Фёдоров Георгий

Живая вода

ЖИВАЯ ВОДА

Доктор исторических наук Георгий ФЕДОРОВ.

Молодой человек в прошитых белыми нитками джинсах и рубашке навыпуск легко перепрыгнул через забор и подошел ко мне. — Это база археологической экспедиции? — непринужденно спросил он.

— Да. Садитесь.

Молодой человек бросил на стол тощую сумку авиационного агентства "Сабена" и сел рядом со мной на один из брезентовых стульев, стоящих под деревьями возле нашего склада.

— Можно видеть начальника экспедиции? — так же непринужденно спросил он.

— Я начальник.

— Видите ли, — серьезно сказал молодой человек, — я ветеринар и нахожусь здесь на отдыхе. С детства интересуюсь археологией. Хочу принести посильную пользу. Может, у вас тут коровка заболела или лошадка, так я вылечу.

— Нет у нас ни коровок, ни лошадок. Но вот наши куры страдают мигренью, и это отражается на их вкусовых качествах. Если накормите их пирамидоном, сделаете большой вклад в науку.

Молодой человек отер пот со лба шелковым клетчатым платком и, улыбаясь, заявил:

— Да, вижу, что вас бесполезно разыгрывать. Я корреспондент... — тут он назвал известный московский журнал, — Григорий Турчанинов, — и показал удостоверение. — Приехал к вам, чтобы поработать в экспедиции и собрать материал для очерка. Какую работу вы мне можете предложить?

— Что ж, — покорно согласился я, — есть работа. Нам нужны здоровые рабочие руки. Вон видите там, на бугре, стоит высокий человек в очках? Это наш старший архитектор Барабанов. Скажите ему, что вы зачислены рабочим-землекопом. Он вам даст работу.

— А какие условия? — насторожившись, спросил Турчанинов.

— Восемь часов землекопной работы. Оплата — один рубль двадцать копеек в день. Воскресенье не оплачивается. Жилье и питание дает экспедиция.

— А другой работы, более квалифицированной, для меня не найдется? — осторожно спросил Турчанинов.

— Для другой надо быть археологом.

Саша Барабанов не любил пижонов. Оглядев Турчанинова и выслушав его, он угрюмо сказал:

— Возьми лопату. В двух метрах от забора, вон у того кола, выкопай яму метр на метр, глубиной два с половиной метра. Чтоб к обеду была готова. Покажи ладони. — Турчанинов показал. — Хм, — удивленно буркнул Саша, — греблей, что ли, занимался? Все равно бинтуй.

Турчанинов бинтовать не захотел и, положив на плечо лопату, отправился к колу. Он аккуратно повесил на забор рубашку и джинсы и, оставшись в одних трусах, стал копать. Непривычка и жаркое молдавское солнце вскоре взяли свое. Чтобы пот не заливал глаза, Турчанинов повязал лоб шелковым платком, что стоило ему еще одного презрительного взгляда Барабанова.

Я уехал по делам в Кишинев, а когда часа через три-четыре вернулся, Турчанинов все еще копал. Яма была уже такая глубокая, что Турчанинов умещался в ней целиком. Видны были только его руки и лопата, выбрасывающая на поверхность землю. Да из глубины доносился его приглушенный страстный голос, распевающий цыганские романсы. Время от времени Саша Барабанов подходил к яме и придирчиво промерял длинной рейкой отвесность стенок и глубину. Наконец Турчанинов, отсалютовав лопатой, доложил Барабанову:

— Товарищ начальник, работа закончена! Саша, еще раз промерив яму рейкой, сказал:

— Вон видишь то сооружение из камыша? Перетащи-ка его сюда и поставь над ямой, а то старая уже отслужила.

— Вы, кажется, имеете в виду ватерклозет? — дрогнувшим голосом спросил Турчанинов.

— Вот именно, ватер! — злорадно отбрил Саша.

"А, черт бы побрал этого Саньку, — с досадой подумал я, — что за штучки с новичками! А впрочем, дело-то ведь нужное. Все равно кому-нибудь надо его делать".

Турчанинов между тем, подойдя к сооружению, кряхтя, стал вытягивать опорные колья. Это, однако, оказалось не так легко. Тогда белобрысая Зина, студентка-практикантка, которая умудрялась одновременно окать и якать, оторвалась от описи керамики, которую она вела. Подойдя к сооружению, Зина стала окапывать лопатой один из опорных кольев и пробормотала:

— Ты все сам хочешь делать, как лорд Байрон?

Несколько озадаченный Турчанинов раскланялся.

— Сударыня, вы достойны вдыхать все ароматы Аравии, но не этот. Эта работа не для вас.

Однако Зину не так-то легко было сбить с толку, и она тут же изрекла: — Над плохим бурдюком не смейся, не зная, что в нем находится.

Турчанинов сквозь приступ смеха проговорил:

— Господи! Почему бурдюк?

— Это такая черкесская поговорка, — авторитетно заявила Зинка, наморщив свой и без того курносый нос.

Георге, который вместе со мной приехал из Кишинева и наблюдал эту сцену, не мог оставаться пассивным. Вскочив из-за стола, он подбежал к Зине и Турчанинову и закричал:

— А я вам говорю, нечего тут возиться! Сейчас обвяжем веревкой и вытянем.

Он действительно достал из полевой сумки крепкую тонкую нейлоновую веревку и принялся обвязывать сооружение. В это время подошел Саня Барабанов. Молча растолкав собравшихся, он без видимого усилия взвалил на свои широченные плечи шаткую конструкцию и перенес ее на новое место. Остальные плелись за ним в почтительном молчании и лишь слегка поддерживали сзади.

— "Что же, — подумал я, — может быть, таким несколько странным способом и начал формироваться коллектив злосчастного Корчедарского отряда".

Дело в том, что раскопки в Корчедаре велись уже 14 лет. Они составили целую эпоху в работе экспедиции и дали огромные материалы. Были открыты мастерские литейщиков и гончаров, металлургов и ювелиров, оружейников и косторезов, множество жилищ, всевозможных сооружений, могильник. Конечно, раскопано почти целиком было и городище, цитадель, окруженная высоким валом и глубоким рвом. Мы оставили на городище небольшую площадку для археологов будущего, которые смогут копать более совершенными способами. Почти все плато, на котором возвышалось когда-то огромное древнерусское поселение, было раскопано. Почти все, но не все. В его нижней части находилась круглая западина метров 20 в диаметре. Еще в 1950 году в маленьком шурфе, заложенном нами в центре западины, были обнаружены илистые отложения. Кроме того, на другом таком же древнерусском городище, в Молдавии, такая же западина и в наше время была полна водой. Почти наверняка это был водоем для жителей городища, особенно необходимый во время осады. Почти наверняка, но все-таки закон археологии гласит, что нужно докапывать любое сооружение, любой слой до материка, то есть до почвы, в которой нет следов человеческой деятельности. Только тогда можно уверенно судить о том, что раскопал. Вот для этих-то контрольных раскопок да еще и для уточнения конструкции вала и должен был провести последний сезон полевых работ Корчедарский отряд. Никто не спорил — нужно так нужно, но кому хочется тратить хотя бы часть сезона на бесперспективные раскопки, особенно когда остальные отряды ведут работы на совершенно новых, неизученных объектах, где каждый день может принести что-нибудь интересное. Потому и было каверзным делом формирование Корчедарского отряда.

— Ну вот, Юра, — бодро сказал я, когда Георге вернулся к столу, — видишь, коллектив отряда уже создается. Тебе сам бог велел быть начальником: ведь это ты своими руками в 1950 году выкопал шурф в западине. Ты начал, ты и кончай. А коллектив у тебя прекрасный. Зина — энергичный, умелый археолог.

— Да, — хмуро прервал меня Георге, — студентка, всего второй год в экспедиции.

— Ничего, ничего, зато какой напор! Саня Барабанов — прекрасный архитектор и художник.

— Грубиян, — все так же хмуро отрезал Георге.

— Какие люди, ей-богу, даже завидно! — убеждал я, стараясь не сбиться с тона. — Ты подумай, у тебя даже рабочим, землекопом, будет корреспондент столичного журнала, интеллигентный человек!

— Землекоп должен землю копать, а с интеллигентным только намучаешься, одни разговоры, — отпарировал Георге.

— Зато поварихой у тебя будет Митриевна, это тебе что — пустяк? — пустил я вход последний козырь.

Тут уж Георге ничего не смог возразить.

— В общем, основные кадры я тебе подготовил, а остальные сам доберешь, — торопился я окончить не очень-то приятный разговор. — Формируйся, выезжай в лагерь, и — с богом, А я дней через десять приеду в отряд посмотреть, как дела.

К вечеру нагруженный оборудованием, продуктами и материалами экспедиционный фургон выехал в Корчедар во главе с сумрачным Георге и с кое-как сформированным коллективом. А я с неутомимым Гармашем поехал в очередной объезд отрядов.

Прошло немало времени, прежде чем мне удалось снова попасть в Корчедарский отряд. Мы приехали глубокой ночью — шофер Гармаш, профессор-остеолог Вениамин Иезекильевич и я. Чтобы не разбудить кого-нибудь, Гармаш осторожно провел машину с потушенными фарами по хорошо знакомому мостику прямо в лагерь. Мы с Вениамином Иезекильевичем пробрались к палатке Георге, где было несколько свободных коек, а Гармаш улегся в машине. Как ни старались мы укладываться тихо, Георге все же проснулся и, поздоровавшись, перевернулся на другой бок.

— Уж раз ты проснулся, — проворчал я, — подожди немного засыпать. Расскажи, как дела.

— Завтра, — отозвался шепотом Георге. — Теперь Турчанинов дежурит, дайте мне выспаться, я вам говорю, что должен выспаться, и вам советую.

— Черт возьми, да какая разница, кто дежурит, — разозлился я. — Ну крикнет: "Подъем!" — вот и все.

— Не будет он кричать, — мрачно сказал Георге, — говорю вам, лучше спите и мне не мешайте.

Устрашенный, я сам проснулся еще до подъема, без четверти пять, оделся и с интересом стал ждать, что будет дальше. Ровно без пяти пять в палатку бесшумно вошел Турчанинов и, молча раскланявшись, подошел к кровати Георге.

— Не откажите в любезности полюбоваться вместе со мной солнечным восходом, — медовым голосом произнес он, сбросив с Георге одеяло и изо всех сил дернув его за ногу.

Георге вскочил, как подброшенный пружиной, и, обвязав голову полотенцем, помчался к источнику. Турчанинов походкой индейца, вышедшего на тропу войны, направился к следующей палатке. Через несколько минут раздался дикий вопль Митриевны: "За-а-втрик!" Вениамин Иезекильевич вздрогнул и порезал щеку бритвой.

Когда мы наконец пришли к узкому длинному столу под брезентовым навесом, все уже давно были на раскопах. Только огненная шевелюра Гармаша покачивалась над столом. Он доедал огромную миску каши с жареным перцем, видимо, раздобытую у Митриевны на льготных основаниях. Вениамин Иезекильевич, под нос которому стремительная, несмотря на дородность, Митриевна тут же сунула алюминиевую миску с дымящейся кашей, приступил к трапезе. Сохраняя полное достоинство, он ел кашу, как самое изысканное блюдо. В это время с раскопа вернулся Георге.

— Ну как, добрались уже до дна водоема? — спросил я.

— Какой водоем? Я вам говорю, что это донжон!

— Башня? — переспросил я. — А как же слой ила?

— Он имел в толщину всего сантиметров 50. Это просто поздние образования в западине. А под ним пошел суглинок, остатки каменной кладки, наверное, нижняя часть донжона или его фундамент! Там же найдены наконечники копий, стрел. Представляете себе?

