддерживает контакты с военными формированиями УНСО. В данный момент расставляет филиалы своего банка по всей Украине. Государственные структуры всячески ей содействуют, в Крыму по понятным причинам… по причинам продекларированной Матушкой лояльности к киевским властям особенно. Это все. – Адвокат закрыл папку.

– А как насчет того, что врага надо знать в лицо? – поинтересовался Бейсик.

Адвокат ожидал ощутить на себе изумленный взгляд хозяина, когда протянул Бейсику снимок с портретом Матушки, добавив:

– Кроме этого, нам удалось заполучить видеозапись одной торжественной церемонии – репортаж о передаче памятника древнего зодчества в лоно автокефальной церкви, на торжествах присутствовала Родионова, она стоит по правую руку от президента Украины во время богослужения…

Бейсик отреагировал на такую прыть своего адвоката холодно:

– Совпадает. – Он щелкнул по лежащей на столе папке, содержащей подробный отчет обо всем, что касалось Родионовой. Работу адвоката кто-то продублировал. Бейсик внимательно вгляделся в портрет женщины. – Красивая, – оценил он, – значит, такая же тварь, как все эти шлюхи, только у этой ко всем ее достоинствам еще и власть. Эта сучка опасна вдвойне. Крюку предстоит побывать в Киеве…

* * *

Бейсиком Бейсика окрестил его наставник, вор в законе по кличке Сибиряк, когда Бейсик еще был никем, а вернее, был у Сибиряка в качестве главного подай-принеси. Сибиряк приметил нешустрого паренька с ясной головой, подобрал его с улицы. Бейсик был детдомовским сиротой. Сибиряк стал воспитывать его на свой манер.

Глаза мальчика стекленели, когда он злился. Но он не плакал и не орал, как его сверстники, он запоминал. У парнишки была потрясающая память, и он очень любил считать: считал деньги, которые давал на карманные расходы учитель, считал, но жалел тратить, считал даже конфеты, которыми его угощали, считал все, что можно было посчитать. Может быть, из-за этой компьютерной памяти, которой обладал мальчонка, Сибиряк присвоил ему прозвище Бейсик. Бейсик поселился у своего наставника.

Сибиряк никогда не считал Бейсика своим приемным сыном. Он был жесток к нему, часто бил. В то же время Сибиряк, привязавшийся к своему протеже, был уверен, что из мальчонки будет толк. Бейсик рос и мужал в делах, которые раз за разом становились все серьезнее. Когда Бейсику исполнилось двадцать, это был уже прожженный жулик, у которого был верный расклад.

Шло время. Менялась политика. Сибиряк скоро учуял новые возможности и принялся теперь делать деньги нетрадиционными для блатных способами. И хотя многие из возникших коммерческих структур возглавляли бывшие зэки, для уголовника такой масти, как Сибиряк, это был нетипичный случай. Он перекрасился в коммерсанты, открыл холдинговую компанию.

Московская блатота и раньше дивилась дружбе Сибиряка с цеховиками, а теперь кривилась, глядя, как он сам становится бизнесменом. Но Сибиряк стоял на своем. Он говорил Бейсику, который из шестерок уже выдвинулся в компаньоны:

– Мальчик мой, эти недоумки не могут понять, что время малин прошло. Настали новые времена. Посмотришь – всю эту шушеру скоро придавят настоящие ребята, большой бизнес. Они говорят, что вор не может стать барыгой, вор не должен торговать. Долго они не проковыляют с таким раскладом. Вот увидишь.

И Бейсик видел. Сибиряк поднимался вопреки желанию многих. По большому счету, он был прав. Он отмахнулся от жулья и перестал ходить на воровские сходки. Сибиряк так увлекся деланием денег, что позабыл о своем старом ремесле.

Воры в законе точили зуб на Сибиряка и дали об этом знать… Когда «выставили» один из магазинов Сибиряка, тот побелел от ярости: вора обворовали! Придя на сходку без приглашения, он только спросил: «Кто?» И ему ответили:

– Ищи, коли сможешь. Ты теперь не вор, ты – барыга, а барыги ментам челом бьют.

Обозленный Сибиряк решил сам найти воров. Поиски привели к другой находке. Один из людей Сибиряка нашел несколько граммов свинца. Его голова прибавила в весе, когда ее продырявила пуля. Сибиряк приказал валить всех подозреваемых. Двоих блатных уложили наповал в тот же день. Разборка грозила обернуться войной, но это была непонятная война, с невидимым врагом. Не мог же Сибиряк противостоять всем ворам в законе. У каждого из них на прихвате был десяток «свистков», в любую минуту готовых стянуть удавку на горле Сибиряка. Его положение стало незавидным. Заплывшая жирком на завидных харчах бригада Сибиряка оказалась бессильной. Знал бы Сибиряк, кто именно придумал поиграть на его нервах, – самолично разорвал бы глотку. Но он не знал, да и, по правде говоря, он совсем сник.

Недоглядел Сибиряк, слишком явно пренебрег своими бывшими подельниками. Он был волк-одиночка. И они были волки. Но Сибиряк теперь понял, что новые времена заставили и их реорганизоваться в стаю, дабы быть независимыми от организованных банд рэкетиров. Под натиском молодой поросли рэкета блатные на воле просто должны были держаться друг друга. Чтобы выжить.

Бейсик тоже сообразил, что бывшие дружки не дадут спокойной жизни его наставнику. Сибиряку стоило заранее позаботиться о том, чтобы не утратить свой престиж среди блатных. Оказалось, недостаточно иметь собственную «крышу». Даже рэкету сподручнее было договориться с ворами, нежели идти с ними на конфронтацию. Мало ли что. Ведь и рэкетир, попав в зону, волей-неволей оказывался во власти воровских понятий. Лучше плохая дружба с блатными, чем хорошая вражда. Этот урок Бейсик запомнил на всю жизнь. Главное – хорошие отношения.

Сибиряк постарел. Ему стукнуло шестьдесят. Он ослаб. Бейсик видел, что деловая хватка его учителя пошла на убыль. Сибиряк после позорного фиаско в конфликте со сходкой плыл по течению и не собирался выкручиваться. Бизнес застыл.

Бейсик уже знал, как нужно повести дело, чтобы вернуть прежние темпы. Но ему мешало одно обстоятельство… От его наставника осталось только одно – мудрость. Однако Бейсик считал и себя далеко не глупым. К тому же он понял, что даже мудрые дальновидные люди, такие, как его учитель, не застрахованы от ошибок. Бейсик стал думать. И это не скрылось от глаз его наставника.

«Да, мальчик, ты далеко пойдешь, – размышлял про себя Сибиряк, глядя на то, как деловито рылся и черкал в бухгалтерских книгах Бейсик. – В тебе столько энергии и совсем нет жалости. И ты готов переступить через труп твоего наставника». Бейсик оторвался от книг и взглянул на Сибиряка. Они встретились глазами и улыбнулись друг другу. «Да, ты хитер, как бес, и ты любишь считать, – думал Сибиряк. – Ты уже просчитал, как тебе выгодна моя смерть. Это послужит трамплином для твоего возвышения. Свалив меня, ты обретешь то, чего так жаждешь, – власть. И заодно выслужишься перед жульем. Они ведь считают меня паршивой овцой и ждут не дождутся, когда я наконец выйду из игры. Кто меня сковырнет? Конечно же, ты, мой мальчик, тебе это нужно. И я не стану тебе мешать. Это Провидение».

Спустя три дня один из его «свистков» доложил, что Бейсик побывал у паханов. Сибиряк не принял мер, он не мешал Бейсику. Он знал, что на карту поставлена его жизнь, но он хотел умереть именно так, от руки своего ученика. Спустив курок, Бейсик закрепит пройденную программу, сдаст экзамен на зрелость, на зрелость волка. Только такой исход своего пути Сибиряк считал верным. То учение, которое он передал своему ученику, проповедником которого он являлся, предполагало в данной ситуации два возможных решения – либо умрет он, либо его пасынок. Сибиряк уже выбрал, Бейсик, в свою очередь, тоже выбрал.

Бейсик вошел в кабинет своего наставника поздним вечером, когда Сибиряк отпускал телохранителя. Он зашел с заряженным пистолетом. Единственное, чего он не мог предположить, так это то, что его наставник знал о цели его визита.

– Я принес показать, что придумал наш бухгалтер. Сам только что разобрался, – сказал Бейсик. – Он тут такое натворил. Налоговикам и не снилось. Комар носа не подточит. Почти половина прибыли останется за кадром без всяких офшоров. Шедевр черной бухгалтерии.

Сибиряк смотрел Бейсику прямо в глаза, пытаясь уловить хотя бы каплю сострадания. Нет, ничего подобного не было. Бейсик спокойно достал пистолет и нажал на курок, улыбаясь. Последним, что видел Сибиряк, были вспыхнувшие глаза его ученика. Бейсик сдал экзамен по предмету той программы, что вложил в него Сибиряк, на «отлично». Одним выстрелом в упор сразил своего наставника. Он стал волком, приобретя волчий билет в одну сторону. В ту самую, откуда нет обратной дороги и где на конечной станции во веки веков снимаются рукотворные короны.

Возглавив дело, Бейсик перестал заигрывать с жульем. Он стал окружать себя надежными людьми. Подбирал в свою бригаду таких, которые были не способны импровизировать. Ему нужны были люди, беспрекословно выполняющие его приказы. Очень скоро Бейсик стал сам себе «крышей». Это для него прошло без осложнений, за исключением пары стычек с бывшими опекунами. Это не была война, скорее позиционные маневры. Но Бейсик не спешил отхватить как можно больше территории. Он делал себе имя. Бейсик знал, как себя поставить.

Первым делом Бейсик уладил отношения с ментами в своем районе, очищая их руками территорию от мелких конкурентов. Если за кого-то ходатайствовала блатная верхушка, он прислушивался. Его стали уважать. К нему начали обращаться.

Новой ипостасью его деятельности, превратившейся в одну из основных статей его дохода, стал отлов неуловимых. У Бейсика были только ему одному подвластные методы. Найти человека, который не хочет, чтобы его нашли, – пожалуй, эту работу Бейсик делал лучше Интерпола. Но заказчики обычно просили Бейсика не только найти человека, но и вернуть то, что этот человек был должен…

Понятие «долг» имело в их среде многогранную трактовку. Должник необязательно тот, кто взял у кого-то взаймы и не расплатился или не выплатил вовремя проценты по кредиту, нет. Должника назначал заказчик, а цену – исполнитель. Бейсик разбирался детально, без обиняков. Он мог ответить отказом даже на очень дорогой контракт, когда чувствовал, что «предъява левая», обвинили человека понапрасну. Очень скоро в блатном мире за эту свою правильную переборчивость он снискал столь весомый авторитет, что был коронован в присутствии чуть ли не всех «аристократов преступного сообщества»…

Но чаще заказы принимались. Когда должника находили, то вежливо советовали ему вернуть долг. Предполагалось, что долг будет возвращен строго в установленный Бейсиком срок. Гарантом пунктуальности должника служил заложник, желательно член его семьи или же сам должник. Это в том случае, если за его долги брались рассчитываться родственники, друзья или заинтересованные лица. Не уложившись в срок, должник рисковал стать посаженным на «счетчик», чаще всего посуточный, но нередко почасовой. Заложник после включения счетчика обычно подвергался физическому надругательству. Если должник начинал чудить – в это понятие вкладывалось в том числе обращение в милицию, – заказчик информировался, но заказ не снимался, так как люди Бейсика были застрахованы от любых обстоятельств связями своего босса. К тому же такое поведение должника теперь уже причиняло обиду самому Бейсику, его репутации. Счетчик становился поминутным.

Не прошло и полгода, как бригада Бейсика стала одной из сильнейших группировок, а его коммерческие структуры процветали.

Расцвет могущества Бейсика пришелся на начало девяностых. Он основал коммерческий ТОМО-банк и одновременно несколько благотворительных фондов, включая «Дети Чернобыля», «Беспризорники России» и «На свободу с чистой совестью». Первые два фонда освобождали его от налогов, а последний являлся его добровольным налогом – «гревом» для сидящей братвы.

Скоро настал момент, когда Бейсик решился поднять свои штандарты, чтобы еще раз заявить о себе, но теперь уже в полный рост. Настал этот момент еще и потому, что в Москве лютовала чечня…

Открыто в войну с чеченской группировкой вступил Зураб Гонсадзе, признанный авторитет, слово которого чтили воры в законе. Автоматные очереди рассекли городские улицы и возвестили о начале междоусобной войны между кланами чеченцев и грузин.

Бейсик сделал безошибочный ход. Заявив Зурабу о своей поддержке, он на деле оказал ему лишь символическую помощь: с подачи Бейсика московская мэрия издала постановление об усилении паспортного режима. Менты прочесывали город, задерживали всех подозреваемых. В основном с кавказским типом лица. Шерстили гостиницы. Кто-то дал «набой» на чеченские квартиры. Выяснилось, что на жилплощади каждой такой квартиры умудрялось прописаться по двадцать человек чеченской национальности.

Бейсик держал ситуацию под контролем, а своих боевиков наготове. Однако идеальным вариантом Бейсик считал субсидирование бандитов Зураба. Но шайка этих разбойников не оправдала его надежд. Чеченцы были сильнее. К тому же обильная финансовая подпитка находящихся под чеченским колпаком банков давала о себе знать. Зураб, напротив, все наглее теребил Бейсика, требуя все больше денег на продолжение войны.

Скоро чеченские лидеры пронюхали, что за спиной Зураба стоит Бейсик. Они знали, что бросить вызов Бейсику – все равно что вырыть себе могилу, знали, что у Бейсика была вышколенная бывшими спецназовцами мобильная армия вооруженных до зубов головорезов и что оснащена она боевыми вертолетами. Но пугали чеченцев не эти формирования и даже не связи Бейсика с политиками и высшими госчиновниками. Этого добра у них самих хватало. Чеченские лидеры были в курсе, что Бейсик имеет прямой выход на Лубянку.

Взвесив все «за» и «против», чеченский клан посчитал, что лучше зыбкий мир, чем затяжная война с сомнительным исходом. Они готовы были не только пойти на пересмотр сфер влияния, не только отказаться от своих притязаний к землям Зураба, но и открыть Бейсику доступ к некоторым из своих кормушек. Чеченцы понимали, что надо спешить. Склонить Бейсика к сепаратному миру было возможно только до того момента, пока его люди не вовлечены в бойню. На проведении мирных переговоров с Бейсиком упорно настаивал и чеченский координатор в Грозном, хотя был уверен, что потенциальные возможности московской организации не исчерпаны. Он убеждал, что следует принять любые условия Бейсика, лишь бы тот согласился на мир. А там видно будет.

Московская штаб-квартира чеченского синдиката строила свои отношения с Грозным на партнерских началах. Московским лидерам чечни не нравился тон координатора. Но война отнимала силы и время. Чеченцы несли потери и расходы, и они постановили: выйти с предложением о мире к Бейсику, принять его условия вплоть до отторжения части подконтрольных чечне территорий. Но… их не устраивал вид побитой собаки. Московский клан хотел сохранить свое лицо, отомстить за братьев, чьи жизни оборвал Зураб.

Была организована новая акция. Чеченские боевики изрешетили автоматными очередями «Понтиак» и джип с головорезами Зураба. Кровавая бойня произошла возле гостиницы «Космос». Патрульные милицейские машины застали на месте зверского побоища лишь бездыханные тела, пробитые пулями. Потеряв одного, чеченцы убили восьмерых. Погиб и родной брат Зураба – Мамука Гонсадзе. Зураб вышел из себя. Придя к Бейсику, он стал орать, требуя от Бейсика немедленного вмешательства. Бейсик оборвал его словами:

– Говори тише, не маши руками. Мы не на базаре.

Часом раньше у него побывали чеченские парламентеры. Бейсик оставил их без ответа. Но чеченцы не торопили его. Бейсика торопил Зураб. Это и повлияло на решение Бейсика. Бизнес есть бизнес.

Но, отдав на заклание Зураба, Бейсик рисковал утратить свой высокий рейтинг среди авторитетов. Его могли посчитать шакалом. У Бейсика созрел план. Дабы избежать распространения нежелательных слухов о себе, Бейсик начал распускать слухи о Зурабе. Они дошли до воров в законе.

– Зураба чечня щемит, он порожняк включил, не отомстил за брата, сыграл невнятную обратку и собрался с Москвы чухнуть. Его уже свои опускают.

Слухам поверили. Почва была подготовлена. Теперь Бейсик стал торговаться с Чечней. Надо было подороже продать Зураба. Вопрос об угодьях, где «колядовал» Зураб, не стоял. Все они вместе со страховой компанией «Ромис», принадлежащей Зурабу, после того как Гонсадзе склеит ласты, отходили к Бейсику. От чеченцев Бейсик предпочел взять контрибуцию, размеры которой были равны активу одного из чеченских банков. Но в последний миг, когда сделка была почти заключена, Бейсик поставил еще одно, последнее, условие…

– Зураба должны замочить свои.

Это подтвердит гуляющие о нем слухи и исключит возможные слухи о Бейсике. Такая постановка в корне меняла ранее достигнутое соглашение. Чеченцы были изначально в роли проигравших войну, раз речь шла о контрибуции. Но для них имело значение другое – внешний эффект, то впечатление, которое произведет в преступном мире чеченская роспись на черепе Зураба. Они заботились о своей репутации тоже. Хотели всем замазать глаза. Они думали, что платят Бейсику не только за мир, но и за поддержание собственных понтов.

Но Бейсик не мог допустить несостыковки. Если Чечня приложилась к Зурабу и это становилось очевидным, то непонятным выглядел итог – сфера влияния Зураба отходила к Бейсику, вернее, к его человеку, без боя с чечней. Бейсик не хотел лишних вопросов. Почему не впрягся за брата? Как могло получиться – чечня хотела земли Зураба, теперь Зураб мертв, а земли достались Бейсику?

Все смотрелось бы по-другому, если бы Зураба приговорили свои. Его район передавался бы в ведение не кого-нибудь, а в порядке вещей оставался бы за человеком, подконтрольным Бейсику. Считалось бы при этом, что Бейсик не участвовал в разборке. Он остался Зурабу партнером. Он пошел на деловую меру, стал сотрудничать с человеком, заменившим Зураба после внутренней разборки. Так было верно. Но чечня теряла при этом право поставить последнюю точку в войне. Спорили долго. Тут Бейсик наехал:

– Братки, я гляжу, вы что-то недопонимаете. Кто с поднятыми лапками пришел? Я у вас мира не прошу. Не хотите моих условий – будем дальше продолжать пиф-паф. Тогда и Зураб пусть живет. Я ему не только словом, делом подсоблю. И тогда кому-то из нас – или мне, Бейсику, или вам, ребятня, – наступит краилово. Ну что, будем дальше упрямиться? Или будем по делу, без понтов базарить? Что вы меня замолаживаете, как девицу? Еще раз говорю: Зураба похоронят только в том случае, если его привалят не чеченцы.

Наезд не подействовал должным образом. Чечня зацепилась за компромисс. Пусть Зураба оприходует кто угодно, пусть это будут не они, но и не свои. Чтобы никто точно не знал, кто это сделал. Бейсик уступил, потому что для него это не имело такого принципиального значения, как для чеченцев. Исполнить акт он поручил человеку «слева». Профессиональному убийце по кличке Крюк.

Зураб выходил из офиса страховой фирмы. Баллистическая экспертиза установила место, откуда стреляли. В маленьком дугообразном окошечке чердака соседнего дома была обнаружена аккуратно уложенная крупнокалиберная хорватская винтовка «RT» с оптическим прицелом, снайперское предназначение которой было весьма спорным, но эффективность которой в хорватско-сербском конфликте 90-х была доказана не только на живой силе, но и на технике. Преступник оставил оружие на месте преступления. Налицо был почерк профессионала. Все, даже менты, оценили, что с Зурабом расправились серьезные люди, которым свойствен «черный юмор», сдобренный славянской широтой, ведь не зря хорваты прозвали свое изобретение «ручной пушкой».

Если бы Бейсик не жил по таким законам, то не достиг бы того, что имел. Эти законы гласили, что мир делится на волков и овец. Если ты волк, то живи по волчьим законам. Если ты овца, то сиди и сопи в две дырочки. Бывало, овца, чтобы выжить, выдавала себя за волка, рано или поздно обман раскрывался. Овца отвечала за ложь. Случалось, овца, чтобы выжить, толкала в волчью пасть другую овцу, послабее. Но это была лишь временная передышка. Встречались овцы, до которых волкам было трудно добраться. Эти овцы паслись в самой сердцевине отары, но проходило время, и живой заслон сокращался, теперь уже эти овцы щипали травку совсем близко от затаившегося волка. Бывало, и волк, чтобы выжить, отбивал добычу у другого волка, послабее, и опускал его до уровня овцы или убивал. Так поступил Бейсик с Зурабом. Он сделал все верно. По тем понятиям, по которым жил.

Наступила новая эра – эпоха расцвета империи Бейсика. Бейсик доминировал в Москве, но борьба продолжалась. Началась война за филиалы.

Скоро настала очередь Крыма. Московские конкуренты распрощались с надеждой заполучить этот райский уголок. Их смущала государственная принадлежность полуострова. Но для Бейсика не существовало границ и таможен. Он всегда следовал сообразно собственной логике. А ему представлялось, что ситуация в Крыму благоприятна для его планов. Бейсик располагал достаточной силой, чтобы влиять на политику. Его усилия были одобрены поддержкой деловых кругов, рвущихся на неосвоенный рынок.

Проведя конфиденциальные беседы с рядом ведущих политиков, банкиров и предпринимателей, он сделал вывод: Крым стоит того, чтобы им заняться. Он начал действовать с дальним прицелом… Сегодня Крым в составе Украины, а завтра, глядишь, и нет. Примерно так обстояли в Крыму дела в начале 90-х…

Бейсик установил контакт с крымскими боссами. В Крыму довольно самостоятельно правили дядюшка Цезарь в Севастополе и симферопольские братья Каблуки. Они не стали пренебрегать предложенной Бейсиком дружбой и сотрудничеством в области финансового капитала и курортного бизнеса. Для крымчан дружба с Москвой была козырем в рукаве при плохой карте.

Цезарь, к примеру, не скрывал своей проблемы от Бейсика. Карта у Цезаря действительно не шла. Нельзя сказать, что все складывалось из рук вон плохо. Обычные внутренние неурядицы. Отчасти он сам был виноват, хотя, дабы втереться в доверие к Бейсику, он заявил, что больше страдает от вмешательства извне.

Цезарь говорил Бейсику то, что Бейсик хотел услышать. Заигрывая с москвичом, он ненавидел его всеми фибрами души, так же, как тех, кто лез в его вотчину из Киева, Донецка и с Кавказа. Хитрость заключалась в том, чтобы стравить львов и наблюдать за ними с безопасной ветки. Однако соперничать в коварстве с Бейсиком изначально было небезопасно.

Разведка Бейсика и на этот раз сработала четко. Источник проблем обнаружился быстро. Знакомство с врагом произошло заочно. В борьбе за сферу влияния столкнулись два гиганта. С одной стороны это был Бейсик, с другой – Елена Родионова. Эта борьба была чем-то вроде локального конфликта, но территориальные споры выходили за рамки государственного менталитета. Сцепились два монстра преступности. Его сопернице пока было невдомек, кто развязал войну. Ее неведение было на руку Бейсику. Он затеял большую игру, которая стоила свеч. Речь шла о территории, по площади превышавшей Сицилию, о курортах Южного берега Крыма, где в свое время выстроили для себя шикарные дачи руководители СССР.

* * *

Два шустрых сорванца лет пяти в цветастых шортиках драли друг другу чубы в песочнице. Малыши не поделили совок. Девочка со сползшим набок бантиком вначале не обращала на мальчиков внимания, Машенька была занята уничтожением муравейника. Сымитировав свистом падение авиабомбы, она топнула напоследок ногой, задавив с десяток муравьев. И тут решила оставить ненадолго свой безжалостный геноцид насекомых. В песочнице разворачивались события куда интереснее. Она подбежала к драчунам. Толька из пятой группы, малыш покрупнее, держал перевес. Бориска сопротивлялся из последних сил. Но по всему было видно, что Толик вот-вот повалит его на землю. Так и случилось. Толька коварно подставил ножку, и его соперник рухнул в песок. Но на этом поединок не закончился. Толька имел намерение положить Бориску на лопатки, чтобы раз и навсегда поставить точку в споре о совке. Предмет разногласия торчал в песке неподалеку от дуэлянтов.

Девочка не видела, из-за чего подрались мальчишки, но симпатии ее были на стороне Борьки. И дело тут было не в жалости к менее сильному. Просто Борька дарил ей иногда жвачку, а у Тольки не выпросишь даже драного клочка изоленты.

Девочка, недолго думая, схватила совок, зачерпнула добрую горсть песка и швырнула песок Толику в лицо. Но слегка переборщила. Не увернулся от попадания и Бориска. Оба мальчугана заорали от жгучей рези в глазах и зарыдали в унисон, забыв о незаконченном разбирательстве.

К детишкам уже бежал их воспитатель, Михаил Иванович. Эх, разве уследишь за двумя десятками сорванцов! Опять напакостили, натворили чего-нибудь и подрались. Михаил Иванович, уже немолодой, слегка сгорбленный дядечка в мятой белой панамке с козырьком, вмиг выяснил, что произошло. Ребятня любила своего доброго воспитателя. Сразу нашлись очевидцы. Несколько малышей наблюдали за дракой с мачты деревянного кораблика, установленного в центре игровой площадки детского садика. Пацанва не оказалась рядом с драчунами лишь потому, что играла в пиратов. Зато все видела.

Их капитан Сильвер, пятилетний Женька, который в воображаемую подзорную трубу первым увидел происходящий инцидент в песочнице, скомандовал:

– Курс на драку! – И мальчишки, пересилив любопытство, подчинились. Игра так игра. Они представляли, что плывут к месту потасовки. Представляли точно так же, как крохотная Надюшка, сидящая на чугунной лошадке, представляла, что скачет к песочнице верхом. Она озвучила конский галоп: «Тык-дык, тык-дык, тык-дык».

Детишки окружили Михаила Ивановича, Женька был рад похвастаться своей осведомленностью о произошедшем между Толиком и Борькой конфликте, не забыв вставить в свой рассказ собственное мнение о том, кто из претендентов имел больше прав на этот совок. Надюшка тоже все видела, но вредные мальчишки не давали сказать ни слова. А ведь ей так хотелось тоже что-нибудь рассказать. Надюшка нашла что добавить:

– А Маша муравьев давила.

Она во всех красках рассказала, как Машенька разрушала муравейник.

Перед воспитателем нарисовалась полная картина того, что случилось в песочнице. Мальчики перестали реветь, резь в глазах прошла. Они стояли понурив головы, ожидая, что последует наказание. И теперь им было все равно, что злополучный совок держит в руках Машенька.

– Разве можно драться из-за такой ерунды? – причитал воспитатель. – Когда вы научитесь уступать друг другу? Вы что, думаете, все споры надо решать с помощью силы? Если бы взрослые поступали так, уже давно была бы война. Опять ты, Толик, ищешь кого послабее. И так знают, что ты мальчик крепкий. Зачем тебе постоянно доказывать свою силу, выставлять напоказ свои мускулы? Уважение так не зарабатывают. А вот если бы ты, Толик, уступил, отдал совок Бориске, представь, как бы все удивились. Вот, сказали бы, какой у нас Толик справедливый. Как он хорошо поступил. Так заслуживают авторитет, а не с помощью кулаков. А ты, Мария? – Он пожурил девочку. – Они хоть пацаны, а ты же девочка, будущая девушка, хочешь врачом стать, как мама, людей хочешь лечить, а сама муравьев убиваешь. Как ты можешь? Ведь они же живые, они же тоже жить хотят. А ты над живыми существами экспериментируешь, поступаешь, как фашисты в концлагере.

– А красные муравьи плохие. Это черные хорошие, – попыталась сквозь слезы оправдаться Машенька.

– Кто тебе сказал такую глупость? Все муравьи пользу приносят. Им природа жизнь дала, а ты эту жизнь отнимаешь. Кто тебе дал право решать, жить этим мурашам или нет? Почему ты такая жестокая? Обрадовалась, что они беспомощные, а если придет какой-нибудь великан и будет тебя давить своей огромной ступней? Как ты этих муравьев. Тебе это понравится? Жестокость порождает жестокость.

Девочка плакала навзрыд.

Михаил Иванович еще долго мог философствовать в этом роде, поучая малышей. Но вдруг он заметил, что возле калитки остановился перламутровый «Порше». Из него вышел высокий, элегантно одетый мужчина в ярко-красном галстуке. Михаил Иванович узнал этого человека. Этот человек приезжал к нему всегда, когда Бейсику требовались его услуги.

«Придется сегодня оформлять отпуск без содержания», – подумал Михаил Иванович.

– Ну все, ребятки, прогулка закончилась, всем мыть руки перед обедом.

Толик и Бориска побежали первыми. Они были рады, что дядя Миша забыл их наказать.

Киев. Украина

Самолет «Ту-154» совершил посадку в бориспольском аэропорту Киева. По трапу спускался немолодой, слегка сгорбленный человек. На нем был щегольской бордовый костюм. Кипенно-белый воротничок его рубашки стягивал модный зеленый галстук, пристегнутый к рубашке вычурной заколкой, пальцы сжимали ручку кожаного кейса с цифровым кодом. В этом человеке трудно было узнать воспитателя детского садика в белой пожеванной панамке. А ведь это был тот самый дядя Миша, наемный убийца Крюк, получивший заказ Бейсика.

Он сел в такси. До Киева тридцать километров. Адрес на Крещатике водиле знать не стоит. Добросит до центра, и ладно. Придется прогуляться пешочком до снятой заблаговременно квартиры. Там все необходимое для исполнения контракта…

Севастополь. Крым

С размаху метнув увесистый шар в выстроившиеся кегли, Цезарь вновь уселся в шезлонг. Шар с грохотом покатился к стройному ряду и, ударив по нему хлестким шлепком, снес все кегли до единой.

– Страйк! Как всегда, твоя взяла, – пробормотал коренастый тип, бритая голова которого была посажена на бычью шею. Не сказав больше ни слова, мордоворот подал Цезарю большое махровое полотенце и устроился в соседнем кресле. Этого человека звали Ваня Хватов, он был известен как рэкетир, работающий на Цезаря.

Глядя со стороны на Хватова, можно было подумать, что его сморщенный лоб и нахмуренные брови – свидетельство работы мысли. Но сейчас на Хватова со стороны смотрел только Цезарь. А уж Цезарь-то знал, что Хватов не думал сейчас ни о чем. Да, Хватов обладал редкой способностью ни о чем не думать в присутствии дядюшки Цезаря, потому что знал: за него думает папа.

Цезарь, отпив глоток апельсинового сока, раскрыл газету, затем оторвался от нее и бросил изучающий взгляд на своего верного пса, имеющего на все случаи жизни одно выражение на плоском лице, которое навечно утрамбовал бокс. Цезарь не собирался отдавать распоряжение, ему хотелось поговорить о том, что его волновало…

Цезарь не боялся делиться с Хватовым самым сокровенным. Он ему доверял. Доверял потому, что Хватов был своеобразным собеседником. У этого крушилы в ушах помещалось сито, сортирующее слова Цезаря на приказы, которые надлежало выполнять, и не обязательную для усвоения информацию, которая вылетала из его головы сразу. В этой сортировке Хватов преуспел за долгие годы работы на папу. Что касалось мыслей, не связанных с работой, то они не пестрели ассоциациями. Нельзя сказать, что мозг Хватова был полностью обделен воображением. Но бесспорным являлось то, что нормальным состоянием мыслительного процесса Хватова в периоды, не занятые делом, был тупик. Цезарь дорожил столь ценным человеком. Скорее Хватов был роботом, чем дегенератом. Свое дело он знал.

От Хватова и не требовалось быть компанейским парнем, умеющим поддерживать разговор. С него требовалось малое – сконструировать хотя бы одно предложение точно в ответ на любой вопрос папы. Папе Хватов отвечал всегда, с каким бы напряжением мысли это ни было связано. То, что он произносил в ответ, имело, как правило, подлежащее и сказуемое. Составление второго и тем более последующих предложений давалось Хватову с трудом. Поэтому он предпочитал отвечать односложно. И по этой же причине практически ни с кем, кроме босса, не общался, отчего прослыл молчуном.

Когда шевельнулся рубец на правой щеке Цезаря, Хватов понял, что папа будет говорить, а значит, он будет слушать.

– Убийство по заказу в Москве стоит от пяти до пятидесяти тысяч, в зависимости от персонификации мишени. – Он отложил газету. – В Киеве наверняка столько же. Что скажешь? – обратился он к Хватову.

– Только скажи – загоню в могилу любого бесплатно, хоть в Киеве, хоть в Москве, – отозвался Хватов.

– Ваня, нам суетиться ни к чему. Пусть все произойдет само собой, так, как должно быть. Даже если будет наоборот. Лишь бы не было войны в Крыму. Пусть Бейсик прикончит сучку в ее собственной берлоге. Или она его. С победителем мы договоримся. А то лезут скопом, спасу от них нет.

– Да уж, слетаются, как мухи на говно, – покачал головой Хватов.

– Да пусть слетаются. Бог с ними. Они нам свою копеечку иметь не мешают, надо просто все по-человечески решать, по-христиански. Я, ты знаешь, Арсена не любил, дурно себя вел, не спрашивал у меня добро. Но шлепнул-то его все же не я, а киевляне. Однако она меня даже в известность не поставила. Выходит, она меня в грош не ставит.

– Может, отрядить Бубу в Киев на гастроли? – насупившись, пробурчал Хватов.

– Ваня, Ваня, ты, я гляжу, лихач, ну, тогда сходи заодно в погребальную контору, закажи катафалк для нас с тобой. Вступить в прения с Родионовой – все равно что объявить войну Украине. Если хочешь, я закажу тебе место в севастопольском эфире для объявления войны.

Казалось, даже складки на лбу Хватова приняли очертания вопросительного знака.

– Тут, брат, политика. Открой свои глаза. Этот Шарун с первого своего шага дул в одну дудку с представителем президента, ему на все зеленый свет. Лицензия на вывоз цветных металлов – пожалуйста, акционировать центральный универмаг – можно, выкупить двести га городских угодий с постройками – а как же. Нет, браток, об этот орешек пусть Бейсик свои зубки ломает. Наше дело – нейтралитет. Мы никому не мешаем, всем улыбаемся, живем потихоньку, занимаемся легальным бизнесом. Ну и так, между делом, собираем дань с лоховистых. Это твое направление, Ваня. Сейчас тебе полегче будет. Молодняк мы прищучим. Кого – мы, а кого – и не мы. Кстати, сходку в Ялте ты откроешь, сынок.

– Я? – поперхнулся Хватов.

– Кому, как не тебе? Ведь ты теперь, Ваня, хозяин в городе. Тебе и спич толкать, – ухмыльнулся Цезарь. – Привыкай.

– А что говорить-то? – запаниковал Хватов.

– Начнешь с того, что предложишь всем встать. Почтить минутой молчания память трагически погибшего Арсена. Ну а дальше что посчитаешь нужным. – Цезарь зевнул, что означало окончание разговора.

Сортировочная в ушах Хватова определила последние слова папы в разряд приказа. До сходки оставалось не так много времени. Ночью перед сходкой Хватов будет сочинять спич. Сочинять не один, он отберет трех человек, самых смышленых из своих громил. Вариантов текста будет предлагаться множество, но нужно будет остановиться лишь на одном. Хватов утвердит текст, состоящий из десяти предложений, и будет долго заучивать его наизусть. Всю ночь он не сможет уснуть, его будет тревожить одна-единственная мысль: понравится ли его спич папе?

* * *

Цезарь долго думал, прежде чем отвел себе незавидную роль Труфальдино, мечущегося меж двух хозяев. Хозяев? Да нет, конечно, нет. Цезарь был сам себе хозяин. И лишь потому, что его поджали внутренние распри в своем хозяйстве, он прикинулся сговорчивым. Цезарь хотел навести порядок, но он с одинаковым настороженным прищуром смотрел и на москвичей, и на киевлян. Для него и те, и другие были чужаками.

В памяти Цезаря были свежи воспоминания о том, как совсем недавно его пытались сковырнуть, пугая Москвой. Был звонок из Белокаменной, шуганули: рот закрой!.. Благо, разобрался с молокососом, наказал щенка, доказал, что настолько прирос к трону, что тщетны любые попытки его подсидеть. Цезарь тогда немало поволновался. Тот звонок навел шухер на душу. Он вычленил из этой истории главный вывод – с Москвой надо дружить. Дружи, но не прислуживай. Так будет спокойнее. Но в разрешающемся конфликте он мог стать заложником обстоятельств. Парни из Киева были такие же серьезные, как и москвичи. А его окоп волею судьбы был вырыт в самом центре предполагаемого поля битвы.

Был способ не превратить окоп в воронку – не высовываться вовсе. Но это равнозначно добровольному отречению от престола. А вступать в конфликт третьей силой влекло за собой одно из двух – либо ссориться с Киевом, либо препираться с Москвой. И то, и другое Цезарь посчитал величайшей глупостью, на которую мог отважиться только дождавшийся роковой минуты член клуба самоубийц. Цезарь хотел пожить. И поэтому пошел другим путем. Меж двух огней он выбрал стратегию ласкового теленка.

* * *

Сейчас, когда в воздухе запахло порохом, Цезарь с особой болезненностью осознавал утрату своего былого могущества, непререкаемого и неоспоримого. Сынки, которые работали раньше на него, оперились, сколотили собственные бригады и заботились теперь лишь о том, как бы не переборщить с почитанием своего бывшего папы.

Цезарь поднял их всех. Все они начинали под его крылом. Но Цезарь никогда не был сторонником диктата. И вот к чему привела его лояльность. Он должен был предвидеть людскую неблагодарность. Молодые завели свои дела. Цезарь воспринял это как должное, как понятное человеческое стремление к обретению самостоятельности и не ставил им палки в колеса. До тех пор, пока не стало очевидным, что сосунки стали забываться.

Молодые выпендривались друг перед другом, состязаясь в своей независимости от папы, они верили в себя и уже сомневались в силе папы, их глаза затуманил собственный гонор, азарт помутил их разум.

Нельзя сказать, что не было проку в их нахрапе. Весь средний бизнес просил «крыши» у молодых. Дельцы считали, что у Цезаря и так дел по горло, да и далеко было до его бунгало. Далеко и страшновато. Об этой вилле на скалистом уступе ходили легенды, на ее фронтоне было выцарапано: «Здесь ломают позвоночники». А эти стриженые бандюги, демонстративно свирепые, все же выглядели по-свойски, воспринимали шутки и не гнушались низов, каная под друзей, а не под покровителей. Они всегда крутились под боком, поближе к массам. И они представляли собой силу, вполне автономную, так как не боялись критиковать самого дядюшку Цезаря. Кто же откажется от «дружбы» с шайкой мордоворотов?

Цезарь из всего мог извлечь выгоду. Его устраивало, что Арсена рубанули киевские гастролеры. Если бы это не сделали киевляне, он бы сам что-нибудь придумал. Арсен посягнул на его власть в городе. А так все складывалось как нельзя лучше. Все достаточно быстро переигралось.

Будучи мобильным в поступках и их морали, Цезарь повел себя неожиданно даже для своего окружения. Он не стал утихомиривать жаждущих мести громил Арсена, смекнув, что Бейсик, возможно, подумает: именно он, Цезарь, не дает киевлянам жизни в Крыму. В то же время Родионова в Киеве будет наверняка знать, что Цезарь тут ни при чем.

Пусть Родионова доконает группировку Арсена. Единственное, что он может сделать для этих ублюдков, так это выразить им свое «искреннее соболезнование по поводу безвременной кончины его друга и партнера», хотя… Быть может, они сгодятся в качестве «солдатов» и для его «гвардии»? Ну уж нет, у него своих ртов хватает. Но неблагодарная работенка для этих бездельников всегда найдется…

Дядюшка Цезарь теперь не претендовал на роль папы. На правах старшего и наиболее опытного он был папой.

Южный берег Крыма. Ялта

«Тарас Шевченко» пришвартовался в морском порту Ялты. Ялтинские участники организованной Цезарем встречи прибыли первыми. Приглашены были только двое самых богатых ялтинских дельцов – Иван Мохов и Савелий Петренко, Мох и Педро, которые держали в своих руках почти все туристические фирмы, в том числе и крупнейшую в Крыму – «Ялта-тур». В последние годы эти двое целиком погрязли в ворохе бумаг, въездных виз, загранпаспортов, таможенных деклараций, сознательно оградив себя от своего прошлого занятия – торговли живым товаром в крупнейших вилайетах Турции.

Из Керчи приехал Аркадий Матвеев по кличке Матвей. В отличие от элегантно одетых и сверкающих матовым загаром ялтинцев, Матвеев был мужиковат. В лице Матвеева дядюшка Цезарь имел надежного союзника, который полностью разделял показную точку зрения Цезаря о недопустимости влезать в крымские дела людям со стороны. Больше всего Матвеев боялся, что может объявиться кто-то проворнее и похитрее его, кто наложит лапу на контрабандный ввоз бензина из Новороссийска.

Следующим подкатил «Вольво-940» цвета «дипломат» Станислава Вольского, малость согнутого, со впалыми щеками, седыми висками и тонкими черными усиками. Это был весьма образованный человек, в свое время окончивший юрфак Московского госуниверситета.

Заслугой Вольского было финансирование разведки нефтяных месторождений в Крыму. Он заключил контракт с американцами на бурение первых скважин. Крымская нефть по своему составу превосходила каспийскую. Но ее было мало, на всех не хватит. Так что Вольский очень опасался, что на полуострове могут появиться нежелательные конкуренты. Вольский был ярым сторонником независимости Крыма. Наверное, еще и потому, что с такой же опаской он смотрел и в сторону России. Нефтяной промысел в Крыму был его детищем, и отдать свое дитя в чужие руки… Нет. Вольский не сделал бы этого, даже если бы ему пообещали золотые горы. Он знал цену подобным обещаниям. Цезарь уважал Вольского, и не только за его образованность, но и за его позицию, а еще потому что уважал слово «нефть».

В качестве свадебного генерала Цезарь задействовал адмирала. Правда, в отставке. Вице-адмирал Рыбкин стал состоятельным человеком еще в допутчевый период. Будучи заместителем командующего Черноморским флотом по тылу, Рыбкин изящно прокрутил миллионную сделку с полудюжиной списанных кораблей, отбуксированных в Индию. Ржавые посудины были проданы индийским «друзьям» как металлолом. Но на флотские счета капнула лишь крохотная дождинка обильного ливня, которым была скреплена сделка. Финансовый дождь и в этот, и в последующие разы орошал другие счета и способствовал процветанию созданной под благовидным предлогом социальной защиты воинов, уволенных в запас, фирмы «Мор-Инвест». Перед Рыбкиным же уже не стояло проблем, чем заняться на гражданке. Цезарь в зародыше разглядел неиспользованный потенциал высокопоставленных расхитителей флотского имущества.

Если бы художник блуждал в поисках образа, олицетворяющего неподдельное счастье, то стоило бы ему взглянуть на сияющее лицо гостя Цезаря из Феодосии, человека в годах, Тараса Ступака, творец, не раздумывая, взметнул бы кисть и запечатлел на полотне портрет счастья с натуры. Ступака переполнял наплыв чувств. Он предвкушал, как отразится на его авторитете в Феодосии тот факт, что именно его, а не кого-то другого, удостоили такой чести – пригласили на столь значимое мероприятие. Подумать только, он здесь вместе с самими братьями Каблуками, его пригласил сам Цезарь! Можно было не сомневаться, что с доброй половиной своих знакомых в Феодосии Ступак после возвращения с этой сходки перестанет здороваться.

Ступака привел на сходку к Цезарю не туго набитый карман, не вес в уголовном мире, его бригада насчитывала лишь девять человек, которым не выдалась возможность проявить себя в серьезном деле. На счету Ступака не значилось ни одной кровавой разборки. Но он был здесь. И привело его сюда… верноподданничество. Он обхаживал Цезаря, когда тот гостил в Феодосии, как угодливый лакей, шустро и с улыбкой, не разгибая спины. Ступаку доставляло искреннее удовольствие встречать и провожать Цезаря. Ступак гордился, что именно он, а не его ненавистный конкурент молодой Кеша Огурцов, с которым Ступак разделил не в свою пользу город, сопровождает папу. Пусть теперь этот щенок где-нибудь обмолвится дурным словом, попробует назвать его прихвостнем.

«Пригласили не его, а меня!» – Приятные думы нежно обдували Ступака, когда он ласково трепал за ухо мраморного дога, вольготно гулявшего по палубе. Это была собака Цезаря. Кто знает, может, именно благодаря этой четвероногой псине Ступаку так подфартило. Как-то раз Цезарь прилетал на вертолете в Феодосию развеяться, прихватив с собой двух догов. Цезарь знал, что Ступак содержит в городе подпольный тотализатор собачьих боев. Папа изъявил желание, чтобы его собаки поучаствовали в спарринге с бультерьерами. Ступаку легче было провалиться сквозь землю, чем допустить, чтобы его свинорылые убийцы, эти бесстрашные гладиаторы, превратили догов Цезаря в мясной фарш. Ступак извелся, наблюдая, как доги ластятся к незнакомцам. С таким характером оказаться в яме с бультерьером означало одно – смерть. И тогда ему в голову пришла спасительная идея: бультерьерам вкололи снотворное, и, только после того как лекарство подействовало, собак стравили. Доги Цезаря вышли победителями из поединка. Дядюшка Цезарь все понял и был доволен. А Ступак был сейчас более чем доволен. Да, он поистине был счастлив.

Отозвались на приглашение Цезаря и братья Каблуки. Каблуки никогда не выезжали втроем. Одного брата всегда оставляли в Симферополе, чтобы в случае чего было кому мстить. Пригласи их Цезарь буквально месяц назад, они бы сослались на неотложные дела. Еще чего! Ему надо – пусть сам и приезжает. Но теперь Цезарь снова был в зените своего могущества. К тому же Каблуки теперь утвердились во мнении, что Цезарь примеряет на себя лавры наместника Бейсика. Бред какой-то. Этим пройдохой не удавалось рулить ни Киеву, ни Донецку. Неужто Бейсик его не раскусил? Или надо подсказать?

Каблукам было плевать, что за игру затеял конкурент. Им важно было одно: куда заведет эта игра их и претендует ли кто на их кость. Все это надо было выяснить. Вот они и решили прогуляться по ялтинской набережной и послушать, что надумал бывший егерь.

Каблуков терзало сомнение. Возможно, и впрямь ими были недовольны за медлительность. Посаженный ими президент Крыма не оправдывал надежд. Его быстро прокатили импичментом. Отделить Крым от Украины нахрапом не удалось. Зато удалось приобрести врагов в лице Беспеки, а этот хитрован Цезарь умудрялся дружить со всеми… Вот почему они были здесь. Пришлось. На время они решили затаиться, не зариться на чересчур большие проекты и стеречь свое лакомство. Так было спокойнее. Каблуки после провала сепаратистской революции и проблем с СБУ тоже перекрасились в радетелей местных устоев и теперь могли осуждать вслух Цезаря, говоря, что именно он продался москвичам.

Взаимоотношения симферопольцев и севастопольцев, извечных соперников, были, конечно, натянуты. Они не доверяли друг другу, даже побаивались. Несомненно, боялись и Каблуки. Они, слишком прямолинейные и кичившиеся собственной независимостью, небезосновательно думали, что Цезарь, этот носитель гибкой дипломатии, может по крайней нужде выписать гастролеров. Причем как из Киева, так и из Москвы. Человек от Бейсика прибыл на сходку не по их приглашению…

* * *

Голопупые девахи на высоченных каблуках разнесли на подносах коктейли. Гости уселись за белые ажурные столики, расставленные вокруг бассейна. Цезарь, Хватов, два брата Каблука и прибывший из Москвы человек Бейсика устроились за одним длинным столом. Они смутно представляли собой нечто похожее на президиум. Открыл сходку Хватов. Он сказал:

– Прошу всех почтить память трагически погибшего Арсена минутой молчания.

Все встали и застыли в скорбной позе. Но теплый морской ветерок вмиг очистил палубу от скорби, смахнув печать уныния за борт. Подмел ветерок и плоское лицо спикера. Распрямленные на мгновения от наигранного сострадания складки на лбу Хватова вновь сомкнулись гармошкой. Казалось, ветром сдуло носовой платок, сквозь который Хватов произнес первые слова. Потому что последующую свою речь он говорил совершенно другим голосом:

– Прошу садиться. Мне выпала честь открыть это собрание и выступить с речью. Я человек не красноречивый. Цицеронов у нас хватает. Но скажу одно… Раньше в Крыму были порядок и процветание, а сейчас из-за того, что у некоторых недоумков на башках повырастали короны, свой нос в наши местные дела суют люди со стороны. Они пользуются разбродом. В любом городе должен быть один папа. Тогда все будет в порядке. Один. А эти недоумки думают задницами. У них в голове вместо мозгов говно. Ну, тогда пусть запишутся ко мне в очередь. Я им просверлю в башках анус. Будет чем пердеть. Я все сказал. – Хватов опустился в кресло, пыхтя от злобы. На самом деле его злоба была всеобъемлющей. Направить ее в конкретную точку умел только дядюшка Цезарь.

Цезарь не случайно поручил именно Хватову открыть сходку. Шутовская речь этого громилы предназначалась больше для человека Бейсика. С местными Цезарь предпочитал общаться с глазу на глаз, а москвич пусть думает, что сходка носит бутафорский характер.

Цезарю понравилось, что Хватов упомянул о людях со стороны. Пусть понимают эти слова как хотят. Однако Цезарь прекрасно знал, что присутствие человека из Москвы на сходке воспримут однозначно. Несомненно, большинство подумает, что, произнося «люди со стороны», Хватов имеет в виду киевлян.

А ведь многие дельцы в Крыму считали москвичей такими же чужаками, как и киевских ребят. Но Цезарь так же хорошо знал, что хулить Москву не рискнет никто.

Цезарь увидел, как оживились гости. Все перевели взгляд на Каблуков. Братья сидели все с тем же безразличным видом. Те, кто посообразительнее, сразу смекнули, что Каблуки держат паузу. Простаки же посчитали, что они заодно с Цезарем. «Видно, Цезарь что-то посулил Каблукам, раз эти уголовники изменили своему непреложному правилу держаться особняком и вступили с ним в союз. Такой альянс несокрушим», – примерно такие мысли вторгались в головы неискушенных присутствующих, и кое-кому из гостей стало неуютно сидеть в удобных шезлонгах.

Цезарь встал, дабы разрядить атмосферу.

– Погорячился Ваня, – ласково произнес папа. – Не рассчитал децибелов. Мы здесь не для матов-перематов собрались, а спокойно пообщаться. По делу потолковать. Я благодарен вам, что откликнулись на мою просьбу приехать, оставили свои дела и семьи. Было бы лучше, если бы мы съехались таким составом просто отдохнуть от суеты, подышать свежим воздухом. Но что греха таить, отдыхать мы привыкли каждый своим узким кругом. И только общие вопросы смогли нас заставить собраться за одним столом, обменяться мнениями, выработать общую стратегию. Сообща ведь всегда легче, чем в одиночку. Еще раз спасибо, что приехали.

Цезарь сел. Он сегодня правил бал. Сходка шла по его сценарию.

– Крым – ухоженный, благодатный край, излюбленное место отдыха туристов, – сказал мафиози, представляющий Судак. – Во что его хотят превратить? В арену политической вражды, яблоко раздора между Россией и Украиной. Неужели вместе украинцы и русские не могут договориться полюбовно, сойтись на компромиссе? Могут… Ведь это же один славянский этнос, мы же православные, а не язычники, точно. Я считаю, богатые люди Крыма должны объединиться в союз, если хотите – в партию.

Выступали многие. Высказался и Вольский. Позиция этого человека была наиболее близка Цезарю. Но Цезарь не ожидал, что Вольский наберется смелости говорить то, что думает, в присутствии москвича.

– Ко мне недавно приезжали друзья из Одессы, – сказал он. – Говорят, у вас в Симферополе и Севастополе обменных пунктов, как семечек в тыкве. Понатыкали через каждые два метра. То, что киевляне наводнили Крым банками, – процесс необратимый. Хотя что, у нас своих банкиров мало? Ну да ладно, чего уж там. Места под солнцем всем хватит, но вы поглядите, что происходит. Эти банки здесь не что иное, как гипертрофированные меняльные конторы и ростовщические лавки. Где серьезное инвестирование, где развитие запущенных неперспективных отраслей? А налоги? Да что вам рассказывать? Киев буквально душит. Я считаю, оздоровление нашей экономики возможно, но при условии экономической самостоятельности. Крыму нужна государственность. Но дальше этого идти не стоит. Государственность – не этап, не запятая, после которой последует присоединение к России. Государственность – это точка.

– Да, мы люди далекие от политики, – сказал Матвеев. – Мы люди дела. Но это не значит, что нам радостно созерцать то, что творится. В конце концов, все это влияет на наш бизнес. Если на чей-то еще не влияет, то повлияет, будьте уверены. Самое страшное, когда к власти приходят голодранцы. Они рвутся к власти с одной задачей – нажиться за ее счет. Состоятельному человеку незачем наживаться за счет власти. Богатый человек будет править бескорыстно, он не купится на дешевку. Как ни странно, все идет к тому, что именно нищета сейчас на пике популярности. Поэтому я за создание новой партии, которая будет выражать интересы крымских предпринимателей. И возглавить ее должен дядюшка Цезарь, как самый опытный и уважаемый из нас.

Крымский папа взял заключительное слово:

– Ну что ж, партия так партия, во имя мира и стабильности в Крыму мы должны объединить наши усилия. Зачем нам война – это верно. Ведь любой спор можно разрешить без злобы, по-христиански. Всегда можно договориться, найти компромисс. Надо друг друга уважать. Мы здесь собрались не для того, чтобы препираться с законом. Мы закон чтим, уважаем власть. Нас всех объединяет желание достичь мира в Крыму, и раз для этой великой цели необходимо создать партию, что ж, и я поддержу эту инициативу. Но хочу предупредить сразу – Цезарь не будет стоять в оппозиции существующей власти, какой бы она ни была…

* * *

– Идут, идиоты! – воскликнул Шарун, заприметив приближающуюся колонну манифестантов. – Терентьич, неужели нельзя раз и навсегда заткнуть этим крикунам рты? У тебя же для этих целей целый генерал-майор милиции есть.

– А зачем? – с философской риторикой изрек представитель президента Украины Ломов. – Они тебе что – жить мешают? Хай ходють! – ухмыльнулся он.

Демонстранты, обогнув Большую Морскую, на площади адмирала Ушакова закидали попутно тухлыми яйцами здание городского телевидения, обвинив телевизионщиков в том, что те продались израильской разведке «Моссад». Они вышли на финишную прямую своего шествия – улицу Ленина. Трехтысячную толпу, охваченную единым порывом, подбивали прокричать хором народные трибуны, возомнившие себя вождями.

– Севастополь – Россия! Крым – Россия! – скандировали демонстранты, размахивая сине-красно-белыми полотнищами и флагами Республиканской партии Крыма.

Вышедших на улицу людей разных возрастов и сословий породнил новый образ врага – многоликий украинский национализм. Разношерстность демонстрантов никого не смущала. В одной колонне шли пареньки в камуфляжах из Союза ветеранов Афганистана и чернорубашечники из Русского национального единства, активисты Республиканской партии и коммунисты. Те, кто в Москве проводил бы свои сборища на разных площадях, в Севастополе выступали единым блоком. Всех объединяла оппозиция к существующей власти, и никому в толпе, ведомой эйфорией массового психоза, не было дела до того, насколько долговечен и крепок возникший союз. Приверженцы различных движений напропалую твердили друг другу о необходимости символического акта гражданского неповиновения, суть которого сводилась к поднятию российского Андреевского флага над украинской госадминистрацией.

Вожди рекомендовали отстаивать российский стяг энергичнее. Они кричали:

– Российский флаг вместо петлюровского!

Главный запевала, словно апеллируя к футбольным фанатам, выкрикивал:

– Чорновил?!

Толпа бесновато гудела:

– Нет!

– Руху?!

– Нет!

– Хмаре?! – Взбудораженный людским многоголосьем глашатай продолжал свой экспромт.

– Нет! – ревела толпа.

– УНСО?!

– Нет!

– Киеву?!

– Нет!

– Бандере?!

– Нет!

– Трезубцу?!

– Нет!

– Двуглавому орлу?!

– Да!

– Севастополь – Россия! Крым – Россия! Черноморский флот – российский!

Транспаранты клеймили позором волюнтаризм Хрущева и его клики. Правозащитники Республиканской партии требовали денонсации указа 1954 года о присоединении Крыма к Украине, ругали крымский парламент, окрестив его марионеткой киевских панов, доказывали правомочность референдума о статусе республики.

Шарун и Ломов наблюдали за демонстрацией, глядя в узкие щели между створками жалюзи в кабинете миллиардера. Гул становился все громче, выкрики глашатаев – все разборчивее. Демонстранты приближались к центральному входу четырехэтажного офиса Шаруна, его штаб-квартире, одновременно являющейся зданием Церковного банка. Сверху им было видно все. Зато их не видел никто.

– Никогда бы не подумал, что настанет такой момент, когда я пожалею об этом, – задумчиво произнес Шарун.

– О чем? – спросил Ломов.

– О том, что моя резиденция находится на улице Ленина. Если бы офис находился не в центре, мне бы не пришлось лицезреть эту картину. Но ведь кто-то же за это заплатил?

– Да брось, Антоша, все это несерьезно, – поспешил успокоить Ломов.

– Тот, кто за это платит, наверняка так не считает. И главное – все происходит с молчаливого согласия Цезаря, а ведь мы с Цезарем вроде как договорились.

– Где-то ты прав, – согласился Ломов. – Но схематизм и упрощение – удел роботов, а еще желтоперых юнцов, которые совсем не видели жизни. На тебя сделали ставку большие люди, ты уже не халдей, не шавка, ты – фигура, политическая фигура. А теперь давай посмотрим, как ты мыслишь, как ты быстро угадываешь, где враг, где друг. Как ловко ты расфасовываешь черное и белое. Ты делаешь это бездумно, на автомате. А как насчет полутонов, мой дорогой? И не обижайся на меня. Нельзя все понимать буквально. – Ломову показалось, что Шарун не слушает его. – Эх, молодежь, – снисходительно улыбнулся Ломов.

– Я слушаю, – голос Шаруна звучал как-то отрешенно. В действительности разговор занимал его, но то, что происходило на улице, было куда интереснее. У демонстрантов появилось корявое чучело в белой сорочке.

– Долой Кравчука! – кричали хором протестующие. До офиса Шаруна им было рукой подать.

– Что-то у них Кравчук получился уж больно щуплый, – оценил Шарун. – Терентьич, а ведь это чучело – глумление над государственной символикой. Разве президент не символ государственной власти? Как ты можешь терпеть это безобразие?

– Мне нужны голоса этих баранов. Кстати, это чучело – ты, а не Кравчук, присмотрись. Они тебя несут.

Шаруну стало не по себе, когда его глаза разглядели надпись на дощечке, которая болталась на чучеле, а уши проглотили мощный взрыв тысяч голосов. Люди шли под его окнами и кричали по слогам: «Шарун – вор!» Черная краска на дощечке скандировала вместе с демонстрантами той же фразой: «Шарун – вор».

– Кажется, они решили сжечь меня, – как полоумный, прошептал Шарун, увидев, как один из демонстрантов принялся под всеобщее улюлюканье поджигать чучело. Сорочка вспыхнула мгновенно, торчащая на древке восковая голова с соломенным париком за секунду сгорела дотла.

– Шарун – вор! – орали демонстранты, остановив свое шествие прямо напротив центрального входа в офис. Шарун сопротивлялся подступившему желанию метнуть в толпу гранату. Ломов дружески постукивал его по плечу. Точно так стучат по спине тому, кто подавился. Повод подавиться был. Костью в горле застряла людская злоба.

Вдруг звон разбитого стекла саданул по ушам. Хотел метнуть он, а бросили в него! Правда, пока лишь камнем в окно его кабинета. Увесистый осколок чуть не угодил в лицо. Шарун заметался по кабинету, выкрикивая, как умалишенный:

– Арестуйте этих скотов!

Ломов уже отдавал приказ начальнику милиции:

– Арестуйте зачинщиков беспорядков и передайте дело в прокуратуру!

– И теперь ты станешь утверждать, что они все это делают как энтузиасты? – прошипел Шарун.

– Да нет, похоже, нескольким из них все же заплатили.

– Но кто?!.

– Уж они-то этого не скажут точно. Я уверен, что тот, кто нанимал этого метателя, ему не представился. Можно только догадываться. Кто тебя так не любит? Пожалуй, многие. Но тут ничего личного. Политика…

* * *

Когда Борис входил в кабинет к Елене, он заметил, как суетился перед дверьми начальник охраны Петелицын, пытаясь придать своему лицу печать смятения. Петелицын неловко улыбался и покашливал. Борис по привычке не видел его в упор, несуразность в движениях командира «молотобойцев» не бросалась в глаза, иначе он не вошел бы так сразу, как обычно входил.

Ее не было в кабинете. «Наверное, в спальне», – Борис негромко кашлянул. Безрезультатно. В голове бессознательно вырисовалась странность в поведении Петелицына. Ему все стало понятным, когда из спальни донесся испуганный мужской шепот. В сердце защемило. Борис знал, что Елена время от времени развлекается со смазливыми жиголо. Он много раз видел, как к особняку подвозили нарядных красавчиков-юношей. Для него все эти женоподобные денди были на одно лицо. Она играет с ними, как с куклами. Обретя власть и деньги, она стала большой развратницей.

«Как я с самого начала не разглядел в ней стерву. Сука!» – Борис старался подавить в себе ярость. Единственный способ заглушить эмоции – раздумье.

Ведь он мужчина, он себя уважает и не допустит глупых приступов ревности, тем более что теперь они будут выглядеть еще бестолковее в ее глазах, чем раньше. «Она не заслуживает моей любви, но почему мне так больно? Возьми себя в руки. Смахни гнев с лица. Опомнись, у тебя, по сути, нет никаких прав на нее. Абсолютно никаких. Ты даже не был с ней в близости, ты только мечтал об этом всю жизнь. И не смог добиться. Хотя бы силой. Нет, парень, не хитри сам с собой. Ты бы не смог, потому что слюнтяй, потому что любишь по-настоящему и навсегда. Безответная любовь. Признайся сам себе – ведь безответная же! А безответная любовь сродни болезни. Страдаю только я, люблю только я. Она, правда, тоже любит, но лишь себя и свои проекты. Она даже боится привязываться к кому-нибудь из своих сладких мальчиков, не хочет привыкать и поэтому меняет их как перчатки. Волчица – и благодаря этому многого добилась, а эти молокососы просто не в меру самолюбивые болваны», – так размышлял Борис, невольно прислушиваясь к потрескиванию дров в камине.

У каждого из этих юношей, выхоленных и зализанных гелем, здесь были свои интересы. В покои Матушки они попадали по-разному. Родионова занималась с ними любовью как бы между делом, но нельзя сказать, что она сквозь пальцы смотрела на эти связи. В таких случаях говорят: решила оторваться на старости лет, наверстать упущенное.

Она сделала себе поблажку и почти не осуждала себя за этот грех, почти… Ей не нравились секс-машины с недельной щетиной, большие и волосатые. Организм требовал нежных, ласковых мальчиков с правильными чертами лица, умными глазами, гладко выбритых, с красивой фигурой и ровными плечами. Такие мальчики тянулись к ней – еще бы, ведь Матушка считалась в городе чуть ли не самой крутой. Это было главной наживкой для любопытных юношей, готовых трахнуть даже трехсотлетнюю черепаху Тортилу ради сомнительной возможности одним махом сменить дно на седьмое небо.

Вряд ли жизнь этих симпатичных мальчиков до знакомства с влиятельной леди можно было считать дном, но в силу сопоставления с роскошью и расточительством Матушки и ее бесшабашного окружения, вследствие юношеского максимализма среднего не было дано. То было дно, а это – круто. Точно так же вряд ли уместным было сравнение блистательной Родионовой с Тортилой. Вербовщики, попросту сутенеры, эдакие держатели своеобразного гарема, особо не утруждали себя, оказывая ей услуги. «Мадам» была супер.

Кое-кому из жиголо дозволялось присутствовать в свите Родионовой на приеме в новом доме мод, на вечернем рауте в каком-нибудь загородном особняке или откушать яств со шведского стола на закрытой премьере в национальной опере имени Шевченко. Они тщательно пережевывали деликатесы на расстоянии вытянутой руки от спикера парламента, а иногда удавалось перекинуться словцом с Виталием Кличко или поболтать ни о чем с Софией Ротару. Если случалось такое, то в упрямые головы этих эгоистов клином всаживалась тревога о том, как бы удержаться, не сглупить.

Молодость! Как она безрассудна, не всегда бескорыстна, но всегда быстротечна…

Самым ненавистным из всех любовников Родионовой для Бориса был один высоченный брюнет по имени Юра, со смуглой гладкой кожей, чуть раскосыми глазами и прямым носом. Борис считал его самым хитрым и потому готов был убить его первым… Хитрость и коварство этого юноши, по мнению Бориса, заключались вот в чем. Он отказывался принимать от Родионовой деньги, проникновенно говоря ей о том, что с любимой женщины ни денег, ни подарков брать не будет, что для него высшее наслаждение быть рядом с его обожаемой королевой, что большего не надо. Словом, лепил из себя любовника-мученика, всем сердцем любящего и рассчитывающего на взаимность, не забывая при случае пустить слезу. И так искусно вошел в роль, что заставил поверить многих. Что касается Родионовой, то ей по крайней мере была интересна эта игра. Юноша врал очень технично.

Борису это действо было отвратительно. Ну а парню все это не мешало получать от своей королевы денег и подарков больше всех. Единственное, чего не учел юноша, так это того, что у его королевы при таком богатстве выбора альтернатива таки была. Плюс жажда новизны, ведь ничто не вечно под луной… Мальчишка стал ей надоедать. Сегодня Родионова решила устроить с ним прощальный вечер и одарить его последним презентом на память. В очередные же фавориты попал легкомысленный жиголо, выполняющий свои постельные обязанности холодно, без лишних вздохов. Новый мальчик довольно сносно имитировал независимый нрав и более или менее ровно строил из себя Бельмондо, который нарасхват. Подобная самоуверенность, почти правдоподобная, не сходящая с лица маска безразличия, плавно переходящая в кислую мину, – это была новая постановка взаимоотношений со своей благодетельницей. Это было новое веяние, новая волна, именно то, чего требовал текущий момент.

Паренек угадал и выбрал нужный стиль поведения. Делал вид, что не дорожит хозяйкой. Хотя делал это очень осторожно, не перегибая палку. На самом деле ему было очень трудно, а то, что Родионова и с этим пареньком играла белыми, являлось очевидным фактом. Новые правила были интереснее для нее потому, что подкупали своей новизной. Ею, видите ли, не дорожат! Однако исход был предопределен. Либо ей это быстро надоело, либо – в том случае, если б она почувствовала, что привыкает к человеку, – пинок под зад чуть позднее.

Парню бы повезло, если бы пинок был образным, а не буквальным, наотмашь. Не хватало еще сердечных дел… К сердцу Родионовой путь преграждал изощренный разум. Она давно убедила себя в том, что умеет не давать волю чувствам. Она считала себя одиночкой. Такой же одинокой волчицей ее представляли себе другие.

Но сердце неподотчетно мозгу, пульс Родионовой бился учащеннее, когда она думала о своем материнском долге. Она понимала, что разврат, которому она предается с мальчиками, по возрасту такими же, как ее сын, – большой грех. Но что-то черное внутри отбрасывало покаяние каждый раз, и с каждым разом все легче и бесцеремоннее. И она снова не осуждала себя за предание искушению. Почти.

Зато за двоих осуждал Елену Борис. Каменным истуканом стоял он в пустом кабинете, застряв на мысли, зачем же он сюда пришел. И если бы не видеокассета, которую он держал в руке, то не скоро бы вспомнил. «Соберись, возьми себя в руки…» – злость встряхнула его. Эта сука думает, что на ней свет клином сошелся. И больше всех в этом виноват, конечно, он. Повернуть бы время вспять, возвратить все назад…

С каждым годом она становилась все дальше и дальше от него. Теперь она чужая. Это она втянула его в грязь, она сделала его таким. «Зачем ты держишь меня у себя под боком? Я теперь для тебя не мужчина, я – советник… Будь ты проклята, тварь. Я тебя ненавижу. Господи, накажи ее, накажи эту машину или верни ей человечность. Или ты мстишь мне, наказываешь меня за мои грехи? – Борис закрыл глаза. – Как же мне больно».

Он вдруг захотел выскочить отсюда, но остался: «Какого черта не вышел сразу? Столько простоял здесь, идиот! Сейчас она выйдет… Главное, чтобы речь была связной, дело ведь действительно серьезное, а ты думаешь… О чем ты думаешь? Что, мало у тебя было женщин?» – самоуспокоение такого рода обычно действовало, когда он думал о Елене наедине с собой, но в этот момент…

Дверь спальни откатилась по рельсикам в сторону. Вышла Елена. Она была в длинном шелковом халате небесного цвета, туго завязанном поясом. Волосы были распущены. Губы чуть вспухли и порозовели. Прищуренные глаза привыкали к свету. Там, в спальне, на кровати нежился очередной сосунок. «А может, убить его при ней, чтоб знала, а ее трахнуть наконец? Избить, как суку, и трахнуть!»

Борис не сделал бы этого, но сама мысль, что в принципе сделать это он может, его порадовала и немного успокоила. Он готов был говорить, ему надо было что-то говорить, о чем-то спорить. Она не должна видеть его замешательства. Хватит, прошли те времена. Благо, было о чем говорить. «С тоном как-нибудь сориентируюсь…»

– Вечер добрый, Елена Александровна. Я не вовремя? Ты уж прости, дела привели. У нас возникли проблемы в Крыму. События там разворачиваются не по нашему сценарию.

– Не тяни резину, говори толком, по существу, – обрезала Родионова и опустилась, тяжело вздохнув, на кресло у камина. Она резко швырнула в топку полено, ей не терпелось узнать, какие вести из Крыма принес Борис.

Крымские дела с недавних пор приобрели для Родионовой особый статус. Она считала затеянную игру на полуострове проектом своей жизни. Это была крупная авантюра, имеющая все предпосылки к успеху, и не ввязаться в нее означало для Матушки жалеть после об этом и клясть себя за упущенный шанс сделать нечто великое. Она неестественно медленно моргала, напряженная и готовая слушать. Борису же показалось, что в мыслях Лена все еще в спальне. Он так и не научился понимать ее по выражению лица.

Борис начал с фактов:

– В общем, дела такие. Только что получен факс из севастопольского филиала банка «Эльвира» и Церковного банка. Крупные кредиторы не возвращают деньги. Один потерялся, другой пошел в отказ, говорит: «Не брал заем» – и что будет разговаривать только через суд. В обоих случаях залог оказался фиктивным. Получено сообщение от наших друзей из окружения главы СБУ генерала Марчука… Цезарь, на которого мы смотрели вполглаза, собирал сходку на теплоходе «Тарас Шевченко». А начальник МВД Крыма, видно, кормится из двух лап. Буквально час назад я разговаривал с ним по телефону и вынес из этого разговора одно: на ментов нам лучше не рассчитывать. Лена, я, честно говоря, считаю ошибкой, что мы сунулись в Крым в тот момент, когда и так дел невпроворот. Никогда не было столько политики.

– По этому поводу мы уже общались, и тогда, кажется, я сумела тебя убедить, – перебила его Родионова. – Но я смотрю, как только запахнет жареным, тебя сразу тянет в кусты, Боря. Политика – это наш козырь. Мы, а не наши враги, проводники политики государства на полуострове. Мы в глазах президента Украины – сила, способная умерить пыл сепаратистов.

Услышав такое, Борис изумился. «Зарвалась», – подумал он.

Родионова продолжала:

– И этим надо пользоваться. Усвой же наконец простую истину. Нужно ловить момент. Все институты власти в Крыму наши: служба безопасности, суды, правоохранительные органы, таможня, налоговая инспекция, телевидение, парламент… Вся светская власть. Единственная проблема – население. Но и оно неоднородно. И нам стоит обнажить и подчеркнуть эти различия. Лучше, чем через религию, этого не сделать! За счет нас президент убивает двух зайцев. Мы насаждаем в Крыму украинскую автокефалию. И главное, собственно, ради чего мы полезли туда, – мы налаживаем кредитно-финансовую систему, полностью подотчетную Киеву, открываем филиалы киевских банков. Мы провозглашаем, что успех любого бизнеса в Крыму зависит от лояльности к законам Украины. Это должна сделать я, потому что, если этого не сделаю я, за это возьмутся другие. Курорты – главный приз.

Борис посинел от злости. Уже в который раз Елена таким образом ставила его на место. Она всегда разговаривала тихо, и чем тише был ее голос, тем жестче был смысл фраз. Когда она хотела выбить человека, с которым общается, из колеи, она говорила очень тихо. Сейчас был именно тот случай. Однако Родионова, увидев, что добилась своего, сменила интонацию:

– Твое недоумение и настороженность непонятны. Когда мы начинали в Киеве, мы не афишировали себя. Теперь мы меняем тактику, на что ты реагируешь болезненно. До сих пор ты сомневаешься, Боря, а я не хочу, чтобы ты утонул в собственных сомнениях. Они только мешают делу. Обратной дороги нет. Мы не подпольщики. Полная легальность, четко очерченные цели. Ничего страшного не произошло. Естественно, наступили кое-кому на мозоль, а надо было давить сразу. Роланда пока придержим. Я ему сама позвоню. А то он сгоряча докажет миру, что конец света возможен в отдельно взятом городе. Поручим дело Петелицыну, пусть берет своих гоблинов, дадим ему еще пару проверенных ребят из ЦСБ, и договорись с этим Бульбой из УНСО, пусть даст несколько своих фанатиков. Он не знает, как отблагодарить меня за те контейнеры с оружием…

Борис вспомнил про тот случай. По распоряжению Матушки он отрядил тогда адвоката клана Лисовского, который лично выезжал на границу «подмазывать» таможню. Бульба не мог по-нормальному сунуть взятку, таможенники подумали, что их прощупывает Беспека, – и ни в какую. Лисовский разговаривал от имени Бориса, и у него взяли деньги. А теперь Матушка посчитала, что черед националистов оказать услугу, отплатить «добром за добро». Тем паче что Бульба хвастался своими снайперами, которые вернулись из Грузии и выполнили, по его словам, личный заказ Шеварднадзе – ликвидировали какого-то типа, на котором облажались даже наемные киллеры.

– Дадим этих стрелков на усиление Петелицыну, – расставила точки над «i» Родионова, – и наделим его всеми полномочиями. Пусть вышибет всех врагов наших из Крыма, пусть разберется там с Цезарем, его двурушническая позиция меня настораживает. В общем, снаряжай бригаду и отправляй завтра утром. Экипируй людей под спортивную команду, чтобы все в одинаковом были. Устроим в Крыму «спартакиаду». Да, позвони, чтобы встретили и позаботились о размещении, чтобы все было без засветки. Держи меня в курсе.

– Стало быть, война… – Боря все еще был не в своей тарелке, но, перемолов услышанное, он представил себе такое, от чего не мог прийти в восторг. Задав вопрос, Борис сразу пожалел об этом. Во взгляде Елены он прочитал негодование. Она вновь заговорила очень тихо:

– К чему договариваться по нескольку раз об одном и том же, выкраивать у кого-то уступки, если можно забрать все разом. В свое время я шла на переговоры, когда чувствовала, что меня прижали, что я пока не собралась с силами, чтобы драться. Сейчас другая песня. Я вхожа на самый верх, ты прекрасно знаешь. И что бы мои люди ни делали в Крыму, для этой высокой аудитории я всегда сумею преподнести сделанное в выгодном свете. Вспомни, когда мы наводили справки о крупнейших дельцах Крыма через Беспеку, проходила информация, что некоторые из них через подставные фирмы финансируют пророссийское движение в Крыму. Так что есть повод шлепнуть кое-кого как неугодных державе врагов. Пусть считают меня бандеровкой, сейчас это модно. С УНСО дружбу вожу, чем не бандеровка!

Борису показалось, что Елена развеселилась, ее тон стал слегка задорным. Так виделось со стороны. На самом же деле когда Родионова хотела окрепнуть в собственной правоте, то размышляла вслух, растолковывая трудные ребусы не столько для других, сколько для самой себя.

– Теплое море – мечта всей моей жизни, я буду там хозяйкой. Построим терминалы, международный аэропорт, новые фешенебельные отели на Южном побережье. А до этого заполучим уже действующие курорты. Опыта нам не занимать. Да, я согласна с тобой: много политики. Я сама старалась избегать ее, но оказалось, и политическую карту можно кропить. Киев пока выигрывает у Москвы спор по Крыму. И мы выиграем его до конца. Они уже опоздали, когда согласились в Белой Веже закрепить за нами этот благодатный край. Требовать назад подарки – непорядочно. Поздно спохватились. Я нужна официальной власти, ведь у меня теневые бразды правления, ведь со мной можно болтать неофициально, можно попросить, чтобы я устроила серию шумных убийств, пару эффектных взрывов, нагнала страху на зевак.

– Они тебя сдадут, как только в тебе отпадет надобность… – не согласился Борис.

– Что ж, безвыходных положений не бывает, сделаем разворот на сто восемьдесят, – стояла на своем Родионова, – изобразим верноподданнический экстаз. Какая нам разница, проукраинский председатель Верховного совета или пророссийский президент. Ха-ха! Сменим Родину. Правда, российский ставленник наверняка не будет ручным. А в Киеве у нас все схвачено. Для нас сейчас главное – выиграть время и укрепиться на полуострове, пока путь туда из России наглухо закрыт, – все это она выпалила на одном вдохе, не видя перед глазами ничего и никого. Борис почувствовал в ее голосе какую-то нездоровую одержимость. Родионова, расслабившись, заговорила снова, уже обращаясь к Борису:

– Ну что, все еще сомневаешься? Не нравишься ты мне в последнее время. Неужто стареешь? Рановато. Или устал? Нет, Боренька, ты уж извини, без тебя как без рук. А может, личные проблемы?..

Она спросила это между прочим и наверняка продолжила бы так: «Подыщем тебе красивую девушку» – или: «Пора тебе наконец обзавестись женой». Борис взорвался. Он хотел кричать, но сердце продиктовало устам ответный вопрос:

– Не слишком ли много времени ты мне уделяешь? Ведь тебя там ждут, – напряженным голосом произнес Борис, кивнув на дверь в спальню.

Родионова изумилась, заметив, как наполнились влагой глаза Бориса. «Это уже чересчур, второй случай на день, – подумала она. – Столько времени прошло, а он еще не переболел мною. Нет, с этим пылким влюбленным надо что-то придумать. Потом. По два раза на день решать амурные вопросы я не в состоянии. Этот Юрочка в спальне тоже плачет, как девочка. Надо быть жестче, надо отправлять восвояси сразу, не устраивать прощальных вечеринок. Сейчас выпровожу этого кукловидного любовника. В конце концов, за удовольствие заплачено. А как быть с Борей? Да никак. Поставить его на место – и баста».

– Я сама разберусь, где и кто меня ждет, – ледяной взгляд Родионовой обдал Бориса холодным ветром. Это говорила Матушка. – Ты находишь, что я уделила тебе много времени? Тогда впредь твоя персона не будет удостаиваться такой чести. Ты утомился. Вместо того, чтобы давать дельные советы и помогать, ты лишь споришь и сомневаешься. Иди и выполняй распоряжение. Слава богу, в тебе еще не умер исполнитель. Да предупреди Петелицына, чтобы не было утечки информации. Все, я вызову тебя, когда созрею для общения с тобой. Не смею задерживать. – Не простившись, Родионова повернулась к камину лицом, взяла со стеклянного столика колокольчик и позвонила. Явился лакей, она приказала вызвать тапера.

Борис уже выходил из кабинета, как вдруг заметил боковым зрением, что из спальни высунулся альфонс. Ему стало еще сквернее, когда он пригляделся к показавшейся фигуре. Это был ненавистный ему Юра, почему-то одетый и какой-то то ли мокрый, то ли заплаканный. Борис вышел, хлопнув дверью.

В голове был шум, как в черноморском рапане. Он проклинал себя за слабовольность, за то, что не может вычеркнуть Лену из своей жизни. Он шел делать то, что велела хозяйка, и вспоминал, как очень давно он пытался ее удержать, говоря ей, что сделает ее королевой. Тогда он был никем, он был простым приходским садовником… А кто он теперь – тоже никто, исполнитель чужой воли. Нет, он исполнитель ее воли. Откуда у нее эта патологическая одержимость, всего ей мало! Может, сказывается обделенность молодости, а может, надломленность в психике – следствие того самого злополучного шантажа, в результате которого она оказалась в Киеве…

«Она хочет доказать сама себе, что без постороннего вмешательства представляет собой женщину, равной которой нет. Она себя или чрезмерно любит, или безгранично ненавидит. Скорее ненавидит. Елена несчастна, и я должен быть рядом. Я буду делить свою любовь к ней на нас двоих. Получится ли исправить искаженное, вернуть чистое? Время покажет. Я уже столько жду, что готов ждать всю жизнь. А есть ли оно, это время? Она так спешит, что можно и не успеть…»

Следом за Борисом Родионова выпроводила надоевшего жиголо, ей осточертело слушать мурлыканье распустившего нюни юноши. Хотелось побыть одной. «Слишком много почестей для высокооплачиваемой проститутки», – подумала она и сухо сказала:

– Юрий, в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Счастливо.

Юноша ушел. В дверях он столкнулся с прибывшим по вызову тапером по прозвищу Бетховен.

При виде тапера Родионовой стало легче, шестидесятилетний Бетховен с пушистыми седыми бакенбардами сел за рояль. Родионова забывалась, когда он играл. Сейчас ей хотелось именно этого – убежать от действительности, от прошлого, даже от будущего.

Бетховеном пианиста прозвали, потому что он подобно угрюмому автору мировых музыкальных шедевров был глух. Во всяком случае, если бы кто-то задался целью поговорить с Бетховеном, тому пришлось бы очень сильно постараться, чтобы достичь цели, не надорвав глотки. Скорее всего, именно это послужило одной из причин того, что Бетховен вышел победителем в конкурсе на личного тапера Матушки. Престарелый Бетховен так свыкся со своим новым прозвищем, так гордился своей работой, что прямо-таки расцвел и помолодел.

