Анджела Дрейк

Дитя любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

На старте остались только два участника — словно для того, чтобы еще сильнее подогреть возбужденных зрителей, а нервы всадников натянуть до предела.

Оба стояли по разные стороны от выхода на конкурное поле, изо всех сил стараясь не смотреть друг на друга. Подброшенная монетка должна была решить, кто начнет первым.

Эти двое отличались как небо от земли, по крайней мере, на взгляд стороннего наблюдателя. Светловолосая девушка с нежной фарфоровой кожей ожидала выступления спокойно, почти бесстрастно. Мужчина же покусывал губы и нервно ходил взад и вперед. Его черные брови были угрюмо сдвинуты.

В эту минуту они походили друг на друга только одним — упрямым желанием победить. Судья-распорядитель объявил порядок выхода на поле: мисс Ксавьер первая, мистер Савентос второй.

Эмилио Савентос торжествующе усмехнулся: выступать после соперника всегда выгоднее.

Точно знаешь, чего должен добиться, получаешь возможность подхватить перчатку, брошенную тебе соперником.

Если Алессандра Ксавьер и огорчилась выпавшим ей номером, то виду не подала. Взяв повод своей темно-гнедой лошади по кличке Сатир, она вставила в стремя носок левого сапога, легко села в седло и безошибочно нащупала ногой правое стремя. Девушка взлетела на лошадь одним неуловимым плавным движением. Врожденная грация и сила, естественная, как дыхание, в сочетании с классическими чертами лица и высокой, стройной фигурой производила впечатление отточенной элегантности и заставляла невольно оборачиваться ей вслед.

Судья-распорядитель, стоявший у выхода на конкурное поле, посмотрел на Алессандру и назвал ее номер. Девушка быстро наклонилась, ободряюще похлопала Сатира по шее, а затем спокойно направила его к полю. По трибунам прокатился гул одобрения. Когда она сняла шлем и по традиции поклонилась судейской трибуне, гул сменился бурей аплодисментов.

Эти любительские соревнования считались самыми престижными на юге страны, и Алессандра пользовалась на них большой популярностью. Поклонников покоряли ее ловкость, смелость и умение держаться в седле. Любителям конного спорта импонировали скорость ее езды и любовь к риску. Профессионалы высоко ценили ее работу с лошадью: длинные пальцы и гибкая кисть позволяли девушке мягко управлять поводом, легко подчиняя себе могучего Сатира.

Она еще раз мысленно прокрутила маршрут конкура. Полосатые жерди четырнадцати препятствий ярко блестели в лучах послеполуденного солнца. Маршрут был довольно длинный и заканчивался сложной двойной системой, которую не смогли преодолеть большинство стартовавших.

Утром Алессандра уже откатала этот маршрут, и Сатир чуть не сбил жердь с последнего препятствия. Им удалось пройти его чисто только за счет того, что в самый последний момент конь изогнулся в прыжке и лишь коснулся жерди, не уронив ее.

После первого выступления всадница и конь учли свою ошибку, и Алессандра рассчитала маршрут до мелочей. Но Сатир выходил на конкурное поле уже в третий раз. Он был разгорячен, чувствовал усталость и уже не мог двигаться с прежней точностью. Короче говоря, его утренний энтузиазм заметно иссяк.

— Все в порядке, мальчик. Все будет отлично, — шепнула Алессандра, заметив, как бархатные уши лошади дрогнули и повернулись на звук ее голоса. — Ты только поверь в это.

Веди себя уверенно, повторила она себе самой, вспоминая своего первого тренера. Он часто твердил Алессандре, что грамотная верховая езда это, прежде всего, единство человека и лошади и что даже самое могучее животное можно контролировать с помощью спокойствия, четких и уверенных действий.

Многие считали, что Сатир для нее слишком велик и силен. К тому же он был с норовом. Однако она работала с этим конем вот уже два года, следуя философским принципам своего любимого тренера: бесконечное терпение и спокойствие при неотступной требовательности. Игра стоила свеч: их выступления создали Сатиру репутацию одной из самых перспективных лошадей юга страны. Сегодня Сатир был близок к тому, чтобы победить и сделать свою хозяйку кандидатом на участие в соревнованиях национального масштаба.