— Пойдемте посмотрим на месте, — предложил я Вениамину Иезекильевичу.

— С величайшим удовольствием, — отозвался он, и мы все трое отправились на городище.

По дороге Георге держался несколько впереди и шагал как-то особенно аккуратно по прямой.

— Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне вполголоса Вениамин Иезекильевич, — почему он так странно идет?

— Не знаю. Вы его самого спросите.

Вениамин Иезекильевич откашлялся и в своей обычной, безупречно вежливой манере обратился к Георге:

— Не откажите в любезности, Георгий Ксенофонтович, сказать, чем объясняется удивительная регулярность и направленность вашей походки?

Георге только этого и надо было. Он буквально застыл на ходу, как бы боясь сбиться, и торжественно объявил:

— Мне нужно еще раз проверить расстояние от ручья до вала городища. Я иду точным мерным шагом римского легионера. Его длина была 0,679 метра, или, округляя, 68 сантиметров. Но я не округляю.

Посмотрев на сильные, тренированные ноги Георге, торчащие из выцветших шорт, Вениамин Иезекильевич со вздохом перевел взгляд на свои голенастые профессорские ноги и с удивлением сказал:

— Вот как? Даже не округляете?..

Но тут разговор оборвался, так как мы стали карабкаться на гребень вала, который в этом месте был особенно высок и крут, достигая шестиметровой, высоты. В нижней части плато городища на месте западины виднелся темный четкий прямоугольник раскопа. В нем копошились рабочие, среди которых выделялся ярким платком, повязанным вокруг головы, Турчанинов. Он стоял в живописной позе, опираясь на лопату, и беседовал с каким-то молодым человеком в городском костюме. Зина, сидевшая на краю раскопа, поздоровалась с нами и оторвалась было от полевого дневника, чтобы подойти к нам, но Георге движением руки остановил ее.

— Это последний раскоп на городище, — сказал он, обращаясь к Вениамину Иезекильевичу, — он закончится через несколько дней. Нам осталось снять 30-40 сантиметров слоя с остатками фундамента, и мы дойдем до материка.

Осмотрев дно раскопа с многочисленными остатками каменной кладки, я подумал: "Это удивительно, но, кажется, Георге прав", — и сказал вынырнувшему неизвестно откуда Барабанову:

— Как, Саня, по-твоему, может это быть остатками фундамента донжона? Прав Георге?

— Суровая мысль, — пробурчал Барабанов, выразив этим одобрение на знакомом уже мне жаргоне молодых архитекторов.

Вениамин Иезекильевич вопросительно посмотрел на меня.

— Это наш старший архитектор Барабанов. Он разделяет точку зрения Георге. Возможно, что они оба правы.

— Если это не остатки водоема, — задумчиво сказал Вениамин Иезекильевич, — то где же они? Люди не могли жить на городище без воды, особенно во время осады.

— Я измерил: до ручья ровно 81 шаг, то есть 55,08 метра, а тут направо должны были быть ворота, — сказал Георге.

Саня стал уверять Вениамина Иезекильевича, что следы водоема могли и не сохраниться. Я тоже высказал несколько доводов в пользу этой гипотезы, но поймал себя на мысли, что убеждаем мы, собственно, не Вениамина Иезекильевича, а самих себя...

Уже после первых трех лет раскопок на Корчедаре, начиная очередной сезон, мы каждый раз уверены были в том, что он будет последним. Но жизнь неуклонно разбивала наши глубокомысленные научные предположения. Обычно это происходило к концу сезона. Как живое существо, не желающее расставаться с нами. Корчедар молча и терпеливо выслушивал наши рассуждения о том, что уже все открыто, что нам здесь, по существу, уже нечего делать. Потом, когда мы, убежденные в собственной правоте, снимали палатки и упаковывали ящики, он вдруг выдавал что-нибудь до того неожиданное и интересное, что приходилось снова разбивать лагерь, метаться по разным учреждениям в поисках дополнительных средств на раскопки, работать в холод и в дождь. Корчедар был поистине неистощим в своих выдумках. Никогда невозможно было предугадать, какое коленце он выкинет к концу сезона... Но на этот раз — мы твердо это решили — такого не будет!

Нежась под лучами жаркого солнца, городище имело вполне мирный и даже какой-то домашний вид. Просто огромный бублик, метров 100 в диаметре, лежащий на склоне холма. Да и всей площади для неожиданностей оставалось всего-навсего 20 на 20 — около 400 квадратных метров. Стараясь преодолеть ставшее уже суеверием представление о Корчедаре, я бодро предложил Вениамину Иезекильевичу:

— Останемся в лагере до конца раскопок, еще дней пять — семь, не больше!

— С истинным удовольствием. Я вообще люблю острые ощущения.

— А я вам говорю... — несколько озадаченный начал Георге, но тут к нам подошел человек, беседовавший с Турчаниновым.

— Разрешите представиться. Я корреспондент молодежной газеты. Прибыл для собирания материала о вашей экспедиции.

— Ну и каковы же ваши впечатления? — осведомился я.

— О! Превосходный материал: все эти железки и черепки, но самое главное — люди! Вот, подумать только, простой рабочий, — сказал он, указывая на Турчанинова, — бесхитростный, откровенный парень. А какая эрудиция, какая глубина мысли, пусть и выраженная наивно!

— Вы находите? — сказал я, и мы с Георге переглянулись.

— А ваш архитектор, товарищ Барабанов, это же просто герой!

— Секи пафос! — сумрачно посоветовал корреспонденту Барабанов и, махнув рукой, спустился в раскоп.

Корреспондент недоумевающе пожал плечами.

— Мы поговорим с вами попозже, в лагере, — легкомысленно сказал я ему, недооценив ситуацию, и подошел к Зине. Она встала. Рабочие продолжали копать. Турчанинов выделялся своей преувеличенной старательностью.

— Ну как, скоро сворачиваемся?

— Не знаю, — неопределенно ответила Зина.

— Да уж отсюда скоро не уедешь, — подал голос Турчанинов, — одной канцелярии, как в заправской больнице. За две минуты вырвут зуб, а эпикриз на 20 страниц.

Зина покраснела.

— Вы на работе, — сказал я Турчанинову, — замечания ваши будете делать в лагере. — Потом я сказал Зине, чтобы она передала Вениамину Иезекильевичу остеологический материал из раскопа и подготовилась, так как в 7 часов вечера будет обсуждение ее дневника.

Получив свои любимые кости — за два года мы выкопали очень много костей животных, — Вениамин Иезекильевич с помощью двух рабочих перетащил их в лагерь, вынул блокнот, ручку, штангель, рулетку и засел за работу. Мы с Георге осмотрели раскопки вала и рва, где все шло, как и предполагалось. Ров шириною более 20 метров и глубиною до 4 метров был прорезан траншеей до самого дна. В основе вала лежала конструкция из толстых дубовых бревен и плотная, как камень, масса, получившаяся в результате армирования слоя жидкой глины дубовыми ветвями. Кроме того, на вершине вала находились остатки городен — бревенчатых срубов, заполненных землей и камнями. Очевидно, на городнях было установлено еще и забороло — крытая галерея, под защитой которой стояли часовые. От дна рва и до заборола возвышалась крутая стена до 15 метров высотой. Все вместе это было очень сильное укрепление, кольцом опоясывающее городище.

По дороге в лагерь я спросил у Георге:

— Ну, как Зина ведет раскоп? Ведь это первый в ее жизни.

— Хорошо.

— И с рабочими справляется?

— Да. Вот только Турчанинов этот... Придраться не к чему, а только есть в нем какая-то неточность...

Когда я пришел в лагерь, то уже не застал корреспондента. Он очень спешил и на попутной машине уехал в районный центр.

К 7 часам вечера все население лагеря собралось в столовую для обсуждения дневника. Зина к этому времени развесила уже все чертежи на фанерных щитах и сидела за столом. Она заметно волновалась. Не меньше волновался и я, хотя это, наверное, не так бросалось в глаза. Эта девушка в прошлом году была впервые направлена на практику в экспедицию по окончании первого курса истфака одного из северных институтов. Она поразила нас своей удивительной необразованностью, наивностью в сочетании с ненасытной жаждой знания и природным умом. Много раз бывало так, что я впадал в отчаяние от ее дремучего невежества, но всегда мне возвращали надежду Зинино трудолюбие и наблюдательность. Она очень много успела узнать и понять за первый сезон работы в экспедиции. Как-то незаметно борьба за "бессмертную душу" Зины стала кровным делом всех археологов экспедиции. И вот на второй год она вопреки всем установившимся правилам была назначена начальником раскопа, да еще и нелегкого.

Упрямо наклонив голову, медленно и четко выговаривая каждое слово, Зина читала дневник, время от времени показывая нужный рисунок или чертеж. Она ни разу не оторвала глаз от дневника, пока не кончила. В дневнике попадались иногда мелкие ошибки и неточности, но их не хотелось замечать. Это была работа профессионального археолога, поэтому у нас она не вызывала никаких лирических или покровительственных чувств, а только желание обсудить кое-что я поспорить. Неожиданным был основной вывод: в раскопе открыты не остатки донжона, а какого-то другого сооружения.

Георге, автор гипотезы о донжоне, потребовал повторить доказательства.

Зина, волнуясь, сказала:

— Камней слишком мало для фундамента башни, хотя они и лежали по кругу. Сегодня сняли последний слой — под камнями чистая глина.

— Как с точки зрения архитектуры, Саня? — спросил я.

— Похоже на правду...

— Камни могли выбрать позже крестьяне окрестных сел для хозяйственных надобностей, — горячо вступился за свою гипотезу Георге, — что ты на это скажешь?

Зина задумалась и медлила с ответом.

Георге подошел к щиту с чертежами, внимательно посмотрел на него и вдруг сказал:

— Нет, не могли разобрать камни позже... — Почему? — с радостным удивлением спросила Зина.

— А вот смотри. Над слоем камней слой серого суглинка, а над ним слой ила с молдавской керамикой XIV-XVII веков, в это время здесь и был водоем. Оба слоя без всяких следов перекопов и ям. Значит, начиная с XIV века никто не выбирал отсюда камни. Никто не мог этого сделать и до XIV века. Городище было покинуто в начале XII века под напором кочевников, и до XIV века ни здесь, ни в окрестностях никто не жил.

— А что же это тогда такое? — заинтересованно спросил Турчанинов. — И что нам делать дальше?

— Что это, мы еще не знаем, — ответил я, — безусловно, остатки какого-то общественного сооружения. А дальше — надо продолжать раскопки.

И раскопки продолжались. Под слоем камней показались толстые дубовые бревна. Грунт стал опять глинистым и твердым, как камень. День шел за днем, а Корчедар упорно цеплялся за свою последнюю тайну.

Как-то меня пригласил к обеду давний приятель, председатель колхоза Иван Михайлович. Придя к нему, я не без некоторого удивления увидел благообразного старика Попеску — отставного священника. Попеску был человеком довольно образованным и занятным и уже несколько десятилетий весь свой досуг посвящал поискам водных источников. В Молдавии, как и во всякой южной стране, питьевая вода — особенно важная проблема. По старинному обычаю многие люди, в семье которых произошло какое-нибудь событие, в память о нем находили источник, заключали его в том месте, где он вытекает из земли, в обрезок железной трубы, делали небольшой бассейн из камней и цемента, сбоку нишу, в которую ставили кружку, рядом вкапывали скамейку и большой крест, который покрывали резьбой, подчас очень талантливой и интересной. Этот трогательный обычай был и глубоко рационален. Когда едешь по степи, крест виден издалека. Увидишь крест — значит, там вода. Подъезжай, напейся, напои лошадей, залей воды в радиатор. И вот пришло же в голову каким-то умникам под видом борьбы с религиозными пережитками сломать все кресты. Так уничтожили многие старинные, красочные и своеобразные произведения народного молдавского искусства. Да и труднее стало находить в дороге воду.