Он пришел на устроенный в национальной опере конкурс наобум, никак не считая, что его недостаток сочтут продолжением его достоинств. Виртуозом он не был, но репертуар, которым он владел, пришелся Родионовой по душе. Он играл классику – сонаты и увертюры Моцарта, Баха, Бетховена, однако Родионова чаще всего заказывала вальсы и оперетты Штрауса, особенно его «Сказки Венского леса». Тапер заметил, что никакая другая музыка не имеет на его хозяйку такого воздействия, как этот чарующий вальс.

Она напрягалась, ее глаза широко раскрывались, но, похоже, ничего не видели или видели нечто воображаемое, мистическое. Она думала о чем-то своем, замуровывая свой дух в собственном теле или, напротив, паря над ним и созерцая мир с отрешенных высот свободного духа. Казалось, в минуты, когда мелодия Штрауса наполняла зал, мир переставал для нее существовать и тревога уносилась прочь.

Бетховену были знакомы и импровизации в джазе. Он пытался поиграть что-нибудь модное, но хозяйка всякий раз предпочитала свой любимый мотив. Бетховен привык к этой странности своей благодетельницы и совсем теперь не думал о разнообразии и гармонии жанров.

Считавший себя обузой в семье, старик жил со своим сыном, невесткой и двумя внучками. Пенсионер воспрял духом, когда ему вручили первую получку. Деньги немалые. Теперь дома он важничал и даже иногда разрешал себе поворчать. Он сиял от счастья, когда внучки спорили, кому гладить дедушкин фрак, и когда невестка, которую он немного побаивался, брала эти хлопоты на себя. На первых порах любопытство разъедало сына и невестку, ведь папа теперь был не просто дедом – он работал у самой Матушки, про которую в городе ходили невероятные слухи. Но вытянуть из папы не могли ничего, кроме безобидной информации: называют его там Бетховеном. Из всех, кто бывал в личных апартаментах Родионовой, старик Бетховен знал о ней меньше всех. Поэтому и спал крепче всех.

Бетховен перебирал клавишами, играя «Сказки Венского леса»… Родионова предавалась воспоминаниям об усеянной кирхами Вене, благосклонно приютившей православный приход Святителя Николая. А вот храм Лазаря на русском участке Центрального кладбища, могила Бетховена рядом. Вот она любуется золотой статуей Штрауса в Венском парке, проезжает на карете мимо фонтанов Иосифа и Леопольда. Кучер гонит белогривых лошадей по улице Грабен. Карета огибает «чумною колонну» и несется по брусчатке Ринга к дворцу Ховбург. Подле нее молодой и веселый Боря. Вечером они будут гулять у подножия Альп, прислушиваться к шуму величавого Дуная. Широкий Дунай не скрывает мощи, но еще голосистее ревет толпа на площади Карлсплац. С витрин магазинов на Марияхильферштрассе уныло смотрят холодные манекены в платьях, которые не по карману…

На мгновение она опомнилась. Правильно ли она живет? Ведает ли она, чего хочет, к чему стремится? Не погрязла ли в нарисованном собой же мире иллюзий?

«Что я делаю? – страх обыкновенной женщины съежил все внутри, но ненадолго. Ведь она не искала ни в ком защиты и привыкла полагаться на саму себя. Ей никто не был нужен. А единственного всецело преданного человека она не видела в упор. – Я достаточно сильна, чтобы справиться не только с минутной слабостью, а со всем, что на меня навалилось. – Глядя на огонь в камине, она вдруг увидела расколовшийся колокол в церковной звоннице и горящий крест… – Я запуталась. Эти люди рядом, только пока я сильна. Я одна. Как только я облажаюсь, все оставят меня».

Она закурила сигарету, затянулась и закрыла глаза. А Бетховен играл. Звуки гипнотического вальса снова вытеснили все остальные мысли. «Сказки Венского леса» убаюкали Матушку, обезопасив ее от реальности, но не в силах отвести ее от предстоящих бед.

* * *

Рано утром на привокзальной площади остановился микроавтобус «Тойота». Из микроавтобуса высыпали один за другим одиннадцать человек в одинаковых бело-зеленых спортивных костюмах с лейблом «Пума». В руках они несли увесистые сумки такой же расцветки. Из нескольких сумок показательно торчали теннисные ракетки.

На площади было немноголюдно. Таксисты-калымщики ждали своего клиента, скучковавшись у центрального входа на вокзал, и трепались обо всем подряд.

– О, смотри, спортсмены какие-то! – подбросил новую тему кто-то из них, указав в сторону микроавтобуса. – Теннисисты, что ли?

Пока «спортсмены» находились в поле зрения, был повод «обсосать» спортивную тему. Все же лучше, чем без толку зазывать любителей прокатиться с ветерком. Любители такого рода, может быть, и были, но ветерок по известной причине задувал приезжих в сторону входа в киевское метро, великодушно позволяя таксистам общаться. Таксисты вовсе не были благодарны за это великодушие, но от общения не отказывались, делать-то было нечего.

– Да вони не теннисисты, – возразил другой на суржике. – Теннисисты все щупленьки таки. Ты Уимблдон бачив? Колы то теннисисты, то у их заместо теннисных мячей ядра. Бач, яки гориллы!

– Да что вы спорите, это боксеры. Вон, видишь, нос у него разбит. Уж поверьте, я эту кухню знаю, сам столько лет спорту отдал, – заключил третий.

Все посмотрели на знатока оценивающим взглядом и решили про себя – не врет.

Между тем группа в спортивных костюмах проследовала на перрон. Объявили посадку на поезд Киев – Симферополь. Проводница девятого вагона, молоденькая прыщавая девчушка, увидев, как спортсмены замедляют шаг перед ее вагоном, поняла, что предстоит веселая поездка.

– Мы к тебе, мамочка, – игриво произнес старший на вид и протянул девушке стопку билетов.

– А вы тренер будете? – с наигранным безразличием спросила Петелицына проводница. – По какому виду спорта?

– По охоте на чижиков, – ухмыльнулся Петелицын, и коротко стриженные парни разразились смехом. Ощутив взгляды молодых ребят на себе, девушка застеснялась своих прыщиков и опустила глаза.

– Да ты не обижайся, – ласково сказал старший. – Парусники мы, на сборы едем. Эй! Гвардейцы! Залезайте в паровоз… – скомандовал он своим.

– Давайте быстро, через семь минут отправление, – бойко поторопила проводница, как бы заявляя, что первое впечатление о ней, как о робкой девочке, было ошибочным.

Вся команда влезла в вагон. Петелицын подошел попрощаться с Сумцовым.

Борис вместо напутствия сказал:

– Предупреди всех, чтоб следили за базаром, мало ли. Экстренная связь, как условились, через мента, разберешься на месте. И постарайся сделать все до выходных и без лишнего шума. Подрывника запускай только на крайняк. И не распыляйся. Разберись сначала. Помни главное – найти, кто реально воду мутит. Тогда и определишься с мишенью. Думаю, это будет московский варяг. Вали его тихо и быстро, до того, как он заляжет на дно. Еще раз прошу – не мочи всех подряд. Наведайся к Цезарю, послушай, что он скажет. Я ему не верю, но на месте тебе будет виднее. Ну давай, ни пуха! – Борис подал ему руку.

– К черту! – ответил Петелицын и, распихав «зайцев» и «посылочников», сгрудившихся вокруг проводницы, запрыгнул на подножку…

– Спасибо, милая, ты такая красивая, – благодарил проводницу какой-то сутулый мужичок, передавая ей в руки небольшую бандероль. В Симферополе женщина подойдет, Пономарева фамилия. Там на посылочке написано…

Девчушка поднялась в тамбур, довольная первой выручкой. Борис взглянул на мужичка со спины, на миг о чем-то задумался, но поезд тронулся, оборвав ниточку мелькнувшей мысли.

«Дай бог, чтобы все было в порядке», – сказал он про себя, по-доброму пригрозив кулаком Петелицыну, который высунул свою круглую физиономию в окно. Затем, вдруг что-то вспомнив, он огляделся: мужичок исчез. Борис спустился в подземный переход. «Посылка… Да нет, не должно, засветки не было», – успокоил он себя. Запрыгнув на заднее сиденье служебного джипа, он вздохнул с облегчением. Дело сделано, сделал дело – гуляй смело. В ресторан «Метро»! Он твердо решил напиться в стельку и поспать, чтобы не думать о Лене. Утро для хмельного забытья не самое подходящее время, но вчера весь день, да и ночь прошли в неотложных делах. Выбирать не приходится…

* * *

В отличие от Бориса и желание, и возможность залить свое горе прошлой ночью были у теперь уже бывшего альфонса Родионовой Юрочки. Ночью он подался в валютный дансинг отеля «Лыбидь» в надежде рассеять свои переживания в тумане дискотечного дыма и растворить неприятности в хрустальном бокале муската.

То, что случилось, сломало его. Его отшвырнули, как износившуюся подстилку, пренебрегли его красотой. Значит, он не умеет пользоваться тем, что даровала ему сама природа, не может себя подать, раз Родионова с ним так легко рассталась. Не может быть! Наверное, все из-за этих проблем, о которых она разговаривала с советником… Дверь была открыта, он слышал весь их спор. Это он зашел некстати, рассердил ее!

«Ей просто было не до меня… Все утрясется, и за мной снова приедет машина, – тешил себя надеждой Юрочка. – Но она была холодна со мной и до его прихода… – В памяти рисовались детали их последних встреч. В последнее время он не ощущал ее жадных губ, она не целовала его. Да, это конец… И эта толстая золотая цепочка – ее прощальный подарок. Я ей надоел. Она сказала: «В твоих услугах я больше не нуждаюсь». Боже мой, она так сказала!» – Он залпом опустошил бокал. Шампанское разлилось по всему телу. Юра закрыл глаза и сосредоточился на ощущении. Он почувствовал некоторую легкость. Душевный соул Стиви Уандера был к месту.

– Что-то, Юрочка, вы на себя не похожи, – раздавшийся голос помешал ему уединиться со своей печалью. Раньше Юрий предпочел бы в такой момент, чтобы к нему за столик подсела симпатичная девушка, что означало само по себе психологическую разгрузку. Но теперь он даже обрадовался, что это был его новый знакомый, Николай Владимирович. Этот человек с самого начала произвел на Юрочку большое впечатление, разговаривать с ним было одно удовольствие. Юрий вообще любил общаться с крутыми, а Николай Владимирович, без сомнения, подпадал под эту категорию.

Полторы недели назад к Юрию на дискотеке подошел небольшого роста сутулый человек с несоразмерно длинными руками и, представившись торговым представителем автомобильного концерна «Ситроен», сказал, что для парня с такой внешностью найдется работа в самом Париже.

Юрий, знакомый с методами, которые используют в своей работе сутенеры, подумал было, что этот человек подыскивает мальчика для какой-нибудь «чумы» с толстым кошельком, но вскоре убедился, что у его нового знакомого у самого кошелек отнюдь не тонкий. Николай Владимирович был богато одет, сорил деньгами направо и налево, к нему ластились самые дорогие проститутки. Юрий даже удивился, что Николай Владимирович ушел тогда один, без девушки. Юрий всерьез отнесся к предложению о работе в парижском автосалоне «Ситроен», и, несмотря на то, что в это время Юрий еще был в фаворитах у самой Матушки, он не постеснялся спросить: «Где вас можно найти?»

Следующая встреча произошла через неделю здесь же, в «Мире грез». Николай Владимирович так красноречиво обрисовал Юрию его перспективы, что юноша даже заслушался. Надо же: и квартира, и машина – все сразу, и пятьсот долларов в час только за то, что он будет открывать и закрывать дверцы дорогих автомобилей. И не где-нибудь. В столице всех столиц, в Париже!

Николай Владимирович попросил Юрия заполнить анкету на фирменном бланке «Ситроена», успокоив Юрия, что эта бумажка ни к чему не обязывает. Так, простая формальность. Ну, если уж Юрочка надумает, то с ним подпишут контракт в торговом представительстве, которое «Ситроен» открывает на днях в Киеве. Еще Николай Владимирович сообщил Юре, что занимается поиском солидных партнеров для дилерства и долевого участия в строительстве двух крупных автосалонов и станций сервисного обслуживания «Ситроенов» в украинской столице.

Он рассказал, что уже встречался с директорами ряда фирм, но, по его мнению, все эти фирмы – мыльные пузыри: фактически ни у кого нет денег. Только пыжатся и строят из себя рокфеллеров. Он также поведал по секрету, что намерен еще кое с кем встретиться, и перечислил несколько фамилий известных предпринимателей. Среди них прозвучала фамилия Родионовой…

Человек, называвший себя Николаем Владимировичем, с удовольствием отметил про себя, что юноша «дешевый», повелся без вопросов. Исполнитель Бейсика Крюк, он же Николай Владимирович, умел находить общий язык со всеми.

У Юрия не вызвала сомнения подлинность якобы фирменного бланка фирмы «Ситроен», хотя любой, имеющий мало-мальское представление о компьютерной графике и копировальных машинах, мог себе вообразить, сколько точно таких же бумажек можно наштамповать с помощью принтера и ксерокса. Юрочка старательно выводил буквы, отвечая на вопросы анкеты. Он уже чувствовал, что его положение в свите Родионовой становится зыбким. Хозяйка все реже хотела его видеть. Что-то не клеилось у него на поприще донжуана. А тут подвернулся такой случай. Юрий, конечно, не собирался добровольно порвать со своей обожаемой патронессой и тем самым лишиться стольких благ. Его устраивало то, что он имел. Как известно, особи мужского рода весьма инертны.

Точку в этой пьесе могла поставить только Родионова. Она была держательницей авторских прав, а он лишь одним из героев изданного ею романа. Юрий, зная себя, понимал, что, не встреть он такого человека, как Николай Владимирович, для него бы эта пьеса закончилась немой сценой. А так, как говорится, не будь дураком, заблаговременно себя страхуй от неминуемых невзгод. Отходной вариант возник как нельзя вовремя, да еще какой. Юноша млел от мысли, что за счет своей внешности он прокормит себя всегда. Итак, привыкший всем нравиться Юрочка медленно выцарапывал слова на анкете, как будто реставрировал древний пергамент. Он хотел, чтобы в фирме оценили его аккуратность.

Крюк мгновенно понял, что Юрочка для него настоящая находка. В нарциссах Крюк ценил исключительно разговорчивость. Лишь услышав фамилию Родионовой, Юрочка, желая показать, что тоже не простачок, стал выкладывать все, что знал о своей хозяйке, хотя о том, какое отношение к Родионовой, собственно, имеет его персона, упомянул неконкретно, вскользь, иными словами, предпочел тактично умолчать о своем проститутстве. Хотя наемному киллеру это хобби Юрочки было неинтересно, его вообще не интересовали альфонсы, его занимала исключительно информация, которой располагал конкретно любимый мальчик Родионовой. Именно поэтому Крюк с ним и познакомился.

Знал Юрочка мало. Такой вывод сделал Крюк, но заключил, что при соответствующей обработке из этого дуралея можно выжимать более ценные сведения.

«Мой юный друг, – многозначительно мотал головой Крюк, выцеживающий из детского лепета юноши полезные подробности, как только Юрочка уходил в своих откровениях не в ту степь. – Мой юный друг…» Много раз повторял Крюк удобную фразу, а про себя думал, что Юрочке одинаково подойдут два прозвища – Членочеловек и Человек-балалайка… Крюку нравилось придумывать клички.

О том, что Юрочка числится в альфонсах у Родионовой, Крюк узнал случайно, услышал краем уха – в престижном дансинге об этом говорили все. А потом Юрочка и сам растрепался. В юношу буквально все тыкали пальцем, и это не смущало его. Наоборот, грудь была колесом. Крюк сразу стал его пасти.

В свободное от «хобби» время Юрочка захаживал в «Лыбидь». Танцующая в чилл-ауте клуба стриптиз роскошная Иола с радостью согласилась выполнять любые поручения Крюка. Такие деньги танцовщице не предлагали даже за любовь. Крюк знал, кому и сколько платить, знал он также, что на Иолу заглядывался крестник Родионовой, Андрюша, который, как он выяснил, здесь тоже был завсегдатаем. Крюк даже успел за ним понаблюдать. Андрея Крюк окрестил для себя Вульвострадателем.

В средствах и во времени Бейсик Крюка не ограничил: киллеру позволялось делать собственные ходы, действовать по обстановке. Бейсик считал его умным убийцей, босс даже счел нужным ввести Крюка в курс дела.

Пока что доступ к Матушке для Крюка был наглухо закрыт. Ликвидатор ломал голову, как преодолеть трехэшелонную охрану, которой окружила себя Родионова. Но, хоть и впотьмах, он шел к заветной двери, на ходу подбирая ключи. Интуитивно, даже не нащупав замочной скважины, но будучи уверенным, что они обязательно подойдут. Он чувствовал, что близок к цели, инстинкт профессионала подсказывал, что он на правильном пути.

* * *

…Иола позвонила ближе к полуночи, сообщила, что «клиент» на месте. По дороге в «Лыбидь» Крюк обдумывал, как построить сегодняшний разговор с Человеком-балалайкой, чтобы он «брынчал» без задней мысли. Увидев поникшего, слегка пьяного Юрочку, Крюк определил, что «плод созрел», пора снимать урожай. Юрий расположен к нужной беседе, разговор получится.

– Раньше такой румяный был, – по тому, как оживился Юрочка, Крюк понял, что его появлению рады. Это был плюс, он уже знал, как разговорить парня. – Ну, Юрочка, где жизнеутверждающая энергия? Как там у вашего кумира – Боди Титомира, где «хай энерджи»? Куда делся «энтузиазм», почему не прослеживаются приподнятое настроение, бодрость духа и жизненный тонус? – Юрочка уже смеялся. Крюк шутил дальше: – Неужто растерял жизненные ресурсы, израсходовал по пустякам запас своих гормонов, скоропостижно иссякла потенция? А ты, мой юный друг, думал, что она без конца и без краю? Ой-ей-ей! Сколько юных душ загубил перерасход вечного топлива, распыленного по ветру! Топливо-то вечное, двигателя вот только вечного не бывает. Или нет?! Там все в порядке, – Юрий хохотал взахлеб. Крюк развивал успех. – А?! Все, я знаю, что стряслось. Осеменил не ту особь, любимая узнала, и ревность затуманила ее очи. Скажи, что я не прав. Что, дама сердца Елена Александровна Родионова не желает и слушать твоих оправданий? Дала от ворот поворот?

– Я ее больше не люблю, – вмиг посерьезнел Юрочка и, даже не спросив Крюка, откуда такая осведомленность о фиаско в его отношениях с Родионовой, добавил: – Она меня уже достала своими капризами, корчит из себя семнадцатилетнюю девочку, старая карга.

– А вот это правильно, – подстегнул Крюк. – Сдалась тебе эта бабулька. Подзаработал малость, и достаточно. Пора о будущем подумать. Да любая парижанка сочтет за счастье укрываться одним одеялом с таким красавчиком. И если ты не дурак, то многого добьешься. Ну что, надумал? Подписываем контракт? Или ты не можешь расстаться со своей хозяюшкой? Я тебя понимаю… Она женщина состоятельная, крутая.

– Подписываем, надумал! – снова повеселел Юрочка. Его совсем не пугала напористость нового знакомого, его заинтересованность, его информированность. Мало ли, всего не упомнишь. Может, сам сболтнул в прошлый раз, а может, просто земля слухами полнится. Фирмачу не составило бы особого труда навести о нем справки.

Юрочка думал, стоит ли горевать, Родионова сама скоро пожалеет о своем поспешном решении избавиться от него. Мысли Юрочки были уже в Париже. «Уж я-то не останусь у разбитого корыта, найду себе применение, милая Елена Александровна, убиваться не стану». Однако обида все еще преобладала. Восторг от новых перспектив еще ее не вытеснил. Юрочка зло проговорил:

– Меня здесь ничто не держит, и уж тем более Родионова. Не хочу быть игрушкой. – Дальше пошли рассуждения: – Рядом с ней можно быть лишь игрушкой или лакеем. Когда ей хорошо – все должны радоваться, когда ей плохо – всем должно быть плохо. Что далеко ходить, сегодня я с ней встречался. У нее возникли проблемы – тут же все люди для нее перестали быть людьми. Все – только исполнители ее воли. Она не слушает никого, даже своему ближайшему советнику, не церемонясь, затыкает рот. Не дает и слова сказать. Мурашки по коже бегают, когда она говорит.

– Да, меня проинформировали, что у нее проблемы. Я потому и не стал на нее выходить, – зацепился Крюк. – Добрые люди отсоветовали брать в партнеры Родионову. Говорят, и мы далеко не ангелы, но у этой бабенки позади хвост. Сказали, это такая зверюга, обдерет до ниточки… Подмела, говорят, своим хвостом весь Киев, посчитала, что мало, забросила его то ли в Крым, то ли в Молдавию, не помню точно. А там хвостик ей прищемили. Ничего не имею против нечистой силы, против расширения географии рынков сбыта и зон влияния, но упаси господь, что можно ловить в Молдавии?! Ведь они деревянные, эти молдаване…

– Речь шла о Крыме, – живо подхватил Юрочка, но вдруг замолк, будто что-то вспомнил. Устремив взгляд вверх на зеркальные шары, он задумчиво произнес: – А что, вполне вероятно; может, она и ведьма.

Крюк имел опыт общения с подобными типами. Юрочка был как тетерев на току: оторви у него гениталии, он наверняка и не заметит сразу, слишком занят собой. Для того, чтобы узнать содержание всего разговора, что состоялся в апартаментах Родионовой и случайным свидетелем которого оказался Юрий, Крюку потребовалось немногое – не перебивать Юрочку, время от времени восторгаться его внешностью и, еще одна деталь, разбавлять беседу ненавязчивыми отступлениями. Крюк быстро нащупал параллельную тему и ошарашил Юрочку своими познаниями в области мистики и черной магии. Спустя два часа Крюк знал все до малейших подробностей.

Он оставил Юрочку с вылупленными глазами, юноша был под впечатлением новых знаний о колдунах и чародеях, и помчался к телефону. Набирая номер справочной железнодорожного вокзала, Крюк представлял, что еще выше поднимется в глазах Бейсика, когда тот узнает, как он отрабатывает аванс. Утренний поезд на Симферополь отправлялся в семь часов…

Крюк сделал свое дело. Но теперь, когда он ехал в своей неброской «Таврии», удаляясь от вокзала, перед глазами стояла некрасивая девочка-проводница, которая приняла у него посылку. Крюк заметил, что она была вся в прыщиках, с грубыми чертами лица. Она хорохорилась, подстраиваясь под свою внешность. Но ее выдавала застывшая в глазах печаль. Ну конечно, она была застенчивой по натуре и такой же некрасивой, как он. Он сказал ей, что она красивая. Она совсем не придала значения этому комплименту. Прямая противоположность Юрочке. Крюк вручил ей смерть, но не жалел невинную жертву. Он вообще не жалел людей. А эта девочка… Он отправил ее в рай. Там нет некрасивых, ей там будет лучше. Крюк усмехнулся.

* * *

Поезд выстукивал по рельсам и одновременно по ушам Петелицына с навязчивой монотонностью секундной стрелки. Что-то не спалось ему. Петелицын был самым матерым из собранной впопыхах бригады. Такие дела не делаются в спешке. Ему было неприятно, что его, как пацана, сорвали с места. И хотя ему льстило, что Матушка полностью положилась на его опыт и знание дела, Петелицын ворчливо переворачивался с одного бока на другой. Не давала заснуть привычка хорошего семьянина ощущать под боком теплое тело жены.

И еще мешали унсовцы: эти двое ехали в соседнем купе. К ним в гости зашли его ребята. Судя по всему, они спелись, ибо гоготали без умолку. Вот уже полчаса они мусолят одну тему – треплются про Грузию. Кто-то из унсовцев достал грузинские купоны. Все дружно стали ржать над словосочетанием «грузинские бабки». Потом кто-то хотел подлить масла в огонь вопросиком: «А что, наши карбованцы лучше?» – но разговор из-за этого принял иное очертание. Унсовцы пришли в замешательство, затем стали защищать незалежную валюту со свойственной националистам логикой: «Зато своя», хотя минутой раньше издевались над такими же для кого-то своими грузинскими купонами.

«Сейчас пойду и заткну глотки этим мародерам», – со злостью подумал Петелицын. Но не встал, надеясь, что они сами угомонятся. Его на мгновение обволокла сладкая мысль о том, как вознаградит его Матушка за труды, когда он разделается с ее врагами в Крыму.

В соседнем купе все не унимались. Унсовцы вешали лапшу на уши его ребятам, рассказывая о своих подвигах в Грузии и на Северном Кавказе. Неужто у его пацанов челюсти поотвисали на этот бред? Надо все-таки пойти и закрыть рты этим хлопцам, готовым воевать хоть под зелеными знаменами, лишь бы против русских. То есть потенциально и против него. Неуправляемая банда. Надо ж было с ними связаться. Видно, у Матушки свои резоны. А может, она на них потом все повесит? Поглядим, и если надо – исполним. А пока надо уложить всех спать, чтобы к Симферополю как огурчики были.

Петелицын встал и вышел из купе. Со свирепым видом он направился к шумной гоп-компании, резко дернул дверь и гаркнул во все горло:

– Эй, вояки, вы что ж моих молодцов сказками разводите? Кто тут у вас основной Ганс Христиан Андерсен?! А ну разбежались по нарам, уши развесили, е…ть-копать.

– Может, хватит кричать? – раздался девичий голос в коридоре. – Двенадцатый час. – Это вышла проводница, которая устала скучать в своем служебном купе и была рада воспользоваться предлогом поскандалить с пассажирами. Она, несмотря на свой небольшой стаж, успела полюбить дорожные приключения. Ей уже довелось познакомиться с людьми разных профессий и разного положения, отпускниками и командированными. Знала она также, что никто ее не пригласит в веселую компанию, не напросись она сама. «Лицом не вышла», – подшучивала она сама над собой. А веселый, пьяный балаган, который, случалось, устраивали в купе пассажиры!.. Весь мир для этой девочки сосредоточивался в этом купе, в этом вагоне, в поезде, в этой извилистой железнодорожной колее, в этой бедной на краски панораме, открывавшейся за окнами поезда…

На улице была кромешная темнота, скрашенная редкими мерцаниями огоньков. Самые интересные эпизоды в ее проводничьей биографии происходили именно в такую темень. В одну из таких ночей в служебном купе она потеряла девственность. Мимолетное знакомство с каким-то молодым то ли геологом, то ли археологом, так и не расслышала, что он промямлил, закончилось животной близостью. Он живописно распял ее, будучи вдрызг пьяным. Да и она была не трезвее. Но девчушка не жалела об этом. Ей нравилась ее работа. Все время новые люди. Интересно. Правда, бывают очень скучные поездки, без шума и лишнего шороха, пассажиры угрюмо курсируют от своей полки к туалету и обратно. Но нынешние, похоже, шумные, не зря она так тщательно красила губы и веки…

– О, мамочка высунулась, – заметил ее Петелицын, – можешь засунуться обратно, милая, мы отбиваемся.

– Пассажиры уже спят, а вы дебоширите, – уже немного тише произнесла девушка, удивленная тем, что «тренер» не пьян.

«Спортсмены», тоже трезвые, молча выходили из купе и послушно направлялись к своим местам. Ни один на нее даже не взглянул. «А в прошлый раз спортсмены пили как сапожники, – вспомнила она, – этот строгий дядечка не разрешает им пить». Но главное она поняла: на нее никто сегодня не позарится.

Открыв свое купе, она уставилась на надоевший интерьер и некоторое время не хотела входить. Затем все же подалась вперед, но так и не вошла…

* * *

С утра, с того самого момента, как ушел поезд на Симферополь, Борис пустился в разгул. Объехав за день добрую дюжину баров, к вечеру он был никакой. Чего он, собственно, и добивался.

К состоянию, которое он намеревался получить, безрассудно лакая «Смирновку», пиявкой присосалась разбитость. Дискомфорт нарастал и начисто нейтрализовал пьяную эйфорию. У Бориса ничего не вышло, он не очистил голову от неприятных мыслей, водка просто разогнала гнетущие мысли по тупикам, и потому ни у одной из них не могло быть завершения. В голове скопилось столько всего, главного и второстепенного, и это все еще перемешивалось с разным бредом. Это позволило Борису материально ощутить, как пухнет мозг. Когда он уже совсем не вязал лыка, телохранитель усадил его в машину и отвез домой, где с горем пополам раздел и уложил в кровать.

Если предшествующее сну состояние можно было назвать бодрствованием, то уснул он мгновенно. Сперва сознание сквозь сонную дымку рисовало знакомые и незнакомые образы, затем они стали выстраиваться в бессмысленные ряды, потом все неуклюжие сценки скомпоновались в один стройный сюжет. Этот сон, подобно долгоиграющей пластинке, прокручивался в его голове уже не раз и с каждым разом дополнялся всевозможными подробностями.

…Борис стоял на берегу моря. Песчаный берег нежно целовали зеленые волны. Морская гладь сверкала полировкой под слепящими солнечными лучами. Чистое голубое небо сливалось с морем на отчетливо просматривающемся горизонте. Рядом с ним стояла Елена. Она была в том самом платье, что он когда-то, очень давно, подарил ей. Она была молода и прекрасна и представляла собой мазок природы, без которого идиллия была бы неполной. Ее ясный взгляд был устремлен вдаль. Он знал, что Елена любила смотреть на море. От моря исходил дух вольного простора, вечного и незыблемого. Все так же всматриваясь в даль, она сказала:

– Видишь море? Люди уже засорили и осквернили берег, а море осталось нетронутым. Только в море я могу обрести то, к чему стремлюсь. Душевный покой и полную независимость. От всех. От денег, от людей. Мне не нужен никто. Хочешь, мы будем вдвоем с тобой править нашим островом. Он будет жемчужиной какого-нибудь континентального шельфа. Мы воздвигнем на нем искусственный остров с развитой инфраструктурой – международный курорт, соединенный с сушей лишь автомобильным мостом. Я буду хозяйкой. На нем будет все необходимое. Здесь будет город-государство с тысячью фонтанов, с экзотической растительностью. На острове будут отели, причалы, бассейны, теннисные корты, вертолетные площадки, подводный ресторан. Да, ресторан под водой с иллюминаторами для обзора подводной флоры и фауны. Я так хочу. Я спрячусь на своем острове от большого мира. А тебе нравится?

В ответ он молчал, недоумевая, зачем возводить искусственный остров на сомнительном шельфе, когда на свете полно настоящих островов в самых причудливых местах. Борис и наяву слышал от Елены такие речи. Она не раз говорила о райском острове, но легкая усмешка на ее губах мешала понять, в шутку или всерьез она сама воспринимает свою мечту. Мечтать не вредно, мечтают все. Но когда она начинала мечтать вслух, в ее глазах как будто вспыхивали факелы, и на земле существовало только одно средство потушить этот неуправляемый огонь – реализовать ее желания. Борис не хотел себе в этом признаваться, он очень боялся, когда в ее глазах загорался такой огонь, но больше всего он страшился своей любви к ней.

Сейчас в дремучем лесу сознания мелькал один сюжет, все остальные мысли поглотила чернота. Во сне он отчетливо увидел это… Она не шутила, она говорила всерьез, ее голос взметнулся над морем так же, как парили чайки. И шум прибоя, и тембр ее голоса были нотами одного аккорда.

И тут заговорил он сам. Собственный голос показался Борису фальшивой нотой, портящей общую гармонию. Может, оттого говорил он негромко, как бы извиняясь за свое вторжение.

– Ты хочешь спрятаться от мира… А ты уверена, что мир отпустит тебя? Кто-то умный сказал: идея, возведенная в абсолют, становится своей противоположностью. Подумай, во что тебе обойдется этот проект. Ты можешь потерять все, что у тебя есть. Это неоправданный риск. Если тебя еще интересует мое мнение – не стоит бросаться в омут.

Вокруг Елены теперь уже толпились какие-то люди. Их было много. И все они хохотали ему в лицо. Он хотел подойти ближе, чтобы разглядеть, кто смеет куражиться над ним, но почему-то не мог. Эти люди, одетые в черные балахоны, были обезличены. Борис пытался встретиться взглядом с Еленой, но фигуры в мантиях закружились вихрем вокруг нее.

Скоро он вовсе потерял из виду очертания своей любимой. Он рвался к этому сгустку ветра и пыли, который начал отрываться от земли, унося с собой Елену. Он почувствовал, что теряет ее. Еще секунда, и она исчезнет…

Однажды в юности был момент, когда Высокий разум дал почувствовать ему свою благосклонность. Это было его маленькой тайной. С тех пор он всегда смотрел на небо с трепетом. Но Борис никогда не решился бы пользоваться своей привилегией бесцеремонно. Однако сейчас было не до жеманства. Он не просил, а требовал. Ему просто должны были помочь.

Он взглянул на небо – там сходились тучи. Это было доброе предзнаменование. Значит, там услышали его мольбу. Он не ошибся. Молния неожиданно рассекла небо. Гром разорвал черный сгусток на мелкие осколки, которые плюхнулись в море. Елену отшвырнуло на берег. Борис в секунду очутился возле нее. Она лежала без чувств, распластавшись на песке.

Море свирепело. Загудел сильный ветер, разгоняя непослушные волны. Елена пришла в сознание, и Борис сказал ей, что надо бежать подальше от шторма. Она не хотела, и Борис стал тянуть ее силой. Она упиралась.

Тем временем ветер подчинил себе волны и стал гнать их рядами. Их мощь нарастала. Они подступали все ближе и ближе. Борис ошалел, когда увидел, что из волн торчат человеческие руки. Все погрузилось во мрак. Он испытал настоящий ужас, ощутив чье-то липкое прикосновение. Он заорал от страха и побежал от моря что есть мочи. Лена тоже бежала.

За ними гнались какие-то демоны, издающие рвотные звуки. Борис и Лена вязли в песке, как в болоте. Силы покидали, сзади как будто тянул магнит, высасывая волю к сопротивлению. Они поняли, что топчутся на месте и что их почти настигли мерзкие, кряхтящие, с горящими глазами существа. Казалось, они были слеплены из медузной слизи. У Бориса раскалывалась голова в поисках выхода, но он был бессилен что-либо предпринять. Тело не слушалось его, словно он пребывал в невесомости. И он зарыдал, как ребенок…

Тут картина резко оборвалась, возникла другая. Борис как будто заново родился, не поверив своим глазам, что находится в каком-то безопасном месте, далеко от моря, рядом не было преследователей. Лена, успокаивая его, уверяла, что все позади, что они спаслись. Она благодарила его за хитрость, целовала ему руки. Борису было стыдно, потому что он точно знал, что струсил.

Она сказала, что больше не верит в свою утопию и будет слушаться только его. Бориса не покидала тревога, он был не в своей тарелке, не понимая, что происходит. Он напрягался, ожидая чего-то очень страшного, смотрел по сторонам, прислушивался к малейшему шороху. Лена поцеловала его в губы. Наслаждения он не испытал. Лена еще раз прильнула к нему, облизывая его лицо своим языком, затем снова впилась в его губы. Он растаял в затяжном поцелуе, но вдруг почувствовал языком горький привкус.

Он остолбенел от ужаса, заметив, как Елена покрывается пигментными пятнами, как стали проваливаться ее глаза, втягиваться щеки… Ее губы затянулись вовнутрь, изо рта высунулся длинный и тонкий, как у ящера, язык. Это была не Лена.

От этого зрелища Борис стал беспомощно кричать, он ревел навзрыд, когда язык облизывал его лицо, оставляя на нем мелкую слизь. Вдруг язык, как плетка, откинулся назад, чтобы вонзиться хлестким ударом и вспороть ему живот. Болевого шока он не испытал, но душа покидала его…

Борис снова проснулся в тот момент, когда его уже убили. Он задыхался. Но стало чуть легче оттого, что его снова убили всего лишь во сне. Этот проклятый сон сверлил мозг с навязчивым постоянством. Борис уже привык к погоне демонов, черт бы их побрал. Он даже растолковал причину появления нечисти в своих сновидениях. Они олицетворяли его страх, на этот счет не было никаких сомнений. Борису не понравилось, что сегодня его убила Елена, вернее существо, в которое она превратилась. Пусть бы это был кто угодно, но только не она. Не понравилось также, что сегодня он трусил гораздо больше, чем в прошлый раз.

Он приподнял чугунную голову с подушки, нехотя потряс ею, затем, принюхавшись к запаху изо рта, подумал, что надо или срочно закупорить его кляпом или немедленно почистить зубы… Ход его мыслей перебил телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал голос юриста Родионовой, который передал просьбу хозяйки явиться на общий совет в офис. Он посмотрел на часы. Что ей могло прийти в голову в такую рань?

* * *

Проезжая мимо «Дома с химерами»[8], Борис неосознанно вспомнил беспокойную ночь. Он прибыл в резиденцию Матушки на пересечении Банковской и Лютеранской спустя двадцать минут после звонка. Когда он поднимался по ступенькам парадного фасада, то случайно заметил припаркованный на стоянке «Ниссан Патрол» – эта машина принадлежала Роланду Кутателадзе. Бориса насторожило прибытие на общий совет этого человека. Терзало нехорошее предчувствие, и он бессознательно ускорил шаг.

Охранник открыл массивную дверь, и Борис, сотрясая воздух ударами об пол твердых каблуков вышедших из моды туфель, направился к приемной Матушки. В приемной его встретил услужливый телохранитель хозяйки и помог раздеться. Борис прошел в кабинет. Справа от Елены стоял адвокат организации. Щуплый и лысый Лисовский расположился с маленькой указкой возле стола над картой. Железная логика этого человека, случалось, заводила в тупик его самого, это был его единственный минус. Борис не сразу заметил Роланда и вдруг подумал, что, быть может, его не будет на совете, но нет, он не ошибся. В дальнем, плохо освещенном углу кабинета шевельнулось что-то громадное, и это, без сомнения, был Роланд Кутателадзе, которого за его размеры и густой волосяной покров величали Гориллой, конечно же, за глаза. Это чудище было бесчувственным конвейером смерти, карающей десницей Матушки.

Присутствие на совете Роланда могло означать только одно – случилось что-то из ряда вон выходящее. Это было ясно, как день, но пока Бориса больше тревожило то, что он не отошел от вчерашнего. Его шатнуло в сторону, а в глазах засверкали искорки. Сейчас он не мог служить источником полезных советов. Борис сомневался даже в том, в состоянии ли он как следует воспринимать информацию. Он приготовился слушать, размышляя, какое впечатление произведет на Елену его опухший вид. Он даже не заметил, что с ним никто не поздоровался. Все молчали, как на панихиде.

– Ты хорошо выглядишь, видно, вчера зря времени не терял, – вместо приветствия произнесла Родионова. – Мне уже доложили, что ты облазил все питейные точки в городе.

Это было как минимум странно, когда это ей успели донести. Ни его шофер, ни его телохранитель никогда не проявляли инициативу в беседах с хозяйкой. Если, конечно, она не задавала им вопросы. И все равно Борис не замечал за ними особой словоохотливости. За версту чуял стукачей, старался не держать их рядом с собой.

– Осмелюсь предположить, что не мой моральный облик стал причиной общего совета, – нашел что сказать Борис, задетый тем, что Родионова попыталась отчитать его в присутствии стоящих гораздо ниже его в табели о рангах.

– Ах, ты не в курсе, что произошло? – Родионова смерила его недоверчивым взглядом. – Из тех, кто знал об отправке моих людей в Крым, в живых остался только ты, если, конечно, не брать в расчет меня саму. Мои люди вместо Крыма отправились на тот свет. По всей видимости, ты позаботился об инкогнито этого рейса, и наши враги, как бы они ни ухищрялись, не смогли бы пронюхать о нем… Как прикажешь понимать?

Борис в секунду протрезвел, когда понял, что он на подозрении. То, что он услышал, потрясло его, он стоял как вкопанный, понимая свой прокол. Наверняка эти гоблины сболтнули лишнее кому-то, кому не следовало об этом знать. Ведь предупреждал же, что даже родным ни слова. Борис думал так же, что на Лену нельзя сейчас злиться, ее право подозревать и его. Тем паче в ее глазах он уже давно заработал имидж недовольного и числился неблагонадежным. Ее истинным советником был Лисовский, а главным исполнителем – Кутателадзе… Да и не мог он оправдываться, когда разговор строился на эмоциях, а не на разуме. Борис думал так, а она отчитывала его все безжалостнее:

– Ты в последнее время сильно утомился. Может, подыскать тебе более спокойную работу? Или об этом уже подумали твои новые друзья?

«Боже, неужто она думает, что я ее продал?» – Борису стало не по себе от этой мысли.

– Какие друзья, что ты говоришь? – огрызнулся он. – Если я на крючке, то назначь расследование. Скажу тебе одно, скорее я сдохну, чем тебя продам.

– Всему свое время, – раздался голос из темного угла. Это был голос Кутателадзе. По телу Бориса пробежали мурашки. В том, что он был уже в отставке, не было сомнения. В голове пульсировала фраза: «Меня подставили»…

– Меня кто-то подставил, – произнес он вслух.

– Разберемся, – изрекла Матушка. – Можешь идти, – она указала на дверь.

Когда Борис вышел, она сказала Лисовскому:

– Установи за ним наблюдение.

Кроме обычного значения, эти слова говорили еще об одном – Лисовский теперь был первым советником Матушки официально. К слову, именно он высказал предположение, что утечка исходила от Бориса. Но не забыл подстраховаться на случай, если будет доказана его невиновность: «Может, Борис и сам не помнит, о чем болтал по пьяной лавочке».

* * *

Экстренный выпуск «Новостей» передавал репортаж с места трагедии. Взрыв произошел, когда поезд на полном ходу пересекал границу Запорожской области неподалеку от местечка с клонящим ко сну названием Мирное. В эту ночь жителям поселка перебил весь сон сильный грохот, подобный грозе. Яркое зарево самые любопытные мирчане увидели позже, догадавшись, что это не гром, еще и по отсутствию ливня. Любопытных, не поленившихся встать с нагретых кроватей, к слову, оказалось не так мало. Когда еще пришлось бы им увидеть такое. Взрыв разворотил целый состав, опрокинул многие вагоны вверх тормашками. Несколько вагонов превратились в груду искореженного металла. Кто бы мог подумать, что вагоны горят как свечки.

Борис уставился на экран. Перед глазами предстала чудовищная картина. Стоны и крики напуганных до смерти людей слились в общий протяжный рев. Пострадавшие, но оставшиеся в живых, глядя на окровавленные тела погибших, не смели сетовать на судьбу. А погибших было много. Один вагон, где, вероятнее всего, произошел взрыв, вовсе разлетелся в пух и прах. Его словно расплавило в мартеновской печи. Так выглядела эта куча железных прутьев со сгоревшими дотла внутренностями. Два ближайших вагона-соседа смотрелись не лучше. Выли сирены «Скорой помощи», суетились санитары, складируя на носилки обуглившиеся трупы. Пожарные потирали руки, организовав себе перекур. Они свое дело уже сделали.

Репортер распылялся в версиях, третируя вопросами какого-то полковника милиции. Телевизионщик видел, что милиционер и двух слов связать не может. Но тот был в форме, а значит, лицо – официальное. Практически ничего не выжав из мента, журналист решил сам покрасоваться в кадре на фоне чуть ли не прифронтового натурализма. Он с оголтелой уверенностью настаивал на собственной версии причины трагедии, высказав мнение, что сработало взрывное устройство огромной мощности, скорее всего пластиковая бомба с таймером или дистанционным детонатором, и что по всем признакам это террористический акт.

Борис смотрел телевизор, все еще не осознав до конца, что в этом сюжете он не простой зритель. Расслабился, понадеялся на авось. Теперь он знал почти на сто процентов, что бомба была в той посылке. Почему он не проверил? Почему? Он еще и еще раз прокручивал свои действия на перроне. Он же учуял, что происходит что-то неладное, когда заметил того сутулого, увидел, как он передает бандероль. Почему он не придал этому значения. Может, это старость? Да, он заслужил, что Елена так обошлась с ним. Но поймал себя на мысли, что все-таки ему себя жаль. И вовсе не потому, что его пнули, как отслужившую собаку. Пусть она считает его ни на что не годным. Но кто ей позволил считать его предателем? Неужели за столько лет она не смогла ничего понять? Обидно было, что она и не пыталась понять. Воспринимала как должное его собачью преданность.

«Когда я дал повод смотреть на себя как на вещь? – ныла душа. – Как быстро ты все забыла. А ведь это я обещал, что сделаю тебя королевой. Я натолкнул тебя на эту разрушающую мысль. Я жалею об этом. Но сказал это я и многое сделал, чтобы ты обрела проклятую власть». «Можешь идти…» – Ты сказала: «Можешь идти». Так госпожа отправляет слугу».

Много лет назад. Австрия. Вена

На Випплингерштрассе, во дворе Старой ратуши, нельзя было не наткнуться на забавный фонтан Андромеды. Идти следовало на неприличный звук струи, льющейся в ведро из пасти мифического дракона. Через улицу стояло барочное здание. За его стенами скрывалась уютная площадь Юденплац, где в XII веке существовало древнее гетто, история которого завершилась еврейским погромом 1421 года.

Ныне местной достопримечательностью стал провонявший пивной бар, упирающийся ступеньками в подвал обшарпанного трехэтажного дома времен какого-то эрцгерцога из династии Габсбургов. Тут всегда было людно. Публика разношерстная. И собиралась она не только по выходным. Здесь расслаблялись и живущие в старом гетто эмигранты, и залетные любители злачных местечек.

В углу, спрятанном за решетчатой оградой из бамбука, сидели два завсегдатая и еще один парень, которого никто здесь ранее не видел. Все трое были русскими. Первые двое промышляли мелкими кражами. Они жили в захолустном квартале Фрайхаус, в непосредственной близости от блошиного рынка. Именно там предпочитали ютиться эмигранты славянского происхождения, а также греки и албанцы.

В захудалом пивняке эту карикатурную парочку знала каждая собака. По виду они казались стопроцентными уголовниками, которым даже не обязательно прибегать к услугам гримера для участия в гангстерском боевике. В головах этих ребят гулял ветер, поэтому они перебивались время от времени всякой мелочовкой и довольствовались своим грозным видом да парой монет, которых едва хватало на пражский шницель, бокал рейн-вестфальского вина да кружку баварского пива.

Добрую треть своего распорядка эти двое проводили в баре «Барракуда», периодически махая кулаками и потихоньку спиваясь. Одного звали Кабаном, или Wildschwein на немецком, другой жил под кличкой Седой, без перевода. Так они и представлялись при знакомстве. Седой был тощим, со впалыми щеками, говоря что-либо, он все время покашливал, как туберкулезник. Другой, как по контрасту, был мясистым и ширококостным, с незакрывающимся бульдожьим ртом…

Этим вечером троица пила водку и закусывала ее хот-догами, хотя закусывать, видимо, больше предпочитала солеными огурцами. Новичка звали Борис. С первых дней новенький поставил себя в этой компании лидером. В голове этого малого осели изворотливый ум и изобретательность. Кабан и Седой надеялись, что с помощью Бори им перепадет что-нибудь на жизнь. С фантазией у них было всегда туговато, а в голове новенького роился целый улей афер и махинаций. Боря занимал их своими глобальными перспективами. Общаться с Борисом им нравилось. Они представляли себя богачами, когда он закидывал их всевозможными проектами быстрого обогащения и описывал мельчайшие детали своих грандиозных планов. Он делал это с такой верой в глазах, что Кабан и Седой временами считали их наполовину осуществленными. В устах Бориса преграды на пути реализации афер были ничтожны. Своим новым компаньонам он оставлял право верить ему на слово. В этот день, как обычно, они сидели в «Барракуде», Боря задумчиво изучал посетителей, Седой и Кабан донимали его расспросами.

– Борь, а что ты там говорил насчет церковных побрякушек? Кстати, ты что, специально устроился садовником в церкви, чтобы заняться этим делом? Как тебе удалось туда устроиться? – умирал от любопытства Седой.

– Разве имеет значение, как я очутился в этой церкви. Важно, ребята, что нам вместе предстоит поработать немного. Что, Седой, не надоело шнырять по универмагам и сшибать мелочь у сопляков? Пора призадуматься о будущем, а то пупок раньше времени развяжется. – Борис не смотрел в сторону Седого, его внимание привлекли двое других посетителей бара, усевшиеся за столиком прямо перед стойкой. Он сверлил глазами двух симпатичных молодок в коротеньких юбочках, которые крутились возле этих парней…

– Не, ну все-таки это классно, что ты в этой церквушке садовником. Идея с этими иконами и всякой разной утварью мне кажется самой реальной, – не отставал Седой.

– Отскочи, – Борису надоело его слушать. – Ты зациклился… «Самой реальной»… Это я говорю реальные вещи, а ты витаешь в облаках. Деньги – это такая штука… Они всегда рядом. Надо только разобраться – где именно. Ты думаешь, в этом зачуханном баре нет шанса набить карманы?

– Боря, ты что? Шварцкопф – наш старый приятель. Он частенько наливает за так, – встрял в разговор Кабан. – Да и у него здесь пара ребят. Нам их не одолеть.

– При чем здесь Шварцкопф? Никто не собирается бомбить его забегаловку. Здесь найдется другой вариант подзаработать. Седой, кто вон те двое возле стойки и что это за девочки рядом с ними?

Седой недоверчиво повернул голову, посмотрел с полминуты, затем произнес:

– Это девки вышибал Шварцкопфа. А эти… Какие-то залетные, не эмигранты. В здешних местах в таких пиджачках мало кто появляется. Случайные ребята. А что? Предлагаешь гоп-стоп? Ребятишки крепкие… Не стоит…

– Ну, ты откашлялся, – перебил его Боря. – У вас на уме один разбой, иногда надо пошевелить мозгами, разумеется, при наличии таковых. Ситуация типичная. Что мешает мне заставить этих парней подумать, что я сутенер двух этих девочек, смотри, как они жрут красоток глазами. Как только парни расплатятся, уносите ноги и ждите меня у ратуши на Випплингерштрассе… Пособие для начинающих. Демонстрирую.

Кабан и Седой выпучили глаза, чтобы ничего не упустить. Борис направился к парням, подсел к ним и сразу приступил к делу. Как хотелось его приятелям слышать, что он там им объяснял, но стойка была на приличном расстоянии.

Борис пока изъяснялся на немецком с трудом, потому был немногословен:

– Ребята, вижу, вы в восторге от моих цыпок. Без проблем. Выкладывайте по пятьсот шиллингов за каждую и пользуйтесь на здоровье.

Чтобы у австрийцев не возникло сомнений, Боря подмигнул девочкам, выставив большой палец кверху. Те, к радости Бориса, в ответ улыбнулись.

Парни резко закивали. Сутенер возник как раз вовремя, они и сами уже собирались предложить девицам деньги, только гадали, как удобнее к ним подступиться. Иметь дело с сутенерами – совсем другое. Неловкость улетучилась, да и цена их устраивала, девочки стоили того.

У Кабана чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел, что один из парней сует Боре деньги…

– Гляди… Башляют… Во дает… Золотая башка… – восхищался он шепотом, ожидая такой же реакции от Седого.

– Вижу, я Седой, а не слепой. Он сказал, как только возьмет бабки, чтобы мы линяли, – Седой стащил Кабана со стула. – Чувствую, будет жарко. Стоит «пиджакам» приблизиться к девицам на метр – ими займутся вышибалы. Валим, Кабан! Как бы ребятки не оказались на улице раньше нас…

У ратуши Боря отвалил приятелям по стольнику с барского плеча. Седой и Кабан хохотали, приговаривая:

– Ну, обставил дельце!

– Во дает! А те расплатились! – икал от смеха Кабан.

Минут через десять из «Барракуды» выбросили двух полумертвых господ в изодранных твидовых пиджаках, обляпанных кровью. Даже издалека приятели смогли рассмотреть в них знакомых парней. Пора было по домам. Они распрощались. Боря во весь дух помчался к православному храму Лазаря Четырехдневного, что располагался в ста метрах от могил Бетховена, Шуберта и Брамса на Центральном кладбище австрийской столицы. Ему было на кого потратить оставшиеся восемьсот шиллингов.

…У настоятеля небольшого православного прихода, находящегося в составе Венской епархии Московского патриарха, протоиерея Александра Родионова была красивая восемнадцатилетняя дочь. Они жили без матери. Мать Лены не смогла безоговорочно принять размеренность и аскетизм той жизни, что предстояла ей в качестве жены приходского священника. Она оставила мужа с маленькой дочуркой на руках, оправдав себя глупостью молодости. Разве могла она знать тогда, в советской России, что этот смиреннейший священник попадет настоятелем аж в Европу.

Возможно, гены не пустой звук. Лена, как и мать, была своенравна, ветрена и на все сто уверена в своей неотразимости. Только лишенный обоих глаз мог бы с ней об этом поспорить.

Античный профиль был словно срисован с лика Афродиты. Ее рост немногим не дотягивал до ста восьмидесяти. Объемы соответствовали эталонам совершенства, наводнившим журналы мод. Тысячи мужчин, встречавших ее, одиноко бродящую по старым мощеным улочкам, лишь тяжело вздыхали, провожая ее жадным взглядом, ибо догадывались: девушка с такими ногами – орешек не для них. Ее смуглая кожа испаряла свежесть, очертания ее губ подходили к сравнению лишь с безукоризненной графикой художников-кубистов и сводили с ума самых рассудительных. А эти глаза, увенчанные плавной дугой черных бровей, эти карие глаза могли заставить согрешить и праведника из подпольной секты скопцов.

Нет, затворническая жизнь в церковном приходе ей надоела. Ее девичье тело жаждало любви. Напичканная фантазиями душа рвалась к безумному поступку. Ей хотелось романтики и приключений. Она мечтала, чтобы самые красивые мужчины, высокие и сильные, снимали сапоги с ее точеных ножек и целовали ей стопы. И она этого заслуживала уже только потому, что была так хороша.

Ох уж эти неоновые вывески рекламы, эти роскошные лимузины, дамочки в норковых шубах, кавалеры в черных смокингах, рестораны с экзотическими кушаньями… Почему вся эта жизнь для кого-то, а не для нее? Чем она хуже этих расфуфыренных местных кукол? Неужто ей изо дня в день придется открывать свой разваливающийся шкафчик в крохотной комнатушке и перебирать омерзительные, совсем не модные платья, которым самое место в топке. Нет охоты жить в гнетущих стенах! Лену тянуло в свет. Но она пока не знала, что придумать. Пока оставалось лишь предаваться мечтам о лучшей доле.

Она предчувствовала, что судьбою ей дарована иная дорога и долго она здесь, в мрачных застенках, не задержится. И не даст себя удержать даже любимому папе. Быть может, и вышла бы из нее богобоязненная послушница, если бы не была она так дьявольски красива…

* * *

Не так-то легко было пристроить шалопая с бандитским складом ума, хотя и довольно неглупого, садовником в зарубежном приходе. Для этого его отцу, рядовому дьякону подмосковной церквушки, пришлось идти на поклон к зазнавшемуся братцу. Но надо было выбирать из двух зол.

Или Боря окончательно превратился бы в мелкого уркагана под влиянием своих дружков-гопников, или же отцу удалось бы вырвать его из лап улицы с помощью двоюродного брата, выбившегося всеми правдами и неправдами в архиереи.

Брат Аркадий был неожиданно приветлив и учтив, он даже пожурил дьякона, почему тот не обратился к нему раньше. Он посчитал, что ему самому выгодно на блатные вакансии сажать своих родственников, тем более племянник показался ему смышленым.

С подачи отца Аркадия все решилось в считаные недели, документы были оформлены, Борису на церковные деньги приобрели недорогой костюм, и после недолгого собеседования на Лубянке, которое больше походило на инструктаж, Борису оставалось помахать папе ручкой и отчалить за кордон. Ему повезло, что не числились за ним особо заметные проделки по части хулиганских выходок – хотя на такие мелочи КГБ смотрел сквозь пальцы, да и поручительство отца Аркадия, который был в органах на хорошем счету, сыграло свою роль. Бориса сочли благонадежным.

Дьякон Панкратий никак не надеялся, что его отпрыску предоставят работу за границей. Он считал свой отцовский долг выполненным и был теперь уверен, что под присмотром епархиального начальства и госбезопасности Борису не грозит вспомнить прошлое и вляпаться в какую-нибудь переделку.

Но плохо знал он свое чадо. Ровно недели хватило Борису, чтобы разыскать новых дружков по интересам. Для этого даже не пришлось изучать язык. Борис спутался с русскими эмигрантами.

Он уже хотел убежать на все четыре стороны… Единственное, что держало его в приходе, – амурное увлечение. Ему страсть как нравилась дочь настоятеля. Он никак не мог определиться – всерьез это или так, мимоходом. Помаявшись недели две, он наконец определился – всерьез. То, что эта девушка была не такой, как все, он понял в первый день знакомства с ней, как только получил коленкой между ног за попытку прижать ее в углу. Никогда Боря ни за кем не ухаживал, а тут пришлось.

* * *

…Уже десять минут Борис ждал Лену на условленном месте. Она опаздывала, но ему было не привыкать, он знал, что отец Александр не позволяет дочери выходить за территорию прихода в такое позднее время.

Тем сладостнее было выбегать без оглядки за зеленые ворота церкви. Им так хотелось гулять по старым улицам древнего города, по набережной Дуная, глазеть на заставленные манекенами витрины, сидеть в плетеных креслах под розовым тентом в бистро возле ратуши или в одном из уютных кабачков Венского леса. Они не стеснялись заходить в кирхи послушать орган во время мессы и радовались бесконечным трелям и перезвонам двадцати католических колоколов на площади Святого Стефана. Всякий раз Борис и Лена пытались угадать, когда звонит Пуммерин, самый большой австрийский колокол, весящий больше двадцати тонн и имеющий в Европе только одного конкурента – в Кельне. Какая разница! Ортодоксы, католики, протестанты… Все это великолепие прекрасно вне зависимости от принадлежности к конфессиям! Всем этим наследием владеет человечество! Все это принадлежит им!

Лена никогда не спрашивала, откуда у Бориса деньги, а ведь, бывало, он тратил довольно значительные суммы, покупая на цветочных рынках шикарные букеты роз, он никогда не скупился на чаевые в летних кафе и бистро. Конечно, они не могли себе позволить многого, как, например, владельцы черных лимузинов, которых встречали юркие швейцары в зеленых ливреях у входа в отели и рестораны на Рингштрассе, но все-таки… Это было больше чем ничего.

Лена любила отца, но сердилась на него и его затворничество: никогда не выходит из своего прихода, разве что в епархиальное управление или в посольство, просто они в одном дворике. Ни друзей, ни врагов. Как так можно? Она была искренне благодарна Борису, что он открыл для нее другой мир. И этот мир был красивым, разноцветным! Не то что скучный мирок аккуратного серого прихода.

Девушка догадывалась, что приходский садовник тратит на нее такие деньги не просто так. Ясное дело, он в нее влюблен. Да это легко прочесть в глазах Бори. Может быть, сегодня она разрешит своему ухажеру поцеловать себя в губы. А может, и нет. Нужно еще подумать, заслужил ли он этот поцелуй? Боря злился, когда она улыбалась в ответ на недвусмысленные взгляды местных пижонов, которые так и норовили раздеть ее глазами. Он, конечно, не подавал вида, но разве можно провести женское сердце? С того самого дня, когда невзрачный русский паренек сменил в приходе ее отца ушедшего в мир иной старого садовника, она не уставала наблюдать, как Боря изощряется, чтобы обратить на себя ее внимание.

Спустя время Лена стала специально выбегать в коротком шелковом платье на только что подстриженные клумбы, чтобы ощутить на себе этот дикий взгляд, в котором читалось едва сдерживаемое желание. Ей это нравилось. Теперь они вместе гуляли наперекор запретам. Но нравился ли ей Борис? Ах, разве обязательно надо это знать? Будет время подумать. А пока ей хорошо. Тем более одной гулять скучно, да и не всегда безопасно. Пусть довольствуется тем, что есть. Да и какая разница… Ей вовсе не доставляло удовольствия задавать бестактные вопросы, каким образом он добывает средства на развлечения. Ей было безумно приятно, забыв о церковной обители, прожигать время в компании с веселым приходским садовником. Она наслаждалась жизнью. Молодость наслаждается без оглядки, ибо оглядываться еще некуда…

* * *

В дешевой забегаловке «Барракуда» Бориса ждали трое. Как ни тужились двое из них походить на коренных жителей столицы, их выдавали бегающие глаза. Зато третий был «чистопородным»: добротный шерстяной костюм, надменное лицо, испещренное морщинами, ровный крюкообразный нос, педантичный пробор, уложенный бриолином, и сверкающие голубые глаза.

Когда Борис вошел в знакомое заведение и увидел за столиком, где сидели его дружки, этого человека, он почуял нутром, что дело пахнет большими деньгами. В прошлой сделке он поручил все Кабану и Седому, доверил им товар. Но теперь товар стоил того, чтобы его самого представили клиенту. Борис знал, что компаньоны не очень-то хотели знакомить его с покупателем, опасаясь, что Борис может отказаться от посредничества. Но клиент сам настаивал на личной встрече.

Модный цветастый галстук австрийца никак не вписывался в тусклый интерьер закуренного бара. Он ерзал на неудобном громадном стуле и проклинал про себя вонючих эмигрантов, которые привели его в эту богадельню. Не так часто он бывал в забегаловках такого ранга, но принадлежность к высшему обществу не помешала пренебречь статусом. Он был истым коллекционером церковной утвари и антикварных безделушек. Азарт взял верх над правилами хорошего тона. Вдруг повезет и вещь действительно стоящая! Самое главное – уже на очередном вечернем рауте в своем особняке продемонстрировать избранным новое выгодное приобретение…

Борис поздоровался, уселся за массивный стол и теперь думал лишь о том, как бы не продешевить. В подлинности иконы он не сомневался. Его компаньоны, люди низкого полета, мечтали выручить шиллингов хотя бы по пятьсот. И на том сказали бы спасибо. Борис боялся, что эти болваны могут все испортить своими запросами, но заранее убеждать их вести себя достойнее не стал, так как сомневался, что им удастся разыскать покупателя на такую вещь.

Одно дело – мелочь, на это у них ума хватало. Борис щедро делился с посредниками, его мало заботило, насколько они «нагревались». Он называл цену и получал причитающиеся деньги. Работа в приходе уже дала свои плоды. Находились простофили, которые за сворованные им безделицы из церковной утвари платили неплохими купюрами. Все удавалось относительно просто. Хотя если бы не ремонт, затеянный в божьем храме, Борису вряд ли удалось бы уволочь из ризницы и чулана то, что плохо лежало, не вызвав подозрений.

Все, что он транжирил на Леночку, он считал потраченным на себя. Он рассчитал, что новое дело должно быть последним. Икону Николая Угодника – покровителя мореходов, в узорной рамке из плетеной серебряной проволоки он хотел сбыть сам, без посредников. О том, что есть товар, ляпнул старым приятелям так, без особого умысла. Но те превзошли самих себя. В считаные дни вышли на клиента. Сейчас эти двое дышали в полдиафрагмы, чтобы, не дай бог, не спугнуть коллекционера или чтобы, еще хуже, не рассердить Бориса. Они соображали, что выгоднее – заискивать, поддакивать или вообще молчать.

– Товар у вас с собой? – засуетился клиент.

– Разумеется, все свое ношу с собой, – сострил Борис, коверкая немецкий. Кстати, он хоть и не числился полиглотом, за четыре месяца в стране довольно сносно орудовал чужими словами.

– Хотите показать?

– Не вам, так другому. Желающих хоть отбавляй. Ценителей красоты великое множество. Я, конечно, покажу вам товар, только сначала пива мне и моим друзьям. – Борис набивал себе цену. Компаньонам пришлось поволноваться, как бы клиент не послал всех к черту. Но того уже донимал азарт.

– Официант, три пива, – щелкнул пальцами австриец. – Итак, я вижу, вам не терпится меня удивить.

– Вынужден сделать это тотчас, вижу, вы не привыкли ждать. Надеюсь, разобраться в подлинности товара у вас хватит опыта. Пожалуйста, смотрите, – Борис небрежно протянул сверток, который даже не счел нужным развернуть, предоставив это сделать коллекционеру.

Тот с брезгливостью откинул дырявую ветошь и уставился на икону. Он изучал ее минут пять, щупал холст, разглядывал мазки, затем, сверкнув глазами, произнес:

– Сколько вы рассчитываете получить за нее?

– Мне будет достаточно десяти тысяч… И по две с половиной тысячи моим компаньонам за то, что они нашли именно вас.

– А если я не дам ничего?

– Тогда и уйдете ни с чем.

– Я дам вам деньги, надеюсь, если вам еще подвернется что-нибудь стоящее, вы обратитесь только ко мне…

– Это будет стоить вам еще тысячу шиллингов. Ровно столько мне надо, чтобы обдумать ваше предложение, а у меня как раз на подходе православные иконы староверов, – Борис почувствовал, что покупатель клюет на приманку. Видать, икона и впрямь была ценная. – Итого шестнадцать тысяч шиллингов.

– Пожалуйста, – коллекционер отсчитывал деньги новенькими банкнотами. Его щедрость перемежалась шутками. – Жаль, что вы не имеете отношения к золотой кладовой Шатцкаммер. Вы, наверное, не знаете, но в ней находятся сокровища ордена Золотого руна и австрийская имперская корона Габсбургов.

– Могу посодействовать только с шапкой Мономаха из Оружейной палаты Московского Кремля… – почти серьрезно ответил Борис.

Австриец оценил юмор, звонко рассмеялся и учтиво откланялся.

Компаньоны, казалось, были на вершине блаженства. Борис, ощутив в своих ладонях заветную стопку хрустящих купюр, еле сдерживал рвущееся напоказ ликование. Он хотел подпрыгнуть от восторга. Теперь он купит то, о чем мечтает Леночка. Мечтает, но боится признаться.

* * *

…Тот день крепко запал в память Борису. Им было так хорошо и весело тогда. Они катались на светящемся чертовом колесе в парке Пратер, без конца ели мороженое и наслаждались пьянящим запахом цветущих тюльпанов.

Они ходили по магазинам, примеряли все подряд и даже делали покупки, насколько позволяла наличность, а у Бори было восемьсот шиллингов. Нагулявшись вдоволь, они возвращались домой. В штадтбане ехать не хотелось. Они решили добираться своим ходом. Уже стемнело, но в альпийском саду на Ландштрассе, через который лежал путь домой, броуновское движение толпы напоминало встревоженный муравейник. Тысячами огоньков иллюминации мигало измельченное электрическое солнце. У ворот, ведущих на территорию Бельведерского дворца – летней резиденции Габсбургов, было особенно людно.

На сооруженной в виде разводного моста сцене расхаживали манекенщицы. Они демонстрировали роскошные вечерние платья. Толпа ахала и визжала, перекрывая шумом музыку шоу-представления. Коротконогий курчавый конферансье в красной бабочке корчился на исторгающем огни помосте и тараторил в микрофон, обращаясь к скопившемуся внизу народу:

– Господа! Не проходите мимо. Только сегодня, в светлейший праздник Пасхи, мы предоставляем уникальную возможность обрести свое «я». Сегодня уместно выразиться – воскреснуть! – Шоумена не заботила кощунственность употребляемых им фраз в день, почитаемый как дата воскресения Сына Божьего. Он распинался как мог только потому, что его моральные принципы находились в прямой зависимости от его процента от аукциона, а следовательно, не зависели ни от чего. – Только здесь вы сможете найти свой стиль и купить себе роскошное платье. И можете не сомневаться – вы не встретите соперницу, одетую в точно такой же наряд. Модели выполнены только в двух экземплярах: один для показа, другой для продажи. Это шедевры моды, созданные по эскизам знаменитого Герхарда Таллера, чьи платья достойны звезд первой величины. В них не стыдно показаться в Венской опере, да что там в опере, на вручении «Оскара»! Только сегодня! Шоу-распродажа продолжается!

Толпа уже завелась. Ловкий конферансье пожинал плоды своего грубого промоушена. Теперь можно было выкачивать деньги.

– Милые фрау, заставьте своих кавалеров раскошелиться, устройте себе праздник! Итак! Вечернее платье «Сон Адама»! Утонченная цветовая гамма, воздушность и грация, коварство и искушение. Обладательница этого чуда обречена стать непобедимой завоевательницей мужских сердец. Фантастика, которая возбуждает. Неужели волшебство не стоит двух тысяч шиллингов? Итак, начальная цена – две тысячи. Спешите! Называйте свою цену!

– Две сто! – раздалось внизу. Толпа ликовала.

– Две двести!

– Две с половиной!

– Респектабельный джентльмен в синем костюме назвал свою цену. Три тысячи шиллингов! Я не вижу ваших рук! Господа, я не слышу ваших ставок, – надрывался конферансье. – Три тысячи шиллингов – раз…

– Три пятьсот!

– Пять тысяч шиллингов!!!

Залп восторга и аплодисментов заглушил шоумена. Всеобщее внимание приковалось к одной парочке – высокой рыжей даме со скуластым подбородком и ее пузатому спутнику. Это он назвал последнюю цену и, судя по его надменному виду, не собирался уступать. Дама сияла, словно испытывала оргазм от обращенных на нее тысяч глаз.

Борис и Леночка тоже смотрели на нее. Борис из праздного любопытства, Леночка смотрела иначе. Самодовольная фрау вызывала в ней интерес другого рода. Она оценивала ее: «Стройна, высока, длинная шея, фигура так себе – талия едва заметна, бедра ничего. Нет, я лучше…» Но смотрели все не на Лену, а на эту фрау. Шикарное платье предназначалось ей. Оно стоило бешеных денег. Леночка окинула взором стоящих в ряд позади конферансье манекенщиц в роскошных нарядах. Каждая ждала своей очереди выйти на подвесной подиум и показать все достоинства и прелести своего платья. Леночка прикусила нижнюю губу. Неужели ей никогда не носить таких платьев? Это не для нее? Неужто она обречена быть чужой на этом празднике жизни?

– Леди и джентльмены, – распалялся шоумен, – пять тысяч шиллингов! Три! Продано! – Толпа взревела. – Успокойтесь, друзья, распродажа продолжается! Прошу покупателя подняться ко мне по ступенькам и получить покупку. Вы можете сделать это прямо сейчас, на глазах у всех, и это вдвойне приятно. Напомню, платья Герхарда Таллера выполнены в двух экземплярах… Один навсегда остается в музее моды, только что основанном в Бельведере, второй уносит покупатель! О… Вы уже поднялись?! Как ваше имя? Хер Леопольд Штиглиц? Я бы остерегался оставлять вашу блистательную фрау в одиночестве! Хотя ради такой покупки стоит рискнуть, ведь теперь она будет любить вас еще крепче. Что?! Вы хотите именно это платье? Ну что ж! Только сегодня, в святую Пасху, мы предоставляем вам такое право. Девочка! – Конферансье взял манекенщицу, одетую в проданное платье, за руку. – Гретта, покупатель расплатился и оставил тебя без платья, придется отдать ему твой наряд.

Манекенщица, мило улыбаясь, изящно расстегивала пуговички и спустя мгновение распахнула платье, представ перед зрителями в бирюзовом нижнем белье. Платье упаковали в фирменный пакет и вручили толстяку. Манекенщица, пощеголяв чуть-чуть вокруг конферансье, исчезла за мигающей аркой.

– «Сон Адама» растворился в дымке за пять тысяч шиллингов! А теперь новинка сезона! «Снежная королева»! Спешите видеть! Это вечернее платье принесет удачу его обладательнице. Строгость тонов, изощренность покроя, ненавязчивое декольте. «Снежная королева» зовет и тут же отталкивает. Огонь страсти, замурованной льдом. Она выше животного чувства… В этом наряде даже белошвейка станет аристократкой. Номинальная стоимость смешна, всего полторы тысячи шиллингов. Вот, я вижу одну руку! Похоже, фрау сама решила сделать себе подарок, коль перевелись настоящие мужчины. Итак, леди дает две тысячи шиллингов! Кто больше?! Ага…

Борис, глядя на Леночку, уже не находил это шоу занимательным. Ему не составило труда заметить, что Лена погрузилась в какие-то тягостные раздумья, ушла в себя.

– Что с тобой, тебе нездоровится? – вопрос остался без ответа. Борис на минуту засомневался, что его возлюбленная в сознании, но девушка приобрела безучастный ко всему вид и произнесла:

– Меня вся эта чепуха раздражает. Нам пора домой. Папулечка ждет не дождется. Давай скорее выбираться, здесь не протиснуться.

На первый взгляд незначительный случай обнажил кровоточащую душевную рану, Борис не сразу, но все понял. Вернее, почувствовал с того злополучного дня. Леночка изменила своему правилу непременно гулять по вечерам. Медики назвали бы это депрессией или неврозом. Леночка устала завидовать, она устала себя жалеть. Теперь она предпочитала побыть одной, что не было свойственно ее живому характеру.

Добровольное затворничество не так ранило душу, не задевало за живое. Девушка словно пребывала в невесомости. Она отгораживалась от реальности, воздвигая хрупкие стены из отвлеченных мыслей и витая в облаках тривиальной мечты. Мечтала, как в один прекрасный день она сможет себе позволить купить такое дорогое платье. Да что там платье, у нее будут сотни таких платьев, красивая машина и, конечно, будет богатый и красивый молодой человек, который будет любить ее больше жизни. «Все это будет, – убеждала себя Леночка, – надо только чуточку подождать». И она совсем не думала в эти дни о Борисе.

Садовник, напротив, думал только о ней. Быть рядом с Леночкой! Борису хотелось лишь этого, и ради этого он готов был даже на самый бесшабашный риск. Чувство к Леночке было каким-то особенным, но не привыкший к романтической терминологии Борис никогда бы не признался самому себе, что это и есть то самое, что романтики называют любовью.

* * *

…И вот теперь, когда Борис пересчитывал свою наличность, он был в большом возбуждении, предвкушая приятные минуты, представляя, как он будет сорить деньгами в торговом квартале на Марияхильферштрассе, покупая своей возлюбленной всякую всячину. Он был уверен, что денег ему хватит с лихвой, чтобы купить Леночке все, что она пожелает, и вывести ее из транса. Борис почти ничего не потратил после сделки. Угостил партнеров пивом и колбасками в кафе, и все! На руках ни много ни мало – десять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов… Целое состояние! Неплохо, черт возьми!

Щелкнув стопкой банкнот по ладони, он помчался к Леночке. В том, что он уговорит ее пойти погулять, Боря не сомневался. Ох, и удивит же он ее сегодня! Главное – не говорить ей ничего о деньгах, пусть все обернется неожиданным сюрпризом.

Он застал Леночку, распластавшуюся в пикантной позе на облинявшем диване, за чтением книги. Борис закатил глаза. Она была так хороша в этом видавшем виды сером халатике.

– Гм… гм… – кашлянул садовник, и Лена одернула халатик, закрыв обнаженные коленки. – Ленчик, хватит глаза портить, не замечал за тобой раньше особой любви к чтению. Отложи умные талмуды и посмотри в окно. Как правильно заметил великий Гете: «Суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет пышно».

– Пышно зеленеет, – поправила Леночка, улыбнувшись.

– Надеюсь, моя неточность не будет истолкована превратно. Я лишь хотел в художественной форме приковать твое внимание к щекочущему ветерку за окном, который в сравнении с душными церковными казематами несколько выигрывает. Травка зеленеет, солнышко блестит! Май на дворе. А как тебе еще одна цитата: «Смотри ни в даль, ни в прошлое, не надо. Лишь в настоящем счастье и отрада…» Что скажешь? И не пора ли нам развеяться, как в былые времена? А хочешь, я тебя крылатыми фразами забросаю: «Уменье жить придет само собою, лишь верь в себя, и жизнь возьмешь ты с бою».

– Вот это мне нравится… – несколько оживилась Леночка. – Ай да Боря, ты что, специально это выучил, чтобы меня удивить? Можешь не сомневаться – тебе это удалось.

– Это только цветочки, еще не вечер. Ты сегодня будешь удивляться неоднократно. Обещаю грандиозный сюрприз. Одевайся, пойдем подышим свежим воздухом.

– Что ты еще придумал? Что за уловки? Вовсе не обязательно интриговать. Хочешь, чтобы я провела с тобой вечер? Я понимаю, но ничем помочь не могу… – Леночке, поглядевшей в сверкающие глаза садовника, вдруг стало его жалко. А если откровенно, то ей надоело жалеть себя и хотелось развеяться, но покапризничать хотелось не меньше. – Боря, посмотри на небо. Быть дождю. Не успеем выйти, как придется возвращаться.

– Возьмем зонтик. Лен… Ну давай, не ломайся!

– Да разве ты отстанешь… – дала себя уговорить девушка. – Сейчас переоденусь. Когда они вышли за ворота прихода, Борис был на седьмом небе. Леночке казалось, что Боря несет несуразную чушь. По дороге он рассказывал взахлеб новые анекдоты, а она лишь делала вид, что слушает. Ей было интереснее разглядывать готические конусы городских кирх, любоваться кичливыми фасадами дворцов, источающими порочную роскошь барокко, и рассматривать огромные афиши кинотеатров с красотками, вместо которых могла бы быть она.

Боре не терпелось свернуть на Ландштрассе, чтобы незаметно для Леночки очутиться в саду Бельведерского дворца. Уж там-то он даст волю своей щедрости! Хорошо бы зайти в ювелирную лавку. «Пусть Леночка только скажет, что ей понравилось…» – погряз в фантазиях Борис. Он как ни в чем не бывало попросит торговца-еврея: «Милейший, выпишите чек на это ожерелье. Да, за наличные». Нет, не так. Он произнест: «Моей девушке понравился этот браслет. Будьте добры, оформите все побыстрее. Время – деньги». Леночка будет в шоке… А вот и арка.

Леночка, неожиданно для себя оказавшись здесь снова, испытала что-то вроде испуга вперемешку с удивлением. Снова эти люди с пресными лицами. Как не хотелось ей оказаться опять в этом альпийском саду, на шоу с показом платьев, которые не для нее.

– Боря, это и есть обещанный сюрприз? – зло проговорила Леночка. – Заговорил меня, чтобы привести сюда. А зачем? Что я здесь не видела?

– Тсс. Не надо так сердиться, – уверял Боря. – Все будет как в лучших домах Лондона и Парижа. Сегодня твой кавалер при монете! И намерен потратить все на тебя. Смотри, сегодня праздник обретения Святого Креста, и снова здесь куча народу. Ты, кажется, мечтала о роскошном платье. Айда туда! Ты можешь себе это позволить. – Он крепко взял девушку за руку и повел к подмосткам.

Скоро они слились с толпой, глазеющей на очередную шоу-распродажу, приуроченную к народным гуляньям. Борю и Лену одновременно посетило такое чувство, как будто они никуда отсюда не уходили с того самого дня. Все было так же – тот же конферансье, те же манекенщицы, такое же количество людей скопилось под подвесным помостом. Курчавый шоумен орал во всю глотку:

– Сегодня или никогда! Здесь или нигде! Лунный отблеск Тадж-Махала, висячие сады Семирамиды – да, это чудеса света. Но они меркнут в сравнении с чудом, которое представляет Бельведер этим майским днем. Гвоздь летнего сезона – вечернее платье из египетского шелка «Клеопатра». Сказка, которая на теле превращается в быль. Вероломство, которому суждено остаться безнаказанным. Шарм и изысканность, раскрепощенность и вызов… «Клеопатра» – это высокая мода. Художник-модельер Элизабет Гейхман наградила свою модель величием египетских пирамид, легкостью и чистотой силуэта. Обратите внимание – платье аскетично и броско одновременно. Строго и сексуально в одночасье! Нет рукавов – открытость… Поднятый ворот – сдержанность… Застегнуто на пуговицу – деловой стиль… Но обратите внимание на открытые плечи и легкое переднее декольте – секс! Подчеркнутый бюст и никаких излишеств, никаких украшательств причудливыми кружевами. Только цвет! Достаточно этого демонического красного цвета, чтобы понять – это венец творения! Лили! Поиграй телом! – окликнул конферансье манекенщицу. – Хочу заметить, Бельведер-фэшн-стайл обладает эксклюзивным правом на продажу «Клеопатры» и патентом на модель. Лили! Надо, чтобы публика видела, как шелк играет на свету, как прочен он и упруг и как подобен твоему роскошному телу. Друзья, Лили из соседней Братиславы! Ну, да ладно, речь не о красоте словачек… Уважаемая публика! Из двух созданных Элизабет Гейхман платьев одно навсегда останется в музее моды, второе достанется самой счастливой женщине. «Клеопатра» дополнит ваше достоинство и заставит забыть о проблемах. Итак, «Клеопатра» оценивает себя в две тысячи шиллингов. Но александрийская смоковница сроду не была скромна. Она ведь из династии Птолемеев! А значит, организаторы аукциона ее недооценили. Что скажете? Ну… ну, господа… Послушайте! Сквозь мягкую материю доносится мелодия «Сказок Венского леса».

И действительно, откуда-то доносилась музыка Штрауса. И Борис, и Лена услышали фонограмму. Все происходило как во сне.

– Две двести! – крикнули из толпы.

– Две триста!

– Две пятьсот!

– Чувствую, будет жарко, – вставил шоумен.

– Две девятьсот! – обрубили его.

– Три!

– Четыре тысячи!

Борис был поглощен баталией аукциона. Он только ждал момента, чтобы вступить в схватку со всеми, кто посягает на то, что принадлежит ему, а вернее, его Леночке. Он решил… Именно сейчас тот самый миг, когда он должен покорить ее сердце. Борис сунул руку в карман и крепко зажал скрученный шматок денег в кулак. Десять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов. Это то, чем он располагает. Лицо горело, душа рвалась наружу. Он весь напрягся, поднатужился и с силой выдавил:

– Пять тысяч шиллингов!

Все уставились на Бориса и Леночку и принялись разом изучать их с ног до головы. Большинство из любопытствующих были крайне удивлены, что на шикарное платье претендуют люди заурядно одетые и, судя по всему, совсем не богатые. Нарядные фрау морщились, переглядываясь со своими кавалерами, выражая тем самым свое «фи» затрапезного вида парочке. От их глаз не скрылось, что девушка была хороша собой. Их успокаивало лишь то, что она была простушка и, скорее всего, эмигрантка.

Однако все это не помешало ревнивым фрау визжать и аплодировать вместе со всеми человеку, не пожалевшему пяти тысяч шиллингов для подарка своей даме.

Боря чувствовал себя так, будто только что испустил дух. Он никогда не швырялся такими деньгами и не думал, что это так легко. Подумать только – пять тысяч. Он улыбался всем подряд, и казалось, вот-вот начнет раскланиваться, как артист, вызванный на бис во время аншлага.