Алессандра посмотрела на могучую шею и плечи коня. Его темная шерсть отливала яркими бликами; под кожей переплетался сложный узор пульсировавших от возбуждения вен. Девушка слегка коснулась их рукой, с особой силой ощутив страстную привязанность к этому животному. Любовь на всю жизнь! — с улыбкой подумала она.

Алессандра глубже уселась в седло и послала Сатира в легкий галоп.

— Пусть сам найдет удобный для себя темп, — пробормотала она сквозь стиснутые зубы. Спокойно, спокойно. Он все сделает в лучшем виде. Нечего волноваться заранее.

Она повела коня на первое препятствие и заметила, как шевельнулись его уши. Это означало, что лошадь сосредоточилась на прыжке. Несмотря на усталость, Сатир правильно рассчитал движения и продолжал с большим запасом брать одно препятствие за другим.

Они перепрыгнули канаву с водой, хорошо взяли стенку и чисто прошли тройник. Все шло нормально, но необходимо было прибавить скорость, причем намного. Алессандра слышала, как растет напряжение на трибунах. Девушка страстно мечтала победить. Выигрыш ощущался чем-то жизненно необходимым.

Она почувствовала, как напрягся Сатир в ответ на давление шенкелей. Вперед, требовала Алессандра, вперед, пошел! Быстрее, еще быстрее. Ты можешь!

Они прошли поворот на прямую, где стояли последние препятствия. Чувствуя горький привкус приближающегося поражения, Алессандра отбросила всякую осторожность, всем существом стремясь наверстать упущенное на финишной прямой.

Она знала, что рискует. Сатир способен на чудеса, если дать ему возможность решать самому. Теперь он несся из последних сил, храпя от возбуждения. Совершенно очевидно, что он потерял над собой контроль. Конь взметнулся над препятствием неуклюже, как корова из детской считалки, прыгавшая через луну. Услышав, как передние копыта резко ударились о жердь, Алессандра решила, что они совершили повал. Бог миловал: жердь покачнулась и встала на свое место, но зато Алессандра едва не перелетела через голову коня. Она потеряла оба стремени и вцепилась в повод, чтобы не упасть и не разбиться. Таким образом, перед последним препятствием конь вновь оказался предоставленным себе.

Сатир ринулся к препятствию, но при этом перешел на удобный для себя ход. Более робкая лошадь выбрала бы путь наименьшего сопротивления. Она непременно закинулась бы перед препятствием или обогнула его — так проще и безопаснее. Но не таков Сатир. Он так круто рванулся вверх, что Алессандра почувствовала себя на склоне отвесного утеса. Потом ее взметнуло в воздух — Сатир взял высоту почти в два метра и приземлился далеко за препятствием.

Девушка рывком восстановила равновесие и крепко уселась в седло. Краем уха она слышала возбужденный рев трибун и аплодисменты. От радости сердце готово было выскочить из груди.

Она наклонилась и обеими руками обняла мощную шею Сатира.

— Ты звезда, ты чудо, ты самый лучший! — прошептала Алессандра.

Она направила коня к выходу мимо Эмилио Савентоса. Даже не посмотрев в ее сторону, он проехал с каменным лицом; черные глаза были устремлены вперед, губы плотно сжаты.

К Алессандре уже спешила с поздравлениями ее помощница, молодой конюх с платной конюшни, куда на время соревнований поместили Сатира.

— Потрясающе! — крикнула ей Алессандра, еле переводя дух. — Он был просто великолепен!

— Это же Сатир! — в тон спортсменке ответила та.

Алессандра кивнула, стараясь восстановить дыхание.

— Не слышала, какое у нас время?

— Минута двадцать пять и шесть десятых.

Алессандра взглянула на помощницу, не веря своим ушам.

— Так много? Да Савентосу достаточно не спеша проехаться по маршруту, и он победитель!

Разглядев через толпу зрителей конкурное поле, Алессандра увидела, как Эмилио Савентос на своем Оттавио, великолепном жеребце липпицианской породы, уверенно берет препятствия на первой линии. На этом отрезке он движется вдвое быстрее меня, подумала она, ощущая, как внутри нарастает сосущая тоска.