Не один десяток источников в районе Корчедара носит имя их открывателя и называется "Извоарэ (источник) Попеску". Я не мог понять, зачем пригласил среди бела дня вечно занятый Иван Михайлович Попеску и меня. Загадка разрешилась после первого же бокала вина.

— Вода нужна, — сдвинув выгоревшие добела брови, сказал Иван Михайлович. — В той долине, где городище, должна быть большая животноводческая ферма. Все там есть для этого, одного мало — воды. Ручеек, ползущий по дну лощины, да источник у подножия городища.

— А производили ли вы поиски вокруг, достопочтенный Иван Михайлович? — спросил Попеску.

— Искали, — махнул рукой председатель, — сколько трудодней на шурфы потратили... Нигде нет воды. Может, вы поможете?

— А чем же наша экспедиция может быть вам полезна? — поинтересовался я.

— Скажите, людям, которые жили на древнем городище и вокруг него, могло хватать воды из ручья и источника?

— Нет, — подумав, сказал я, — даже если ручей и был намного полноводнее тысячу лет назад, все равно не могло. На поселении жило несколько тысяч человек. Той воды, что есть сейчас, даже для питья и умывания не хватило бы. А ведь здесь жили сотни ремесленников — металлурги, гончары, литейщики. Им для производства нужно было очень много воды. Должна быть здесь вода. Ищите еще.

— Ищущий да обрящет! — сказал Попеску и поднял вверх толстый указательный палец.

Иван Михайлович приободрился было, но потом развел руками.

— Да где же искать? Уж сколько искали! Специалистов из района вызывали.

— Помнится мне, — задумчиво сказал Попеску, — лет 40 назад, когда нашел я источник у подножия читацуи — городища, по-вашему, — и источник этот оформил, первое время в бассейне сильный отстой был — частицы голубой водоносной глины. Она бывает там, где издавна много воды.

— Водоносный слой? — спросил Иван Михайлович. — Как же это может быть? Ведь за источником крутой склон?

— Да и мне было удивительно, — сказал Попеску, — искал я тогда и на городище и выше его, да ничего не нашел.

— А вы ничего не обнаружили на городище? — спросил меня Иван Михайлович.

— Нет. Во впадине в нижней части городища была вода в XIV-XVII веках, да только, видимо, стоячая — из весенних вод. А потом, когда впадина заполнилась илом, этой воде негде было собираться. Ведь на городище с XII века никто не жил, некому было и чистить впадину.

— Ну, ладно, — вздохнул Иван Михайлович, — подумайте, может, чего и надумаете. А теперь, — улыбаясь, продолжал он, — хочу вас повеселить, Георгий Борисович. Изрядные шутники, видно, работают в вашей экспедиции.

И он протянул мне свежую газету. С листа на меня глядела улыбающаяся физиономия Турчанинова, за ним раскоп. Очерк занимал почти целый подвал. Можно было подумать, что это описывается не работа экспедиции, а опереточный спектакль. Я, например, был изображен в каком-то развевающемся на ветру голубом плаще. В довершение всего в очерке было рассказано, как во время пожара в колхозной овчарне архитектор экспедиции тов. Барабанов вынес на своих плечах около 60 колхозных баранов. Это было самой бессовестной ложью, которую мне приходилось когда-либо читать.

— Да вы не расстраивайтесь, — сказал, улыбаясь, Иван Михайлович, — если бы вызнали, что иногда про нас пишут...

По дороге в лагерь я проклинал собственное легкомыслие. Видел же я, как Турчанинов морочит голову этому доверчивому корреспонденту. Тот еще восхищался турчаниновским простодушием и наивностью. А бараны — это, конечно, страшная месть за первый трудовой подвиг, который Барабанов заставил совершить Турчанинова в день знакомства. "Надо будет немедленно выгнать его из экспедиции", — размышлял я.

Когда я вернулся в лагерь, все грелись вокруг костра: надвигалась осень. Глубокий и сдержанный голос Турчанинова звучал в темноте: "Река раскинулась. Течет, грустит лениво и моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва в степи грустят стога..."

Я поневоле заслушался.

Когда Турчанинов кончил, Зина тихо спросила:

— Что это, Гриша?

— Блок, — коротко ответил Турчанинов.

— Блок...

Турчанинов ласково продолжал:

— Ты в своем Пучеже только один блок и знаешь: механизм в форме колеса с желобком по окружности, а был еще, между прочим, и другой Блок — Александр. Как и я, он родился в семье профессора и сначала учился на юридическом факультете. Правда, в дальнейшем наши пути несколько разошлись. Он стал великим русским поэтом, а я копаю землю под твоим очаровательным руководством.

Обаяние поэзии кончилось. "Нет, — подумал я мстительно, — тебя надо не просто выгнать из экспедиции, а сначала посмеяться над тобой хорошенько".

— У-у-у-ж-и-и-ин! — раздался неожиданный вопль Митриевны. Вениамин Иезекильевич подскочил на своем брезентовом стуле, чуть не угодив ногами в костер. Все невольно засмеялись.

— Что вы так испугались, Вениамин Иезекильевич, это кричала Митриевна, а не снежный человек, — сказал Барабанов и искоса поглядел на Турчанинова.

— Видите ли, мой друг, между снежным человеком и Митриевной ведь все же существенная разница: снежный человек — выдумка досужих фантазеров, а наша Митриевна — воплощенная реальность.

— Почему же снежный человек — выдумка? — вступил в разговор Турчанинов. — Это тоже реальность.

— А вы откуда знаете? — быстро спросил я.

— Да я сам член Всесоюзной комиссии по снежному человеку, — запальчиво ответил Турчанинов и тут же прикусил язык, но было уже поздно.

"Наконец-то, — с торжеством подумал я, — прекрасный повод, да и тонус у отряда поднимется", — и, взяв Турчанинова под руку, повел его к столу.

— Вы знаете, — сказал я, подражая ласковым интонациям Турчанинова в разговоре с Зиной, — что у нас принято каждую субботу перед вечерним костром читать лекции. А вы пока что ни о чем не рассказывали. Снежный человек — какая захватывающая тема! А ведь вы член Международного бюро...

— Всесоюзной комиссии, — жалким голосом поправил Турчанинов, — я не буду читать этой лекции.

— Почему же не будете? Будете. Через три дня суббота. Не теряйте времени — готовьтесь.

— Не буду я читать в такой аудитории да еще в присутствии Вениамина Иезекильевича! — нервно воскликнул Турчанинов.

— Вы знаете, что такое дисциплина в экспедиции? — строго спросил я. — Либо вы будете читать лекцию, либо уедете.

Турчанинов сел за стол и за время ужина не произнес ни одного слова. Зина, которая была дежурной, несколько раз предлагала ему добавку, но он даже не отвечал.

Перед сном я пригласил к себе в палатку Барабанова и молча протянул ему газету со статьей вдохновленного Турчаниновым корреспондента.

Читая, Барабанов все больше и больше мрачнел, а когда дошел до описания пожара в овчарне, то даже при свете "летучей мыши" было видно, как у нею побагровела шея и заходили желваки на скулах.

— Вот что, Саня, — сказал я ему, — я знаю твои босяцкие привычки. Но у нас экспедиция Академии наук, никакой физической расправы я не допущу. А вот в субботу Турчанинов будет читать лекцию о снежном человеке. Подумай, как лучше подготовить это культурное мероприятие.

Турчанинов все свободное время трудился не покладая рук. В субботу, сразу же после работы, на деревьях появились многочисленные плакаты и рисунки со смешными изображениями снежного человека. У него были все характерные признаки, описанные "очевидцами": оттопыренные большие пальцы ног и мохнатая спина. Лозунг гласил: "У каждого из нас должен быть свой снежный человек!".

После ужина все расселись около костра, и Турчанинов начал читать свою лекцию. Нужно отдать ему должное — он проявил изрядное хитроумие. Лекция была построена как некий симбиоз поэзии и иронии. Неважно, дескать, есть ли снежный человек или нет его, важно, что у людей есть мечта о чем-то необычном, удивительном.

Я уже начал было беспокоиться, но потом сообразил, что ему придется сказать и что-то позитивное. Иначе чем оправдать высокую комиссию, членом которой он состоит. Турчанинов хотел было кончить на милой шутке, но Георге тут же спросил его, есть ли хоть какие-нибудь доказательства существования снежного человека.

Турчанинов затравленно оглядел аудиторию, махнул рукой и пустился во все тяжкие. Посыпались свидетельства "очевидцев": знатного чабана-орденоносца, которого снежный человек треснул дубинкой по голове, когда он расположился в горах поужинать; секретаря райкома, которому снежный человек перебежал дорогу, когда тот возвращался на "газике" домой; каких-то иностранных ученых с очень звучными, но незнакомыми фамилиями. Я жалел, что был вынужден сохранять нейтралитет, но знал, что Турчанинов находится в руках товарищей по отряду и что это опытные и надежные руки. Выступили почти все. Георге и Гармаш разбили всю логику докладчика. Неожиданно взявшая слово Митриевна, стараясь сдержать раскаты своего могучего голоса, произнесла что-то жалостливое, от чего положение Турчанинова еще ухудшилось. Но все было бы ничего, если бы не Вениамин Иезекильевич. Сохраняя обычную вежливость и корректность, он, даже не отрицая теоретически возможность существования снежного человека, ясно показал весь дилетантизм доклада, всю смехотворность приведенных примеров...

Когда Вениамин Иезекильевич закончил, слово попросил упорно молчавший до этого Барабанов:

— Это все тоскливые рассуждения. Возражаю. У меня есть реальные и наглядные доказательства существования снежного человека.

Аудитория заволновалась. И тут на самодельном экране показалась надпись: "Приключения снежного человека в ПДЭ" — то есть в нашей Прутско-Днестровской экспедиции. Затем появился сам снежный человек. Он имел оттопыренные в стороны большие пальцы ног, волосатую спину и руки, спускавшиеся ниже колен, и в то же время это был, несомненно, Турчанинов. По мере того, как разматывался рулон, показывалась безжалостно осмеянная история пребывания Турчанинова в ПДЭ. Тут был и первый его "трудовой подвиг" и другие еще неизвестные мне страницы его биографии. Не успел замолкнуть общий смех, как Турчанинов молча и яростно прыгнул на Барабанова. Они покатились по земле. Но потом Барабанов, видно, пришел в себя: он встал и, зажав Турчанинова в огромных ручищах, легко поднял его над головой. Я ужаснулся, думая, что он сейчас швырнет Турчанинова в огонь, и в то же время я чувствовал в этой сцене что-то эпическое. Зажатый в тиски, Турчанинов тщетно извивался, стараясь вырваться. Но тут Барабанов опустил Турчанинова на землю, демонстративно сдул у него с плеча невидимую пылинку, махнул рукой и, насвистывая, пошел к себе в палатку.

Огромные раскопы вала и рва были закончены. Завершены были и исследования гетского и славянского могильников. Оставался один только Зинин раскоп, непонятный и вместе с тем не слишком интересный. Зина нервничала. Она чувствовала себя виноватой в задержке всего отряда, хотя это и было несправедливо.