– Молодой человек решил приодеть свою блистательную подругу. Красотка стоит того, – уловив настроение толпы, шутил конферансье. – И он не ошибся, попал в плен с ароматом альпийских лугов и очарованием Нила. Хотя мы на берегах Дуная – самой широкой реки в Европе! Именно здесь он найдет то, что нужно! «Клеопатра» – шик-модерн, поп-арт, мода для избранных. Рядом с «Клеопатрой» приходится быть расточительным. Что деньги – пшик! Итак, пять тысяч шиллингов – раз!..

Лена не сразу сообразила, что происходит. Ее первой реакцией на выходку Бориса был шок. От Бори она могла ожидать всего, но это было чересчур. Она испугалась и, крепко вцепившись в руку Бори, произнесла:

– Что ты делаешь?! Опомнись! – Она силилась как можно больнее ущипнуть Бориса. – Это не шуточки. Хочешь сделать меня посмешищем?!

– Ленусик! Будь спок! Это и есть мой сюрприз. Ты, кажется, хотела платье? Оно у тебя будет. Я тебе его подарю, – залпом выпалил Боря.

У него объявился конкурент – тучный господин с обвислыми щеками и глубоко утопленными в кожу глазами. Он лениво сделал жест шоумену, показав, что желает играть на аукционе, затем невнятно буркнул:

– Шесть с половиной тысяч…

Толпа хлопала не переставая. Борис пришел в себя. Он с ненавистью взглянул на щекастого господина. Боре он напомнил большого породистого бульдога. Но Боря сразу догадался: виною тому, что унылый господин с заплывшими глазами вступил в борьбу против него, была волейбольного роста девочка-акселерат с нескладной фигурой, которая теребила «бульдога» за пиджак. Скорее всего, это была его дочка. Боря, не задумываясь, назвал новую цену:

– Семь!

– О! Какие ставки! Я же говорил: будет горячо! – конферансье переставлял короткие ноги словно в танце, выделывая немыслимые движения. Он бегал по своей площадке из края в край, стараясь охватить как можно больше народу. – Вы только посмотрите, молодой человек в шерстяном свитере не сдается! Он готов выложить семь тысяч! «Клеопатра» дорожает. Давайте и мы откинем наконец ложную скромность и покажем свое истинное лицо. Лили! Не уходи с подиума. Народ желает видеть это чудо-платье. «Клеопатра» – изюминка коллекции, модель, которая будет увековечена Бельведерским шоу в праздник обретения Креста!

Никто не ввязывался в затянувшуюся дуэль между щекастым господином и неказистым пареньком. Борис, кипя от злости, уничтожающе поглядывал на избалованную девчонку, которая не отставала от «бульдога», требуя, чтобы тот поднимал цену. Ей было весело и интересно. А каково было Борису? Цена уже взлетела до семи тысяч шиллингов, а щекастый не собирался уступать. Боре казалось, что, окажись эта капризная козявка поближе, он задушил бы ее собственными руками. Он не чувствовал своего тела, сознание витало где-то поблизости.

Сквозь нагромождение шума и множества звуков смутно доносился тихий плач. Борис, всецело увлеченный аукционом, не в силах был понять, что это плачет Леночка. Им овладело странное чувство. Это был не азарт, это скорее был страх. Он не мог проиграть… Люди вокруг теперь замерли в ожидании развязки.

– Восемь тысяч, – проворчал щекастый.

– Восемь двести! – во все горло прокричал Борис.

– Восемь с половиной! – ответил щекастый, и его девочка-подросток с презрением посмотрела на бедно одетого сумасброда, посмевшего тягаться с ее папочкой, для которого такая мелочь была сущим пустяком.

– Девять! – не замедлил Борис. Он повернулся к «бульдогу» и его козявке и сколько было мочи заорал по-русски:

– Убью сволочь!

Понять значение непонятных слов щекастый смог бы даже по выражению лица соперника, но «бульдог» был неробкого десятка. Он отреагировал на угрозу новой ценой:

– Десять тысяч!

Конферансье уже перестал комментировать разыгравшуюся схватку. Он, как и все, превратился в обыкновенного наблюдателя и боялся, как бы чего не вышло, поглядывая на всякий случай на полицейских. Репутация его популярного шоу могла подмочиться, случись во время аукциона поножовщина. Дирекция музея сразу наложит запрет на шоу, и тогда прощай весомый придаток к основному заработку. Он не мог допустить даже заурядной потасовки и потому вздохнул с облегчением, когда заметил, что начался дождик. Это был хороший повод для прекращения аукциона.

– Э… господа… Прошу внимания. В связи с дождем… – только было заговорил конферансье, но оглушительный смех толпы не дал ему продолжить.

Борис назвал новую цену, которая выражалась странным числом «десять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов». Эти цифры повергли толпу в безудержный хохот.

Мало кто догадался, что сумма эта означала все, чем располагал невысокий паренек. Большинство же восприняло это как удачную шутку.

Щекастый был задет этим смехом, он свернул тонкие губы в трубочку и отозвался на хохот толпы хриплым басом-профундо. Он сказал:

– Десять тысяч девятьсот шиллингов.

Затем он повернулся лицом к Борису и растянул губы в улыбке. Глаза Бори не видели ничего, кроме этой противной тонкой ниточки губ, посаженной в мясистые скулы. Все вокруг превратились для него в эту ехидную улыбку, вдавленную в жирные «бульдожьи» щеки. Он поднял глаза на пасмурное небо и крикнул вверх, надрывая голос.

– Одиннадцать тысяч! – А про себя сказал: «Я не могу проиграть!»

Толпа ахнула. Это была мистика. Небо отозвалось громом, хлынул сильный дождь. Люди спешно расходились, бежали под навесы магазинов, чтобы укрыться от ливня. Исчез и «бульдог» со своей девочкой-подростком. Конферансье засуетился на своей площадке, приказывая манекенщицам прятаться от дождя, чтобы не намочить платья. Он не успел объявить, что аукцион по не зависящим от Бельведерского шоу причинам сегодня сворачивается и что, как обычно, он состоится в следующий праздник. Уже некому было объявлять, и он, укрывшись под тентом, принялся спешно укладывать в чехол свой инкрустированный стекляшками микрофон.

Когда он поднял глаза, то увидел перед собой того самого парня, который участвовал в аукционе. Конферансье испугался его устрашающего вида, но, поборов смятение, спросил:

– Что вам угодно?

– Давай платье, я выиграл, – грубо сказал парень. Конферансье заметил, что парень держал в руке стопку купюр. Значит, он не собирался просто взять «Клеопатру», не уплатив за нее необходимой суммы. И все же шоумен сомневался, а потому решил, что лучше будет не связываться с этим сумасшедшим в дешевом свитере. Он жалел, что рядом нет полицейских, а то бы он устроил этому голодранцу спектакль. Однако рассчитывать можно было только на свою изворотливость, надеяться на безмозглых манекенщиц, прижавшихся друг к другу под тентом, он не мог. У них вряд ли хватит ума спуститься вниз и вызвать «фараонов»…

– Вы понимаете, все платья сложены в стопки. Сейчас очень трудно будет найти именно то, которое вам нужно. Сами видите. Приходите в следующую субботу в офис нашей фирмы – я дам вам карточку с адресом. Думаю, я смогу чем-нибудь помочь…

– Давай «Клеопатру», сука! – остановил его Борис. Шоумен понял, что спорить бесполезно.

– Да, но… Последняя цена… кажется, вы назвали «одиннадцать тысяч шиллингов», – замялся он. – По правилам.

– На деньги! – Борис протянул стопку купюр. Конферансье взял деньги.

– Ну хорошо, если вы так настаиваете… Лили, принеси «Клеопатру». – Он принялся считать деньги.

Манекенщица принесла багрово-красное платье, уложив его в такого же цвета картонный пакет. Борис прижал трофей к груди. Он не стал дожидаться, пока конферансье закончит считать деньги, и помчался вниз по ступенькам к своей Леночке. Борис был искренне счастлив, что выиграл. А деньги – дело наживное!

– Да, но здесь десять тысяч восемьсот пятьдесят шесть шиллингов! – крикнул вслед шоумен.

– Остальные в следующий раз, – не оглянувшись, ответил Борис. Ему не терпелось побыстрее вручить Леночке свой подарок.

Лена стояла одна посреди площади перед арочными воротами, ведущими во дворец. Она ни о чем не думала. Она слушала. Ливень разговаривал с ней. Вода смыла слезы, дождь гладил ее лицо и руки. Промокла с головы до ног. Холодно, но легко. Брызги капали в унисон биению сердца. Борис сломя голову бежал к ней. Он уже стоял рядом с каким-то пакетом. Он прошептал: «Вот платье». Но ей было все равно.

* * *

Епископ Симеон вот уже целый час «разделывал на кусочки» отца Александра. Устроенная владыкой инспекция в приходе больше походила на заурядную инвентаризацию. Он проверял всю утварь по списку. Отец Александр не мог сообразить, чего это владыке взбрело в голову самолично копошиться во всех помещениях и приходских кладовых. Но его дело было исполнять, а не перечить.

– Кто дал вам повод думать, что ремонт в приходе может служить оправданием беспорядка?! – отчитывал Симеон настоятеля, которому впору было поставить руки по швам. Симеон не желал слушать никаких возражений. – Только не надо меня уверять, что служение проходит без сбоев, я знаю вас. Совсем обленились. Не дорожите местом своим, а ведь желающих вас заменить хоть отбавляй.

– Помилуйте, – жалобно мурлыкал отец Александр. – Богослужения идут регулярно. Спросите у пономаря… Алтарь в надлежащем виде содержится. Несмотря на аварийное состояние и текущий ремонт…

– Вы мне на ремонт не кивайте. Как что – епархиальное управление виновато. Повсюду царят попустительство и разврат. Ждете, когда придет владыка и все за вас сделает. А что, совсем негоже самим рукава закатать?! Деньги вам выделяй? Так, хватит… Что у нас дальше… Иконы – тут Сергия Радонежского. Так, есть. Богородицы, показывайте, отец Александр. И заодно скажите, почему не потрудились опечатать ризницу, или вам на это особое разрешение потребно?.. Так, святого Иоанна Златоуста. Побыстрее нельзя?.. Бардак. В таком хламе иконы хранить! Это ли не святотатство?

Отец Александр был наслышан о манере епископа проводить внезапные ревизии, но он не мог предположить, что его приход так скоро станет объектом проверки. Даже реставрационные работы и ремонт не дали закончить, но сейчас отец Александр не сетовал на епископа, он просто не мог сердиться и дрожать одновременно.

Сейчас он дрожал и метался, как новобранец под всевидящим оком ротного старшины. Симеон был, как всегда, скрупулезен, ничто не должно было скрыться от глаз владыки, ведь эту ревизию он устроил не из праздности. Неспроста он пришел в приход отца Александра. Приближенные сановники еще в Союзе прожужжали ему все уши о небывалой красоте дочери отца Александра – любопытство и фантазии не замедлили сказаться, и вот он был здесь, был, чтобы выпотрошить все подряд и заниматься шмоном до тех пор, пока не увидит эту девушку, от которой все в восторге. Он должен лично убедиться, что сплетни не пустой треп.

– Эта есть, – перебирал иконы владыка. – Вся в пыли! Помещения не ухожены… Позор! Безответственность! Где иконы Святой Троицы, Николая Чудотворца, Господа нашего Иисуса Христа? Давайте, давайте, шевелитесь!

– Вот. – Сердце отца Александра ушло в пятки, он никак не мог найти самую ценную икону, писанную кистью неизвестного художника девятнадцатого века, икону Николая угодника. Она была гордостью его прихода, и это все знали. Но ее нигде не было, он перерыл все сверху донизу, но нигде не отыскал антикварный раритет. Все… Конец. Неужто пропала? Он не знал, как сказать об этом владыке.

– Это есть. А где Николая Чудотворца? Кажется, старинная работа? Ну, что вы на меня уставились? Несите икону, отец мой, что, оглохли?

– Ее нигде нет, – промямлил отец Александр.

– Как это нет? Что значит нет? – Симеон выпустил весь свой гнев: – Да я вас в порошок сотру! Я вас из рясы вытряхну! Запрещаю вам служение! Церковь закрыть до повторной ревизии! Вышвырну вас отсюда за двадцать четыре часа – посол через дорогу! Надо выяснить, куда вы подевали икону?! Не местные полицаи, наши органы разберутся! Продал, Иуда?!

– Что случилось, папа? – В дверях стояла испуганная Леночка. Симеон увидел девушку. Она была ослепительна. Чуть приоткрытые губы вновь проговорили: – Что здесь происходит?

Симеон, глядя на эти растрепанные вьющиеся пряди, ниспадающие на плечи, на тонкие извилистые брови, оттеняющие огромные карие глаза, почти забыл, зачем он оказался здесь. Пропажа иконы его не волновала. Такая ерунда никогда не всплывет, если он этого не захочет сам. Господи, а трясется этот идиот так, будто грянул Армагеддон. Как хороша его дочь!

– Это ваша дочь, отец мой? – Епископ переменил тон, встал напротив девушки и, скрестив на груди руки, посмотрел ей в глаза. Девушка не потупила взор. Она смотрела прямо в глаза Симеону. Епископ отвернулся, никто в епархиальном управлении не осмелился бы так на него смотреть. Наверняка она все слышала, тем лучше. Пусть знает, что ее папочка на крючке, его и ее будущее зависят от епископа.

– У вас милая девочка, отец Александр. – Слова Симеона в этой ситуации мало походили на комплимент. – Жаль, дочь моя, – обратился он к Леночке, – но вынужден сообщить вам, обстоятельства диктуют мне обратиться в Москву с ходатайством об отзыве отца Александра из Венской епархии. В приходе будет назначена доскональная проверка с целью выявления исчезнувшей церковной собственности. Вижу, вы расстроены. Поверьте, мне искренне жаль, нет ни малейшего желания травмировать вас. Вы так молоды и так красивы… – На лице епископа нарисовалось что-то смутно напоминающее улыбку. Леночка почувствовала нечто змеиное в сверкнувших глазах владыки. На нее часто заглядывались мужчины – она была знакома с этим животным блеском, но в глазах Симеона она прочла чудовищный приказ. Негодяй недвусмысленно давал понять, что именно ему нужно. Но она не могла поверить, перед ней глава епархии, она знала, что Симеон – монах.

– Объясните, наконец, в чем дело? В чем виноват мой отец? Что вы хотите от него? – спросила Леночка.

– Прошу прощения, дочь моя, время… Мне пора в епархиальное управление, нужно готовить послание в Москву. Батюшка все вам расскажет. Отец Александр, подготовьте объяснительную записку, подробную, и занесите в управление. Я ведь чувствовал, что здесь творятся темные дела. Ну, все, я покидаю это вместилище греха. Только покаяние вразумит вас, отец Александр, молитесь… А вы, девочка моя, можете вечером прийти на исповедь в кафедральный собор. Не откладывайте. Не стыдитесь покаяния. Надеюсь, оно не заставит долго ждать. До свидания… – уходя, владыка снова улыбнулся.

Леночка подошла к отцу, на глазах которого были слезы. Она обняла его и тоже заплакала.

* * *

Будущий епископ Симеон, тогда еще отрок Игорь, никогда не шалил в семинарии, он докладывал наставникам о провинностях послушников, чем снискал уважение начальства и ненависть соучеников. Эта ненависть в условиях духовного училища не грозила перерасти в расправу, так что порождала лишь страх и нежелание общаться с ябедником. Игорь не был затворником. Поэтому нашел собеседника и друга в лице сурового, но справедливого директора, который всегда советовал не обращать внимания на тех, кто ничего не решает.

В юношеские годы семинарист-отличник был полон надежд и иллюзий, которые переполняли его бурлящую душу. Он рано понял, что только взвешенность действий и обдуманность поступков может принести успех в карьере, а значит, в жизни.

Закрывая глаза в жесткой постели, которая, как и десятки других таких же кроватей в полуказарменном помещении спальни воспитанников, каждый день напоминала о серой убогости неприхотливого существования семинаристов, Игорь неизменно представлял себя облаченным в патриарший куколь и засыпал в картинках приятных сновидений, окруженный роскошью и почитанием. Вокруг все только и сплетничали о патриархах, митрополитах и крупных сановниках духовенства. Он тоже хотел, чтобы о нем говорили, мечтал о славе, о власти.

Когда в семинарию приехал с инспекцией Патриарх всея Руси, Игорь втихомолку восторгался его манерой держаться, сопровождавшей его свитой, атрибутами комфорта, как то: автомобиль, охрана, симпатичная служка. Уж эти владыки, которые стоят над всеми, точно посвящены в какую-то высшую тайну, скрепленную семью печатями. Они наверняка прошли последний обряд посвящения и знают что-то самое важное, о чем им, простым смертным, ни за что не поведают…

Каждым жестом, каждым произносимым словом патриарх подчеркивал свою исключительность и недосягаемость. Это было в глазах Игоря высшим показателем неограниченной власти. После отъезда патриарха он знал, что приложит все силы, чтобы у него была такая же власть, и для этого он сделает все возможное.

Окончив с отличием семинарию, Игорь блестяще сдал экзамены в духовную академию, где тоже старался учиться не за страх, а за совесть. Перед ним была цель, и он шел к ней, перемалывая на своем тернистом пути бесчисленные скопища всевозможных преград, душевных и телесных. Да уж, главное препятствие на пути к вершине церковной иерархии таилось для Игоря в нем самом… в его необузданной страсти к удовлетворению плотских желаний.

Еще будучи воспитанником семинарии, он с ужасом для себя обнаружил, что с одинаковым чувством воспринимает и девушек, и юношей… В семинарии не было условий дать волю своим сексуальным фантазиям, а вот духовная академия стала для молодого Игоря местом грехопадения. Именно здесь он, строжайше соблюдая конспирацию, впервые вкусил запретный плод, наслаждаясь тайной сексуальной близостью со своим одноклассником. «Друг» впоследствии свел его с преподавателем, который, к удивлению Игоря, оказался гомосексуалистом. Преподаватель не привлекал его как сексуальный партнер, но в потворстве старческим утехам Игорь видел колоссальную выгоду.

Тогда его осенило, что не стоит ставить крест на своей мечте пробиться в высшие сановники духовной власти, раз гомосексуалист сумел стать наставником в высшем церковном заведении. Конечно, надо уметь скрывать свои пороки, а как же без этого? У каждого свои проблемы. Что с того, что Сатана наградил его такой сексуальной ориентацией и что он принял сей обременительный дар. Игорь не собирался отступать от своих грез и потому без колебаний определился со своей дальнейшей жизнью.

Как и перед всяким молодым человеком, связавшим свою судьбу с доминирующей церковью, перед отроком Игорем открывались две дороги. Первый путь, менее тернистый, предполагал женитьбу, службу в приходе или в каких-нибудь церковных организациях. Высшим достижением в таких случаях мог стать чин протоиерея, а наивысшей наградой – митра на умную голову. Вторая дорога была окрашена в черный цвет монашества, и при наличии определенных дарований, коими Игорь обделен не был, вела к епископству, к митрополичьей митре, а даст бог, и к патриаршему куколю.

Игорь, конечно, не обдумывал долго, он стремился к осуществлению заветной мечты. В отличие от большинства сверстников-послушников Игорь избрал лицемерие и обман своими орудиями. Безудержное стремление к ошеломляющему успеху заставило его в двадцать один год, когда юношеская щетина на его подбородке наконец обрела подобие бороды, сделать свой окончательный выбор и стать монахом. Игорь превратился в Симеона и перед Спасителем, Богоматерью и всеми небесными силами дал без тени стыда обеты постничества, девства, целомудрия и благоговения, обещал претерпеть всякую скорбь ради Царствия Небесного.

И в тот же знаменательный день добровольного монашеского пострига помчался сломя голову к своему любимому «другу», дабы усладить свою страсть, а заодно посмеяться над вымолвленными в добром рассудке обетами.

Дальнейшая жизнь отца Симеона сложилась на редкость успешно. Последовательно повышались посты, которые доверяла ему церковь: инспектор духовной семинарии, управляющий делами экзархата, епископ. Мечта становилась явью. Он обрел власть сравнительно молодым человеком, будучи рукоположенным в тридцать три года в сан епископа. При посвящении он проникновенно сказал, что новое свое служение воспринимает как «подвиг и постоянное распятие себя ради пасомых». Благо, косноязычностью отец Симеон не страдал, и речи его могли служить образцом благопристойности.

И все же все эти годы его неотступно преследовал страх быть разоблаченным, несмотря на поистине шпионскую конспирацию и массу ухищрений, к коим прибегал Симеон в целях сокрытия своих плотских развлечений. Нельзя было ни в коем случае дать Священному Синоду хотя бы повод усомниться в соблюдении им данных Господу обетов. В глазах паствы владыка Симеон представлялся служителем церкви с незапятнанной репутацией. Симеону прочили большое будущее. Ну а пока ему предстояло исполнять службу не где-нибудь, а в Западной Европе, в Венской и Австрийской епархии…

За две недели до отъезда на Запад Симеона пригласили в КГБ, и он с радостью дал себя завербовать, заверив гэбэшников, что считает своим гражданским долгом перед Родиной сотрудничать с органами. Причем своего бывшего патрона – митрополита, здравствующего архипастыря Украинского экзархата – Симеон успел «заложить» еще до отбытия. Он осведомил чекистов о том, что ему доподлинно известно о переписке митрополита с опальным архиепископом Мстиславом, лидером украинских автокефалистов, ратующих за независимую церковь соборной Украины. Симеон, вступив на очередную ступень церковной иерархии, таким образом расчищал себе дальнейший путь, прямиком ведущий к ложе в Священном Синоде.

Прибытие в древнюю имперскую столицу нового епископа священнослужители Русской православной церкви встретили с осторожностью, а с первых дней его правления в приходах поняли: настали не самые лучшие времена. Он насаждал казарменную дисциплину, поощрял доносчиков и явно решил сделать свои владения образцово-показательными. За малейшую провинность, пререкания или, упаси бог, непослушание владыка без разговоров запрещал служение, а бывало, своею властью закрывал приходы и избавлялся от неугодных. Он позволял себе орать на священников. Наказывал протоиереев и иереев нещадно. Зато сам разъезжал по церковным симпозиумам и вещал перед уважаемой аудиторией, что в СССР права верующих никто не попирает, свобода вероисповедания – один из основных принципов, на котором держится социалистическое общество. Когда на этих заседаниях журналисты правозащитных газет напоминали о фактической репатриации грекокатоликов из советской Украины, владыка, улыбаясь в ответ и щуря при этом свои маленькие глазки, величаво произносил: «Народ сам определился, он отверг чужое, униатская церковь умерла естественной смертью».

Симеон получил реальную власть, фактически неподконтрольную. В своих владениях он был сам себе хозяином. Наведывавшиеся изредка высокие гости из Москвы находили нововведения Симеона и ужесточение им дисциплины вполне правомерными и оправданными. И никто не осмелился сказать Его блаженству, что он явно перегибает палку.

С каждым месяцем Симеон все больше наглел. И лишь слухи, распространяющиеся с неумолимой достоверностью, тревожили Симеона. О том, что владыка осквернил монашью рясу греховодным блудом, сплетничали не только соседствующие католики, но даже пастыри немногочисленных лютеранских кирх.

Идея епископа о создании в русской церкви за рубежом церковного хора сирот из России наподобие знаменитого Венского хора мальчиков была воспринята с пониманием. Без сомнения, хор придал бы богослужениям и литургиям ощутимое восприятие великого таинства общения с Богом. Кроме того, берущий за душу звон непорочных детских голосов содействует покаянию…

Симеон с каждым днем чувствовал все большую безнаказанность. В конце концов присущая ему бдительность притупилась… Главная причина того, что он выступил с инициативой создания хора мальчиков, была не в том, что в пределах соседствующих Венской епархии и Венгерского православного благочиния проживало мало голосистых прихожан. На фоне вседозволенности и томления порочного духа родилась новая мечта – попробовать детскую плоть. При попустительстве грех размножается.

* * *

…Теперь все будет по-другому. Не может все остаться по-старому. Борис точно знал. Сегодня он прямо скажет Леночке о своих чувствах. Она и так все понимает, но это будет что-то вроде обязательного ритуала, его необходимо соблюсти.

Борис изучал себя в зеркале: «А что, нос с горбинкой, брови стрелками, губы, правда, тонковаты – но в этом свой шарм. Кто сказал, что урод? Да нет. Вполне импозантная внешность. Парниша в порядке. Разве главное для мужчин – смазливая физиономия? Она, конечно, прекрасно знает, что нет. На черта нужен Ален Делон с вихрем в голове? А все-таки жаль, что ростом не вышел, но не карлик же, черт возьми. Она меня всего сантиметров на пять выше. К тому же я сегодня неплохо выгляжу».

Не прошло и получаса, как Борис сверкал своим свежевыбритым лицом, обильно орошенным недорогим одеколоном, в комнате у Леночки. Его удивил скользящий взгляд ее уставших глаз, но более удивило то, что она уже была одета и, судя по всему, собиралась уходить.

– Лена, ты куда торопишься? Если, конечно, не секрет, то куда? – спросил Боря.

– Я же не спрашиваю у тебя, за какие деньги ты купил мне платье, почему же я должна отчитываться? – Она не хотела грубить Борису, но слащавый запах дешевого одеколона ударил в голову и подстегнул зарытую внутри обиду. – Зачем был нужен вчерашний концерт? Хотя, конечно, я сама дала повод…

– Никакого повода ты не давала, – с нежностью проговорил Боря. – Я просто хотел сделать тебе подарок.

– Я не заслуживаю такого подарка.

– Ты стоишь большего. – Борис осторожно приложил свою ладонь к ее волосам, пряди скользнули между пальцев. Затаив дыхание, он стал с трепетом гладить ее голову, другой рукой прикоснулся к ее плечу. Он сам испугался смелости, с какой потрогал Лену.

– Может быть, но ты оценил меня в стоимость платья. Ты прав, каждая вещь имеет свою цену, – тихо произнесла Лена.

Боря убрал руки.

– Мой подарок ни к чему тебя не обязывает. Я сделал его от чистого сердца, потому что люблю тебя.

– Боря, мне больно это говорить, но если ты рассчитываешь на взаимность, то у нас вряд ли что из этого выйдет.

– Не по аршину мерка?

– Перестань молоть чушь… И все-таки я дала тебе повод… Ты и я, мы обречены судьбой. Это я вынуждала тебя прыгнуть выше головы. Мне не следовало переступать грань между реальностью и мечтой. Реальность проглотила мечту и со временем ее переварит.

– О чем ты говоришь, не понимаю?

– Я говорю о своем, – вздохнула Леночка. – Бывает, надо жертвовать одним ради спасения другого, я жертвую мечтой… Какая дура! Даже теперь разыгрываю из себя героиню.

– Ты будто сама с собой разговариваешь. Объясни толком, что произошло?! – взорвался Борис.

– Извини, Борис, мне надо идти.

– Куда?! Я тебя провожу…

– Мне надо идти одной. – Она вышла из комнаты, оставив Бориса наедине со своими мыслями. Борис, постояв с полминуты в состоянии легкой прострации, наконец очнулся и побежал за Леной. Однако она уже скрылась из виду.

* * *

Лена вошла в собор. Людей было человек десять. Прислужник подошел к девушке, остановившейся у аналоя напротив изображения ангела-хранителя, и шепотом спросил:

– Вы хотите поставить свечку?

Лена задумалась и потому не услышала вопроса. «Отец… Он ведь все понял. Понял, чего добивается Симеон. И ни слова. Он не остановил меня. Он предал. Ну и пусть. Пусть так и будет».

– А, что? – очнулась Лена. – Проводите меня к отцу Симеону, – произнесла девушка.

– Вы пришли к владыке, сейчас я сообщу ему. Как вас представить?

– Проводите к нему, он ждет.

Прислужник не стал спорить и сказал девушке:

– Следуйте за мной.

Мрачный коридор с высоким потолком привел к массивной двери, сработанной из забитых по диагонали широких досок. Прислужник робко постучался. За дверью послышалось:

– Войдите, не заперто.

Прислужник приоткрыл дверь, просунул голову и несмело доложил:

– Здесь девушка. Она сказала, что вы ее ждете.

– Девушка… Да, пусть войдет. Принеси епитрахиль[9] и кагор. Ей надо исповедаться.

– Слушаюсь, – повиновался услужливый лакей, пренебрегая правилами. А ведь он хорошо помнил наставления катехизиса[10] – непозволительно лицам противоположного пола навещать монахов.

Лена вошла в келью. Отец Симеон, сидящий на табуретке, в свои тридцать три года являл собой образ святого старца. Девушка окинула взглядом его затхлое жилище. Словно в подтверждение визуальной картине она вполне могла сойти за благочестивую обитель аскета. Черная ряса епископа сливалась с темно-серыми тонами плохо освещенного убранства. И только лицо, кисти рук и крест, свисавший между ног, светились в отражении мерцающего огонька лампады.

Лене представился театр марионеток, где действом кукол управляют актеры, облаченные в черные костюмы. Костюмы вливаются в антураж полного мрака, и куклы двигаются в пространстве как бы сами, без постороннего участия. Лене показалось, что лицо и руки Симеона существуют в этом давящем полумраке сами по себе, отдельно от туловища, подобно марионеткам. Крест в ее глазах был таким же живым, как руки и глаза, он был таким же весомым придатком в здешней обстановке, наравне с уставленными книгами полками и крохотным сводчатым окошком с мозаичным обликом Христа.

«Вряд ли он читал при таком свете. Зачем тогда эта книга с крестом в руках», – пронеслась шальная мысль. Лене стало страшно. Эта узкая кровать с шерстяным коричневым покрывалом – неужели на этом ложе она расстанется со своей девственностью, неужели здесь ей уготовано потерять честь? Отдать ее этому мерзкому человеку, выдающему себя на благочестивого клирика… Выходит, так. Иначе он не отстанет от отца. Ее отец слабый, безвольный человек. Кроме нее, его некому защитить.

Все здесь было притворным. Подчеркнутая аккуратность играла при слабом огоньке мертвыми бликами. И даже Богоматерь смотрела с иконы пустыми глазами. В комнате отца иконы казались Лене живыми, она обращалась к Господу и читала в глазах непорочной Девы понимание. В келье Симеона царила иллюзия, которую епископ постоянно содержал в надлежащем виде. Ухоженность во всем – каждая вещь была на своем месте. Единственное, от чего он не смог избавиться, так это от запаха. А может, он и не чувствовал затхлости.

Когда Лена очутилась в этих казематах, ей стало не по себе. Но она выбирала из двух зол. Девушка выбрала меньшее и восприняла его сердцем как заслуженное наказание себе самой.

Симеон приподнялся с табурета, подошел к Лене и, зажав ее ладонь в своих руках, монотонно произнес:

– Дочь моя, я вижу в твоих глазах уныние, ты чем-то встревожена. Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам. Всякий грех простится, кроме кощунного слова на Духа Святаго. Так написано в Евангелии. Уныние – один из семи смертных грехов. Уныние порождает отчаяние, отчаяние ведет к безрассудству. Жизнь следует понимать такой, какой даровал ее Господь. А она полна соблазнов, кои сильнее человеков…

Епископ не знал, что еще сказать этой девушке. Он знал наверняка только одно: у него не хватит сил отпустить эту красотку, не насладившись ее юным телом. Он не находил ничего другого, как плести все, что взбредет в голову, заодно поглаживая девушке руку…

– Человек часто не в силах противиться природе. Естество затмевает рассудок и ведет к грехопадению. Все это великий фарс – борьба разума и инстинктов! Потому и нужна целебная сила покаяния. Человек грешен, Христос принял мученическую смерть за грехи наши. И мы не должны забывать это. Лишь вера откроет ворота в вечную жизнь. Вера в справедливось Божью и снисхождение Вседержителя к своим слабым твореньям, к человекам…

Симеон терял самообладание, ему казалось, что девушка насмехается над ним…

– Дочь моя, ты сама прелесть. Устоять, совладать с искушением – разум не в силах побороть желание…

– Ну, вот и договорился наконец до сути, – перебила его Лена. На лице Симеона появилась знакомая улыбка. Он набрался смелости и начал шарить руками по телу Леночки, пытаясь ее раздеть.

– Ты оставишь в покое моего отца? – остановила его Лена.

– Конечно, конечно. И пальцем не трону… – засеменил словами епископ. Он судорожно затрясся, когда Лена сама сняла платье и освободила ноги от туфель. Она присела на кушетку и стала стягивать чулки.

Симеон на цыпочках, опасаясь сделать что-нибудь не так, подошел к двери и задвинул защелку. Когда он повернулся, Лена, обнаженная, уже была на кровати. Симеон на ходу расстался с рясой и в животном порыве принялся целовать ее тело.

– Только, пожалуйста, сделай все быстро и, прошу тебя, не целуй меня в губы, – с омерзением прошептала она, увернувшись от поцелуя.

В дверь постучались в тот миг, когда батюшка забился в конвульсиях оргазма, упиваясь своим блаженством. Сквозь собственные всхлипывания он расслышал доносившиеся за дверью слова прислужника: «Батюшка, я принес кагор и епитрахиль».

– Пошел вон! – в припадке ярости, сдобренной негой, закричал епископ.

Все было позади. Лена вышла за калитку забора и вдохнула свежий воздух городского парка. Мозг не думал. Только что ее честь втоптали в грязь, а ей до этого не было никакого дела, будто и не с ней это произошло, не она лежала на узкой кровати под телом грешного монаха. Ее встряхнул вопрос из темноты:

– Где ты была? Я видел, как ты зашла в собор, но там тебя не нашел. Куда ты пропала? – Это был Борис.

– Ты что, следил? – набросилась на него Лена. – Гад! Ненавижу! Оставь меня в покое! – Она побежала по аллее в глубь парка. Боря остался у калитки, но не посмел бежать за ней, его глаза смотрели на сводчатые купола кафедрального собора, таинственную загадку которого ему предстояло разгадать.

Столица австрийского государства кишела обилием костелов, кирх и церквей, принадлежащих разным конфессиям. Горожанина не удивляли молельные дома евангелистов и свидетелей Иеговы, синагоги, мечети и даже храм Будды, не такой помпезный, как тайские аналоги, но с такими же регулярными служениями. Ничего не поделаешь. В большом городе добропорядочных католиков встречаются евреи, они ходят к раввину, турки предпочитают муллу, русские, их в столице только не хватало, слушаются своих попов.

Попы у русских разные. Одни почитают митрополита Анастасия – архипастыря Свободной русской православной церкви, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, другими правит из Москвы Московский патриарх. Патриарх Московский Алексий и первоиерарх Анастасий друг друга не признают. Соответственно, не признают друг друга попы, казалось бы, одной веры, обмениваясь время от времени разоблачениями.

Лишь пять месяцев спустя после встречи Лены с Симеоном в популярной бульварной газетенке, выходящей под титулом «Скандал», появилась заметка. Могла и не появиться, но случилось так, как случилось.

«Мы не собираемся никому подыгрывать в этой бесконечной перебранке русских попов, – писалось в ней, – но информация, которую предоставили редакции заслуживающие доверия источники, вполне достойна быть опубликованной в «Скандале». Главный русский поп в нашем городе, епископ Симеон, возможно, скоро станет папой, мамой готовится стать дочь другого русского попа – протоиерея Родионова, настоятеля небольшого кладбищенского прихода Московской церкви. Данный служитель ортодоксального культа скоро станет дедушкой.

Факты указывают на то, что его красавица дочь Елена беременна не без энергичного участия епископа Симеона. Неизвестно, будут ли вышеперечисленные лица именовать себя папой, мамой и дедушкой, но что касается новорожденного, если ему суждено появиться на свет, то ему будет еще сложнее решить, кого как величать, ведь его папа в свое время принял ортодоксальный обет безбрачия, аналогичный католическому целибату, и является по сей день монахом.

Искушенные в деликатных вопросах эксперты «Скандала» предположили, что, скорее всего, согрешивший монах получит хорошую взбучку в Москве. Человеческие слабости, по обыкновению, влияют на карьеру. Правда, мы не уверены, что московские иерархи накажут своего епископа. В Московии ведь привыкли открещиваться от собственных пороков, кивая на других. Но попа нам изначально не жалко. Жаль еще не родившегося малыша, который никогда не сможет сказать родителю слово «папа», и лишь потому, что монахи не бывают папами.

Однако «Скандал» пока не берется наверняка прогнозировать, что все же произойдет на самом деле. Дождемся, когда вылупится птенчик. Остается надеяться, что скорлупу не разобьют раньше срока, хотя из тех же источников нам стало известно, что сделать это уже поздно».

Больше всех выходу этой публикации радовался прислужник кафедрального собора. Именно от него репортеры узнали о монахе-распутнике. Прислужник знал о епископе много чего, в том числе то, что богослужения проводились нерегулярно, алкоголя на поминальных трапезах выписывалось чересчур много… А посторонние в келье! А чем занимался Симеон в соборной часовне с мальчиками недавно созданного церковного хора! Но эту информацию прислужник решил придержать, иначе бы Симеон понял, что это за источник, который бульварная газетенка назвала «заслуживающим доверия».

К счастью Симеона, обо всех его наклонностях в «Скандале» не сообщалось. Но и того, что было опубликовано, хватило, чтобы у Симеона случился удар. Правда, слег он ненадолго, всего на два дня.

Его подняло с кровати чувство страха, нужно было что-то предпринимать. Одолевшая паника мешала собраться с мыслями. Для него это была катастрофа. В КГБ и Синоде, конечно, узнают о случившемся, ему не миновать опалы! Отлучения! Может, переметнуться к «зарубежникам»? Кто же подсунул такую собаку? Скорее всего, отец Александр: эта девка наверняка все рассказала любимому папочке. Может, они сговорились, чтобы ему отомстить… Симеон перебирал версии: «Что теперь будет? Так, без паники, надо успокоиться. Что здесь можно сделать? Бульварная газетенка… желтая пресса… Может, до Москвы не дойдет. Да нет, на это надеяться нельзя. Там уже знают… Но если бы эта гадость была опубликована в центральных газетах – тогда уж точно пиши пропало. А что, если перепечатают? Тихо-тихо, не паникуй. Думай. Стоп. Они там намекнули о перебранке русских попов… Катакомбники… Белогвардейское отребье митрополита Анастасия! Это же подсказка. Можно все списать на эмигрантскую церковь. Может, так оно и есть? Может, они и постарались? Конечно… Александр, сволочь, рассказал именно им. Ах, сволочь!

Так, уже легче. Итак, все отрицать. «Зарубежники» постоянно льют грязь на московское духовенство. Спокойно… Сейчас же сяду и настрочу донесение в КГБ, другое в Отдел по делам религии при ЦК КПСС и третье – конечно, в Синод. Значит, так: приспешники Анастасия состряпали фальсификацию в отместку за мои выступления на симпозиумах, за мою непоколебимую веру в справедливость нашего строя… Александра обвинить в связях с нью-йоркской штаб-квартирой РПЦЗ… Личный агент митрополита Анастасия. Все вяжется. Лучшая защита – нападение. Кагэбэшникам как раз нужны такие дела для отчетности.

…Этот ублюдок Александр будет отпираться. Ему никто не поверит. И этой бульварной газетенке. Надо же, беременна… Почему это она беременна от меня? Почему потаскуха не могла залететь от кого-нибудь другого? Нет, меня голыми руками не возьмешь… Единственное доказательство – еще не родившийся ребенок. Блудница! Похоже, как только он родится – предстоит большой скандал, шумиха вокруг моего имени, генетические экспертизы, ехидные заметульки этих писак. Так… Что можно сделать здесь? Ребенок – их козырная карта. Этот козырь надо вытащить из их колоды до начала игры. Но как? Доверять никому нельзя. Продадут. Избавиться от ребенка! Выкрасть и отдать в приют. А пока – упор на происки американских марионеток – прислужников Сатаны… Сатана, сгинь!»

* * *

Ветки с листьями разлетелись во все стороны. Боря кромсал кусты секатором, и это занятие его с горем пополам успокаивало. Он неистово щелкал ножницами и откусывал бы корявые ветки еще долго, если бы не замер от неожиданности. Голос Лены окликнул его сзади:

– Боря, ты явно переусердствовал с кустами. Или ты решил сровнять их с землей?

– Пожалуй, тогда будет идеальный газончик, – оглянулся Боря. – Значит, ты спала с этим монахом? Интуиция меня не подвела. Еще тогда, у собора, я понял, что ты спала с ним. Ты беременна от него? Значит, этот бородатый козел в мешке для тебя лучше, чем я?

– Боже, что ты говоришь… – Она подумала, что лучше раз и навсегда объясниться с Борисом, чем возвращаться к этому бессмысленному разговору еще когда-нибудь. – По-твоему, выходит, я легла в постель из большой любви?

– Значит, спала… – сжал кулаки, задыхаясь от ненависти, Борис. – Все правда! На что же ты купилась, милая? Он тебе заплатил? Или ты хочешь сказать, что он тебя изнасиловал?

– Закрой рот! Мне пришлось это сделать. Заладил: спала… А все по твоей милости. Другого от неотесанного садовника ждать не приходится… Хотя я не думала, что ты настолько глуп.

– Ну, этот святоша, конечно, он умный. Ты купилась на его интеллект. И вы, конечно, общались на расстоянии…

– Боря, неужто ревность парализует твои мозги? Тогда куда ни шло. Но если они всегда работают с таким напряжением, то я в тебе ошиблась. Не ты ли к иконе приделал ножки?

Боря съежился.

– Ты удивлен? Ну надо же! А ты ведь тоже хотел, чтобы я расплатилась за «Клеопатру»? Расплатилась своим телом. Не повезло тебе. Я расплатилась за твой подарок с другим. Когда обнаружилась пропажа, епископ Симеон припугнул стереть в порошок моего отца и дал понять, что только я могу повлиять на ход событий. Как видишь, он держит слово. С иконой все замяли.

Борис стоял как вкопанный, вытаращив глаза.

– Что, доволен? Да, я с ним спала. И я беременна… Это будет мой ребенок, так распорядилась судьба.

– Я убью этого святошу, – вырвалось из уст Бориса.

– Делай что хочешь – у тебя своя голова на плечах, – сказала Лена, – я не стану биться в истерике и кричать навзрыд: «Не смей!» Делай как знаешь… Но будь уверен, мне безразлично, что произойдет с этим лжемонахом. Чему быть, того не миновать. Но лучше бы этому не быть, честно говоря. Мы с тобой, Боря, и так сделали столько ошибок! Одна сплошная ошибка. Я не хочу, чтобы ты снова влез из-за меня в какую-нибудь авантюру.

– Все из-за меня… – опустил голову Боря. – Лена, почему ты не сказала тогда? Я бы не допустил этого. Я виноват перед тобой. Как же мне искупить?.. – заплакал юноша.

– И твоя любовь ко мне – тоже ошибка. – Лена, казалось, говорила в пустоту. – В чем, интересно, ты виноват передо мной? В том, что потворствовал моим капризам, выжимая себя до капельки, в том, что позволял взбалмошной девчонке играть собой? Боря, пойми, ничего бы у нас с тобой не вышло. Я всегда смотрела на тебя с равнодушием. Ты твердил мне, что я красива… У красоты стеклянные глаза? Я говорю тебе правду и прошу усвоить ее раз и навсегда. Не страдай моими страданиями, не бросай уголь в топку моих иллюзий. Пусть догорит последний уголек, и я заживу наконец так, как предопределилось… Спокойно и без лишней суеты, уповая только на себя… А не на Господа, как учил отец. Он отвернулся от меня окончательно. С чего же мне верить в Него. – Она положила руки на живот. – Видимо, здесь мое предназначение, я буду воспитывать маленького. В этом смысла больше, чем в тысяче неосуществленных мечтаний.

– Ты рождена для другой жизни! Ты королева! Твою красоту рано или поздно судьба заточит в золотую оправу. Так будет, и я люблю тебя! – воскликнул Борис, утирая слезы.

– Опять ты за свое, – вздохнула Лена. – Все в этом мире уже расписано и расчерчено. Каждому свое. И я не стану тянуться за звездами в небе, мне их не достать. Я больше не желаю. Каждый станет тем, кем уготовано стать. А ты увлекся игрой на моем самолюбии. Я себя уже не люблю, я себя презираю. И мне тяжело с тобой общаться. Давай мы больше не будем этого делать. Прости меня за все… – Лена медленно удалялась от застывшего каменным истуканом Бориса.

Он поднял глаза. Лена отвергла его любовь. Ее красивые ноги неумолимо отсчитывали метры, отдаляя ее навсегда. За ней было последнее слово…

«Я сдался, проиграл, потерял самое дорогое… – По телу промчался озноб. – Не может быть!»

Он выпалил с горечью, и вопль отчаяния догнал Елену:

– Ты будешь королевой! Я сделаю тебя королевой!

* * *

Симеон, изрядно покружив по городу на общественном транспорте, добрался до желанной окраины. Но как только он вышел из автобуса, на остановке его сковала нерешительность. В автобусе он мало-мальски знал, куда ехать, но теперь абсолютно не ведал, куда идти. В неосвещенном уличными фонарями квартале Фрайхауса было жутко темно и невероятно страшно.

«И настолько ли желанна эта окраина, чтобы не взять сейчас и бросить все к чертям собачьим? Может, действительно вернуться, чем искать приключений в этом вонючем районе гангстеров и эмигрантов в этих неудобных дьявольских джинсах и свитере не по размеру?»

И все же Симеон зашагал навстречу опасности в паре со своим страхом, полагая, что у него нет выхода, что все равно никто за него не решит его проблем. А перепоручать такое дело – рыть самому себе могилу. Да и не доверил бы он свою тайну никому.

В слабом бликующем свете от единственной уцелевшей от рогаток детворы лампы под козырьком обшарпанного подъезда Симеон разобрал надпись. На табличке, небрежно прибитой к стене, неровными буквами был написан адрес: «Крамергассе, 8». Улица была пустынной и захламленной мусором. Из угла в угол, от одного дома к другому вольготно шныряли крысы.

Симеон застыл на перепутье. Вряд ли кого он отыщет в этом закоулке. Он обреченно вздохнул и посмотрел в сторону автобусной остановки. Выходит, он заблуждался, посчитав, что в квартале эмигрантов без труда сможет встретить отчаянных парней, готовых за приличное вознаграждение осуществить его план.

Но тут из закоулка шмыгнули две тени. Симеон насторожился и прижался к стене… «Какой я тупица, – раскаивался в собственной опрометчивости Симеон. – Интересно, как я себе это представлял. Да они скорее меня самого прикончат, чем станут выслушивать байки о каком-то вознаграждении».

Тени остановились на тротуаре с противоположной стороны улицы и стали о чем-то переговариваться.

«Заметили!» – сжался, словно бальзаковская шагрень, ошалевший от ужаса Симеон, и в данную секунду никто не убедил бы епископа, что тот оказался на этих задворках именно для того, чтобы встретиться с готовыми на все ребятами.

– Эй, ты чего там стену подпираешь! – вопрос, заданный хриплым прокуренным басом, застрял в ушах епископа. Чудовищный акцент выдавал славянское происхождение темных личностей. Сербы или русские… Он не ответил, и злодеям это не понравилось. – Чего воды в рот набрал?

– Да нет, ребята… Я… просто заблудился, – задребезжал голос Симеона.

Тени подошли. Опасения Симеона были не напрасными. Перед ним стояли настоящие головорезы. Как раз такими он и представлял уголовников. «Сейчас они воткнут в меня нож», – посетила епископа обоснованная тревога. Он еле сдержался, чтобы не закричать: «Караул!»

– Чудило! Ты не заблудился, – сказал один из уголовников на русском. – Ты запутался в своей козлиной бороде. Ты что, хиппи? А ты знаешь, что мы с моим братаном поклялись до конца дней своих истреблять хиппанов. А?

От удовольствия, связанного с тем, что жертва легко поддается запугиванию, уголовник вошел в раж. Он сгорбился и вытянул шею, приняв более угрожающий вид. И тон его голоса становился еще ниже, спускаясь в самый ад:

– Ты, дядя, никак в штаны наложил? Ты чего, хочешь, чтоб я в твоих газах задохнулся? Заткни свою задницу, или ты ею дышишь?!

– Ребята, ребята… Господи, помилуй… Я не хиппи. Что вы?! Я священнослужитель. Прошу вас, я тоже русский. Как мне повезло, что встретил в этой кромешной тьме соплеменников! Я как раз хотел встретить таких ребят, как вы…

– Надеюсь, что это тебя не растрогало, святоша. Если ты хотел встретить таких, как мы, то почему до сих пор не вывернул карманы? А ты, Кабан, спрашивал, за какие шиши будем гудеть сегодня, – улыбнулся Седой, посмотрев на своего приятеля. – На ловца и зверь бежит. Ну, – цыкнул он на бородатого незнакомца, – поторапливайся, или тебе помочь? С нуждающимися надо делиться.

– Ребята… ради бога… Я отдам все, что у меня есть. Вот, пожалуйста, это мой кошелек. Я дам вам больше, если вы меня выслушаете. Пусть это будет авансом. Я хочу просить вас об одной услуге.

Уголовники переглянулись. Кошелек забрал Седой и, вынув содержимое, не забыл незаметно для Кабана засунуть половину денег себе в карман.

– Негусто, – фыркнул он. – Святоша, моему приятелю не терпится выщипать волосины из твоей бородки. Ты был недостаточно щедр, чтобы лишить его такого наслаждения. Придется тебе потерпеть. Правда, я все же могу уговорить его сдержать себя, если в твоих джинсах найдется еще пара сотен.

– Клянусь, у меня больше ничего нет. Я прошу вас… во имя Господа! Будьте милосердны, – глотая слова, умолял Симеон. – Я дам вам больше. Гораздо больше. Только выслушайте меня… У меня к вам деловое предложение…

– Кажется, святоша с приветом, – тихо шепнул Кабан на ухо Седому, – от него толку не будет. Чего еще надо? Бабки вытрусили, пора валить.

– Угу, – кивнул Седой, напоследок рявкнув Симеону: – Ну, козлиная твоя борода, тебе повезло, моему приятелю срочно понадобилось выжать пенис в ватерклозете. Он очень спешит. Так что мы тебя покидаем. Оставляем твою бороду в целости и сохранности в память о нашей неожиданной, но очень приятной встрече. – Грабители развернулись и пошли прочь.

– Я дам вам десять тысяч шиллингов! – крикнул им в спину Симеон, и они остановились.

– Придется взять его с собой в «Барракуду», – тихо произнес Седой и, обернувшись к Симеону, поманил его рукой: – Пойдешь с нами в бар, там и потолкуем. Только запомни – я никогда никого не пою на халяву. Сегодня ты пьешь пиво за мой счет, святоша, а я занимаю только с процентами. Ну что, идешь или ты пошутил про десять кусков?

– Конечно, нет, ребята, вы получите эти деньги, как только исполните одно дельце, – лепетал по дороге к автобану Симеон.

Когда они спустились в бар «Барракуда» и уселись за столиком, Седой буркнул:

– Выкладывай! Что там у тебя?

* * *

Боря стоял перед калиткой, ведущей в собор. Он пришел сюда без всякого плана в слепой надежде на вендетту. Мысли путались в голове, мешая найти правильный способ для справедливого возмездия. Где-то совсем близко эта подлая мразь, прикинувшаяся Божьим человеком. Боря никогда не видел Симеона, но тот образ, что он представлял, был малоприятен.

«Заставить этого гада выложить кругленькую сумму, перед тем как подпортить ему физиономию? – сверкнула меркантильная мысль. – Или просто убить? Мне терять нечего! – отозвался гнев. – Хотя… Не убивать же его, в самом деле. Или взаправду прибить эту суку?.. Нет, пусть сперва заплатит за нанесенное лично мне моральное оскорбление… – одолевала безприбыльную агрессию возбужденная алчность. – Это ему я обязан тем, что единственный человек, которого я люблю, даже не хочет со мной разговаривать. Этот ублюдок сорвал сладкую пенку с моих трудов. Настала пора рассчитываться… Я откушу ему нос… Лена, конечно, не одобрит подобные действия с моей стороны, но не сидеть же мне после всего этого в своей каморке! Чего мне ждать? Сейчас я ему устрою фейерверк. Пусть это глупо. Но я таков. Будь что будет!»

Боря дернулся к калитке, но, не успев ее открыть, был слегка ошарашен. В арке собора показались две знакомые фигуры. Он сразу узнал своих дружков – Седого и Кабана. Любопытно было узнать, какими судьбами ярых безбожников занесло в храм? На них это не похоже. Подобного рода заведения по их понятиям не могли соперничать с баром «Барракуда». Седой с Кабаном, заприметив приближающегося Бориса, тоже были удивлены, приятели зашагали друг к другу и, обменявшись рукопожатиями, обнялись.

– Давненько мы тебя не видели, – расплывшись в улыбке, вымолвил Седой.

Борису бросилось в глаза, что выражение лица его приятеля несколько изменилось после их последней встречи. Дерганый в манерах Седой напустил на себя важность и держался с несвойственным ему достоинством. Борис отметил про себя, что его приятели сменили и одежду, в таких костюмчиках не стыдно было щеголять даже центре, на улице Грабен или на площади Карлсплац, взяв под ручку элегантную фрау.

– Вижу, ваши дела от этого не пострадали, а мои советы пошли впрок. – Борис ждал, когда они сами развяжут языки, боясь спугнуть откровенность прямым вопросом. – Выглядите на миллион, а такой вид, конечно, обязывает посещать церковь. Грехи замаливаете…

Кабан засмеялся бы от шутки Бориса взахлеб, если бы Седой не метнул в него искры своих прищуренных глаз. В отличие от Седого Кабана так и распирало повыставляться перед Борисом, похвастать о новом прибыльном дельце. Бдительное око Седого его остановило, но Боря знал Кабана и был уверен, что это не надолго.

Кабан еле сдерживал себя, он тужился, будто изнутри давили десятки атмосфер. В данный момент для него самой большой мукой было молчать о том, чем он больше всего хотел поделиться.

Борис хотел сказать Кабану: «Чего ты себя насилуешь? Рассказывай…», но произнес:

– Ну, признавайтесь, братаны. Забыли наше излюбленное местечко «Барракуду»… Нашли себе более пристойное заведение?

– Как раз в «Барракуду» и направляемся. Может, пойдем вместе? – Это было не совсем то, что хотел сказать Кабан, но произнесенных слов ему хватило, чтобы почувствовать некоторое облегчение, выбросив мертвый груз с борта теряющего высоту воздушного шара. Седой думал об одном: как бы не вызвать никаких подозрений у Бориса. Его глаза наполнились гневом, но Кабан не умел читать по глазам, тем более по глазам Седого. К тому же Кабан не видел причин держать в секрете от Бориса информацию о сделке, заключенной с епископом.

Седой напрягся, проникнутый тревогой, что Кабан вот-вот проболтается. И тогда плакали их денежки: «Безмозглый тупица, когда он заткнется? – Седого переполняла ненависть. Он скрипел зубами. – Идиот, допрыгаешься, что Боря сядет на хвост».

На миг он представил, что деньги, полученные у Симеона, придется делить на троих, и ужаснулся от этой мысли. Во внутреннем кармане пиджака лежал аванс. Симеон выложил четыре куска наличными и даст еще шесть только за то, чтобы ему притащили карапуза, который скоро вылупится на свет. Всего и делов-то. Какого лешего нужен этот шустрый Боря? Кабан никак не может забыть, что Боря всунул ему пару кусков на халяву… За все время. Дебил. Тут такие бабки… За раз! Не выйдет! Лучше бы этого идиота не было, сам бы справился, а вдруг Боря и вправду согласится идти с ними?! Кабан вот-вот все выложит!

– Кабан, ты забыл, нам надо еще заглянуть в одно место, – нашелся Седой. Надо было скорее уводить подельника, пока он не ляпнул еще чего-нибудь. – Боря, ты уж прости. Приходи ближе к вечеру в «Барракуду», есть что рассказать. – А про себя подумал: «Как бы не так, держи карман шире». – Сколько уже не виделись. Забывать друзей стал. Прости, нам с Кабаном срочно надо в одно место. Кабан, пошли, опаздываем…

– Куда? – уставился на Седого Кабан.

– На кудыкину гору, дурья башка! – не выдержав, Седой потащил его за руку. – Совсем память отшибло. – Седой толкал Кабана к калитке и косил взглядом на Бориса, силясь улыбаться. – Ты, Борь, не обижайся, увидимся вечерком в «Барракуде». Ну, бывай. Пока. – Наконец он вытолкнул тушу Кабана за пределы собора.

Борис смотрел на своих удаляющихся приятелей, недоумевая, их поведение показалось ему очень странным.

Седой тянул Кабана за руку, когда они шли по улице, словно несмышленого дитя-акселерата, ничуть не сомневаясь, что с умственными способностями Кабана дела обстоят именно так. Скоро Кабану это надоело, и он дернул руку.

– Что за кипеж мимо темы? Чего ты подорвался как угорелый? – сердито прошипел он.

– Я тебе удивляюсь, – нервно завопил Седой. – Кто тебя за язык тянет? Или у тебя язык сам по себе такой, что им впору брови расчесывать?! Боря – садовник той самой церкви, где нам предстоит поработать… – Сказав это, Седой восхитился собственной смекалке, ведь он сам только что вспомнил об этом.

– Точно, – щелкнул челюстью Кабан, вытаращив глаза. Немного постояв с отвисшей челюстью, он выпалил: – Так это же, наоборот, как нельзя лучше! С его помощью все будет гораздо проще.

– Ах, вон оно как… – Седой был вне себя от ярости. Он бы ударил Кабана со всего размаху, если бы на секунду забыл, что его удар Кабану – все равно что нежный поцелуй. – Да ты никак просто хочешь поделиться выручкой? А ты не подумал, что твой Боря, узнав обо всем, поставит крест на предприятии. Держи язык за зубами, если не хочешь загубить дело. Ты ручаешься за него? Этот тип опасен. Стоит нам проболтаться – он подберет все дельце под себя и заграбастает наши десять кусков. А ты бренчишь, как балалайка. Святоша с Борей вкупе работают. Этот шустрец свое не упустит. А нас на надежность проверяли. Дурачина ты, Кабан, такими деньгами за здрасьте не сорят. Кретин…

– Ну чего ты, Седой, я все понял, – извинялся великовозрастный детина. Теперь он был более чем убежден, что Борис с Симеоном заодно и что их проверяли на болтливость. Теперь он был благодарен партнеру, что тот не позволил ему наговорить лишнего. – Седой, братишка, ну все ж нормально, пошли, пропустим по соточке водки, – примирительно предложил Кабан, – за мой счет.

– Черт с тобой, – обрадовался Седой. Доля Кабана все еще была у него. А значит, покупать водку и закуску будет он. Когда Кабан спросит, сколько он заплатил, можно будет накинуть сотню-другую. Седой уже давно привык обманывать своего дружка-напарника.

* * *

Тем временем Борис уже вошел в собор и не увидел там ни одного верующего. Лишь согнутый временем и лакейской сущностью служка-дьякон крутился с потухшим кадилом возле иконостаса. Боря подошел к нему и без всяких приветствий угрожающим тоном спросил:

– Отец, эти двое, которые только что вышли отсюда, что они здесь делали? – Борис был в большом возбуждении, предвкушая встречу с Симеоном. У него чесались руки, и сейчас в порядке вещей он мог зашибить попутно и этого кривого дяденьку неопределенного возраста, посмей тот не ответить.

Служитель на удивление тотчас ответил елейным голосом:

– Они приходили к владыке… – Борис уловил сверкнувшие огни во взгляде сгорбленного служителя.

– Отец, не знаешь, зачем они к нему приходили? – смягчив голос, спросил Борис.

– Нет, не знаю.

Борис проткнул его своим взглядом. Глазки дьякона забегали, немного помедлив, он добавил:

– Они беседовали за закрытыми дверьми в келье батюшки. А, собственно, кто вы такой?

– Ну надо же, – присвистнул Борис, – беседовали за закрытыми дверьми! Где келья этой гниды?! Я щас с ним тоже беседовать буду!

Прислужник вздрогнул.

– Не хочешь показывать?! Думаешь, я сам не найду… – Борис бегло огляделся и сразу наткнулся на дверной проем, занавешенный шторой с золотистой бахромой. Он посмотрел на прислужника. – Там?

– Кто вы такой? Что вам здесь нужно? – растерялся прислужник. От страха он согнулся еще и в коленях. Боря подумал, что вытянуть из дьякона еще что-нибудь будет весьма проблематично. И он решил действовать сам.

Он нырнул в проем и зашагал в глубь темного коридора, ни на йоту не сомневаясь в том, что Симеон где-то поблизости.

Сзади него заколыхалась шторка. Прислужник замялся в нерешительности – следовать или нет за незваным визитером. Помедлив немного, он все же отодвинул шторку. Прислужник боялся, но влекомый чувством необъяснимого долга все же пошел. По-над стеночкой, бочком, очень медленно, но пошел следом за Борисом, который уже стоял перед массивной деревянной дверью.

Не церемонясь, Борис ткнул ее ногой, и дверь со скрипом отворилась. Епископ был на месте. Уткнувшись в крохотное зеркальце, прибитое над умывальником, Симеон любовался результатом собственных стараний. Никому не доверял епископ подстригать свои твердые, торчащие невпопад усики и густую черную бородку с чуть заметными белыми островками. Симеон щелкал ножничками самолично и каждый раз оставался доволен произведением ловких рук. Вот и сейчас он с удовольствием рассматривал себя в зеркальце, делая последние штрихи маникюрными ножничками. Он подрезал пару ускользнувших от стрижки длинных волосиков, а когда решил, что полностью навел марафет, аккуратно уложил ножнички на полку рядом с мылом и зубной щеткой.

Симеон не услышал, как скрипнула дверь, обычно он целиком отрешался от окружающего, поглощенный своим любимым занятием. И вот теперь, когда он закончил, выдалась секунда обратить внимание на вошедшего незнакомца. Эта самая секунда ввергла Симеона в шок, он испугался. Однако незнакомец не преследовал цели напугать батюшку только своим видом. Он принялся вольготно расхаживать по келье, не очень задумываясь, о чем толковать с монахом, уж Боря-то знал, что это за монах.

– А ты, я гляжу, мне коллега, – задорно начал Борис, – хорошо ножничками орудуешь. Прямо как цирюльник настоящий. Чего бы тебе, батюшка, в парикмахеры не переквалифицироваться? Профессия достойная. Или, к примеру, в садовники, будешь газончики подстригать да кустики облагораживать, а?! Ведь в священнослужителях тебе быть нельзя.

Симеон ничего не понял. Если в этих словах был заложен какой-то потаенный смысл, то Симеону он был недоступен уже только по одной причине… В последнее время он имел дело с уголовниками, а когда общался с ними, то следил только за собственной речью, ибо они цеплялись за каждое неосторожно пророненное слово. Симеон и теперь почти не вникал в суть произнесенного собеседником.

По виду незнакомец был из той самой породы, что и только что вышедшие от него двое русских эмигрантов. Но кто он был на самом деле? Симеон рылся в своем изощренном уме: «А не резидент ли это? В Москве, конечно, уже получили мое донесение. Да нет. Нет… Эти вымогатели затеяли свою игру. Они не собираются исполнять мой заказ. Эти авантюристы решили обобрать меня с помощью шантажа и подослали своего дружка… Поделом мне. Остолоп. Доверился уголовникам. Настала расплата за глупость».

Симеон отчетливо увидел перед глазами набранный жирными буквами заголовок в вечерней газете: «Русский епископ крадет собственного ребенка». Эти газетчики обязательно придумают что-то в этом роде. Интересно, сколько затребуют эти сволочи?

Епископ осунулся, он сам себе казался жалким, а Борис продолжал в том же духе:

– Ну, что скажешь, Симеончик, замарал ведь рясу, али бес попутал? Какого хрена, змей ты ядовитый, рясу на себя накинул да колпак на голову водрузил? Какой талант в себе погубил! Ты же прирожденный парикмахер. Надо же, не каждый отважится сам себя кромсать, а?! Я знаю планы твои юродивые. Ты небось хочешь на соборе вывеску прибить красными буквами: «Парикмахерская». – Боря измывался как мог.

Симеон молчал, втянув шею в плечи. Слова незнакомца обозначали для него не что иное, как раскатистый гром, за которым неотвратимо последует молния. Вот в этой молнии главная опасность, и Симеон напрягся в ожидании, когда она сверкнет. «Это черная полоса в жизни», – промелькнула грозная мысль. Он даже вспомнил, как пару часов назад в саду перебежала дорогу черная кошка. Это был знак. Нечистая сила. Именно так подумал епископ, а ведь сам любил говаривать: «Как только начинается суеверие, заканчивается истинная вера в Бога». Но когда Симеон говорил эту фразу, он не был загнан в угол. А теперь, похоже, его осталось только утрамбовать в этом углу. Как только епископ стал прикидывать, хватит ли ему наличных, чтобы расплатиться с вымогателем, Боря неожиданно спросил:

– Батюшка, ответь мне, любопытному, какую проблему ты только что решал с двумя ребятами с нефешенебельного района Фрайхаус? Что тебя с ними связывает?

Вопрос удивил Симеона. Он полагал, что незваный визитер владел информацией и явился как раз поэтому. Чтобы требовать выкуп за молчание. Странно… Незнакомец мог бы уже назвать сумму, епископ рассчитывал поторговаться. Однако чего уж юлить? Пожалуй, стоит прощупать. Чем черт не шутит, может, этот человек не бандит, а полицейский. Только бы не журналист и, не приведи господь, гэбэшник из посольства.

– А то вы не знаете? – осторожно проговорил Симеон. Боря не знал и потому врезал со всего размаху Симеону под левый глаз. Тот плюхнулся на пол и застонал от боли.

Но Боря хотел знать, он спросил еще раз:

– Ты мне не ответил. Что тебя связывает с этими ребятами? – Любопытство пересилило. Подумаешь, деньги… Этот урод заплатит так или иначе за все, но что здесь делали Седой с Кабаном?

Удар в глаз подействовал на Симеона, подобно детонатору. Голову разрывной пулей пробила очередная комбинация логических ходов. Симеона перемкнуло, он теперь почти не сомневался, что незнакомец был… резидентом. Будь он сообщником этих двух уголовников, Симеон заметил бы в вопросе притворство. Незнакомец же спрашивал с неподдельным любопытством и бил изо всей силы. Нет, это не вымогатель, это точно гэбэшник. Симеон определился с линией поведения и, вставая с карачек, затараторил пространное алиби, которое всегда держал наготове:

– Эти двое… Это прихвостни нью-йоркского Анастасия. Они приходили вербовать. Я уже докладывал в вышестоящие… меня шантажируют. Они пытаются наложить лапу на наши приходы, хотят облить грязью нашу конфессию. Настоящая травля. – Симеон захлебывался в рыданиях. – Они… Клевета… Шантаж! Хотят приклеить мне ярлык развратника и греховодника. Эти люди не остановятся ни перед чем, запустили утку о том, что дочь подчиненного мне протоиерея беременна от меня, и теперь шантажируют, надеясь завербовать. Протоиерей Родионов – агент митрополита Анастасия. Он помогает этим негодяям меня травить и шантажировать. Это все за то, что я верой и правдой, товарищ майор, всюду измена, а я верой и правдой…

Напрасно надеялся Симеон, что, сидя на четвереньках, обезопасит себя от тумаков. Второй удар последовал как незамедлительная реакция на столь экстравагантное обращение «товарищ майор», правда, пришелся он по скуле. Нельзя сказать, что Боря обиделся, удар больше был самообороной, чего доброго, подползающий все ближе и ближе Симеон мог его как минимум укусить. Такой вывод Борис сделал неспроста, а после того, как выслушал всю эту чушь. Он посчитал, что епископ свихнулся. Во всяком случае, пена у рта присутствовала, и продолжать беседу с ним теперь было бессмысленно, тем более потому, что Симеон не собирался подниматься с пола.

Борис сплюнул и поспешил выйти. Он хлопнул дверью так сильно, что посыпалась штукатурка. Симеон недоумевал: неужто он ошибся и в этот раз? Он снова принял визитера не за того? Но кто же был этот человек? Его сейчас более всего заботил именно этот вопрос. Но чуть меньше, чем боль под глазом и в скуле. Относился бы епископ повнимательнее к подчиненному клиру и приходским мирянам, находилось бы у него время до низшего сословия и прислуги – не было бы нужды сочинять алиби и оправдываться перед садовником.

Подслушавший под дверью разговор прислужник перестал напрягать свою память. Он таки вспомнил, где видел Бориса. Ну, конечно же, этот парень работает садовником в приходе отца Александра. Зрительная память не подвела дьякона. На слух он тоже никогда не жаловался. Значит, это не простой садовник…

Выдался шанс уничтожить слугу дьявола. К тому же теперь он знает, к кому обратиться. Борис опешил, когда в темном коридоре кто-то вцепился в его рукав. Он разглядел в полумраке физиономию сгорбленного служки. Тот проникновенным шепотом, озираясь по сторонам, доверительно произнес:

– У меня для вас очень важная информация об этом вероотступнике. Вы должны убедиться воочию… Вы должны это увидеть.

Зрелище было не из приятных. «И этот туда же, наверное, тоже считает меня «товарищем майором», – подумал Борис. – Быстрее отсюда на свежий воздух!»

– Отлепись. – Борис с силой одернул руку и оттолкнул прислужника. Он несся по коридору быстрыми шагами и вскоре задвинул за собой бархатную шторку. Борис помчался к выходу с единственным желанием – увидеть солнце.

СССР. Москва

Начальник отдела ЦК партии по делам религий Кулич, склонившись над своим рабочим столом, уже третий раз перечитывал два машинописных листка и разглядывал приклеенную к ним вырезку из иностранной газеты. Он снова добрался до ее перевода и еще раз пробежал его глазами. Нахмурив брови, он дотянулся пальцем до кнопки вызова, а когда вошла секретарша, произнес:

– Соедините меня с Юрием Вадимовичем.

Полковник Антипин, начальник отдела КГБ, посчитал нужным явиться в ЦК лично, дело было деликатным.

– Прошу прощения, Михаил Иванович.

– Да заходи, Юра. Что думаешь по поводу донесения агента Пилипенко из Европы? Да ты присаживайся. – Мнение Антипина для Кулича значило многое, он полагался на холодную рассудительность полковника. Именно такие люди нужны в разведке – безотказные и бесстрастные, как отлаженный механизм. «Не то что я, – подумал Кулич, – этот робот и меня сдаст, сделай я что-то не так. В таких делах ответственность надо делить, вот и разделим ее на двоих».

Антипин протер очки и как по писаному изложил свои мысли:

– Ситуация щепетильная. У меня создается впечатление, что буржуазные бумагомаратели не врут. На агента Пилипенко и раньше поступали подобные сигналы. Возможно, мы ошиблись, когда сделали ставку на эту лошадку.

– Да, Юрий Вадимович, эта лошадка опорожнилась не с той стороны, где мы поставили горшок. Предлагаешь Пилипенко отозвать сейчас же и разобраться здесь? Или подождем, как пойдут события?

– Если в ЦК требуются наши рекомендации, то я готов немедленно изложить наши соображения. Нам видится, что активность грозит обернуться побочным эффектом. В случае если мы отзовем из Европы Пилипенко, будет явствовать, что мы признаем факт. Их пресса подхватит жареное и раздует шумиху вокруг «поразившего церковь Советов распутства». Наверняка они раструбят что-то в этом роде.

Другой вариант. Полная пассивность. Это если мы закроем глаза, будто ничего на самом деле не произошло. То есть что мы плевать хотели на комариные укусы враждебной пропаганды. Все оставить на своих местах. Сохранить статус-кво. Но не думаю, что в этом случае писаки отвяжутся. Вполне вероятно, набросятся с еще большим интересом и остервенением. Оставлять Пилипенко за границей не в наших интересах. Его там заклюют.

Есть третий вариант. Мне он кажется наиболее удачным. Действовать, но от обратного. Отозвать Пилипенко из Европы в СССР не в качестве осквернившего рясу, а вернуть его в страну как потерпевшего, подвергнутого нападкам бесчинствующих «зарубежников», которые не чураются даже таких грязных методов, изощряясь в своих попытках дискредитировать служителей церкви в Советском Союзе.

Бесспорно, в своем донесении Пилипенко себя выгораживает, но нельзя не отдать ему должное: для сохранения собственной шкуры он выбрал единственно верный ход. Такие кадры нам нужны, Михаил Иванович. Кстати, есть хорошая вакансия в Киеве. В политической благонадежности равных Пилипенко нет. А теперь, зная, что мы его помиловали, незаслуженно обласкали, он превратится в цепного пса, абсолютно ручного, и будет отрабатывать. В любую минуту мы спустим пса на идеологического противника. На Украине их хватает. Западенцев обрабатывает Рим, грекокатолики поднимают голову. Надо бы придавить их до конца. Центр кишит подпольем автокефалов, которых подкармливают из Канады. Полно катакомбников. Настолько ли важен моральный облик нашего агента? Это мы всегда сумеем замазать, главное – это его профессиональные качества.

– Пора потребовать от этих попов присылать нам шифрограммы. Вы обучите, Юрий Вадимович, а то строчат эти витиеватые донесения. Мало ли. Ведь бумажки имеют привычки теряться по дороге. – Кулич уже более или менее знал, каким будет решение по Пилипенко, поэтому позволил себе безобидное отступление. Но он все же смутно представлял, как именно будет выглядеть решение. А посему задал вопрос: – Предлагаешь перевести Пилипенко с повышением?

– Да, – не задумываясь, ответил Антипин. – Только таким образом мы должны реагировать на выпады буржуазной пропаганды и продажной прессы. Налицо борьба двух идеологий. Пилипенко нам здесь пригодится. К тому же в нашем послужном списке появится очередное разоблачение американского шпиона протоиерея Родионова. Нужно держать в страхе церковных клириков.

– Хорошо. – Кулич ударил ладошками о стол. – Вызывайте Пилипенко, Юрий Вадимович, и подготовьте подробный рапорт с обоснованием.

– Займусь этим сегодня же.

* * *

Все сроки вышли. Лена вот-вот должна была родить. Боря в эти дни чувствовал себя скверно. Как только Лена родит, она будет еще дальше от него. Не давала покоя тревога: «Теперь между нами будет этот ребенок… Отпрыск Симеона».

Ждать пришлось недолго. Это была шутка природы! На свет появилась двойня! Два симпатичных карапуза – мальчик и девочка… Курьез случился, когда Борис отправился забирать Лену с грудными детьми из роддома. Перед этим Борис долго думал, стоит ли ему вообще идти, но так как наверняка знал, что настоящий отец встречать Леночку не будет, махнул рукой на предрассудки и захватил с собою огромный букет гладиолусов.

В роддоме шикарный букет оказался в руках у Леночки, а Борису всучили двух малышей, укутанных в пеленки. Он держал в руках два маленьких свертка, из которых торчали крохотные розовые головки, слепые и сморщенные.

До рождения ребенка Борис возненавидел его разумом. Так вышло, что родились двойнята, и ненависть Бориса могла бы удвоиться. Но взяла верх жизнь, а не арифметика. Он бережно нес к такси двух беззащитных человечков, кожица которых была тонка, словно пленочка на дольках мандарина. В них не текла его кровь, но струилась кровь его любимой. Разум испытывал горечь, но сердце искренне радовалось, душа смеялась, а ненависти не было вовсе.

Малыши были такие славные и смешные. Когда медсестра, приняв его за отца, произнесла принятое в подобных случаях «Вылитый папа!», Боря усомнился, как это она умудрилась это разглядеть. Он попросил уточнить, какой именно. Медсестра ответила не задумываясь: «Оба!» Борис невольно улыбнулся. Глядя на него, улыбнулась и Леночка. Было видно, как она ослабла и похудела во время родов, но от этого не стала менее красивой. Боря любил на нее смотреть, когда она была в хорошем настроении. Он хотел обнять ее, но руки были заняты. Он думал: быть может, еще не все потеряно. Подумаешь, двое детей, разве это меняет дело…

В суете пронесся день. Наступил следующий. Боря притащил люльки, приобретенные по дешевке. Лена собиралась кормить малышей. Она попросила Бориса выйти или хотя бы отвернуться. Какие вопросы, конечно. Он подошел к окну и машинально окинул взором еще не обработанные секатором ряды кустарников в саду. Взгляд не обошел стороной две подвижные точки, передвигающиеся с приличной скоростью по газонам в направлении кирпичной пристройки. Борис не поверил своим глазам…

«С чем пожаловали эти урки-диверсанты?» – Он не упустил возможности лишний раз ухмыльнуться про себя. Эти двое, что приближались перебежками от дерева к дереву, были его давними знакомыми. Седой и Кабан. Однако Борис тут же одернул себя. В памяти промелькнула недавняя встреча возле собора, их странное поведение там и несуразная чушь, которую наплел ему епископ.

«О чем они могли беседовать с Симеоном? Что им здесь надо? Раньше не наблюдал за ними такого бешеного энтузиазма. Прыгают, как кузнечики. Будем надеяться, хоть сегодня все прояснится. – Борис задумался. – Надо подготовиться к встрече старых дружков. Угадать, чем она закончится, я не берусь». Он обернулся к Лене. Она переполошилась:

– Ну, Боря, я же просила не смотреть.

– Лена, срочно бери детей, – нахмурив брови, произнес Борис. – Придется тебе вылазить отсюда через окно. Прошу тебя, не задавай никаких вопросов. Я тебе все потом объясню. Закроешься на застекленной веранде и никаких звуков. Не открывай никому, кроме меня. Все, скорей. Я говорю, скорей. Нет времени объяснять.

Лена не могла понять, что случилось… И Борис не потрудился сказать. Но по тому, как Боря то и дело выглядывал в окно из-за шторки, она поняла, что им грозит какая-то опасность. Она, крепко прижав малышей, бросилась к окну в дальней комнате. Борис закрыл за ней дверь. Спустя секунду раздался стук.

Борис не спеша поставил кресло напротив входной двери, сел в него и задиристо гаркнул:

– Дерните за веревочку, дверца и откроется!

В комнату ворвался Седой, за ним вошел Кабан, как всегда, с отвисшей челюстью.

– Ба, знакомые все лица! – шутливо съязвил Борис. – Какая неожиданная встреча!.. Седой, а почему у тебя такие большие зубы? Ты ищешь Красную Шапочку и ее бабулю, не так ли? С великим прискорбием извещаю тебя, советское правительство отправило их на урановые рудники за измену Родине. Так что ничем помочь не могу. Если же тебе понадобился лесоруб, то я к твоим услугам. Или ты сам хочешь на лесоповал в карельские леса?

– Ты в своем репертуаре, – у Седого задергался левый глаз. – Сказочник, где девочка и ее сиськогрыз?

– Ах, вот каким ветром тебя занесло. Я-то думал, пришел навестить старого приятеля, а ты, оказывается, весь в делах. То-то, я смотрю, в люди вы стали выбиваться. Я вам теперь, конечно, не ровня. Мне теперь и нагрубить можно.

Упрек Бориса подействовал только на Кабана, Седой со злостью прошептал:

– Уйди с дороги, не мешай. Мы пришли за младенцем и без него не уйдем.

И тут голос подал Кабан:

– Седой, а ты говорил, что Боря все знает…

– Прихлопни варежку, дебил, – сорвался Седой. Борису только того и надо было. Теперь он наверняка знал, что привело их сюда. Обнаружилась и брешь в гоп-стоп-конторе из двух человек. Наверное, а впрочем, как обычно, Седой не так, как надо, растолковал Кабану его задачу, обстоятельства дела и сопутствующие детали. Кабану нужно было не толковать, а разжевывать, а лучше внушать. Тут Седой дал промашку. И эту пробоину в отсеке Борису оставалось лишь расковырять.

– Нет, Кабан, брателло, я не в курсе ваших дел, – нарочито ласково обращаясь к Кабану, заговорил Борис. – Я могу лишь догадываться. Предполагаю, этот козел в колпаке с крестом хорошо вам башляет за то, чтобы, используя вас, отнять у матери ее дитя, или, как выразился бы Седой, оттянуть сиськогрыза от кормушки?

– Тебе не к лицу телячьи нежности! – вставил Седой, но Боря продолжал, он взвешивал каждое слово:

– Итак, друзья мои. Что я имею вам сообщить? Сколько бы ни башлял вам колпак с крестом, он должен вам в два раза больше, ибо вам предстоит приволочь Симеону двойнят… Вижу удивление на ваших лицах, я не оговорился. Ваш заказчик, который печется о своей заляпанной репутации монаха, будет вдвойне благодарен вам, если вы притащите ему обе улики – малыша и малышку. Они одинаково ценны для него. И, наконец, самое главное, что я собирался вам предложить. Есть возможность получить от Симеона тройную таксу… Но это в случае, если вы вообще никого ему не притащите. Каждый из вас получит столько, сколько Симеон гарантировал вам обоим по контракту. Для этого необходимо все предоставить мне, я не обману ваших надежд… Я никогда вас не подводил, ведь так? Рассчитаюсь с вами в течение трех дней.

Глядя на все со стороны, можно было предположить, что Кабан, это создание с открытым ртом, переваривал все сказанное без малейшего проблеска мысли. Но тут он неожиданно быстро завершил мыслительный процесс и, хлопнув челюстью, буркнул:

– Дело говорит. Мы с попом не договаривались на двойнят, а?! Седой?

Седой по-своему понял, к чему клонит Борис. Он повел себя иначе – вытащил из кармана финку. Бряцнула кнопка… Седой пошел на Бориса лезвием вперед, выпучив глаза и приговаривая:

– Ты, падло, меня за фраера держишь. Думаешь, я, как этот дебил, поверю в твои сказки? Расскажи это прохожему, на себя похожему! Говори, где двойнята, говори, а то перо в пузо, сука! – заорал Седой, как сумасшедший.

Кульминация произошла до того, как Седой успел докричать. Кабан огрел его сзади своим пудовым кулаком. Когда Седой очнулся, а это произошло не совсем скоро, то не поверил, что это был всего лишь не оснащенный никаким тяжелым предметом кулак, но потом согласился, ведь это был кулак Кабана. А Боря был доволен. Сработало. Недаром он считал, что немножко разбирается в людях.

* * *

А ведь слово надо было сдержать. Сказать всегда легко. Три дня. Борис сам выбрал срок. Выпотрошить Симеона было делом чести. Епископу не удастся свалять дурака, и в этот раз поп не сможет отмахнуться от неопровержимых фактов…

Постращать его оглаской и надавать как следует по морде? Борису не спалось, он ходил по саду и смотрел на звездное небо. Он раздумывал над предстоящей операцией: «Если Симеон так дорожит своим местом, то выложит столько, сколько ему скажут. А вдруг нет?»