Все устали. Становилось все холоднее, все труднее работать. Резкие колебания температуры на протяжении суток особенно тяжело переносил Вениамин Иезекильевич. Но он отклонил мое предложение уехать на базу и вместе с нами переносил все трудности работы и быта. А их хватало. Если вечер выдавался теплый, — это предвещало ночью дождь, значит, на другой день придется ждать, пока высохнут раскопы, а в следующую ночь даже в спальном мешке от сырости будет ломить все кости. Если сутки выдавились ясные, то утром на палатках лежал иней. Работать начинали в ватниках. Зажигали маленькие костры возле раскопов. И все равно пальцы коченели. Трудно было даже делать записи в полевой дневник. У чертежников застывала тушь. Постепенно теплело, и к полудню работали даже без рубашек. А потом снова начинало холодать, и к вечеру все опять надевали ватники. Все это было бы еще нестрашно, если бы не надвигался период многодневных проливных дождей, когда хочешь, не хочешь, а полевые работы заканчиваются. Все понимали, что это время близко. Неужели опять тайна Корчедара не будет до конца раскрыта и придется в будущем году снова начинать раскопки? А потом, ведь это первый в жизни раскоп Зины. От результатов этой работы, может быть, зависит все ее будущее. Конечно, раскоп с интересными находками — самое лучшее, на худой конец, пусть даже пустой, но законченный. А сейчас... И почти пустой и незаконченный... Хуже не придумаешь... Выходя ночью покурить, часто видел я слабый оранжевый круг на брезентовом пологе Зининой палатки. Я понимал, что она мучается, думает, но посоветовать мог ей только одно: продолжать работать, искать, — а это она и сама знала.

Однажды вечером внезапно откинулся полог палатки и показалось круглое лицо Митриевны. Вениамин Иезекильевич быстро юркнул в спальный мешок, накрывшись с головой. Митриевна, видимо, от стремления идти бесшумно очень устала, вперевалку она подошла к раскладушке Вениамина Иезекильевича и села прямо на его ноги. Он не подал никаких признаков жизни. Я пододвинул ей стул.

— Здесь вам будет удобнее. Что так поздно, Митриевна? Что случилось?

Отдышавшись, Митриевна прохрипела паровозным шепотом:

— Зинка-то извелась вся...

— Сам вижу, что же тут поделаешь...

— А вот праздник устроить. Именины. Осемнадцатого аккурат ей девятнадцать будет лет.

— Что ж, идея хорошая... А вы как думаете, Вениамин Иезекильевич?

Из мешка послышался слабый голос:

— Весьма целесообразное и тонкое предложение.

В это время в палатку влез голый по пояс Барабанов и сел прямо на пол.

— Молодец, Митриевна, — сказал он.

— А как же ты услышал? — спросил я.

— Такой шепот, наверное, и на городище слышно... Хорошо хоть Зинина палатка на отшибе.

Тут полог палатки снова приоткрылся. Появились заспанный Георге, Турчанинов в своих неизменных джинсах и рыжие лохмы Гармаша.

— Вот что, — сказал я, — все, по-моему, уже ясно. Давайте только распределим обязанности. Ты, Саня, должен взять на себя оформление: плакаты, приветствия, праздничный приказ.

— Ладно, нацарапаю, — как всегда, буркнул Барабанов.

— Ты, Семен Абрамович, обеспечишь продукты и вечернюю иллюминацию — повесишь третью фару на дерево.

Гармаш кивнул головой.

— У меня еще четыре фальшфейера разноцветных осталось, и залп из ружей дадим — салют, как в городе-герое.

— Вы, Митриевна, обеспечиваете стол...

— Банкет, как в лучших домах Филадельфии, — добавил Турчанинов.

— А вы, — подхватил я, обращаясь к Турчанинову, — как испытанный лектор, прочтете короткую лекцию о жизненном и творческом пути Зины. Название сами придумаете.

— Хорошо, — отозвался Турчанинов, — кроме того, я организую музей подарков Зине Малышевой от трудящихся. И буду его директором и экскурсоводом.

— А я, — сказал Георге, — буду заведовать музыкальной частью.

И все же, сколько бы мы ни изощрялись в выдумках, жизнь приготовила Зине куда более ценный и неожиданный подарок.

В тот день утро выдалось ясное и теплое. Мы с Вениамином Иезекильевичем работали в лагере, когда вдруг со стороны городища послышался сильный шум и крики. Потом на гребне вала показалась Зина. Она бежала к лагерю, раскинув руки, и вот уже стало видно ее торжествующее, радостное лицо. Руки ее как бы прорывали тень от листьев, впуская в лагерь все новые потоки солнечных лучей.

— Вода, — кричала она, — вода!

Мы с Вениамином Иезекильевичем пошли ей навстречу.

— Какая вода, Зина? —-спросил я.

— Живая, — задыхаясь от быстрого бега, ответила Зина, — настоящая живая вода.

Когда мы трое поднялись на вал, я увидел на дне раскопа, под полностью снятой коркой из глины и дерева, огромный двойной сруб из темных дубовых бревен. Внутри сруба, постепенно заполняя его, клокотала и пенилась ярко-голубая вода.

— Колодец, — закричал Георге, увидев меня, — да не простой, какой-то огромный, двухкамерный!

Внезапно из глубины колодца вынырнул по пояс какой-то мощный человек, вдохнул воздух и снова ушел под воду.

— Кто это? — спросил я с изумлением.

— Да это же Саня Барабанов! Он без очков, вот вы и не узнали. Он венцы считает, пока совсем не залило.

— А ведь заливает все быстрее, — жалобно воскликнула Зина, — что же делать?!

— Едем в колхоз за подмогой, — сказал я и оглянулся, ища глазами Гармаша. Его не было, зато внизу, у подножия вала, стояла заведенная машина.

Ивана Михайловича я застал в правлении.

— Одолжите самую мощную моторную помпу, какая у вас есть, и трактор, — попросил я.

— А что такое? — осведомился Иван Михайлович.

— Вода. Вода на городище. Та самая, которую вы искали, и много.

Через полчаса мощный ЧТЗ, лязгая гусеницами, пошел на штурм вала, волоча за собой помпу. Но не тут-то было! Наши предки строили этот вал с запасом прочности в 800 лет и с запасом мощности в 200 лошадиных сил. Трактор порычал, порыскал из стороны в сторону и заглох. А вода все прибывала и прибывала. Она уже вышла за пределы сруба и затопляла раскоп.

— Вкопаем столб на валу, зацепим тросом помпу, трос за столб, а другой конец к трактору и втянем помпу, — предложил Георге.

— Иди ты со своими выдумками! — зло отозвался Гармаш. — А ну, возьмем, ребята.

Он ухватился за один из поручней помпы и, напружинившись так, что все веснушки на лице и плечах стали объемными, сдвинул помпу с места. За второй поручень взялся Турчанинов, сзади навалился мокрый Барабанов, а затем и все население лагеря и рабочие. Помпа медленно пошла вверх по валу, а потом вниз по склону и остановилась, прочно закрепленная камнями, у края раскопа. Впускной шланг опустили в раскоп, выпускной перекинули через вал, чихнул мотор несколько раз и заработал. Голубая вода сильной струей потекла через дорогу вниз к ручью. Прошло несколько минут, послышалось фырканье председательского "газика", и Иван Михайлович присоединился к нам.

— Вот это да! Если поперек лощины поставить дамбу, тут такое озеро натечет! Выручили вы меня, товарищи археологи. А где же эта вода раньше была?

— Подождите, дайте раскопать до конца. Ну, а пока что можно сказать? Здесь был большой водоразборный бассейн. Чтобы он не переполнялся, излишек воды сбрасывался сквозь отверстие у подошвы вала в ров. Это создавало дополнительные трудности при штурме городища врагами. Потом, когда люди покидали городище, тут был пожар. Упавшие обугленные бревна, обожженная огнем глина образовали поверх бассейна плотную пробку. Вода нашла много мелких выходов — один из них, должно быть, "Извоарэ Попеску", а другой под землей впадает в ручей на дне лощины...

Помпа не справлялась: едва-едва откачивала она воду, как та набиралась снова и снова. И все же раскопки можно было продолжать. Мы нашли в колодце посуду, наконечники копий, стрел, а главное, части сложного водоподъемного механизма из твердого, как камень, мореного дуба: огромные подшипники, вал, храповик, слеги. Это было удивительной удачей. Вот в Новгороде, там во влажной, заболоченной почве дерево сохраняется веками, в Молдавии же, если оно не обуглено, то истлевает в течение нескольких лет, а здесь, внутри водоема, оно сохранилось 10 столетий. Подобные древнерусские сооружения X-XI веков еще не попадались во время раскопок.

На другое утро бассейн снова был полон водой. Она была все такой же голубой от взвешенных частиц водоносной глины. Как назло, что-то заело в помпе. Пока Гармаш и Георге чинили ее, нетерпеливый Барабанов, а вслед за ним и Турчанинов снова стали нырять в ледяную воду, пытаясь достать что-нибудь со дна. Турчанинов вынырнул, вылез из бассейна и с торжеством показал, раскрыв кулак, потемневший серебряный перстень с резной византийской монограммой.

— Вот, — сказал он Георге, — видал! Это тебе не "воздушный донжон".

— А я тебе говорю, что ты просто осел! — взъерепенился Георге. — Вот теперь мы не сможем определить, где точно находился перстень "in siti"!

Зина, отложив планшет, подбежала к дрожащему от холода Турчанинову и взяла у него перстень.

— Я заметила квадрат, в котором он нырял, а уровень залегания не изменился со вчерашнего вечера. — А потом, обернувшись к Георге, насмешливо добавила: — Читала я, что у древних славян и германцев был институт лаяния, когда можно было поносить должника или оскорбителя самыми последними словами. Вот если бы ты тогда жил, ты был бы обязательно директором этого института.

— Так это же институт в другом смысле, — пытался отпарировать Георге.

— Спасибо за разъяснение, — снисходительно улыбнулась Зина и стала составлять паспорт на перстень.

— Только что был красивый серебряный перстень, — грустно вздохнул Турчанинов, — а теперь индивидуальная находка номер такой-то...

— Интересно все-таки, как же сюда попал византийский перстень? — задумчиво сказал Георге.

В это время затрещала налаженная Гармашем помпа.

Следующие дни были посвящены раскопкам водоразборного бассейна, классификации и изучению найденной в нем керамики и других вещей. Сруб был врыт в материковую почву без каких-либо следов человеческой деятельности. И вдруг, расчищая площадь раскопа, примыкающую к валу, мы открыли под насыпью каменную вымостку. Что это? Может быть, каменная подушка для придания жесткости всей конструкции? Нет. Ее протяженность слишком мала, она ограничена несколькими метрами. Для того, чтобы это выяснить, пришлось вскрыть большой участок насыпи. Трудоемкая и неблагодарная работа. Она требовала второго дыхания терпения. И оно пришло, это второе дыхание. Все ждали, что еще приготовил Корчедар.

В это время меня вызвали в другой отряд экспедиции, а когда я вернулся, раскопки подходили к концу. Под вымосткой оказался забитый камнями и глиной дубовый сруб еще одного большого колодца. Внутри него нашли целый скелет косули и славянскую керамику. На первый-взгляд все это казалось абсурдом: зачем нужно было рыть колодец, чтобы потом засыпать его, забутовывать, над ним возводить насыпь вала, а после этого делать рядом новое водоразборное сооружение? Однако анализ и сопоставление керамики из общих колодцев и учет результатов раскопок прежних лет позволили разгадать и эту последнюю загадку. Славяне поселились на этом месте еще в VI веке, а цитадель городища была сооружена лишь на рубеже IX-X веков. В первый период существования поселения и использовался этот засыпанный потом колодец. Строителям городища выгодно было его засыпать, так как он находился на самой стрелке мыса. А после сооружения вала был сделан новый, более совершенный колодец — целый водоразборный бассейн.