Червоточило сомнение. Вдруг включит дурика и снова станет нести бред, с пеной у рта доказывая, как все вокруг пытаются его вербовать, а он верой и правдой…

Да! Задача… Но это единственный выход достать деньги. По крайней мере, он отправится к Симеону не с одними эмоциями, как в прошлый раз. Есть компромат на бородатого. Есть свидетели, которых епископ едва не сделал соучастниками преступления. Правда, от Седого с Кабаном толку мало. Этот неоднородный тандем, как бывало, опять отсидится в роли сторонних наблюдателей. Хорошо, если так. Пассажиры они беспокойные и весьма тревожные.

Все придется сделать самому. А может, это к лучшему! Нужно, чтобы Симеон не усомнился в том, что его бывшие компаньоны по киднеппингу, которым он отвалил аванс, уполномочили его, Бориса, говорить от их имени.

Прошлый визит к Симеону был продиктован соблазном начистить владыке физиономию. Теперь нужно было вести себя иначе, расчетливо и спокойно. «Ну, если эта гнида будет все отрицать, я не сдержусь, – думал Борис. – Ладно, утро вечера мудренее. Тянуть больше нельзя, завтра же отправлюсь в гости к Симеону».

Хотелось спать. Одолела зевота. Борис почти все обдумал, утром надо быть свежим и бодрым. А потому – отбой. Он пошел в свою садовничью лачугу, репетируя на ходу и бормоча себе под нос возможные фрагменты завтрашней беседы с Симеоном. Этот разговор с самим собой перебил скрип калитки. Борис увидел вошедшего на территорию прихода человека в странном одеянии. Поверх церковной рясы на нем была ветровка с капюшоном. Человек передвигался трусцой по аллейке. Разгребая ногами опавшие листья, Борис двинулся навстречу.

– Вы кого-то ищете? – крикнул он издалека. Заметив Бориса, человек направился к нему. Борис на всякий случай приготовился встретить незваного гостя хуком правой и уже сжал кулак и сгруппировался. Но когда человек приблизился, Борис разжал пальцы – перед ним стоял старый прислужник кафедрального собора, с которым Борису уже довелось познакомиться и который, по мнению садовника, был немножко не в своем уме.

Прислужник трясся от нетерпения что-то сказать, но, скорее всего, не знал, с чего начать. Его отечное лицо, казалось, застыло в обреченном вопле, на усеянном темными пятнами лбу проступили капельки пота, он кряхтел и учащенно дышал, не в силах вымолвить что-либо связное, это состояние продлилось недолго, прислужник, рассмотрев лицо Бориса, мгновенно оживился и на одном вдохе выпалил:

– Слава богу, хорошо, что я сразу вас нашел… Как же… Это… Как же это так? Как так могло случиться?

– В чем дело? – Борис пребывал в недоумении.

– Как вы могли допустить, чтобы епископ Симеон получил такой пост? За какие подвиги его повысили? – вопил прислужник, словно его задели за нерв, он задыхался от негодования.

«Похоже, этот чудак до сих пор уверен, что я агент КГБ, – подумал Борис, – но то, что он говорит, очень любопытно».

– Объясните все толком, без паники, – потребовал Борис, решив до поры до времени играть ту роль, в которой его хотят видеть.

– Как? Вы не знаете? Этот вероотступник празднует с утра свое назначение. А вы не знаете… – сбиваясь, бормотал прислужник. – Он пил шампанское, я своими глазами видел. Он плевать хотел на всех. Восторжествовала великая несправедливость. Тлетворное чрево подступило к сердцу патриархии. Синод пригрел змею на своей груди. Патриарх не знает… Надо срочно сообщить патриарху, кто скрывается за личиной благочестивца… – Дьякон, округлив глаза, произнес шепотом: – Приспешник ада. То, что писали про него здешние газеты, – все правда. Чистая правда. Но… – Он на секунду замолк, чтобы перевести дыхание. – Не вся правда. Товарищ майор, вы должны, вы можете остановить чудовищное надругательство над верой. Мы должны ниспровергнуть лживого епископа, обокравшего веру. Сейчас вы увидите его без маски. Пойдемте, я покажу вам такое, от чего волосы встанут дыбом!

Борису пришлось изменить свои планы. Обстоятельства сложились так, что разговор с Симеоном следовало перенести. То, что можно сделать сегодня, не стоит откладывать на завтра… Цепь, казалось бы, не связанных друг с другом событий вынуждала четко следовать этой пословице.

По дороге в кафедральный собор Борис, отбросив покрывало излишних комментариев и эпитетов, которыми прислужник плотно укутал суть происшедшего, смог вычленить главное. Из Москвы пришло уведомление патриарха о высочайшем назначении епископа Симеона с требованием прибыть немедленно в Киев для принятия должности в украинском экзархате. Прислужник брался показать Борису какую-то самую сокровенную тайну Симеона, в результате обнародования которой это назначение сорвется и епископа отлучат от церкви. Что именно имел в виду его добровольный информатор, Борис пока не знал, язык старика не поворачивался сказать об этом. Тем заманчивее была интрига. Что скрывает Симеон?

Спустя полчаса они подошли к собору. Боря не сразу сообразил, почему прислужник провел его мимо центрального входа. Когда они приблизились к невысокой часовне, что стояла с тыльной стороны собора, Боря заметил, как его проводник, который вызвался быть добровольцем в этом походе за секретом Симеона, начал пятиться назад и в итоге был уже за спиной Бориса.

– Ты хочешь сказать, что Симеон в этой часовне? – спросил Боря.

– На чердаке, – шепотом ответил дьякон. – Только по ступенькам старайтесь идти без скрипа. А то спугнете… Он с мальчиком из церковного хора, – прислужник перекрестился. Затем, понурив голову, он стал читать губами молитву. Он весь дрожал. Сегодня он перешел свой Рубикон, но не хватило духа на последние метры. Наверное, малодушие. Ему не доведется посмотреть в глаза Симеону, уличенному в срамном грехе. Из-за трусости он так долго молчал. «Господи, спаси душу мою грешную», – молил он Бога.

А Борис медленно поднимался по винтовой лестнице, пробираясь на цыпочках на чердак. Раза два он чуть не упал. В этой кромешной тьме ориентироваться приходилось вслепую. Перила сохранились лишь на половине пути…

Несмотря ни на что, Борис миновал лестницу почти без скрипа. Сквозь щель в проржавевшем люке пробивался свет. Борис резко отодвинул люк и просунул голову в верхнее помещение. Переполох не заставил себя ждать. В помещении сразу все загремело и забегало. Под аккомпанемент шума и грохота Борис влез на чердак. От увиденного его стошнило.

…Очумелый от ужаса епископ издал трубный звук, совершенно голый, он спрыгнул с кушетки в угол и, свернувшись калачиком, завопил:

– Не убивайте! Не убивайте! – Борис брезгливо посмотрел на этот уродливый животный комок, который и сам-то себя в эту минуту не считал человеком. На кушетке стоял в ночной рубахе маленький мальчик лет десяти с взъерошенным рыжим чубом. Его голубые глазки заволокло мутью, ротик вспух и расплылся кляксообразным красным пятном по всему лицу. Он пребывал в беспамятстве, разбитый и расклеенный, руки и ноги словно болтались на растянутых резинках, как у куклы. Мальчик громко рыдал, глаза и носик выпрыскивали реки слез и слизи.

– Прекрати сопеть, сказал! А ну, марш отсюда! Бегом! – повелительно произнес Борис. Мальчик, опасаясь, что дядя может передумать, рысью бросился к люку. Но возле люка он стал копошиться. Мальчик не решался спускаться, не веря, что его не тронут. – А ну, быстро отсюда! – подогнал Борис. – А с этим Аполлоном мне надо разобраться. – Мальчик перестал плакать. Дядя подтвердил, что отпускает его, значит, он не погонится следом.

Пацан шмыгнул в люк и был таков. Симеон еще крепче поджал колени. Он хныкал, как младенец. Сегодняшний день так прекрасно начинался. Такая весть пришла из Москвы. Он даже выпить себе позволил. И вот за долгие недели воздержания и ущемления себя во всем, за все эти переживания и мытарства он чуточку расслабился, осмелился последний раз «немножко согрешить». Когда еще доведется в Киеве, на новом месте. Мысленно он уже был там. Неужели все насмарку? Этот человек преследует его, чтобы убить. Борис заговорил. Симеон превратился в одно большое ухо.

– Ай да Симеон, ай да универсальная машина, ай да гнида! Что молчишь, язык в зубах застрял? Поздравить тебя пришел, как теперь тебя величать, Ваше блаженство?

– Не убивай… все отдам! Все, что хочешь, сделаю! Все деньги свои отдам, не убивай. – Вылупив глаза, Симеон снова принял свою излюбленную, как полагал Борис, позу. Он встал на четвереньки.

– Ты находишь возможным в такой ситуации со мной торговаться, мразь? – сказал Борис, но призадумался. А что, этот компромат куда выигрышнее всех остальных. Тут есть над чем поработать. – Дело пахнет скандалом, – прибавил он. – Интересно, какие песни будет исполнять церковный хор мальчиков-сирот из России в редакциях венских газет под натиском репортеров. Уверен, их не раз попросят на бис.

– Умоляю, не губи, я сделаю все, – бормотал сквозь крокодильи слезы епископ.

– Но ведь ты ничего не умеешь делать, да и я не работодатель. – Стараясь разговаривать с Симеоном спокойно, Борис не был уверен, что его рука сама, наперекор усилиям воли, не приложится к физиономии епископа. – В качестве сексуального маньяка ты можешь пригодиться разве что как пособие для студентов мединститута.

– Не убивай! – что было мочи заорал Симеон.

– Что, заклинило? – цыкнул Борис, скривив губы в омерзении. – Сука, выполнишь все мои условия, если не хочешь быть подвешенным за яйца.

– Все, все выполню, все сделаю, любые условия… Что, что надо сделать? – с облегчением затараторил епископ, будто только что заново родился. А оказывается, не все потеряно, раз этому человеку что-то от него нужно. Значит, его не убьют прямо сейчас. Симеон застыл в нетерпении услышать требования шантажиста.

– Завтра все узнаешь, – фыркнул сквозь зубы Борис. – А сейчас я иду проблеваться.

Борис уже собирался задвинуть за собой люк, но вдруг у него возникло ощущение, будто он что-то забыл. Борис вернулся, подошел к Симеону и от всей души, не жалея косточек, врезал ему в лоб. Симеон потерял сознание. Боря сказал «До завтра» и спустился вниз – к выходу. Его действительно тошнило.

* * *

Деньги сами плыли в руки. Но просто денег Борису было уже мало. Упустить такой шанс нельзя. Он дается один раз в жизни. Симеон, естественно, вывернет все карманы и отчалит в СССР, а там его не достать. Да и здесь грех медлить. Эта шельма раскопает малейшую возможность увернуться от возмездия. К тому же он наверняка уже сидит на чемоданах. Возьмет и уедет. Ищи ветра в поле. Борису не давала покоя одна сногсшибательная идея.

«Ограничиться деньгами? А не маловато ли для этого извращенца? А что, если… Это неимоверный риск, – по коже бежали мурашки. – Что, слабо устроить свою собственную жизнь, жизнь Лены и ее детишек». Раздумывать было некогда. Он пошел к епископу требовать выполнения условий, ввергших Симеона в такой ужас, который по мощи можно было сравнить лишь с тем состоянием, что постигло епископа во время ночного визита Бориса в часовню. Однако Симеон выполнил все, как и обещал…

Что касается денег. Сумма, запрошенная Борисом, превышала плату Седому и Кабану, которая причиталась этим жуликам за похищение новорожденного, не в три, как было условлено с ними, а в четыре раза. Она равнялась сорока тысячам шиллингов. У епископа не оказалось столько денег, поэтому часть из них, а не хватило пятнадцати тысяч, он выплатил иконами, списанными задним числом. Это доставило Борису особое удовольствие. Ведь роли теперь переменились.

Перед глазами стояла та злополучная икона святителя Николая, с которой все началось. Теперь Симеон был самым что ни на есть вором. Стоимость икон взялся определять сам Борис, на глаз. Рыская в загашниках кафедрального собора, Борис самолично выбирал иконы, которые, на его взгляд, подходили для расчета.

Его будоражил азарт и мало занимало место действа. Его «праведный гнев» никак не стыковался с той авантюрной игрой, что он затеял. Он сознательно отгонял от себя импульсы совести, не стесняясь вершить свой суд в доме молитвы, там, где воспевается имя Создателя и где живет память о Его любви. Он делал то, что казалось ему выгодным, уподобляясь изощренной местью своему врагу, на которого должна была обрушиться совсем иная кара.

Борис отобрал семь икон, сказав взопревшему Симеону, присутствовавшему на процедуре отбора: «Этого будет достаточно, чтобы покрыть недостачу в пятнадцать тысяч». Когда покончили с деньгами, Борис изложил очередные требования. Он сказал:

– Не тешь себя иллюзиями, что общаешься со мной в последний раз. Я намерен ехать в Киев вместе с тобой. Ты возьмешь с собой Елену Родионову и своих родных детишек.

Услышав это, Симеон забыл, как дышать, и поперхнулся собственной слюной. Ему вдруг подумалось, что спасительной соломинкой может стать здравый смысл его шантажиста. Глотая слова, епископ произнес:

– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу иметь детей и не могу взять их с собой. Это то, что никак не утаить. Это сразу бросится в глаза. Где они будут жить? И вы… Кем я вас представлю в Киеве…

– Буду жить с тобой, папаша, – перебил Борис. – И я буду рядом. Меня устроит какой-нибудь пост в управлении экзархата.

– Что?! – Растерянность сменилась безысходностью. Симеон понадеялся на другой довод. – Как я могу все это устроить, минуя КГБ? Вы же даже не кончали духовной семинарии. Я уже не говорю об академии. Да вы просто не справитесь. Абсурд.

– С тобой же справился, – Борис был непреклонен. – Препятствия, которые видишь ты, – твои проблемы. Детишки и Лена тебя тоже стеснять не будут. Никто и не подумает считать ее твоей сожительницей. Даже наоборот, стоит тебе объявить, что ты приютил, взял на воспитание двух сирот из детского дома и разделил свой кров с глубоко верующей женщиной, пожелавшей стать крестной матерью бедным детишкам, и Ваше блаженство предстанет эталоном христианского милосердия. Лена на глазах у честного народа примет у тебя своих же собственных детишек после того, как ты окунешь их в купель, и будет считаться крестной. Лучше ничего не придумать, чем омовение у всех на виду. Вряд ли кто сообразит, что вся эта церемония с крещением для отвода глаз. Ведь ты же артист, батюшка. Все сделаешь, как подобает.

– Вам не добиться этого! – испугавшись собственной смелости, воскликнул епископ.

– Тогда тебе не ехать в Киев, – жестко пресек его Борис. – Слушай внимательно… Тебе самому выгодно, чтобы я был рядом. Я ж с тебя пылинки буду смахивать. А если буду Шалтаем-Болтаем неприкаянным, мало ли что мне в голову взбредет в отношении тебя. Ты должен сделать так, чтобы не только ты, но и я был заинтересован в твоей незапятнанной репутации. Усек? Так что шевели мозгами. Ты же умный. Свяжи из всех своих извилин клубок, брось его перед собой, и он тебе нужную дорожку укажет…

Избавиться от напросившихся попутчиков Симеон не смог, хотя очень-очень хотел. Он ломал голову в поисках выхода вплоть до самого отъезда. Но мозговые потуги не помогли ему пересечь границу налегке. Судьбу не обманешь. Нагрузка в четыре человека следовала в восточном направлении вместе с ним, в одном вагоне.

Симеона уложили на верхнюю полку. Боря устроился под ним, Лена с детьми ехала в соседнем купе. Она не знала, что выйдет из этой страшной затеи Бориса, но все же решилась сыграть еще раз в кости с собственной жизнью. Борис снова раздул огонь ее затухающих грез…

Да и сама Лена не в силах была подавить свое «я». Даже Борис не ожидал, что Лена, которая осудила его за содеянное, так легко согласится оставить Европу. Он не уговаривал, ведь здесь на нее давил даже воздух. Лена покидала древний город без капли жалости. Вена, испустившая имперский дух, осталась позади. Впереди был Киев.

* * *

Киев стал для Бориса воплощением его мечты о беззаботной в целом жизни. Он считал свое нынешнее житье-бытье таковым, потому что было достаточно способов не остаться нищим и не думать здесь о деньгах. Борис спрашивал себя, чего еще может желать человек, видя, что Лене мало этой обеспеченности.

В первое время он объяснял пасмурность на ее лице адаптацией к новым условиям, но затем с удивлением для себя отметил, что Лена проявляет неподдельный интерес к изучению структуры экзархата, к финансовой деятельности и кадровой политике церкви. Он стал замечать, как она преображается, когда вникает в какой-нибудь интересующий ее вопрос, который касается то распределения денежных средств по епархиям, то интриг двух несносных архиереев, сцепившихся в драке за какую-нибудь должность, то претензий запрещенных конфессий на право иметь собственные приходы или еще чего-нибудь заковыристого.

Борис не догадывался вначале, зачем ей все это надо, если это не было интересно даже ему. А ведь он досконально должен разбираться в таких вещах, хотя бы потому, что занял-таки не последний пост в управлении экзархата. Да, Симеону удалось сделать невозможное. Фальшивые документы об окончании духовной академии Борисом Сумцовым вовсе не были фальшивыми в смысле изготовления. Диплом, подсписи, печать и аттестат – все было настоящим, комар носа не подточит.

Назначение его было воспринято в экзархате без закулисного шушуканья, которое часто оказывается громче пространных ораторий у всех на виду. Симеона по этому случаю охватила телячья радость. Владыка действительно уверовал в то, что ему самому выгодно держать Бориса на таком посту, ибо теперь Борис становился зависимым от его благополучия. Симеон был убежден, что в новых условиях его шантажист не станет использовать свое оружие против него, так как от этого пострадает сам. Назначение Бориса сочли обычной сменой кабинета.

Расплодившиеся за годы тотальной шпиономании стукачи и не подумали доложить куда следует о новом человеке в управлении, зная, что Симеон не делает ничего без согласования с КГБ. В Синоде посчитали так же и не стали утруждать себя проверкой.

Врут те, кто полагает, что в КГБ не было проколов. Начальник киевского управления, зная о том, что Симеона повысили по указанию Лубянки, не придал значения замене клерков внутри экзархата, персона Сумцова его не волновала. Словом, никто не усомнился в том, что новый высокий сановник протащил своего человека с высочайшего ведома. С чьего конкретно, никого не интересовало.

Спустя два месяца Симеон с облегчением вздохнул. Он понял, что никто этим больше не заинтересуется. Борис же не переживал особо с самого начала. Его изворотливость с момента переселения в Киев пошла на убыль…

Главной причиной тому была депрессия. Лена, кроме чувства глубокой признательности, по-прежнему не испытывала к Борису ничего. Он не существовал для нее как мужчина. Но Борис еще верил в свое счастье, которое не видел для себя в отрыве от единственной женщины, которую он любил.

* * *

В 70-е годы, когда свобода совести была целиком декларативной, высокопоставленные бонзы по понятным причинам гнушались прямого общения с духовенством. Однако секретарь ЦК Компартии Украины на одном из официальных приемов, куда был приглашен экзарх УПЦ, увидел в свите митрополита молодую женщину небывалой красоты. Он бросил своему председателю:

– Эту даму я хочу видеть на банкетах.

Блистательная Елена вышла в свет, обскакав Бориса. Она была весела и легка в общении, заводила нужные знакомства. Борис никогда прежде не видел в ней такой кипучей энергии, такой жажды жизни. Она окуналась с головой во все подряд. Борис, конечно, предполагал наличие в ней задатков организатора с авантюрными наклонностями, но он был ошеломлен, когда узнал, что Лена, не советуясь с ним, стала пользоваться известными только ей и Борису фактами, проливающими свет на двойную жизнь бисексуала Симеона.

Она начала давить на епископа самостоятельно. Елена взялась за кадры. Ни одно новое назначение не обходилось без нее. Лене до всего было дело. Влияние Лены на Симеона быстро усилилось и наконец стало безоговорочным. Нетрудно было спрогнозировать, что Симеон будет подчиняться ей более охотно, чем Борису, во-первых, потому, что все-таки чувствовал перед ней вину, во-вторых, Бориса он до сих пор боялся. Ну а Борис был поражен. То, что раньше Лена считала большим грехом, в Киеве стало для нее способом самовыражения. Он пытался заговорить с ней об этом.

– Ты же полагала, что это грех – поступать так с Симеоном, – в его словах звучал упрек.

Она ответила:

– При жизни все привилегии у того, кто после смерти попадет в ад.

Но и после этих слов Борис еще не знал, чего ей надо.

Вскоре к Лене стали напрямую обращаться иные служители культа, выклянчивая себе более престижные места. Это произошло не сразу, а по истечении нескольких лет, когда стало очевидно, что Симеон ничего не решает. Епископ превратился в живой труп. Все решала Елена Александровна, Матушка. Так с почтительностью называли ее архиереи. Ее завалили презентами и подношениями. Она принимала не от всех, брала, будто оказывала услугу, удостаивала чести. Тот, кто нес, боялся, что она не возьмет, для них это означало бы то, что Елена Александровна утратила к ним свою благосклонность и уважение. А она давала понять, чтобы несли лучше иконы да антикварные изделия, чем всякую белиберду, а лучше деньги.

– Ты не боишься? – спросил однажды Борис.

– Ты не боялся? – огрызнулась она.

Тогда он сказал:

– То, что я сделал тогда, я делал для тебя. Я хотел изменить твою жизнь, нашу жизнь. Я хотел, чтобы ты воспряла духом, чтобы жизнь на новом месте окрылила тебя. Ты же стала зарываться, зачем тебе это? Чем выше взлетишь, тем больнее падать, что ты о себе возомнила?

– Ты говоришь – новая жизнь окрылит меня? Крылья… Боря, я тебя очень уважаю, – снисходительно улыбнулась Лена. – Я благодарна тебе за то, что мы здесь. Ты дал мне крылья, но ты не пытался научить меня летать. К чему, скажи, мне крылья, сложенные за спиной? Со стороны они смотрятся как горб. Это уродство. Красота в расправленных крыльях, в свободном полете, в гордом парении высоко над всеми… Выше всех. Ради этого стоит рискнуть.

– Люди меняются, – покачал головой Борис.

И все равно до конца он не мог себе представить масштабов всех ее замыслов, глобальности ее амбиций, которые он считал лишь больным воображением женщины, заплатившей слишком большую цену за свои невостребованные мечты.

Главным для нее стало дело. Дело она трактовала по-своему. Были еще дети. Она очень любила своих Андрюшу и Милочку и отдавала им целиком материнское сердце. Сердце, но не время. Большую часть своего времени она посвятила делу. Ну а с детьми она была тепла и приветлива.

Сначала она морщилась, но затем привыкла к этому обращению – крестная. Симеон по научению Бориса действительно учинил показной обряд. Детей крестили в Киево-Печерской лавре при большом скоплении народа. Крещение мало походило на заурядный обряд, оно отличалось помпезностью и церемониальным лоском. Было объявлено, что епископ усыновляет сирот. Инсценировка удалась на славу. У многих очевидцев наворачивались слезы, и не было в этих слезах лукавства. Они искренне преклонялись перед гражданским мужеством Симеона, являвшего на примере любовь к ближним своим. Неожиданно для себя Борис очень подружился с детьми, особенно с девочкой. И Мила души не чаяла в дяде Боре.

Все было бы гладко, если бы впоследствии не стала такой заметной та власть, какую Елена имела над епископом. Зацепка для злых языков была налицо. Остальное нанизали, как на шампур. Молва поползла по свободным ушам: «Да какая она крестная мать, она сожительница Симеона, а дети незаконнорожденные». Слухи о подобном сраме докатились и до Синода. Там развели руками, но поделать ничего не смогли, нет, не с Симеоном, а со слухами, дабы раз и навсегда оградить Симеона от непристойной крамолы, выгодной недоброжелателям православия.

И все-таки сплетни резали слух, Симеон чах на глазах, он ходил как в воду опущенный. Борис успокаивал и подбадривал его. Настали времена, когда Борис не считал для себя зазорным похлопывать свою бывшую жертву по плечу. Теперь они стали вроде как сообщниками.

– Чего полы носом скребешь? – говорил ему Борис. – Ничего тебе не грозит. Эти слухи – пустой звон без письменного подтверждения знающих людей вроде меня и Лены. Взять меня, так я ничего подтверждать не собираюсь, как, впрочем, и опровергать. Пусть себе треплются. Собака лает – караван идет. Так же, я уверен, считает и Лена.

Елена Александровна вообще никак не считала, она была далека от этих мелочей. Ей исполнилось тридцать лет. В свои тридцать она ничуть не подурнела, даже расцвела. И тут произошло событие, которое послужило отправной точкой превращения Елены Родионовой в одну из самых богатых женщин Киева и всей Украины, за исключением, конечно, коррупционеров из верхних эшелонов партийной власти. К слову, с ними Родионова не собиралась конкурировать. Ей больше нравилось с ними дружить.

В этот год к ней через посредников обратился человек, известный в преступном мире Киева как король контрабанды Ростислав Строка. Как человек дальновидный и проницательный, он без особого труда разглядел в Родионовой ценного партнера. Глаз Ростислава Строки был наметан. В руках Родионовой он увидел ключ от сокровищницы, которая, по его расчетам, должна была приумножить его капиталы.

Контрабандный бизнес Строки схематично состоял из замкнутой цепочки. Из СССР Строка вывозил ворованные цветные металлы, реализовывал свой товар перекупщикам в Румынии и Польше. Те толкали товар дальше, в Германию. На вырученную валюту, а платили Строке за каждый килограмм половину от его реальной мировой стоимости, он приобретал газовое и огнестрельное оружие и вез обратно, в СССР, где диктовал свою цену как монополист. К своему «экспорту» Строка хотел добавить еще одну статью… Партнеры за границей уже давно интересовались станковой культовой живописью, ранней иконописью русского православия, предлагали большие деньги за темперу на дереве с ликами святых.

Перед тем как обратиться к Родионовой, он узнал о ней очень много.

– Я пришел к вам по делу, – улыбнулся Строка, когда вошел в ее кабинет. Он не ошибся. Родионовой было по душе его предложение. Наконец ей подвернулось живое дело. Родионова формировала партии товара. Строка расплачивался наличными. Уже после первой поставки нового груза через ангажированных послов он не мыслил своего бизнеса без Родионовой. Она наладила бесперебойный приток икон. Строка забросил контрабанду металлами и переключился на искусство. Заниматься им было намного легче, оно действительно весило гораздо меньше, нежели железо, а стоило зачастую намного дороже.

Клапан из СССР на Запад был открыт. Ценности стали уплывать рекой. Скоро Строка обнаглел настолько, что посчитал проценты посредников бессмысленной тратой. Он вызвался сам, без сообщников с диппаспортами, сопровождать груз из реликвий не только до кордона, но и до заказчиков. Все получилось. Он не признавал козьих троп, так как умел договориться с таможней. Так продолжалось четыре года. До тех пор, пока в приграничных городах не появился рэкет. Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году…

Строка возвращался из Словакии, навьюченный под завязку. Рэкетиры встретили грузовики на узкоколейной закарпатской дорожке неподалеку от ужгородского Чопа. Строка погорячился, когда полез на рожон. Эти молокососы жили по своим понятиям. Щелкнув затворами, они предупредили, что не будут шмонать колонну, если им заплатят. А если не заплатят, то они подожгут машины. Строка заплатил, пообещав вернуться. Рэкетиры в ответ улыбнулись:

– Когда будешь возвращаться, захвати портмоне. Шоб скорей тебя увидеть, придержим один грузовичок здесь. А не вернешься – утопим его вместе с барахлом в Уже.

По приезде в Киев Строка оставил ящики со своим импортом на хранение у Родионовой, а сам сколотил дружину из тринадцати человек, вооружил их до зубов и отправился на разборы в Чоп…

Ему не суждено было вернуться. Стычка с рэкетирами была кровавой. В Киев вернулись восемь молодчиков Строки. И сразу же явились к Родионовой рассказать о случившемся. К тому моменту она уже знала, что в ящиках было оружие, и не раздумывала над тем, кому оно теперь принадлежало. Коль Строка доставил нереализованный товар ей, то, следовательно, тут и думать не надо.

Уголовникам Строки она сказала, что оставляет их у себя на содержании. Но охотники присвоить товар нашлись в лице клиента Строки – скупщика оружия. Подстрекаемый дружками, он хотел взять товар бесплатно и в случае отказа угрожал расправой.

Стоящая на довольствии у Матушки бригада уголовников понадобилась как нельзя кстати. После одной маленькой дырочки во лбу торговца оружием на товар больше никто не претендовал. Это было первое убийство, на которое Родионова дала санкцию. С этого дня ее жизнь стала подчиняться законам, не просто далеким от гуманизма и христианских заповедей, а идущим вразрез с общепринятой моралью. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда она впервые произнесла:

– Этого человека надо устранить.

Борис ужаснулся, когда услышал эти слова от нее. Он не стал говорить с ней при чужих людях, но сказал наедине:

– Ты что, спятила?! Ты же превратилась в убийцу. Это уже не игрушки, с тобой творится что-то неладное. С кем ты повелась? С урками…

– Пустота… – сказала она. – Жизнь такая, будто это не моя жизнь, а я лишь созерцаю чью-то чужую жизнь со стороны, и я не знаю, чем заполнить эту нишу.

– Твои жизненные искания отнюдь не мешают тебе влезать в грязь.

– Человек хоть раз в жизни должен провернуть крутую аферу, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Я ни от кого не завишу. Я освобождаю сама себя от всякой зависимости. Пусть провал, но я успею насладиться мгновением, увижу, на что я способна. А тебе не интересно, сможешь ли ты растревожить стоячее болото?

– Не будешь зависеть?! Ты всегда будешь зависеть от обстоятельств.

– Ты просто смирился с этими самыми обстоятельствами, а я не хочу. Этим отличается обыватель от творца. Я призналась сама себе, что в моей голове есть такие мысли и что я их не боюсь, а ты можешь признаться?

В голове Бориса не было таких мыслей, но и деваться ему было некуда. Чтобы быть рядом и по возможности оградить Лену от беды, Борис принял ее предложение стать советником.

Спустя некоторое время Матушка зашла слишком далеко, она увязла, а вместе с ней увяз Борис. На их жизненном пути стали появляться личности, подобные Роланду Кутателадзе. Этот монстр был порождением времени.

* * *

Роланд Кутателадзе мог заставить сделать что угодно кого угодно, мог выполнить любое поручение хозяйки, если б даже оно было сопряжено с десятками препятствий в виде человеческих жизней. Он не любил, когда ему мешают. Хозяйка держала его на привязи, как цепного пса, готового разорвать любого, кто осмелится встать на ее пути.

Роланд, уроженец Тбилиси, был из тех людей, о которых говорят, что они своей смертью не умрут. Он был прирожденным воином, для него единственной реальной властью была власть кулака, и убедить Роланда в чем-либо можно было лишь еще большей силой, чем обладал он сам. Это был человек недюжинных физических возможностей. И так как ничего больше делать не умел, а если точнее, и не хотел, то добывал себе на пропитание именно кулаками. Еще в двенадцатилетнем возрасте отец отвел его в секцию дзюдо, это и определило его судьбу…

Настали времена перестройки. Роланд подрядился работать вышибалой в только что открывшемся казино на Крещатике. Правда, на этой должности он продержался недолго. Здесь тоже платили гроши. Он повздорил с хозяином игорного заведения и уволился. Оказавшемуся без средств к существованию Роланду не оставалось ничего иного, как вернуться в кикбоксинг. Но теперь он стал посещать секцию, которую организовал его старый друг Олег Никанкин, бывший чемпион СССР по боксу, в несколько иных целях. Днем здесь тренировались мускулистые ребята, которые под руководством одного из известных авторитетов по прозвищу Шмайсер собирали дань с лоточников, трусили бары и забегаловки Киева, под их контролем находился центральный рынок, частные автостоянки, все внебанковские валютные операции. Ну а вечером Олег Никанкин тренировал таких же крепких парней. Только это была команда, защищавшая владельцев баров и забегаловок от первых.

Олег создал кулак, который в городе знали воротилы всех мастей и пользовались его услугами за сносную плату. Это было что-то вроде охранного бюро, хотя, бывало, Олег договаривался со Шмайсером, и они действовали сообща.

Роланд Кутателадзе стал подручным Олега и, поварившись в этой каше, понял, что создан для такой жизни. Но больше ему приглянулось выколачивать деньги из бизнесменов, нежели защищать этих капиталистов. На первых порах он ненавидел любого, кто ездил на иномарке, и морально был готов «замочить» каждого, кто «жил за счет обманутого народа». Слова «капиталист», «коммерс», «барыга» он произносил с презрением. В его небогатом лексиконе данные термины были зачислены в разряд ругательных.

Вскоре он с радостью принял предложение Шмайсера вступить в его банду и обзавелся пистолетом. Очень быстро Шмайсер убедился, что Роланд один стоит всех его людей. Он стал использовать его в самых опасных мероприятиях. Роланду, конечно, нужны были деньги, но богатство для него было не самоцелью. Он хотел взять реванш за свою гнусную жизнь в общаге, мечтал заставить всех негодяев, катающих на «Вольво» и «мерсах» шикарных блондинок, трепетать при одном упоминании о Кутателадзе. Никто больше не осмелится с ним не считаться… Он мстил.

По истечении года в банде Шмайсера его стали бояться, а значит, уважать больше, чем главаря. Роланд был более сильным и жестоким. Он расправлялся нещадно с любым, кто смел вякать. Шмайсер быстро учуял опасность своего смещения на вторые роли. И так как вовсе этого не желал, то решил подставить Роланда.

Шмайсер знал всех серьезных людей в Киеве, людей, которых не стоило тревожить, у которых была надежная «крыша». На этих людях невозможно было ничего заработать, на них можно было только облажаться. Одним из таких людей был Денис Величко, бенифициарный владелец речного порта, клубов и ресторанов, нескольких автокемпингов и дюжины борделей. Человек, в одночасье превратившийся из комсомольского вожака в олигарха с благославения киевского головы и местной державной влады.

Именно к нему попросил сходить Роланда Шмайсер, «напомнить про долг и в случае чего взять на пушку, пригрозить разборками». Шмайсер был уверен, что Роланда с его манерой себя вести пришьют на месте. «Бригадир» хоть и опасался, что Денис наверняка знает, на кого работает Роланд, надеялся сыграть на дурика: мол, ни сном ни духом не ведал, разборы – инициатива Роланда, что, мол, Роланд отбился от стаи и работает теперь сам. Как-нибудь отвертится, в крайнем случае, извинится. Репутация, безусловно, подмочится, но это лучше, чем лишаться лидерства среди своих.

Роланд спокойно отправился в ресторан на Крещатике, где трапезничал и решал вопросы Величко. Грузинский исполин уселся за свободный мраморный столик, правда, с трудом уместился в кресле, налил себе яблочного сока и, опустошив стакан, подозвал официанта. Халдей при виде человека столь внушительных размеров поспешил подойти сразу. Роланд заставил его подождать, пока не опорожнил очередной стакан дармового сока, а затем с чудовищным акцентом произнес:

– Что-то хозяин у тебя негостеприимный. Гостей не встречает. Будь ласка, пойди и передай Дэйнису, что базар к нему есть. Срочное дело, скажи.

– Как прикажете доложить?

– Роланд Кутателадзе.

Официант засеменил по лестнице на второй этаж выполнять поручение свирепого на вида гостя. Роланд тем временем принялся внимательно, насколько ему позволяли способности, разглядывать посетителей престижного ресторана. За столиками сидели человек шесть крепких парней: парни лишь самую малость недотягивали до его параметров. Они были в дорогих костюмах. Роланд подумал, что не мешало бы быть осторожнее. Тихий ударник джаз-оркестра стал отзываться эхом в его пульсе…

В этот день в ресторане «Метро» на Крещатике проходила встреча «в верхах». Денис Величко, пытающийся установить свою монополию на скупку-продажу антиквариата и икон, принимал не желавшую с этим считаться богатейшую, да, может быть, и красивейшую женщину в Киеве Елену Родионову.

Преступные круги привыкли называть ее Матушкой. Поговаривали, что Родионова водит за нос Дениса, что Денис по уши в нее влюблен и потому нерешителен в спорах с ней. Ходили слухи, что свой первый капитал она сделала на продаже подлинных икон Киево-Печерской лавры, заменив их подделками, что она присвоила счета нескольких благотворительных фондов церкви, а если точнее, все счета украинского экзархата с ее подачи были превращены в активы и уставные капиталы афилированных с ее структурой коммерческих банков.

И это наверняка было правдой. Высшее духовенство епархии так явно заискивало перед ней, что ни у кого не оставалось сомнений – Родионова большая фигура. Однако компаньоны Дениса не желали мириться ни с какими конкурентами. И юбка не могла служить индульгенцией, когда дело касалось миллионных барышей.

Матушка приобрела непримиримых врагов в лице своры Дениса Величко, который сам по себе, в принципе, мог согласиться с соблазнительной соседкой по ремеслу, мог немного потесниться, отрезать ломтик от своего лакомого пирога. Но в том-то и была загвоздка. Матушка хотела пирог целиком. Мало того, Денис, этот бесстрашный Денис Величко, собственноручно отправивший на тот свет с добрую дюжину людей, боялся этой женщины сам. Он, как звереныш, не мог долго выдержать холодного взора ее огромных светло-карих очей: глядя в них, Денису, казалось, что он растворяется в бездне ее всепожирающего взгляда.

Лишь единожды Денис Величко и Елена Родионова смогли договориться – они сообща сбыли коллекционную партию статуэток из нефрита, с подачи Матушки объявленных не представляющими художественной ценности. Денис и его дружки тогда пронюхали все о готовящейся сделке и путем дипломатических маневров, по сути дела, обыкновенного шантажа, напросились в компаньоны.

Родионовой пришлось делиться, а аппетит у этой братии, как и следовало ожидать, оказался чрезмерным. Величко чувствовал за собой силу. В арсенале Матушки не было тогда оружия, которое она могла бы противопоставить сплоченной банде, держащей в страхе пол-Киева и имеющей союзников, готовых в случае войны прийти на помощь. Родионова была одинокой Багирой в окружении бесчисленных волков. Хотя никто в Киеве не сбрасывал со счетов организованную Матушкой церковную службу безопасности – два десятка отборных боевиков верой и правдой служили Елене Александровне, и только ей, ее влияние в экзархате было безгранично, знали также о ее друзьях в правительстве.

Нет, разделаться с ней пока не время. Так считали Денис Величко и правление его «фирмы» и потому предложили переговоры о дальнейшей работе в интересующей обе стороны сфере. Роланд был легок на помине, явился как раз в тот момент, когда Денис разговаривал с Родионовой, Роланд не мог, конечно, догадываться, что эти нарядные денди, расположившиеся за столиками, – телохранители Родионовой. Его томило ожидание развязки сюжета. Сам сюжет ему уже не нравился, и поэтому он решил поторопить события. Он заслал к Денису второго официанта.

– Прошу прощения, Денис Гаврилыч, – виновато пробубнил басом громила, стоявший у двери кабинета, где шли переговоры. – Там какой-то Роланд Кутателадзе пришел, просил передать, что по важному делу прибыл, с вами хочет встретиться.

– У меня нет дел важнее, чем дела, которые я обсуждаю с моей гостьей, – Денис лукаво улыбнулся. Его черные усы, загнутые книзу, казалось, выпрямились. – Милая Еленушка, вам не стоит так сердиться, ведь мы же друзья.

Громила поспешил выйти.

– Денис, давайте рассуждать как деловые люди. – Создалось впечатление, что лицо Елены Родионовой статично в пространстве, лишь чувственные губы едва колебались, исторгая металлический звук. – С какой стати я должна отдавать вам пятьдесят процентов прибыли фактически только за то, чтобы вы мне не мешали, ведь это так. Вы говорите о какой-то охране. Я в вашей так называемой охране не нуждаюсь, у меня достаточно своих людей.

– Знаю, знаю, голубушка, но не пристало деловым людям поверхностно смотреть на положение дел. Да, я беру чуть завышенные комиссионные, но вы же прекрасно понимаете, что, пока вы рядом с Денисом Величко, ни один любопытный не сунется с вопросами, а если, упаси господь, сунется, то мы его в раз определим в Царствие Небесное. – Денис раскатисто хохотнул над удачной, на его взгляд, шуткой.

Дальнейшее общение с этим юмористом не прельщало Матушку. Она не знала, каким образом унять возросшие аппетиты Дениса, как-то разведавшего и о ее новой многообещающей сделке. Она мысленно порадовалась, что жлобы Дениса не смогут влезть в ее дела с дотациями патриархии фиктивным церковным организациям и распространением неучтенного тиража религиозной литературы, что составляло пока львиную долю ее доходов. Сегодня ей придется уйти отсюда побежденной. Она вытащила из пачки сигарету, и услужливый лакей поднес зажигалку.

Нарушил тишину громкий стук в дверь. В апартаменты ворвалось гигантское существо, которое могло нагнать страху на самого черта. Елена Родионова не обернулась, она разглядела ворвавшегося сумасброда во вкрапленном в стену овальном зеркале.

– Здравствуйте, Денис, – сказал этот человек. – Я же не мальчик, столько ждать, мне передали, что ты занят. У меня тоже время не казенное, у меня дела тоже безотлагательные. Если не хочешь осложнений, давай поговорим о долге.

– Если я не ошибаюсь, ты гонец Шмайсера? Так вот, ступай обратно и передай своему патрону, что я ценю его чувство юмора. Так и быть, устрою его клоуном в цирке. Проводите его к выходу.

В кабинете было еще пятеро: советник Матушки Борис Сумцов, один из компаньонов Величко в смокинге и при бабочке, но с внешностью беглого каторжника и трое телохранителей Величко. Один из них дернулся к Роланду. Тогда Кутателадзе высунул из-под мышки свой аргумент – пистолет-автомат Стечкина. Он ценил только русское оружие – просто и надежно.

– Всем руки на стол! Дебилы, к стене!

– Похоже, у вас наклевываются неприятности? – улыбнулась Елена Александровна, глядя в забегавшие глазки Величко.

– Удачное время для колких шуточек… – протарабанил напуганный всерьез Величко. Больше всего он боялся непредсказуемых людей.

– Заткнись! – отрезал грузин. – Все к стене! Руки на стену!

Вдруг входная дверь распахнулась, и в кабинет вбежал, по-видимому, только что очухавшийся после недавней «беседы» с Роландом громила с увесистым «бульдогом». Роланд уложил его в упор, и все сразу поняли, что дело приняло серьезный оборот. Денис терялся в догадках, кто послал этого человека. Дешевка Шмайсер не осмелился бы. Что нужно этой горилле?

Елена Родионова с интересом наблюдала за происходящим и с удовольствием отметила для себя очевидное – значит, в городе есть люди, плевавшие на авторитет Дениса. Она украдкой любовалась, глядя на разительные перемены в лице радушного хозяина, превратившегося из уверенного в себе мафиозного босса в загнанную лошадку неопределенной масти.

Матушке даже понравилось, что она оказалась свидетельницей этой разборки. Правда, действия грузина она тоже не могла объяснить. Зачем он здесь? Кто за ним стоит? Это еще предстояло выяснить. Но то, что ей удастся выйти из этой заварушки целой и невредимой, для нее не вызывало сомнения. Она здесь не при делах. Но в то же время Матушка не могла взять в толк, почему грузин мешкает. Логичнее ему было бы уйти после мокрого дела. Выстрел могли услышать внизу ее люди… Хотя раз их так долго нет, значит, Денис замуровал себя непробиваемой изоляцией.

Роланд, пустив здесь первую кровь, понемногу пришел в себя. И наконец обрел уверенность в том, что ввязался в неблагодарное дело по милости своего дружка Шмайсера. Этот прохиндей утверждал, что все будет по наезженной схеме, надо только напомнить клиенту про долг. Только поэтому Роланд осмелился идти один, без напарника. Если б он знал, что придется трусить такого перца, взял бы с собой как минимум человек десять, а то и всю бригаду. Денис – крупная дичь, и Шмайсер знал это! Падло! А может… Роланд отогнал от себя тревожные мысли, нужно было что-то предпринять, но грузина несло по течению…

– Денис, – процедил Кутателадзе сквозь зубы, – я, кажется, ясно выражаюсь, лучше не шевелись, а то мой приятель поцелует твой лобешник.

– Скажи, что тебе надо? – с некоторой дрожью в голосе пролепетал Величко.

– Заткнись, быдло, вопросы здесь задаю я. Говори, почему торчишь до сих пор, должок не возвращаешь. Людей сердишь!!!

– Не знаю, кто, но кто-то сыграл над тобой злую шутку, – долгие минуты неопределенности заставили Величко немного адаптироваться в новых условиях. Его голос окреп. – Денис Величко никому не должен, и если Шмайсер не в состоянии учиться на ошибках, то он за это ответит вместе с тобой.

– Свой понт береги для своей дамочки, упырь лысый. Мое дело – предупредить. Если до завтра не рассчитаешься, я лично договорюсь со жмур-бюро и выпишу тебе ордерок в почетном квартале на Байковой горе. Я все сказал, ариведерче, пупсик, – с этими словами горилла выпорхнул за дверь.

– За ним! – завопил Денис. – Догнать! Выпустить кишки!

Двое телохранителей кинулись в погоню. Они выбежали на улицу, оглядевшись по сторонам, пошныряли пару минут из угла в угол и с чувством исполненного долга поспешили вернуться к боссу, доложить, что грузин испарился. Тогда Величко приказал отыскать Шмайсера и Кутателадзе и оприходовать обоих.

Роланд Кутателадзе спустя полчаса после инцидента в ресторане «Метро» был в спортзале Олега Никанкина, где верные дружки в красках поведали, как Шмайсер кричит на всех переулках, что Роланд отбился от стаи. Догадка подтвердилась. По всей видимости, Шмайсер уже приготовился его отпевать. Кутателадзе, не помня себя от злости, выбежал из зала. Он знал, где искать своего шефа, пока еще шефа. И тот факт, что Шмайсер угодит в свитую собственными руками паутину, был делом считаных часов.

Скоро он разыскал Шмайсера, которому суждено было умереть именно в том месте, где он получал больше всего удовольствий, – в заведении Мамаши Рейхель. Пять меблированных комнат сплетались в узел в просторном коридоре, выполняющем все функции подряд: бар, гостиная, приемная, администраторская. Здесь преждевременно состарившаяся Рейхель встречала постоянных клиентов и провожала их в «номера». Здесь Шмайсер был всегда желанным гостем. Мамаша Рейхель знала, что у этого худощавого шатена водятся деньжата, а пропуском в ее заведение были не столько рекомендации завсегдатаев, сколько толщина кошелька. Никаких облав Мамаша не боялась. Те времена, когда она опасалась таких пустяков, безвозвратно ушли. В плане наличия крупных банкнот Шмайсер прослыл идеальным клиентом и даже, бывало, заказывал себе восьмерых стоящих на штате у Мамаши девушек сразу. Правда, была здесь и своя королева Марго, киска с амбициями, работавшая исключительно в одиночку. Количество клиентов для нее не имело значения.

Как раз в объятиях этой курочки застал Шмайсера Роланд. Когда Шмайсер, сквозь вьющиеся пряди волос сидящей на нем девочки разглядел вошедшего в комнату грузина, которого уже считал покойником, он издал непонятный звук, похожий на мычание. Роланд посчитал, что этот мерзкий звук будет последним, произнесенным из уст его бывшего патрона на этом свете. Отбросив девочку в сторону, он методично всадил в Шмайсера три пули. В гостиной он подошел к Мамаше и вручил ей тысячу долларов, четверть того, что сумел скопить небережливый Роланд за целый год работы на Шмайсера. За такие деньги она взялась бы захоронить всех погибших в годы Второй мировой войны. А тут предстояла самая малость. К тому же не хотелось Мамаше дурных сплетен вокруг ее заведения, только в последние полгода набравшего обороты. И в это благодатное время растерять всех клиентов?! Ну уж нет! Одного уже потеряла. Хотя кто его знает, может, другого приобрела?.. Опустошенный Роланд стоял на бетонных ступеньках парадного входа и смотрел в воображаемую точку. Он устал. Темно-красный «Форд» плавно подкатил к подъезду и остановился прямо напротив Роланда. Дверца распахнулась, рука Роланда машинально скользнула под плащ…

– Только без глупостей, – в лицо Роланда смотрел короткий ствол «узи». – Садись в машину и не дергайся.

Он залез в «Форд», и крепкие ребята в дорогих костюмах зажали его с обеих сторон, в две секунды обшмонали и забрали пистолет. Спустя минут пятнадцать машина остановилась возле белого особняка на Подоле. Его повели по длинным коридорам в просторный кабинет, обшитый красным деревом. Здесь Роланд увидел немолодую, но поразительно красивую и сохранившую свежесть женщину. Он узнал ее. Именно эту женщину он видел у Дениса Величко.

…Загадочная женщина притягивала Роланда как магнит. Было в ней что-то от дьявола, она внушала страх. Для Роланда это чувство было равнозначно уважению. С первых минут разговора Кутателадзе понял, что эта женщина ему не враг, она хочет, чтобы он на нее работал. Ни один мужчина не смог бы командовать Роландом, его независимая натура не признавала авторитетов, но ведь это была женщина, и какая! Чувство неприкаянности, давившее на него, сменилось гордостью за себя. Значит, он нужен этой красавице. Ее голос показался Роланду голосом провидения. И он с покорным смирением сей же час принял бы смерть от руки богини. То ли гипноз, то ли обаяние Матушки ошеломили Роланда, но одно было бесспорно – никто никогда не говорил с ним так. Он готов был повиноваться…

Скоро Матушка обрела в лице Роланда Кутателадзе то, чего ей не хватало, – грозное оружие в борьбе за главенствующее влияние в Киеве. Новый козырь в ее колоде бил несокрушимых доселе тузов. И первым в числе сраженных был Денис Величко. Роланд прикончил его на ипподроме, на глазах молодой жены и очумевших зрителей.

Союзники Дениса не приняли вызова. Война не входила в их планы. Смерть Величко полностью развязала руки Матушке. Она целиком окунулась в водоворот суливших прибыль дел, попутно прибрав к рукам зону компетенции покойного Шмайсера.

Очевидцы быстро признали Матушку более расторопной и квалифицированной в большом рэкете, чем ее предшественники. Дело было поставлено масштабно, а главное, официально, под видом частной страховой компании «Забота». Матушка считалась мастерицей на подобные штучки. Роланд стал слепым исполнителем ее воли. Большего счастья ему не требовалось. Кстати, под началом Матушки он стал зарабатывать бешеные, по его меркам, деньги: три с половиной тысячи долларов в месяц. Вначале он противился. Откровенно полагал, что не заслужил такого пособия, но Матушка его убедила. Ей он доверял.

Не раз докажет он Елене Александровне свою преданность. Верность своей хозяйке стала для Роланда приоритетом. Родионова знала это и поэтому держалась с Роландом на расстоянии. Она осознавала, что как только перестанет быть богиней для него, то потеряет верного раба. Но самой себе Елена Родионова все же призналась, что боится этого фанатика не меньше других…

90-е годы

Карьера Матушки напоминала стремительное восхождение на поприще гангстеризма времен американского сухого закона. Структуры Родионовой представляли собой бесподобный симбиоз несовместимого – улица, церковь, политика. Присутствие Матушки ощущалось везде. Ее дух витал повсюду, мотивация ее действий исходила из Его Величества Чистогана. Она же стала Ее Величеством, королевой, ибо жила в собственной империи, построенной на фундаменте карманного государства.

Парад суверенитетов, начало которому положило Беловежское соглашение, сделал из Матушки циника.

– Вот видишь, не только я стремлюсь к независимости. Целые государства жаждут того же, – как-то заявила она Борису. – Вот и Украина стала самостийной.

Ее дела шли в гору. Государства на первом этапе своего существования всегда нуждаются в мафии. Деньги мафии делали из политиков президентов, из дилетантов профессоров, из бездарностей знаменитостей. И все для того, чтобы снова делать деньги.

Установился новый порядок. Его опорой стали авторитеты. При анархии иной альтернативы не существует. Власть коррумпирована наглухо. Милиция и спецслужбы либо слабы, либо некомпетентны, либо дискредитированы прессой. Массмедиа под контролем мафии. И только батьки-главари кажутся вменяемыми. И народ идет к ним как к третейским судьям. Когда менты, празднуя День милиции, насилуют в Мариинском парке подвернувшуюся молдаванку, нарушительницу паспортного режима, люди делают один-единственный вывод: «За справедливостью надо идти к Матушке».

В начале девяностых Родионова владела банками, страховыми компаниями, ресторанами и магазинами, купленными чиновниками, целыми департаментами исполнительной власти и фракциями Рады. Старые связи с номенклатурой приблизили ее к госэлите. Первый президент независимой Украины считал ее хорошей знакомой. С правительством она имела сугубо деловые отношения, а с членами кабинета контакты имели частный характер. Родионова вытворяла все, что хотела. Мечтательная девочка превратилась в международную авантюристку.

Она продавала за границу купленные для нужд государства нефть и газ по ценам ниже закупочных, а тот, кто обеспечивал эти заведомо разорительные для государства договора, сидел настолько высоко, что при необходимости мог объявить дефолт. Он же открывал для Родионовой беспошлинный ввоз и вывоз всего подряд. И добивался для нее уменьшения налогов запросто только потому, что нет ничего невозможного для премьера, который набивает собственную машну. Родионова платила ему несоизмеримо больше, чем пыхтящее на ладан государство.

Не забыла она и о своих «истоках», санкционировав провозглашение украинской церкви автокефальной. Безусловно, это была пока лишь декларация. Но она была воспринята националистами как объявление войны Московской патриархии. Во Львове бесчинствовали греко-католики. Батюшек избивали и изгоняли, приходы переходили из рук в руки. Но это не беспокоило ни манипулирующих верой, ни утративших ее.

«Независимость – прежде всего! – горлопанили на Майдане. – Долой оккупантив! Геть московского попа! Флот Украине! Крим наш!» Тысячи людей собирались во Львове в сквере у оперного театра, чтоб пройти маршем по «стометровке», выкрикивая «Гоньба!», десятки тысяч людей готовы были прийти по Подольскому спуску к Верховной раде Киева, чтобы прокричать «Геть, москали!». У них были лидеры, на вожаков работали провокаторы. Новые «попы Гапоны», примерившие на себя лавры мучеников корысти ради, разжигали национальную рознь, призывали к расколу страны, попирали единых святых и единого для русских и украинцев, как и для всех людей, Бога живаго.

Последний проект Родионовой был не для слабонервных. Борис находился в ее кабинете, когда референт зачитывал справку:

– В Крыму на данный момент девятьсот шестьдесят шесть учреждений отдыха, пять морских портов, два крупных действующих аэропорта, триста десять промышленных и триста двадцать пять сельхозпредприятий, шестнадцать строительных трестов, одна тысяча восемьсот двадцать пять тысяч гектаров сельхозугодий, сто девятнадцать источников целебных вод и тридцать источников целебных грязей. Действует сто тридцать восемь гостиниц, шесть тысяч триста предприятий розничной торговли, две тысячи точек общепита, три тысячи предприятий бытового обслуживания – всего, без стоимости земли и природных ресурсов, на сумму десять миллиардов долларов США…

– Как тебе островок? – подмигнула она Борису. Ее патологическое желание быть абсолютно свободной определило ее дальнейшие планы. Крымский полуостров она хотела сделать островом своей мечты, где она будет единственной хозяйкой, неподотчетной даже Богу.

– Ты сумасшедшая! – не выдержав, воскликнул Борис.

– Нет, я просто хочу быть свободной, а свободной я буду только в собственной стране.

– Прямо как в сказке о золотой рыбке, там столбовую дворянку не удовлетворил статус вольной царицы, и в конечном итоге она осталась у разбитого корыта.

– Ты пессимист. Я не верю в сказки… – ответила она и попросила оставить ее одну… Теперь Борису было страшно, но он все же продолжал оставаться ее советником.

* * *

В фойе престижного валютного дансинга в гостинице «Лыбидь», что на площади Победы, низенький швейцар в смешной красной кепке-таблетке учтиво обхаживал только что вошедших высокого молодого парня и стройную девушку. На вид им обоим было не более двадцати. Некоторое внешнее сходство давало основание полагать, что эти симпатичные парень и девушка – брат и сестра.

Спустя минуту в прозрачных дверях длинного вестибюля показался быстро приближающийся квадратный силуэт. Дверь отворилась, и в фойе вломился запыхавшийся здоровяк лет тридцати пяти с озлобленной физиономией. Он вмиг оказался в центре зеркального холла и защелкал вытаращенными глазками, оглядываясь вокруг. При этом его круглая, коротко остриженная голова, которая казалась посаженной прямо на туловище, проворачивалась подобно секундной стрелке в такт моргающим глазам. Именно за эту массивную короткую, как у снеговика, шею, за это сходство со снежной бабой телохранителя крестных детей Матушки прозвали Санта-Клаусом. Со временем кличка трансформировалась в более краткое – Клаус и закрепилась навсегда.

Как только в сутолоке находившихся в холле людей и их зеркальных отражений здоровяк обнаружил тех, кого искал, он облегченно вздохнул. И его толстые губы растянулись в искренней улыбке. Он вынул носовой платок, протер вспотевший лоб и, затянув ослабленный галстук, размашистой походкой направился к гардеробу, где парень и девушка сдавали вещи.

– Вам от меня не смыться, я бы своими руками задушил того идиота, который научил тебя, Мила, водить тачку, – буркнул здоровяк, не очень-то церемонясь. Парень и девушка, к которым он обратился, стояли к нему спиной. От неожиданности они на мгновение остолбенели.

Первой справилась с растерянностью девушка, она резко обернулась, отчего ее длинные русые волосы, завитые мелкими кудряшками, разлетелись во все стороны. Девушка сурово взглянула на улыбающегося здоровяка и, сморщив лобик, чуть слышно произнесла:

– Когда ты перестанешь мозолить нам глаза?

Здоровяк начал было что-то объяснять, но девушка, слышавшая уже тысячу раз этот скучный монолог приставленного к ней и брату телохранителя, оставила неприятного собеседника и, соблазнительно покачивая бедрами, прошла к кассе. Вход был платный, моду на фейсконтроль завезли в Киев намного позже, чем в Москву.

Растерянный здоровяк продолжал невнятно бубнить, полагая, что уж юноша-то должен его понять:

– Андрюша, я убедительно вас прошу, не надо от меня бегать. Елена Александровна очень недовольна вашим поведением и особенно поведением Милы. Мне платят за то, чтобы я не оставлял вас ни на минуту. И немало платят. А я привык отрабатывать свой хлеб на совесть. Вы не должны так поступать, – он опять достал из кармана платок и вытер лоб, – а то кошки-мышки получаются, вы все время пытаетесь улизнуть. Я вас не охраняю, а ищу, и если что случится, с меня ведь голову снимут. Хозяйка настаивала, чтобы вы не посещали злачные места.

– Клаус, не кажется ли тебе, что ты поднял много шума из ничего? – наконец отозвался парень с таким вялым безразличием, будто обращался не к своему телохранителю, а в пустоту. – Ничего страшного не будет, мы просто хотим развлечься, да и разве здесь злачное место? Солидная публика, ты зря. Ты бы лучше, Клаус, расслабился, как все, чем заниматься чепухой. Нас здесь никто не обидит, не посмеют. Все же знают, кто наша крестная…

– Андрей, я купила билеты, пошли скорей! – крикнула Мила. Андрей небрежно хлопнул телохранителя по плечу и пошел к сестре, которой не терпелось нырнуть в кипящий водоворот дискозала.

Клаус не собирался расставаться с двадцатью долларами. Ребята из службы безопасности дансинга, проверявшие билеты на входе, хорошо знали его как одного из людей Роланда Кутателадзе. При виде Клауса они изобразили бьющее ключом дружелюбие, бурный восторг, пошутили о том, что наверняка Клаус зачастил в «Лыбидь» неспроста, точно заприметил породистую козочку с ногами от ушей, затем громко похохотали и без лишних разговоров всучили контрамарку.

Когда Клаус вошел в дискозал, ему показалось, что он тонет в людской гуще. Он выругался про себя, проклиная тот день, когда определился с ремеслом, которым будет заниматься. А теперь вот еще эти высокопоставленные малолетки опять куда-то подевались. За одним куда ни шло следить, но ведь их же двое. Недавно, правда, подкинули помощника. Приказали удвоить бдительность. Все из-за больших проблем у Матушки.

«Ну а раз проблемы, – рассуждал Клаус, – какого черта выпускать птенцов из клетки! Пусть бы себе сидели взаперти, пока страсти не улягутся. Эти голуби, как специально, теперь еще больше куролесить стали. Как с цепи сорвались! А этого безмозглого недотепу-помощника лучше бы не выделяли. С него толку никакого, разве что баранку крутить. Еще один салабон на шее». Клаус клял себя и весь белый свет ровно до тех пор, пока не наткнулся на своих подопечных.

Как только Клаус их увидел, он сосредоточился на своих обязанностях. В его сознание залетела несуразная мысль о том, что не мешало бы обзавестись прибором ночного видения. В этом мерцающем нагромождении огней, прожекторов и стробоскопов двух глаз было явно недостаточно, тем более что глаза Клауса невольно косились на полчища длинноногих красавиц, которые украшали валютный дансинг.

Красавиц поставляло в дансинг агентство манекенщиц «Роксолана», отколовшееся от городского Театра мод и превратившееся в заурядную сутенерскую контору. Имя Роксолана для названия выбрали не случайно.

Психология любимой жены султана Сулеймана Великолепного, поставившей на место всех своих конкуренток из гарема, прельщала и являлась руководством к действию для многих украинских молодок. Они ничуть не меньше, чем легендарная наложница, одновременно стремились и к сиюминутному комфорту, и к сладкой жизни в будущем. И так же, как Роксолана, приказавшая убить беременных наложниц султана после его смерти ради спокойного воцарения своего сына, они могли быть жестокими. Так же, как Роксолана, пожертвовавшая собственными сыновьями в угоду османской традиции престолонаследия ради старшего своего сына, они готовы были служить чужому хозяину. Словно дворняжки, лишь бы хоть изредка им позволяли демонстрировать роскошный ошейник и гулять без поводка. Так же, как родившаяся в христианской деревушке Западной Украины будующая любимая жена султана сменила веру, дабы стать царицей, они в любую минуту покрыли бы голову хиджабом из золотой парчи. Они были готовы на все. Даже на стажировку в Турции…

Контора выставляла девочек напрокат на разного рода презентации, празднования, банкеты, словом, по поводу и без повода, лишь бы на счет агентства перечисляли деньги. Молоденькие девчушки-манекенщицы из Херсона, Симферополя, Одессы, все как одна в откровенных декольте, были в восторге от представившейся возможности задарма посещать дорогие столичные дискотеки. К тому же руководитель агентства не очень-то за ними следил. Это было одним из негласных условий договора. Девушка по желанию могла уйти с любым посетителем дансинга. «Лыбидь», отель «Украина» на бульваре Шевченко, ночные клубы на Пушкинской и Крещатике кишели иностранцами, респектабельными господами из деловых кругов Киева, откровенными бандитами.

Девочки неохотно соглашались предоставлять свои услуги бандитам. Эти парни выжимали все соки. Причем не было никаких гарантий, что за стараниями последует вознаграждение. Самый беспроигрышный вариант – американцы и французы, эти платили щедро. Итальянцы гораздо хуже, а турки вообще жлобы. Девочки разведали это еще на стажировке.

Они отрешенно щелкали томными глазами, небрежно держали изящными пальчиками ментоловый «Данхилл» и невзначай подтягивали чулочки – равных им на этой охоте за престижным клиентом в дансинге не было, и зачастую случалось, что пришедший в сопровождении парочки шлюх мурзик уезжал с манекенщицей из «Роксоланы», забыв про своих спутниц.

Клаус со своей внешностью стопроцентного громилы не мог взять в толк, почему молодки воротят от него нос. О существующей у девочек табели о рангах он не имел понятия, а призадуматься ему было некогда. Он принадлежал к тому типу людей, которые, в отличие от Юлия Цезаря, не могут делать несколько дел одновременно. Поэтому сейчас, невольно переключившись на обзор блистательных герлз, он не удержался и завел с одной из них «утонченную» беседу о том о сем. И посему несколько уклонился от своей работы. Так Клаус пропустил назревающий инцидент с участием его подопечных.

Между тем Андрей, расположившийся вместе с сестрой за столиком неподалеку от эстрадного ринга, самозабвенно смотрел на танцовщицу. Ее партнер как всегда выглядел лишь тенью своей напарницы. Она забрасывала на его плечи свои длинные ноги, обвивала ими шею танцора, прогибалась и кружилась, создавая собственную версию необузданного сладострастия. Завсегдатаи дансинга ожидали того момента, когда слепящие круги прожекторов, ползающие по рингу, сольются воедино на большом гладком помосте в центре и танцор, напоследок лизнув каблук партнерши, удалится прочь. Парный танец был лишь затравкой, разогревом. Все ждали соло несравненной Иолы.

В миг, когда сплошной поток чередующихся зеленых и фиолетовых огней рассыпался на помосте, Иола ткнула партнера каблуком в грудь и с силой пихнула его. Мужчина исчез. Теперь функции напарника выполнял толстый металлический шест, упирающийся в потолок. Под импульсивный фанк Латойи Джексон танцовщица начала стриптиз-представление.

Публика завизжала, когда щелкнули застежки линжери. Иола легла на крутящийся ринг и скрестила ноги. Затем она вскочила и, встав во весь рост, вскинула голову и сорвала бюстгальтер. В такт заводному ритму она зашагала к самому краю ринга. Искусительница хотела, чтобы зрители получше рассмотрели идеальные линии ее упругой груди. Спустя мгновение по закону жанра она развернулась к публике задом и широко расставила ноги. До предела согнувшись, она обхватила их руками…

Сидевшие напротив подвыпившие чеченцы неистово хлопали и буквально ревели от желания. Один из них, веротно, самый молодой, под одобрительное гоготание приятелей запрыгнул на ринг и схватил Иолу. Он взял ее на руки, поцеловал в бедро и понес к своему столу. Танцовщица пыталась высвободиться, стала кричать и брыкаться. Она даже стукнула своего похитителя в глаз, но тот бережно, словно деликатес, опустил ее на стол. Иола обхватила руками колени и беспомощно взглянула в сторону, где сидел Андрей.

Андрей враз очутился рядом и с яростью швырнул одного из чеченцев, другого изо всей силы ударил в переносицу. Все чеченцы, их было шестеро, рассвирепев, ринулись на юношу.

– Нож! Андрей, у этого нож! – раздался обреченный вопль Милы.

Заварушка приковала внимание всего дансинга. Услышав голос Милы, увлеченный шашнями Клаус пришел в себя и кинулся к месту потасовки. Поначалу он растерялся, но в итоге конфуз сослужил неплохую службу. В такие минуты Клаус терял рассудок и начинал палить почем зря из своего «браунинга». Вот и сейчас он выстрелил вверх. Пока чеченцы оглядывались по сторонам, Клаус подоспел, и дуло его пистолета уже смотрело на осунувшихся кавказцев.

– Брось пику, чурка! Кому говорю?! – рявкнул Клаус.

– Э, слышишь, в натуре, братишка, перестань. Зачем ссориться? Ты, короче, шуток не понимаешь? – примирительно заворковал, жестикулируя руками, седой кавказец в турецком свитере, по всей видимости, старший компании.

– Сесть! – заорал Клаус.

Чеченец сел.

– Встать! – Чеченец встал.

– Сесть! Встать! Всем сесть! Встать! – Клаус повторял команду раз пять. Кавказцы послушно исполняли приказы громилы, в глазах которого и неграмотный прочитал бы решимость продырявить любого.

Один из менеджеров дансинга суетился вокруг двух вышибал:

– Он нам всех распугает. Успокойте его. Что вы стоите? Это ваша работа…

Один из охранников дернулся было в сторону, где разворачивались события, однако старший товарищ его остановил:

– Не встревай, это человек Роланда. Лучше пойди в фойе, кликни мусоров.

– Сидеть! – бросил Клаус напоследок и сунул «браунинг» в кобуру под пиджак. Появившиеся милиционеры напрыгнули на Клауса, скрутили его и поволокли из дискозала в вестибюль. Чеченцами занялись вышибалы. Их вытолкнули из дансинга пинками под улюлюканье толпы.

Андрей в полушоковом состоянии опустился на стул и большими глотками осушил бокал с холодным коктейлем.

– Из-за какой-то шлюхи себя подставляешь, – упрекала сестра, – я давно заметила, что ты на эту смазливую б… с открытым ртом смотришь, как будто вокруг никого больше нет. Ты за родную сестру так бы не подписался, как за эту куклу. – Мила ловила себя на мысли, что нехорошо ревновать брата, но подавить эмоции была не в силах. – Как же я сразу не догадалась, что ты от этой стервы без ума, поэтому и тащишь меня в эту клоаку каждый раз. Ну и вкус у тебя, братец!

– Мила, уймешься ты наконец? – вскипел Андрей. – Тебе бы только поскандалить, сиди молча.

– Сам сиди, камикадзе. Лучше бы они тебя полоснули. Тогда ты, может, подумал бы, за кого стоит в драку лезть, а за кого не стоит.

– Да заткнись ты!

– Ах так! – В эту минуту Мила по-настоящему ненавидела брата. – Чтоб ты сдох, понтовщик несчастный. Из-за тебя Клауса забрали, хорошего человека подставил. – Она резко дернула свою кожаную сумочку, так что опрокинула фужер с шампанским, и, бряцая связкой ключей от своей «восьмерки», быстрыми шагами направилась к выходу.

* * *

– Умница, девочка моя, – похвалил танцовщицу Крюк и нежно подергал Иолу за мочку.

Она стояла перед ним в гримерной, еще не оправившись от напряжения. Она была в том же наряде, что и во время выступления, но крупные соски ее сохранивших первозданную свежесть грудей не волновали Крюка. Его бездонные голубые глаза смотрели в лицо Иоле.

– Теперь ступай к юноше, поблагодари, скажи, что тебе страшно возвращаться домой одной, попроси, чтобы проводил, обещай не остаться в долгу. Ступай, девочка.

В шикарном вечернем платье космического модерна с едва заметным передним разрезом Иола смотрелась недоступной и холодной. Андрей, увидев приближающуюся к его столику девушку, ощутил колючее жжение в каждой клеточке своего организма. Он попытался придать телу более привлекательную позу, чтобы произвести впечатление. Когда девушка подошла и спросила, не занят ли столик, Андрей неловко встал и предложил ей место. Иола присела, невзначай обнажив коленки.

Девушка его мечты сидела от него на расстоянии вытянутой руки. Обуреваемый хаосом нахлынувших чувств, он влил в себя рюмку коньяка. Он не знал, что сказать.

– Не знаю, как благодарить вас, – нарушила молчание Иола. – Сейчас редко можно встретить порядочного человека. Часто бывает, даже близкие друзья оказываются на самом деле ничтожными людьми.

– Меня не за что благодарить, – лепетал завороженный великолепием Иолы юноша, – эти мерзавцы мизинца вашего не стоят. Надо быть сумасшедшим, чтобы осмелиться прикоснуться к такой девушке, как вы, без веской на то причины.

– Вы говорите красиво, обычно это меня пугает, но я видела, что вы человек действия, настоящий герой. Ринуться на целую банду курносых! Вам, должно быть, было страшно… – Уловить в голосе Иолы фальшивые нотки смог бы разве что детектор лжи. Такой неискушенный собеседник, как Андрей, был идеальным слушателем, он решил для себя, что девушке присуща наивность, и оттого посчитал ее еще более привлекательной. Андрей воспринимал следующие один за другим вопросы и комплименты за чистую монету, вскоре вовсе обмяк и даже стал заговариваться, упражняясь в красноречии:

– Иола… Это имя, как ни одно другое, вам подходит. Как никакое другое! Оно необычно и единственно в своем роде. Если выбирать между формой и содержанием, то Иола – это содержание. Все сказано именем. Оно загадочно и неповторимо.

– Андрюшенька, уж коль я вашими устами провозглашена самим совершенством, то я готова приказывать.

– Любой каприз, – вымолвил Андрей.

– В таком случае требую, чтобы вы немедленно проводили меня из этого бедлама домой.

– О таком приказе я и мечтать не мог.

– Тогда подождите меня на улице, у центрального входа. Вместе нам не стоит выходить, мало ли что могут подумать любопытные, заприметив вас с девушкой, которая снимает трусики у всех на виду. Боюсь, что я уже и так малость подпортила вам репутацию: как минимум полдискотеки таращатся на нас. Многие ведь знают, чей вы крестник.

– Вы, к моему удивлению, знаете меня? Признаться, я полагал, что моя персона не заслуживает такого внимания, но раз даже несравненная Иола меня знает… Я-то думал, что для вас я просто рядовой зритель, никто из местной публики не реагировал на ваши выходы так бурно, как делал это я, тому свидетельство отбитые ладошки.

– Я это знаю, а о том, кто вступился за бедную девочку, мне рассказали подруги. Так бы я в жизни не узнала, кто вы. Только не подумайте, что в этом случае вы остались бы неоцененным воздыхателем! – вывернулась Иола, сердитая на свой не в меру развязавшийся язык.

– Тогда спасибо случаю! Я иду на улицу ловить такси.

– Да, если вас не затруднит, – улыбнулась Иола.

* * *

В укромном пролете вестибюля Клауса, прижав к колонне, держали два сержанта ОМОНа. Глядя на это зрелище, казалось, что, стоит этому детине отряхнуться, омоновцам не избежать твердой посадки.

Старший патрульный, уже немолодой, но довольно хорошо сложенный капитан, никак не решался вызвать со двора коллег из патрульно-постовой службы, чтобы наконец сунуть этого громилу в каталажку и отвезти в участок. Начальник охраны дансинга отвел капитана в сторону и уже двадцать минут просил, чтобы громилу отпустили. Капитан не стал бы даже разговаривать об этом, но в роли просителя был человек, в ладонях которого всегда находился «корм» для его «клюва». Хотя капитану было сейчас не до аллегорий, он молча слушал и просчитывал про себя последствия: что будет, если он согласится отпустить задержанного? Да нет, невозможно. У детины изъято огнестрельное оружие, подчиненные могут заложить. Если бы он вызвал по рации подкрепление, не было б этого неприятного разговора с шефом вышибал, громилу бы вмиг отволокли в РОВД. Как назло, решил управиться собственными силами, дернула нелегкая!

– Не могу, Жека, – полушепотом оправдывался капитан, виновато хлопая веками, – он же стрелял, пушку вот забрали. Ну ты что, меня ж под суд, я из-за этого козла не хочу нары греть, не проси даже, не могу. Да и ребята мои, сам знаешь, когда трое знают…

– Шо своих-то подметать… С ребятами договоримся, все ж свои… – У шефа дискотечных вышибал были весомые причины не остаться в стороне от проблем Клауса. Дискотека исправно выплачивала дань Роланду. Такая услуга человеку Роланда давала лишний повод владельцу дансинга мягко намекнуть рэкетирам о досаждающем бремени непомерных налогов. Услуги подобного рода ценились высоко. Роланд не любил оставаться в долгу. Малость скостил бы свои поборы.

С сержантами договорились, сперва было трудно им что-либо объяснить, но, глядя на увлеченно изучающего потолок капитана, они вдруг вспомнили, что тоже любят кушать хлеб с маслом.

Спустя мгновение Клаус был без наручников и при пистолете. Он хотел было вернуться в дискозал и разыскать своих подопечных, но капитан и шеф вышибал насилу его удержали. Капитан потребовал от него немедленно скрыться подальше от дансинга, если он не хочет снова оказаться в наручниках.

– Нельзя так нельзя, – согласился Клаус, – придется ждать малолеток на свежем воздухе. – Изливаться в благодарностях Клаус не стал. – За мной должок, – мигнул он шефу вышибал и потопал к выходу. Глядя на удаляющуюся спину громилы, капитан облегченно вздохнул и как бы ненароком пощупал прибавивший в весе карман брюк, а начальник охраны поспешил к своему боссу доложить о непредвиденных расходах, которые при правильном подходе обернутся прибылью. На ходу он сочинял завуалированный панегирик самому себе, твердо рассчитывая не только на возмещение наличности, но и на причитающиеся премиальные.

Однако строить прогнозы об уступчивости Роланда по части поблажек с еженедельной мздой было преждевременно. События повернулись иначе, а для Клауса эта расчетливая услуга стала роковой.

На улице перед центральным входом Клауса дожидался его молодой напарник в подержанном белом «Опеле». Парнишка балдел от включенной на полную катушку магнитолы. Клаус резко дернул дверцу, от неожиданности напарник схватился за руль.

– Я вижу, ты здесь неплохо устроился, – зло проворчал Клаус. – И, конечно же, не сообразил узнать, где эта засранка припарковала свою «восьмерку», куда тебе додуматься? А ну, вылазь из машины, дуй к боковому входу, погляди, может, там стоит. Давай, давай, живо, да смотри не потеряйся.

Напарник метнулся к боковому входу. Клаус вытащил из машины свой скомканный плащ, накрапывал дождик, он аккуратно поправил кобуру, затянул пояс плаща и взглянул на часы. «Придется ждать здесь. – Клаус раздраженно плюнул. – Эти выродки могут фестивалить до утра».

Едва Клаус прислонился к машине спиной и принялся лениво наблюдать за центральным входом, как тут же заметил спускающуюся по ступенькам смазливую девочку в замысловатой распашонке-колоколе. «Ножки что надо, – оценил Клаус, – мордашка вышак. Трахает же ее кто-то, сюда бы ее. Ба! Да это стриптизерша… Иола… Кому это она там машет? Голосует, что ли? Вот и такси. Не понял… – Клаус сощурился, чтобы лучше разглядеть: кавалер, который усаживал стриптизершу в такси, был очень похож на Андрея. – Точно… он».

Клауса словно прошиб электрический разряд: «Уйдут, сволочи!» Он прыгнул в машину и повернул ключ зажигания. «Не выйдет, ребятня, Клаус свою работу знает. Засранец на крючке, но где ж засранка?!» Клаус не сомневался, что надо ехать за этим такси, ибо твердо полагался на пословицу о погоне за двумя зайцами. Пусть теперь напарничек посуетится, пусть пасет птичку возле ее «восьмерки». «Навалились вы на мою голову!» – выругался Клаус и нажал на газ. Стоявшая неподалеку неприметная белая «Таврия» плавно тронулась следом.

На следующий день в Днепре нашли труп Клауса, на груди у него был вырезан полумесяц. Крестник Родионовой исчез бесследно.

* * *

Приняв благословение Матушки, Роланд крушил всех без разбору. По всем гостиницам вылавливал чеченцев. Люди Кутателадзе разведали, что в отеле «Днипро» на Майдане незалежности остановился Ваха Мудаев – родной брат Алхана Мудаева – главаря чеченского землячества и куратора залетных вайнахов, приезжавших в Киев по делам. Ваху забили до полусмерти, а потом, невменяемого, отвезли на заброшенную загородную дачу и засадили в холодный погреб. Роланд решил попридержать такую добычу.

Кутателадзе, безусловно, не знал, чьи люди расправились с одним из лучших его ребят и похитили крестника его хозяйки, но самой заметной мишенью был Алхан, а Роланд не был любителем мудрствовать лукаво. Помять бока мусульманской братии Кутателадзе хотел давно, слишком нагло они себя вели. Если не дать им отпор с упреждением, они обнаглеют, как в Москве. Киев итак слишком много грузинских воров приютил, чеченцев здесь только не хватало! Случай представился.

Люди Роланда заодно крушили цветочные рынки азербайджанцев. Сожгли дотла цех по производству фальшивого азербайджанского коньяка и учинили погром в придорожном кафе «Дагестан». Здесь завязалась перестрелка, громилы Кутателадзе прикончили двоих, в том числе и хозяина заведения, который водил дружбу с Алханом. Когда уходили, бросили напоследок:

– Алхан – труп.

Колхозный рынок стал местом зрелищного представления – торговцев-азербайджанцев заставили подмести рынок своими же гвоздиками. Спустя пару дней очередью пришили двух чеченцев – гостей Алхана, прибывших из Грозного. Эти двое были большими доками в оформлении липовых виз. Люди Роланда прихватили у убитых «дипломат» с кипой платежных поручений и несколько десятков тысяч долларов. Смерть банковских махинаторов сильно навредила авторитету Алхана. В Грозном недоумевали, почему он не смог обеспечить надлежащую охрану своим землякам, которыми гордилась вся Чечня.

Роланд тем временем искал самого Алхана, но тот как сквозь землю провалился. Преступный мир Киева ждал, что последует дальше, не сомневаясь, что ответные действия не заставят себя ждать долго. «За Алханом не заржавеет, – рассуждали знатоки, – быть резне». Однако все понимали, что в любом случае Алхан обречен быть побежденным, за Кутателадзе стояла Матушка. По этой причине прогнозы насчет ответных мер Алхана были противоречивыми. Многие склонялись к тому, что Алхан пойдет на поклон – его песенка спета.

И все-таки Алхан, оправившись от шока, принял вызов: задетые честь и достоинство перебороли инстинкт самосохранения. Перед тем как нанести равноценный удар своему врагу, он долго размышлял и, так как был человеком далеко не глупым, нашел уязвимую точку на теле Кутателадзе.

Олега Никанкина, которого Роланд любил как родного брата и который тренировал его людей, нашли с перерезанным горлом в раздевалке спортзала, рядом, придавленный штангой, лежал обезображенный труп приставленного к тренеру телохранителя. На груди у тренера был вырезан полумесяц – Алхан оставил свое клеймо, уведомляя тем самым врага, что теперь не остановится ни перед чем. Он объявил джихад.

Увидев это зрелище, Роланд взревел: «Олежик! Олежик!» Он метался по раздевалке и пронзительно выл. Никанкин был единственным человеком, которого он любил как родного. Ведь именно Никанкин вывел его в люди, подписал ему путевку в жизнь. Роланд рвал и метал. В таком состоянии и без того неизощренные мозги Роланда перестали трезво оценивать истинное положение дел. Он готов был погибнуть сам и утопить в крови весь Киев. Он уже не мог быть бесстрастным, он жаждал возмездия.

Клеймо Алхана лишний раз доказывало его причастность к краже крестника Родионовой. Хотя Роланду ничего и не надо было доказывать – улики нужны на совете у Родионовой, для него компенсацией могла стать только смерть Алхана.

* * *

Когда в стане Мудаева разведали о намерениях Роланда взорвать единственную в Киеве мусульманскую мечеть, Алхан не знал, воспринимать ли такую угрозу всерьез, насколько подобный беспредел вообще реален. Но он все же позвонил в Грозный и потребовал немедленной помощи.

Через три дня в Киев прибыл человек из Грозного, лицо, уполномоченное координатором проверить киевские дела. Посланника доставили из аэропорта к обнесенному высоким каменным забором двухэтажному дому, превращенному в неприступную крепость. Двое охранников открыли ворота, и «БМВ» с гостем въехал во двор. Мудаев очень обрадовался, что визитер оказался его давним знакомым. Яраги Усманов теперь стал важной птицей в Грозном, советником координатора по особым поручениям. Однако гость холодно поздоровался с ним.

– Яраги, для тебя приготовили ванну с хвоей, не хочешь принять с дороги? – из деликатности спросил Алхан, хотя по глазам гостя понял, что не время разыгрывать из себя радушного хозяина.

– Алхан, в моем распоряжении только два дня, – гость вошел в дом первым, – поэтому сегодняшний день я хочу посвятить поручению, которое на меня возложено, а там поглядим, будет время на отдых или нет.

– Тогда приглашаю ко мне в кабинет, но перекусить тебе надо, даже не спорь. Все принесут.

– Я бы не хотел балагана, будем говорить с глазу на глаз.

– Как считаешь нужным, – Алхан насторожился, предстоит нелегкий разговор, надо обосновать свой звонок координатору, иначе в Грозном его сочтут ненадежным и прикажут устранить. Простил ли ему координатор недавнюю смерть его приближенных банковских дельцов? Почему старый приятель Яраги так холоден? Одно может спасти: надо доказать гостю, что звонок координатору – вынужденная мера, дела по-настоящему плохи. Еще надо убедить его, что охрана чеченских банкиров была надежной, но враг оказался коварнее и сильнее.

Гость удобно устроился в кожаном кресле и, отпив глоток чая, произнес:

– Координатор очень зол на тебя, Алхан, говорю тебе как друг. И лишь потому, что тебе по-прежнему доверяют в Грозном, он откликнулся на твой звонок, прислал меня. Но скажи, неужто до такой степени твои силенки истощились, что сам не можешь совладать с собственными трудностями? Вайнахи не падают на колени. Ты же не числился в паникерах.

– Я ждал этого вопроса. Как видишь, я отсиживаюсь в доме за большим каменным забором, держу в тайне свое местопребывание и стараюсь не высовывать отсюда носа, а ведь ты знаешь, я не трус. Мой родной брат в плену, убивают моих людей, моих друзей, ищут меня, чтобы расправиться, угрожают взорвать мечеть, под которую мусульмане еле выпросили землеотвод… Если бы это были какие-нибудь кустари, урки из блатной плешки, я бы вырезал их в два счета, но нам объявили войну очень серьезные люди, настолько серьезные, что справиться с ними в одиночку я не могу.

– Не узнаю прежнего Алхана, ты расписываешься в собственном бессилии. Координатор не очень-то будет доволен выслушивать такие объяснения. Почему мы только теперь узнаем, что в Киеве есть группировка сильнее нашей? Кто эти люди? Почему привязались к тебе? Что им нужно?

– Открыто со мной воюет некий Кутателадзе, Роланд Кутателадзе, рэкетир и разборщик, здесь большой авторитет, не столько он, сколько его хозяйка. Да, Яраги. Хозяйка! Елена Родионова, Матушка. Скрытная сволочь. Действует только через поверенных, мешок с деньгами. Ее накрыть невозможно: армия охраны. Так вот, недавно якобы выкрали ее крестного сына. Она тянет на меня. Во всяком случае, Кутателадзе требует, чтобы я вернул ее крестника. Весь сыр-бор из-за пацана.

– Кто похитил ее ублюдка? И был ли мальчик?

– Вот это-то меня и пугает, вряд ли здесь нашлись бы люди, которые решились бы играть с огнем. Я здесь всех знаю. А это животное, Кутателадзе, даже разговаривать не желает. Верни, и все. Дело закручено хитро. Уверен, повод сочинили, чтобы наступить нам на хвост. Родионова вхожа на самый верх. Проще способа от нас избавиться не придумаешь. Мы им мешаем.

– А если мальчик был?

– Шантаж? Да нет, эту тетю сентиментальностью не прошибешь, накроет рано или поздно. Такое могли сделать только идиоты.

– А ты не пробовал найти этих идиотов?

– Мне сейчас не очень подходит роль следопыта. Яраги, уверяю тебя, это игра.

– Чем же ты насолил, что на тебя топор точат?

– Зачем им конкуренты?

– Пургу несешь, но в любом случае надо выяснить точно. Я имею четкие инструкции. В случае, если подтвердится участие спецслужб в твоем деле, будем сворачивать здесь все дела. А ты что хотел? Ты хотел, чтобы координатор тебе роту диверсантов подогнал? Учти, Алхан, джихада не будет, сам влез в дерьмо, сам выкарабкивайся, а то взяли моду – чуть что сразу к координатору, он же запрещает обращаться напрямую, только через московскую штаб-квартиру, почему ослушался?

– Но ты же должен понять…

– Я-то пойму, а вот ему сейчас не до тебя, у нас неприятности в Лондоне. Отрядили людей закупить оборудование для печатания денег и паспортов, а их там грохнули. В общем, проблем и так хватает, тут еще ты со своими.

– А что мне оставалось делать? Может, ты посоветуешь теперь, как быть?

– Война нам сейчас не нужна. Неподходящее время. Будем тушить конфликт. Нужна встреча с Родионовой. Так, кажется, ее величают?..

– А если они не пойдут на встречу?

– Не исключено, тогда, скорее всего, мальчика не было, но не будем заранее сгущать краски. В срочном порядке готовься к переговорам. Ты должен все уладить. Это твой шанс остаться живым.

Алхан все понял: «Или пан, или пропал». Снежный ком, окропленный кровью, катился в никуда. Ком приобретал все более внушительные размеры, впитывая в себя, как губка, кровь новых жертв резни. Перспектива рисовалась одна – багровый от крови ком непременно вызовет лавину смертей.

Но вакханалия убийств и погромов не могла длиться долго. Окружение Матушки отчетливо осознавало, что Роланд избрал не те методы для розыска Андрея. Необузданная месть затмила главное. А главным для Родионовой был ее мальчик. Это понимали приближенные, но не смели возразить Роланду, ожидая, что Матушка, в конце концов, сама прекратит бессмысленные бесчинства. Среди людей Матушки, с каждым новым днем приносящих новые жертвы, крепла уверенность, что глупая бойня может не только не дать результатов, но завести в дремучие дебри бессмысленной междоусобицы.

Самые дальновидные перешептывались, что Матушка незаслуженно отстранила Бориса Сумцова от дел и что вина его не доказана. Иные пытались угадать, как бы на месте Роланда действовал Борис, но, не находя отгадки, все равно давали фору опальному советнику, уверяя друг друга, что Борис бы обязательно нашел выход.

Всех настораживало молчание злоумышленников. Если Андрея похитили с целью шантажа, то им самое время открыться и выдвинуть свои условия. Если же его убили, то где тело? К чему такая показуха с трупом Клауса? Матушка не в силах была предположить, что ее сын мертв. Ее исключительная способность находить единственно правильный ход независимо от обстоятельств в эти дни померкла. Былое хладнокровие улетучилось. Для Елены Родионовой это качество было скорее чем-то искусственно приживленным и отлично с ней сросшимся, но все же не родным. Сама себе она отсекла правую руку в лице Бориса.

Науськивание Лисовского, претендующего на роль непогрешимого советника, скорее походило на разглагольствование вокруг да около. Нового советника заботило одно – как бы не ошибиться в анализах и выводах, не наворотить дел.

Найти Андрея во что бы то ни стало! Для этого все средства хороши. Родионова положилась на Роланда, поклявшегося хозяйке, что крестника отыщут, даже если придется вырезать пол-Киева. Доверив поиск Роланду, Матушка потеряла покой окончательно. Но больше никто из ее людей не взял на себя смелость дать клятву, что разыщет ее сына, никто не давал гарантий. Только грузин поклялся. Эта пустая, ничем не подкрепленная клятва, которую в прежние времена Родионова сочла бы детским лепетом, в эти дни стала для нее единственным, хотя и зыбким успокоением. Именно поэтому Роланд и его гоблины получили зеленый свет на любые деяния.

* * *

Елена Родионова отгородилась от внешнего мира. Единственным человеком, от которого она желала слышать вести, был Кутателадзе. Ее ничего больше не интересовало. Сознание породило разъедающий изнутри упрек: «Какая я мать? Я не имею права называть себя матерью…» Навязчивое самобичевание раскалывало голову. Неизвестно до чего такое состояние могло довести Родионову, если бы в один из промозглых слякотных дней, счет которым несчастная мать потеряла, в особняке на Подоле не зазвонил телефон…

Трубку поднял новый начальник охраны Матлашенко. Хриплый голос с чуть заметным кавказским акцентом проговорил:

– Алхан Мудаев предлагает Елене Родионовой встретиться, чтобы положить конец кровопролитию. Алхан будет разговаривать только с Родионовой, без посредников. Гарантии безопасности – выбор времени и места встречи за вами. В двадцать два ноль-ноль мы позвоним, чтобы услышать ответ, – абонент положил трубку. Начальник охраны помчался докладывать хозяйке о звонке…

– Мне непонятно, почему они так рискуют, – рассуждал вслух Лисовский, раскладывая, как обычно, свой логический пасьянс. – Как ни крути, это не простое дельце. Какого лешего Алхану понадобилась личная встреча? Зачем он подставляет свой кумпол? Выбор времени и места дает нам все преимущества. Я в первый раз вижу, чтобы мышка сама строила себе мышеловку. При всем при этом ни слова о мальчике, ни слова о выкупе.

– Он просто наложил в штаны, – перебил Кутателадзе, – включил задний ход и думает, что я ему открою шлагбаум. Его братец до сих пор греется у меня в погребе. Хотят вернуть парня и молят о пощаде. Как только вернут пацана – придавлю обоих.

– Вполне вероятно, меры, принятые Роландом, возымели результат, и Алхану нечего больше делать, – вновь начал Лисовский, обращаясь к хозяйке. – Ну а если дело в другом? Может, Алхана нам подставили, почему он молчал до этого момента? Ни разу за время бойни не обратился к Матушке, не требовал выкупа. Не уверен, что Мудаев – полный профан. Раз он сознательно предложил себя в роли мишени, значит, у него есть веские на то причины. Может статься, что Алхан непричастен к краже мальчика.

Последнее умозаключение Лисовского было для Елены Родионовой чем-то вроде раската грома. Уже закрепившаяся благодаря Роланду уверенность, что ее сын находится в плену у чеченцев, разбивалась о логику Лисовского. Слова Лисовского своим беспощадным смыслом встряхнули Родионову. Произнести такое в присутствии Кутателадзе было довольно смелым поступком, но Лисовскому надо было набирать очки в новом для себя амплуа первого советника и, следовательно, второго человека в могущественной империи, которая принадлежала Матушке. Лисовский постепенно начал понимать, с какими напрягами грузином управлял Сумцов. Его предшественнику горилла повиновался с трудом, но Лисовский отчетливо понимал, что в служебной иерархии он стоит на ступеньку выше Кутателадзе. И это понимал всякий, за исключением разве что Роланда.

– Ты что, совсем спятил? Непричастен, говоришь? – завелся Роланд, у которого с Алханом теперь были личные счеты. – Тебе что, мало доказательств, мало крови?!

– Все прояснить может только стрелка, – не уступал Лисовский, не забывая искоса поглядывать на хозяйку, – продолжение бессмысленной войны – худший исход.

– Ты говоришь о войне, как будто сам воюешь! – негодовал Кутателадзе. – Нельзя рисковать жизнью Елены Александровны, на эту встречу должен идти я. Если позволите, я перебью их на месте, как кроликов.

По виду трудный на подъем Матлашенко не имел привычки ввязываться в споры. Это был исполнитель. Его отсутствующие глаза могли вспыхнуть, только когда хозяйка обращалась к нему, отдавая приказы. Он не лез со своими советами и не пользовался своим правом голоса на общем совете. В свое время он был лучшим в подразделении охраны Родионовой. Бывший шеф ЦСБ Петелицын взрастил его по своему образу и подобию. Петелицын не раз наставлял своего любимчика, что надо быть истуканом, чтобы добиться успеха в их работе. Матлашенко был способным учеником. Он понял этот главный урок. После гибели шефа он занял его место.

Сейчас он стоял по правую руку от хозяйки и гадал, кому в этом споре она отдаст предпочтение. Сам Матлашенко был уверен, что грузин как всегда порет горячку. Он знал, что в последнее время Кутателадзе был не по рангу возвышен и приближен к Матушке, а потому истинно желал, чтобы все стало на свои места. И раз уж Лисовский считается первым советником, значит, его мнение должно восприниматься более значимо. Порядок превыше всего. Будь его воля – он бы эту гориллу приструнил, в два счета поставил бы на место. Так подумал Матлашенко и тут же осек себя на мысли, что вряд ли ему удалось бы остепенить дикаря, это умеет делать только Матушка…

Когда Родионова вяло приподняла руку, все замолчали, стены просторного кабинета словно поглотили лишние звуки. Голос хозяйки, взявшей наконец слово, поначалу показался сломленным и дрожащим…

– Вина за случившееся лежит на мне, и только мне суждено поставить точку в этой череде несчастий. – Родионова, сжав кулаки, попыталась взять себя в руки. Ее голос с каждым словом вновь приобретал былую властность. – Никто не уполномочен решать за меня. Встреча состоится. Только она может пролить свет на происходящее. Злой рок преследует меня, и я намерена узнать имя этого злого рока, я склонна считать справедливыми слова Лисовского. То, что к краже моего мальчика причастны чеченцы, всего лишь версия, не больше, можно предположить, что их использовали как живой заслон. Да, улики есть, но их могли подстроить наши истинные враги. Нас уже и так достаточно запутали. Мы ввязались в войну. Встреча необходима. Посмотрим, что скажет Алхан.

– Что бы он ни собирался сказать, нужно принять дополнительные меры предосторожности, – вставил довольный Лисовский, не забыв смерить Кутателадзе презрительным взглядом, – вышло по его. Матлашенко тоже радовался про себя: «Грузин облажался и получил по заслугам».

– Позволю себе изложить свои соображения, – продолжал Лисовский. – Эти шельмы могут выкинуть любую штучку, следует застраховаться от любых неожиданностей. Итак, за нами выбор места встречи. Алхан заведомо идет на то, что переговоры будут назначены в контролируемом нами районе. Мы сообщим ему время встречи, что касается места… Мы сообщим ему три возможных варианта и оговоримся, что окончательный вариант он узнает за полчаса до встречи. Если он что и замышляет, то у него ничего не выйдет, не успеет подготовиться. Расставим в трех местах наблюдателей. Они засекут малейшее шевеление чеченцев. Если Алхан задумал с нами играть, то поплатится. Заодно такой ход позволит нам убедиться в том, насколько сильно желание Алхана встретиться с Еленой Александровной. Уверен, что он согласится на наши условия, а нам лишние козыри не помешают.

– Сделать так, как ты говоришь, означает, что мы его боимся, – не выдержал Роланд. – Ты сам себя не уважаешь. Для тебя это не унизительно? Мы должны разговаривать с Чечней с позиции силы, а они уже капитулировали под моим натиском, они согласятся на все что угодно, лишь бы получить пощаду.

– Здесь не профсоюзное собрание, – возмутился Лисовский. – Мы тебя уже выслушали. Не мешало бы тебе чуточку подумать: раз мы диктуем свои условия, значит, мы просто не считаемся с их гарантией, не уважаем их слово. Это само по себе оскорбление Алхану, а не страх перед ним. И он поймет это, небось не дурак. Вот в чем позиция силы. Последнее слово было за хозяйкой. Она встала и медленно пошла к дверям своих покоев, на ходу сказала:

– Лисовский, займись подготовкой к встрече, завтра к утру я буду готова.

В десять часов вечера на Подоле зазвонил телефон. Трубку поднял Лисовский. Он сообщил человеку Алхана, что встреча состоится завтра в восемь утра. Место встречи Алхан может уточнить за полчаса до ее начала. Лисовский назвал вероятные места ее проведения. Это будут или речной теплоход «Леся Украинка», пришвартованный на причале, номер которого также сообщат отдельно, или резиденция Матушки на Подоле, а может быть, банкетный зал ресторана «Динамо».

– Ресторана «Динамо»? – переспросил абонент.

– Вы правильно расслышали, – подтвердил Лисовский.

– Ресторана «Динамо»? – переспросил Алхан своего человека.

– Да, «Динамо», – кивнул он.

Мудаева терзала тревога, он ходил взад и вперед по кабинету и отгонял от себя нехорошие предчувствия. Он рассуждал вслух в присутствии Яраги:

– Ты думаешь, Матушка меня продинамила со встречей?

– Если так, то тебе крышка, – не щадил своего земляка Яраги. – Хотя, я думаю, встреча состоится. Ты поедешь один. Минимум охраны. Тебя там могут убить. Тогда версия, которую ты изложил мне, подтвердится. Если же речь пойдет о пацане, ты должен убедить эту бабу, что ты не при делах, должен уладить все. По твоей вине подорван авторитет нашей общины. Ты обязан исправить ошибку или искупить ее своей кровью. Искренне желаю тебе выкрутиться, с нами Аллах!

Алхан прибыл на место встречи на пять минут раньше. Его «БМВ» свернул к пирсу, где швартовался круизный речной лайнер «Леся Украинка», и затормозил в нескольких метрах от трапа. Алхан вышел из машины, достал любимый «Кэмэл», прикурил и жадно затянулся. В случае чего ему не на что рассчитывать: кроме водителя и одного телохранителя, рядом никого не было. Вполне могло быть, что эта сигарета последняя в его грешной жизни. Так размышлял Мудаев, глядя на бегающие по воде солнечные блики.

К причалу подъехали две иномарки. «Ниссан Патрол» притормозил рядом с пароходом, оттуда вылез Кутателадзе, человек, с которым Мудаеву меньше всего хотелось общаться.

– Ну что, лапки кверху, – прорычал Роланд, приближаясь к Мудаеву. Он подошел к Алхану на расстояние вытянутой руки и, округлив глаза, прошептал:

– Ты мой личный враг. Независимо от того, что бы ты ни придумал, ты услышишь меня, сука. Я хочу посмотреть, как чувствует себя твоя башка отдельно от туловища. Я всех обрезанных баранов из Киева вышвырну!

– Ты Шаолинь, – набравшись смелости, съязвил Алхан.

– А ты сомневаешься? – Кутателадзе сотрясал воздух указательным пальцем. – Пидор, готовься к свадьбе, я тебя своей женой сделаю. Я тебе сватов пришлю, выйдешь за меня замуж…

Алхану повезло, что подъехала Матушка, а то бы долго ему пришлось выслушивать кондовые остроты гориллы.

Алхан и Матушка молча, без приветствия, проследовали в приготовленную для встречи кают-компанию. Они говорили в течение часа с глазу на глаз.

Когда Родионова спустилась по трапу на пирс, то сказала Лисовскому:

– Нас направили по ложному следу. Роланд наломал дров. Чечня ни при чем.

Алхан был на седьмом небе. Все обошлось. Переговоры принесли ему долгожданный покой. Он приехал в свой дом, оборудованный впопыхах под крепость. Его встретил Усманов. Алхан все рассказал посланцу координатора. Яраги, выслушав Алхана, улыбнулся, похлопал его дружески по плечу и посоветовал:

– Позвони координатору – поделись радостью!

Яраги всучил бумажку. Секретный номер спутникового телефона был написан карандашом на маленьком клочке. Алхан, чувствуя себя триумфатором, набрал нужные цифры.

На том конце ответили:

– На проводе секретарь эмира Кавказа.

В этот момент Яраги выстрелил Алхану в затылок и, засунув пистолет в кобуру, проговорил, глядя на убитого земляка:

– Я же предупреждал, никогда не выходи на координатора напрямую. – Яраги взял трубку и сообщил абоненту: – Инструкции выполнены, вылетаю в Лондон.

* * *

Пить? Борис был близок к тому, чтобы навсегда разочароваться в вине, хмель совсем не помогал заглушить боль души. Спать? Нет, ему не спалось. Его с упрямой перманентностью доставал проклятый сон, который проигрывался во все более зловещих вариациях. Не поддающиеся дреме участки мозга неутомимо расклеивали на внутренней части черепа сказочные аппликации, будто претендовали на роль режиссеров-мультипликаторов. Как надоел Борису этот мультсериал с летальным исходом! Не в силах пресечь мистический бред, Борис продолжал уходить от преследователей. Он все изощреннее обманывал их, но всякий раз они в конце концов настигали. Он просыпался мертвым и с облегчением, но без особого восторга осознавал, что жив.

Наяву же его атаковала реальность. С легкой руки Кутателадзе в городе шла бессмысленная резня. Борис остался не у дел, отверженный, одинокий и так же, как во сне, без видимой перспективы на «хеппи-энд». Последний раз Бориса даже позабавило окончание сна. Демоны не стали его убивать: он нашел неожиданный способ их не подпустить – огонь. Он обнаружил, что эти сгустки зла боятся огня, а ему, напротив, было хорошо и комфортно в объятиях пламени. Ему и Лене, они были вдвоем. Они горели и смеялись в лицо своим убийцам, и что интересно, это не было самоубийством, кремацией заживо. Нет, они с Леной будто надели на себя огненные одежды, телу огонь не причинял никакого вреда. Огонь разил только их преследователей.

– Чертовщина! – сплюнул Борис, проснувшись. Наспех умылся и стал собираться. В четырех стенах он не испытывал ничего, кроме гнета. Уж лучше выйти на улицу, посидеть в какой-нибудь кофейне под открытым небом, а лучше пройтись по парку или по набережной Днепра. Может быть, пропустить стопочку коньяка? Пить и не пьянеть было до нелепости глупо. В спиртном нет подлинного успокоения. Пытливый ум Бориса раскопал в питье нечто механически отвлекающее, подобное перебиранию четок или кусанию ногтей. Ни к тому, ни к другому он не привык. Пристраститься к спиртному ему, пожалуй, тоже не грозило. Побродив по парку, Борис вышел к галерее художников, уставивших картинами клумбы. Он принялся без всякого интереса прицениваться к дешевой мазне.

Сюжеты полотен, выставленных на продажу, были достаточно посредственны, банальны и скучны. Однообразные пейзажи, безвкусные натюрморты, подражательская маринистика, безжизненные портреты… Он не ожидал увидеть здесь ничего ошеломляющего, но внезапно наткнулся на полотно, приковавшее его внимание.

…Обезумевший подросток с бешеными глазами, бросающий горящий факел за многоярусный резной иконостас, опрокинутая пустая канистра, из которой течет слабая струйка бензина, бушующий в храме пожар, подбирающиеся к ликам святых и изразцам языки пламени.

«Огонь… Наваждение», – ужаснулся от мысли Борис и громко спросил:

– Кто это нарисовал?

– Это моя работа, – показался автор, бородатый с проседью мужчина в берете, – это для настоящего ценителя. Писал для себя, ни за что бы не продал, если бы не финансовые затруднения.

– Скажи, что это такое? – спросил Борис. Грубые нотки в его голосе насторожили художника.

– Полотно называется «Приказ Сатаны», – как бы оправдываясь, объяснил художник. – Заблудший юноша с надломленной психикой оскверняет божий храм.

Борис взял картину в руки:

– Зачем ты это сотворил? – Раздражение было настолько велико, что Борис готов был разорвать эту дьявольщину на кусочки.

«Надо ж такому случиться, вместо покупателя свела нелегкая с маньяком», – художник не на шутку испугался. В надежде на то, что коллеги в случае чего придут на помощь, он произнес заметно громко, чтобы все слышали:

– Вы извините, но это моя собственность, – однако надолго смелости не хватило, грозный вид Бориса заставил поумерить пыл. – Творец для того и существует, чтобы отображать действительность. – Его голос снова прозвучал приглушенно, ему не в чем извиняться перед человеком, державшим в руках его творение, но под этим пристальным взглядом, под натиском односложных вопросов он невольно терялся. – Автор имеет право на свое видение, что, не реально? Такое случается сплошь и рядом. Это гиперреализм, если хотите. Что, не слышали о сатанистах? Мы верим в Бога, а они верят в дьявола, им никто не запрещает, у нас ведь свобода вероисповедания.

– За сколько ты ее продаешь? – спросил Борис, заметивший, что монолог перепуганного насмерть художника привлекает зевак.

– Хотел полтора миллиона купонов, – робко ответил живописец, уже успевший пожалеть о своем решении вынести эту картину на продажу. Борис достал портмоне и отдал деньги. Он протянул их художнику. Тот взял деньги, не веря, что маньяк оказался и покупателем.

– Теперь это моя собственность? – обратился Борис к автору.

– Да. Конечно, – произнес еще не оправившийся от испуга художник, твердо решивший в будущем посвятить себя поп-арту или, на худой конец, индустриальному декодансу.

Борис отыскал глазами контейнер для мусора, подошел к нему и швырнул свое приобретение в кучу грязных оберточных бумаг и стаканчиков из-под мороженого, но это было не все. Он достал спички и разжег огонь. Он смотрел на костер до тех пор, пока огонь не потух. Удостоверившись, что содержимое мусорника трансформировалось в пепел, Борис пошел прочь от удивленных глаз зевак и застывшего в недоумении автора «Приказа Сатаны». В душе Бориса, как ни странно, возникло облегчение. Он шел по городу и ни о чем не думал, хотя… он думал: «Ну и выбрал же этот живописец себе сюжет, с огнем играть нельзя…»

* * *

Мила стояла возле окна в своей комнате и смотрела вниз на ослепительный свет автомобильных фар, заполнявший вечерний город. Она уже в который раз перебирала в памяти тот злополучный вечер, когда исчез ее брат. Мила с ужасом вспоминала собственные произнесенные сгоряча слова: «Лучше бы тебя полоснули… чтоб ты сдох…» Она была готова казнить себя. Никого не любила она так, как брата. Если бы он не был родным братом, она бы добилась его любви, но так распорядилась судьба. Боже, какие глупости, о чем она думает! Может, ее Андрея больше нет! Зачем он ввязался в драку? Из-за этой проклятой куклы, из-за этой шлюхи. Убили Андрея.

Но как это могло произойти? С Клаусом не так легко справиться. Чеченцы подстерегли их на выходе? Нет, труп Клауса нашли в другом конце города. Крестная уверена, что Андрей жив, только бы это было правдой. Где он? Мила путалась в мыслях, снова и снова возвращаясь к тому вечеру, реставрируя в сознании малейшие детали той проклятой вечеринки.

«Это я накликала беду из-за своей проклятой ревности, – выговаривала сама себе Мила, – как ни скрывал Андрей, очевидное не утаишь. Он ходил в это грязное заведение только затем, чтобы любоваться бесстыжей Иолой. Она приворожила его так, что он больше никого не видел, как будто на этой дряни свет клином сошелся».

От глаз Милы не скрылось то, что Иола поощряла увлечение ее брата своими сексуальными штучками. Андрей едва не захлебывался, глотая слюну, когда она во время стриптиза щелкала глазками, глядя на него, посылала ему воздушные поцелуи, облизывала, уставившись на Андрея, свои длинные пальчики, демонстрировала свой розовый язычок, прикусывала нижнюю губу – и все это для Андрея. Танцовщица представала в образе хищницы, женщины-вампа, обволакивая изо дня в день ее брата страстью, и ей это удалось. Она заочно подчинила его.

Иначе как объяснить, что день для него утратил смысл. Он маялся, дожидаясь вечера, чтобы занять заказанный столик, ближний к музыкальному рингу, и упиваться красотой недоступного идеала. Как ненавидела Мила эту смазливую кошку, из-за которой ее брат на глазах превращался в сексуального раба. Мила иногда думала, что ее брат мастурбирует, представляя несостоявшиеся картинки сладких мгновений, проведенных с Иолой. Танцовщица играла с ним, как хотела. Для этого не было необходимости в словах. И вот результат. Трусливый по своей натуре, он бросился один на целую шайку кавказцев. Почему он? А не кто-то другой? И почему стриптизерша, прижав к груди коленки на столике у чеченцев, уставилась именно на ее брата? Она взывала о помощи именно его, будто мало было вокруг мужчин…

Мила вздрогнула, по телу пронесся колючий холодок, она вновь постаралась припомнить момент во всех подробностях. Она видела перед собой тот молящий взгляд танцовщицы… А если… Иола спровоцировала Андрея? Если играла?.. Мила все отчетливее ощущала фальшь той суматохи, неискренность того взгляда. Все как в неуклюже сработанном сценарии. Но зачем ей это понадобилось? И в этот день Андрей пропал. Он ушел с ней! Она знает, где Андрей…

В тот момент, когда Мила вошла в гримерную к стриптизерше, та приклеивала перед зеркалом накладные ресницы.

– Ко мне обычно входят со стуком, – раздраженно произнесла Иола. Она развернулась на своем изящном пуфике, чтобы как следует рассмотреть нахалку, ворвавшуюся в ее апартаменты. – Девушка, в чем дело? – не своим голосом проговорила Иола. Она узнала незваную гостью. Да, это была сестра Андрея. «Надо же было вляпаться, – подумала танцовщица. Плохие предчувствия терзали с того самого дня, как она связалась с горбуном. – Ох, и попала же я в историю».

– Говоришь, без стука нельзя входить? – издевательским тоном прошипела Мила. – Я и так целый час ждала, пока вы изволите появиться.

– Мы с тобой, девочка, не договаривались о встрече, – с нарочитой надменностью вставила Иола, стараясь не выдать своего испуга.

– Если хочешь, я войду со стуком, – продолжала Мила. – Вообще-то я уже вошла, а за стуком дело не станет. Вот сейчас я настучу тебе по твоей прелестной мордашке.

– Чего тебе надо? – уже без доли иронии спросила стриптизерша.

– То, что мне надо, у тебя есть. Ты мне скажешь, где Андрей.

– Какой Андрей? – Иола сделала вид, что роется в памяти.

– Не волнуйся, я помогу тебе вспомнить, – Мила схватила танцовщицу и яростно дернула, повалив ее на пол. Свободной рукой Мила шарила по столику трюмо в поисках чего-нибудь тяжелого. Она расшвыряла все пудры и лаки, пока не нащупала ажурный металлический торшер. – То, что надо, – дыхнула она в лицо Иоле. – Сейчас от лика суперзвезды останутся одни воспоминания, да и те пригодятся только мне. Ну так где же Андрей, пока еще красавица?

– Отпусти меня! – закричала Иола.

– Только после того, как расковыряю твою б…скую физиономию, – Мила уселась прямо на грудь стриптизерше, сдавив ей локтем горло. – Итак, у тебя последний шанс остаться при своей красе. Где Андрей?

– Я ничего не знаю, – уже не в силах прятать свой страх, пробормотала Иола.

– Похоже, ты и впрямь не дорожишь своим личиком, получай! – Мила замахнулась торшером.

– Стой! – в ужасе закричала Иола. – Я правда не знаю, где твой Андрей, какой-то крутой заплатил мне большие бабки, чтобы я всего только прокатилась с твоим братом на такси до стадиона, потом этот человек приехал и увез Андрея на своей машине.

– Что значит – увез?

– Андрей подумал, что это мой ревнивый ухажер, и согласился сесть к нему в машину разобраться. Потом не знаю, что было, они уехали.

– Куда?

– Клянусь, не знаю!

– Я в последний раз спрашиваю, где Андрей, кто его увез?

– Да не знаю я, кто это, просто он дал мне пятьсот баксов, полштуки, понимаешь! – стриптизерша сделала неудачную попытку освободиться. Мила полоснула ногтями по ее щеке.

– Так, стерва, – закричала Мила, – выбирай: или я сделаю из твоего лица сплошные кровоподтеки, или ты мне скажешь, где мой брат, и станешь при этом богаче еще на полштуки.

Даже кровь на щеке не помешала танцовщице расслышать столь неожиданное предложение, а желание как можно скорее избавиться от непрошеной гостьи, чья угроза превратить ее миловидное лицо в кровавое месиво была близка к реализации, толкнула Иолу к признанию:

– Я знаю только его телефон…

– Триста тридцать два сорок один шестнадцать – это городской, где-то в центре, – вслух повторила Мила. – Пеняй на себя, если ты соврала, я вернусь, не вздумай, красотка, удариться в бега. Такую дешевку, как ты, люди Матушки найдут быстрее, чем ты успеешь отыскать место, где якобы можно спрятаться. Не думай, что ты меня провела, – шепнула Мила в ухо стриптизерше и отбросила торшер. – Чек на пятьсот зеленых вышлю почтой, купишь на все деньги йод, прижжешь ранку на щеке, – бросила она, хлопнув дверью.

* * *

Борис не заметил, как добрался до дома. В голове господствовал сумбур, который, в отличие от утреннего вакуума, путал все мысли. Всплывали запоздалые впечатления, нереальные картинки, застарелые обиды. Все это вертелось вокруг одного-единственного лика. Мозг неподотчетно рисовал ее облик, который ослеплял и тут же угасал, подобно вспышке.

По лестнице спускался соседский мальчишка Юрка с мусорным ведром в руках.

– Здрасьте, дядя Боря! – звонко прокричал он. Бориса встряхнул чистый мальчишеский голос.

– Привет, – пробурчал он.

Вслед пацану кричала его мать:

– Юрочка, а дверь открытую кому оставил?! Вот сорванец…

Дверь наверху захлопнулась. Борис угрюмо поднимался на свой этаж пешком, а его мозг, словно ретранслятор, повторял услышанное: «Юрочка, а дверь открытую кому оставил…»

Фраза механически, с каждой ступенькой закручивалась в спираль, постепенно вытесняя из головы все остальное. Еще долго сознание безмолвными устами повторяло эти слова, в них не было никакого смысла, однако мозг почему-то не хотел отпускать их, решив без спроса передохнуть от сумбура. Борис, порядком уставший, подчинился. Он дошел до своей лестничной площадки, засунул ключ в замочную скважину и открыл дверь своей квартиры.

«А дверь открытую кому оставил, Юрочка…» – спираль оборвалась со скрипом открывшейся двери, но Борис стоял на пороге у входа, теперь уже сознательно копаясь в своей голове, он что-то вспомнил, но – что? «Открытая дверь, кому оставил?.. Юрочка… Юрочка…»

– Юрочка! – заорал он вслух. Мозг заработал в привычном режиме. Он закрыл дверь и, пытаясь сохранять спокойствие, пошел вниз.

Ему навстречу бежал соседский Юрка с пустым ведром.

– Здрасьте, дядя Боря! – еще звонче прокричал мальчонка, вовсе не задумываясь, что здоровался во второй раз.

– Привет, Юрочка, – улыбнулся пареньку Борис и, порывшись во внутреннем кармане своего пиджака, достал оттуда мелочь, – на вот, купишь себе мороженое.

Он вспомнил, что он вспомнил. Ну, конечно же, в апартаментах Родионовой он видел Юрочку. Юрочка! Он тогда все слышал! На улице Борис набрал номер сутенера. Сводник начал отнекиваться:

– Если бы я раздавал направо и налево адреса своих проституток и мальчиков, то давно остался бы без работы.

«Ублюдок! Он бы не разговаривал так, если бы не знал, что Родионова указала мне на дверь», – подумал Борис.

– Считай, что адрес этих яиц я узнал у шофера такси, который его возил. Итак, адрес! – Борис нервничал: спустя минуту сводник пожалел, что был поначалу так невежлив. Борис пообещал убить его ровно через десять минут, если он не скажет, где живет Юрочка. Сводник мигом выложил адрес.

Юрочка жил с мамой, которая периодически ходила в гастроном и в булочную за хлебом. Когда Борис нагрянул в гости, мама Юрия как раз остановилась посудачить с соседками о ценах в магазине, и ей не довелось лицезреть, как из ее сына делают отбивную. Нечто похожее на радость от долгожданной встречи изобразилось на лице Бориса, когда ему открыли дверь.

– Привет, Юрочка! – воскликнул Борис, и юноша поцеловался с двумя костяшками на его кулаке, но это было лишь началом разговора. Наконец-то выдался случай поговорить по душам с ненавистным альфонсом…

Борис захлопнул за собой дверь, оставив Юрочку со свернутой челюстью. Альфонс того заслуживал. Однако разговор с Юрочкой особой ясности не внес: кроме описания человека, назвавшего себя Николаем Владимировичем, и места, где этот человек получил секретные сведения, Борис не располагал ничем.

«Сутулый… «Лыбидь»… Сына Елены видели в последний раз там, в дансинге отеля на площади Победы. Ну и что?» Интуиция подсказывала, что взрыв поезда и похищение Андрея – звенья цепи, сплетенной одними руками.

– Все это шито белыми нитками. – Борис был сильно возбужден, мысли нанизывались одна на другую, но цепочка не смыкалась. Он поехал в дансинг, потому что больше некуда было ехать.

* * *

Борис направился в дансинг при отеле, даже не настраиваясь на то, что выяснит что-либо путное. Больше туда влек порыв действовать, лишь бы не сидеть сложа руки. Он мог бы сразу позвонить Елене, дать ей знать, что он нашел, от кого исходила утечка информации, но теперь был не тот момент. И у нее было теперь не то состояние, чтобы нормально выслушать его, да и не хотел он себя выгораживать. Что бы там ни было, он считал себя виноватым. Там, на перроне, он проморгал Сутулого.

…Площадь Победы, дом 1, «Лыбидь», дансинг золотой молодежи, место отдыха новых русских, заведение, которое курирует Роланд Кутателадзе. Борис был здесь всего один раз. И так же, как в тот раз, он увидел на стоянке перед дансингом десятки припаркованных иномарок и столько же «случайно» прогуливающихся мимо юных герлз. Но что-то не так здесь сегодня.

В диссонанс светящемуся неоном входу и пестреющему подвесными шариками всех цветов радуги фасаду вдруг заревели милицейские сирены. Подойдя поближе, Борис увидел машину «Скорой помощи». Два санитара в белых халатах несли на носилках залитую кровью полуголую молодую девушку. Борис слился с толпой любопытных, прикованных тошнотворным зрелищем. Толпа, галдящая без умолку, с каждой секундой пополнялась выбегающими из дискотеки людьми.

– Это местная стриптизерша, – проронила девица рядом.

– Горло перерезали, – прошептал ее кавалер.

– А кто это сделал?.. Ищи ветра в поле… – слышалось с разных сторон.

– Труп в гримерной нашли, – вставил кто-то поблизости. – Хоть бы накрыли чем.

Носилки задвинули в машину, но толпа не спешила расходиться. «Скорая» завелась и медленно тронулась, с трудом одолевая первые метры. Все вокруг запрудили зеваки. Все ахали и охали. После того как уехала «Скорая», толпа переключила свое внимание на ментов. Молоденький сержант разгонял зевак, облепивших милицейский «уазик» со всех сторон. Там сидел следователь, который выглядел так, как выглядят все сотрудники следственных органов. Тот, кто мало-мальски сталкивался с ними, не спутает их ни с кем, во что бы они ни были одеты, будь они даже в одних плавках. Вообще-то все дело не столько в одеянии, сколько в выражении лица.

– Все расходитесь, расходитесь! – прокричал сержант.

Из здания выбежал оперативник с фотоаппаратом.

Увидев толпу, он сменил бег на деловитую походку и зашагал к машине. Он покопался в машине и снова вылез. Нервно вставляя на ходу в фотоаппарат кассету с пленкой, он вновь нырнул внутрь заведения.

«Ну и местечко», – подумал Борис. Неоновая вывеска мигала английскими буквами «Bar. Restaurant. Club», периодически вставляя мелькающее лицо незнакомой девушки с перерезанным горлом. Снова все спуталось в голове. «Что делать? Как найти Сутулого и придушить эту гадину?»

Борис не мог и предположить, что зверское убийство девушки – дело рук того, кого он ищет. Крюк побывал в отеле двумя часами раньше, сразу после визита к нему Милы. Сестра Андрея с помощью знакомой в АТС узнала по номеру телефона адрес и сломя голову помчалась спасать брата. У нее был газовый пистолет-игрушка, который не в счет, и переполняющее сердце желание найти и спасти Андрея. Она гнала свою «восьмерку» что есть силы, давя на педаль газа. Мила боялась не успеть. Но что-то все-таки заставило ее остановить машину возле телефонной будки, в эту секунду она пожалела об отсутствии у нее сотового. Они уже появились в продаже, просто до новомодного атрибута роскошной жизни никак не доходили руки. Номер крестной почему-то срывался. Она позвонила дяде Боре, у него ответил автоответчик… Мила решила действовать сама. Она нашла этот дом на Пушкинской. Эту квартиру. Она позвонила в эту дверь. Ей открыл Крюк.

* * *

Все проходило в соответствии с графиком Крюка. Его план был четок, как компьютерный алгоритм. Он настолько продумал и защитил программу ликвидации Матушки, что вряд ли даже самому искусному хакеру-хулигану удалось бы ее разрушить.

Крюк прервал молчание и вышел на связь с резиденцией Матушки. Он изложил ей свои условия передачи крестника. Сумку, наполненную двумя миллионами долларов, должны были сбросить на ходу из машины в районе, который он укажет. Крюк предупредил, что автомобиль должен быть оборудован мобильной сотовой связью. Маршрут движения машины он будет корректировать по телефону, дабы избежать недоразумений. Как только он получит означенную сумму, Родионова сможет получить своего Андрея, живого и невредимого. Попытки организовать засады и оцепления могут иметь для юноши непоправимые последствия.

– Обманет, – прорычал Роланд Кутателадзе.

– Не каркай, – обрезала его Родионова. Она приказала Лисовскому выполнить все требования вымогателей. Родионова не собиралась торговаться. Дело касалось жизни ее ребенка.

Крюк долго гонял машину с людьми Родионовой по городу, прежде чем проговорил в трубку очередные координаты:

– Ломбард «Скарбниця» на Щербакова. Отбой. Выезд из города, пятый километр Брест-Литовского шоссе. – Водитель уже в который раз разворачивал автомобиль, повинуясь команде по телефону. После часового катания по улицам Киева машина выехала из города. Неужто в Житомир ехать! Однако на пятом километре шоссе прозвучала долгожданная команда:

– Бросьте сумку на обочину рядом со знаком, не останавливаться, ехать до развилки.

Следующий звонок Крюка раздался на Подоле. Родионова все это время сидела на телефоне. Яростно сорвав трубку, она чуть не опрокинула телефонный аппарат.

– Деньги доставлены, – едва справляясь со своими чувствами, сказала она. – Где Андрей? Верните моего мальчика!

– Зачем же быть такой нетерпеливой, – ответил Крюк, – ведь мы же люди чести. Сделка есть сделка. Можете забрать своего сопляка. Он безмятежно сидит в тени кленов и каштанов на лавочке в Мариинском парке и ждет, когда за ним приедут, только…

– Что? Что еще?! – закричала Лена.

– Только одно маленькое последнее условие, чтобы исключить возможные трюки с вашей стороны. За мальчишкой приезжайте лично вы, нам будет спокойнее. Передадим его вам из рук в руки. Не вздумайте не явиться на стрелку лично, сосунок будет на мушке. – Крюк закончил разговор.

Ликвидатор отложил телефонную трубку, достал из нагрудного кармана пиджака небольшое устройство и положил его перед собой. Он сидел за пластиковым столиком в уютной круглосуточной забегаловке в скверике напротив Мариинского дворца. Пожилая официантка принесла ему заказанный черный кофе со сливками.

«Матушка будет здесь максимум через десять минут», – подумал Крюк и пожелал себе ни пуха ни пера. Должна же когда-нибудь закончиться его киевская командировка…

Вчерашний день принес ему непредусмотренные хлопоты. Эта шлюха из дансинга засветила его квартиру. Из-за голозадого ничтожества могла сорваться операция. Крюк никогда не упускал из виду мелочей, обычно мелочи все и портят. Он все время помнил, что стриптизершу надо убрать, и пришел в «Лыбидь» на следующий же день после того, как отпрыск Матушки попал в его руки. Надо было замести следы, но он не застал Иолу.

Иола уехала в отпуск. Отпросилась у хозяина дансинга, чтобы съездить к родителям.

Родом она была из деревни, что тщательно скрывала. Привлекательная девушка приехала в город поступать в национальный институт культуры и искусств, провалилась на экзаменах, но уезжать обратно не захотела… Родители получили радостное известие, что дочь приняли на первый курс.

Ее городская жизнь началась с того, что она стала представляться Иолой. Внешностью ее Бог не обделил, а потому обзавестись знакомыми не составило большого труда. Скоро она нашла и работу по душе. Стала стриптизершей в модной дискотеке. Денег на жизнь хватало. При всем при этом она время от времени раздвигала небесплатно ноги. Она бы скурвилась окончательно, если б не теплые чувства к родителям. Иола не могла открыть им правду, считала: «Лучше пусть думают, что их дочь учится в вузе». А в институте начались каникулы. Иола и себе решила устроить отпуск. Вот и отпросилась у своего босса, чтобы съездить к маме с папой.

Не повезло московскому киллеру – никто из служащих дансинга не сказал, куда уехала Иола. Не сказал потому, что не знал. Даже волшебное свойство зеленых купюр добывать секреты не помогло Крюку. Он узнал лишь адрес квартиры, которую снимает Иола, побывал там, но безрезультатно.

Крюк не стал себя утруждать лишними заботами, не стал менять удобную квартиру. У него было не так-то много времени. Москва подгоняла.

Воистину, мелочь никогда не прочь стать неприятностью. Шлюха объявилась. И Крюк был не первый, кто ее навестил. Его опередила еще одна дура. Да, ему повезло, что попались такие дегенератки, могло быть хуже. Ну, теперь эти неприятные моменты позади, а две непоседливые дуры на том свете.

«Но Бог троицу любит», – кощунствовал Крюк и ждал Родионову. Он тщательно подготовился к этой встрече. Вероятнее всего, он убедил Матушку и ее людей, что игра затеяна ради выкупа: без видимого мотива ничего бы не вышло. Этот отвлекающий маневр был призван для того, чтобы хотя бы слегка ослабить бдительность, а его последнее условие они наверняка сочтут обычной перестраховкой – какие отчаянные ребята не воспользуются возможностью перестраховаться, когда речь идет о двух «лямах». Крюк переворачивал в ладони маленький электронный пульт, который в ближайшие минуты должен был поставить точку в этой охоте на Матушку.

Андрей на самом деле сидел на лавочке в Мариинском парке, но он не ждал, когда за ним приедут. За месяц Крюк разучил юношу думать, страдать, мечтать и даже разговаривать. В операции, которую задумал киллер, Андрею отводилась роль обездвиженной наживки, дождевого червяка, надетого на крючок. В идеале все шансы поучаствовать в реализации замысла ликвидатора могли бы быть у восковой фигуры. Нестандартные мысли щекотали честолюбие «профессионала», но Крюк не хотел усложнять себе жизнь вовсе не из-за отсутствия поблизости Музея мадам Тюссо. На этот раз рационализм отвернул его от экспериментирования. Крюк отбросил фантазии. В его арсенале было кое-что другое, что, впрочем, не перечеркивало напрочь его идею.

Ликвидатор очень дорожил этим планом. Все от начала до конца он сделал сам, и никто не посмеет усомниться – он отработает до последнего цента свой гонорар. Крюк с большим воодушевлением взялся за несвойственную ему работу. Ему хотелось смастерить куклу – безупречную копию оригинала.

Он считал себя скульптором, когда крупица за крупицей лепил из юноши безропотное чучело. Андрей оказался податливым словно глина. Подопытный мальчик был не в силах устоять против опробованного на нем инструмента ваяния – «китайского белка». Этот наркотик был последним достижением воркующих в подпольных лабораториях Москвы химиков. Бейсик снабдил своего исполнителя этим снадобьем и инструкциями по дозировке, полагая, что смертельная доза «китайского белка» при удобном случае может стать методом ликвидации Родионовой. И наркотик действительно пригодился Крюку, правда, в несколько меньших дозах. Ему понадобился не труп, а чучело.

И у него появилось изваяние, безмолвное и глухое ко всему, зомбированный истукан, который совсем не моргал, голова которого шаталась подобно маятнику. Андрей, точнее то, что от него осталось, сидел на лавочке спустя двадцать минут после укола. Изредка он делал несуразные движения – вскидывал голову вверх и опускал ее вниз, будто копировал старинную фарфоровую статуэтку. Оригинальность статуэтки заключалась в посаженной на туловище головешке, малейшее прикосновение заставляло державшуюся на штырьке мордочку ходить ходуном. Глядя на юношу с расстояния двухсот метров, Крюк был доволен своей работой. Оригинал ничем не отличался от копии. Родионова должна была явиться с минуты на минуту.

Крюк полагал, что его последнее условие несколько оголяет безупречный замысел. Он опасался, что люди Родионовой учуют подвох, но после долгих размышлений все же выдвинул непременное требование о передаче из рук в руки. Он не собирался рисковать, ведь за сопляком могли прислать охрану, а Родионова могла преспокойно отсидеться в машине. А на кой черт ему гамадрилы, ему нужна Она. Пусть приблизится метров на десять к своему сыночку и тогда уж наверняка превратится в элементы таблицы Менделеева.

«Нет, она не сможет отсидеться в машине, подойдет, – сказал себе Крюк. – Родная мама как-никак».

Показался «Линкольн Таун Кар», за ним следовали джип и микроавтобус. Из джипа выскочили на ходу крепкие парни в расстегнутых пиджаках. Один из них указал в сторону, где сидел Андрей, и сказал что-то в рацию. «Линкольн» и микроавтобус остановились.

Выбежал огромный детина-кавказец и принялся неистово жестикулировать, махать руками, как постовой регулировщик на проезжей части. Водитель микроавтобуса, вняв его темпераментным объяснениям, резко тронулся, сделал крутой вираж, с большой скоростью пронесся мимо скверика, где Крюк с нетерпением ожидал, когда появится Она.

Микроавтобус остановился у дворцового фасада, из него вышло человек двенадцать боевиков, некоторые были в камуфляже. Люди Матушки рассредоточились вокруг. Один стал прямо под носом у Крюка.

«Они не подходят к мальчишке. Значит, она выполняет условие…» – решил Крюк, но ему пришлось порядком поволноваться, пока, к своему удовольствию, он не увидел: из «Линкольна» вышла Родионова. В сопровождении двух телохранителей она шла к своему Андрею. Нет. Она бежала.

Родионова находилась от своего чада в двухстах метрах. Крюк, затаив дыхание, отсчитывал секунды, приближающие кульминацию. Пяти килограммов пластиковой взрывчатки хватит с лихвой, чтобы превратить Родионову в прах. Именно таков вес куртки со смертоносной подкладкой. Пластиковый заряд куда тяжелей лебяжьего пуха. Эту куртку он надел на Андрея. Палач Бейсика был хитер на выдумки. На этот раз задание потребовало больших интеллектуальных затрат. Бейсик должен оценить столь творческий подход к работе…

* * *

«Ну и что? Чем я располагаю теперь?» – спросил себя Борис. Не было даже надежды на след. Одного желания в таких делах мало. Он выдавил из этих «яиц» все содержимое, но в них было негусто информации. Поход к эпицентру ночной жизни с самого начала показался Борису бессмысленной ходкой, он пошел туда, просто чтобы успокоить нервы. Вот тебе и успокоил, ну и времена пошли… Эта девочка с перерезанным горлом… Его размышления никак не могли выбросить якорь и зацепиться за что-нибудь существенное.

Он вернулся домой ни с чем. Это было больно осознавать. Появилось только одно намерение – заварить себе крепкий кофе. Он знал, что спать… нет, он не сможет заснуть, ну а пить – не выйдет подавно.

Борис вылез в прихожей из своих туфель и направился к кухне. Краем глаза он увидел горящую лампочку автоответчика…

«Это же надо, кому-то взбрело в голову мне позвонить, интересно кому?» – Борис поднял трубку. То, что он услышал, ввергло его в оцепенение. Это был голос дочери Елены.

– Дядя Боря, это Мила, – звучал в трубке дрожащий голос, – я знаю, где Андрей. Его похитили не чеченцы, скорее приезжайте… Пушкинская, тридцать три, квартира сто шестьдесят шесть… до крестной я не дозвонилась… Все. Срочно, дядя Боря! Я еду туда!

«Короткие гудки… Боже, Мила в опасности! – Борис перезарядил свой пистолет, вставил полную обойму. – Ключи от гаража… Так, есть. Только бы успеть…»

В пять утра на улицах ни души. Первый троллейбус только вышел из депо. Бордовый «Шевроле» несся без правил и светофоров…

…Лучшее, что смог придумать Борис, – это с разбегу вышибить дверь сто шестьдесят шестой квартиры. Но зловещая тишина, в свою очередь, обдала его вполне осязаемым сквозняком. Держа пистолет наготове, Борис осмотрел комнату. Никого. Он огляделся вокруг: тахта с дешевой обивкой, допотопный сервант, на столике в углу целая лента одноразовых шприцев в вакуумной упаковке, тут же с десяток использованных игл. А что в другой комнате?

Тоже шприцы… Здесь наверняка обитают наркоманы. Что они сделали с бедной девочкой? Где Мила?

Борис получил ответ, когда пнул ногой дверь в ванную.

– Мила! – Борис потерял контроль над собой. В ванной, свернутая калачиком, лежала дочь Лены. Девушка была мертва. Ее хладнокровный убийца даже не потрудился выдернуть шприц, глубоко всаженный в сонную артерию. Мила лежала без малейших признаков жизни. Намертво зажав в обеих ладонях свой восьмимиллиметровый «умарекс перфекта», которому так и не суждено было выстрелить…

Даже если бы выстрел прозвучал, слезоточивый газ, которым были начинены патроны в ее газовом пистолете, не сгодился бы как способ помешать Крюку. Подобные вещи остановят и не всякого гопника, покусившегося на модную куртку или золотые сережки. Крюка лишь позабавил «грозный» вид оружия явившейся к нему идиотки.

Впрыскивая Миле смертельный кубик «китайского белка», Крюк проводил девушку на тот свет своими неподражаемыми остротами:

– Я газом из твоей пуколки дышу, как ты кислородом.

Миле повезло только в том, что она приняла смерть, будучи уже без сознания.

Ликвидатора Бейсика сильно взбодрило незапланированное убийство, как спиртное придает тонус безжалостному карателю. Он съехал с засвеченной квартиры незамедлительно и сразу же отправился исправлять ошибку в «Лыбидь» к Иоле. Когда стриптизерша была мертва, Крюку оставалось выполнить то, ради чего он приехал в этот город – мать городов русских. День Ч наступил, и у него все было готово…

Борис выдернул шприц, закрыл Миле веки, взял ее на руки и отнес на тахту. «Что будет с Леной, когда она узнает, – ужаснулся он от мысли. – Не хватало еще, чтобы я стал вестником смерти…» Он с ужасом смотрел на мертвую девочку. Труднее всего было понять, что ей уже ничем не поможешь: «Я опять опоздал… Кто это сделал?» Он хотел, он жаждал мести, он должен был найти убийцу и отомстить.

– Кто?! – бешеным воплем отчаяния прогремел его голос. Выбежав на лестничную площадку, он стал звонить в двери соседней квартиры.

– Кто там? – наконец-то отозвался заспанный женский голос за дверью квартиры номер сто шестьдесят пять.

– Откройте, пожалуйста, не бойтесь. – Борис старался говорить сдержанно. – Здесь в сто шестьдесят шестой квартире убили девушку, чья это квартира? Кто здесь живет? Откройте, пожалуйста! – Борис не заметил, как перешел на крик.

– Сумасшедший какой-то. Пять тридцать утра… – пропищал голосок. – Сейчас мужа разбужу.

– Будите кого угодно! – кричал Борис. – Только скажите, кто здесь живет?! Вам что, трудно сказать, кто здесь живет? Я же говорю – здесь убили человека.

С той стороны двери послышался мужской голос:

– Рита, что там такое, кто это?

– Мужчина какой-то, орет как оглашенный, – шепотом отвечал голосок, – говорит, в сто шестьдесят шестой девушку убили. Может, милицию вызвать?

Замок щелкнул, дверь приоткрылась, в просвете показалась лохматая мужская голова:

– Что надо?

– Здесь в сто шестьдесят шестой квартире убийство. Скажите, чья это квартира, кто здесь живет?

– Я не знаю… Недавно поселился какой-то мужик, он снимает… Вообще-то эту квартиру продают… А вы кто будете? Из милиции? – Лохматый подозрительно посмотрел.

– Так что за мужик здесь живет? – продолжал свой допрос Борис.

– А мне почем знать?.. – ответила голова. – Мужик какой-то, сутулый такой. На «Таврии» белой его видал. Кто, откуда – не знаю. Месяца два, не больше, живет. А вы из милиции?

«Сутулый!» – Борис содрогнулся от секундного шока, наверное, потому, что ожидал услышать именно это.

– На «Таврии» белой, говоришь… – думая о чем-то своем, тихо произнес Борис.

– А вы из милиции? – не отставал лохматый.

– Да позвони ты в свою милицию! – буркнул голове Борис и помчался вниз. Ему все-таки придется позвонить Лене… Ничего здесь не поделаешь. Как обернулось-то… Сколько горя обрушилось на нее…

Борис позвонил из машины. Трубку в офисе на Подоле взял охранник, что было странно само по себе.

– Это Борис Сумцов, соедините меня с Еленой Александровной, срочно!

– Елены Александровны нет. Вы можете оставить для нее информацию, я запишу.

Борис вспомнил голос этого паренька, карьера которого в структурах Матушки состоялась только благодаря ему. Раньше парень работал ночным сторожем в одном из магазинов Родионовой. Борис заметил его старание, помог устроиться на более высокооплачиваемую работу в службе церковной безопасности. Неужто парень забыл?

– Хорошо, брат, тогда давай Лисовского, – попросил Борис.

– Они все буквально минут пять назад уехали, – сообщил охранник таким тоном, будто в их отсутствии была его вина. – Никого нет.

– Слушай, братишка, у меня очень важная и срочная информация для Елены Александровны. Она должна получить ее немедленно… – нервно проговорил Борис.

– Я только знаю, что она выехала в парк. Тот, что напротив здания рады. Мариинский.

– А зачем, не знаешь?

– Нет, – сухо отрезал охранник. Он вдруг опомнился и прикусил язык. Сумцов уже не советник Матушки, а он болтает без задней мысли, ох и влетит же ему! «Язык мой – враг мой». Больше он не скажет ничего: ни того, что звонили вымогатели, что они потребовали выкуп за крестника Родионовой, ни того, что похитителям отвезли деньги, и они дали адрес, где Матушка может забрать своего пацана. Черт возьми! Адрес-то он уже сказал… Пожалуй, выговора не миновать. Все. Больше – ни слова.

Борис, задав еще пару вопросов, догадался, в чем дело. Дальнейший разговор с парнем был бесполезен.

– Ладно, и на том спасибо… – напоследок рявкнул он и отключил свой телефон. Итак… Парк. По требованию постового гаишника на Крещатике Борис не остановился – мент хотел прихватить его за превышение скорости. И тогда вслед за его бордовым «Шевроле» помчались две машины Госавтоинспекции, заревели сирены.

В довершение к букету нарушений, Борис погнал свой «Шевроле» по пешеходной улице. Знак «Движение запрещено» он бы и рад был заметить, но безнадежная ситуация погасила в нем ту самую малость, что в нем была и что называлась законопослушностью. Он не смотрел в зеркало заднего вида, его глаза смотрели только вперед… Менты же вошли во вкус погони – впереди был тупик в виде целого ряда каменных кувшинов с цветами, там они и рассчитывали заарканить фирмача.

«Верховная рада. Главный вход в Мариинский парк…» – обрадовался Борис. Автомобиль, невзирая на дорожные барьеры в виде клумб и «лежачих полицейских», двигался напролом и уже мчался по центральной аллее к дворцу – церемониальной резиденции президента Украины…

Дворцовая площадь! Лена! Он увидел ее, падающую на землю… Если б Борис знал в тот момент, что Лена всего– навсего споткнулась, отлетел каблук… Но в то мгновение он проклял белый свет, посчитал, что снова опоздал… Сутулый и в этот раз опередил его… Где… Где он? Откуда он стрелял? Борис рыскал глазами, словно проголодавшийся лев на охоте. И нашел.

Белая неказистая «Таврия», припаркованная по соседству с каким-то баром. «Таврия»… Он не видел ничего больше и ничего не слышал, все сосредоточилось в этом ориентире – белая «Таврия»… Борис шел на таран. За ним мчались желтые машины с полосками и леденящим душу и сердце автолюбителя трафаретом ГАИ.

Столь неожиданный поворот поднял Крюка из-за столика. Сдали нервы. Родионова еще не находилась в радиусе поражения. «Что там с ней случилось, чего она упала? Чертова сука…»

«Шевроле» на полном ходу врезался в задний бампер «Таврии». Удар оказался настолько сильным, что «Таврия», подпрыгнув на полметра, влетела на железный заборчик, огораживающий площадку с забрендированными пивными логотипами «грибами» и усыпала ее градом битого стекла.

Немногочисленные посетители бара – даже в такую рань здесь уже было человека четыре – вскочили со своих стульев. Посетители забегаловки переглядывались, пытаясь угадать друг в друге пострадавшего владельца «Таврии». Сутулый человек стал вдруг объектом пристального внимания молодой парочки, опознавшей в нем хозяина машины.

Люди ужаснулись, когда из «Шевроле» вылез виновник столкновения и заорал как бешеный:

– Я тебя убью, Сутулый!

Похоже, авария произошла неспроста. Так подумали все, кто здесь был. Все с интересом уставились на происходящее. Гаишники пытались задержать очумевшего владельца иномарки – тот яростно сопротивлялся. Глядя вслед убегающему от своей разбитой машины и потасовки с участием милиции сгорбленному мужичку, все вдруг подумали, что сочувствие к потерпевшему вряд ли уместно. К тому же в деньгах виновник аварии пострадал неизмеримо больше – попробуй отремонтируй «Шевроле».

Тем временем Борис отбился от ментов и помчался за убегающим Крюком.

– Убью! – в бешенстве кричал он.

Палач Бейсика был в панике, он на бегу нажал на кнопку пульта, он сделал это на авось. На аллее рвануло. Это был взрыв потрясающей силы. Борис рухнул на землю. Нет, не от ударной волны. Гнавшийся за ним гаишник подставил подножку. Гнаться за кем-то, когда гонятся за тобой, – занятие не из простых. Бориса скрутили.

– Ушел… – зарыдал он, барабаня кулаками по земле, – ушел Сутулый…

Крюк нырнул в метро и исчез в людской массе. Он бы отвалил треть своего гонорара тому, кто бы сообщил ему сейчас, что объект ликвидирован. Не могла же его гениальная идея так глупо провалиться…

На месте лавочки, где сидел Андрей, осталась лишь глубокая воронка. Куски раздолбанного асфальта, доски и ветки каштанов, тысячи осколков битого стекла ларьков рассыпались по аллее. Ударной волной вышибло входную дверцу в дополнительный кассовый пункт театра кукол.

Телохранители Родионовой поднялись с земли, инстинкт самосохранения заставил их забыть, что они крутые парни. Они осторожно подняли глаза и вскочили на ноги. Но тут же опустили глаза вновь, им стало стыдно – Матушка все это время стояла во весь рост не шелохнувшись. Елена добежала до того места, где только что видела своего сына.

– Где Андрей… – она искала его, не желая понимать, что куски человеческого тела, приземлившиеся после взрыва, имели отношение к ее сыну. – Куда они дели Андрюшу? Где мой Андрюша? – Она опустилась на колени и стала копаться во взрыхленной почве воронки. В яме не было ничего… Пластиковый заряд разнес ее сына в клочья.

– А-а-а-а! – Этот вопль не был похож на рыдание. Это был не крик отчаяния, этот вопль был во сто, тысячу крат ужасней. У тех, кто был здесь, волосы встали дыбом. Елену постигла беда, которая хуже ада.

* * *

Борис ждал окончания погребения, как свидетели Иеговы ждут конца света. Небо разгневалось на Елену, она была невменяема. Ей не было дела до ритуальных правил и всех этих скорбящих лиц, которых привело на похороны Андрея и Милы все, что угодно, но только не сострадание. Лена истязала себя. Борис снова находился подле нее.

Накануне состоялся большой совет. Его собрал Борис. Нельзя было допустить паники и разнобоя. От имени Родионовой он объявил, что Матушка временно сложила с себя дела, что Матушка велела передать, чтобы Роланд не вздумал предпринимать каких-либо мер без ее ведома. Надо было во что бы то ни стало удержать этого дикаря от беспредела.

Однако за Бориса это сделали другие… Роланд чувствовал себя скверно, и хотя обозленность на мир и на себя была обычным его состоянием, в эти дни ему было еще хуже – он был зол на свою Матушку. Он не хотел в этом признаваться самому себе, но зол он был на нее. Чеченцы убили Олега Никанкииа, его брата, а ему не дают с ними поквитаться.

Матушка Елена Александровна запретила ему самодеятельность – не сотвори себе кумира! Родионова – его идол, его богиня, его оберег… Ее непогрешимость всегда вдохновляла его… Одним махом все изменилось. Непоследовательность ее действий теперь путала Роланда. Ореол всемогущей Матушки, который он без всякой натяжки явственно осязал, сгорел дотла. Он верил в Матушку, своего ангела-хранителя, которая из самых опасных предприятий вытаскивала его невредимым одним своим существованием, уважала Роланда за преданность, позволяла себя любить, по-настоящему любить… Она была сильная, ее не способны были сломить обстоятельства. Роланд был уверен в этом, но теперь, когда он своими глазами увидел растерянность в ее лице, он понял, что ошибался.

Нет, это была не растерянность, это был шок. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Слабость, обыкновенная женская слабость, – вот что увидел Кутателадзе. Пусть говорят, что сила женщины в ее слабости, однако слабость Родионовой Роланд воспринял болезненно. Он потерял кумира: «Женщине веры нет». Воровская истина заполнила нишу в опустошенном сознании. Роланду было плохо. Он сказал ей и всем, что уезжает в лес на три дня. Его никто не держал.

Он приехал в свой лес. Этот лес в пяти минутах от Борисполя был его владением. Для Кутателадзе официально приобрели пять гектаров лесных угодий у разорившегося села Гнидын. Это был подарок Матушки. Роланд как-то признался ей, что ненавидит шумные компании, что ему балаган надоел еще в общежитии. Он сказал, что мечтает уединиться:

– Добровольно пошел бы в робинзоны. Если бы для меня на этой земле нашелся необитаемый островок.

– Никогда бы не подумала, что мы мечтаем об одном и том же… – именно так она и сказала: «Об одном и том же», и подарила угодья в сосновой пуще.

Этот чистый пьянящий воздух, пресные водоемы и даже воркующий на болоте филин всякий раз напоминали пророненные однажды слова, вселившие тогда смутную надежду…

Для Роланда Родионова была единственным человеком, перед которым он не постеснялся излить душу. Ему показалось, что только Матушка может по-настоящему понять его. Остальные его боялись. Так было на самом деле. Правда, Роланд не мог предположить, что и Матушка испытывает к нему нечто похожее на страх. Он был убийцей, а значит, он уже не был нормальным человеком. Он потерял бога.

Роланд позволил себе расслабиться только один разок, но Матушка не оставила его слова без внимания. Вскоре она подарила Роланду лес. Он не был пустынным. На опушке стоял дом.

Он, тот который всегда ютился в спартанских условиях, стал хозяином собственного дома в живописном месте. Это была бывшая дача одного из высокопоставленных чиновников ЦК КПУ, выстроенная еще в семидесятых под сенью густых крон в загородном заказнике. Огромных размеров двухэтажный особняк был сработан из дубовых бревен и органично вписывался в естественный антураж смешанного леса.

Роланд стал для близлежащего Гнидына кем-то вроде вельможного пана. Все фермеры округи сносили ему добровольный оброк мясом, салом, яйцами и молоком. Как во времена Ярослава Мудрого. Он купался в изобилии. А еще его наделили полномочиями егеря. Аккурат перед отправкой в Крым, туда, где у Матушки был не надежный союзник, а скорее завуалированный враг дядюшка Цезарь, тоже числившийся в егерях. Этим Матушка давала понять всем, что свято место пусто не бывает. И в случае чего крымские угодья найдется кому сторожить. Родионова торжественно вручила ему удостоверение блюстителя правил природопользования и законов об охоте. Кто-то улыбнулся, посчитав церемонию обычным стебом при дворе Матушки. С чувством юмора у нее было в порядке. Но Роланд был не из тех людей, которые предоставляли собственную персону в качестве повода для зубоскальства, а потому, находясь рядом с ним, люди старались меньше улыбаться. Да и ни к чему утруждать щеки натянутой улыбкой. Здесь не было ничего смешного. Роланд воспринял сей презент с благоговением. Об истинном значении такого дара знала только Матушка и он.

Она поняла его. И Роланд был благодарен ей за это. Ему так понравился дом с охотничьей сторожкой, что скоро это пристанище стало единственным местом, где Роланд чувствовал себя человеком. Первое время он вдыхал полной грудью кристально чистый воздух, наслаждался безмолвием леса, шорох листвы и щебетание пташек лишь подчеркивали абсолютность здешней тишины.

Но Роланд чувствовал, что ему чего-то не хватает. Он быстро сообразил чего. Здесь, в лесу, Роланд пристрастился к охоте.

Кавказская горячность взяла верх. Здесь он мог стрелять, не опасаясь последствий.

Ему по-своему рисовалось уединение. Его владение гармонично слилось с барабанным аккомпанементом автоматных очередей. Роланд палил не только из автомата. Он стрелял из всего, что было под рукой. Стрелял по всему, что двигалось. За исключением своих телохранителей. К слову, в заказник он брал минимум охраны, от силы – двоих.

Он был хозяином всего этого пространства, огромного лесного массива, напичканного всевозможным зверьем, как тыква семечками. Сезон охоты Кутателадзе измерялся не днями, а патронами в магазине его автомата. Патроны не кончались никогда. Охотничьи ружья у Роланда тоже были. Чудесные тульские ружья. И из них он стрелял по уткам. Но вот зайцев и кабанов он любил подсекать автоматной очередью. Нажимая на курок, Роланд приговаривал:

– Пусть кто-нибудь скажет, что я плохой егерь. Пусть найдут в моем заказнике хоть одного браконьера. Не найдешь, товарищ инспектор лесхоза, ни одному браконьеру нечего делать в моем лесу. Они знают, что здесь строгий егерь.

Но однажды случилось Роланду повстречаться в лесу с браконьером. На самом деле этот человек не был нарушителем. Просто на совете у Матушки было решено убрать одного непослушного банкира, применив суперчистую легенду. Банкира привезли в заказник, и Роланд прихлопнул его из охотничьей двухстволки, увешав труп браконьерской добычей. Дичью, заячьими тушками. Пристрелили для наглядности и лося из Красной книги. Алиби с сопротивлением должностному лицу при исполнении прошло на ура. Роланд отделался порицанием лесного начальства. При этом высказывались даже мнения, что не наказывать таких лесников надо, а поощрять.

Лес… Только здесь Роланд мог уединиться сегодня. И хорошенько подумать над тем, что произошло. Родионова сломалась. Она уже не та, какой он ее знал и которую он боготворил. После гибели крестников она свихнулась. Не ведает, что творит. Опять слушает этого Сумцова. «Я тоже потерял брата, а их это совсем не волнует. С чечней надо идти до конца, я их знаю. Они не остановятся. Только будут делать вид, что остановились. Они злопамятны. Нельзя оставлять ни одного. – Роланд шел по лесу с автоматом наперевес, он палил короткими очередями по кустам и думал. – Я что, мальчик – их уговаривать? Этот Сумцов все равно не поймет! Для них же стараюсь, козлы! Я все равно тебя прикончу, Алхан. Ты первый в моем списке».

По лужайке скакал суматошный зайчонок. Роланд прошил поляну свинцовыми нитками, но в косого не попал. Зайчонок шмыгнул к пеньку и, затравленно озираясь, задрожал от ужаса. Роланд шел к жертве. Он поменял рожок и передернул затвор. Зайчонок вздрогнул, но не сдвинулся с места. Роланд прицелился, чтобы наверняка уложить зайца.

Выстрел прозвучал глухо, как бронхиальный кашель. Зайчонок поскакал дальше от рухнувшего на землю великана с продырявленной головой, из которой струилась кровь. Охрана Роланда не уловила подвоха, у ребят было маловато опыта, а еще меньше внимания, чтобы по звуку выстрелов установить вид оружия, из которого они производились. Ничего не подозревая, телохранители продолжали резаться в карты на скамейке у сторожки.

Снайпер не стал подходить к цели. Он был уверен, что контрольный выстрел теперь уже не изменит состояния объекта. Профи стреляет один раз.

Быстрыми шагами снайпер пошел по запланированному маршруту. На ходу он расставался с маскировкой, оставляя ветки с листьями позади себя. Он дошел до автострады: ему понадобилось на пять минут меньше, чем на генеральном прогоне в тот день, когда он окончательно выбрал место, где будет поджидать объект. Винтовка-старушка с оптическим прицелом не подвела. Операция прошла как по маслу. Его встречали. У обочины стоял черный «БМВ». Снайпер приблизился к машине. Нагнулся к открытому окошку водителя. За рулем сидел сам заказчик.

– Все нормально, едем, – улыбнулся снайпер. Он был доволен, что в салоне никого нет.

– Как прошло, без хвоста? – спросил заказчик.

– Я хвостов не оставляю, – ответил снайпер, открывая переднюю дверцу.

– Я тоже.

Яраги Усманов вернулся в Киев из Лондона не для того, чтобы выслушивать хвастливую браваду молокососа, который, убив пару человек, считает себя крутым.

Яраги завел мотор, нажал на газ, оставив на обочине труп, распластавшийся в обнимку со снайперской винтовкой. Вечером Яраги дозвонился до канцелярии координатора. Он доложил, что киевский объект «номер один» аннулирован. Что вторым объектом он займется после того, как закончит с главным московским объектом. Яраги сообщил, что вылетает в Москву.

Убийство Роланда Кутателадзе было полной неожиданностью для Бориса. Кто его убил, что происходит? Консультации в СБУ не помогли пролить свет на эту загадку. Все было плохо. И Лена была плоха. Она пребывала в беспамятстве. Он опасался, что оставленная ему в наследство империя может разойтись по швам прямо на его глазах. Похоже, империя изначально была непрочной. Ясно только одно: егеря убили не браконьеры. Кто же? Он сидел в одном из офисов и ждал чего-то. Он предчувствовал, что это «что-то» обязательно будет чем-то плохим.

Яраги Усманов, исполнив особое поручение чеченского координатора в Лондоне и Киеве, отбыл в Москву чартерным рейсом, но он собирался вернуться в Киев. Под объектом «номер два» значилась Елена Александровна Родионова.

* * *

Исполнитель чеченского координатора объявился в Москве спустя год после бесславного поражения чеченской группировки, которое нанес Чечне Бейсик. Элитный ликвидатор приехал в Первопрестольную на неопределенный срок. Ему требовалось ровно столько времени, сколько было необходимо для проведения очередного этапа разработанной в Грозном операции «Возмездие». Это значит, что в сроках Яраги не лимитировался, но, вне зависимости от временных рамок, результат допускался один – труп Бейсика. Чечня не забывает обид.

Долгие беседы в канцелярии координатора о возможных вариантах осуществления акции привели Яраги к однозначному выводу – только на месте можно сориентироваться наверняка. И он не ошибся. Московские авторитеты подсказали интересный ход.

Оказывается, в команде Бейсика был человек, весьма приближенный ко двору, но изначально ущемленный в правах и стесненный в передвижении, – личный адвокат. Бейсик держал его на поводке и беспардонно попирал его свободу, выжимая при этом все соки.

Адвоката обрабатывали целый месяц. До тех пор, пока он не сказал, что подумает. Яраги отвалил ему аванс – сто тысяч долларов – и пообещал еще столько же. Сущий пустяк по сравнению с тем, сколько стоила голова Бейсика. И вот наконец адвокат решился. Он хотел избавиться разом от своих кандалов и заодно заработать сто кусков, на большее он не рассчитывал.

Усманов в конфиденциальной беседе за чашкой кофе заикнулся было о том, что гарантирует адвокату жизнь.

– Вы можете гарантировать все что угодно, если это не касается Бейсика, – обрезал его юрист.

Операция нуждалась в детальном планировании. Систему охраны Бейсика мог сокрушить только ядерный взрыв. Посторонний сумел бы оказаться в здании лишь во сне. И даже в сновидении ему пришлось бы долго объяснять вооруженной автоматическим оружием охране, что он просто заблудился. Объяснять в течение всего оставшегося сна, вплоть до спасительного пробуждения.

Приблизиться к особняку незамеченным было невозможно. Территорию вокруг здания, освещаемую в сумерки прожекторами, разобрали по кусочкам два десятка видеомониторов. О малейшем шевелении на экране дежурный докладывал старшему в сектор охраны, тот, в свою очередь, обязан был проверить. Система предусматривала защиту от массированной атаки вооруженной группы на бронетехнике, в специальных фортификационных сооружениях были прорублены бойницы, из которых выглядывали дула пушек сорок пятого калибра. От нападения с воздуха особняк защищал расчет боевиков, оснащенных переносными зенитно-ракетными комплексами «Игла» – штучками, которые могли истреблять вертолеты почище американских «стингеров». «Иглы» и ракеты к ним с инфракрасными головками самонаведения Бейсику доставили прямо с оружейных складов секретного завода ВПК. И там у Бейсика были хорошие друзья, с которыми он вел совместный бизнес в нелегальной торговле оружием.

Словом, Яраги было еще труднее подступиться к Бейсику, чем Крюку к Родионовой. Бейсик очень редко выходил из дома. Киллер координатора благодарил Аллаха, что нашел человека, который сможет осуществить операцию.

…Адвокат поднялся на лифте на этаж Бейсика. Он знал, что на входе его обыщут. Эта тривиальная процедура была обязательна для всех без исключения. За большой полированной дверью находился босс, и зайти к нему можно было только чистым. Положение личного адвоката не являлось индульгенцией. Своих охрана обыскивала с той же тщательностью, что и чужаков. Еще свежа в памяти была одна история: как-то раз один из бухгалтеров Бейсика, пришедший на совет учредителей нового банка, попытался припрятать диктофон. Охрана сделала свое дело как надо. Изысканность публики не остановила телохранителей, диктофон обнаружили и доложили Бейсику. Тот не стал разбираться, зачем бедолаге понадобилась эта игрушка, а лишь сказал:

– Ведь здесь же все свои, неужто уже друг друга стали тайно записывать на пленку.

Бухгалтер стал оправдываться, что не собирался никого записывать, просто всегда носит диктофон с собой. Ему повезло, что в досье у Бейсика он числился ценным трудоголиком и на него еще не завели компромат. Но для науки и устрашения учинил Бейсик тогда жестокую шутку. Бухгалтера вывезли на военный полигон, надели на него бронежилет и каску и выгнали в поле, строго-настрого запретив пригибаться. Постреляли чуток по бегущей мишени, постарались не ранить. Получилось. Ни царапинки не было. Только вот поседел бедолага.

Адвокат вспомнил этот случай, когда его обыскивал один из гамадрилов Бейсика. У адвоката ничего не было. Абсолютно ничего. Но он знал, что убьет Бейсика сейчас. Именно сейчас был самый удобный для этого момент. Орудие убийства он приглядел давно.

Увесистая бронзовая статуэтка бога торговли Меркурия в крылатом шлеме, что стояла на рабочем столе босса. Статуэтка легко вынималась из лунки. Главное – нанести удар и успеть это сделать до того, как Бейсик достанет спрятанный в ящике стола пистолет. Адвокат даже знал, какой пистолет держал Бейсик в своем столе. Это был сделанный на заказ девятимиллиметровый «ягуар» с инкрустацией.

Убить Бейсика и унести после этого ноги. Адвокат, войдя в кабинет, все еще сомневался: осилит ли он эту задачу. Сто кусков наличными и билеты в Швейцарию уже были у него в кармане. Чеченцы дали аванс, они сказали, что вторую половину он сможет получить после исполнения заказа. Он этих ребят знает. С него хватит и пятидесятипроцентной предоплаты.

Чеченцы сказали, что, как только дело будет сделано, в камере хранения аэропорта Внуково в ячейке под номером пятьсот тридцать три он сможет взять остальное. Уверили, что ему не станут чинить препятствий. То бишь прибьют… Если найдут.

Нет, он согласился на это не из-за денег. С Бейсиком у него были свои счеты, хотя… Из-за денег тоже. Сто тысяч на дороге не валяются. Эти деньги помогут ему скрыться из страны.

«Тебя, Бейсик, я убью, и сделаю это прямо здесь», – сказал себе адвокат. Бейсик вызвал его, чтобы узнать, выполнено ли его распоряжение. Утром он приказал адвокату оповестить всех управляющих подконтрольных банков, что Центробанк не будет выбрасывать на ближайшие торги валюту и курс доллара взлетит.

Банкам приказывалось только продавать, причем в конце торговой сессии. И ни в коем случае не скупать. В этом оповещении не было ничего из ряда вон выходящего. Приближенные к Центробанку всегда получали уведомления, предшествующие валютным интервенциям, и зарабатывали, используя секретную информацию, колоссальные деньги.

Адвокат докладывал стоя, впрочем, эта позиция была для него сейчас наиболее удобной. Он спросил, будет ли босс устанавливать величину предложения на межбанковской бирже.

– Пусть сами определяются с активами, да, и передай управляющему «Вентинвесто», что я жду от него отчет о трастовых операциях за второй квартал.

Адвокат кивнул. Перед глазами стояла статуэтка. Он сделал шаг вперед. Скрипнула входная дверь, показалась голова телохранителя.

– Тут Мария пришла.

Адвокат благодарил судьбу, что не успел схватиться за идола древнеримского понтеона ненадежных божков. Сорвалось. Вошла содержанка. Сейчас Бейсик скажет: «Ты свободен». И он, как дурак, будет вынужден уйти. Шлюха для Бейсика всегда была более важной персоной, чем адвокат.

– Цыпа, пройди в спальню, я скоро к тебе присоединюсь, – игриво произнес Бейсик, сделав акцент на последнем слове.

Изобразив понимающую улыбку, адвокат попятился назад, к выходу. Бейсик остановил его:

– Подожди, дружище, на вот, возьми, передашь в Киев шифрограмму для Крюка. Меня не волнует, сошла эта сучка с ума или косит. Пусть форсирует события, деятель…

Адвокат подошел к столу, зацепив случайно статуэтку Меркурия локтем. Содержанка уже прошла в изолированную комнату – покои Бейсика. Она ничего не услышит.