Раскопки закончились, наступило время; упаковки и заколачивания ящиков. Накануне дня рождения Зины все было готово к отъезду. Мы сидели у костра и слушали молдавские песни, которые пел Георге вместе с рабочими.

— Зина, — сказал я ей тихо, — завтра по случаю твоего дня рождения все в лагере будет делаться по твоему, распоряжению. До вечера ты хозяйка. Идет?

Зина улыбнулась, кивнула и скрывая смущение, пошла за хворостом для костра. В это время ко мне подсел Турчанинов.

— Можно задать один вопрос?

— Вы ведь не в армии, Турчанинов, и отлично это знаете. Чего же вы притворяетесь?

— Так вот, — как-то напряженно заговорил он, — я ведь точно знаю: вы хотели выгнать меня из экспедиции. Почему вы этого не сделали?

— Как вам сказать?.. Поверхностному наблюдателю люди, работающие в экспедиции, настоящие экспедиционщики могут показаться односторонними, даже примитивными. Это, конечно, не так. Непрерывное, круглосуточное общение и на раскопках, и в лагере, добровольно принятая необходимость подчинить все свои действия интересам экспедиции, если понимать их в широком смысле, — все это требует предельной простоты и точности отношений. Во всяком случае, их внешних проявлений, какими бы путями человек ни приходил к этой простоте и точности. Тот, кто этого не поймет и этому не следует, должен уйти из экспедиции сам или с посторонней помощью. Вы в конце концов это поняли, потому и остались. Хотя, конечно, за ваши хулиганские штучки, например, за выходку с корреспондентом, вам надо было бы намылить шею!

— Спасибо, — медленно ответил Турчанинов, — спасибо! А теперь хочу вам кое-что сказать. Я ведь чувствовал, что все относятся ко мне по-особому. Не плохо, но по-особому. И от этого я несколько раз порывался уехать. Знаете, что меня удерживало? Материальность, очевидность открытия нового, сопутствующая вашей работе. А потом, помните стихотворение "Прапамять"? О том, как в кружении жизни проносится отражение потерянного навсегда. Кончается стихотворение такой строфой: "Когда же наконец, восставши ото сна, я буду снова я — простой индеец, задремавший в священный вечер у ручья?"

— Знаю это стихотворение.

— Так вот, — продолжал он, — о людях, которые до старости, до тех пор, пока хватит сил, месяцами живут в лесу в палатках, сидят у костров, пристально всматриваясь и вслушиваясь в природу, многие судили бы как не о совсем нормальных субъектах с сильно затянувшимся инфантилизмом. А для вас и для некоторых других специальностей это входит в круг профессиональных обязанностей.

— Думаю, что есть и еще одна причина...

— Вы это серьезно говорите? — спросил Турчанинов.

— Степень серьезности соответствует мере нашего взаимопонимания...

На другой день Зина поднялась с рассветом, но, как ни рано она проснулась, мы встали еще раньше. Когда она вышла из палатки, весь лагерь был уже украшен. На большом столе с надписью "Музей подарков" стояли первые экспонаты. Между деревьями висели бумажные ленты с шутливыми приветствиями и поздравлениями. Над обеденным столом был прибит фанерный щит с огромным — метр на метр — фотопортретом Зины. Перед завтраком Георге прочел праздничный приказ, а потом, когда все вдоволь напоздравлялись, дежурный Саня Барабанов осведомился:

— Зина, вечером будут серенады, вручения подарков и вся программа, а что теперь делать? Ты хозяйка...

— Пойдемте на городище, — сказала Зина.

Вот уже несколько дней как не работала помпа, Зинин раскоп был залит голубоватой водой. Она сквозь траншею, пробитую в толще вала, стекала вниз, ко дну лощины. С городища видно было, как вдалеке возятся колхозные строители, перекрывая дамбой ручей. Мы спустились к самому раскопу. Вот она, живая вода, столетиями скрытая от людей, обреченная течь где-то под землей! Теперь она снова вырвалась на дневную поверхность, она играет и бежит, отражая солнце и небо, и это мы помогли ей.

А потом Зина неожиданно поднялась на гребень вала и стала читать:

Все это было, было, было:

И эта сталь, и этот свет,

И эти взрывы снежной пыли,

И этот иней на песке.

И эти сани, нет, — кибитка,

И этот волчий след в леске,

И даже, даже эта пытка —

Гадать, чем встретят вдалеке,

И эта радость огневая,

Что все ж растет сама собой...

И лишь фамилия другая

Была тогда и век другой...

Она прочла все стихотворение, и ее звонкий голос, подхваченный порывами ветра, был слышен далеко вокруг. Турчанинов не сразу и каким-то осипшим голосом спросил:

— Откуда ты знаешь эти стихи?

— Да у нас тут прошлый год работал один землекоп, вот он и написал.

— Врешь ты все, — нахмурившись, отрезал Турчанинов, — я знаю эти стихи. Их написал один московский поэт. — И он назвал фамилию.

— Ну, значит, он и работал у нас землекопом, — отпарировала Зина, — не веришь, спроси у кого хочешь из отряда, или у него самого, когда будешь в Москве [1].

Темнело рано, и уже вскоре после обеда по распоряжению Зины мы собрались возле костра. Когда огонь разгорелся и видимый мир сдвинулся, ограниченный отсветами пламени, Зина сказала:

— Скоро мы вернемся, будем анализировать материалы, изучать, сравнивать, писать отчеты... Давайте сегодня пофантазируем... Давайте по очереди придумывать, что было, когда на древнем поселении кипела жизнь, как попал сюда византийский перстень, — словом, обо всем... Вы не против, Георгий Борисович? — обратилась она ко мне.

— Совсем не против. Ведь если факты — это воздух науки, то воображение — ее живая вода. Без воображения факты оставались бы мертвой и неосмысленной грудой информации.

— Ну что ж, — сказала Зина, — вот вам и начинать.

— Это было в середине X века, — неуверенно проговорил я. — Столица Византийской империи Константинополь, глубокая ночь. Тёмные окна императорского дворца. Только в одном из них горит свет. Третий император македонской династии, мыслитель и историк Константин Багрянородный, принимает вызванного среди ночи во дворец молодого аристократа Стилиона.

Император задумчиво говорит:

— Никогда еще со времен самого Юстиниана Великого так не восхваляли империю и императора художники, поэты, музыканты и риторы. Но я не обманываюсь. Подобно тому, как кузнечики в поле стрекочут особенно яростно перед бурей, так хор льстецов поет особенно громко перед катастрофой. Да. Это именно так, — твердо проговорил он. — Империя процветает, но неодолимо зреют внешние и внутренние силы, ведущие ее к гибели.

Стилион слушал молча, не двигаясь. Этот тридцатилетний патриций принадлежал к старинному знатному роду, насчитывающему с десяток поколений. Среди его предков были послы, генералы, главы провинций, магистры и другие высшие чиновники империи. Среди них был даже один "логофет дрома" — чиновник, ведавший государственной почтой и приемом послов. Сам Стилион в свои тридцать лет успел уже, состоя в свите посла, побывать в Персии; он воевал в Египте, Сицилии и Болгарии. Став "протокарабом" — капитаном корабля, — принимал участие в нападении на гнездо арабских корсаров — остров Крит.

Образованный и циничный, изнеженный и мужественный, он одинаково равнодушно мог спать и на камнях, и на бархатном ложе, с насмешливым безразличием принимал как победу, так и поражение.

Поэтому он не дал себе труда поволноваться, когда, разбуженный посреди ночи самим начальником императорской гвардии, он был тайно приведен во дворец и выслушивал здесь то, чего не должен слышать никто. Между тем Константин продолжал:

— Империя окружена могущественными врагами. Еще Юстиниан Великий говорил, что для победы над врагом надо его знать. Мы же знаем о многих из варваров только то, что они хотят. Послы, которых я направляю в разные страны, вместо того чтобы находить и подкупать соглядатаев, сами оказываются подкупленными. Ты знаешь об этом.

— Государь! Вы говорите со мной так откровенно, как говорят либо с очень близкими друзьями, либо с осужденными на казнь.

— Как знать, — с легкой, печальной полуулыбкой ответил император, — может быть, тебе предстоит именно этот выбор.

Стилион, хотя ничем не выдал себя, внутренне содрогнулся. Он хорошо знал эту печальную полуулыбку, с которой император, не задумываясь, отправлял на гибель тысячи людей, как это было во время памятной экспедиции на Крит в прошлом году.

— Что ты знаешь о pyccaх? — внезапно спросил император.

— Почти ничего, — пожал плечами Стилион. — В прошлом году шестьсот руссов, служивших в твоей армии, высадились вместе с нами на Крите. Сражались они храбро и почти все погибли.

— Так вот слушай. Мне было всего два года, когда русский архонт Олег едва не взял Константинополь и прибил свой щит на Золотых воротах, а еще через четыре года нам пришлось заключить унизительный договор с Русью. Девять лет назад, когда мы разорвали этот договор, новый русский архонт, Игорь, на множестве кораблей подошел к Босфору. Мы сожгли эти корабли греческим огнем, но варвары перебрались насушу и провели в империи еще два месяца, грабя Вифинию.

— Об этом я кое-что знаю, — процедил Стилион. — Тогда был убит мой отец.

— Через три года, — словно не слыша слов Стилиона, продолжал император, — Игорь направился в новый поход, и только ценой дорогого откупа и нового договора удалось остановить его войска в низовьях Дуная. Теперь на Руси правит архонтесса Ольга. Она благосклонно внимает канонам нашей святой веры, но я не думаю, чтобы это могло помешать новому вторжению. Руссы — опасный противник. Они мужественны и храбры. Особенно опасны руссы тем, что о них мы мало что знаем.

Ты будешь моим послом в стране руссов, но послом тайным. Ты будешь жить одной жизнью с ними и изучишь все: их военную мощь, их религию, их экономику. Ты узнаешь, как они строят и любят, воюют и ненавидят. Возвращайся через год. Если ты будешь ранен, болен или попадешь в плен, пришли мне донесение и запечатай его вот этим перстнем.

Император снял с пальца тяжелый серебряный перстень с печаткой.

— Готов ли ты? Запомни! У нас нет сил для победы в открытом бою. Зло, преступление, смерть во имя процветания и могущества империи есть благо.

Оставаясь все так же равнодушно-бесстрастным, Стилион сказал:

— Я готов.

Через несколько месяцев после этого разговора в погожий летний вечер на утлой лодке пересёк один из рукавов Дуная высокий человек в темном плаще, заколотом у плеча круглой железной фибулой. Из-под плаща его виднелся кожаный передник и висевшие на широком поясе клещи, молоток, напильник, волочило. Обутый в сыромятные постолы, он шел неспешной, развалистой походкой простолюдина. Так вступил византийский патриций Стилион на берег дунайской старицы, где возвышались каменные стены крепости ромеев, где вспомогательные войска состояли из воинов-печенегов, а оружие для византийского гарнизона ковали болгарские кузнецы.

"Дамиан, кузнец из Фессалоник" — так назвал он себя старосте общины болгарских оружейников и в тот же день приступил к работе, получив в помощники русского пленного Горислава.