– На, бери же, – Бейсик протягивал бумажку с номером факса и текстом шифрограммы.

Наклонившись и сделав вид, что он берет листок, адвокат выдернул статуэтку и что было сил огрел Бейсика по голове. Один, два, три раза… Капли крови красными кляксами разбрызгались по столу.

Адвокат хотел знать наверняка – мертв ли Бейсик? Он потащил бесчувственного и окровавленного Бейсика к аквариуму с его любимой черепашкой. Ценой неимоверных усилий ему удалось приподнять Бейсика и перекинуть тело через перегородку.

Голова Бейсика теперь была под водой. Черепаха запаниковала, судорожно бултыхаясь, она прижалась к стенке.

– Здесь у тебя будет полная свобода! – зловеще прошептал адвокат. – Плыви на здоровье, куда вздумается, вместе со своей любимицей. Вон у вас сколько места!

Наконец адвокат закинул в аквариум ноги умерщвленного босса. Бейсик погрузился на дно, и уровень воды в аквариуме значительно поднялся. Изабелла, так звали черепашку, беспорядочно барахталась в порозовевшей от крови воде. Она едва не запуталась в водорослях, но вовремя оставила свои неуклюжие попытки выбраться на каменистый бережок у своего искусственного жилья. Она поджала лапки и засунула голову в панцирь.

Глаза адвоката злорадно сверкнули. Все выглядело картинно и неправдоподобно. Он не мог поверить, что сделал это. Его мучитель мертв. В это верилось с трудом, но это было так.

Разум вернул его к реальности. Теперь надо было отсюда выйти. «Боже, здесь же шлюха…» Стерва поднимет хай, и он даже не успеет выйти за пределы особняка. Адвокат подбежал к столу Бейсика, в верхнем ящичке лежал пистолет, рядом он нашел глушитель.

Содержанка ничего не услышала. Стены здесь были двойными. К тому же, войдя, она отыскала в фонотеке Толика свой любимый компакт-диск. Музыка возбуждала ее. Она балдела на кровати, подергиваясь в такт шлягеру Натальи Ветлицкой и подпевала как могла.

– А ты чего здесь делаешь, дурашка? – удивилась проститутка, увидев вошедшего адвоката. Она даже не успела разобрать, что произошло… Жгучая боль и красное пятно на белоснежном линжери стали последними впечатлениями в ее жизни.

Адвокат вышел из кабинета.

– Бейсик попросил, чтобы его не тревожили, – сурово произнес он, не глядя на охранника. Телохранитель ответил:

– Знаем.

Похоже, на самом деле приход содержанки явился большой удачей. По меньшей мере в течение часа в кабинет к Бейсику никто не подумает стучаться. Охрана была в курсе, что Бейсик злится, когда они мешают расслабляться. Все будут ждать, пока выйдет проститутка или пока Бейсик сам не нажмет на кнопку вызова. Ни того, ни другого не произойдет, адвокат успеет беспрепятственно уехать отсюда подальше еще до того, как охрана начнет волноваться.

Садясь в свой служебный «Форд», теперь уже бывший адвокат Бейсика был уверен, что находится на мушке. Конечно же, сейчас его пасли парни, которые вручили ему сто тысяч. Он не сомневался, что они где-то рядом. Но и перед ними у него сейчас было преимущество… Они ведь не знали, пребывает ли Бейсик в добром здравии или уже принял нужный им «кондишен».

Если бы эти ребята знали, что стало с Бейсиком, то приговорили бы и своего исполнителя. Концы в воду – стиль профессионалов. И сидел бы сейчас адвокат на скамье подсудимых в небесной канцелярии рядом с боссом. Пожалуй, присяжные божьего суда – единственные поборники правосудия, которых не сумел бы купить Бейсик.

«А не слишком ли рано я записал себя в трупы? – Адвокат жал на педаль газа, уходя от хвоста. За ним неотступно следовал синий джип. Ничего. Недаром его любимой игрой были стоклеточные русские шашки… Неужто эти парни думали, что он попадется на их добродушные улыбки, что он и впрямь поедет во Внуково, прямиком к ячейке под номером пятьсот тридцать три, в лобовую атаку навстречу пуле? – Нет, ребята, сегодня я выполнил не ваш заказ, я освободился от Бейсика. Только Бейсик мог достать человека из-под земли, у вас такой номер не пройдет, тем более со мной! Специально для вас я приберег сюрприз – Лелика».

Приятель адвоката по прозвищу Лелик вовсе не был его приятелем, но больше всего гордился именно этим. Интуиция подсказывала адвокату, что когда-нибудь этот восторженный кретин может ему пригодиться. Он не знал конкретно для чего, но верил, что случай представится. К тому же с мыслью убежать от Бейсика адвокат не расставался никогда…

Лелик во всем старался подражать «другу»: в походке и манерах, мимике и жестах, даже в прическе. Стремления пытливого пролетария поощрялись, хотя и на интуитивном уровне. Лелик же скрупулезно осваивал не свойственный работе кочегара котельной имидж. Лелик витал в мечтах когда-нибудь обзавестись такой же красивой машиной и таким же дорогим костюмом, как у его «приятеля». Общение адвоката с Леликом ограничивалось рукопожатием и парой ни о чем не говорящих фраз, да еще восторженным блеском в глазах Лелика, что зажигался всякий раз при виде преуспевающего адвоката.

В тот день, когда адвокат заключил контракт с Яраги Усмановым, он уже знал, зачем ему понадобится Лелик.

Адвокат отвел ему незавидную роль – кочегар был готовым материалом для кандидата в двойники. Лелик был вдвойне хорош, ибо без задней мысли и с необузданным восторгом разрешил себя подставить. Парень буквально очумел от счастья, когда адвокат позволил ему покататься на «Форде», а спустя неделю принес ему доверенность на машину и сказал, что берет в личные водители.

Лелик на десять минут раньше явился к обильно политой мочой и пивом подворотне у метро «Красные Ворота». Он был вне себя от радости. Адвокат попросил его сделать сущий пустяк – смотаться во Внуково, взять в пятьсот тридцать третьей ячейке камеры хранения его вещи, дождаться регистрации рейса Москва – Цюрих и отдать вещи тому, кто к нему подойдет. Всего и делов-то! Человек узнает его по куртке. Лелик очень любил эту куртку – подарок адвоката, у того была точно такая же.

…А вот и «Форд» адвоката! Адвокат выпрыгнул из машины и засунул Лелика в салон:

– Некогда обниматься, мне срочно в контору. Дуй в аэропорт!

– Одна нога здесь, другая там! – бойко отрапортовал Лелик и тронулся в путь.

Яраги Усманов строго взглянул на шофера, «Форд» адвоката скрылся из виду, но водитель синего джипа облегченно вздохнул, когда рискнул нырнуть в подворотню.

– Все в порядке, – на выдохе выпалил он. Лелик ловил кайф от ветерка, «Форд» несся по автостраде с полуопущенными стеклами. Парень быстро добрался до Внукова. Он отыскал в камере хранения ячейку под номером пятьсот тридцать три и установил зазубренный наизусть код. Щелкнула автоматика.

…Регистрируясь на рейс Москва – Каир в аэропорту Шереметьево, адвокат думал о незадачливом Лелике. Он даже жалел мальчишку, но не жалел о содеянном. Единственным способом сохранить жизнь себе было принести в жертву этого простофилю.

«Я по уши в дерьме», – думал адвокат. Ему почему-то казалось, что чеченцы подложили в ячейку взрывное устройство, которое сработает, как только Лелик установит код и откроется дверца… Он даже представлял этот оглушительный взрыв и разорванное в клочья тело Лелика, а ведь это предназначалось ему…

Лелик же не собирался умирать, он вытащил из ячейки маленькую сумочку и согласно плану направился к пункту регистрации рейса Москва – Цюрих. Сменивший профессию кочегар не ожидал, что к нему так скоро подойдут. Человек кавказской национальности в сопровождении двоих таких же «курносиков» стоял прямо напротив него.

– Это не он! – свирепо произнес кавказец и закричал на Лелика: – Где адвокат?

– Да не волнуйтесь, – улыбнулся Лелик. – Вот сумка, он вам передал, сам не смог приехать… Ой, и напугали же вы меня. Я, извините, подумал, что грабители. – Лелик, довольный, что поручение выполнено, засмеялся своим заразительным смехом.

Яраги Усманов решил дослушать этот смех до конца и не стал прерывать его пулей, предназначавшейся адвокату.

Они пошли к своей машине, прихватив с собой Лелика. Звонок сотового встряхнул Усманова. Сообщение несколько успокоило его. Бейсик убит прямо в своем кабинете. Значит, адвокат выполнил свою часть контракта и умотал, хитрец, подставив этого идиота.

Яраги смотрел на съежившегося от страха Лелика, все еще не веря, что адвокат его перехитрил. Радовало лишь то, что у координатора не будет претензий – заказ выполнен.

Что касается поисков исполнителя, то эти поиски могут высветить причастность Чечни, а это чревато местью группировки Бейсика. Нет, Яраги не станет искать эту шельму. Люди Бейсика знают имя убийцы босса, но они никогда не узнают, кто подписал с киллером контракт. Остается надеяться, что этот шустрый малый не даст себя обнаружить. Хотя, судя по всему, он умеет дорожить головой.

Тем временем адвокат летел в Каир, наверняка зная, что он не задержится в Египте. Где безопаснее всего обосноваться? Уж точно не в Эмиратах и Саудовской Аравии. Эти страны кишат чеченцами. Скорее всего, это будет ЮАР, там попроще с видом на жительство. Он повторял про себя свои новое имя и фамилию, которые значились в его новом паспорте. Сейчас он действительно ощущал полную свободу. Он сумеет ею воспользоваться на новом месте, где не будет ни Бейсика, ни чеченцев.

«Что же делать с этим фруктом?» – думал Яраги, глядя на Лелика. Пообщавшись пару дней с кочегаром, Яраги передумал его убивать. И даже стал поклонником заразительного смеха этого безнадежного кретина. Яраги убедился, что Лелик не играл – так сыграть не смог бы даже самый великий актер. Лелик не был виноват в том, что являлся дегенератом…

Все кавказцы для него были на одно лицо, как, впрочем, и вьетнамцы, и японцы, и негры. Яраги подумал, что в смерти Лелика не будет ничего полезного. Он отпустил его на все четыре стороны.

После спонтанного акта милосердия Яраги Усманов вылетел в Киев. Там у него осталась незавершенная работа!

Бейсику «помогли» выйти из игры в расцвете его могущества. Клан потерял босса, и начались немыслимые рокировки, полетели головы… И не только в Москве.

* * *

…Бейсик многое успел сделать в Крыму, прежде чем его записали на прием к богу. Ставленники Бейсика выиграли первые в истории полуострова президентские выборы. Под беспроигрышным лозунгом: «Возвращение в Россию». На волне симпатии к России, тяжелого экономического положения на Украине кандидаты от финансовой группы Бейсика прошли с огромным разрывом. В результате выдвиженцы Бейсика сели в нужные кресла сформированного в Крыму правительства и без раскачки стали отрабатывать затраченные на них миллиарды.

Бейсик пожинал плоды своей дальновидности. В угоду хозяину новая команда, как на конвейере, клепала президентские указы, напрочь позабыв о предвыборных обещаниях. Довольно быстро Бейсик получил возможность открыть филиалы подконтрольных московских банков в столице и крупнейших городах Крыма. Он дал пинка местным дельцам, проведя ревизию уже начатой приватизации гостиниц и санаториев в курортной зоне Южного побережья. Правительство успело санкционировать получение крупных кредитов, якобы для обеспечения населения Крыма продовольствием и топливом под залог крымской недвижимости. Бейсик снова дал деньги и охотно принял залог в виде лучших отелей, баз отдыха, госдач. В Форосе, Евпатории, Ялте, Гурзуфе. Вездесущие представители Бейсика с благословения карманного кабинета министров без труда навязывались в компаньоны местным нуворишам и администраторам, организовывали акционирование гостиничных комплексов с закрытой подпиской, а затем выкупали у своих партнеров их пакеты.

Несговорчивые замолкали навсегда. Стартовала новая приватизация госсобственности по смехотворным остаточным ценам. В среднем один санаторий или гостиница обходились Бейсику в тысячу пятьсот долларов.

Присовокупление новых территорий обернулось обретением целого государства. Однако следовало подумать о том, как удержать власть и усилить ее. Бейсик слишком увлекся в Крыму сгребанием всего до кучи, его аналитики не уследили за возникновением побочных эффектов. Потуги новых крымских властителей заградить себя собственной милицией и службой безопасности не имели успеха.

Генералы силовых структур держались Киева, их ведомства стояли на довольствии Украины, а потому и речи не могло быть о переподчинении. Избранный народом парламент облегченно вздохнул после выборов и дал себя подчистую скупить. Депутаты, сортируясь по фракциям, соревновались в продажности, многие досортировались до того, что изменили и своим политическим платформам, взяв равнение на Киев. Это было безопасней. Вслед за депутатами в сторону Киева начал дрейфовать непоследовательный президент, по сути, обычная марионетка, растерявший своих сторонников. Все смотрели волками на его московскую команду. Ненависть к «варягам» прогрессировала еще и потому, что ее подогревали те, кто считал себя обойденным в раздаче министерских портфелей. В крымском пироге обнаружилась горчица. И в этот неудобный момент Бейсик возьми и погибни.

Почва ушла из-под ног у москвичей, провозгласивших себя крымчанами, тем временем клан Родионовой с возвращением Бориса Сумцова воспрял из пепла. Шарун, с высочайшего позволения Матушки занявшийся политикой и без проблем попавший в депутаты, приступил неутомимо обрабатывать недовольных народных избранников. Он сколотил коалицию, в которую вошли влиятельные бизнесмены из местных и бывшая крымская номенклатура, также не заинтересованная в московском протекторате.

Оппозиция в Верховном совете скоро настолько окрепла, что вознамерилась урезать в полномочиях главу несостоявшегося государства. Сделать его чем-то вроде английской королевы, возложив на него лишь представительские функции. Это удалось. Состоявшиеся при москвичах сделки по приватизации объявили скрытой формой аннексии территории. Заработали деньги клана Матушки. Пост премьер-министра Крыма занял сват правителя Украины…

В действиях Бориса как всегда было больше здравого смысла, чем слепой ярости. И уж тем более он не шестерил на государство, он действовал в интересах клана.

Вся беда Цезаря заключалась в том, что его раскусили. Цезарь сам прилетел в Киев, как только прослышал о кончине Бейсика. Борис встретил хитрую лису, визит которой с вычетом мишуры вроде заверений в бесконечной дружбе означал лишь одно – страх. Сумцов начал вершить свой суд.

В тот момент, когда в Киеве чествовали крымского папу, в Симферополе работали киллеры клана Родионовой.

Первыми пали от пуль наемников два брата Каблука. Борис хорошо сыграл на отлучке Цезаря в день убийства братьев. Цезарь все еще был у него в гостях.

Вернувшись в Крым, Цезарь был вынужден запереться в своем бунгало, резонно полагая, что ситуация сложилась не в его пользу. «Попробуй теперь докажи оставшемуся Каблуку, что это не я». Последний Каблук, схоронив братьев, буквально ошалел, требуя от Цезаря объяснений. Дядюшка Цезарь объяснил, как мог, по телефону: мол, ездил по делам в Киев, узнал о случившемся в день приезда. Каблук сделал вид, что поверил, и пригласил Цезаря на поминки.

От Каблука можно было ждать чего угодно, даже беспредела, но не ехать в Симферополь тоже было нельзя. И без того кто-то распустил слухи, что вроде дядюшка Цезарь все знал, что прикрылся своим отсутствием. Не хватало, чтобы к этому еще приплюсовали его отказ отдать последнюю дань своим друзьям.

Настал девятый день, и дядюшка Цезарь тронулся в путь из Севастополя в Симферополь в сопровождении отряда гоблинов из двадцати человек и страха за свою жизнь.

У местечка Приятное Свидание под Симферополем был развернут шатер. Около тысячи приглашенных поминали убиенных. Дядюшка Цезарь сидел на самом почетном месте. Восседавший по соседству Каблук усыпляюще действовал на его охрану.

В самый разгар поминок к Цезарю подошел человек и выстрелил ему в затылок. Смерть наступила мгновенно. Охрана не успела даже ахнуть. Непонятно, откуда разразился шквал автоматных очередей. Киллер Цезаря Буба и трое охранников были убиты на месте, еще трое получили тяжелые ранения. Убийца Цезаря скрылся.

На сороковой день после похорон Каблуков в баре «Астория» в Симферополе пристрелили ближайшего друга Цезаря, возможного преемника на посту председателя партии «Согласие», Ивана Хватова, затем неизвестные убийцы отправили на тот свет всю верхушку клана Цезаря.

Расправа оказалась стремительной. Напуганные функционеры из клики партии «Согласие», под личиной которых скрывались заурядные бандиты, самораспустились. Вся эта бойня выглядела как разборка между бандами Цезаря и Каблука, сроки акций на сто процентов указывали на это. Быть может, из-за этой математической стопроцентности было очевидно, что это не разборка, а чистый отстрел. В Крыму теперь правили другие люди, действия которых регламентировали не местечковые правила, а глобальная политика. Они вершили суд, расчищая себе дорогу.

* * *

Состояние Елены никак не улучшалось. Бориса настораживал плавающий взгляд, который все чаще соскальзывал с ее уставших глаз. Она перестала узнавать его, и говорить с ней о делах было бы верхом глупости. Поэтому он молчал.

Вскоре она стала каждый день требовать, чтобы ее везли на кладбище к Милочке и Андрюше. Доктор пытался возражать, но его писклявые возражения тонули в страхе. Кто мог знать, что будет, если Матушка даст волю гневу, власть-то формально осталась при ней.

Елена настояла на своем. Она часами просиживала у могил своих детей. Увести ее отсюда мог только Борис. Он подходил, брал ее под руки и вел к машине, истощенную и сраженную горем. Утешить ее, и то лишь на время, могли только уколы. Родионова считала себя единственной виновницей гибели детей.

В один из серых слякотных осенних дней ее как обычно потянуло на кладбище. Шел дождь. Ссылка на непогоду, как, впрочем, и предполагал Борис, с треском провалилась. Лена накричала на него и тут же заплакала. Предусмотрительно захватив с собой складное кресло, Борис поехал с ней. Старый ворчун – смотритель кладбища, которому не дали остаться наедине с бутылкой вермута, – не хотел открывать ворота:

– Все с ума посходили, сейчас польет как из ведра, а они все едут и едут. Нет, машину не впущу, хотите – идите пешком.

Елена не стала дожидаться, сумеет ли Борис переубедить смотрителя. Она прошла через калитку.

Наконец Борис уладил все с посиневшим от жизни смотрителем, что оказалось весьма непросто. Тот отказывался от пятидесятидолларовой бумажки ровно до тех пор, пока Борис не расшифровал деду ее ценность в привычном для старика эквиваленте… Сообразив, сколько вермута можно купить на эту зеленую бумажку, дед переменился в лице и помчался отпирать ворота. Он даже поклонился, когда проезжала вторая за день заграничная машина, выругавшись вслух:

– Бляха-муха, надо было и с того сутулого магарыч взять, дуреха я, дуреха.

– Сутулого?! Он здесь! Газу! – закричал Борис. Водитель погнал машину во весь опор по центральной аллее.

Смотритель пожал плечами и побрел в свой закуток, недоумевая. Неужто этим, на иномарках, нечем заняться, коль даже в дождь приперлись.

Сверкнула молния, небо грозно заревело, мешая Крюку сосредоточиться. Киллер все еще не верил, что, кроме него и мишени, здесь никого нет. Он сидел в ста шагах от Родионовой на могиле какого-то летчика-героя и возился у подножия мраморного обелиска.

Рядом была наполовину вырыта могила. Яма послужила бы идеальным окопом для Крюка, не выдайся такой ливень. Она была по щиколотку заполнена водой. Стенки могилы размыло. Крюк побрезговал залезать в нее, но не очень-то злился на дождь. Ведь, не случись непогоды, кладбище кишело бы людьми.

Какое везение! Родионова совсем одна, без охраны. Крюк уже знал, что Бейсик мертв, но никто не уведомил его о расторжении контракта…

Если б за Крюком наблюдали со стороны, то подумали бы, что сгорбленный мужичок облагораживает могилу. Родионова, идя к захоронению своих детей, заметила копошащегося человека, но не придала этому значения. Со смертью Милы и Андрея меры элементарной предосторожности утратили для нее всякий смысл.

Крюк был готов. Он собрал винтовку и захлопнул кейс. Киллер был один на один со своей жертвой. Он так упорно шел к этой долгожданной минуте, что бессознательно смаковал сладостный миг. Вот она… в кружке оптического прицела. Легкое прикосновение указательного пальца – и его миссия завершена. Он уедет на Канары, обязательно на Канары. Надо развеяться после столь напряженной командировки. Он проведет отпуск с толстогубой мулаткой…

Крюк сожалел, что гроза не даст как следует насладиться приятным уху звуком, который поставит точку в его добросовестной работе на Бейсика. Что касается грозы, то ее нерасположенность к ликвидатору от Бейсика оказалась для киллера роковой. Гроза скрыла от его слуха скрип тормозных колодок припарковавшегося рядом с его новой «Тойотой» автомобиля.

Зрачок оптического прицела держал цель, Крюк целился в затылок, объект не шевелился, что значительно упрощало задачу. Крюк плавно повел пальцем, ни на йоту не сомневаясь, что через несколько секунд все будет позади.

Но позади, точнее сзади, его кольнуло что-то неимоверно жгучее и тяжелое. Невыносимая боль в позвоночнике прошила его тело. Его скорчило, пальцы разжались, винтовка выпала из рук. Крюк, превозмогая боль, нашел в себе силы обернуться. Он увидел того самого человека, что преследовал его в парке.

– Наконец-то я добрался до твоей сутулой спины, – сказал Борис.

Но Крюк уже был не в состоянии понять смысла его слов. Он даже не расслышал их. Киллер пытался удержаться на ногах, но спина, словно чугунная, клонила его вниз. Земля расступилась, вязкая почва уходила из-под ног. Крюк провалился во тьму. «Надо же… я все равно оказался в яме… – в уходящем сознании дерзнула промелькнуть опоздавшая мысль. – Здесь действительно грязно… Я поплатился за свою брезгливость… Прощайте, Канары…»

Борис подошел к яме. Киллер бездыханно лежал в луже лицом в грязь. Борис посмотрел на небо. Он не верил знамениям, однако небо снова ниспослало ему помощь.

Лена была жива…

Он все еще стоял, глядя на пятнистое от туч небо, и не видел, как черные грязные руки медленно выползали из могилы. Неведомая сила подняла ликвидатора. Крюк попрощался с Канарами, но не с человеком, по чьей вине он в единственный раз в жизни облажался. Руки киллера словно клешни вцепились в щиколотки Бориса. Из последних сил Крюк дернул Бориса на себя и потащил вниз. Киллер затащил его в яму и, подобно смертельно раненному зверю, сделал свой последний рывок. Крюк сбил Бориса с ног и накрыл его своим телом. Борис отчаянно бил киллера рукояткой «глока» по лицу. Он забыл, что из пистолета можно стрелять.

Крюк не чувствовал ударов. Все его безжизненное тело превратилось в один нервный рецептор. Его руки дотянулись до горла Бориса, чтобы сжать его мертвой хваткой… Борис опомнился. Нажал на курок. Вторая пуля пробила сердце киллера. Крюк услышал знакомый звук сквозь туман. Это был звук его смерти.

Борис освободился от трупа и вылез на поверхность. Его одежда, заляпанная грязью и кровью киллера, больше походила на кучу дерьма. Лена была здесь. Она обняла его, рыдая.

– Ну что ты плачешь? Все, я разделался с убийцей твоих детей, – сказал Борис. – И остался жив.

* * *

Борис делал то, чего от него ждали. Неотложные дела засасывали. Когда он разобрался с Крымом, он понял, что многое из того ужаса, что случился в Киеве, произошло именно из-за проклятого полуострова.

Дела не отпускали. Казалось бы, в самой благополучной зоне Матушки – Киеве – не могли появиться проблемы, но их было хоть отбавляй. Прослышав о болезни Матушки, конкуренты прощупывали ее организацию на крепость, а когда не стало Кутателадзе, они обнаглели совсем.

В одном из подведомственных клану Матушки отелей в кабинете директора разорвалась бомба. Ни с того ни с сего стали одолевать чиновники из налоговой инспекции. С чьей-то подачи они устроили аудиторские проверки в коммерческих банках, подотчетных Матушке, и выявили кучу нарушений. И что самое странное – чиновники не брали взяток.

Борис был сыт всем по горло, но и это было еще не все. Нагрянули какие-то эмиссары из Ватикана с требованием возврата предоставленных кредитов. Они приехали в самый неподходящий момент, когда киевские боссы назначили сходку. Поэтому Борис отказался встретиться с итальянцами.

Повестка дня сходки была известна Борису заранее – передел сфер влияния. Он не сомневался в том, что «отцы» откроют встречу словами скорби о безвременно ушедшем Роланде Кутателадзе, оплоте Елены Александровны Родионовой. И если они увидят, что Борис не идет на уступки, то начнут действовать сообща. А если поймут, что он идет на уступки… Да что там, будет то же самое.

Борису было над чем подумать, но все мысли его занимала Елена. Он не мог часами решать насущные деловые проблемы, зато мог часами сидеть у Елены. Правда, она никого не хотела видеть. Даже его. Приходилось довольствоваться утомительными беседами с психиатром в парке резиденции. Все его речи сводились к признанию полного своего бессилия.

– Средства и препараты, которыми я располагаю, – заводил психиатр свой скучный монолог, – не гарантируют исцеления. Я гарантирую лишь правильный диагноз и снятие очевидных симптомов расстройства. Могу с уверенностью сказать: ей нужна смена обстановки, а лучше – смена места жительства. Здесь всё, даже стены, напоминает ей о горе. Перед столь сильным душевным потрясением лекарства бессильны. Здесь может помочь лишь чудо. Как бы странно это ни звучало из уст профессионального материалиста… Кстати, знал я одного волшебника от медицины… Профессор Чанг Жу. Его орудие – иглоукалывание. Мы познакомились с ним на симпозиуме в Германии. Сам он хуа-цао – китаец без родины. Живет в Бангладеш, на границе с Индией. Практиковал в Европе. Результаты поразительны… А мы, как видите, толчемся на одном месте.

И это было так. Лена оставалась в ужасном состоянии. И только бог знал, как ее спасти. Бориса поджимали обстоятельства. На него давили со всех сторон, ожидая распоряжений.

Лисовский и Матлашенко вовсю готовились к войне. Беспека выжидала. Борис же плевать хотел на этот маскарад, но делал вид, что изучает ситуацию. И вот-вот выдаст инструкции. На самом же деле он думал только об одном – о ней, о том, как оградить ее от всего этого дерьма. Надо было что-то решать. Время не ждало.

* * *

Тусклый свет дневных ламп резал Борису глаза. На центральном проходе угрюмого помещения стоял пожилой человек в белом халате, санитар, с которым Борис заключил сделку.

– Давайте, выбирайте поскорей. Я боюсь, как бы не нагрянул патологоанатом, черт бы его побрал! – Санитар поторапливал.

– Эти двое, – показал Борис.

– Добро, забирайте, только побыстрее увозите этих жмуриков, – прохрипел медбрат.

– Они точно подлежат кремации?

– Здесь не задерживаются те, у кого есть чувство юмора.

– Поможете мне донести их до багажника?

– За те деньги, которые вы мне дали, я бы сам стал покойником, если бы так не любил жить.

Они вывезли две каталки с аккуратно зачехленными телами и уложили трупы в багажник автомобиля.

– Ну, счастливо, – попрощался санитар и не спеша зашаркал к массивной железной двери с надписью «Морг». Войдя внутрь, он подошел к выключателю и вырубил свет. На мгновение стало совсем темно, но скоро зеленые глазки крохотных лампочек, встроенных в холодильные камеры, исполосовали мрак. У санитара сердце ушло в пятки, он вновь увидел клиента.

– Вы чего не уехали, что-то не так? – с дрожью в голосе спросил санитар. Взгляд Бориса показался ему страшным. К горлу подступил комок.

– По логике вещей я должен тебя убить, – тихо сказал Борис, – но я этого делать не стану. – Он сунул ему еще денег. – Живи и молчи. – Затем Борис достал из кармана какой-то листок и показал его санитару. Это был снимок. У санитара подкосились коленки. На знакомой ему фотографии красовалось все его семейство, включая внучонка. – Забери и помни о них, – шепнул Борис. – И знай, что я о них тоже вспомню, если твой язык вдруг развяжется.

Медбрат уже был не рад, что впутался в эту темную историю. Борис обошелся с ним жестоко, но не мог поступить иначе. Он знал ребят, которые могли выдавить слово даже из немого. Правильнее было бы избавиться от свидетеля. Борис уехал, оставив его живым. У него не было уверенности в старике, ведь уверенность – термин, придуманный для нарциссов и идиотов. Но Борис не хотел коллекционировать грехи.

* * *

Борис снова стал большим боссом. Это поняли все. В их среде не предусматривался акт инаугурации. Возвращение во власть не стало для него поводом вымещения злости. Все оценили великодушие Сумцова. Подхалимы, улучив повод для лизоблюдства, принялись слагать панегирик незлопамятному папе, который простил даже Лисовского.

Все произошло само собой. Никого не удивило, что новый «биг босс» сел на трон при живой Матушке. Она была не в себе. Поговаривали, что она никогда не выйдет из транса. К тому же Матушка не составляла завещания. Ее не подсиживали наследные принцы «престола». Борис имел все права, быть может, даже потому, что не хотел их иметь.

Он стал боссом и занялся делами. Он действовал, и у него получалось. Он сохранил империю, но делал это не для себя. Его конечной целью было другое – вырвать Елену из бездны психического срыва, вернуть ее к реальности. В амплуа крестного отца он чувствовал себя временщиком.

Рассудок обязательно вернется к Елене, но она никогда больше не будет Матушкой. И он бросит все это к чертям собачьим! Они уедут вдвоем, в глушь, в какой-нибудь захолустный провинциальный городок. Они купят себе большой дом с садом и будут жить тихо, замкнуто, уединенно. Он будет, как в былые времена, ухаживать за садом. А дело… Пусть Лисовский станет боссом, он ведь мечтает об этом. Только бы Лена выздоровела.

Врач, светило психиатрии, боялся ставить окончательный диагноз. Он попросил созвать авторитетную комиссию из таких же, как он сам, эскулапов, чтобы разделить ответственность. Хитер, шельма! Не выносит свой вердикт и не обнадеживает. Строчит какие-то рецепты, прописывает микстуры с бромом, элениум, сильнодействующие успокоительные, исправно получает гонорары и… виновато прячет глаза. Ну, вот и сейчас прячет… Борис с трудом переваривал его заумные объяснения, блуждая в непроходимых дебрях специальной терминологии. Сейчас ему казалось, что все эти словесные выкрутасы с латиницей существуют лишь для того, чтобы закутать истину в пеленки из колючей проволоки медицинских дефиниций.

Но сегодня Борис примчался на Подол не для того, чтобы в очередной раз внимать пустым разглагольствованиям. Елена приказала выгнать психиатра и прислала к Борису посыльного, который передал, что она желает с ним пообщаться. Это уже кое-что, особенно после того как она заявила, что никого не хочет видеть.

– Вы с ней помягче и не спорьте, – предупредил Бориса доктор, который не осмелился уйти, скорее заботясь о своем гонораре, чем о пациентке.

Дверь в ее покои была открыта, но штора задвинута.

Борис не решился зайти в спальню с ходу. В кабинете он осмотрелся… В камине слабенький огонек. От всего этого пространства веяло знакомой небрежностью. Внезапно компакт-проигрыватель во всю мощь динамиков разразился мелодией «Сказок Венского леса». Музыка брякнула кувалдой по перепонкам. Борис подошел к проигрывателю и нажал «стоп».

– Это ты, Боря? – донеслось из спальни.

– Да, Лена. Можно войти? – спросил Борис, подумав, что альфонсы Леночки чувствовали себя здесь куда вольготнее, чем он. Уж они-то не спрашивали разрешения войти в ее покои.

– Зачем ты выключил музыку? – Они все еще общались через шторку. – Включи, – повелела Лена.

– Ты хочешь, чтобы меня контузило, – шутливо огрызнулся Борис и, вспомнив предостережение доктора, смягчил тон: – Конечно, Леночка, я сделаю чуть тише, если не возражаешь.

– Сделай как было, – грозно произнесла Родионова.

Борис включил проигрыватель. Как только музыка вновь наполнила пространство, из-за шторки послышалось: «Войди».

Борис вошел… Лена сидела на кровати, натянув на себя большое розовое одеяло, она была бледна, пожалуй, еще бледнее, чем во время его последнего визита. Зеркало у изголовья удваивало седину в пышной копне ее распущенных волос. На лице совсем не было косметики. В глазах читалась глубокая печаль. Елена казалась очень старой. Она выглядела так, как выглядит женщина, раздавленная горем. Борис не знал, что сказать. Кроме «здравствуй», ничего не лезло в голову. Еще эта музыка гремела в ушах.

– Здравствуй, – вымолвил он, не решаясь спрашивать у Лены о самочувствии. Было очевидно, что она перестала за собой следить, что она никак не соберется с силами, чтобы оправиться от удара.

Ему не пришлось искать слов.

– Я попросила тебя приехать, – сказала она, – и ты приехал, спасибо. Я уж думала, что ты не откликнешься на мою нижайшую просьбу, ведь ты человек занятой.

– Только скажи, и я пошлю к чертовой бабушке все эти дела. – Борис все еще стоял у края кровати, не осмеливаясь подойти ближе.

– Я многим тебе обязана, Боря, – будто не услышав его, продолжала Лена. – Ты спас мне жизнь. Хотя, признаться, логичнее мне было бы умереть… Только не думай, что я неблагодарная. Я позвала тебя сегодня именно для того, чтобы отблагодарить тебя сполна за все, что ты для меня сделал.

– Я ничего не сделал, – Бориса испугал ее отрешенный взгляд.

– Ты спас мне жизнь, – повторила она. – В этой жизни я была гангстером. Женщина-гангстер – это так экстравагантно. Я определяла: жить человеку или не жить, у меня была своя мораль, свои мотивы и правила, у меня была власть. В следующей реинкарнации, если мне суждено еще раз явиться на свет божий, я, по идее, должна быть ущемленным во всем изгоем, рабом. Я должна быть наказана за грехи.

– В следующей… в чем? – робко спросил Борис.

– Реинкарнации. Ты не веришь в переселение души? Хотя ты прав, все это ерунда. Главное, что ты здесь, я хочу отблагодарить… Еще не разлюбил меня, Боренька? Я хочу, чтобы ты взял меня… Иди ко мне. – Елена поманила его, призывно улыбаясь. Борис не шелохнулся. – Ну что же ты, Боренька? – театрально обидевшись, прошептала она. – Я уже непривлекательная, подурнела и размордела, да? Поздно спохватилась, старая мерзкая нимфоманка, так?

– Ты по-прежнему чертовски обольстительна, – не кривя душой, выпалил Борис.

– Тогда почему ты медлишь? – возмутилась Лена. – Бери меня, – она откинула одеяло.

Борис не поверил своим глазам: на ней было платье, роскошное шелковое платье… Открытые плечи с окантовкой, высокий ворот, декольте… И цвет. Алый цвет. Цвет прошлого и крови. Он испугался. Ни малейшего сомнения – это именно оно, платье «Клеопатра».

– По глазам вижу, ты узнал! – в безумном порыве воскликнула Елена. – Я и надеялась произвести фурор! – она вдруг залилась громким смехом. – «Клеопатра» избавит вас от проблем, – хохотала Елена. – Она сроду была скромна! Она себя недооценила. Принц в обличии садовника исполняет заветное желание своей возлюбленной замухрыжки…

Лена прыгала на кровати и безудержно смеялась, ее хохот все более приобретал оттенок истерики.

– Ну что стоишь, иди же ко мне, дорогой, дорогой мой, – жестоко дразнила она Бориса, смеясь в лицо. – Ты что, евнух?! Когда же ты будешь мужчиной?! Трахни суку! Трахни меня! Мы будем делать это под музыку. Тебе нравится эта музыка? Ну, ты что?! Примерз или у тебя отморозило кое-что другое?! А?!

«Делай то, зачем ты сюда пришел», – скомандовал себе Борис. Он подошел к кровати, чтобы прервать сумасшедшие пляски, его руки дрожали, но путь назад в эту секунду он посчитал отрезанным.

Борис прыгнул на кровать, резко обхватил ее голову и накрыл ее лицо тряпкой. Хлороформ подействовал мгновенно. Лена потеряла сознание. У Бориса оставалось не так много времени, чтобы довести начатое до конца.

Она лежала спокойная и красивая в шелковом алом платье «Клеопатра». Борис взглянул на нее. В его голове пульсировало прошлое, но сегодня он здесь, чтобы не потерять будущее. В сторону воспоминания, надо делать дело…

Действие хлороформа продержится час, не больше. Надо успеть, пока Лена не очнется. Борис спешил. Первым делом он повернул ручку громкости проигрывателя на максимум: гарантии того, что спецслужбы не понатыкали здесь подслушивающих устройств, не было. Несмотря на то, что начальник ЦСБ доложил ему накануне, что в резиденции чисто, было не то время, чтобы полагаться на его бойкие доклады. «Жучки» мог занести кто угодно. В последнее время здесь перебывало много разного народа. Одних психиатров человек тридцать. Так что пусть парни из Беспеки послушают музыку бессмертного Штрауса, и даже суперсовременные звукочастотные фильтры не помогут им услышать что-либо другое. Он будет делать то, что задумал, осторожно, а главное – без малейших звуков. Борис знал на все сто, что выйти из игры можно только мертвым. Это знали все, кто играл в эту игру. На это он и рассчитывал.

Борис бесшумно отодвинул лжестенку, за которой находилась потайная дверь. О существовании черного хода знали только самые приближенные. За дверью – выход на тыльную сторону особняка. Вчера ночью, никого не поставив в известность, на свой страх и риск Борис побывал здесь. Он выгрузил из багажника двух покойников, мужчину и женщину, примерно такого же возраста, как они с Еленой, две пластмассовые канистры с бензином и маленький кейс, в котором находилось взрывное устройство. Весь этот душещипательный набор лежал теперь за дверью. Борис открыл ее и принялся за главное.

Мертвецы пролежали за дверью всю ночь и утро. Неудивительно, что от них веяло трупным душком, но Борис затеял все это не для того, чтобы принюхиваться. Он на руках перенес мертвецов в кабинет.

Только мертвые могут бескорыстно позаботиться о живых. Скоро он вынесет отсюда существо, которое носить на руках одно удовольствие, и если бы понадобилось пересортировать вручную сотню разложившихся трупов, он бы сделал и это ради своей цели. Он сознательно пошел на то, что принято считать кощунством. Можно сказать, его это в какой-то степени терзало, но он взял на себя еще один грех бесповоротно, хотя знал наверняка, что за счет двух усопших бедолаг въехать в рай не получится. Однако у него была сейчас иная задача – выбраться самому и вытащить из этого ада Лену. А там бог рассудит.

Он уложил покойников на пол плечом к плечу. Воткнул между ними взрывное устройство с часовым механизмом. Поставил рядом две канистры, напоследок снял с пальца свой титановый перстень с монограммой, поцеловал его и надел на средний палец своего «дублера». Все готово. А теперь гори все синим пламенем!

Борис выругался про себя. Настало время уносить Лену. Он бережно взял ее на руки и понес к потайной двери, а вальс все играл. Борис не замедлил отметить про себя, что у этой музыки нет конца, а он все же надеялся на хороший финал.

Вишневая «девятка» с крадеными номерами стояла на светофоре всего в километре от особняка на Подоле, но Борис не услышал взрыва. Он был за рулем, Лена лежала на заднем сиденье все еще без сознания. Борис имел намерение выехать из города, не нарушив ни разу правил дорожного движения. Легавые в большинстве своем люди, с которыми всегда можно прийти к компромиссу, но сейчас был тот случай, когда легавый и свидетель, по сути, являлись одним и тем же. Борис сжег за собой мосты, он покидал Киев, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Он покидал Украину, чтобы выжить.

…Спустя два дня после взрыва и пожара, превративших резиденцию Матушки в испепеленные руины, Яраги Усманов, палач координатора, телеграфировал в Грозный: «Бабушка умерла, завещание не оставила». Первая фраза зашифрованной телеграммы означала, что объект «номер два» ликвидирован, а вторая – что это произошло без его участия и что выяснить, кто приложился к Матушке, не представляется возможным, слишком много у нее было врагов и завистников.

* * *

Аббат Бенито Потрезе, будучи не в состоянии отчитаться перед банкирами и братьями ордена, морально подготовился к самому худшему, против него ополчились все. Резиденты иезуитов в Киеве не опровергли сообщения о кончине Родионовой. На фоне последней информации о ее сумасшествии весть о взрыве и пожаре в резиденции Родионовой не повергла в изумление даже особо впечатлительных братьев. Многие жалели аббата, заодно осуждали его за легковерность. Другие, кои преобладали, склонны были считать, что Потрезе доверился сомнительной особе не случайно, и инкриминировали ему соучастие в мошенничестве. Кардинал Пински превзошел всех в неистовстве, требуя от генерала ордена самого сурового наказания для аббата.

До последнего момента аббат не верил, что Пински решил так жестоко обойтись с ним. Потрезе записался на аудиенцию к кардиналу, благословившему его на деяния, а теперь втаптывающего его в грязь безжалостнее всех. Он пошел к кардиналу не за тем, чтобы вымаливать снисхождение. Потрезе хотел посмотреть ему в глаза.

– Падре, ведь вы же прекрасно знаете, что я не заработал на этом ни гроша, как вы можете обвинять меня в нечистоплотности? – с горечью говорил аббат. – Только благодаря вашей протекции я добился финансирования проекта, а теперь вы прилагаете максимум усилий, чтобы предать меня анафеме.

– Я должен так поступать, Бенито. Неужто ты рассчитывал, что в случае фиаско я буду действовать иначе? – наедине с аббатом кардинал позволил себе быть откровенным, а оттого чуть быстрее перебирал четки. – Я знаю, ты пришел ко мне не для того, чтобы упрекать, ты пришел искать поддержки в решении твоей участи, ведь так? Так знай, я не протягиваю руку потенциальным утопленникам. Они норовят тащить ко дну за собой. К тому же я никогда не питал иллюзий по поводу твоего проекта, я с самого начала знал, что это скользкая авантюра, и предупреждал.

– Живо вы открестились от меня. – Аббат был подавлен, слова застревали в пересохшем горле. – Вы не… негодяй, представляю, какой обузой я стал для вас, признайтесь, ведь вы бы совсем не обиделись, если б я нарушил божью заповедь и наложил на себя руки?

Кардинал ответил не сразу, для него смерть Потрезе действительно была наилучшим из всех исходов. Кардинал уже научился спокойно реагировать на подобный радикализм… Когда речь идет об интересах Ватикана… Хотя нет.

Пински не обманывал себя на этот счет. Речь шла о его интересах. В особых случаях высокопоставленные братья умели закрывать глаза не только себе, они способны были ввести в заблуждение кого угодно, вплоть до Конгрегации святой канцелярии. Определенные моменты в деятельности ордена требовали особой предосторожности. Не исключалась возможность принятия непопулярных мер, крайней из которых было устранение лиц, чьи действия наносили непоправимый ущерб интересам Ватикана.

Пински знал, что последний такой приказ прозвучал из уст генерала ордена очень давно, так давно, что уже стал историей. Было достаточно других средств, с помощью которых достигалась цель. Даже наличие неопровержимых доказательств мошенничества аббата не послужило бы мотивировкой для его умерщвления. По большому счету, живой аббат мешал только кардиналу Пински. Будь Потрезе мертвым, у Пински сразу бы отпала нужда отстаивать свой авторитет. Высокопоставленные братья были осведомлены, что протекцию миссии Потрезе составил именно Пински. На кардинала косо смотрели, и это было невыносимо. После стольких лет беззаветного служения ставилась под сомнение его репутация. Дело о растрате оставалось открытым, но эта история была бы сразу предана забвению, если бы не стало главного ее героя. Это избавило бы кардинала от необходимости оправдываться самому, а так этот прохиндей может втянуть в неприятности и его. Кажется, он уже пытается это сделать, коль явился сюда.

– Да, это грех – лишать себя жизни, – сказал кардинал, – но такой же грех вводить в искушение других, доводить других до антигуманных действий по отношению к вам, Бенито, а потому скажу вам честно: я бы отпустил вам этот грех, из двух зол выбирают меньшее. Чтоб не быть голословным, я даже готов помочь вам.

Помощь материализовалась тут же. Она заключалась в крохотной ампуле, которую он достал из самого неожиданного места – из своего нательного креста, увенчанного большим александритом и являвшегося одновременно со своим обычным предназначением хранилищем для яда. Пински надавил на камень, александрит сместился в сторону, кардинал извлек из лунки ампулу. Он протянул ее аббату.

– Дорогой Бенито, я не настаиваю, это ваше решение. Действует мгновенно, это снимет вашу головную боль.

Потрезе вышел от кардинала с пустой головой и зажатой в руке ампулой. Спустя неделю он готов был сделать это с собой. Если бы не одно обстоятельство, он и впрямь наложил бы на себя руки.

О проблемах аббата узнал его давний почитатель дон Петруччи. Выслушав Потрезе, он предложил ему свою помощь. Дон Петруччи пообещал употребить все свое влияние, чтобы священник не подвергал себя собственноручной экзекуции. Результатом хлопот дона было решение генерала ордена об отправке аббата миссионером в Центральную Африку. Все ж лучше жить в Африке, чем умереть в Риме. Ну а дон Петруччи, после того как помог, чем мог, аббату, приобрел убеждение, что в России мошенников не меньше, чем в Ватикане.

* * *

Небольшая уютная вилла, скорее даже бунгало, затерянное в живописных лагунах и коралловых рифах Индийского океана, упрятанное в непроходимых мангровых зарослях и укрытое гигантской листвой кокосовых пальм, озарилось розовым светом восходящего солнца. Рассвет на Мальдивах всегда стремителен. Свет безжалостно вытесняет тень, и пекло в считаные секунды расправляется с утренней прохладой.

Из дома вышел черный от загара мужчина в белых шортах. Легкой поступью он направился к пестреющей ярким многоцветьем полянке перед ранчо. Здесь, у подножия потухшего вулкана, он возделывал цветник. Пришлось поспорить с тропическим солнцем. Избыток тепла он разбавил обильным поливом. Цветы прижились и расцвели. У него уже вошло в привычку приходить сюда ранним утром и любовно ухаживать за алтеями, розовыми, желтыми и белыми плюмериями, гибикусами и орхидеями. А особенно за своей любимицей Еленой. Так он назвал одиноко цветущую красную розу. Поначалу роза росла вялой и слабой, малейшее дуновение океанского бриза клонило ее к земле. Но человек был упорен. Теперь цветок твердо стоял на стебле и жадно впитывал свет раскрывшейся чашей своих лепестков.

Три года робинзонства для Бориса стали самыми счастливыми годами его жизни. Их ни разу никто не потревожил. Все получилось. В Киеве его и Елену считали мертвецами. Взрыв не оставил от «дублеров» и малейшей надежды на объективную идентификацию. Огонь похоронил ее навсегда.

Найденный на месте жуткого пепелища титановый перстень с монограммой, неуязвимый даже при таких температурах, был опознан. Киев содрогнулся от ужасной вести о свершившемся покушении на верхушку империи Матушки. Отцы конкурирующих группировок незамедлительно начали передел. Паника, охватившая структуры Матушки, помешала спокойно сесть и разобраться с документацией и бухгалтерскими книгами.

Лисовского упрятали в СИЗО по подозрению в сокрытии налогов и мошенничестве. Потом выпустили, но он и не помышлял поднимать дело, возвращать утраченные позиции. Его подмяли под себя новые люди.

Двадцать миллионов долларов – не иголка в стоге сена. Именно такую сумму Борис положил себе в карман, помахав ручкой Украине. Двадцать миллионов! Их искали. Но даже бухгалтера понятия не имели, с кого спрашивать.

Перед тем как исчезнуть, Борис протолкнул одну сделку с зарегистрированным в Хорватии совместным предприятием. Контракт по поставке в Киев мясной продукции. Предоплата в размере двадцати пяти миллионов долларов была произведена, после чего иностранная фирма перестала выполнять условия договора, заявив о банкротстве. Она отвечала по закону до полного судебного разбирательства лишь своим уставным капиталом в десять тысяч долларов. Остальные деньги уплыли вместе с фирмачами. У аферистов осело пять миллионов без десяти тысяч. Двадцать миллионов Борис снял со своего счета в одном из банков Цюриха. Его подельники-хорваты не претендовали на эти деньги.

Борису оставалось их потратить, что тоже было нелегко. Бунгало на Мальдивах обошлось ему в два миллиона. Для сообщения с материком Борис приобрел три катера и быстроходную двухпалубную яхту, что стоило ему еще полтора миллиона. На всякий случай, а случаи, как известно, бывают разные, на вертолетной площадке возле ранчо всегда готовый к вылету стоял вертолет. Затем Борис обзавелся трехэтажной виллой в Мумбае с двухъярусным гаражом под домом, где парковались шикарный красный кабриолет «Мерседес» и черный «Ламборджини» ручной сборки. Все это стоило много, но почти столько же у него осталось.

Борис, отпустивший пышные усы, и его прелестная супруга назывались теперь Отто и Рита Бергмайер.

Размеренный уклад жизни этих австрийцев не походил на привычные представления о жизни богачей. Бергмайеры жили уединенно. Они были не так молоды, чтобы предаваться плебейским развлечениям. Этим все объяснялось. Бунгало Бергмайеров посещал лишь один желанный гость, который, бывало, месяцами гостил у них, – обезьяноподобный, с высохшей желтой кожей восьмидесятилетний китаец-лекарь Чанг Жу, едва говорящий по-немецки волшебник иглоукалывания.

Охотников подглядеть в замочную скважину на двери гнездышка Бергмайеров не было. Судачили, что миллионерша на сносях и вот-вот родит. Да, это было правдой. Ее душа на Мальдивах понемногу успокоилась. Она забеременела и не меньше Бориса хотела заиметь маленького.

Борис был счастлив. Из ранчо вышла его Елена. Она потягивалась. Видно, только проснулась. Он посмотрел на любимую, затем бросил взор на красную розу, пленительный аромат которой с лихвой компенсировал уколы ее шипов. Над головой простиралось бесконечное ясное небо, с которым у него были особые отношения. А вон и потухший вулкан, утопающий в красках тропической экзотики. Вулкан потерял былое величие, медленно спускаясь в море и оставляя на аттоле бесчисленные кораллы. От него больше не исходила угроза… Но кто его знает, исходила ли угроза для Елены и Бориса от человека, который вот уже больше месяца наблюдал за ними в бинокль, прячась за камнями у самой вершины потухшего вулкана…

Часть вторая

Леди-гангстер

Использование в сюжете реальных имен имеет отношение лишь к авторской версии происходящих в России и в Украине событий.

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас!

Александр Пушкин

Россия. Москва. Вторая половина 90-х

Убийство всемогущего Бейсика послужило толчком для неприкрытого беспредела или, выражаясь мягко, передела. Москва превратилась в поле битвы. Пока парни с Лубянки и Петровки раздумывали, прибегать или нет к услугам коронованных по высшей воровской масти авторитетов, безголовая братия мочила и тех, и других, и третьих.

– Понятия придумали жулики, чтобы разводить лохов, – заявил на сходняке лидеров новых группировок промышляющий рэкетом и торговлей оружием бывший борец по кличке Соловей, на лице которого вечной печатью сверкал след от кастета. – Ко мне как-то один из воров подослал своих торпед. Говорят: «Соловей, ты на стрелках не имеешь права разговаривать, тебе штанги надо тягать, а не в разборках участвовать». Сказали, что Соловей права голоса не имеет, потому как, видите ли, у Соловья за плечами ни одной ходки. А еще сказали, что век мне фраером куковать, потому что офицерские погоны носил. Видал я в гробу этих правильных. Сами они ни хрена не соблюдают своих собственных правил. На воле шикуют пуще нас с вами. А нас, как недомерков каких-то, стращают и стращают. Да у меня склады оружия. И я должен прислушиваться к этому выжившему из ума Кроту и его свите?! И по какому праву именно Крот присвоил активы Бейсика и лезет на его территории? Типа Бейсик был блатным и сносил долю в общак, якобы казначей папы сам лаве принес, а адвокат завещание на воров притарабанил?! Да бред все это, братцы, нас жулье кидает, за лохов держит! Бейсик в реале от них шарахался, как от прокаженных… Просто терпел их в организации, а они перед ним на цырлах ходили, а сами удобного случая искали свалить папу. Что ж они врагов Бейсика не приватизировали, а только на лавандос его зарятся?! А?! Ну, раз вы сами себя объявили преемниками Бейсика, то получайте сюрприз в виде моей персоны! Я сам по себе! И у меня грозные союзники, которые вместе со мной претендуют на наследство Бейсика!

– Не переходи на личности, не свети фигурами, говори о главном, – поправил Соловья сидящий справа от него низкорослый Гафур, представитель казанской группировки.

– Короче, мои люди отныне будут прислушиваться к советам только нового сходняка, мне воры – не указ, я им в общак больше ни цента не скину. Пусть они мне присылают.

Гафур все еще сомневался в том, подходящий ли момент он избрал для воплощения в жизнь плана Шарифа – своего наставника и учителя, верховного авторитета их несокрушимого клана. Московские дела особенно волновали хозяина, наверное, потому, что здесь, в столице, работали наиболее влиятельные конкуренты-мафиози.

Гафур считался правой рукой шейха Шарифа Акмуллы. Уважаемый отец жил в Казани безвыездно. Только в Казани отец был уверен в своей неуязвимости. В столице суверенного Татарстана Шарифу дышалось легко и свободно. Сладкий запах дома он не променял бы ни на какие земные и небесные блага. И мечты Шарифа были далеки от плотских вожделений заурядного обывателя, Шариф мечтал о величии и независимости своей родины. Только тогда он почувствовал бы себя по-настоящему счастливым человеком. И он не сидел сложа руки. Шариф с целенаправленным упорством продвигался к своей заветной мечте. У него был свой план, который он не мог доверить никому из своих приближенных, даже Гафуру.

Шарифу было шестьдесят четыре года, Гафуру – сорок лет. У Акмуллы был свой возрастной ценз и этапы проверки соратников на верность. Гафур не раз оказывался перед лицом смерти, но во всех этих случаях у него в резерве оставался шанс спастись. Поэтому время посвятить своего мюрида – ученика – в самое сокровенное еще не пришло. Пусть сначала справится с проблемами в Москве – вековом логове ненавистных врагов. Это испытание повлечет за собой смерч опасных искушений и кровавых разборок. Гафуру надлежит пройти сквозь горнило кровопролитной войны, чтобы принять из рук своего наставника перстень с зеленым изумрудом, где арабской вязью выгравированы слова пророка, восславляющие Всевышнего. Этот атрибут станет знаком высочайшего доверия с его стороны.

Пока что такой перстень украшает безымянный палец правой руки только одного человека – чеченца Ахмедхана. Но даже Ахмедхан, которого в Казань забросила страшная судьба, не знал до конца намерений шейха Шарифа Акмуллы. Он дал клятву верности «тоба» уважаемому богослову. Чеченец любил его, но тоба, данная шейху, не могла сравниться с той клятвой, которую произнес Ахмедхан на кладбище своего родового тейпа в Ведено. Там были похоронены все его родные: отец, мать, пять братьев, дед и сестра…

* * *

Любимый цвет шейха – зеленый. Цвет рая. Именно такого цвета был камень в перстне, который учитель надел на палец Ахмедхана. Но даже сам шейх говорил, что пророк Мухаммед, благословит его Аллах и приветствует, предпочитал цвет белый.

На могилах своих близких Ахмедхан оставил белые льняные повязки – кусочки погребального савана. Они символизировали его веру в справедливое возмездие, которое сладостнее всего исполнить самому, если Аллах благословит и вручит ему меч праведной мести.

Цвет святой клятвы, данной мертвым и живым, обещания единственного оставшегося в живых… Пусть для неверных белый цвет – капитуляция. Для него же белые повязки – напоминание, свидетельство и знамя войны! Его родственники, чью жизнь оборвали русские, пока еще лежат в сырой земле неотомщенные. А значит, ему предначертана дорога огня и джихада!

Ему исполнилось восемнадцать, когда он потерял всю свою семью, но ему хватило духа не впасть в отчаяние и с бесстрашием растерзанной души надеть на себя пояс шахида. Так делали жены убитых боевиков, ходившие в одеждах благочестия. Они отправлялись в цитадель русских, в Москву, в своих хиджабах и взрывали неверных кафиров. Он не осуждал смертниц за невинные жертвы. Его мать и сестра уж точно ни в чем не повинны! Но он не стал спешить еще и потому, что решил – его месть должна быть равной тому горю, которое испытал он. Прятаться в «зеленке» от федералов и «муртадов» – отвернувшихся от веры? И это не выход. Так его месть может отложиться на неопределенное время. Ведь враги так сильны и многочисленны. Его могут убить, и кто тогда исполнит его священную клятву?

Сражаться с федеральными войсками выглядело для Ахмедхана слишком просто. Белые повязки на могилах его родных он поменял бы на зеленые только в том случае, если бы он убил тех, кто сидит в Кремле и посылает в их независимый Эмират дивизии русских солдат.

И он поставил точку в этой бесконечной, бессмысленной войне. Мишени его священной войны – его личного Газавата – были далеко от гор Кавказского хребта. Он отправился туда, в Россию, чтобы убить своих кровных врагов.

Его полевой командир Абу Хамзатов не стал удерживать парня, Ахмедхан нравился ему. Но Абу не хотел, чтобы парень сгинул в никуда. Он дал ему адрес своего друга Шарифа и помог перебраться в Дагестан.

И Ахмедхан пошел. Его путь был далек, но он добрался до Казани быстро. Шейх Акмулла приютил его, пообещал помощь в реализации его невыполнимых проектов. Но небезвозмездно. Ахмедхан, так же как Гафур, стал мюридом шейха.

Гафуру тоже понравился парень, и он предложил шейху принять его в одну из своих бригад. Шариф отказал, оставив Ахмедхана при себе. Насчет паренька у него имелись свои виды. Они касались создания карательных формирований, отличных от бригад уголовно-спортивной братвы. Этого Гафуру не дано было понять – так считал шейх.

В Гафуре шейх видел избалованного приятностями жизни босса мафии, но не борца за идею. Если б не опекунство шейха, Гафур превратился бы в обычного казанского бригадира и погряз бы в войне за какой-нибудь ликеро-водочный заводик или за гостиницу с одной из конкурирующих группировок. С какой-нибудь «Кинопленкой», «Жилкой» или «Севастопольскими». Бандитов в Казани хоть отбавляй. Словом, шейх считал сердце Гафура временно закрытым и пока неспособным воспринять учение. Ко всему прочему, Акмулла отличался патологической подозрительностью, он никому не верил. Возможно, истоки этой болезненной недоверчивости покоились в далеком прошлом. В 1942 году ищейки из НКВД арестовали по доносу его единственного родного брата – муллу одной из казанских мечетей. Брата обвинили в организации сепаратистского заговора и связях с германской разведкой и скоро сгноили в застенках сталинской охранки. Спустя много лет шейх узнал, кто состряпал донос на брата в НКВД. Этого человека вскоре не стало. Шариф уяснил для себя серьезный урок – друг семьи не означает член семьи.

Что касается промежуточного поручения, которое отдал Гафуру Шариф, то в выборе исполнителя своей воли шейх не ошибся. Правда, Гафур посчитал задачу, озвученную наставником, конечной целью…

Гафур Камалов был именно тем человеком, который делал самую грязную работу с виртуозностью Паганини и без поправки на сомнение. Это был законченный гангстер. Его характер сформировали казанские улицы, и эта суровая школа воспитала его в чисто воровских традициях выживания в волчьей стае. И хотя Гафур принес клятву верности шейху на Коране, единственное, чему он остался верен безоговорочно, так это закону каменных джунглей, основное правило которого заключается в том, что выживает сильнейший.

Пока он подчинялся шейху. Одно имя Акмуллы наводило ужас на одних, тех, кто знал о дружбе шейха с самопровозглашенным эмиром Кавказа, координатором отрядов моджахедов, и вызывало уважение других, тех, кто с трепетом внимал слово его учения. Гафур не принадлежал к числу одних, ни к числу других… Шариф не вечен, не ровен час, Аллах примет его душу, и тогда… Кроме него, некому больше взять на себя эту непосильную ношу – возглавить дело. Он унаследует несметные богатства шейха и поведет дело по-новому, отбросив в сторону излишнюю религиозность, к которой тяготеет его наставник. К черту ложные доктрины.

Истинная суть Камалова, поклоняющегося золотому тельцу, не была загадкой для шейха. Но шейх нуждался в способностях Гафура. Союз с бандитом являлся необходимостью. Союз, но не финансирование его группировки, его отдыха или его бизнес-амбиций. Пусть сам добывает деньги на пропитание, раз дистанцируется от учения! Когда-нибудь он поймет, что упрочить позиции без идеи невозможно, а деньги – не идея, а средство для ее воплощения. Деньги должны расходоваться на праведное дело, дело всей его жизни, за него сложил голову брат. Неверные ответят за все.

Да, Гафур нужен. Московские конкуренты сильны. Крот – крепкий орешек. Может быть, время и опыт перевоспитают мюрида, ведь люди восприимчивы к ударам судьбы и способны меняться. К тому же судьба Камалова целиком зависела от шейха. Может, он слишком строг к мюриду. Непомерно требователен к пытающемуся встать на путь истины? Возможно, Гафур не заслужил столь предвзятого отношения, ведь он старается в Москве. При данных обстоятельствах его рвение первично, а мотивы вторичны.

Главное сейчас, что он великолепно сражается в рядах верных слуг шейха и учеников-единоверцев в священной войне, которая уже идет!

Сходка, устроенная Гафуром и Соловьем, в глазах блатных не являлась правомочной. Хотя обоих этих лидеров меньше всего интересовала «правилка» воров. Они и объединились-то для того, чтобы, грубо говоря, засунуть в задницу законников вместе с их пещерной философией.

* * *

В одном из неуютных кабинетов с высоченными потолками в большом сером здании на Лубянской площади, олицетворяющей стоическое величие ушедшей эпохи, в темноте беседовали двое. Они были разного возраста и звания, да и их боевой и профессиональный опыт трудно было сравнивать.

Яркий луч диапроектора, высвечивая хаотичное ворочание клубов сигаретного дыма, разливался по экрану, увеличивая портретные снимки слайдов. Высокий и поджарый подполковник ФСБ из отдела по борьбе с экстремистскими организациями Владимир Одинцов комментировал демонстрацию:

– Этот появился в Москве сравнительно недавно, от силы год. Мои опера ведут его с момента появления. Гафур Камалов, 1946 года рождения, уроженец Казани, в 1970 году был осужден за вооруженный разбой, условно-досрочное освобождение за примерное поведение в 1972 году. УДО помог организовать мой подопечный – шейх Шериф Акмулла. Я, кстати, благодарен, что дело передано мне, учитывая пересечение со структурами МВД. В Казани Камалов имеет серьезный авторитет. Напористый вояка. На все сто уверен, Вениамин Петрович, им с Кротом в Москве тесновато будет.

– А может, они договорились, – прокряхтел плешивый мужичок в генеральской форме, поправляя сползшую на нос итальянскую оправу.

– Исключено, – без промедления ответил Одинцов. – Гафур наступает на пятки именно Кроту, а Крот не опустится до того, чтобы кормить гастролеров. И хотя он в подметки не годится покойному Бейсику, под ним работает большинство серьезных авторитетов. Резо, Гриб, Сицилиец. Крот не станет сдавать свои территории пришельцу, у него достаточно сил побороться с Камаловым.

– И в чем же дело?

– В том, что Гафур посягнул на власть Крота довольно странным для него способом – не раскрываясь. Во-первых, он проводит свою политику руками остервенелой братии в лице Соловья, Ляшко Геннадия Андреевича, 1969 года рождения, а во-вторых, сам Соловей, на этого безмозглого подонка это вообще не похоже, объявил Кроту войну от имени Елены Александровны Родионовой, известной под кличкой Матушка.

– Что-то я совсем запутался, Володя, расшифруй эти дебри, – угрюмо пробурчал генерал.

Одинцов повернул ручку диапроектора, и на белом полотне экрана возникло изображение бритоголового типа со скошенным набок носом и зарубцевавшимся шрамом на щеке.

– Это Соловей, – проговорил подполковник, – бывший самбист, работал с Грибом, потом от него отпочковался и теперь контролирует большую часть его территории. Попутно – торговля оружием, наркотики. Открыл кучу легальных фирм и фондов, спонсирует политиков. Список имеется.

– Так-так, – сурово наморщил лоб генерал.

– Не совсем так, Вениамин Петрович, Ляшко хоть и числился в свое время офицером – закончил физкультурный институт Вооруженных Сил в Санкт-Петербурге, но, уверяю вас, этот фрукт не способен в одиночку так развернуться. Его наставляет Гафур, а нити ведут в Казань, к шейху Акмулле. Бандиты Соловья – по сути, смежники казанских. Альянс Гафура и Соловья – свершившийся факт. Перспективы этого сотрудничества мрачные. Казанские лезут в Санкт-Петербург и в Москву.

– Постой, постой, Володя… – прервал его генерал. – Не та ли это Родионова, что хозяйничала в Киеве?

– Совершенно верно. Понимаю ваш вопрос. Факт ее смерти не был установлен точно. Вместо трупа в ее резиденции нашли только пепел. Есть все основания полагать, что Родионова и ее любовник скрылись, а останки тех двоих – всего лишь «дублеры»…

– Хорошо, даже если она жива, на кой черт ей сдался Крот? – выразил недоумение генерал.

– Крот – наследник Бейсика, заказавшего ее и ее детей. Дети погибли, и она слетела с катушек. Кровная вендетта. Она жаждет мести и требует компенсации. И ей нечего терять…

Три месяца назад подполковник Одинцов нащупал след Родионовой, но он и не думал докладывать о своих несанкционированных контактах с людьми, снабжающими его информацией, ведь они находились по другую сторону баррикад и ненавидели власть, которую по долгу службы ему приходилось защищать…

Сведения, полученные из Индии, где часть из этих людей укрывалась от российского правосудия в провинции Гоа, нуждались в тщательной проверке. Причина неразговорчивости Владимира Одинцова крылась в том, что эти люди с определенных пор являлись его покровителями, а если быть точнее, соратниками. Его убеждения долгое время пребывали в конфликте с понятием «служебный долг». Теперь перед ним не стояло дилеммы. Он поступал так согласно партийной чести и достоинству. С 1993 года Одинцов стал членом запрещенной националистической организации «Братство Коловрата».

Полная информация о деле казанских бригад попадет на стол только главному соратнику – единственному человеку, который знает о нем все.

– Ладно, Володя, – подытожил генерал, – займись вплотную этими ребятами, я освобождаю тебя от сопутствующих дел. И разузнай наконец подлинную судьбу Родионовой. Она в свое время много шороху навела. Сколько крови подпортила нам в Крыму и в Киеве! А ее роль в расколе церкви в Украине?! Если она в живом здравии, то вероятность того, что Матушка решила поквитаться со сворой убиенного Бейсика, не исключена. Киллер Бейсика двух ее детишек отправил на тот свет. Ты помнишь?

– Да, Вениамин Петрович, – согласился Одинцов. – Ваши доводы резонны, надо искать концы.

– Ищи, голубчик, ищи.

Россия. Санкт-Петербург

Соловей перехватил товар в порту. Груз, предназначенный для конкурентов, сопровождали два поляка, судно – рыболовецкий траулер – стояло под голландским флагом на рейде в Финском заливе. Спасибо Гафуру, он навел на компаньонов Резо и Гриба, с которым у Соловья были старые счеты.

«Ведомственный» катер с псевдотаможенниками пришвартовался к борту голландского траулера, что вызвало понятную тревогу у капитана судна. Неужто русские решили прошерстить корабль вторично? Зачем у них автоматы? Капитан предупредил команду из радиорубки.

Экипаж не придал повторному визиту таможни особого значения. Русские – парни ненасытные. Только один из поляков, по имени Войцех, нанятый матросом электромеханической части, не на шутку запаниковал. Его подельник Тадеуш разделил бы с Войцехом состояние панического ожидания, но ему было не до этого: синтетический наркотик ЛСД растворил сознание в видеоклипах приятных галлюцинаций, и зрачки Тадеуша укатились под веки.

На борт по трапу поднялись двое в форме с надвинутыми на лоб фуражками и третий в солнцезащитных очках с внешностью бывалого лоцмана. Он настолько отвечал представлениям капитана судна о русских моряках, что тот даже попытался разрядить атмосферу безобидной шуткой, произнесенной на исковерканном до неугадываемости русском.

– Ай корошо знайт форватер, майн лоцман оччен корош!

Визитеры не стали утруждать себя не относящимися к теме разговорами с капитаном, они явились на траулер по конкретному адресу, выданному им боссом. Соловей поручил это дело трем своим лучшим киллерам.

В тамбуре на нижней палубе киллеры на секунду замерли у одной из кают.

– Здесь, – показал тот, что был в очках.

– Откройте, таможня! – требовательно гавкнул другой.

Дверь отворил Войцех. Люди Соловья ожидали встретить сопротивление, но, так как его не последовало, их задача упростилась сама собой. Они впихнули Войцеха обратно в каюту, двое вошли следом за ним. С наружной стороны остался третий.

Беседа длилась недолго. Для наглядности и убедительности киллер в очках пустил пулю из своего «браунинга» с глушителем в лоб Тадеушу. Он сделал это после того, как определил, что из наркомана трудно будет выдавить информацию. Войцех выдал все. Он достал из тайника товар – десять толстых альбомов с «марками» ЛСД-25 и МДМА. Глаз неискушенного никогда бы не распознал в обыкновенных марках вместилище сильнодействующего синтетического наркотика, расфасованного по дозам – двадцать пять доз в каждой марке. Канал: Амстердам – Санкт-Петербург – Москва, курируемый Резо и Грибом, провалился. Голландские партнеры группировки Крота больше не станут рисковать своим товаром, колоссальный «приход» Крота накрылся. Войцех в нагрузку сдал также «точку» на Васильевском острове, где он должен был обменять «марки» на доллары. Разговор закончился еще одним выстрелом из «браунинга», превратившим живого Войцеха в мертвого Войцеха.

Киллеры спокойно проследовали на верхнюю палубу, спустились по трапу в катер и убыли в направлении порта. Они спешили – надо было успеть организовать засаду в «точке», указанной поляком.

Крот впал в бешенство, когда ему доложили о случившемся в порту и на Васильевском острове Санкт-Петербурга. Потеря его была равнозначна отсечению правой руки. Беспредельщики лишили жизни батоно Резо, достойного вора, а не какого-нибудь скороспелого «апельсина»[11], наспех татуированного подключичными звездами. Полегло и шестеро бойцов его бригады, уплыло на полмиллиона долларов товара. Соловей и эта, как ее, Матушка, заслужили того, чтобы над их туловищами поработала бензопила.

Индийский океан. Мальдивская республика

Утреннее солнце, нехотя пробуждаясь, устремило свои первые лучи к песчаным берегам. Легкий бриз подгонял ленивую волну. Худшие времена миновали. Борис вышел на террасу своего бунгало и отпил внушительный глоток коктейля «Малибу». Его душа пела вместе с природой. Он благодарил бога за снисхождение, щедро отпущенное с небес ему, а главное, Лене. Она поправилась, китаец-лекарь Чанг Жу отрабатывал свои сказочные гонорары отменно. Он сотворил невозможное – вернул бедную женщину, сраженную непереносимым горем, к жизни. Лена оказалась пригодной для материнства. Этот факт придавал ей силы.

Начать все сначала, закрыв глаза на возрастные рубиконы? Ей уже было далеко за сорок. Наполовину седая, но все еще роскошная леди. Тропическое солнце потрудилось над еще не потерявшей былой блеск кожей, придав ей матовый оттенок естественного загара. Мысли ее, омытые нетронутым ландшафтом крохотных островов, освободились от каменного гнета прошлого. Она осмелилась думать о будущем. И в этом поистине было счастье.

Да, она думала о будущем ребенке, пока еще дающем знать о своем существовании набором не совсем приятных ощущений, с которыми готова мириться любая кандидатка в матери, добровольно вознамерившаяся обременить себя родным чадом. Елена в этом смысле походила на матерую волчицу со сведенным на нет болевым порогом. Она не чувствовала никаких неудобств, и даже на первых порах ей были нипочем токсикозы. Она сознательно тушила в себе неприязнь к дурноте, но только благодарила господа, что он даровал ей еще одну возможность стать полноценной матерью.

Борис кружился вокруг своей жены, как пчелка вокруг цветка, бережно окутавшего лепестками вожделенный нектар. Рынок в Мале – столице Мальдивской республики – пестрел деликатесами. Борис нанял там рыбака-торговца, который еженедельно привозил в их бунгало на своей лодке бесчисленные дары Лаккадивского моря, омывающего столицу с востока, – креветки, лангусты, крабы, разнообразную рыбу и даже морских черепах. Чанг Жу снабжал целебными травами, он приезжал на атолл регулярно, так же, как поставщики экологически чистой питьевой воды – даже в пробуренных для водохранилищ скважинах и искусственных водоемах пресная вода со временем становилась солоноватой на вкус. По этой причине на Мальдивах практически не возделывали рис, его завозили из Шри-Ланки.

Богатая чета Отто и Рита Бергмайер прижилась в этом крохотном исламском государстве. Борис привык к своему новому имени, а президент Мальдивской республики привык к приятному соседству с австрийскими миллионерами.

Четвертый год житья Бергмайеров на Мальдивах благодаря хитроумной тактике и особому политическому чутью Бориса принес небывалые перемены в островную жизнь. Спонсирование Борисом предвыборного марафона сразу двух претендентов на высший в государстве пост дало свои плоды. Расходы не так больно ударили по карману. Для страны с населением в двести тысяч жителей триста тысяч долларов – космическая сумма.

Настороженность аборигенов к иностранцам Борис поспешил компенсировать строительством новой мечети в Мале и ощутимыми инвестициями в развитие курортов на островах Корумбо и Бандос. Он верно все просчитал. Здешний парламент – меджлис, безусловно, с одобрения новоиспеченного главы государства, пожаловал семейству Бергмайер в дар еще один необитаемый остров – этого добра туземцам было не жалко: из двух тысяч островов только на двухстах жили люди. Подарили остров единогласным решением всех депутатов с формулировкой: «В вечное безвозмездное пользование за вклад в процветание Мальдивской республики».

Даже для Бориса стало неожиданностью последовавшее вслед за этим высочайшее его назначение атоллверином – начальником одного из двенадцати атоллов. Благодарность нового президента не знала границ. В истории Мальдив подобные вещи случались не так часто – свободолюбивые мальдивцы не очень-то чтили европейцев. Борис, планирующий наперед любые неожиданности, пошел дальше – принял ислам, чем завоевал симпатии местных ортодоксов. Следующим шагом логической цепи его поступков мог стать хадж в Мекку, но это показалось ему перебором.

Вилла Бергмайеров стала одновременно резиденцией атоллверина. На крыше бунгало развевался государственный красно-зеленый флаг с белым полумесяцем посреди, а в подчинение Бориса перешел начальник департамента полиции со штатом в тридцать пять полицейских.

Борису было ради чего стараться. Он пытался своими действиями показать Лене, что ей не угрожает никакая опасность. Пусть исподволь, бессознательно, но она должна ощутить ни с чем не сравнимое чувство покоя. Если бы на свете существовала мифическая птица Феникс, возрождавшаяся всякий раз из собственного пепла, он во что бы то ни стало раздобыл бы для своей любимой этот универсальный символ бессмертия и вечного обновления. Жизнь продолжалась!

Он камень за камнем воздвигал на Мальдивах фундамент их будущего, рисуя по возможности именно ту картину, что слышал в мечтательных признаниях Елены в период, когда она была в пике своего гангстерского величия. Елена мечтала о сказочном шельфе, где будет сама себе королевой. Пожалуйста… Разве здесь он устроил не то же самое? Ну, почти то же. Конечно, эта смешная гвардия полицейских в реальной схватке описается в штаны. Но, положа руку на сердце, здесь не к чему держать охрану. По большому счету, их теперь охраняет какое-никакое государство. Борис, размышляя на эту тему, наверняка знал, что его думы больше наивность, чем аналитические изыски, и все-таки был повод успокоиться. И ему, и Лене.

Его трепетная забота, экваториальный климат, ненавязчивый муссонный ветер шелковистой пеленой обволакивали истерзанную душу Родионовой. Плод их любви, словно снотворное, усыплял ее бунтующий мозг. Когда беременность исчислялась пятью месяцами, Борис пригласил в республику из Коломбо, столицы Шри-Ланки, лучших специалистов в области акушерства и гинекологии. По их заключениям все проходило как надо. Но он не верил, хотя виду не показывал. Он не хотел, чтобы Лена усомнилась и испугалась. Она же держалась поразительно твердо и смело. Борис в открытую восхищался силой ее характера, не зная на самом деле причины такой стойкости. А загвоздка лежала на поверхности.

Этот ребенок был ее последним шансом вернуть самой себе человеческий облик, вызволить себя из томительных оков прошлого, куда не было возврата. Там, на бурлящей страстями далекой родине, она потеряла своих детей. Она не сумела быть настоящей матерью, не смогла их защитить. И всякий раз, когда образы Милочки и Андрея возникали перед ее глазами, она заставляла себя отгонять страшные воспоминания, ибо точно знала, что не вынесет этого снова, ей нельзя было думать о беде, ей обязательно надо было родить. Она боролась за свое спасение.

Дни шли, распекаемые знойным палящим солнцем. Их сменяли короткие ночи, источающие приятную свежесть редкой прохлады, которую прямо спозаранку снова плавило солнце.

В один из неотличимых друг от друга дней у Елены начались схватки. Роды проходили тяжело. Лена мучилась в неимоверных болях, Борис находился за дверью ее покоев. Его терзало ожидание, но все было не напрасно. Их счастью не было предела, когда в комнате раздался долгожданный писк. Родилась девочка. Крохотное розовое создание с еле заметным пушком на головке. Девочка кричала без умолку, и в этом протяжном младенческом крике угадывался весь смысл жизни Лены и Бориса. Новорожденную назвали Сашенькой.

Их существование на острове озарилось светом неподдельного счастья, приятных хлопот. Забота о дочурке с первых секунд ее существования превратилась в культ. Этому маленькому божеству и отец, и мать поклонялись с одинаковым фанатизмом. Настали дни, преисполненные благодатью.

Как все складывалось – так бы все и длилось вечно. Борис наконец-то вкусил аромат душевного равновесия. И это состояние он обрел впервые за многие годы. Он настолько дорожил завоеванным счастьем, что принял эстафету у Лены и загорелся несбыточными проектами ограждения семьи от внешнего мира. Да, замкнуться в собственной ауре, великолепном оазисе, в нерукотворной гармонии человека и природы. Что для этого сделать?

Борис решил потратить львиную долю оставшегося капитала на компьютерную систему охраны: нашпиговать остров видеокамерами, установить вокруг виллы приборы со всевозможными дискриминаторами, обнести особняк по периметру металлической оградой с регулируемым электрическим напряжением, а заодно организовать круглосуточное патрулирование, хотя от местных стражей порядка было бы нелепо ждать особого рвения. Так что более полагаться приходилось на собственный арсенал стрелкового оружия и современные дивайсы, сигнализации, фотоэлементы. Итак, появилось новое занятие – переоборудование бунгало в «умный дом».

Борис не боялся финансовых издержек, ведь когда все хорошо, разум бессознательно начинает обрисовывать мрачные перспективы. В такие минуты начинает казаться, что душу разъедает некий двуликий Янус, душа вообще не всегда может совладать с комбинациями головного мозга, как-будто они пребывают в непримиримом антагонизме, подобно Богу и дьяволу. Словом, Борис не мог до конца расслабиться, слишком явственно ощущалась кошмарная тень недалекого прошлого. О покинутой родине ежедневно напоминали российские программы, спутниковая антенна воспроизводила их практически без помех… Да, денег Борису было нисколько не жалко, к тому же состояние семейства Бергмайер все еще внушало уважение.

И он покупал все больше устройств. Новейшее оборудование было призвано предупредить и защитить от вторжения на частную территорию. Кого? Если бы знать наперед, откуда ждать угрозы… Из Киева, Москвы, Грозного, Ватикана, из Крыма? От старых врагов или новых друзей? Когда тебя в качестве мишени рассматривает более чем два врага, удар, вероятнее всего, нанесет враг, представившийся другом…

* * *

Борис не хотел, чтобы Лена смотрела российские передачи. Все эти кровавые репортажи, заказные интервью напоминали ей о прошлом. Но Лена не послушалась бы, если бы он стал настаивать и запрещать. Благо чеченская война их не касалась, как не трогало беспрерывное жужжание политического улья в разрываемой на части России, они теперь не имели отношения и к продолжающимся склокам в украинской церкви – Володимир, ставший патриархом свободной церкви, умер при странных обстоятельствах, а его похороны на площади Софийского собора вылились в настоящие беспорядки… Вот только плохо, что мир своей первобытной сутью имеет подлую способность травмировать людей, и защиты от этих постоянных козней человечество еще не изобрело. Да и как оградить себя от собственного же прошлого, если оно у тебя в голове?

– Почему Чечня, а не Крым? – живо интересовалась Лена.

– Наверняка потому, что конфликт с Украиной чреват более тяжелыми последствиями, – нехотя ввязывался в разговор Борис.

– А может, все проще… На Чечне этим парням легче зарабатывать. После активной фазы начнут восстанавливать разрушенные города. Выделят деньги из бюджета собственному же региону, а потом распилят.

– Что без толку гадать, – попытался утихомирить Лену Борис. – Мало ли что будет, нас это не волнует.

– Это верно, – согласилась Лена. – Только ведь там наша родина, и никуда от этого не деться, здесь мы чужие.

– Зато желанные, – поправил Борис.

– Ты действительно так считаешь?

– Во всяком случае, здесь мы в полной безопасности. Четыре с половиной года мирного неба и яркого солнца и никакой пальбы, разве это не доказательство моей правоты.