Следующие две недели кузнец и его помощник работали с утра до вечера до полного изнеможения, перебрасываясь лишь короткими фразами, необходимыми для дела. Но все же Дамиан узнал, что Горислав происходит из русского города Корчедара, неподалеку от Днестра (Тираса). Вместе с другими своими соплеменниками-тиверцами в составе большого русского войска под командованием самого киевского князя Игоря Горислав принимал участие в походе на Константинополь. Здесь, в низовьях Дуная, во время стычки небольшого передового отряда с византийцами он был тяжело ранен и попал в плен. Когда князь, получив откуп от Византии золотом, драгоценными камнями и заключив выгодный договор, повернул восвояси, о Гориславе, да и не только о нем, наверное, просто забыли.

Дамиан тоже рассказал, как вырос он в болгарской общине славного ромейского города Фессалоники. Как во время нападения арабских пиратов была убита его мать, отец увезен в рабство на Крит. Он поделился с Гориславом и своей мечтой заработать деньги на выкуп отца, а потом...

— Я пойду с тобой, — сказал Горислав, — одному трудно. А на Данастре, в земле руссов, моя родина. Я еще пригожусь тебе там.

И настал день, когда все было готово к побегу. Кандалы Горислава надпилены так, что еле-еле держались, запасены продукты, два крепких лука и стрелы, откованы засапожные ножи. Горислав взял несколько высоких камышинок, вытащил из них сердцевину, а возле султанчиков сделал по небольшому надрезу, чтобы в случае надобности дышать, спрятавшись под водой. Дождавшись вечера, когда частый здесь густой туман плотно закрыл все вокруг, Дамиан и Горислав переплыли на левый берег Дуная и, спрятав лодку в камышах, отправились дальше пешком. Они благополучно миновали раскинувшиеся на десятки километров плавни, где болота чередовались с заросшими осокой старицами, и трясины с открытой черной водой, и вышли наконец в степь. По степи пришлось пробираться ночами, далеко обходя дымный пламень костров у печенежских юрт. Впрочем, путникам все же удалось пополнить запасы продовольствия в одной из болгарских деревень, жавшихся к берегам больших озер с густыми зарослями ив. Степь сменилась постепенно лиственным лесом. Он обступил путников со всех сторон. Плотные кроны дубов и буков надежно скрывали не только от палящих солнечных лучей, но и от вражеского глаза. В зыбкой лесной тишине слышалось только пение птиц да журчание родников. Горислав уверенно вел Дамиана сквозь чащу.

Неожиданно рельеф опять изменился. Местность стала холмистой. Поднимаясь на вершины, путники видели внизу в просветах между деревьями изгибающиеся черно-зеленые волны леса, многочисленные разбросанные в долинах села. Когда же они спускались вниз, их поглощал золотистый сумрак.

— Это Русь, — сказал Горислав, жадно вдыхая острый свежий запах листвы и влажной плодородной почвы.

Здесь шли уже не таясь, и к утру шестого дня Горислав вывел Дамиана на вершину холма, где сразу оборвался лес. Внизу, на обоих склонах неширокой лощины, как на двух сложенных вместе гигантских ладонях, лежало большое поселение, целый город!

Оба путника, взволнованные, хотя и каждый по-своему, молча смотрели вниз. По дну лощины протекала речка. Сотни невысоких двускатных крыш, обложенных сверху дерном, то большими, то меньшими кругами — по 3-5 домов в каждом — были разбросаны по всему поселению. Возле многих домов возвышались легкие наземные здания — сараи или мастерские. То там, то здесь белым жарким пламенем полыхали печи, в которые рослые люди мехами накачивали воздух; взмахивали, блестя на солнце, молоты, слышался звон металла. На одном из уклонов лощины, там, где ее пересекали два небольших оврага, помещался детинец. Широкий, наполненный водой ров опоясывал его. Второе защитное кольцо составлял крутой высокий вал, поверх которого находились дубовые городни, а на них забороло. Внутри на плато виднелись расположенные по кругу жилища, блестела в большом прямоугольном бассейне вода. В детинце было два входа. Один внизу, где через речку и ров были переброшены деревянные мостки, которые вели к узким воротам. Над ними на четырех столбах возвышалась островерхая бревенчатая башня. С двух сторон от нее находились две мощные катапульты. Второй проход, еще более узкий, виднелся с противоположной, напольной стороны детинца.

Первым нарушил молчание Горислав. Положив руку на плечо Дамиана, он тихо сказал:

— Вот и Корчедар. Добро пожаловать, брат.

На этом я прервал свой рассказ и сказал, обращаясь к Георге:

— Путники добрались до Корчедара. Передаю их в твои надежные руки..

Георге, бросив сигарету в костер, подхватил:

— Горислав отвел Дамиана к одному из гнезд жилищ. Это было его родное гнездо, состоявшее из четырех домов. Они расположились подковой вон там, — показал Георге на опушку леса. — Ровно через тысячу лет, во время первого сезона раскопок на Корчедаре, там стояла моя палатка.

Обрадованные возвращением Горислава, его родичи приняли и Дамиана как своего. Оба путника поселились в доме Горислава. Дома были небольшие, площадь их не превышала 20-25 квадратных метров. Дамиану они показались примитивными, даже жалкими, особенно после каменных зданий Константинополя. Это впечатление еще усилилось, когда пришлось спускаться вниз, как в подвал, на глубину полутора метров. Полом была просто утрамбованная глина, стены обшиты толстыми рублеными досками. Мебелью служили деревянные столы, лежанки, покрытые льняными простынями и грубыми шерстяными одеялами. Сидели на фигурных вырезах в глине, оставленных нарочно во время копания ямы. Над ямой возвышалась двускатная кровля с каркасом из жердей, опирающихся на столбы, вкопанные прямо в пол жилища, и на наземные стены, сделанные из плетня, обмазанного глиной, и побеленные. В стенах, обращенных к центру круга, образованного жилищами, находилась входная дверь и маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем. Внутри дома почти четверть его занимала большая печь, сложенная из множества известняковых камней.

Утром они с Гориславом беспрепятственно вошли через ворота в детинец поговорить с посадником о работе для Дамиана. Их не остановили часовые.

— Чего ты удивляешься, — заметил Горислав, — это же не византийская крепость, окруженная со всех сторон врагами или наемниками. Здесь всюду свои: и на посаде, и в детинце. Нападут враги — все знают свое место в боевом строю: и те, кто будет оборонять детинец, и те, кто будет охранять ворота, пока люди спрячутся под защиту валов. Так что вход и должен быть свободен.

— Ну а если этим воспользуется враг? Зашлет своих лазутчиков?

— На две вражеских руки найдется двести рук, которые их схватят, — сказал Горислав.

В детинце их постигла неудача. Посадника не было. Он уехал с малой дружиной, состоящей из профессиональных воинов, на соколиную охоту.

— Стой, стой, — неожиданно прервала рассказ Георге Зина, — откуда же взялся посадник? Ведь мы раскопали все городище и не нашли никаких следов дворца посадника.

— Как это не нашли следов! Ты что, забыла серебряную шейную гривну, которую мы откопали? Это типичный знак власти. В летописи, например, сказано, что Великий князь киевский Владимир Мономах вручил шейную гривну посаднику Фоме Ратиборовичу, назначая его тысяцким во Владимир-Волынский. А дворец здесь вообще ни причем. Посадник жил в такой же полуземлянке, как и остальные воины на детинце. Только побольше. Там же и была найдена гривна. Кстати, ты сама участвовала в раскопках. Это жилище № 7. Не веришь? Подожди, пока вернется посадник и Горислав с Дамианом пойдут к нему, сходи с ними, проверь.

Зина, пристыженная, замолчала, а Георге победоносно продолжал:

— В ожидании посадника друзья зашли в мастерскую оружейника, приятеля Горислава, который набивал в это время на кожаную основу-зеркало сверкающий доспех из кованых железных пластин. В мастерской лежали готовые и ещё не доработанные кольчуги, десятки каленых наконечников стрел и копий, ножи и мечи с наварным стальным лезвием. Дамиан подивился богатству и высокому качеству оружия, совершенному инструменту и мастерству оружейника.

Великан-оружейник усмехнулся в рыжую бороду, вытянул из кучи боевой топор и, играя им, сказал:

— Кабы Русь не была искусна в выделке оружия, давно бы заполонили нас. Несть числа ворогам: и печенеги, и торки, и византийцы — кого только не отбивала матушка Русь!

Взяв у оружейника топор, Дамиан поневоле залюбовался им: узкий, длинный, с хищно изогнутым, полукруглым лезвием с одной стороны и вытянутым вперед бойком с другой.

— А что это? — с удивлением спросил Дамиан, увидев круглое сквозное отверстие возле лезвия.

— Лезвие такого топора, как и лезвие меча, должно обнажаться только в бою, — сказал оружейник. — Вот погляди. — И он ловко надел на лезвие своими толстыми пальцами маленький железный чехольчик, закрепив его сквозь отверстие точно подогнанным штырем.

— Да-а, — с каким-то особым выражением протянул Дамиан, — такой топор годится только для боя, но для боя он хорош...

Выйдя из мастерской оружейника, они побродили по центральной незастроенной площадке и подошли к круглой, вымощенной камнями, большой выемке, на дне которой находился двухкамерный водоразборный бассейн, полный голубоватой воды.

У колодца стояло несколько женщин в льняных, вышитых на рукавах платьях и черных, в красную и желтую клетку шерстяных паневах. На головах у них были расшитые разноцветным бисером кокошники, в волосы вплетены у висков по 3-4 круглых блестящих кольца, в ушах — серебряные серьги в виде грозди винограда.

— Вот, — с гордостью указал Горислав, — бляшка меньше человеческого глаза, а звездочка на ней сделана из 700 с лишним напаянных серебряных шариков. Видишь дом у колодца? Там наш златокузнец работает.

Они подошли к самому колодцу, и Дамиан увидел сложный водоподъемный механизм со стопорным колесом-храповиком, системой валов и деревянных подъемников, позволяющих подавать воду из бассейна прямо на площадку перед западиной.

— В обычное время, — пояснил Горислав, — вода держится на уровне верхних венцов бассейна, а излишек по трубе стекает прямо в ров. Когда же нападает враг, и в детинце скапливается много народу, и расход воды возрастает, тогда перекрывают трубу заслонкой и вода заполняет всю эту круглую, мощенную камнем выемку.

"Удивительно, — подумал Дамиан, — откуда эти варвары, не имеющие никаких традиций и опыта в гидротехнике, могли додуматься до такого сооружения?"

— Как это не имеющие никаких традиций и опыта? — прервал Георге Барабанов. — Они еще за двести лет до этого построили тут же рядом отличный колодец.

— А я тебе говорю, Дамиан не мог знать о его существовании: ведь он скрыт под насыпью вала.

— Ну и что же, что скрыт? Ведь мы-то его раскопали...

— Помалкивай, архитектор Барабанов. Нет у тебя чувства историзма, — строго сказал Георге и продолжал рассказ:

— В общем, пока они ждали возвращения дружины, Горислав объяснил Дамиану, что посадник княжеского рода из Киева, и поставил его великий князь Руси Игорь, когда проходил в этих местах шесть лет назад, возвращаясь из похода на Царьград. Тогда же была и установлена новая, единая для всех подать в пользу великого князя: по черной куне с дыма.

— Что же это за подать такая? — удивился Дамиан.

— С дыма, то есть с дома, в котором есть печь. С хозяйства, значит. А черная куна вот что такое: есть у нас деньги — большие слитки серебра — гривны, ходят как своя монета и восточная и византийская, а для небольших расчетов служат нам меховые деньги — шкурки. Так и называются они: "куны", или "куницы", "белки" и другие. Раз в год посылаем мы дань в Киев по счету дыма. Князь великий заповедал посаднику и дружине крепко стеречь этот край от незваных гостей. Ведь это ворота на Русь.