– Неужели так, неужели нас оставили в покое, поверили в то, что нас нет? – в глазах Елены забегали чертики, она бросила взгляд в сторону кроватки, где в сладком сне посапывала Сашенька.

– Не бойся, Лена, не думай ни о чем плохом, – успокоил Борис. – Я обо всем позаботился. Все этот чертов ящик, проклятые «Новости», они навевают тебе беспокойные мысли, будят пытливость твоего ума. Запомни, у тебя есть надежный защитник, который не даст тебя в обиду никому. Расслабься. Поняла?

Лена послушно кивнула.

Борису пришлось довольствоваться кратковременным успехом, он почему-то был уверен, что Лена еще не раз вернется к темам, затрагивать которые ей вовсе не следовало. Хотя, с другой стороны, возвращение способности, а главное, желания порассуждать вслух о злободневном показалось ему вполне здоровым симптомом. Пусть говорит о войне, о политике как о чем-то абстрактном, галактически далеком, лишь бы она укрепилась в убеждении, что ей и их Сашеньке ничто не грозит.

Разве не прекрасно вдыхать этот чистый воздух, наслаждаться прелестью островного ландшафта, видом затухшего навеки вулкана? И цветник, этот дивный сад, возделанный с безмерной любовью к красоте. Борис навещал свои цветы, подолгу разговаривал с ними, как с живыми существами.

Но однажды произошло страшное – Борис с ужасом обнаружил, что алая роза Елена, которую он с таким трудом взрастил и выходил, сломана прямо в середине стебля. Отчетливый человеческий след, печаткой вошедший в грунт, попутно прервал жизнь еще нескольких цветков. У Бориса защемило в груди, перехватило дыхание в горле. Он неистово зарычал, закинув голову назад, затем беспомощно опустился на колени и бережно взял «Елену» в свои ладони. Он прижал розу к груди, по-волчьи ощерился и, словно обретший вмиг звериное чутье, вгляделся в точку, расположенную в вышине, прямо у заросшей папоротником ложбины, некогда бывшей кратером свирепого вулкана.

Нет, ничего, просто серый камень. Кто же здесь побывал? Чей это след? Вероятно, безмозглые тупицы в полицейской амуниции убили «Елену». Он покажет этим остолопам где раки зимуют! Борис встал с колен, отряхнул парусиновые брюки и пошел домой, он решил подарить цветок своей жене, будто сорвал его специально. Ее нельзя без толку тревожить, и так она чересчур мнительная, а тут еще подумает, что на острове появился некто инкогнито.

Борис постарался усилием воли приглушить раздраженность. Но поскольку он был человеком суеверным, верящим в добрые и недобрые знаки, ему это далось нелегко. Как он ни тужился, Лена, принимая из его рук цветок, заметила некую перемену в лице мужа. Что-то случилось, но он не хочет ей открыться. В ее душе посеялось тревожное предчувствие. В довершение натянутой мизансцены пронзительно завопила Сашенька, видно, намокли ползунки. Но это было еще не все… В «Новостях» из Киева упомянули их имена, связав их со скандальными похоронами автокефального патриарха. Хуже всего, что о них говорили как о живых:

– Митрополит Филарет призвал своих приверженцев захоронить внезапно скончавшегося семидесятилетнего патриарха Володимира в Софийском соборе, что вызвало протесты как со стороны Москвы, так и официального Киева. Ведь Софийский собор, являясь наследием ЮНЕСКО, не принадлежит ни одной из конфессий. В результате на площади произошло массовое побоище между ОМОНом и националистами УНСО, а почившего патриарха похоронили за воротами храма… – комментировал видеоряд репортер. – Что касатся загадочных обстоятельств смерти Володимира, который, по утверждению его келейника, накануне пребывал в добром здравии, то до сих пор не выяснено, что за женщина оказала ему первую помощь в Ботаническом саду, где патриарху стало плохо. Почему он отправился на встречу с этой особой тайно, в одиночестве, без сопровождения охраны и в гражданском костюме – так же еще предстоит понять следствию. По мнению ряда экспертов, только с одной женщиной патриарх мог встречаться настолько конфединциально. Речь идет о Елене Родионовой, Матушке. Как известно, она и ее ближайший советник Борис Сумцов сгорели в начале девяностых. Или инсценировали собственную смерть… В таком случае все становится на свои места. Ведь кончина Володимира, разоблачавшего финансовые нарушения митрополита Филарета и ставленника Матушки епископа Симеона, более всего выгодна именно тем, кто с такой помпой и остервенением его хоронил.

Борис вышел на террасу и вытащил из пачки «Парламента» сигарету. Это была его первая сигарета за четыре с половиной года. Его взгляд снова невольно приковался к вершине вулкана. Глубоко затерянные в сознании очаги интуиции что-то хотели сообщить, но эти беспорядочные искорки не могли разжечь в нем присущего зверю чувства надвигающейся стихии, сметающей все на своем пути.

* * *

А ведь за тем серым камнем таилась страшная угроза для них с Леночкой, для их грудного ребенка. Там, за серым камнем, замаскировалась реальная опасность, которая следила сейчас за Борисом холодными глазами смерти. Эти глаза принадлежали человеку шейха Шарифа Акмуллы.

В четырехзвездочном отеле на острове Бандос по фальшивому паспорту поселился предприниматель средней руки со значившимся в документе турецким именем Энвер Абдул Саид. «Турок» приехал на Мальдивы в качестве туриста. Гостиничный персонал с первых же дней его пребывания в одноместном номере отметил угрюмость и неразговорчивость этого темноволосого человека лет тридцати пяти с острым, загнутым книзу орлиным носом.

Администраторы ресепшена, кроме «сенк ю» и «плиз», не слышали от него ни единого слова. Местные жители часто видели его в легководолазном снаряжении, вооруженного длинным ружьем неизвестной модификации. В этом не было ничего странного. Вероятно, турист – страстный поклонник подводной охоты.

На самом деле «турист» прибыл на экзотические острова у экватора исполнить заказ своего шейха – ликвидировать двух русских, выдающих себя за австрийских миллионеров. Наемный убийца по кличке Рыба был непревзойденным профессионалом в своем ремесле. Лучшим из лучших. Он одинаково хорошо управлялся с винтовкой, пистолетом и действовал ножом. Он знал об оружии все, и только оружие было его истинной страстью. Муджтахид, высший религиозный авторитет, шейх Акмулла использовал Рыбу в тех случаях, когда только устранение человека решало возникшую проблему.

Живая Родионова стала мешать реализации программы, которую проводил Шариф Акмулла. У Крота тоже были длинные руки, не исключалась возможность, что воровской авторитет сможет установить местонахождение Матушки, и тогда откроется правда: Крот узнает, что в спину Соловья дышит вовсе не Матушка, воставшая из пепла с кровной вендеттой преемникам Бейсика и требованием контрибуции, а он, шейх Акмулла. Пора с ней кончать. Война с Кротом затянулась, он оказывал яростное сопротивление. Становилось все более проблематично водить его за нос.

Рыба получил задание ликвидировать Матушку и Бориса. У него еще было время. Операция нуждалась в тщательной подготовке, требовалось не только уничтожить объекты, но и замести следы – не должно оставаться тел. На случай, если люди Крота объявятся на Мальдивах, они не смогут выяснить, куда делись австрийские миллионеры Бергмайеры. Мало ли куда они укатили. Хотя… Как бы они отчалили с острова, оставив свою малютку? Будь оно неладно, это ремесло. Ничего не поделаешь – душу ребенка Аллах примет неиспорченной. На все воля Всевышнего.

Рыба жалел, что шейх не отдал приказ на ликвидацию Матушки тогда, полтора года назад, когда его люди обнаружили место ее пребывания. Если бы заказ был получен раньше, не пришлось бы лишать жизни невинное дитя. Но в тот период, видимо, у шейха были другие планы насчет Матушки. Убийство Родионовой Акмулла держал как резервный вариант.

Действительно, шейху надо было убедить Крота и его свиту, что Матушка жива и действует против бывших подельников, а теперь правопреемников Бейсика. Свою задачу живая Родионова выполнила – гоблины Соловья подбросили Кроту послание от Матушки со следующим текстом: «Всех ублюдков, кто имел хоть малейшее отношение к смерти моих детей, закопаю я, Елена Александровна Родионова. Крот, Резо. Гриб, Сицилиец – все последуют за своим папой Бейсиком в ад. До встречи в преисподней. Матушка». К письму прилагались качественные снимки на цветной фотобумаге «Кодак». На них были улыбающаяся Елена и Борис на фоне пальмовых деревьев.

Эксперты, нанятые Кротом, установили, что снимки подлинные и сделаны совсем недавно. Сфотографировал их все тот же киллер Рыба, которому полтора года назад пришлось щелкать вместо снайперской винтовки затвором фотоаппарата. Ему велел это сделать его муджтахид, пожелавший, чтобы Борис и Елена до поры до времени оставались живыми. Все потому, что шейх не мог упустить шанса присвоить их состояние, которое, по полученным данным, равнялось семи миллионам долларов. И эти деньги будут израсходованы на святую борьбу.

* * *

Шейх Акмулла узнал о проживающих на Мальдивах миллионерах Бергмайерах совершенно случайно. Как-то он получил приглашение из рук своего друга чеченца Абу Хамзатова на празднование маолид – дня рождения пророка Мухаммеда – в Бейруте.

В те дни в столице Ливана проходила законспирированная конференция неправительственных организаций, заправляли которой представители палестинской «Хамас» и проиранской «Хезболла». Прибыли члены турецкого клана «Серые волки», непримиримые фундаменталисты из Алжира, из Египта, боснийские мусульмане, афганские моджахеды – талибы. С разрешения Каддафи приехали наблюдатели из Ливии. Саддам Хусейн прислал свое обращение, преисполненное печали по поводу раскола в исламском мире. Чечню представлял Абу, исповедующий одно из самых радикальных течений ислама – торику. К тому времени он являлся духовным муршидом – наставником тысячи трехсот мюридов, для которых идея джихада – священной войны против неверных – стала определяющей. Течение «накшбанди» – одна из суффийских школ в исламе – прижилось на горных хребтах Чечни еще и потому, что слишком много горя выпало на долю этого маленького гордого народа, и сеятелями несчастий они однозначно считали русских.

– Мы пойдем дорогой Шамиля и шейха Мансура, – с огнем в глазах говорил Абу, – Чечне нужна свобода. Мы обращаем свой взор ко всем правоверным, в сердцах которых не погасло пламя борьбы за возрождение великого Халифата. Нам нужна поддержка, и мы должны ее получить. Мы примем ее от ваххабитов, суннитов, шиитов, неважно. Только в единстве мы победим! Скоро в Чечне начнется большая война, наши сыны будут воевать под зеленым знаменем ислама, благословенные Аллахом за независимый эмират.

Но горячие речи Абу затерялись в Бейруте в бесчисленном перечне проблем. Каждый из выступающих на первый план выдвигал свои местнические интересы, старался привлечь внимание досточтимых делегатов в первую очередь к своим вопросам. Все хотели расправиться сперва со своими влиятельными врагами: «Хамас» – с евреями, Хусейн – с кувейтскими предателями, «Хезболла» – с собственным правительством, Иран – со всеми подряд в одиночку и одним махом, а уж затем думать об исламской консолидации.

На третий день представительного собрания посланники из разных стран разбрелись по региональным блокам. Очевидной стала некая разобщенность, обнажились разногласия, арабы косо смотрели на турок, иранцы на иракцев, чеченские проблемы вообще отошли на второй план. Дух единения, витавший над головами в начале, скоро улетучился, и лишь один человек принимал слова Абу близко к сердцу.

Шариф Акмулла выглядел в своей белой чалме многоопытным старейшиной. Он больше слушал, чем говорил. Он уважал Абу, разделял его взгляды, но не верил в то, что ополченцы Чечни смогут долго противостоять регулярной Российской армии. Здесь нужна была другая тактика. Лобовое столкновение обречено на поражение – это уже не раз показывала история. Хотя проникновенные слова чеченца трогали до глубины души шейха Акмуллу, муджтахид не скрывал своей позиции.

– Ты знаешь, что говорил русский писатель Зубов в 1834 году? – вопрошал Абу и тут же отвечал сам: – Лучший способ борьбы с непокорными чеченцами, а тогда было всего пять тысяч бойцов, есть полное уничтожение всего населения. А генерал Ермолов, пес царский, говорил: «Сей народ воспитанию не подлежит». Почему они должны нас воспитывать? Унижать? Мы поднимем Чечню, Дагестан, Ингушетию, Кабарду и Балкарию – весь Кавказ против векового гнета русских. Они ответят за геноцид и депортацию.

– Нет, – качал головой Акмулла, в тяжелом раздумье поглаживая густую, черную с крупными седыми локонами бороду. – Нельзя повторять ошибки, это признак слабого рассудка. Вы толкнете свой народ в пропасть гибели.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Будем воевать до последнего чеченца.

– Эти слова я уже слышал. Они больше похожи на крик отчаяния, чем на боевой клич воина. Подумай о своем народе, Абу.

– В Чечне плодятся быстро.

– Я бы понял тебя, если бы ты говорил о кроликах, а не о людях. Вы не готовы драться и не в силах драться в одиночку.

– Нам помогут братья-единоверцы. У нас есть оружие, деньги. Мы можем достать еще.

– Этого мало. Русские войска загонят вас в котел, испепелят ваши базы. Затяжная партизанская война принесет многотысячные жертвы и разрушения, нанесет невосполнимый ущерб экономике. На официальном государственном уровне Чечне не станет помогать никто. На открытую конфронтацию с Россией не пойдет даже Турция, несмотря на взращенную на этой земле идею панисламизма. Я убежден, Абу, нельзя воевать с русской армией. Ты надеешься на исламистов? Ты же видел – у всех свои неразрешимые проблемы. Палестинцы не могут уладить противоречия: одни пошли на компромисс с евреями, другие изолированы в секторе Газа, у турков головная боль в Курдистане, иракцы еще не оправились от американских бомбежек, они не могут утихомирить своих курдов, в арабском мире разлад, афганцы убивают друг друга в борьбе за власть, Средняя Азия погрязла в гражданской войне. Слишком влиятельны силы, не дающие обрести исламу былое могущество и величие. Нет, не настал еще час большой священной войны. Джихаду должна предшествовать закулисная теневая война, которая позволит набраться сил.

– Но ведь у тебя, уважаемый Акмулла, тоже нет согласия с вашим президентом и меджлисом, – провокационно вставил Хамзатов.

– Моя цель такова, что мне еще рано становиться публичным политиком, – ничуть не оскорбившись, изрек шейх. – Мой эмират уже существует, и тысячи мюридов принесли мне священную клятву верности «тоба». Мое государство с каждым годом крепнет и богатеет, и в конечном итоге теневой эмират разрастется настолько, что поглотит весь Татарстан. К тому времени Россия раздробится еще сильнее. И эта война практически бескровна. И ни в коем случае она не будет вестись на нашей территории. Вот в чем твоя главная ошибка…

– Время нас рассудит, – глядя на небо, произнес Абу, обронив четки. Плохой знак: нить порвалась, и бусинки рассыпались по земле. Он молчал продолжительное время, затем примирительно заворковал: – Друг мой, по сути дела, мы посвятили наши жизни одному. Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его пророк. Хвала Всевышнему. Главное, что наши помыслы едины, а пути у всех разные. Так пусть же никакие расстояния не разъединят нас.

– Пять раз в день я буду молиться за тебя и твоих братьев, – прошептал Акмулла. – А пока я в силах помочь деньгами.

– Деньги – это самое легкое, в них недостатка нет, – сказал Абу.

Шейх почувствовал себя неловко, его наполненные искренним желанием помочь слова выглядели не слишком удачной попыткой дешево откупиться. Но Абу не держал обиды.

– Будем делать то, что каждый из нас считает нужным, каждый на своей родине, а результат у нас будет общий – свобода. Если бы ее можно было купить за деньги, мы бы это давно сделали, но столько денег еще не напечатали во всем мире. Кстати, ты представляешь, Шариф, многие мультимиллионеры на исходе лет обращаются в ислам. Даже негры.

И Абу, и шейх звонко рассмеялись.

– Да, да, – продолжал Абу. Серьезные разговоры несколько утомили собеседников, уместный юмор никогда не бывает бестактным. – Говорят, Майкл Джексон переметнулся из стана иеговистов в правоверные, и боксер Майк Тайсон увлекся в тюрьме Кораном. А еще… Мне рассказал один приятель из Индии: на Мальдивских островах обосновался австриец-миллионер, принял ислам, построил мечеть, жертвует кучу денег на благотворительность. Бергмайер… Точно, Бергмайер. Перебрался на острова из Европы. Бросил опостылевшую цивилизацию и уединился с семьей в исламском оазисе…

Занимательная история. Миллионер порывает с прошлым и добровольно становится магометанином, находит душевный покой в исламском мире, в стране, где притесняют христиан, признает божественное происхождение законов шариата. Что движет им? Что побуждает к радикальному пересмотру ценностей? Шейх Акмулла не был ортодоксальным клириком, он всегда докапывался до истины, его интересовала сама суть явления, и у него было не только желание, но и возможность узнать правду.

Возвратившись на родину, шейх поручил одному из своих мюридов расследовать этот феномен на примере семейства австрийских миллионеров Бергмайер. Мюрид привез с Мальдив неожиданные подробности.

Шейх не обманулся, он сразу заподозрил нечто странное во всей этой истории. Люди слишком слабы, чтобы отвергнуть искушение Сатаны, а неверные кафиры ничтожны вдвойне. Корысть заставляет их жонглировать самым святым – верой. Это непростительно. Шейх приказал провести более тщательное расследование.

Спустя несколько месяцев он знал практически все. У него было время придумать наказание двум киевским беглецам. Они заслуживали самой суровой кары, ведь вера – это путь к праведности, а не орудие в руках нечестивцев.

Акмулла написал письмо своему другу Абу, в послании он поведал об этой истории. Ответ Хамзатова был не менее ошеломляющим. Абу писал, что Родионова – личный враг чеченского координатора, эмира Кавказа. Выяснилось, что около пяти лет назад ее люди пытались взорвать киевскую мечеть.

Шейх возненавидел эту женщину и ее приспешника. Они думают, что перехитрили всех и ушли от возмездия! Шейх решил сам заняться этим делом – все равно чеченцам не до того, в Чечне уже началась широкомасштабная война с русскими. Кровавая бойня будет длиться вечно.

Шариф Акмулла вел свои дела, руководствуясь собственной, более изощренной стратегией.

Бригады Шарифа, подобные банде Гафура Камалова, работали по вахтовой системе, поэтому были почти неуязвимы для конкурирующих группировок. Акмулла не позволял лидерам бригад закрепиться в каком-либо городе, полагая, что группы должны быть как можно мобильнее. Шейх делал все для того, чтобы в среде командиров его формирований не появлялись лидеры с психологией удельных князьков. Послушание должно быть абсолютным. Любой наместник, каким бы верным он ни был, в определенный момент начинает чувствовать себя настолько сильным, что подумывает вести дела самостоятельно. Акмулле не нужны были разжиревшие боровы, поэтому он создал свой карательный орган, который назвал шариатской сотней.

Но, несмотря на жесткое единоначалие, некоторые бригадиры все же уходили от Акмуллы, соблазненные независимостью. И это было его головной болью. Хотя в целом все шло по намеченному плану. С казанской братвой никто не хотел спорить по-крупному. Было, правда, несколько заварушек. В Санкт-Петербурге, например, один из местных воров, Лаврик, запаниковал, когда на его территорию влезли казанские и поставили пару своих офисов, открыли магазин, бензоколонку. Бригадир Акмуллы на стрелке сказал Лаврику:

– Чужого нам не надо, а свое мы не отдадим. Мы еще банк свой собираемся поставить.

На том и закончилось. Сходка воров и этнических авторитетов не утвердила предъяву. Спокойная жизнь всегда лучше, чем кроилово, «крышам» легче договориться, чем мочить друг друга.

Когда дело доходило до войны, центр в лице Акмуллы объявлял тревогу по всем городам, и казанские слетались в горячую точку.

Настал момент, когда шейх Шариф Акмулла устремил свой взор на Москву. Там, в столице России, спрятан заветный ключ к ларцу его мечтаний. Ему хотелось заполучить во что бы то ни стало политиков и высоких чинуш. Для них не существует слова «принцип». Они готовы сменить свои убеждения на диаметрально противоположные, если их загнать в соответствующие рамки.

Политика России делалась в Москве, но доступ к нужным людям был пока закрыт для шейха. Временно, до тех пор, пока в Москве правил Крот и ему подобные. Многие политики были афилированы с криминальными структурами и лоббировали интересы мафии. Именно с Кротом в первую очередь намеревался покончить Акмулла. Руками Гафура Камалова и своей головой.

Наемный киллер Рыба должен был в течение десяти дней выполнить заказ шейха на ликвидацию Матушки. Акмулла предупредил своего человека об огромной ответственности. На карту поставлена скрытность московской операции. Только обман является соратником шейха в войне с Кротом. Шейх Акмулла уже знал, что Крот напал на след Родионовой. Надо было спешить, он уже не меньше своего исполнителя Рыбы жалел о том, что не дал задание на ликвидацию объекта раньше, позарился на деньги. Да, ему нужны были деньги, но гораздо большие, чем состояние, которым располагали киевские беглецы. Ему необходимы были деньги Крота, но еще сильнее он хотел заполучить карманных политиков московского мафиози.

* * *

Рыба не шевелился. Малейшее его движение – и объект обнаружит его. Они смотрели друг на друга, правда, у Рыбы было преимущество – новейший бинокль «Геовид» фирмы «Лейка» со встроенным инфракрасным лазерным дальномером. Киллер отчетливо видел глаза Бориса. Сейчас? Или все-таки завтра? Неужто объект заподозрил неладное? Быть может, допущена какая-то ошибка? Рыба метался в тревожных мыслях. Это недопустимо в его работе.

Нет, Борис не видел ничего, кроме серой глыбы в вышине, но чувство опасности пощипывало в его сердце. Он продолжал смотреть в ничем не приметную точку, будто бы соревнуясь с воображаемым соперником в детском состязании – кто кого пересмотрит и кто дольше не моргнет?

Рыба потянулся за своим водонепроницаемым кейсом. Там лежала бесшумная винтовка «Винторез». У бывшего диверсанта не выдержали нервы, он хотел покончить со всем немедленно.

Пожалуй, эта сволочная работа порядком ему надоела. Никогда раньше ему не приходилось отнимать жизнь у ребенка. Сейчас придется сделать самое неприятное за все время работы на шейха. Ладно, мужик этот заслужил пулю в лоб, но ребенок-то при чем?

Рыба действовал как робот, орудуя лишь правой рукой, в левой он держал бинокль. Искоса киллер поглядывал на свой бывалый чемоданчик. Он вдруг подумал, что бог никогда не простит за убийство беззащитного дитя. «Это против ребенка я так вооружился?!» – казнил себя Рыба, но и не думал ослушаться шейха. Дальше угрызений совести размышления исполнителя не заходили, его раскаяние было сиюсекундным и кратковременным.

В дополнение к подготовленному к стрельбе оружию в кейсе лежал также бесшумный автомат АС «Вал» калибра девять миллиметров с интегрированным глушителем и магазин с двадцатью патронами к нему. Сзади на ремне висел АПС – автомат для подводной стрельбы. Оружия он прихватил чересчур много. Само задание не представляло особого труда. Если бы не малютка… Да… А что делать?

И не такое поручал шейх. Эх, как вызволяли узника, взятого в заложники бандитами в Херсоне и помещенного на старую баржу, бывшую плавучую тюрьму. Шейх тогда не верил в успех операции, молился только о чуде. Все вышло. Акмулла после дела подарил машину – спортивный белый «Понтиак Купе». Тогда пришлось проплыть под водой вместе с освобожденным почти три мили.

До Бандоса столько же. Кислорода в акваланге хватит, он все рассчитал. Недаром во взводе подводных диверсантов Черноморского флота его прозвали Рыбой. На флоте он был совсем другим человеком. Коррективы внесла жизнь на гражданке. Он стал бандитом, а значит, плевать ему на жалость! Шейху, конечно, виднее, он найдет объяснение всему и оправдает его перед Всевышним.

Рыба, недолго целясь, спустил курок. Пуля понеслась к мишени. От серого камня до Бориса чуть больше пятисот метров. От грешной земли до небесного рая и того меньше. Пуля всей своей кинетической мощью врезалась в сердце Бориса и пронзила его тело навылет. Его глаза так и не закрылись. Он не успел даже моргнуть.

«Готов»… – оценил состояние объекта киллер. Теперь надо было навестить саму Родионову. Она вместе с младенцем, по-видимому, находилась в доме. Расторопность не помешает, ведь тела мишеней еще надо утяжелить камнями и отправить на дно моря. Хотя… Торопиться некуда – Родионова легка на помине…

…Борис повис на перилах террасы. На тлеющий окурок капала кровь. Елена едва не выпустила из рук дочурку. Теряя сознание, она успела сообразить, что нельзя поранить ребенка. Она упала на спину, сильно ударившись затылком об пол. Сашенька испугалась и заплакала.

Рыба решил сперва «снять» ребенка – он бы не смог сделать такое в упор.

– Не спеши и не оборачивайся – пришью на месте.

Да, это был голос. Киллер понял, что «приплыл». Значит, он все-таки допустил непростительную ошибку. Или просто разгневал Бога. Но кто этот человек за его спиной? Единственное, что он определил, – человек сказал «не спеши» по-русски.

– Брось винтовку в сторону, – скомандовал голос.

Киллер отшвырнул «Винторез», продолжая со злобой размышлять, кто же этот человек. Надеяться на АПС без толку. Автомат за спиной, пока натянет ремень и нащупает курок, «голос» реализует свое предупреждение. Быть может, службу сослужит штурмовой нож «Катран», припрятанный в ножной кобуре. Это станет ясно, когда выяснится, с кем он имеет дело.

Наемный убийца шейха Акмуллы имел дело с подполковником ФСБ Владимиром Одинцовым, в практическом багаже которого был колоссальный опыт общения с типами, подобными Рыбе. Одинцова мало волновали тщетные надежды убийцы на сопротивление, он держал наготове нигде не зарегистрированный крупнокалиберный револьвер «Гром 5» – эта пушка одним только своим видом могла обратить в бегство любого храбреца, а главное, она могла искромсать в клочья тело киллера, прежде чем поставить крест на его жизни. С этого и начал Одинцов.

Два оглушительных выстрела превратили руки Рыбы в бесформенные культяшки. Одинцов не стал возражать тому, что киллер обернулся без разрешения. Рыба сделал это не из безумной храбрости, а от нечеловеческой боли.

– Теперь ты не воспользуешься никак своими руками, – рассудительно заметил Одинцов. – Но признайся – ты бы не хотел то же самое для своих ног?

Голубые глаза коренастого блондина источали холод, но не ледяной взгляд Одинцова более всего ужаснул киллера Акмуллы, а именно вид грозной пушки фирмы «Мил». Скорее всего, английские оружейники выдумали «Гром 5» как раз для того, чтобы пугать несведущих, ибо ни кучностью, ни дальностью, ни иными параметрами «пушка» не блещет. У Одинцова был при себе еще наш «ПМ» – надежный и безотказный, но сейчас он не сомневался, что сделал правильный выбор, прихватив изъятый у какого-то невезучего азербайджанца «Гром».

– Прикончи меня… – жалобно взмолился Рыба.

– Хм, – ухмыльнулся Одинцов. – Я только вошел во вкус.

Сказал – сделал… Третий выстрел размозжил коленный сустав правой ноги киллера. Истошный вопль закончился продолжительной тишиной. Рыба от болевого шока потерял сознание.

Когда киллер пришел в себя и снова увидел мучителя – голубоглазого садиста, – он зарыдал, умоляя о милости.

– И не проси, – измывался фээсбэшник. – Ты не заслуживаешь снисхождения. Вспомни, ведь минуту назад ты целился в невинного младенца.

– Убей меня! – молил киллер. – Не мучай! Я ведь не стрельнул в младенца!

– Благодаря мне! Так что снисхождение – быстрая смерть – только за информацию. Кто тебя прислал? – наконец задал вопрос Одинцов.

– Не скажу! – как-то неестественно прокричал Рыба, подавившись собственной слюной.

Вопрос продублировал четвертый выстрел увесистой «пушки». Он пришелся на вторую ногу и завершился еще одним обмороком.

– Я уже выбрал место, куда стрельну пятой пулей, – широко открыв глаза, проговорил фээсбэшник. – Итак, ты хочешь умереть мужчиной в буквальном понимании этого слова?

Слова садиста Рыба слышал смутно, он хотел одного – немедленной смерти.

– Кто? – шепнул в ухо назойливый ублюдок.

«Нет, я не должен ничего говорить. Не должен ни в коем случае. Я не предатель… Не предатель… Это заслуженная кара Аллаха… Ребенок… Я хотел убить младенца, чтобы сделать работу для шейха… Для шейха… Это все из-за шейха…»

– Шейх Шариф Акмулла… – выронил он вслух, закатив глаза и опрокинув голову к небу.

Одинцов выстрелил в лоб. Затем он поднял бинокль и посмотрел вниз. Родионова все еще лежала без сил. Рядом ползала малышка. Увидев труп Бориса, Одинцов немного пожалел, что долго возился со швартовкой катера. Но ничего не поделаешь, к тому же своей цели он достиг – Родионова спасена. Их путь лежал в Москву.

Россия. Москва. Рублево-Успенское шоссе

Крот собрал всех на даче покойного батоно Резо в Горках. Место сходки символизировало его скорбное духорасположение. По правде, он был взбешен, но никто и никогда не видел Крота потерявшим контроль над собой. В его положении следовало оставаться спокойным и трезвомыслящим, что бы ни произошло. Поэтому он не забыл выбрить под привычный «ноль» свой покоцанный в драках по малолетке череп и подушить макушку слегка слащавым одеколоном «Клиник».

Кожаное кресло батоно никто не занял. И Гриб, и Сицилиец, и приближенные положенцы понимали, что Резо нет замены. Крот кивнул – все приближенные расселись по своим привычным местам. Один лишь двухметровый Маркел – телохранитель папы – стоял как вкопанный. У него своя задача и свои принципы. Он не подчиняется никому, кроме Крота. Его вес в организации, пожалуй, побольше, чем у иного бригадира. Того и глядишь – «коронуют гоблина». Хотя вряд ли это нужно Кроту. Ну, да ладно, эти обыденные думки витали в просторной зале с художественной лепкой всего лишь мгновение. Крот заговорил:

– Не на поминки собрались, а для того, чтобы определиться, как наказать ублюдков. Говори, Сицилиец.

По сравнению с маленьким и щуплым Кротом Сицилиец – Арутюн Гаспарян – выглядел внушительно: густые черные брови, повисшие крышей над карими бусинками глаз, благородная седина на висках, массивный нос, больше роднящий его обладателя с итальянцами, чем с армянами. К слову, на юге Италии – на Сицилии и в Неаполе – у него были неплохие связи. Когда он приезжал на отдых к подножию Везувия, в город Святого Януария, встречал его влиятельный дон Петруччи. Но оспаривать первенство Крота из воров не вызвался бы никто, а Сицилиец придушил бы собственноручно любого, кто поднял бы эту тему.

– Ну что, – мудрено вздохнул он. – Я на себя беру этого Соловья. Досвистелся урод, сначала хавальник порву, а потом живым зарою.

Присутствующие прекрасно осознавали, что подобные слова в их среде не произносятся просто так, дабы что-то ляпнуть. Это только молодняк друг друга стращает ради звериного интереса. Они же отвечают за каждое сказанное слово: жизнь научила – и лагерная, и вольная. Все теперь точно знали, что если вскоре услышат о смерти лидера стаи беспредельщиков по кличке Соловей, то им не надо будет рассказывать, как убили этого «козла». Ясное дело – сперва порвали рот, а потом закопали заживо. Сицилиец слов на ветер не бросает…

– Что скажешь, Гриб? – холодно взглянул папа на главу второй по силе «семьи» в его организации. – Этот сосунок из твоих архаровцев выходец.

Явный упрек папы на самом деле относился к пассивности Гриба в отношении Родионовой. Того в последнее время больше занимали распри с дагестанцами и вышибание долгов у казиношных катал.

– Мои ребятки занялись этим вплотную, Крот, – оправдывался Гриб. – Ты же знаешь, дагестанцы борзели…

– У меня ублюдки батоно Резо отняли, а этот мудак игрульками своими занимается, – будто бы сам с собой и в то же время обращаясь ко всем, разговаривал Крот. – Все, мое терпение лопнуло. Оба твоих казино передаю Сицилийцу. Чтоб духу твоего там не было. У меня на дворе беспредел, а этот режется в покер. Мне по барабану, сколько тебе торчат твои игрули, хоть лимон гринов, тут дело принципа!

Да, Крот вышел из себя, матом он редко ругался. Присутствующие не осудили его. У папы был повод сорваться. Он был прав.

Удержать молодняк под контролем было непросто. Хватало придурков, которые, накачав мускулы в тренажерном зале, уже считали себя крутыми. Приручать многочисленные банды спортивного хулиганья ворам надоело. Штаты и так раздуты, к тому же всех в настоящем деле не проверишь. Да, рядовые контролеры, солдаты, вышибалы роптали на безденежье, рвались в бой. Но кто же всех этих недоносков будет посвящать в реальный бизнес? Лучше управляться с делами с проверенной братвой, отправляться на серьезные мероприятия с новичками – гиблый номер. Риск – приправа для джентльменов удачи, для ковбоев. В организации давно научились просчитывать любую ситуацию. Потому существует боевой костяк молодцов, который не подведет точно. Верняк!

Палка о двух концах. Замучившись слоняться порожняком, многие норовили косить «капусту» на стороне. Иногда заходили слишком далеко, а порой добавляли папе проблем с ментами. За всех не поручишься. Так и с Соловьем получилось. Нагадил без санкции своего бригадира, его менты бац за задницу, а он, наглая рожа, ждал, что папа прибежит, покроет, вытащит. А на хрена он нужен такой самостоятельный… Сам влез в дерьмо, сам и выкарабкивайся. Щенок выкарабкался, а потом давай поливать грязью бывшего своего босса, да во весь голос. И добрая дюжина обиженной братвы его поддержала. И тогда он объявил себя новым папой. История стара как мир. Избавь нас, Боже, от друзей, а с врагами мы сами как-нибудь разберемся!

– Нет, в одиночку этот бультерьер такие хлопоты для нас и придумать бы не сумел, – уже тихо сказал Крот. – Конечно, его наставляют. Тут сомнения нет. Ты погляди, вся шелупень вокруг него сгруппировалась. Оружие и деньги у них есть. Того и гляди папу сковырнет! И главное, что интересно, с такими никаких компромиссов, только мочить! Если не сделаем в ближайшее время, грош нам цена. Пора размять кости, показать клыки. А то и барыги засомневаются, станут думать, под чьей «крышей» коробейничать. Казна оскудеет, не на что будет братву на зонах греть. Что обо мне скажут? Скажут, Крот не тянет, скажут, Крот общак просрал, скажут, Крота беспредельщики придавили. Да, так и скажут. Насмотрелись вестернов, боевиков, да и придавили Крота…

У Крота имелась возможность натравить на Соловья ментов, но он не стал этого делать. Те тоже следили за событиями, и папе не хотелось напрягать рубоповцев, ведь всякая просьба чревата возвращением долга. Хотя и этот вариант Крот держал про запас.

Папа привык верить обязательствам, которые давал Сицилиец. Рубоповцы пусть понаблюдают со стороны и сделают вывод, что порох в пороховницах Крота не иссякнет никогда…

* * *

Минул день после сходки в особняке покойного батоно Резо. Довольно ощутимую взбучку получил от папы Гриб. А ведь он уже давно не мальчик, у него своя «семья», свои территории, казино и подконтрольные банки. Так нельзя разговаривать со старыми партнерами. Тем паче при положенцах, то-то радости было у Маркела. Как этот гоблин ехидно улыбался, когда его отчитывал Крот. Зато как подфартило Сицилийцу, эта шельма никогда не упустит шанс отхватить лакомый кусок. Выпендривается, как услужливый халдей перед хозяином. Посмотрим, что у него с Соловьем получится.

Уж кому, как не Грибу, лучше знать, как прищучить ублюдка. Ан нет, папа не доверяет, поручил найти Матушку. Да где же ее искать! Вот пусть Сицилиец и спросит у Соловья, где эта гиена…

Гриб пыхтел от злобы, не ведая, чем себя занять. Сутенер из «Балчуга» прислал для традиционной «дегустации» новых шлюх. Едва одиннадцать классов осилили, а все туда же. Вкусной жизни захотелось. Хочется на этом свете рая отведать. Ну что ж, попытка не пытка. Небось по-другому запоют годика через два интенсивных трудодней. А пока есть шанс отведать ему упругого молодого тела, двух сразу. Прелестно.

Дом Гриба на Тверской представлял собой настоящую крепость. Даже если бы нашлись охотники штурмовать здание, на каждом этаже их встретил бы шквал огня. Тридцать до зубов вооруженных бандитов Гриб всегда держал при себе, а сейчас, когда шли непрерывные разборки, тем более. А если бы атакующим, кто бы это ни был, соловьевская бригада или спецназовцы из СОБРа, все же удалось перещелкать его гвардию, то им пришлось бы сильно потрудиться, чтобы отыскать вожака в запутанных лабиринтах четырехэтажного сталинского дома с сотнями комнат и десятком потайных дверей.

Гриб, несмотря на видимое безразличие, как никто другой заботился об особых мерах предосторожности. Шла война. И как бы Сицилиец ни бахвалился, Соловей представлял собой реальную угрозу, что уже доказало убийство Резо. Молодняк вообще считает ублюдка вроде как кумиром. Тупые выродки.

…Настроение способны поднять только девочки. Гриб умостился на широченной кровати с зеркальной спинкой. Он попросил проституток потанцевать перед ним под его любимую песню в исполнении Фрэнка Синатры. Девочки, судя по скованным движениям, были неумехами, но не беда, стаж – дело наживное.

Вообще-то «крышу» проститутки были обязаны обслуживать бесплатно. Но Гриб не любил эти формальности. За старания он щедро вознаграждал. А эти молодые стоили того, чтобы их премировать. Хотя бы за их матовый загар. Где они успели так загореть? На дворе только май – кстати, любимый его месяц. В мае в столице пусто. Все на морях и на дачах. Пробок нет. Благодать! Иногда польет дождик. Отлично! Смоет нечисть и напоит крыс да кротов, прости, папа, напитает влагою грибы, ничего личного! Зато как потом дышится легко! Красота…

Загорели, наверное, под лампой в салоне. Где ж еще-то… Следят шельмы за своей формой. И правильно делают. У женщины главное орудие – внешность, башковитых баб Гриб не переваривал. От них все несчастья. Вот, к примеру, Родионова. Климакс прижал старую ведьму, а она, вместо того чтобы замаливать грехи молодости, от ненависти и зависти снова в мужские игры решила поиграть. Падла!

Не хотелось думать о хлопотных буднях. Он отдыхал. Фрэнк Синатра будоражил воображение не меньше смазливых девчонок, обряженных в эротические колготки с вырезами на бедрах и на самых пикантных местах. Гриб со сладострастным удовольствием разглядывал достоинства «ночных бабочек». У одной были мягкие черты лица, аккуратный, чуть вздернутый кверху носик и толстые губы, какие на уличном сленге называют «рабочими». Другая выглядела немного старше своей напарницы. Так, по крайней мере, показалось Грибу, возможно, из-за того, что эта малышка явилась к нему в офис в очках в роговой оправе. Имидж «училки» ей шел, собранные в косичку каштановые волосы прибавляли сексуального шарма. Взять их на море, что ли. Ага… Разбежался. Крот потом все соки выжмет, а Сицилиец еще и «предъявит»: скажет, стерпел обиду Гриб и свинтил.

Это как карточный долг не заплатить, как подключичные звезды на себя без короны лепить… За все спросят. Не на воле, так на киче. И за долг, и за неположенную татуировку, и за отсроченную месть. Придется в столице развлечения искать…

Гриб поманил пальцем девушек, и они без притворства обрадованно залезли на кровать. В танцовщицы они не нанимались, а что до другого – так чем быстрее они начнут с этим упитанным волосатым «папиком», от которого заметно разит потом, тем быстрее кончит он, и освободятся они. Так думала, по крайней мере, одна из них.

«Мурзик» балдел по-своему, не позволял пока девицам ласкать его. Было интересно поболтать с крошками.

– Ну и давно в этом бизнесе? – спросил Гриб обеих.

– Клиентов по двадцать уже успели обслужить, – ответила за обеих «училка».

– На жизнь хватает?

– Других вариантов нет.

– А ты жизнью довольна? – обратился он к толстогубой.

– Откликнусь на любое более выгодное предложение, – протараторила девушка.

– А что умеешь делать еще?

– Я певица.

– Да ну? – иронично воскликнул Гриб. – Тогда уважь старика, спой.

– Вам действительно интересно? – усомнилась девушка.

– А что, послушаем. Ну, давай не стесняйся, малышка! Смелее! – подбодрил Гриб и, подложив под спину подушку, удобнее устроился на кровати. Представление обещало быть занимательным. Эти глупые курицы увязли в своих романтических грезах. Видать, двадцать-то клиентов еще не число!

«Училка» недовольно насупилась. Алинка своего не упустит, неужели и этого «папочку» раскрутит на кругленькую сумму. Хотя, по правде, странная она какая-то. Вместо того чтобы шубу выпросить покруче, носится со своей музыкой. Да таких, как она, пруд пруди. В шоу-бизнес одним «циркулем» не войдешь. Под термином «циркуль» имелись в виду расставленные ноги.

Алина не была такой пессимисткой, как ее подруга. Она считала все, что приключилось с ней за последние два месяца, большим везением. Во-первых, она теперь не рядовая шалава с Тверской, а элитная проститутка с гонораром в двести баксов в час, из которых, правда, в ее косметичке оседает меньше половины. Но, к сожалению, не она устанавливает правила. За счет жриц любви кормятся все эти уроды – сутенеры, охрана, извозчики. Они, в свою очередь, приносят долю «крыше». Во-вторых, каждый новый клиент, если вести себя по уму, – новое знакомство. Если повезет, очень полезное. К любому делу надо относиться творчески, тогда не будет скучно. У Светки одно в голове – бабки. Ну прибарахлится, упакуется под топ-модель, обвешается золотом, а дальше-то что? Нет, надо искать постоянного «папочку». Иначе на этой проклятой работе сгнить можно. Шансы у Алины имелись неплохие. Природа наделила ее красивой фигурой и сексапильной мордашкой. А «циркулем» с такими длинными ножками можно чертить и выписывать какие хочешь фортеля! К тому же оптимизма и предприимчивости ей не занимать.

Гриб не спешил с инстинктами. Его забавляла девичья наивность. Он выглядел сейчас обходительным джентльменом.

– Детка, ну-ка принеси из бара бутылочку кубинского рома, приятная и крепкая вещица, и кока-колу, напиток, за который мы продали свою страну, как индейцы променяли Америку на бусы и гребешки! – попросил он «училку», не упустив случая продемонстрировать свое неотразимое чувство юмора. – Ну, так мы услышим сегодня хит восходящей поп-звезды? Того и гляди потом буду всем хвастаться, что крутил любовь со знаменитостью.

Алина не обращала внимания на юморной тон клиента. Цель заслоняла гордыню. Ей было чем крыть на подколки. Даже подруга еще ничего не знает, то-то челюсть отвалится.

– Компакт-диск я пока не записала. Все упирается в деньги, в чартах меня нет, и на радио меня тоже пока не крутят, а вот студийная запись при мне, – пошла в атаку девушка.

Она дотянулась до своей сумочки и вытащила оттуда аудиокассету.

– Не передумали еще послушать мои песни в качественной студийной аранжировке?

«Нет, я не блефую, милочка!» – именно эту фразу прочитала «училка» в глазах Алины. Они были конкурентками со школьной скамьи, никогда не могли поделить мальчиков, соревновались в превосходстве гардероба, язвили по поводу физических несовершенств друг друга. Словом, были нормальными подругами. А с кем еще гулять, не с лахудрами же!

«Точно, подоила Алинка того низенького с боксерской стрижкой, кажется, из казанских. Ох, и богатый был дядя. Почему он эту стерлядь выбрал? – с завистью размышляла подруга, с видимым безразличием разливая в фужеры ром. – И, главное, молчала, решила произвести фурор. Это мне назло. Один – ноль. Но я в долгу не останусь…»

На этой успокаивающей ноте Светлана закончила мыслительную вендетту. Не совсем удачное время злиться: прекрасная музыка, горячительный напиток, толстый «кошелек», признаться, несколько смердящий. Но нет идеальных мужчин…

– Итак, мой сюрприз! – окончательно адаптировалась в обстановке Алина, направившись к музыкальному центру.

– Если твои синглы по качеству не уступают твоей груди, возможно, я сумею тебе чем-нибудь помочь, – то ли в шутку, то ли всерьез проронил Гриб. Наверное, ему было приятно выглядеть в представлении юных красавиц Великим Гудвином, волшебником страны Оз. Хотя, кто знает, в иерархии земных кудесников Гриб считался не самым последним.

Бравада «папочки» подействовала на девушек настолько противоположно, насколько прилив отличается от отлива, зима от лета и день от ночи. Нетрудно догадаться, какие переживания заставили Свету отставить фужер и первой приступить к любовным утехам. Причем, с неподдельным энтузиазмом и картинным сладострастием.

Ни один видеоряд из отборных немецких порносюжетов не воспроизвел бы подобного блеска в глазах проститутки. Ибо этот яростный огонек выражал абсолютный натурализм и искреннее желание затмить весь спектр доселе испытанных сексуальным партнером наслаждений. Да-да, Света не играла, в данную секунду больше всего на свете ей хотелось отомстить подруге. Она из кожи лезла, чтобы клиент выбрал ее, поставил ей высший балл. В лице Гриба Света видела учителя. Ирония судьбы – в ее образе преступный авторитет выискал тот же персонаж из комиксов. Эх, бедная Светка, пожалуй, все твои старания обречены на неудачу. Ты зря облизываешь потному дяде пальцы на ногах, зря целуешь его волосатые ноги, нежно подбираясь к кустистым зарослям, окружающим его гениталии. Похоже, снова бесстыжая Алинка тебя обскакала. Вон как дядя буравит ее заинтересованным взглядом.

Поистине извращенный мозг не ведает о природе происхождения своих капризов, как, впрочем, и отмером наделов, ограничивающих продолжительность земной жизни. Много не дано знать человеку. Слаб и беспомощен он перед каверзами мироздания и законами социума, саморегулируемыми, несовершенными, навеянными фантазиями об идеальном обществе. Такого общества не было на земле никогда, люди во все времена завидовали и ненавидели друг друга, но почему же жизнь продолжается? Потому, что, если б не было кому завидовать, не к чему было бы стремиться. А движение есть жизнь…

Разве думала, разве гадала Светлана, что ей-то как раз больше всех повезет в вечном и бессмысленном состязании двух школьных подружек.

Пока она не догадывалась об этом. С чувственной энергией одержимой сластолюбки она выполняла свою работу. Ей удалось достичь желанной цели – клиент кончил от первоклассного минета на второй минуте французских ласк. В исполнении непревзойденной Светланы сей вид плотского удовольствия выглядел образцово-показательно. Она могла бы преподавать свое искусство даже на Елисейских Полях. Учись, Алиночка!

Знала бы Света, что непосредственно в момент оргазма испытуемый с животным вожделением изучал безукоризненную стройность ножек ее соперницы. Восхищаться действительно было чем. Ноги Алины были на три сантиметра длиннее. Метр пятнадцать – это смотрится потрясающе…

Неблагодарный Гриб оставил Светлану в постели доглатывать сперму, а сам побежал в чем мать родила к ней, окаянной Алинке. Будь она проклята! Еще никогда проклятие не реализовывалось в столь сжатый отрезок времени…

Алине порядком надоело возиться с чертовой бандурой. Музыкальный центр таких размеров и с таким количеством прибамбасов она видела впервые. Когда же она наконец разобралась с кнопками и кассетоприемник плавно откинул крышку, то она обнаружила, что в подкассетнике лежит вовсе не кассета с ее записями. Как некстати! Какая незадача! В последний раз она слушала собственные песни в машине благодетеля. Несколько часов назад. Он подвез ее по набережной до отеля «Балчуг». Наверное, перепутал кассету. Эта «Сони», а у нее была «ТДК» с хромовой пленкой. Трагедия вылилась в слезы.

«Мурзик» обхватил ее сзади, мацая груди и бормоча какие-то пошлости. Алина не оборачивалась, не хотела дать повод для ликования подруге. Надо взять себя в руки.

– К несчастью, не могу утолить ваше любопытство, – с едва уловимой дрожью в голосе произнесла она. – Дружок по ошибке всучил мне другую кассету.

– Не огорчайся… – мурлыкал Гриб, запуская шаловливые ладони в страстные виражи по гладким бедрам красотки. – Обязательно послушаем в следующий раз. Не последний день живем…

В чем в чем, а в этом не стоило Грибу зарекаться. Ему как никому другому было известно, что в их ремесле долгожителей можно пересчитать по пальцам.

– Не переживай ты так, детка, – успокаивал Гриб, возбужденный полным равнодушием девицы к его персоне. – Чем тебе Фрэнк Синатра не нравится. Давай поставлю. Все ж веселей будет.

Девушке было не до веселья. Она вовсе позабыла, в каком качестве ее сюда привезли. Там, на кровати, сидела Светка и уж, конечно, злорадно хихикала. И скорее всего завистливая рожа не поверила, что студийная запись ее песен существует. Подумала, что она понтуется. Алина продолжала стоять спиной к клиенту и надулась еще сильнее, когда тот спросил, куда она положила кассету с Фрэнком Синатрой.

– А может, мы без Синатры обойдемся? – не по рангу свирепо прошипела девушка.

Но у Гриба было именно такое настроение, чтобы воспринять откровенную грубость как душистую приправу, которую способен осязать лишь истинный гурман. Его завела наглость девчонки, прилив силы наполнил кровеносные сосуды.

– Не стану навязывать свои вкусы. – Гриб держался вежливо. – Хотя даже итальянская коза ностра чтила певца и заслушивалась его музыкой. Тогда, быть может, Ив Монтан?

– Послушайте, я вас умоляю, давайте и без Ива Монтана, я хоть и меломанка, но не поклонница ретро, – отклонила и это предложение Алина, но тут она увидела вздувшийся толстый грибок ниже пояса клиента и в одно мгновение пришла в себя. Что она себе позволяет? Она ведь проститутка и находится здесь, чтобы ублажать «папочку». Совсем голову потеряла.

– Хотя, давайте Синатру, он мне нравится на самом деле, эти блюзы времен сухого закона, – виновато хлопая веками, по-детски неправдоподобно солгала девушка.

– Ладно, не хочешь, как хочешь, – снисходительно, по-отечески согласился Гриб. – А что твой дружок слушает?

– Меня, конечно, – нашлась Алина. – Это он спонсировал запись.

– Богатый, значит?

– Ну, по сравнению с вами, наверное, нет.

– Твоя правда. И все-таки, что он у тебя слушает?

– Да не у меня он, я свободная девушка. Просто хороший знакомый, можно сказать, поклонник моего таланта…

Светлана сморщилась на кровати, ее снова покоробило от заносчивой болтовни подружки.

– Хорошо, ставь кассету своего знакомого, – требовательно произнес Гриб.

И Алина выполнила его просьбу…

Ударная волна отбросила их разорванные тела назад. Мощи взрывного устройства, вмонтированного в аудиокассету, хватило, чтобы искромсать в клочья обоих меломанов. Гафур Камалов верно все рассчитал, сделал киллера-камикадзе из случайного человека. Он умел приносить в жертву жизнь. Чужую.

Светлана отделалась легким касательным ранением, контузией и нервным шоком. Подруга и Гриб, сами того не зная, прикрыли девушку своими телами от неминуемой гибели.

Тот же день. Спустя две минуты после взрыва на Тверской

Сицилийцу еще не сообщили о случившемся. Он нашел более разумным никому не объявлять о своем местонахождении и дислокации наиболее верных людей «семьи». Никакого затворничества и тем более нелегального положения он не чувствовал. Достаточно было лишь свистнуть, и на дачу в Кунцево привезут любого, если тот понадобится Сицилийцу.

Забота была одна – наказать беспредельщиков. Он дал слово «отцу», так по-сыновьи трогательно Сицилиец называл Крота. Найти урода и его ковбоев не проблема, поисками уже занялись лучшие ребята. С минуты на минуту они выдадут по сотовой связи координаты Соловья. И тогда Сицилиец рассчитается с убийцей своего старого друга, брата по жизни батоно Резо, покончит с этим «бакланом», которому место в кутке «петухов». Ох, и живо бы «опустили» Соловья, попади он в СИЗО. Там братва вмиг бы его раскусила, а Крот бы еще в нагрузку маляву черканул. И хелло, Маруся. Так бы и зачах в колонии «чушкарем».

Было о чем поразмышлять Сицилийцу за дубовым столом в своей кунцевской штаб-квартире. Хотелось отвлечься от утомительного молчания телефона. Ради развлечения он вызвал Маршала – лучшего шулера из катал, Рембрандта картежного мира, безжалостного потрошителя карманов азартных игроков.

Сицилиец любил болтать с ним о том о сем…

– Садись, – указал Сицилиец на стул, стоявший напротив, – разомнемся, пока других дел нет.

– В какую игру изволите играть? – хитро щуря глаз, поинтересовался шулер.

– С тобой в какую ни играй, все равно у тебя на каждую масть по четыре туза.

– В нашем ремесле без фокусов никак не обойтись, вы же сами знаете, Арутюн Карапетович.

– Достань новую колоду, – приказал Сицилиец охраннику, – перекинемся в покер.

Играли минут пятнадцать. На последней раздаче Сицилиец вскрылся с двумя парами, но шустрый Маршал открыл каре на валетах и сгреб банк под себя. Определенно, в картах он был самым везучим из тех, кого когда-нибудь видел и знал Сицилиец.

– А как у тебя по части любви? – с любопытством спросил Сицилиец. – Или ты даме червей предпочитаешь джокера?

– Сами знаете, Арутюн Карапетович, был бы джокер, а дама червей всегда сама найдется.

Наконец раздался долгожданный звонок. Выслушав сообщение, Сицилиец сначала затаил дыхание. Знаток человеческой психики, шулер Маршал знал, что чувствует человек, когда бессознательно прерывает доступ воздуха в легкие. Что-то случилось. Маршал с посмурневшим видом собрал раскиданную колоду и шепотом спросил разрешения удалиться прочь. Через мгновение Сицилиец выпустил из груди воздух и тяжело вздохнул. Убили Гриба. Надо немедленно связаться с Кротом.

– Знаю, – буркнул Крот в трубку. – Ты нашел, где ублюдок?

– Проезд Шокальского, частная станция сервисного обслуживания, – ответил Сицилиец, сразу после известия о гибели партнера он получил от своих людей координаты местонахождения Соловья.

– Хорошо, – со злостью фыркнул «отец». – Сколько их там?

– Целая армия – почти полсотни. У них там сходняк.

– Ладно, ты далековато, поэтому выезжай со своими срочно. Может, успеешь к середине спектакля… – Крот положил трубку.

Ну уж нет. Неужели разборка с беспредельщиками пройдет без участия Сицилийца? Этого допустить нельзя. А как же данное на сходке слово? В таких делах Сицилиец был до патологии педантичен. В этом была одновременно его сила и слабость.

– Едем! – скомандовал он.

* * *

На «штате» у Крота стояло много «сильных мира сего». Особое внимание папа уделял связям с органами правопорядка. Только глупец не понимает, насколько ценна эта дружба для людей, занимающихся криминалом. Умный человек никогда не скажет: «Лучше в гроб, чем якшаться с мусорами. Такое способен выронить недалекий преступник, и с такой философией он скоро окажется в забитом ящике, причем из непрестижных пород дерева.

Глава преступного синдиката – мафии прежде всего политик: чтобы успешно противостоять враждебным кланам, он должен опираться на влиятельных союзников. Один в поле не воин. Поэтому частенько гостили в апартаментах крестного отца и примелькавшийся на телеэкране лидер думской фракции, и его не менее известный оппонент, и дотошный председатель думской комиссии по правам человека, и прокурор по надзору за милицией, и начальник РУБОПа, и функционер из мэрии, да кого там только не было! Крот, как радушный хозяин, принимал всех и всем был рад помочь. Кому советом, кому поддержкой, а кому просто деньгами: бывало, он даже сводил ищущих контакта друг с другом чиновников и коммерсантов, следователей и бандитов. Его уважали за опыт и прозорливость и, что завоевывается годами безупречной репутации, считали справедливым.

Кроту надоело ждать у моря погоды, он предпочел быстрее разрешить проблему. Тянуть уже нельзя. Соловей и так подмочил авторитет организации. Крот без стеснения обратился к друзьям в МВД. Друзья рады были помочь. Как не оказать услугу хорошему человеку. В этом жестоком мире нужно держаться рука об руку, иначе пропадешь.

Три ничем с виду не приметных микроавтобуса с интервалом в одну минуту припарковались неподалеку от станции сервисного обслуживания автотранспорта на проезде Шокальского. С некоторых пор владельцем этого предприятия стал один бизнесмен из казанских татар. Он купил дело у другого предпринимателя не без активного участия банды Соловья. Здесь же Соловей иногда, как и в этот раз, собирал свою бритоголовую кодлу для выдачи целеуказаний и разбора выполненной работы. Что-то вроде летучки. На сей раз в ремонтные мастерские слетелась вся соловьевская шайка.

Спецназовцы из СОБРа по одному выскакивали из фургонов, рассыпаясь по улице. Шестеро в шлемах из высокопрочного титанового сплава с подъемными забралами из поликарбоната приблизились к входной двери. Проверка показала, что дверь не заперта, о чем сразу последовал доклад руководителю операции (гарнитуры радиостанций, расположенных на спинах спецназовцев, были совмещены со шлемами).

– Использовать сначала шокирующие и газовые гранаты. При оказании сопротивления разрешаю применение боевых гранат и ведение огня на поражение, – четко определил командир. Через секунду он скомандовал: «Пошли!»

Началась атака. Взрывы шокирующих гранат «Взлет» внутри строения явились полной неожиданностью для бандитов. Их охватила паника, но, несмотря на абсолютную растерянность, они открыли беспорядочную стрельбу. Этого-то и ждали крутые парни в бронежилетах «Командос». Они ворвались внутрь, скашивая бритоголовых, как траву, из «АК-74» и «РПК-74». Трехминутная картечь вывела из строя более двух десятков преступников, среди которых были и совсем юные мальчишки, максимум лет по восемнадцать.

Бандиты бросали оружие и лезли во все щели, пытаясь выбраться наружу, но и там их подстерегал шквальный огонь собровцев. Заварушка случилась как нельзя кстати, руководитель операции давно мечтал об очередной правительственной награде. За ликвидацию такого крупного бандформирования ему как минимум светил орден «За личное мужество».

Взрывы гранат «Ф-12 и «РГД-5» сделали в стенах мастерских огромные пробоины. Но и в этом кромешном аду наиболее организованная кучка бандитов все же умудрилась пробраться к незащищенному участку с тыльной стороны станции. Дыры в стенах явились для Соловья и еще пяти человек фактическим спасением. Когда спецназовцы сквозь густую пелену дыма заметили, что бандиты хотят просочиться из строения через дыры в стенах наружу, они бросились в рукопашную, но шестерка чудом спасшихся уже удалялась что есть сил от места побоища к жилым домам, благо девятиэтажки находились в ста метрах – только дорогу перебежать.

Как раз в этот момент по трассе мчались байкеры. Ничего страшного. Соловей и последние его люди не испугались тарахтящих поблизости мотоциклов, им и без того было чему ужаснуться.

– Давайте к домам и врассыпную, а этих на «Харлеях» я щас шугану! – вызвался один из соловьевцев. – Бегите, я щас очередью их срежу.

Он выбежал прямо на середину дороги с автоматом наперевес. Соловей вместе со своими подручными, двое из которых были ранены, перебегал автомагистраль, то и дело поглядывая на несущуюся прямо на них ватагу мотоциклистов.

– Мочите всех, кроме Соловья! – во все горло крикнул Сицилиец, которому пришлось, поступившись принципами, оседлать железного коня и обрядиться в рокерское одеяние.

Подобно драгунам, скачущим галопом и рассекающим саблями воздух, байкеры достали автоматы чешского и израильского производства. В рокоте мотоциклетных двигателей автоматных очередей не было слышно. Первым упал геройствующий бандит, вызвавшийся прикрыть сообщников. Потом замертво свалились еще трое.

Сообразив, что байкеры стреляют в них, Соловей и раненный в ногу бандит стали отстреливаться, но байкеры все приближались и были уже в двадцати метрах, в десяти, в пяти…

Раненый оказался под колесами мотоцикла. Еле живой от лобового удара, он не в силах был сопротивляться. Наездник безжалостно мутузил его колесами, то и дело газуя. Другой сбил с ног Соловья ударом приклада, а затем обхватил его рукой и взгромоздил на бензобак. Соловья увезли в неизвестном направлении.

На кладбище прибыли, когда было уже темно. Бледная ночь источала холодный и оттого бодрящий лунный свет на расплавленную дневным солнцем землю. Вокруг тишина. На коленях вчерашний гордец, возомнивший себя правителем мегаполиса.

В таком виде он не похож на вершителя людских судеб, на бесстрашного воина, скорее это несчастный человек, такой же двуногий гомо сапиенс со всеми присущими ему инстинктами, в том числе непомерной жаждой жизни. Так или иначе, его жизнь на закате.

Как только что ушедшее за горизонт розовое солнце, она угаснет, но в отличие от светила никогда больше не взойдет, ибо будет вечно замурована в выкопанной минутой раньше могиле. Соловей понимал, что яма вырыта для него, и он знал, почему Сицилиец до сих пор его не прикончил. Его враги хотят знать имена и адреса его союзников. Ничего не выйдет! Он оставит о себе достойную память. Как ни странно, и у главного беспредельщика были свои принципы. Ведь пренебречь смертью способны не только бесшабашно храбрые люди, но и безумцы. Для них умереть красиво – все равно, что последний в жизни оргазм. А быть может, они сознательно или бессознательно идут по жизни без поправки на страх, продвигаясь к желанной точке, после которой лишь «плюс» или «минус» бесконечность.

Что там за горизонтом? Полное забытье или загробная жизнь? У Соловья будет возможность поразмыслить об этом в условиях, коих даже врагу не пожелаешь. Сицилиец дал слово, а он привык держать свое слово. Для него это святое. Будучи заживо погребенным, убийца батоно Резо и Гриба понесет заслуженную кару, но прежде действительно надо выяснить, кто за ним стоит.

– С кем ты работал, ублюдок? Где твоя долбанная Матушка? – свирепо гаркнул Сицилиец.

– Поцелуй меня в задницу! – прорычал Соловей. Сицилиец передернул затвор пистолета, оттянул губу своего врага, засунул «вальтер» ему в рот и хладнокровно прострелил ему щеку. Затем продырявил другую.

– Отсоси у мамонта и захлебнись его спермой! – прокричал обезумевший Соловей.

«Придурок чокнутый, – подумал Сицилиец. – Его колоть бесполезно. Пора ему отдыхать».

– Пошел ты… – прохрипел Соловей.

– Сейчас уйду, только вот не нравится мне твое подавленное настроение. Улыбайся!

С этими словами глаза Сицилийца хищно блеснули, из костяной рукоятки пружина вытолкнула булатное лезвие. Сицилиец пронзил им кровоточащее пулевое отверстие в щеке Соловья и вспорол ему рот от уха до уха.

– Ну вот, подыхай теперь Гуимпленом, паскуда! – по-садистки измывался авторитет. – Давай, братва, упаковывай чучело в коробок.

Истекающего кровью, но живого Соловья забили в гробу гвоздями, опустили в могилу, засыпали землей, утрамбовали место и заделали участок заранее приготовленным дерном. Никаких следов свежевыкопанной ямы. Там, на двухметровой глубине лишь спустя два часа нашел вечный покой Геннадий Андреевич Ляшко, бывший офицер и мастер спорта по борьбе самбо. Оставив тщетные попытки выбраться, он умер от разрыва сердца.

Даже Крот изумился, когда узнал, как убили Соловья. «Отец» лишний раз убедился, что значит для его ближайшего партнера «отвечать за базар», что означает для Сицилийца держать данное слово. Омрачало его победоносное духорасположение только одно – то, что Соловей не выдал своих союзников. Но сам факт жестокой расправы над врагами уже был ошеломляющим успехом. Весть об изуверской казни беспредельщика уже гуляла по Москве.

* * *

Турецкие бани особенно приятны утром. Гафур нечасто позволял себе расслабляться в столь раннее время. Дела занимали целые сутки. Но сегодня он выбрался сюда, чтобы немного успокоить нервы в мутной пелене сплошного пара. После горячего бассейна массажист размял Гафуру косточки, и он, вскочив с процедурного лежака, с разбегу нырнул во второй бассейн. Холодная вода обожгла тело бодростью. Он вылез возбужденный, насухо обтерся полотенцем и сел в пластиковое кресло.

Слуга принес сок-мультивитамин и свежую газету «Московский комсомолец».

«Самая убойная газета», – вспомнил он реплику из телевизионной рекламы. Внимание привлекла заметка на первой странице под заголовком «Сокрушительный удар по мафии».

«Настоящий бой разыгрался минувшей ночью на проезде Шокальского, – читал про себя Гафур, пока еще не подозревая, о чем идет речь, – сотрудники регионального управления по борьбе с оргпреступностью, а также группа захвата из спецподразделения СОБР обезвредили крупное бандформирование численностью около пятидесяти преступников. В результате ожесточенной перестрелки погибли два милиционера. Убито двадцать девять бандитов, четырнадцать мафиози ранены, остальные арестованы и в настоящее время содержатся в следственном изоляторе Бутырской тюрьмы. По данным, полученным из компетентных источников в МВД России, ликвидированная преступная группировка, возглавляемая авторитетом по кличке Соловей, имеет в своем послужном списке десятки убийств и разбойных нападений. За бандитами тянется шлейф преступлений, связанных с рэкетом, торговлей наркотиками и оружием. Во время операции изъят целый арсенал огнестрельного оружия, в том числе автоматические тридцатимиллиметровые гранатометы «АГС-17», большое количество гранат. Однако самому лидеру преступной группировки удалось скрыться. На главаря банды Соловья объявлен всероссийский розыск.

Довеском к данной теме выглядит еще одно неожиданное происшествие. Вчера ночью, в два часа тридцать минут, дежурному корреспонденту газеты неожиданно позвонили по телефону. Голос в трубке сказал буквально следующее: «Соловей – труп, Матушка – следующая». Абонент пожелал остаться инкогнито. Журналисты, формирующие рубрику «Криминальная хроника», склонны считать, что все эти события, а также недавние убийства криминальных авторитетов по кличке Резо и Гриб связаны между собой. Война мафии продолжается, и, судя по всему, Москва не раз еще содрогнется от автоматных очередей и взрывов средь бела дня».

Слуга поднес трубку кальяна, но Гафуру теперь было не до расслабления. Он резко поднялся с кресла. Что предпринять? Сообщить ли немедленно шейху Акмулле о разгроме банды Соловья? Вторая крупная неприятность за две недели – Гафур уже знал о провале акции на Мальдивах. Крот оказался крепким орешком, но, если он раскусил комедию с Матушкой, что кроется за этой угрозой, опубликованной в газете? Нет, такой ребус в одиночку не осилить. Нужна помощь. Или все же попробовать самому решить проблему.

Если получится убрать Крота и Сицилийца и стать единоличным королем в Москве, без помощи Шарифа, все казанские бригады признают его, Гафура Камалова, верховным лидером. Он централизует руководство, и под его началом казанская мафия обретет невиданную доселе силу. Всем надоели излишне религиозный подход ко всему муджтахида и его цепные псы из шариатской сотни, подобные опричникам покорителя Казани Ивана Грозного. Стоит попробовать, у него достаточно сил. Если не выйдет, тогда он попросит прощения за самодеятельность у шейха. Если же получится, то к шейху не придется обращаться никогда…

* * *

Прошли дни поста. В скромном обиталище уважаемого муршида, одиноко стоящем на левом берегу реки Казанки, готовились к празднику Ураза-байрам.

Официально шейх Акмулла не являлся ни муллой, ни главой уммы-сообщества правоверных, но власть этого человека в реальном мире была безграничной. Даже муфтий его боялся, а светские власти открещивались от шейха только потому, что кругом крутились сотрудники ФСБ.

Шейх Акмулла, хотя и плел свои интриги тайно, не считал отдельно взятую человеческую жизнь такой уж большой ценностью. Его война была продиктована более, на его взгляд, ценным мотивом. Мотив этот был холоднее мести, ибо простирался в интервалах политических амбиций и материальной выгоды. Месть же, по мнению шейха, могла быть лишь поводом для осознания более обоснованной причины. Такой причиной может быть только свобода. А свободу дарует власть. Однако для простолюдинов справедливая месть – высшее мерило, единственное объяснение, одновременно спонтанный повод и вытекающая из него причина. Толпа недальновидна, а посему горячна. Месть толкает ее в заведомо проигрышный бой. Она легко попадает под влияние провокаторов и горлопанов, а не истинных пастырей, игроков, способных играть партию на равных с могущественным вековым врагом. На эти темы он пытался беседовать со своим воспитанником – чеченцем Ахмедханом, но всякий раз понимал, что молодого мюрида интересует не политика, не вопросы теологии, а крайности…

– Жалею, что не смог вырваться в Крым, – откровенно поведал держащий в руках томик Махмуда Булгари шейх. – Восемнадцатого мая крымские татары отмечали День скорби в память о депортации. Там я бы встретился с Абу.

– Абу был там? – с удивлением спросил Ахмедхан.

– Да, он представлял эмират Кавказ. В судьбе чеченцев и крымских татар много общего. Они поддерживают вашу святую войну против русских. Вы одинаково ненавидите их.

– В моем отряде сражались два крымских татарина… И ни единого казанского, – добавил Ахмедхан. У него это сорвалось с языка, но он не хотел обидеть учителя.

Шейх сделал вид, что ничего не слышал.

– На митинге в Симферополе много говорили о войне в Чечне, – продолжал Акмулла. – На площади собрались десятки тысяч татар, они держали портреты твоего великого земляка – Джохара Дудаева. Он погиб как воин, память о нем будет столь же долгой и доброй, как память о Шамиле.

– Я видел его, – с блеском в глазах прошептал Ахмедхан. – Он сказал: «Тот, кто не воюет за свою свободу, вдвойне раб».

– Это слова героя.

– А почему вы, наставник, не поднимете свой народ на войну?

– Я тебе уже говорил, мой мальчик, я сторонник «теневой войны», я не хочу рисковать целым народом, убежден, что можно обойтись меньшими жертвами. Можно и нужно достичь цели меньшей кровью.

– А я? Что делать мне? – взъерошился Ахмедхан.

– Ты меч Аллаха, мой мальчик. Твой час пробьет. Тебе не надо искать момента. Всевышний подскажет тебе твою дорогу в рай. Возьми, почитай. Здесь книга Шамсетдина Заки, оды Абульманиха Габдессалямова, «Дорога в рай» Махмуда Булгари, – шейх протянул стопку книг. – Это научит тебя думать.

* * *

Германский солдат не должен думать, за него думает фюрер.

Адольф Гитлер

Никто из сослуживцев по управлению даже не догадывался о членстве Одинцова в нацистской организации.

Опыт профессионала и отличная конспирация позволяли выходить сухим из воды и сдавать в руки правосудия только одиозных «фюреров», мишенями которых могли стать лишь гастарбайтеры да юнцы-кавказцы с гонором. Этим тупицам интересно командовать в подворотнях, вагонах метро и забегаловках… Одинцов был одним из тех, кто разрабатывал в 1992 году план операции по внедрению в наиболее могущественные организации и самые сильные фанатские «фирмы». Год наблюдения изнутри за политикой движения навел Одинцова на мысль, что он не то что не осуждает откровенно нацистскую идеологию, но, совсем наоборот, полностью ее поддерживает. А в «Братстве Коловрата» он открыл… самого себя. Такое открытие и в самом деле наводило на размышления.

Правильное ли место в жизни он занимает? За плечами война в Афганистане в составе отрядов «Зенит» и «Каскад», Одинцов был подрывником группы захвата отряда спецназа «Омега». В декабре 1979 года штурмовал дворец Амина в Кабуле – тогда он входил в группу «Гром» отряда «Альфа». Почти двадцать лет отдано Вооруженным Силам, службе безопасности.

И к чему он пришел за все эти годы безупречной службы Отечеству? К неутешительному выводу – государственные мужи относят их, верных солдат Родины, к обыкновенному сырью, такому, как уголь, нефть, газ. Отработанное, оно уже никому не нужно. И с ними поступили, как с отходами. Исковерканные человеческие судьбы, заведенные в тупик демагогическим разглагольствованием о том, стоит ли выполнять солдату преступные команды…

Долг армии – выполнять приказ, а не примерять его к общечеловеческим ценностям и категориям гуманизма. Думающая армия, как правило, плохо воюет, думать позволительно только о вопросах военной тактики и стратегии. Солдат должен четко знать, что воюет за свою Родину против ее врагов. А эта сионистская пресса все время туманила мозги. И тогда, когда он воевал в Афганистане, и теперь, когда молодые русские парни сражаются в Чечне.

Не надо искать, в чем истоки предательства. Они налицо: когда восемнадцатилетнему пацану по телевизору говорят, что он выполняет античеловеческие приказы, он добровольно сдается в плен чеченцам или подбрасывает свой военный билет к обезображенному трупу своего погибшего товарища, а сам убегает к маме. Чеченцы воюют как поэты, как герои, не ведая страха, потому что уверены в своей правоте. Русским необходима та же уверенность. Но им мешают евреи и другие враги России… Так думал Одинцов.

Все предельно ясно. Никакой неопределенности. После октябрьских событий 1993 года, когда страна разделилась на два противоборствующих лагеря, подполковник Одинцов всей душой желал примкнуть к защитникам Белого дома. Но тогда он не смог этого сделать. Он считал сам, что смалодушничал.

Спустя месяц начались гонения на мятежников. Он понял, с кем должен быть. Тогда же произошло покушение на лидера братства. В газете «Русская революция» в адрес правительства было опубликовано заявление: «Братство Коловрата» оставляет за собой право на проведение собственного расследования, а также принятие мер адекватной защиты своего лидера со всеми вытекающими последствиями.

Одинцов восхищался силой духа многих членов движения, и он решился. Признание в принадлежности его к органам госбезопасности не оттолкнуло, а даже, наоборот, обрадовало соратников. Обладая информацией и секретными оперативными данными, офицер ФСБ мог оказать неоценимые услуги братству.

Так началось сотрудничество. Одинцов работал не за деньги, а исключительно согласно собственным убеждениям. Он делал то же, что и раньше, – боролся с мафией и экстремистами…

Теперь он был по другую сторону баррикад. Государство, которое он призван защищать, он намеревался разрушить, чтобы на его руинах воздвигнуть новый порядок. И он не просто верил в победу нацистов, он не сомневался, что знает путь достижения конечной цели – захвата власти. Но в силу своей осведомленности он также знал других возможных претендентов на трон и серьезных конкурентов в борьбе за Российскую империю.

Сейчас, когда ему удалось распутать дело Родионовой, он сконцентрировался на одном из самых, на его взгляд, опасных врагов – Шарифе Акмулле. Наступил момент, когда нельзя разбрасываться. Масоны и евреи пока подождут. На повестке дня исламисты.

Стратегия такова – уничтожить казанскую группировку шейха Акмуллы и его приспешника Гафура Камалова руками авторитета преступного мира Крота. Стало быть, нужно навести Крота на казанцев. Нужна личная встреча с вором в законе, дабы объяснить ему все популярно. Поведать то, что его оболванили. Доказательства есть – живая Елена Александровна Родионова, которую он держит в надежном месте, под семью замками…

* * *

Елена и ее маленькая Сашенька по распоряжению подполковника ФСБ Одинцова содержались под стражей в одном из изоляторов службы безопасности. Охрана не скрывала от Елены, где она находится.

За свою жизнь она испытала столько горя, ей приходилось выпутываться из стольких неразрешимых ситуаций, преодолевать немыслимые препятствия, в конце концов, не раз спасать свою жизнь… И все это – наказание за гордыню. Прошлое достало ее через годы.

На ее глазах какие-то люди убили Бориса. Ее любимого Бориса. Нервный шок, который она пережила, по силе своей был равнозначен удару, постигшему ее в то проклятое утро, в том ненавистном городе, где остались ее дети. Ее жизненный путь усеян трупами. Почему же она до сих пор жива? Ей ведь не хочется испытывать все новые и новые потрясения, она устала терять самых близких, самых любимых… Видно, ей на роду написано страдать денно и нощно. А если хоть на секунду ей удастся отвлечься, на секунду забыть о своем горе, то судьба подбросит еще одно полено в костер ее переживаний.

Но что это? Огонь не палит. Она горит заживо, но не умирает. Она замурована в усыпальнице с мертвецами, но на нее надеются живые. Ее любит самый достойный человек на свете. Он погиб из-за нее. Но его голос не исчез. Борис рядом, и он шепчет слова любви. Он смотрит счастливыми глазами и просит позаботиться о Сашеньке… Он требует, приказывает выжить!

И даже теперь, плененная и разбитая несчастьем, она, повинуясь мужу, отбрасывает на потом женские слезы, и, понимая, что нет в этом свирепом мире жалости для нее, мобилизует остатки своей воли, дабы не пасть, не опуститься вконец. Ведь у нее дочь… И нет больше на свете человека, который смог бы взять на себя эту непосильную ношу, это адское бремя – защитить, уберечь ее милое дитя. Ради этого маленького создания, дарованного ей смилостивившейся судьбой, она готова отдать свою жизнь. Никчемную, пустую, грешную. Только бы уберечь ребенка, только бы не повторился этот ад – пережить смерть собственных детей…

Нужно собраться, сконцентрироваться, выяснить, чего от нее хотят. Согласиться на любые условия, отдать жизнь. Все материальное эфемерно, как вакуум. Ей необходимо только одно – знать, что Сашенька не будет платить по счетам непутевой матери, ввязавшейся по глупости и одержимости своей в мужские, а скорее даже звериные игры.

Этот человек зашел в камеру в тот момент, когда Елена взяла на руки свое дитя. Она не должна показывать свою растерянность. Эти негодяи не признают слабости, он пришел торговаться, что ж, я отдам ему все. – Елена смотрела на Одинцова так, что фээсбэшник-оборотень разглядел в ее прямом взгляде некий вызов. Ее безукоризненная осанка, седые пряди в волосах, точеный профиль благородного лика поразили его. В ней угадывалась матерая волчица, разве что раздавленная бедой, но не показывающая вида. У хищников не принято выдавать свою слабость.

– Я пришел расставить точки над «i», – сказал Одинцов. – Прошу сразу вас об одном – доверьтесь мне, ибо, если вы этого не сделаете, у нас не выйдет разговора, а значит, мы не сумеем договориться.

– С человеком плененным и униженным разве договариваются? – ощерилась Родионова. – Людям, загнанным в угол, обычно диктуют. Все, что вам от меня нужно, я отдам без всякого сопротивления. Деньги, недвижимость, острова, свою жизнь. Умоляю вас лишь об одном – о гарантии безопасности моей дочери. Ребенок не должен отвечать за деяния матери.

Одинцов изобразил на лице недоумение.

– Простите, Елена Александровна, я не представился. Подполковник Федеральной службы безопасности Российской Федерации Владимир Одинцов. Дело в том, что мне некоторым образом вы обязаны своей жизнью, так как именно я уберег вас от снайперской пули нанятого киллера. Вас и, возможно, вашу прелестную дочурку. Подоспей я чуть раньше, быть может, и господин Сумцов остался бы жив. Это к тому, что я вам не враг. Заказ на вашу ликвидацию отдал некий шейх Шариф Акмулла, именно его исполнитель лишил жизни Бориса Сумцова.

– Шариф Акмулла? Я в первый раз слышу это имя, – судорожно проглотив воздух, произнесла Родионова, не склонная верить ни единому слову лжефээсбэшника.

– Ничего удивительного, – продолжал Одинцов. – Вы стали пешкой на его шахматном поле, пешкой, которой предначертано пожертвовать.

– За что? Где я пересеклась с этим человеком?

– Разве пешка смеет интересоваться своей участью у короля? – саркастически заметил Одинцов.

– Тогда кто вы? Или кем вы делегированы? – укладывая дочурку в люльку, спросила Елена.

– Я человек, который намерен помешать шейху в его планах. Я на вашей стороне.

– Тогда объясните, пожалуйста, при чем здесь я, при чем здесь мой Борис…

Елена не смогла превозмочь чувства. Ее глаза покрылись влагой.

– Вы стали удобной фигурой в игре, которую затеял шейх Шариф – лидер могущественной преступной группировки со штаб-квартирой в Казани. Шейх вознамерился уничтожить вора в законе по кличке Крот, мафиози номер один в Москве. Крот – правопреемник Бейсика, надеюсь, теперь вы начинаете понимать, какую именно роль отвел вам Акмулла?

– Вы хотите убедить меня в том, что меня подставили…

– Верно. Вы не утратили с годами бездействия умения правильно оценивать ситуацию. Только в вашем случае необходимо уточнение – вы великолепно подходили на роль подствавы, так как находились в добровольном заточении и пребывали в абсолютном неведении относительно своего участия в гангстерской войне. Согласитесь, такой человек даже не подумает о выходе из игры, не переметнется в стан врага, не предаст, не обманет, не обсчитает. Словом, те, кто убивает людей Крота, прикрываются вашим именем… Мотив налицо – месть, ведь Кроту известно, что именно Бейсик отдал приказ своему киллеру на вашу ликвидацию четыре с половиной года назад. Смерть двоих ваших детей на совести группировки Бейсика. Вот вы и возвращаете долги.

Елена тяжело дышала. Ей стало дурно. Одинцов приказал надзирателю принести стакан воды. Родионова отпила несколько глотков, после чего безжизненно опустилась на тюремную табуретку. Голова раскалывалась, в отдаленных уголках сознания задребезжала знакомая мелодия «Сказок Венского леса». Она началась с робкого скрипичного соло, но скоро голова наполнилась полифонией струнного оркестра…

Нет… Прочь! Надо взять себя в руки. Не ради себя, ради Сашеньки, маленькой доченьки. Она обязана быть сильной. Лекарь Чанг Жу предупреждал, что сигналы из прошлого можно одолеть только холодной рассудительностью и жестоким цинизмом. Решать проблемы лишь по мере их возникновения, не стачивать себя понапрасну. Все… У нее нет выбора. Нет точки опоры. Она в клетке. Придется верить этому человеку…

– Каков же выход? – по-детски наивно спросила Елена.

– Пусть истребят друг друга. Это моя работа. Вы единственное доказательство, которому поверит Крот. Только встретившись с вами, он признает, что вы ничего против него не затевали. И тогда он развяжет большую войну против Акмуллы и Гафура, мы будем наблюдать за этой войной со стороны, а по ее окончании будем пожинать долгожданные плоды своих усилий, вернее, своего деятельного бездействия.

– На чьей стороне вы?

– На стороне патриотов России, единых в своем национальном порыве. – В глазах Одинцова сверкнул ядовитый блеск. Родионовой стало не по себе от этого устремленного в никуда взгляда холодных голубых, как чистые озера, глаз.

– Вы долго будете держать нас в тюрьме?

– Нет, Елена Александровна, вас переведут в благоустроенную квартиру… Нет, в фешенебельный отель. Ваше заточение было вынужденной мерой. Сами понимаете, у меня есть основания бояться, что вы способны выкинуть что-нибудь незапланированное. Хотя бы из страха. Ведь вы же все равно не верите мне до конца. Не так ли?

– Мне больше некому верить!

– И все-таки гарантом вашей лояльности пусть служит ваш ребенок. Для вас ведь деньги, машины, вся эта мишура из бриллиантов ничего не значат. Истинная стоимость любой вещи равна отрезку собственной жизни, который готов отдать человек ради того, чтобы обладать этой вещью. Вы готовы отдать жизнь ради своего чада.

– Да. Делайте со мной что хотите, только оставьте в покое Сашеньку. Я готова стать рабыней, приказывайте…

* * *

Хуже всего – это потерять бдительность. Именно эту оплошность допустил Сицилиец, когда поехал на грандиозный футбольный матч Кубка европейских чемпионов. Он посчитал, что не может пропустить такую игру своих любимцев – московского «Спартака». Будучи неистовым болельщиком, он не послушал резонных предупреждений охраны.

– Чем президент России лучше?! Он ведь не смелее меня! Смотался в Чечню, в логово своих врагов, и с ним ничего не случилось, – аргументированно заметил Сицилиец, отныне сравнивающий себя и, конечно, папу только с первыми лицами государства. – Неужто мои телохранители хуже, неужели не смогут обеспечить мою безопасность в моем родном городе?!

Как бы там ни было, Сицилиец велел заказать места на спецтрибуне. Там, где он обычно болел за «красно-белых». Букмекерская контора на стадионе приняла ставку мафиози. По его мнению, победить должен был «Спартак». Учитывая, что контора по документам принадлежала шурину Сицилийца, налицо был факт – он ничем не рисковал. Даже в случае поражения любимой команды Сицилийцу просто не позволили бы проиграть ставку в тотализаторе. Проигрыш – удел лохов.

Размалеванные футбольные фанаты, галдя и барабаня, занимали трибуны. Красно-белые флаги со спартаковской символикой заполонили стадион. Болельщиков из страны Туманного Альбиона было значительно меньше. Ливерпульцы разминались на поле, делая вид, что рев трибун не имеет для них никакого значения.

Сицилиец сел в почетное кресло. Охранник, заблаговременно раздобывший зонт от солнца, раскрыл его над головой босса.

Арбитр встречи в центре поля терзал капитанов команд жеребьевкой.

Нашим достался мяч. Прозвучал свисток. Матч начался.

Сицилиец рассматривал игроков в миниатюрный бинокль. Поле как на ладони. Его поразили размалеванные спартаковские болельщицы в порванных коротких майках: девушки дули в клаксоны, смутно напоминающие пионерские горны. Это было только начало. Никто на трибунах не сомневался, что напряженность матча и горячительные напитки доведут дело до дымовых шашек, ракетниц, беспорядочной пальбы стартовых пистолетов. А вполне возможно, кто-нибудь из кустарных пиротехников-любителей устроит под закат футбольной баталии маленький салют. Масштаб фейерверка, безусловно, будет зависеть от итога встречи, однако обычно такие детали не анализируются. Люди пришли на зрелище, и они его получат. Не одно, так другое.

Электронное табло держало ничейный счет «0–0». Острые ситуации у обоих ворот были далеки от голевых. Сицилиец начал скучать. Ему принесли холодный молочный коктейль и подставку для ног. Стало намного интереснее разглядывать девиц с раскрашенными щеками, ведь спартаковские форварды не оправдывали его надежд. Они бегали по полю, как вялые персидские коты.

Босс думал, долго ли придется ему скучать! Зря он это делал. О том, чтобы закончилось томительное времяпровождение Сицилийца, уже позаботился Гафур. Заботу о количестве отпущенного Сицилийцу времени взял на себя враг.

Лучше бы он пропустил этот футбольный поединок, убил бы время дома, в безопасном месте. А так – убьют его.

Наемный убийца Гафура притаился неподалеку от электронного табло в комментаторской будке. Идеальный сектор обозрения. Отсюда было очень удобно следить за объектом. Его неподвижное тело цепко держал оптический прицел снайпера. Стрелок хотел уложить «клиента» наверняка. Поэтому ждал момента, когда Сицилиец поднимется с кресла. Пусть встанет, и тогда…

– Пенальти! – обрадовался разгоряченный мафиози.

Лучше бы не было этих пенальти. Нашего нападающего сбили прямо в штрафной площадке. Судья бескомпромиссен. Еще бы – на своем поле играем! Сицилиец поднялся с кресла, облокотившись на перила балкона. Ждали оба. И он, и его «визави».

– Гол!!! Сделали!!! – в безумном экстазе заорал мафиози. Мяч влетел в правый верхний угол, опередив прыгнувшего в обреченном рывке вратаря.

Фанаты гудели, в воздух полетели ракеты, защелкали хлопушки. Сицилиец прыгал от восторга, как несмышленое дитя, получившее от мамы долгожданный леденец. Вместо конфеты Гафур прислал ему пулю.

Надо же – умереть в момент, когда организм получил такое количество адреналина, в миг неописуемого восторга. Судьба могла подарить такую смерть только этому человеку. Как все-таки отличается одна смерть от другой, не бывает одинаковых смертей, как не бывает абсолютно похожих людей.

Никто не ведает, когда последняя секунда зашкалит на циферблате вечности. Но… Недаром говорил великий оратор Цицерон о том, что не следует бояться смерти, ведь если мы умираем, то либо перестаем быть несчастными, либо становимся счастливыми.

Сицилийцу повезло вдвойне, он умер счастливым. Наши забили гол!

* * *

Только Маркел – главный телохранитель папы – мог представить, что творилось с Кротом. Вор в законе чувствовал себя подобно узнику камеры смертников из одиночной камеры. Ему казалось, что киллер держит его на мушке и вот-вот спустит курок. Подавлен. Да, пожалуй, такое определение наиболее точно выражало состояние папы.

Масла в огонь подлила информация об отказе банка «Имперская корона» предоставить подставным Крота льготный кредит в двадцать миллиардов рублей, у «Классик-банка» отобрали лицензию. Прослышали, сволочи, о проблемах. Подручные Сицилийца ходили надутые, винили в случившемся его, Крота. Один негодяй, торгаш несчастный, плюнул на его «крышу», объявил себя банкротом, «слил» свои счета черт знает куда и спрятался. Видать, надеется, что папа сыграет в ящик. А потом, конечно, объявится откуда-нибудь из Швейцарии. Урод. Другой обнаглел до крайности, заливается слезами, мол, задавили кредиторы, пришлось все отдать. Ублюдок конченый. Неужели наступили гадкие времена, когда из папы можно осла лепить. Негодяй. Продался молодняку из Медведкова. Купился на гроши, сдал папу с потрохами. А эти ребята… зацепились. Как стервятники, чуют падаль.

– Что? Падаль?! Это я падаль, – бесился Крот сам на себя. – Да я их прижму. Как сынков. Они что, думают, я без Резо и Сицилийца – ноль… Пора навести порядок в своем доме. Всех предателей в расход. И этих барыг в первую очередь. Чтобы другим неповадно было. Кого наколоть решили? Никаких кредитов это чмо ни у кого не брало. Кинул, падла, вкладчиков и меня и хочет, чтобы я повелся на его мультики. Он думает, что он крутой, мать его. Цепями пообвешаются и представляют себя крутыми! Эти упыри из Медведкова… Подтвердят, конечно, что барыга им «торчит». Еще и залоговые документы покажут с расписками… Пусть порежут их на туалетную бумагу и засунут себе в задний проход. Все. Разошли пацанов, Маркел. Я сказал.

Не успел Маркел спуститься на нижний этаж, как охранник огорошил доверенное лицо папы неожиданным сообщением. К Кроту пожаловала с визитом Елена Александровна Родионова.

Если бы Крот подчинился своим безусловным рефлексам, то, возможно, наложил бы в штаны. Однако жизненный опыт сделал свое дело – он в большей степени был человеком воли и никогда, ни при каких катаклизмах, не терял способности рассуждать здраво.

Здесь, в своем офисе, он мог встретить кого угодно. Здесь был его форпост, его логово, его крепость. Милости просим, Елена Александровна. Потолкуем по душам о «делах наших скорбных» здесь, коль вы сами выбрали место встречи… А быть может, решим, как жить дальше, вернее, кому жить дольше…

Но почему она пришла? Иррационализм, нетипичность ситуации переворачивали логику Крота с ног на голову. И все-таки он приказал Маркелу впустить гостью.

Она пришла не одна. И то облегчение, иначе Крот запутался бы окончательно. Ее сопровождал мужчина, серьезный на вид. В его выправке угадывался военный. Да. Не мент, а военный. Менты не такие. Ментов Крот насквозь видел, хотя… Он не телепат, а вор. Сейчас все узнает.

– Ну-ну, и что же заставляет эту легендарную даму идти на встречу с пулей? Обычно пуля гоняется за жертвой… – настороженно щурясь, прошипел Крот.

– А поэтому и пришла сама. Чтобы не случилось ничего в подобном роде, – спокойно произнесла Родионова. – Слишком много в моей жизни было бессмысленных жертв и непоправимых ошибок. Так много, что исчерпан лимит ошибаться впрок. Я здесь, чтобы наконец поставить точку. Она, тяжело вздохнув, упала в кресло напротив стола, где восседал Крот. Одинцов предпочел стоять.

– Ваш спутник сам представится или это сделаете вы, уважаемая? – В нотках, сквозивших в голосе Крота, читалась неприкрытая грубость.

– Подполковник Одинцов, Федеральная служба безопасности, – словно докладывая, протарабанил оборотень.

Крот не удивился, у него на штате таких парней хватало. Времена лихие. Спецслужбы и мусора слабые. Без параллельной власти народу не обойтись. А эти всегда на службе простого люда, то есть в штате тех, кто вершит фактический суд. Крот не переваривал двойных агентов и не доверял навыкам «бойцов невидимого фронта», «рыцарей плаща и кинжала». Что ж они тогда такую страну просрали, раз такие крутые! Он предпочитал использовать мусоров в качестве «мяса воров», посылая на провальные стрелки. Никогда не брал их в «личку», утверждая, что квалификация их как телохранителей весьма сомнительна. При случае – сдадут, так же как сдали свои органы. Крот считал, что надежного партнера в их ремесле может выковать только «волчья» среда. К тому же «гэбня» казалась ему чересчур заносчивой. Они кичились своими подвигами, кто на войне, кто при обезвреживании террористов, кто на правительственных спецзаданиях. Ему это не нравилось. Хотя попадались и молчуны. Этих Крот ненавидел, потому что побаивался.

Папа мигнул Маркелу, чтобы связался с «сиделкой» на Лубянке, навел справки о личности Одинцова.

Маркел незаметно выпорхнул из кабинета, поставив вместо себя опытного охранника. На всякий случай – незваных гостей хоть и обыскивали на входе, но даже простой карандаш может в умелых руках стать орудием убийства.

Напряжение материализовалось тяжелой атмосферой. Елене Александровне стало душно, пауза не всегда помогает собраться с мыслями.

Вновь появился Маркел, он передал Кроту записку. Вор внимательно прочел ее и зловеще улыбнулся. На его щетинистых щеках обозначились глубокие ямки.

– Стало быть, вы здесь как частное лицо? – иронично заметил Крот, метнув молниеносный взгляд на Одинцова. – Затеял свою игру, думаешь, самый хитрый! У меня таких шнурков, как ты, пруд пруди.

– Мы пришли по делу, – остановил его Одинцов. – Давайте без лишних эпитетов. А то и я могу чего-нибудь придумать.

– А ну попробуй! – лез на рожон Крот. Он проводил разведку боем.

– Я мог бы назвать тебя ослом, – без тени страха продолжил оборотень – в моей практике еще не было ни одного случая, чтобы авторитет такого уровня и таких возможностей дал так легко себя объегорить.

– Что ты имеешь в виду, ментяра! – прорычал Крот, выказывая нетерпение. Однако в его юрких глазах светилось любопытство.

– Вы напоминаете мне знаменитый персонаж Сервантеса, Дон Кихот также сжигал свою жизнь в сражениях с ветряными мельницами, – наконец произнесла Елена. – Пока вы охотитесь за призраками, наш общий враг триумфально шествует по Москве.

– Нельзя ли пояснее? – насторожился Крот.

– В том-то вся и беда, что вы не способны мыслить. Как оказалось. Вам все на блюдечке подноси, – уколола бандита Елена. – Все разжевать, переварить. Расщепить на компоненты. Так вот. Слушайте. Ко всем этим убийствам ваших людей я не имею никакого отношения.

– Доказательства?!

– Назову вам имя вашего истинного врага. Это шейх Шариф Акмулла.

Крот понял, что разговор вышел к конкретному рубежу…

* * *

Гафур прекрасно знал, что до тех пор, пока Крот в добром здравии, праздновать победу по меньшей мере глупо. Мало подорвать мощь конкурентов. Хотя на этом поприще все проходило гладко как по маслу… Следовало раздавить Крота полностью.

И только после окончательной победы в Москве его руки будут развязаны. Он займет по достоинству подобающее ему место. Он станет по-настоящему свободным от Акмуллы. Уж теперь для этого были все предпосылки. Его не только боялись, но по-настоящему уважали. Да, его уважали ребята, мозги которых не были разъедены проповедями шейха. Но Гафур понимал, что недооценивать фанатичных мюридов Шарифа нельзя. Страх держит большинство из братвы в оковах воинственно настроенного муршида.

…После удавшейся акции с проститутками из «Балчуга» Гафур почему-то на некоторое время охладел к продажным девкам. Но в этом не было ровным счетом никаких проблем. Москва предоставляла букеты не менее приятных развлечений. Кегли, рулетка, крепс, баккара, покер – душа игрока не заблудилась бы в поисках выхода излишков энергии…

Водитель припарковал серебристый джип «Ниссан Тирано» неподалеку от Кузнецкого Моста, рядом с непривычным для старых улочек Белокаменной двухэтажным английским автобусом, переделанным под экзотическое бистро. Динамики, выставленные из американского кафе «Рокки», орали новым хитом дуэта-однодневки «Карамельки».

Телохранитель открыл заднюю дверцу джипа, Гафур вышел из машины. Два «Мерседеса» с «пехотой» притормозили у перекрестка возле магазина джинсовой одежды.

– Какой там Нью-Йорк… Вот он – новый Вавилон! – вдохновенно произнес Гафур, глядя вокруг.

Он часто бывал за границей, но то, во что за последние десять лет превратилась Москва, можно было назвать стремительным взлетом в будущее. Мегаполис приобрел холеный западный вид, правда, покрытый антикварной эмалью неповторимой славянской старины. Москва стоила того, чтобы осесть в ней! Простор и широкий спектр вариантов приложения своих сил – вот что прельщает здесь честолюбивого лимитчика. То же самое привлекает и мафиози. А бандитов этнических группировок манит сюда вдвойне. Столица империи, покорившая целые народы и множество территорий, должна компенсировать обиду. Все деньги здесь. Москва высасывает их веками. Трубы сходятся в Первопрестольной. Но их стало так много, что никто теперь точно не знает, где главный вентиль. В этой неразберихе следует стать тем самым привратником, который хранит ключи и открывает ворота в храм золотого тельца – идола нового Вавилона.

Зеленое сукно столов, расчерченных секторами, надутые инспектора на высоких креслах. Девочки-крупье в белых блузах, бесконечные стеки фишек-кэш, уложенные в прозрачном флоте… Гаруф раскидал ставки по всем столам, а сам сел за покер попытать счастья в «Техасском холдеме».

Девочка-«мани-ранер» поменяла наличность Гафура и приволокла два трея из оранжевых фишек. За столом сидело несколько игроков, один из которых был известен в игорных домах Москвы под кличкой Маршал и пользовался у блатных репутацией карточного шулера.

Табличка недвусмысленно предупреждала: «Осторожно: противник подсматривает». Гафура только позабавила эта надпись. Но тридцать минут игры в случайном соседстве с Маршалом обозначились быстро испарившимся стеком и похудевшим портмоне. Гафур обозлился на свое невезение. Неуклюжий на вид картежник стал его бесить.

Спустя еще десять минут Гафур начал догадываться о происхождении невероятной удачливости «баловня фортуны». Да и Маршал стал выдавать себя нетерпением и тяжелым дыханием. Вентиляторы и кондиционеры не успевали высушивать капельки пота на лбу шулера. Его настроение никак не соответствовало выстроившимся подле его игрового места небоскребам из разноцветных фишек.

Маршал занервничал, когда к Гафуру подошел его телохранитель и шепнул что-то на ухо. После сообщения Гафур словно лазером разрезал Маршала искрометным восточным взглядом и по-кошачьи лукаво улыбнулся.

Пьянящий аромат игры сменился горьким привкусом подозрения. Гафур закурил. Его интерес переместился на другую орбиту. Теперь его больше занимало то, как эффектнее разоблачить жулика. «На примере этой шавки я покажу всем этим приблатненным каталам, с кем не следует играть вовсе, – думал Гафур, хитро посматривая за Маршалом. Сплетни разлетятся быстро. Но… жестокость должна быть оправдана справедливостью. Пусть даже сочиненной…»

– Послушай-ка, – тихо, но зловеще прошептал Гафур шулеру. – Не наступил ли момент вывернуть карманы?

– Какие проблемы, братка?! – возмутился Маршал, сразу смекнувший, куда клонит коротко стриженный тип, прибывший в казино с целой армией охранников.

«Тайник» с картами был вшит в подкладку левого рукава. Случись обыск, Маршала легко можно будет обвинить в мошенничестве. И тогда ни одно игорное заведение не пустит его на порог. По этой причине Маршал предпочитал «обувать» залетных лохов и как можно меньше соперничать с дилерами казино.

Прищучить Маршала сейчас, после смерти его покровителя Сицилийца, не представляло особого труда. Почва размякла под его ногами. А Крот был слишком высоко, чтобы заниматься «фрилансерами» – свободными художниками. Так было бы на самом деле, если бы прошлым вечером не состоялся разговор Елены Родионовой и Крота. И если бы шулер краем уха не услышал от своих корешей в бригаде папы о том, что Крота интересует человек по имени Гафур Камалов.

Еще до того, как Гафур сел за карточный стол, шулер скинул информацию на пейджер одному из приближенных папы.

Но почему же они не приехали?! Маршал запаниковал. Наглые парни сдернули его со стола и едва не вытряхнули из пиджака. Появились представители администрации казино.

– Прошу прощения, – тактично вмешался менеджер, – но спорные вопросы решаются в другом помещении. Прошу пройти в кабинет дирекции.

Речь шла о «пресс-комнате» со знаменитой батареей, к которой наручниками пристегивали мошенников, выбивая из них признания. Маршала сопроводили к двери два огромных охранника заведения.

Гафур со своей свитой последовал за ними. Он не стал поднимать шума. Зачем? Его уже сейчас заботил имидж спокойного и справедливого крестного отца. Очутившись в каминном зале, Гафур не сообразил сначала, что произошло. Шулер сразу куда-то исчез, словно растворился. Зато перед ним стояли здоровенные детины с автоматами «АКСУ» наперевес. И Крот. Да… В большом велюровом кресле сидел пахан. В глазах у Гафура помутнело. Гафур был в ловушке. Как позволил он себе расслабиться! Ведь прекрасно осознавал, что война только началась. Ему и четырем его ребятам не совладать с бандой Крота. Во-первых, врагов втрое больше, во-вторых, неприятельские пушки смотрят прямо на них.

Гоблины вора в законе освободили Гафура и его людей от соблазна пострелять.

– Чистые, – доложил старший.

– Садись, – кивнул Крот Гафуру. Пришлось тому занять ближнее кресло.

В это трудно было поверить, но судьба умеет делать рокировки, сменяя радость горем, любовь – лютой ненавистью, дружбу – непримиримой враждой. Гафур слушал Крота, пребывая в том состоянии, когда мозг, получивший сильнейший шок, перестает реагировать на внешний раздражитель. Его глаза были открыты, но скорее он спал, чем бодрствовал.

– Чем расплачиваться будешь за убийство Резо, Гриба, Сицилийца, других ребят? – словно упражняясь в ораторском искусстве, говорил Крот. – Есть ли такая цена, которой можно покрыть мои потери? Неужели ты надеялся, что я настолько безнадежный дегенерат, что буду и дальше верить в байки про воскресшую Матушку? – Крот на мгновение остановился, тяжело вздохнул, вроде как вспомнил что-то не очень приятное, затем продолжил:

– Ты наверняка в курсе, как провел последние минуты жизни твой дружок Соловей. Мы тут с Маркелом прикинули. Тебе той же дорожкой отмеряно пойти…

Еще и часа не прошло с тех пор, когда Гафур считал себя хозяином положения, был гордым и независимым человеком. Что с ним стало теперь? Его жизнь целиком зависела от этого иссохшего лысого монстра с выцветшей кожей. Гафур не хотел умирать.

Что самое интересное – Крот вовсе не собирался убивать своего врага, по крайней мере, в ближайшее время. Задачу-минимум папа выполнил – убедился в том, что Родионова и ее голубоглазый бульдог из ФСБ не блефуют. Все сходилось. Задача-максимум – уничтожить этого шейха, посягнувшего на его владения, – не представлялась Кроту такой уж невыполнимой.

Безусловно, шейх не попадется в сети просто и незатейливо, как этот самоуверенный Гафур. Здесь понадобится рыбак со стажем. Таким рыбаком Крот считал себя. Объективно ситуация складывалась совсем непросто. Гафур был в его руках, Крот мог его убить. Но к каким последствиям это привело бы? Новые проблемы с казанской братвой, которая слетится из всех городов, чтобы замочить обидчика. Нужно срубить голову Акмуллы, обезглавить организацию, а потом уж разделаться с Гафуром. Смог же этот татарин водить его за нос, чем он тупее? Все должно выглядеть как внутренние разборки. У Гафура нет выхода, будет играть по его правилам. Только с помощью Гафура можно выманить шейха из его логова.

Как поступить с Родионовой и Одинцовым? Мысли об этих двоих отошли на второй план. Самый важный вопрос – ликвидация шейха – острым клином вошел в мозг авторитета. Противника Крот боялся, но крылья страха иногда даже трусов выносят к вершинам героизма.

Обнадеживало то, что теперь он точно знал имя врага. Остальное – дело техники… Но все-таки становилось не по себе оттого, что столько времени он словно слепой котенок вслушивался в «песни», которые напевали ему настоящие враги. Он хотел отыграться на них не столько за смерть своих положенцев, сколько за то, что так просто его одурачили. В этом, конечно, был виноват не он один, а в основном оказавшиеся на поверку некомпетентными информаторы. Однако Крот, чувствующий себя и поныне всесильным боссом мафии, больше журил себя самого за то, что недоглядел.

Самокритика подогревала его боевой дух. Он готов был к войне с казанскими, хотя предпочтение отдавал спланированной на общем совете хитрой комбинации. Новые положенцы, заменившие свободные вакансии в организации Крота, склоняли папу к минимальному количеству жертв.

* * *

Почему Одинцов не позволил забрать дочь? Она же выполнила его условия. Что он затеял еще, ведь им же удалось убедить этого противного бандита с зеленеющей змеиной кожей в том, что она не имеет никакого отношения к московским разборкам.

Номер люкс в отеле «Савой» был для нее той же тюремной клеткой. На встрече с вором в законе условились, что она временно будет проживать здесь, не прячась и не таясь. Естественно, под наблюдением. Черт с ними… но дочурка?! Какую цель преследует Одинцов, удерживая грудного младенца у себя? Что он хочет выжать из нее еще? Деньги? Неужели действительно ей приходится так страдать из-за этих проклятых бумажек? Она предлагала ему взять все: чековую книжку, наличные, ассигнации, переписать на него сингапурские счета, дать коды мумбайских сейфов. Предлагала оформить дарственную на недвижимость в Индии и на Мальдивах. Только бы оставили в покое. Только бы не отрывали мать от дочери.

Почему он молчит? Прошли почти сутки, а он не соизволил даже позвонить. Она мечется по этой золотой клетке с велотренажером «Кетлер», вибромассажером и ванной– джакузи и не находит себе места. Неизвестность… Она томит, гнетет, убивает ее. Телефон молчит… молчит…

Елена выходила из отеля несколько раз, но неумолимые соглядатаи просили ее вернуться в номер, вежливо напоминая о договоренности, и она снова отрешенно смотрела на телефонный аппарат, словно гипнотизируя его, выпрашивая хоть единый звук, единое слово, хоть одну весточку о Сашеньке.

Одинцов до конца не понимал, как чувствовала себя Родионова. Для него этот звонок не был столь принципиальным. Он считал, что данного ей слова о том, что с девочкой ничего плохого не случится, достаточно. Он не спешил с возвращением ребенка, потому как думал, что надобность в Матушке еще не отпала. Другой причиной, скорее основной и роднящей номенклатурного злодея с обычными маньяками, было то, что ему нравилось держать ее на взводе.

Эта сильная женщина зависела от него, он мог диктовать ей условия, приказывать. Он знал, что, если захочет, она пойдет на все. Кровь холодило при этих мыслях. Как она держалась в офисе Крота! Какое хладнокровие и владение собой. В ее положении далеко не каждая женщина могла бы так себя вести. Одинцов восхищался ею. Тем более, несмотря на возраст, она не казалась старой. В ней было нечто, что притягивало. Леди-гангстер… Ее оружие – внешность и воля. Она сама – орудие. Надежная пушка типа популярного «Глока-17». Она – Леди Gun!

Что до этих молоденьких цыпочек, то в них можно было разглядеть лишь агрегат для утоления своей сексуальной жажды. А перед Родионовой нестыдно было преклонить колени. В ее облике угадывалась породистая аристократка, пресыщенная и недосягаемая, циничная и жестокая. Холодная и одновременно по-сумасшедшему страстная. Одинцов все больше и больше задумывался об этом и готов был признаться себе, что ему небезразлична эта женщина.

Как ждала Елена телефонного звонка, и как просто ей было позвонить. Но Одинцов этого не сделал еще и потому, что был очень занят. Его подчиненные и специальная антитеррористическая группа ФСБ проводили операцию по обезвреживанию преступного клана торговцев оружием из Эстонии. Руководителем операции был назначен Одинцов. Поэтому ему удалось укрыть часть конфискованного оружия от сослуживцев и командира подразделения, чтобы затем тайно передать его наиболее радикальным соратникам из братства…

Родионова не могла ничего предпринять. Вынужденное бездействие било по психике. К двум часам ночи душевные силы иссякли. Она без чувств упала на кровать в спальне. Возможно, потеря сознания явилась защитной реакцией истощенного непрекращающимися переживаниями организма. Однако спасительное беспамятство растормошило в глубинах подсознания застарелые страхи, ей снились ужасы прошлого. Она как наяву снова видела кошмары, исковеркавшие всю ее жизнь. Первым кошмаром предстал епископ Симеон в белом куколе. Этот человек являл собой для Елены олицетворение человеческой низости. Его седая борода вытянулась козлиным клином, глазки светились красными зрачками, как на портретном фото, отснятом дешевым «Полароидом» на ялтинской набережной.

Слабо тлеющие очаги разума делали безуспешные попытки успокоить Елену. Она отчетливо видела красные зрачки Симеона, мигающие поочереди раздражающими яркими семафорами. Сквозь частокол из корявых веток пробивался материализовавшийся розовый сгусток света и мелодии, отразившийся от зрачков епископа. «Сказки Венского леса» заполняли пустоты сознания, вытесняя вакуум и злорадно смеясь. Беспощадный вальс ударял по барабанным перепонкам навязчивыми нотами Штрауса. Сгусток уже стоял пред глазами. Интуиция подсказывала, что сейчас произойдет нечто страшное. Сгусток раздувался, принимал очертания прозрачной сферической окружности идеальных форм. Ее стенки стремились к ничтожно малой толщине. Внутри этого огромного мыльного пузыря Елена увидела сына. Андрюша ей улыбался. Он был красивым, ее мальчик…

– Что со мной будет, мама? – по-юношески наивно спрашивал он.

Елена протянула к сыну руки, но стенки пузыря от прикосновения ее пальцев отпружинили. И тут шар лопнул. Прогремел оглушительный взрыв. Андрюшу разорвало в клочья.

– А-А! – кричала обезумевшая мать. – Андрюшенька! Где ты!!!

Она упала на колени и рыла, рыла землю под ногами, не понимая, что делает, не зная, что ей теперь делать.

Она повалилась на землю безжизненная. Елена взывала к Богу, молила о помощи, о милосердии. И горько рыдала, выпрашивая смерть для себя и жизнь для своего ребенка…

Телефонный звонок вернул ее к реальности. Пульс бился так, словно сердце сдавало стометровку. Елена сорвала трубку, которая чуть не выскользнула из влажной ладони.

– Доброе утро… – это был он.

Да, было семь утра. Елена мельком взглянула на часы.

– Что с моей дочерью?! – гневно прокричала она.

– Я же обещал вам, что с ней все будет в порядке, – напомнил Одинцов. – Вы напрасно волнуетесь по этому поводу. Ну, хотите услышать ее?..

В трубке раздался звонкий детский голосок. Сашенька задорно смеялась. Голос дочурки немного успокоил Елену. Она выпустила воздух из груди, избавив легкие от напряжения.

– Когда я смогу забрать ее? – жалобно спросила Елена.

– Ну, не стоит так торопиться. На вас, Елена Александровна, это не похоже. Вы же сильная женщина.

– И все-таки что вам от меня надо? Деньги? Недвижимость?

– Не подгоняйте события. Елена Александровна. Все скоро закончится. Вы получите свою девочку целой и невредимой. Только ведите себя спокойно. Не предпринимайте никаких шагов – это может обернуться против вас. До скорой встречи.

Сашенька была жива. Это сейчас самое главное…

* * *

Полевой командир Абу Хамзатов позвонил своему другу в Казань поздним вечером, спросил, как здоровье, как дела у Ахмедхана, какие новости, рассказал об обстановке в Бамуте и Ведено. Затем сказал:

– Шариф, тут к тебе очень важное дело есть.

– Чем я могу быть тебе полезным, Абу? – с готовностью ответил шейх.

– Это дело особой значимости и строгой секретности… Ты никогда не был сторонником необоснованного кровопролития. Одно дело – война, другое – терроризм… Поддержишь ли ты меня, если что-то случится с координатором? Он увлекся ваххабизмом, соблазняет молодежь, наших вдов вербуют в шахидки. Это чуждое для нас учение. Ты знаешь.

– Знаю.

– Вот и хорошо. Спасибо, Шариф… Кстати, как дела в Москве? – как бы между прочим поинтересовался Абу.

– Перешли в свою завершающую стадию, – не без гордости заявил шейх.

– Вот и отлично, Шариф.

– Аллах акбар!

* * *

Кто из этих двоих – Гафур или Одинцов – беспокоили Крота больше? Сейчас, когда казанский бригадир находился в его плену…

Скорее всего, Одинцов. Темная лошадка, ведет двойную игру. Информаторы вора в законе предупредили о возможной связи фээсбэшника с чернорубашечниками. Крот не боялся наци, но предосторожность никогда не помешает. Мало ли что на уме у этих фанатиков.

Другой вопрос – Гафур, правая рука шейха Акмуллы. С ним все просто. У него совсем нет выбора. Или соглашаться делать то, что от него требуют, или «лоб зеленкой помажут».

«Одинцов надеется, что я начну мочить казанских, а они, в свою очередь, постараются то же самое сделать со мной, – размышлял вор. – Мусорам после этой войны останется поставить в Москве какого-нибудь своего прикормыша. Неужели он думает, что дорос до таких интриг? Сука легавая».

Крота возмутила самоуверенность Одинцова. Неужто Крот похож на такого олуха, который пойдет на открытое столкновение с казанскими. Не умнее ли попытаться убедить Гафура, что с ним хотят договориться. Пусть он вызовет шейха в Москву и сам рубанет его. И, естественно, навлечет на себя гнев своих. Пусть казанцы наказывают его как предателя. Крот не будет им в этом препятствовать. Даже может помочь осуществить возмездие побыстрее, чтобы Гафур не успел сболтнуть лишнего, что, мол, с Кротом в союз вступил. А Одинцова нужно нейтрализовать по официальной линии. Надо будет подкинуть его руководству на Лубянке необходимый материальчик о его «партийных» симпатиях. Что делать с Родионовой? Матушка так же, как Гафур, теперь находится под присмотром. Не только Одинцов ее пасет, но и Маркел. Так что разберемся…

Итак, Крот взял оперативную инициативу в свои руки.

Началось все с того, что Гафур, прельщенный возможностью остаться в живых и сохранить власть, согласился на сотрудничество с вором. Крот за голову Акмуллы пообещал лотерейный бизнес, дюжину букмекерских контор лучших московских тотализаторов, а главное – прощение. Крот доверительно сообщил, что Гафур только облегчил ему задачу. Он и сам подумывал, как избавиться от вышедших из-под контроля положенцев: Резо, Гриб, Сицилиец последнее время просто опупели до крайности.

Гафур, загнанный в угол неожиданным пленением, не рассчитывал на такой поворот событий. Для него расклад получался благоприятный. Убрав со сцены Акмуллу, он автоматически становился самым авторитетным среди казанской братвы. Если отнестись к ликвидации шейха творчески, то можно будет объявить потом о причинах, которые привели «любимого наставника» к трагической кончине. Среди таких причин обязательно нужно будет указать на тот факт, что шейх на старости лет выжил из ума, ударился в политику, вместо того чтобы просто делать деньги, что он ставил личные интересы выше интересов группировки.

Многие пацаны мечтают об устранении шейха, некоторые даже побуждали к этому. А некоторые бригадиры прямо излагали свои мысли о том, что должен найтись более адаптированный к современной жизни человек, который заменит Акмуллу и распустит его шариатскую сотню – этот карательный орган, напоминающий совковый НКВД.

Словом, Гафур увидел в предложении Крота шанс для себя. Верил ли он вору? Нет, конечно. Но ему сейчас приходилось держать нос по ветру и ориентироваться по обстановке.

Предлог для шейха Акмуллы, чтобы тот покинул родные места и приехал в Москву, сочинили оба – Гафур с Кротом. Все гениальное просто. Лишь одно сообщение могло притупить бдительность шейха. Сообщение о том, что вор в законе по кличке Крот отправился на Божий суд. Недоверчивому шейху все равно понадобится подтверждение информации Гафура… И он найдет его в республиканском МВД. Крот позаботится, чтобы его ментовские каналы распространили официальные данные о его смерти. Журналистам тоже подкинут эту утку. А чтобы все выглядело натурально, будет и обезображенная жертва – бомжей на Казанском вокзале хватает. Прирежут бездомного, усадят в «Мерседес», а дальше… Только мама узнала бы своего сына. Крот не помнил свою мамочку.

Так и решили действовать. Надо было выкуривать медведя из берлоги. Чем быстрее, тем лучше… Шейх Акмулла, получив сообщение от Гафура о том, что тот наконец прикончил самого опасного его врага, обрадовался несказанно. Это произошло через два дня после сговора Крота и Гафура. В первый момент шейх даже не подумал о проверке информации.

Потом, когда чуть поостыл от первоначального впечатления, решил перепроверить сообщение. И получил подтверждение из разных источников, в том числе из МВД Татарстана и свежих московских газет, которые доставили шейху по его просьбе.

Ликование Акмуллы не знало границ. В Москву? А почему бы и нет. Гафур, оправдавший доверие, приглашал его в столицу. Очищенную от врагов. В его город, он теперь был полноправным хозяином Белокаменной, правда, хозяином теневого мира. Но все еще впереди. Здесь, в Казани, у него тоже были дела. Но московские дела он всегда считал безотлагательными и приоритетными.

Как назло, исчез Ахмедхан. Оставил непонятную записку, что не может больше бездействовать, ждать и уезжает мстить своим врагам. Куда поехал бедный мальчик, у которого из-за горя помутился рассудок? Тревога за его судьбу закралась в сердце шейха. И если бы не радостное сообщение из Москвы, его настроение не было бы столь радужным. Он приказал своим людям снаряжаться в дорогу. Один из мюридов поехал в авиакассу за билетами. Шейх приказал купить десять – для себя и девяти телохранителей.

* * *

Даже в голову не пришло Шарифу Акмулле, что его любимчик Ахмедхан подался не куда-нибудь, а именно в Москву…

Перед глазами Ахмедхана стояли его погибшие родственники, его мучили видения, терзала собственная беспомощность. Иногда ему казалось, что кровь вот-вот разорвет артерии – настолько он жаждал действовать.

Его наставник все время останавливал его, напоминал о здравом смысле. Ахмедхан не хотел больше быть молчаливым мюридом, внимающим каждому слову авторитета. Он очень уважал шейха, но внутренний зов мстителя толкал его к безрассудству. Смысл жизни для этого паренька сосредоточился в исполнении сурового и жесткого возмездия. Он будет мстить всем. Пусть все страдают! И виновные и невиновные. Все в ответе за то, что произошло с его семьей. Молчаливое согласие всех делает эту войну возможной и нескончаемой! И пусть не обижается шейх, Ахмедхан не со зла покинул его гостеприимный двор. Общение с Акмуллой многое дало ему. Он понял, что на свете есть люди, которые не безразличны к его несчастью. Он никогда не забудет Шарифа Акмуллу, и этот перстень – дар наставника – всегда будет напоминать о муршиде.

Наверное, он обезумел, потому что пошел на большой грех. После того, что он сделал, он уже сам не верил, что его руку направляет Аллах. Однако неведомая внутренняя сила мешала остановиться. Его несло. И он не способен был противостоять охватившему его чувству.

Первый взрыв в вагоне поезда Сокольнической линии Московского метрополитена словно раззадорил самые отвратительные черты его характера. Ему нисколько не было жалко девяти невинных жертв, пострадавших во время взрыва бомбы с пластиковым зарядом.

Сразу после акции Ахмедхан позвонил в милицию и с угрозой прорычал в трубку:

– Ждите теперь на Кольцевой!!!

После своего грозного предупреждения Ахмедхан повторил акцию на Замоскворецкой линии метрополитена. Среди погибших была несовершеннолетняя девочка. Ахмедхан узнал об этом из информационного выпуска Первого телеканала. Он был далек от раскаяния. Ему понравилось, что он нагнал ужаса на эту безразличную, самодостаточную, циничную Москву. Вся пресса только и трезвонила о «чеченском следе». МВД и ФСБ стояли на ушах, искали очевидцев, свидетелей. Ахмедхан чуть не угодил в руки стражей закона, но он безжалостно расстрелял из «ПМ» двух патрульных омоновцев, попросивших кавказца предъявить документы.

После этого убийства менты как с цепи сорвались. Начались облавы в гостиницах среднего класса. В одной из таких гостиниц снял номер и Ахмедхан. В момент облавы ему удалось уйти с несколькими килограммами пластита, детонаторами и пистолетом. Автомат из номера он вынести не успел.

Он был объявлен во всероссийский розыск. Сделанный по показаниям портье и вахтеров в антитеррористическом отделе ФСБ фоторобот как никогда точно зафиксировал его черты лица. Спустя двадцать четыре часа фотография Ахмедхана была практически у всех патрульных и постовых милиционеров.

Чеченец в Москве стал почти тем же, кем был в тридцатые годы еврей в Берлине. Пассажиры метро косо поглядывали на любого кавказца, заходящего в вагон. А если тот держал в руках сумку или «дипломат», слабонервные покидали вагон на ближайшей станции.

Ему некуда было деваться. Ему нужен был совет. И он позвонил в Казань. Мюрид шейха, сидевший на телефоне, сообщил, что Шариф вылетел в Москву. Ахмедхан удивился и одновременно обрадовался. Он выбрался из дешевого вонючего притона «Подушка» неподалеку от станции метро «Речной вокзал», где ему пришлось заночевать, поймал такси и двинулся во Внуково встречать муршида. Шейх не даст ему пропасть в этом проклятом городе…

* * *

Перистые облака устилали толстой пеленой воздушный путь авиалайнера. Шейх и его люди летели бизнес-классом. В салоне работал телевизор. От нечего делать Акмулла смотрел «Сегодня» по каналу НТВ.

– После успешной операции в Аргунском районе Чечни спецслужбами ликвидирован так называемый эмир Кавказа, или координатор, – комментировал обозреватель. – По сообщению пресс-службы оперативной группировки, именно он причастен к прокатившимся по городам России террористическим актам. Это косвенно подтверждает размещенное на сайте непримиримых моджахедов «Кавказ» заявление ближайшего сподвижника ликвидированного эмира, известного под именем Яраги Усманов, который взял ответственность за взрывы в Москве на себя. В интервью агентству «Рейтер» Усманов пообещал, что «рельсовая война» будет продолжена, несмотря на достигнутые в Назрани соглашения между федеральными силами и лидерами сепаратистов. Он заявил, что не признает назранские договоренности. Однако новым эмиром Кавказа провозгласил себя полевой командир Абу Хамзатов, категорический противник идеологии терроризма и ваххабитского течения в исламе… Тем временем в результате совместных поисков ФСБ и МВД непосредственных исполнителей террористических атак в Москве получен фоторобот одного из террористов.

На экране появился снимок.

– …Террорист зарегистрировался в гостинице «Турист» под именем Ахмедхана Уциева. Не исключено, что паспорт фальшивый. Во время облавы, которую производили сотрудники СОБРа в гостинице, в номере, где проживал преступник, найдено большое количество следов взрывчатых веществ, а также автомат «АКСУ». Преступнику удалось скрыться.

Шейх Акмулла не верил своим глазам. Это был Ахмедхан. Фоторобот точно соответствовал портрету его воспитанника. Мюриды шейха удивились не меньше. Значит, Ахмедхан уехал в Москву – парень решил вести войну в одиночку. Надо же… Ахмедхан стал террористом. Весь оставшийся полет шейх сидел угрюмый, не проронив ни единого слова. Его одолевали мрачные предчувствия.

Горячность и безрассудство – плохие советчики в делах мести. Мститель может победить врага, только будучи расчетливым и хладнокровным. Парень не послушался старших, сам виноват – попал в полное дерьмо. Так сразу и не скажешь, как из него выбраться. Они даже настоящую фамилию его знают. Ахмедхан сейчас мечется по столице подобно кабану, на которого натравили целую стаю легавых. Вокруг одни капканы и ни одной спасительной тропки.

Самолет шел на посадку. Внизу засверкал сотней тысяч огней громадный вечерний город. Лайнер откинул шасси и, ювелирно коснувшись посадочной полосы, понесся к стоянке…

– Самолет рейса 11–37 сообщением Казань – Москва прибыл на посадку, – сообщил по трансляции аэропорта приятный женский голос.

Гафур занервничал еще больше. Ему и так приходилось несладко. Его люди стояли в готовности на разных точках. Крот усилил группу бандитами из медведковской группировки, подстраховался на всякий случай. Медведковские после ареста их главарей перешли под крыло папы. Крот ими не дорожил, к тому же мало кто знал, что именно он пригрел этих головорезов.

Медведковские после смерти Соловья хотели угодить вору, отработать его «крышу». Крот велел им рассредоточиться по аэропорту так, чтобы казанцы стояли впереди. Чем-то все напоминало историю со штрафными батальонами, сзади которых в годы войны ставили заградительные отряды Смерша, чтобы не отступали.

Наконец в стеклянном проходе показалась фигура шейха, одетого в цивильный черный костюм. Увидев встречающего его Гафура, шейх заулыбался. Гафур двинулся навстречу. Приблизившись, он поцеловал руку муршиду, шейх в ответ обнял его. В это момент шейха ударила в солнечное сплетение мощная сила. Акмуллу отбросило бы на несколько метров назад, если бы Гафур не обхватил его за шею левой рукой.

Сперва никто из телохранителей ничего не понял. Шейх и его «правая рука» Гафур Камалов приветствовали друг друга как должно – они обнимались. Гафур повторил выстрел из «беретты» с глушителем. Шейх уже не чувствовал боли.

Его пальцы, уцепившиеся за ворот плаща Гафура, разжались, шейх медленно сползал вниз под музыку десятка стрекочущих автоматов. Люди Гафура и медведковские бандиты скашивали очередями застывших в недоумении псов шейха. И тех, кто пытался бежать, настигали свинцовые рои жалящих пуль. Это был настоящий расстрел, так как никто из людей шейха не сделал ни единого выстрела.

Гафур, опустошенный и смурной, огляделся по сторонам. Затем стянул перстень с пальца шейха. Люди в зале аэропорта куда-то подевались, бросив свои чемоданы и баулы. Неудивительно: только что здесь произошло чуть ли не ледовое побоище. Пора было ехать к его вынужденному союзнику Кроту договариваться о дальнейшем устройстве жизни.

Три «БМВ-525» без номеров затормозили у входа в аэропорт. Гафур и остальные бандиты запрыгнули в машины, автомобили со скрипом сорвались с мест и умчались прочь с бешеной скоростью.

Милиционеры, до этого робко выглядывавшие из всевозможных засад и закутков, теперь деловито засуетились, жестикулируя и ругаясь. Ахмедхан все видел. В его темно-карих глазах застыл ужас. Чудовищное предательство вывернуло его душу наизнанку. Как Аллах мог допустить такое? Долго не думая, он подбежал к ближайшей машине.

– Вылезай отсюда! – угрожая пистолетом, приказал он водителю. Тот мгновенно подчинился. Ахмедхан сел за руль и отправился в погоню, давя на педаль акселератора изо всех сил.

Гафур сидел в головной машине. Когда на перекрестке кортеж разъехался в разные стороны, Ахмедхан точно знал, кого преследовать. Он сидел на хвосте «БМВ» до проспекта Вернадского на приличном удалении, чтобы не быть обнаруженным. На улице Новаторов «БМВ» свернул к какому-то офису и притормозил возле входа. Ахмедхан остановился в двухстах метрах от него. Он не мог без толку рисковать, ведь Гафур должен получить по заслугам. Перед Ахмедханом теперь отчетливо рисовались контуры великой миссии, вне всяких сомнений, ее исполнение возлагалось на него. На мраморном крылечке Гафура встретил худой, полинявший от времени бритоголовый человек с обвисшими под глазами мешками. Ахмедхан притаился и стал наблюдать за ними.

Крот и Гафур обменялись рукопожатиями.

– Хорошо сработали, без потерь… – выразил свое удовольствие вор. Гафур в ответ многозначительно кивнул.

– Не хочешь пойти погулять в парке? – предложил Крот. – Подышим свежим воздухом на пруду, а то здесь душновато. Заодно кое-что обсудим.

– Не мешало бы, – согласился Гафур.

Они медленно пошли к парку, за ними неотвязной гурьбой следовала охрана.

– Мне тут сообщили, что этот пройдоха Маршал тебя на тридцатник наказал. Правда? – как заядлый дружбан спросил вор.

– А что с этим поделаешь… – проворчал Гафур, самолюбие которого было задето. – Я засек его мульку – заклад в рукаве, но ты же его покрыл.

– Да… – вздохнул с видимым сожалением вор. – Маршал – это тебе не гонщик или майданщик вокзальный. Мастак знатный. Ты бы с самого начала на его пальцы глянул – он для пущей чувствительности верхний слой кожи-то срезал. Я бы сразу его раскусил – червонный валет. Я бы с таким за один стол не сел, разве что в чечево или в мавританский бридж. Здесь мне равных нет, у меня свои мультики имеются.

– Тебе сам бог велел, у тебя ходок, как карт в колоде.

– Ну, ты загнул. Вот что, я Маршала с пробега снимать не буду. Пусть трудится. Он мне в общак в прошлом году пол-лимона зеленых скинул и Сицилийцу покойному стольник. А то, что он у тебя выкатил, вернем.

Гафур покраснел от неожиданности. Не «замолаживал» ли его вор?

– Да, это чтоб знали, что ты не та фигура, которую разводить позволено, – добавил Крот. – Тебе это сейчас не помешает. Тебе сейчас предстоит в своей «семье», среди казанских, порядок наводить.

С этими словами трудно было не согласиться. Единственное, что настораживало, – так это трепетная, чуть ли не отеческая забота папы о будущем своего бывшего, а может быть, и настоящего врага.

Чутье не подводило Гафура. Тактику умасливания потенциальной жертвы придумали задолго до нашей эры. Примерно так же ласково и убаюкивающе вели себя сицилийские мафиози с влиятельными собратьями, нарушившими обет молчания и осужденными на смерть. Мало кому удалось избежать смерти, разве что Джо Валаччи – стукачу номер один, сдавшему большому жюри присяжных коза ностра… Однако сердце Камалова забилось не вследствие его особого чутья на хитрость. В случае с шулером Маршалом интуиция оказалась запоздалой. Сердце Гафура, обладающего сильнейшим биополем, роднившим его со зверем, участило биение в предчувствии более страшного сюрприза – близкого конца…

Что касается Крота, то его мысленные конфигурации в данную секунду заглушили привычную чуйку матерого зэка. А ведь коса смерти взметнулась над ними обоими.

Две собаки, одна редкой породы чау-чау, другая доберман, ни с того ни с сего залаяли на густой кустарник неподалеку от лужайки, излюбленного места выгуливания четвероногих друзей человека. Гафур и Крот обратили внимание на собачью нервозность, и оба приняли ее на свой счет. На самом деле собакам не было никакого дела до бандитских стрелок, животные чувствовали реальную угрозу для себя, которая исходила из высоких зарослей кустарника, своим особым нюхом.

В кустах затаился Ахмедхан, опоясанный взрывчаткой. Когда он выпрыгнул из кустов и оказался на расстоянии локтя от Гафура и Крота, в его глазах светилось счастье и ненависть одновременно. Авторитеты опешили. Пока охрана, находившаяся метрах в пятнадцати, целилась в Ахмедхана, тот успел плюнуть в лицо Гафуру и произнести:

– Меч Аллаха карает нечестивцев!!!

Взрыв разорвал всех троих мощной силой в тысячи атмосфер. Не повезло владельцу добермана, пришлось ему похоронить своего кобеля-призера, высунувшего любопытную морду из кустов в момент трагической кульминации. А вот фиолетово-бурой сучке чау-чау, наоборот, выпал счастливый билет, зря она так неистово переживала, отделалась легким испугом, и еще вот что: сменила хозяина, которому ударной волной оторвало голову. Ничего не поделаешь, Лайма, потоскуешь чуток, а потом будешь ластиться к новому владельцу.

* * *

Этот человек ходил с тростью, он хромал. Долгие месяцы самого квалифицированного лечения сначала в Измире, затем в Анкаре и Франкфурте дали свои плоды. Со столь тяжелыми ранениями в обе ноги человек имел все шансы сделаться безногим калекой, но и при таком исходе он сам по себе оставался бы самым значительным фактором в пользу войны в Чечне, террора и тотального контроля за чеченскими группировками.

После самоотверженной борьбы лучших турецких и немецких докторов, после многочисленных блокад, сопровождавшихся многократными нескончаемыми болезненными инъекциями в область паха, шаг за шагом врачи душили некроз, приживляли на место раны плаценту с других участков кожи. Они победили. Больной встал на ноги. Произошло это спустя шесть месяцев, после того как реактивный снаряд установки «Град» федеральных сил разорвался в резиденции подпольного эмирата.

Беспокоила также сильная контузия. Иногда целыми днями напролет голова трещала по швам, будто мозгам было тесно в твердой черепной коробке. Ему хотелось шарахнуть по ней чем-нибудь тяжелым, чтобы не мучиться, казалось, что, стукни по ней молотком, ничего страшного не произойдет, совсем наоборот, наступит облегчение – расколотые части черепа аккуратно вскроются и рвущиеся наружу мозги выплеснутся оттуда брызжущим фонтаном.

В такие моменты он, бывало, не узнавал даже близких людей. Единственный человек, кому не грозило быть забытым, Яраги Усманов, его сила и опора, утверждал, что их предали. Что Абу Хамзатов затеял собственную игру и не признает больше эмира. Что пока Хамзатов жив, им грозит опасность. Власть в Грозном при попустительстве Хамзатова или прямом сговоре с ним заняли люди из враждебного родового тейпа. Эти гудермесские головорезы даже в начале девяностых, годы расцвета клана, не признавали его лидерство.

Нейтрализовать полевого командира, который вышел из-под контроля, мог лишь суперпрофессионал международного уровня. Работу мог сделать только Яраги.

Яраги побрился перед делом, надел на себя обмундирование и бронежилет русского вэвэшника, проделал то же самое со своими подручными. Новоиспеченные «краповые береты» сели в трофейные БТРы и поехали в деревню Абу. Дорога туда через горный перевал была известна лишь узкому кругу посвященных.

Нападение явилось внезапностью для выставленных постов…

Дом Абу обстреляли из гранатометов. Командир погиб мгновенно, получив осколочное ранение в затылок. Яраги не поленился удостовериться в успешном исходе операции. Он забежал в дом с двумя автоматчиками. Абу лежал в луже крови у проломленной взрывом стены. Его жена, раненная в живот, прижалась к углу кровати, взирая с ужасом на ворвавшихся в дом людей. Сын Абу стоял у окна, опустив американскую винтовку «М-16» вниз – в магазине больше не было патронов. Парень славился своим бесстрашием и ненавистью к оккупантам. Он никогда не брал русских в плен, предпочитая расстреливать, отрезать им уши и половые органы, тем самым наводя ужас на врагов.

Яраги приказал:

– Прикончить всех!

Их расстреляли в упор. Не в правилах киллера оставлять свидетелей…

На стенах домов в Грозном и Гудермесе появились листовки, раструбившие жуткую весть: «Абу Хамзатов, который никогда не гнулся под русскими пулями, погиб в бою как герой. Русские изуверы внезапно ночью нагрянули в деревню с «зачисткой», не пощадили ни женщин, ни детей…»

* * *

Владимир Одинцов зауважал себя в эти дни. У него был повод гордиться собой, ведь кто, как не он, подстроил столкновение Крота с Шейхом. И как замечательно закончилась разборка. Они перекроили друг друга, чего в принципе он и добивался. Подводя итоги проделанного, Одинцов восхищался собственной прозорливостью и удивлялся скоротечности событий.

Шейх мертв, Гафур мертв, Крот – всесильный Крот – и тот покинул этот мир. Тщеславие как болезнь, передающаяся по воздуху, особенно если он пахнет кровью, деньгами и безнаказанностью.

Это его шанс. Ничто не помешает Одинцову развернуться. У него есть верные соратники, разделяющие его взгляды. Это боевой авангард братства. Они создадут принципиально новую организацию, переделают устав и программу. И будут действовать, а не созерцать. Этой стране поможет только кровопускание. Террор ради Отечества. Никаких политических дебатов, с врагами не надо спорить, их следует уничтожать, на худой конец, стравливать, чтобы они съели друг друга.

Истинная власть – это свободное действие. И раз у него уже сейчас есть возможность вершить свой праведный суд, значит, он обладает неограниченной властью. На страхе перед его тайной организацией будет зиждиться их процветание и дееспособность.

Одинцов, думая о будущем, едва не забылся. Его поглотили и взбудоражили сладкие мысли о безграничном могуществе. Он и сам не заметил, как начал читать вслух белый стих «Русское царство», свое любимое творение:

Небо горит в нас,

Небо требует жертв.

Пламя пожара

С каждым мгновением ярче.

Смотрите, как

Воскресает из пепла

Безгрешный народ,

Не знающий чувства вины.

Отныне История —

То, что звучит по-русски.

И первое слово ее —

Это слово – «топор».

Воодушевленный, он подошел к окну.

Внизу суетился город. Люди спешили на работу. Торговцы-азербайджанцы, ночующие прямо в палатках, расставляли свои лотки на бордюрах, усеивая их диковинными фруктами. Киви, бананы, ананасы, дыни, персики, гранат… Таджики-гастарбайтеры грузили мусорные контейнеры и подметали улицы. Неутомимый поток автомобилей с неохотой соглашался на минутную передышку у перехода. На улице смеялись дети в разноцветных пестрых куртках с ранцами на плечах. Ребята бежали в школу. Пронесся разукрашенный рекламой «Панасоника» троллейбус.

Один пацан, рисуясь перед детворой, лихо запрыгнул сзади на подножку, и троллейбус помчал безбилетного пассажира к нужной остановке. На лице пацана было неподдельное счастье. Наблюдая за этой картиной, Одинцов пришел в себя.

Простые люди далеки от его борьбы. Жизнь течет своим чередом. И это обидно. Им, этим серым людишкам, невдомек, что творится в государстве, они замкнуты в своем меркантильном мирке, стерегут свое благополучие, копят деньги, переводят их в доллары…

Была бы его воля, он бы сжег все доллары на Красной площади, а на них поджарил бы всех лидеров еврейско-американской хунты, думающей, что в ее руках власть в России!

Неприятные мысли давили на Одинцова, воодушевленность сменилась обычным его состоянием – ненавистью. Он умел ненавидеть всех.

В спальне заплакал ребенок. Одинцов вспомнил, что пора ехать в «Савой» к Родионовой. Ему приятно было думать о скорой встречей с роковой женщиной. Такая если захочет, то сможет сделать мужчину счастливым.

Он взял на руки небрежно закутанного пеленками ребенка и вышел на улицу, где его ждала служебная машина.

Следом за автомобилем Одинцова тронулась «Волга» с сотрудниками отдела внутренних расследований ФСБ. Крот успел перед смертью подбросить информацию о связи фээсбэшника с активом экстремистской организации. В управлении были удивлены: офицер был на хорошем счету, заслуженный человек, бывший афганец, имеет правительственные награды… И все же не поленились проверить. Все лидеры фашиствующих организаций, как правых, так и левых ультра, были под колпаком у МВД и ФСБ, их телефоны и офисы прослушивались, на всех имелся компромат. Сопоставив все оперативные данные, в ФСБ пришли к выводу, что один из активистов запрещенного «Братства Коловрата», имеющий подпольную кличку Топор, не кто иной как подполковник Одинцов.

Сенсационное разоблачение в копилке ведомства внутреннего надзора отлично вписывалось в развернутую по инициативе вновь назначенного президентом директора кампанию чистки рядов. Хвост тянулся за Одинцовым до отеля «Савой»… У парадного входа он вышел и направился в гостиницу, неся на руках укутанного в пеленки младенца.

Увидев своего ребенка на руках у Одинцова, Елена бросилась к нему и с решительным видом, не терпящим возражений, отобрала девочку.

– Маленькая моя… Как ты себя чувствуешь? – ворковала над девочкой мать. Она распеленала ее, сменила памперс и закутала в чистые пеленки. Ребенок сладко зевнул, не издав больше ни звука. Елена отнесла Сашеньку в кровать, затем вышла, закрыла двери и, загородив на всякий случай вход в спальню, со злостью произнесла:

– Вы оставите меня в покое?!

– По-моему, я пока не дал вам повода усомниться в моей искренности, – рассматривая ногти на руках, заметил Одинцов.

– Значит ли это, что мы с дочерью свободны?

– Кому как не вам, Елена Александровна, знать, что свобода и необходимость – всего лишь парные категории диалектики. Необходимость всегда лимитирует свободу, а долг лишает нас ее. Руководствуясь необходимостью, люди приносят в жертву собственную свободу. Это происходит сплошь и рядом. Человек будет унижаться, если ему это выгодно, будет облизывать пятки заклятому врагу, если у него нет другого выхода, будет заниматься любовью с уродом, от которого его тошнит, если у него нет иного способа бороться за свое существование. Не так ли?

Слушая Одинцова, глядя на его похотливые глаза, Елена ужаснулась, точно такой же змеиный блеск она видела раньше, давным-давно, в глазах лжемонаха Симеона, который лишил ее девственности взамен на благополучие отца. Она пренебрегла тогда своей девичьей честью, своей свободой из-за суровой необходимости. Шантаж вынудил ее забыть о гордости.

Она смотрела на Одинцова и вспоминала смрадную келью, скрипящую кушетку, прогрызенное крысой одеяло и высунувшего язык Симеона, кряхтящего над ней сивым мерином.

Время застопорилось на проклятом делении циферблата, словно повернуло вспять прошлое, выплеснулось отчетливо зримыми галлюцинациями из глубин подсознания.

Броская роскошь люкса растаяла в безжалостном воображении. Она была там, в кафедральном соборе, в келье ненавистного владыки. Это он стоял сейчас перед ней и, брызжа слюной, просил сделать ему приятное…

Руки, повинуясь видению, расстегнули кофточку, сняли бюстгальтер…

– Я рад, что ты понятливая, – улыбнувшись уголком рта, оценил ее действия Одинцов и, сняв ремень, открыл ширинку, – тебе понравится.

Елена молча села в кресло, ее мозг отключился. Она закрыла глаза, источавшие слезы. «Сказки Венского леса» отдаляли ее от реальности, уводя в густые непроходимые чащи из столетних дубов, стройных сосен и плакучих ив. Где-то впереди залитая солнечным светом зеленая полянка. До нее надо добраться, и тогда придет долгожданный покой….

Одинцов целовал ее ноги, облизывал кончики пальцев, потихоньку стягивая трусики.

Вдруг она услышала плач. В спальне рыдала Сашенька. Ее голос показался сигналом. Дрема отступила под механическим натиском разума. Она пришла в себя…

Какие-то люди ворвались в номер и скрутили Одинцова. Они сказали: «Вам надлежит следовать за нами. Вот ордер на ваш арест. Сопротивляться не в ваших интересах».

Оборотень неистово кричал, что-то доказывал, чем-то пугал и ругался матом, за что получил по зубам и был в одних трусах препровожден вниз.

Родионову не тронули, посчитали, что женщина не представляет оперативного интереса, мало ли в «Савое» путан и нимфоманок. Заниматься неверными женами новых русских – удел частного сыска. Им за это крутые деньги платят.

* * *

Елена быстро оделась, в секунду собрала вещи, взяла дочурку и захлопнула за собой двери номера. Она сдала ключи горничной и вызвала лифт.

Портье у ресепшена сообщил, что есть свободное такси. Елена воспользовалась автомобилем, приказав водителю ехать в аэропорт Шереметьево.

Бежать, бежать… все равно куда. Она, не оборачиваясь, бежала по мраморному полу аэропорта к ближайшей билетной кассе.

– Разрешите помочь… – металлическим басом предложил огромный верзила с седыми висками и, не дожидаясь ответа, забрал у Елены ее чемодан. Она узнала в этом человеке главного охранника Крота. Кажется, вор в законе называл его Маркелом. Полет отменяется, все пропало…

Они сидели в баре. Маркел пригласил Родионову сюда, чтобы, как он выразился, обсудить кое-какие проблемы. Елена слушала его, думая лишь об одном: как сбежать из этой чертовой Москвы, как избавиться от преследователей.

Маркел, судя по всему, не хотел ее отпускать, у него были на то свои причины. Через десять минут разговора Елена начала смутно представлять, чего от нее хочет Маркел. Это не укладывалось в ее голове. Он буквально умолял ее, просил войти в его положение, чуть ли не падал на колени.

– Елена Александровна, только вы можете занять его место, иначе положенцы перегрызут друг друга из-за этого общака. Я для них никто. Зато вы! Они о вас наслышаны. Вы для них авторитетны, несмотря на пол, и для всех в наших кругах тоже. Они до сих пор не уверены, что это не вы устроили в Москве такое кроилово. Они вас боятся, Елена Александровна.

Только под вашей «крышей», опираясь на ваше имя, на ваш авторитет, я смогу заткнуть им рты и спасти общак. Если вы откажете – первым они кокнут меня, я для них теперь обуза, я ведь ходил в фаворитах у Крота.

– Я больше не буду заниматься криминалом, – отрезала Родионова. – Я хочу, чтобы оставили в покое меня и мою дочь.

– Елена Александровна, сжальтесь, вам и не придется заниматься криминалом. Одно только ваше имя, ваше слово. Я буду делать дела, а вы и ваша малышка будете в полной безопасности. Я вам это гарантирую. Поймите же, я попал в безвыходную ситуацию. Они меня ненавидят. Они лучше сдохнут, чем присягнут мне на верность. А вы совсем другое дело. Вы человек со стороны. К тому же они не знают, какие силы стоят за вами… Они думают, что на вас работает целая корпорация киллеров. Они же помнят, как Крот трусился при одном упоминании вашего имени, и прекрасно понимают, что самое разумное – пойти под ваши знамена. Иначе война. А подыхать никто не хочет. Всем надоело бояться.

– И что же, по-вашему, я должна делать? – все еще недоумевая, спросила Елена.

– Ничего! – с искрой надежды в глазах воскликнул Маркел. – Лучшее ваше действие – это бездействие! Предоставьте все мне. Не пройдет и суток, как они добровольно кинутся нам в ножки. А общак… он теперь ваш. – Он показал на стоящего у стойки бара парня, который держал в руках два огромных серебристых чемодана. – Там пятьдесят миллионов долларов.

– И вы так просто расстаетесь с таким состоянием? – с недоверием посмотрела на него Родионова.

– По мне, лучше расстаться с состоянием, чем с жизнью, – не задумываясь, ответил Маркел. – У каждого человека есть своя планка, выше которой ему никогда не прыгнуть. Не стоит зарываться, а то планка слетит, и каюк. Моя планка – это начальник службы безопасности у папы. Какая мне разница – у папы или у Матушки.

«У Матушки? – задумалась Родионова. – Снова в мафию?» Она вспомнила Бориса. Всю жизнь он пытался отгородить ее от грязного мира алчности и властолюбия. Она не должна соглашаться хотя бы в память о своем любимом человеке, который вернул ее к жизни, подарил счастье, материализовавшееся в дочери. Но почему же она не говорит «нет»? Почему медлит, углубляясь в размышления, взвешивая все «за» и «против»?

Она хочет обезопасить свою дочь, хочет устроить нормальную человеческую жизнь, хочет быть хорошей матерью. В этом злом мире выживают только хищники. В аду трудно быть ангелом. Ей надоело бегать ото всех и от самой себя. Она сказала:

– Да!

…Не прошло и двадцати четырех часов, как все лидеры московских группировок признали в Матушке преемницу вора в законе Крота. Положенцы Крота заверили Елену Александровну Родионову в своей безграничной преданности. Каждый из участников созванной Маркелом сходки по окончании собрания преклонил перед Матушкой колено и поцеловал ей руку.

Родионова вновь стала всесильной Матушкой? Да нет, она считала этот шаг временным отступлением, передышкой, рокировкой. Чем угодно, но только не свершившимся фактом. Она ведь согласилась только на номинальный статус. Так ей обещали. Никаких решений, приказов, стратегий. Елена стала главой гангстеров против своей воли, но при данных обстоятельствах этот путь был для нее единственно верным. Она пошла по нему с одной только целью: обезопасить себя и свою дочь. Их с Боренькой дочь…

Спустя 15 лет. Рим. Ватикан. 2010 год

Кардинал Анджей Пински уже был не в том возрасте, чтобы мечтать о должности камерленго[12], ему хватало обязанностей, возложенных на него братством иезуитов. Его положение в канклаве[13] Римской курии после избрания папой немца Йозефа Ратцингера[14], что стало возможным впервые за тысячу лет, несколько пошатнулось. Но Ратцингер – самый старый понтифик за всю историю и не самый дальновидный, раз позволяет себе ссориться с мусульманами[15]. Так что еще не вечер… Мир изменчив, а люди смертны.

Встреча с лидером мусульманской общины «Джамаат Риадус-Салихин», хромым человеком с тростью, который провозгласил девизом своих сторонников лозунг «Победа или рай!», естественно, была совершенно секретной. Кавказского фундаменталиста номер один сопровождал лишь ближайший соратник, глава «Мухабарата», его службы безопасности и разведки.

Последователи «Садов праведников», провозгласившие на российском Кавказе независимый эмират, рассматривались Пински исключительно как временные союзники. Они прибыли на Апеннины за деньгами. Ничего странного, ведь они объявили джихад не только русским, но и американцам, всем неверным «кафирам». А это значит, что финансирование для них ограничилось узким кругом частных лиц и неправительственных организаций.

– Я хочу искренне поблагодарить вас за оказанную помощь в моем восстановлении после ранений, – поклонился кардиналу самопровозглашенный эмир.

– Не стоит благодарности. Мне удалось убедить братьев, что это лишь небольшая толика компенсации мусульманам за оскорбительную регенсбургскую речь нашего понтифика. К тому же вы содействовали существенному сокращению выпадов против католиков. Так что мы – квиты. Но, что касается вашей просьбы, я не уверен, что вы получите деньги у нас. Попросите их у ваххабитов, ведь ваша идеология – салафийя и джихад. Здесь мы стоим на принципиально разных платформах.

– Наша идеология – ослабить Россию. А значит, она одна.

Пински задумался. Бывший координатор чеченских боевиков, называющий себя эмиром Кавказа, сыпал аксиомами, с которыми не поспоришь.

– Русские разбогатели за счет своей нефти и газа, – продолжил эмир. – Они засыпали деньгами наших врагов. А нам теперь не помогают ни Аравия, ни Эмираты. Они боятся конфронтации с Москвой и Вашингтоном. Где нам искать поддержки? Мы обращаемся ко всем, кто в состоянии нас выслушать.

– Кто же будет слушать тех, кто причастен к смерти невинных? – изрек кардинал.

– Нет невинных. Они платят налоги, на которые вооружаются армии. С их молчаливого согласия русский сапог топчет мою землю. А дети – это их будущие солдаты! – отрезал эмир.

– Я вынужден вам отказать, – не менее твердо произнес Пински, распрямив складку на своей красной мантии. – Ватикан не даст ничего… Конгрегация Доктрины веры против сношений с организациями, признанными в западном мире террористическими. Братство же тем более дистанцируется от контактов с лицами, подобными вам. Вы сами виноваты. Поэтому ваши друзья одиозны, неразборчивы в средствах и методах борьбы и добывания денег. Зачем вам было объявлять войну и Западу? Недостаточно было войны с Россией? Или вы в ней уже победили? Ныне пожинайте плоды своей глупости. И получайте деньги от наркобаронов, террористов, моджахедов… – завелся кардинал.

– У нас нет иных источников. И вы лишний раз меня в этом убедили. – Опираясь на трость, эмир собирался развернуться. – И это больше не война одних чеченцев. Мы поднимем кабарду, ингушей и дагестанцев. Нет больше Чечни. Есть вилайаты великого эмирата! Только вместе мы осилим гидру!

– Не обижайтесь на меня, – попросил прощения кардинал. – Братство уже предоставляло кредит некой особе в России, Елене Родионовой, Матушке, на раскол московской церкви. В итоге пятьдесят миллионов долларов улетучились в никуда. И церковь их только окрепла. А с приходом нового патриарха усилилась невероятно. Он уже совершает миссионерские визиты в Украину, на традиционно лояльный к Риму Запад, и его встречают как освободителя. Скоро в Украине выберут промосковского президента. Не удивлюсь, если благославлять его приедет Кирилл. Он уже узурпировал право вещать с кафедры на всех языках, включая латынь. Он претендует на вселенский куколь! Православие, а не Запад – вот наш истинный противник… Если б вы это поняли, у вас не было бы проблем с финансированием.

– Родионова… – только и ответил координатор. – Пятьдесят миллионов долларов. Ты слышал, Яраги?

– Я все слышал… – подтвердил глава «Мухабарата» Яраги Усманов.

* * *

Впервые за долгое время Елена Александровна слушала музыку. Она плакала. Но это были иные слезы. Они были вызваны не навязчивым страхом. Не воспоминаниями. Не тревогой. Она слушала не музыку Штрауса, легкость которой отложилась тяжелым отпечатком на ее сердце. Сегодня она плакала от трепета, от величия и таинства, открывшегося ей в музыке, которую сочинил священник.

Ей давно говорили о чуде, которое происходит с людьми, слушающими «Страсти по Матфею». Она не верила, что люди в Швейцарии, Австралии, Украине, России одинаково воспринимают ораторию митрополита Иллариона. Но все же пошла и с первых минут поняла, что не пожалеет. Когда оркестр и хор исполнили «Тайную вечерю», она с благоговейной радостью осознала, что эта музыка целиком вытеснила застарелый страх. В этот день она вошла в храм…

Ей было трудно. Она винила себя, утратившую веру и не доверявшую никому, винила, но отныне не презирала. Ненависть к себе улетучилась. Милосердие Господа стало очевидным и величественным, ведь иначе на свете не было бы такой музыки.

Она стала регулярно посещать церковь, поститься. Ее раскаяние и исповедь были искренними, а ее пожертвования исходили из сердца. У нее появились просьбы, и она не стеснялась молиться, ведь теперь она знала, что может ходатайствовать за Борю, за Милочку и Андрея, чтобы облегчить их участь на небесах. Она молилась о здравии Сашеньки, а иногда позволяла себе ставить свечку за собственное здравие. Ей хотелось жить. Ведь ее жизнь наполнилась любовью и светлой памятью.

– Елена Александровна, вы жертвуете колоссальные суммы на церковь, – заметил как-то Маркел. – Может, стоило ограничиться строительством одной часовни?

– Дай мне насладиться Воскресением… – останавливала его Родионова. – Следи лучше за Сашенькой и не зевай.

И Маркел опекал юную девушку, стараясь изо всех сил. Особенно после того, как случилась странная вещь. Кто-то прислал на имя Матушки электронное письмо.

«Просим вас перевести в течение трех дней пятьдесят миллионов долларов плюс проценты по ватиканскому кредиту в размере двадцати миллионов долларов на следующий счет… – Далее следовал номер корреспондентского счета в Цюрихе. – В случае непоступления средств в установленный срок последует суровое наказание…»

– Бред какой-то! – выразил свое мнение Маркел, но заметил настороженность на лице Матушки. Она потребовала удвоить бдительность, что он и сделал.

Но, как он и предполагал, ни в обозначенные в письме три дня, ни в последующую неделю ничего страшного не произошло. Ложные тревоги и пустые угрозы – дело привычное. По телефону и в электронных письмах все смелые! А как до деда доходит – в кусты…

Однако Родионова восприняла угрозу всерьез, словно предчувствовала что-то неладное.

…Шестнадцатилетняя прелестница была не подарок. Вся в Матушку. Маркел возил ее в закрытую школу на Рублевке лично. В бронированном «Мерседесе». У школьных ворот он всякий раз просил Сашу оставить «пукалку» в бардачке. «Пукалкой» он называл «браунинг беби» – пистолет мелкого колибра, который сам выбрал для девушки и требовал, чтобы оружие всегда находилось в ее сумочке как естественный атрибут, подобный косметичке.

Стрелять Саша не любила, но могла. Маркел постарался – раза три сводил ее в тир. Результаты не ахти какие. Но сносные. В мишень попадала.

Однажды Матушка попросила доставить Сашеньку на собеседование к педагогу, нанятому в качестве репетитора для поступления Сашеньки в МГИМО. Ехать надо было на Вернадского. По МКАД. В час пик.

Маркел никому бы не доверил этот трансфер. Сашеньку он априори возил лично. Благо не по Лондону, куда Матушка категорически не отправляла любимицу, уверенная, что в Москве, под ее неусыпным контролем и присмотром армии телохранителей, куда безопаснее.

Итак, в один из жарких июньских дней Маркел находился за рулем «Мерседеса», дыша гарью через опущенное стекло. Сзади неотступно следовал джип «Лендровер» с охраной. Как обычно.

Да и пробка была обычной. На МКАД все стояло. Ехали только мотоциклы. Один такой мотоцикл резво мчался по левой бровке встречной полосы…

– Я закурю, Саш? – спросил Маркел. – Только знай – курить вредно.

– Курите на здоровье, – скаламбурила Саша.

Маркел стряхнул пепел за стекло и всмотрелся в даль. Пробка, образовавшаяся на внутренней стороне Кольцевой, казалась бесконечной.

– Может, авария там? – предположил главный телохранитель.

– Тогда бы не стояла внешняя сторона. Это дачники… – заключила смышленая девчонка.

Маркел посмотрел в зеркало заднего вида и обратил внимание, что джип охраны находится вовсе не сзади, как положено, а сбоку, на соседней полосе. «Вот придурки. Устрою им разнос по прибытии…» – выругался про себя Сашин опекун.

Мотоциклист, ехавший по встречке, остановился, спрыгнул с сиденья, словно виртуозный джигит с коня, перемахнул через ограждение полос и очутился у «Мерседеса». Маркел не успел среагировать, когда Яраги выпустил в него очередь из компактного «борза» с глушителем. Но больше человека в шлеме интересовала пассажирка.

Он отпихнул труп водителя и чуть ли не влез в салон, направил автомат на девушку. Но выстрелила она. Из маленького пистолета…

Яраги планировал ликвидировать самого близкого Матушке человека – ее дочь. Других вариантов воздействия на Родионову, как-то киднеппинг или широкомасштабная война с ее кланом, не было. Убийство было единственным реализуемым решением, ибо сообщников в Москве после фиаско в чеченских войнах практически не было, существенные трудности обнаружились даже с явками – все они были засвечены. Яраги нашел относительно спокойное место пребывания только в глухом Подмосковье, в поселке Ржавки, куда рассчитывал вернуться после состоявшегося покушения и написать второе, последнее электронное письмо в адрес Матушки с непосредственной угрозой ей лично. И, конечно же, с требованием немедленного перечисления указанной суммы.

Чего Яраги не мог предположить, так это своей смерти от руки несовершеннолетнего дитя женского пола, в руке которой его затухший взгляд уловил напоследок какую-то «пукалку»…

– Как ты себя чувствуешь? – обнимала дочурку мать спустя месяц после того, как девочке пришлось убить человека.

– Нормально, – односложно отвечала Сашенька.

– Я не сумела тебя защитить, – молвила мать.

– Я сама себя сумею защитить, – утверждала дочь.

Елена видела в ней себя, ту молодую девушку, которая считала, что может всего достичь, ту женщину, которая пыталась изменить мир. Не в лучшую сторону, нет… Просто склонить его и перекроить под себя. Для себя. Так что главное уходит на второй план, уступая место суете.

– У тебя есть в школе мальчик? – вдруг спросила мать.

– Да, есть один, – улыбнулась Саша.

– Так пусть он тебя защищает.

– Его самого впору защищать. Он какой-то застенчивый. Глаза говорят, что любит, но признаться боится.

– Как его зовут?

– Боря…

Примечания

1

Омофор – принадлежность богослужебного облачения архиерея. Надевается на плечи и символизирует заблудшую овцу, принесенную в дом на плечах добрым пастырем. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Аналой – подставка для книг и икон. Используется при богослужениях в православии.

3

Евхаристия – таинство, при котором верующие христиане вкушают тело и кровь Иисуса Христа под видом хлеба и вина, соединяясь через этот акт взаимной жертвенной любви с Богом и переживая страдания Иисуса.

4

Экуменизм – идеология всехристианского единства.

5

Митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим (Ротов), возглавлявший Отдел внешних церковных сношений до 1978 года и известный своими экуменистическими взглядами, скончался от инфаркта во время его приема новым главой католической церкви Иоанном Павлом Первым после поднесенной ему чашки кофе. Этот трагичный эпизод был истолкован католиками как плохое знамение для нового понтифика, предположительно также отравленного поднесенной чашкой кофе.

6

Альбино Лучани – имя папы Иоанна Павла Первого до интронизации.

7

Апокриф – произведение позднеиудейской и раннехристианской литературы, не вошедшее в библейский канон и не признанное «богодухновенным».

8

«Дом с химерами» – малая резиденция для приемов официальных делегаций президента Украины. Здание расположено на Банковской улице Киева, напротив секретариата президента Украины. Дом воздвигнут в 1902 году над крутым обрывом на бывшем берегу осушенного Козьего болота.

9

Епитрахиль – необходимый для священнодейства атрибут облачения батюшки. Надевается поверх рясы. Без данной принадлежности по канону нельзя проводить богослужение. По виду напоминает длинный шарф, расшитый религиозной символикой.

10

Катехизис – официальный вероисповедный документ какой-либо конфессии, огласительное наставление, книга правил, содержащая основные положения христианского вероучения, часто изложенные в виде вопросов и ответов (греч. Κατήχησις – поучение, наставление).

11

Апельсин – на блатном жаргоне вор, коронованный за деньги.

12

Камерленго, или камерарий – одна из высших придворных должностей при Святом Престоле ватикана. Должность имеет светские административные функции. Является генеральным администратором папского двора и суперинтендантом собственности и доходов папского престола.

13

Канклав – собрание кардиналов, созываемое после смерти Папы Римского для избрания нового папы. Проходит в изолированном от внешнего мира зале. Помещение открывают лишь после выборов. Об избрании нового понтифика оповещают белым дымом из печной трубы над Сикстинской капеллой.

14

Йозеф Алоиз Ратцингер – имя при рождении папы Бенидикта XVI.

15

В 2006 году Бенедикт XVI выступил в Университете Регенсбурга с лекцией о роли разума в концепции священной войны. Он процитировал слова византийского императора XIV века Мануила II о том, что Мухаммед принес миру лишь «нечто злое и бесчеловечное, такое, как его приказ распространять мечом веру, которую он проповедовал». Его слова вызвали бурную реакцию в мусульманском мире и спровоцировали волну насилия, включая убийство христианской монахини.

Content

Владимир Вера
Леди GUN

Часть первая Крестная мать

1992 г. Украина. Киев

Рим. Ватикан. То же время

Севастополь. Крым

Россия. Москва

Киев. Украина

Севастополь. Крым

Южный берег Крыма. Ялта

Много лет назад. Австрия. Вена

СССР. Москва

90-е годы

Часть вторая Леди-гангстер

Россия. Москва. Вторая половина 90-х

Россия. Санкт-Петербург

Индийский океан. Мальдивская республика

Россия. Москва. Рублево-Успенское шоссе

Тот же день. Спустя две минуты после взрыва на Тверской

Спустя 15 лет. Рим. Ватикан. 2010 год

Примечания