Горислав рассказал Дамиану и о том, что Корчедар — главный город над 20 другими городами и 70 селами и все они связаны между собой и общей обороной и общим хозяйством. Крестьяне снабжают города продуктами, получая взамен железные лемехи, серпы, косы и другие нужные в хозяйстве вещи и защиту при нападении врага.

Их разговор был прерван ржанием коней и стуком копыт по деревянным мосткам. На площадь во главе двух десятков дружинников въехал посадник. Воины спешились, передав коней слугам, которые отвели их в открытый загон, где сняли притороченную к седлам добычу: лисиц, зайцев, куниц.

Посадник прищурил серые глаза под седыми бровями и сказал, глядя на Дамиана:

— Здравствуй, пришелец. Откуда пожаловал?

— Князь, —ответил за Дамиана Горислав, — это болгарин. Кузнец. Вместе со мной бежал он из византийской неволи. Позволь ему побыть с нами.

— Что ж, — ответил князь, — кровь братская, да и ремесло нужное. Живи. Железо варить умеешь?

— Нет, — ответил Дамиан.

— Научи его, — бросил князь Гориславу и опять, обернувшись к Дамиану, спросил: — Ратному делу обучен?

Дамиан, опустив голову, снова сказал:

— Нет. Охотиться на птицу с луком иногда доводилось...

— Это не та охота, — прервал князь. — Должен научиться ты охотиться на матерого зверя, что о двух ногах, — я сам проверю, как тебя обучат.

Князь принял от сокольничего и посадил на толстую кожаную рукавицу своего любимого сокола с колпачком на глазах и направился к дому.

— Это что, к жилищу № 7? — ехидно спросил Турчанинов.

— Да, да, именно к жилишу № 7! — взорвался Георге. — Надоели вы мне! Прерываете все время. Вот сам теперь и рассказывай, — заявил он Турчанинову.

— Я же не археолог, не историк, где уж мне! — с притворной скромностью ответил Турчанинов.

— Да брось, пожалуйста, — сказал Георге, — после лекции о снежном человеке ты о чем хочешь можешь рассказывать.

— Ну хорошо, — согласился Турчанинов, — но имейте в виду: за историческую точность я не ручаюсь.

— Князь обернулся и направился к своему дому, — начал Турчанинов.

— Видно, славный воин, ваш князь, — сказал Дамиан.

— Да, — подтвердил Горислав, — на его счету много побед. Особенно отличился князь во время боев в Вифинии.

"Вот как, — недобро подумал Дамиан, глядя вслед уходящему посаднику, — значит, он отличился в Вифинии, где пал в боях с руссами мой отец".

Выполняя, наказ посадника, Горислав стал обучать Дамиана искусству варить железо. Для этого им даже не нужно было выходить со двора. Железную руду откуда-то с верховьев Днестра сплавляли на плотах, а потом на телегах доставляли в самый Корчедар. Груда такой темно-красной руды лежала и во дворе Горислава. Положив куски этой руды на круглую каменную площадку, Горислав и Дамиан разбивали ее молотами на мелкие куски, потом долго промывали и укладывали в большую круглую печь, где она томилась несколько дней. При промывке и в печи вымывались и выгорали легкие частицы. И без того богатая железом руда еще больше обогащалась. И вот эту-то обогащенную руду вперемежку со слоями древесного угля клали в небольшую, врытую в землю толстостенную печку — домницу. С боков в печку входило пять глиняных трубок-сопел, соединенных с мехами. После того как уголь поджигали, Дамиан и Горислав по очереди непрерывно подкачивали воздух в домницу. При огромной температуре, свыше 1300°, руда плавилась и железо стекало вниз, застывая губчатой лепешкой на дне печи, а наверху оставался раскаленный шлак.

— Вы явно делаете успехи, Григорий Адамович, — поощрительно сказал Вениамин Иезекильевич, — я даже от археологов не слышал столь ясного объяснения сыродутного процесса. Тематика ваших лекций может быть значительно расширена.

Турчанинов в ответ обвел нас всех горделивым, многообещающим взглядом и продолжал:

— Так вот, однажды, когда Горислав работал с мехами, а Дамиан сидел и ждал своей очереди, к ним неслышно подошла сестра Горислава Ольга и поставила на землю глиняный горшок, вспыхивающий на солнце золотыми искрами от примеси слюды и весь покрытый нарядным узором из волнистых и прямых линий. В горшке была просяная каша, а в миске творог и теплые еще пшеничные лепешки. Она села рядом с Дамианом и насмешливо спросила его:

— Ты, я вижу, охотней служишь Сворогу, чем Перуну...

— А кто это такие? — удивился Дамиан.

— Как кто? Видел, возле домницы стоит глиняный человечек? Это и есть Сворог — бог кузнецов и плавщиков железа. А тебе, говорят, князь велел ратному делу обучаться, служить громовержцу Перуну.

— Я христианин, — ответил Дамиан, — и вашим языческим богам не поклоняюсь.

— А у нас только князь да его дружина приняли христианскую веру, а по мне и старая хороша.

— Ладно, не будем спорить, — усмехнулся Дамиан, — а кто меня обучать станет?

— Да хотя бы я. Спроси вот у брата, как я из лука стреляю.

— Что же, давай. С такой учительницей я готов и за прялку сесть, — снова усмехнулся Дамиан.

Ольга вскочила, скрывая смущение, и сказала, не глядя на Дамиана:

— Не до прялки теперь. Слух идет, снова печенежская степь на Русь поднимается. Гляди, и к нам пожалуют. Каждая рука понадобится. Заболталась я тут с вами.

Ольга ушла своей легкой, неслышной походкой. А Дамиан после долгого глубокого раздумья сказал Гориславу:

— Ходят ли купцы корчедарские к ромейским городам на морском побережье?

— Отчего не ходить! Ходят, — ответил Горислав.

— Вот, — сказал Дамиан, вытаскивая кожаный мешочек, в котором звякали монеты. — Это то, что заработал я на ромейской службе. Знают ли ромейскую грамоту ваши купцы?

— Те, что ходят в их города, знают, — подтвердил Горислав.

— Так вот, я напишу, какой товар купить. Тут его четыре рода. Пусть купят да привезут.

— Уж не украшения ли для моей сестры надумал ты покупать?

— Нет, не украшения, — серьезно ответил Дамиан, — а составные части для зелья: нефть, смола, сера да селитра.

— Что это еще за зелье? — заинтересовалась Зина. — Приворотное, что ли?

— Это зелье по рецепту сирийца Калинника из Бальбека. Подожди, в свое время все подробности узнаешь.

Уже через полмесяца просьба Дамиана была выполнена, и он, получив привезенный купцом товар, долго возился со своим зельем. Кроме того, Дамиан сделал какой-то заказ гончару. Горислав был удивлен странными действиями друга, но ни о чем его не расспрашивал, выжидая, когда тот сам расскажет. А между тем Дамиан уже неплохо овладел навыками плавщика железа и решился наконец попросить Ольгу поучить его стрельбе из лука. Дамиан оказался на редкость неспособным учеником. С 15-20 метров никак не мог он попасть в ствол мощного бука.

Вдруг он услышал, как Ольга вскрикнула, и, проследив за ее взглядом, увидел, как ястреб преследует сизого голубя. Еще секунду — и ястреб, сложив крылья, камнем упадет на него сверху, схватит когтями. И вот ястреб начал падать, но почему-то он пролетел мимо голубя и тяжело ударился о землю. Подбежав, Ольга увидела глубоко застрявшую в груди хищника стрелу, пущенную из лука Дамиана.

— Сам Перун натягивал тетиву твоего лука, чтобы зло не торжествовало! — с удивлением сказала Ольга. — Я еще никогда не видела такого выстрела.

Дамиан пожал плечами:

— Сам не знаю, как это получилось.

Но только оба они не знали, не видели, что уже через несколько минут второй ястреб догнал над самым городом измученного голубя и убил его. Не знали они того, что голубь был почтовым и нес с дальней заставы на границе со степью письмо. "Бесчисла печенегов идет по Днестру вверх" — было написано в нем. И то, что письмо попало в ястребиное гнездо, а не в детинец Корчедара, стоило много человеческих жизней...

Помолчав, Ольга неожиданно спросила:

— Скажи, Дамиан, что ты думаешь о жизни?

Дамиан внимательно посмотрел на нее, усмехнулся и ответил медленно, тщательно выбирая слова:

— Я уже давно воздерживаюсь от суждений, чтобы обеспечить себе невозмутимость. Тот, кто имеет мнение, что хорошо и что плохо, неизменно стремится к тому, что ему кажется хорошим, и почти всегда ошибается. Нужно просто следовать существующим законам и обычаям, применяясь к потребностям жизни, не составляя и не высказывая ни о чем суждение. Ну, а во что ты веришь, Ольга?

— На это трудно ответить не только кому-нибудь, но и самой себе, — задумчиво ответила девушка, — трудно и, я не знаю, нужно ли, хотя эта вера есть и она живет во мне. Есть простые и ясные законы отношений людей со всем сущим и между собой. Я не знаю, даны ли они свыше или сложены самой жизнью. Знаю только, что они существуют давно, они вошли в каноны и твоей христианской веры и всякой веры, они пребудут и после нас во веки веков. Тот, кто следует, им, тот верит, тот не один на земле. Да тебе, наверно, смешна моя вера? — грустно спросила Ольга.

— Нет, совсем не смешна. А скажи, ведь ты молишься... Вот как ты молишься?

Ольга ответила так же серьезно, как спросил Дамиан:

— Оглянись вокруг. Ты видишь, солнечные лучи пробиваются между листьев, вершины деревьев покачиваются в бездонной голубизне неба, земля дышит, земля, теплая, живая, поет и разговаривает с тобой тысячами голосов. Ты слышишь, ты видишь?

И Дамиан, как будто впервые почувствовав то, чего еще никогда не чувствовал, тихо сказал:

— Да, я слышу, я вижу.

— А скажи, — так же серьезно продолжала Ольга, — нет ли в душе твоей чувства благодарности за все, что ты слышишь и видишь, за то, что ты сам часть этого бесконечного потока?

— Да, — медленно и как бы с трудом произнес Дамиан, — все мое существо полно этого чувства благодарности, и это — самое радостное и прекрасное чувство, которое я испытал в жизни.

— Вот это и есть единственная молитва, какая существует в мире. Другой нет, — спокойно и снова чуть грустно сказала Ольга. — Смотри, уже солнце садится, — прервала она неожиданно ход своих мыслей. — Пойдем домой. Пора. Дамиан помог Ольге встать и задержал ее руку в своей...

— Подожди, подожди, — прервал Турчанинова Георге, — так выходит, что этот Дамиан, он же Стилион, неравнодушен к Ольге?

— Я не знаю, как тебе удалось догадаться, но это так, — иронически улыбаясь, подтвердил Турчанинов, — попросту говоря, Дамиан влюбился по уши...

— Ну, это уж ты, Гриша, заврался, — вмешалась Зина. — С какой это стати византийский аристократ из Константинополя полюбит сестру простого ремесленника из Корчедара? . .

— Много ты понимаешь! — сказал Турчанинов и продолжал:

— На другое утро князь с дружиной выехали в окрестные села собирать дань, а остальные корчедарцы жили своей обычной жизнью. Дымились домницы, звенели молоты, поскрипывали круглые каменные жернова ручных мельниц, пели пилы. Неожиданно все эти мирные звуки были заглушены страшным, идущим, казалось, из-под земли воем.

Мой репортаж из Корчедара X века заканчивается, я не баталист и потому передаю слово вам, Вениамин Иезекильевич, — объявил Турчанинов..

Вениамин Иезекильевич бросил на меня умоляющий взгляд и сказал:

— Мне кажется, что история подходит к концу и завершить ее надо тому, кто начинал рассказ.

Мне оставалось только согласиться.

— В пойме реки показалось несметное множество всадников на маленьких мохнатоногих лошадях. С дикими завываниями, размахивая саблями, пуская во все стороны тучи стрел, выскакивали они из стиснутой лесом поймы на широкий простор Корчедара. Впереди всех, сопровождаемый всадником с шестом, на котором висело два конских хвоста, скакал желтолицый воин в византийском шлеме и малиновом с золотыми разводами халате.

Со всех сторон к границе Корчедара спешили русские воины, чтобы в узкой горловине остановить печенегов. Но слишком внезапен был их удар — редкий заслон воинов был опрокинут и порублен саблями. Печенеги растеклись по обоим склонам лощины. Однако до победы было им еще далеко. Каждое гнездо домов, ощетинясь сулицами, стрелами, копьями, как водоворот, втягивало всадников, а таких водоворотов были сотни.

Из-за поворота лощины на огромном вороном коне вылетел князь без шлема, с окровавленной головой, высоко подняв широкий блестящий меч. Горислав, уже занявший вместе со своими родичами и Дамианом место на стене детинца возле катапульт, с горечью заметил, что в княжеской дружине осталось не более 50-60 воинов. Остальные, видимо, пали во время внезапного нападения печенегов. Однако и этот небольшой отряд представлял грозную силу. Тем более что, увидев князя, приободрилось и все население Корчедара. Отовсюду на соединение с ними скакали вооруженные чем попало всадники.

Если печенеги, как волны, накатились на Корчедар, то княжеская дружина, подобно каменному волнорезу, разбросала и рассекла эти волны, отбросив печенегов от детинца. Под прикрытием тяжелой конницы князя, врубившейся в ряды печенегов, выстроилась возле обоих ворот в детинец местная стража, состоящая из мечников, лучников и копейщиков. В детинец потянулись женщины, дети, воины, погнали коров и овец, понесли железо и припасы. На самом детинце все подготовлялось к возможной длительной осаде. Заслон перекрыл отводную трубу, и вода, выйдя из колодца, начала заполнять круглый, выложенный камнем бассейн.

Бой, затихший ночью, с удвоенной яростью возобновился с восходом солнца. Князь вместе с дружиной выехал за ворота детинца и бросился в атаку на печенегов, стремясь добраться до их хана — воина в малиновом с золотыми разводами халате. Защитники детинца, затаив дыхание, следили за князем, особенно хорошо заметным из-за повязки на голове. Вот князь, пробившись глубоко в ряды печенегов, уже подрубил мечом шест с конскими хвостами возле самого хана, как вдруг тяжело свесился с седла, получив скользящий сабельный удар, и потерял сознание. Уцелевшие дружинники, окружив князя, пробились с ним к детинцу и едва успели захлопнуть ворота перед носом у печенегов. Однако в сражении произошел уже непоправимый перелом. Тяжелое ранение князя, захваченная печенегами инициатива боя — все это подорвало дух и силы защитников города. Все яростней становились атаки печенегов, все выше по склону вала поднимались они. Один за другим гасли очаги сопротивления и на посаде. Угроза неминуемой гибели нависла над городищем.

Ольга, вместе с другими лучниками прикрывавшая Горислава и других воинов, обстреливавших печенегов из катапульт каменными ядрами, обернувшись, увидела, что Дамиан, бессильно откинувшись к бревнам забора, сидит у стены. Подбежав к нему, Ольга спросила:

— Что с тобой, ты ранен?

Но Дамиан поднял на нее невидящие глаза и ничего не ответил.

— Дамиан, Дамиан! — закричала Ольга. — Что с тобой, встань! Если нам суждено погибнуть, погибнем вместе в бою!

Но Дамиан ничего не ответил ей, и девушка, изумленная его молчанием и странным, отсутствующим и напряженным взглядом, вернулась к бойнице.

А перед взором Дамиана было в это время лицо императора с застывшей на нем полуулыбкой, и в ушах его звучали слова о величии империи. Все это величие, построенное на лжи и коварстве, ничто по сравнению с тем, что просто и нужно, как день, как солнце и хлеб... Что же делать? О, он хорошо знал, как защитить город, как отбить печенегов! Но ведь он выдаст себя: простой кузнец не может иметь знаний и навыков военачальника...

Эти мысли, одна лихорадочно сменявшая другую, теснились в голове Дамиана. И вот он медленно поднялся, вытянулся во весь рост, подобрал выпавший из рук погибшего дружинника меч-кладенец и поднял его над головой. Офицер императорской гвардии Стилион, сражавшийся в Египте и Сирии, в Болгарии и на Крите, в Италии и в Греции, принял на себя оборону города. Негромким, но привыкшим повелевать голосом он приказал оружейнику:

— Спустись со стены, подними заслон в трубе, идущей в ров от бассейна!

— Но нам не хватит воды, здесь сейчас очень много людей, — растерянно пробормотал оружейник.

— Побежденным и мертвым вода не понадобится, — надменно прервал его Стилион, — а победители будут иметь сколько угодно воды в реке.

И такая сила прозвучала в словах Стилиона, что оружейник опрометью бросился выполнять приказ.

Между тем Стилион, подозвав Горислава, властно сказал ему:

— Возьми сто умелых, хорошо вооруженных воинов, пусть захватят с собой несколько мешков. Пробейтесь к нашему дому. Там возьмете два десятка тяжелых глиняных шаров, которые я сделал, и вернетесь с ними в детинец. Когда я взмахну платком или как только меня убьют, вы станете обстреливать печенегов из катапульт не камнями, а этими шарами. Быстрее!

Горислав, на протяжении речи Стилиона не сводивший изумленного взгляда с друга, молча повернулся и пошел выполнять приказ.

Стилион же одного за другим подозвал к себе тридцать воинов, велел им взять из загона лучших коней и по одному выезжать, из верхних узких, напольных ворот детинца. Пока отобранные им воины, как и все в детинце, вдруг понявшие, что это вождь, которому надо повиноваться, выполняли его приказ, Стилион, поднявшись на стену, убедился, что и оружейник и Горислав делали все, что надо. Вода, стремительно бьющая из трубы, быстро переполнила ров и, растекаясь по склону, сделала скользкими все подступы к детинцу со стороны реки и главных ворот. Неподкованные кони печенегов скользили и падали, их натиск на этом самом опасном участке ослабел. Горислав вместе со своими воинами, построенными острым клином, уже пробивался обратно к детинцу с полными мешками.

Тогда Стилион, вскочив на коня, с обнаженным мечом выехал через узкие ворота и во главе своего маленького отряда стремительно поскакал по направлению к печенежскому хану. Таким внезапным и стремительным был этот бросок, что Стилион почти беспрепятственно доскакал до самого хана и скрестил свой меч с его изогнутой саблей. Хан зарычал от ярости, кожа на скулах его желтого лица побелела, и он вскрикнул:

— А-а, новый князь руссов, я отправлю тебя вслед за старым! — но едва увернулся от меча Стилиона.

Стилион левой рукой взмахнул платком. Первые глиняные шары, пущенные катапультами Горислава, разбились среди печенегов. Они взрывались, разбрызгивая жидкое зеленое пламя, каждая капля которого прожигала насквозь тело. И со стен детинца и из орды печенегов донесся крик ужаса: "Греческий огонь!" Да, это был знаменитый греческий огонь, изобретение Калинника из Бальбека, тайное и страшное оружие, при помощи которого византийцы не раз побеждали могущественных врагов на суше и на море.

Услышав крики, хан повел красными от бешенства глазами в сторону своих воинов, а затем, с изумлением и яростью устремив взгляд на Стилиона, закричал:

— Византиец, ромей!

Это было последнее, что он успел сказать: меч Стилиона перерубил его надвое от плеча до поясницы...

Стилион, спешившись, неся меч поперек на вытянутых руках, наклонив голову, вошел в детинец и, взойдя на площадь, где лежал раненый князь, окруженный дружинниками, молча положил перед князем меч. Ему послышалось, что, когда он шел, его позвал чей-то знакомый девичий голос, но Стилион не повернул головы и не ответил.

Когда он подошел к князю, все расступились.

— Кто ты, храбрый воин? — спросил князь. — Что привело тебя в наш город?

— Я византийский патриций и офицер, — негромко, но четко ответил Стилион. — Я был послан императором, чтобы тайно, под чужим именем проникнуть в земли руссов и узнать их военное дело и их ремесла, чтобы все это можно было учесть в действиях против возможного врага. Я шпион императора и готов нести любое наказание.

Помедлив, князь сказал:

— А разве проявить свое мужество и опыт офицера для спасения города руссов, разве вступить в смертельный поединок с врагом руссов — это действия шпиона? Разве это поручил тебе византийский император?

Стилион молчал, но среди воинов и ремесленников, стоящих на площади, пробежал одобрительный ропот.

— Так вот, — сказал князь, — ты пришел к нам как тайный враг, но в решительный момент ты вел себя как верный друг. Поэтому мой приговор таков: или уходи от нас, возвращайся в свою Византию, патриций Стилион, или оставайся с нами, наш друг и брат Дамиан.

И снова в толпе воинов и ремесленников пробежал одобрительный ропот.

А Дамиан-Стилион вынул бронзовый стиль и начертал на куске пергамента: "Не с войной, но с миром иди к руссам. Их много, и они непобедимы". Он прочел надпись вслух, сложил пергамент, обвязал его шнурком, приложил кусочек воска и, достав императорский перстень, запечатал им письмо. Потом он спросил Гостомысла:

— Знаешь ли ты византийскую крепость Диногетию в низовьях Дуная?

— Да, — ответил Гостомысл. — И я передам твое послание топарху крепости, а он перешлет его в Константинополь.

— Пусть будет так, — наклонил голову Дамиан, — а я остаюсь с вами, друзья. — И он с силой швырнул в колодец императорский перстень.

И в третий раз одобрительный ропот пробежал среди воинов и ремесленников, и, приветствуя Дамиана, воины ударяли мечами по умбонам щитов, а ремесленники одним инструментом о другой. А князь сказал Дамиану:

— Подойди. Я ранен тяжело. Мои раны смертельны, и я не доживу до завтрашнего утра. Вот, надень и носи с честью! — И, сняв с шеи, он протянул Дамиану массивную серебряную гривну, перевитую сканью, — знак достоинства и власти князя и посадника. — Ты бросил византийское серебро. Прими русское, оно не хуже. А еще пошли в Киев гонца, чтобы передал великой княгине Ольге, что я умер и, умирая, сделал тебя своим преемником.

— Вот так кончилась эта история, — сказал я.

— А я вам говорю, что она не может так кончиться, — вскипел Георге. — Если Дамиан стал посадником и носил гривну, то как же она могла попасть в слой городища: ведь не потерял же он гривну? Может быть, его убили или он все же ушел в Византию? И вообще: что стало с Ольгой?

Но я не успел ответить на эти вопросы, так как тут раздался истошный вопль Митриевны:

— Ба-а-анкет!

Вениамин Иезекильевич встал и со спокойным достоинством объявил:

— Банкет, друзья! Если я не ослышался, достопочтенная Пелагея Дмитриевна приглашает нас занять места за праздничным столом.

Примечания

1

Зина цитирует стихи поэта Н. Коржавина, два сезона проработавшего в нашей археологической экспедиции. (Примечание автора.)

Content

Фёдоров Георгий Живая вода

ЖИВАЯ ВОДА Доктор исторических наук Георгий ФЕДОРОВ.

Примечания