Сердце отчаянно колотилось, но она заставила себя следить за отлично подготовленным, атлетически сложенным Оттавио, который, шутя, разделывался с препятствиями. Куда девались его былые суетливость и неуверенность? Алессандра решила, что его хозяин — плохой человек с каменным сердцем — жестокостью довел коня до нынешнего состояния. От скорости Оттавио захватывало дух, его подчинение всаднику было безупречным, и, когда конь подходил к последнему препятствию, Алессандра обреченно подумала, что Савентосу достаточно просто усидеть в седле до конца маршрута — все остальное уже сделано.

Но такое поведение было не в характере Савентоса. Он собирался не просто победить, а размазать соперницу по стене, раз и навсегда доказать Алессандре Ксавьер, кто хозяин на конкурном поле. Его черты исказило выражение мрачной угрозы. Попытавшись выжать из лошади всю мыслимую скорость, он резко и слишком быстро развернул Оттавио на последнюю полосу препятствий. Жеребец сбился с хода прямо перед заканчивавшей маршрут двойной системой. Бесстрашно взяв первое препятствие, Оттавио приземлился слишком далеко. Ему явно не хватило расстояния для разбега перед прыжком. Зрители не поверили своим глазам, когда Оттавио ухитрился оттолкнуться почти с места и сделать огромный, просто невероятный скачок, словно тигр в джунглях.

Толпа заревела, восхищаясь спортивным духом и мастерством лошади. Оттавио почти закончил прыжок, но в последнее мгновение слегка задел жердь задними копытами. Она дрогнула, мгновение покачалась и… с глухим стуком упала наземь. Это означало для всадника не просто четыре штрафных очка, но поражение в соревновании, полный крах надежд и амбиций!

Даже Алессандра была вынуждена признать, что Савентоса постигла фантастически обидная неудача. В девяти случаях из десяти такое слабое касание не сбивает жердь, а заставляет ее лишь чуть-чуть покачнуться. Но конкур есть конкур: иногда счастье на твоей стороне, а в другой раз оно улыбается сопернику. В конце концов, это только справедливо.

Савентос выехал с конкурного поля, не поднимая головы. Его окружали искрящиеся разряды молчаливой ярости. Удача отвернулась от него. Он проиграл, причем по-крупному. Делая вид, что не замечает Алессандру, он проехал мимо манежа и направился к видневшимся позади конюшням.

Алессандра проводила взглядом мрачного соперника, искренне сочувствуя ему. Тут ее окликнул помощник судьи и пригласил выехать на поле для награждения. Она двинула Сатира вперед, навстречу новой волне аплодисментов, и подъехала к трибуне, где располагалась судейская ложа. Рядом с ней встал спортсмен, занявший третье место, — симпатичный парень из Йоркшира, выступавший на приземистой рыжей лошадке. Не было лишь Савентоса. Его немного подождали, но когда стало ясно, что он не желает выезжать на награждение, жена директора фирмы, финансировавшей состязание, подошла к победителям.

Алессандра наклонилась и приняла из ее рук серебряный кубок. На ее лице сияла довольная улыбка. До нее только теперь дошла восхитительная мысль, что она победила в этом престижном конкуре. Теперь перед ней открывалась масса возможностей. Может быть, ей даже удастся убедить родителей, в особенности отца, что она может сделать карьеру в профессиональном спорте!

Алессандра двигалась к своей мечте осторожно, шаг за шагом. Ее родители были блестящими музыкантами и вполне обоснованно надеялись, что дочь пойдет по их стопам. Будучи недовольны увлечением дочери, они не выражали своего неодобрения открыто, а пытались переубедить. Однако этот моральный прессинг был непрерывным. У Алессандры хватало ума, чтобы понимать их мотивы и не осуждать.

В конце концов, ее отец считается одним из лучших дирижеров мира, и нет ничего удивительного в том, что он мечтает видеть свою единственную дочь музыкантом. Из любви к отцу Алессандра подчинялась его желаниям. Еще в детстве, поняв, что спорить с отцом бесполезно, она ходила на занятия музыкой, хорошо сдавала экзамены, получала похвальные грамоты, а затем поступила в Гилдхоллскую школу музыки и драмы, которую закончила этим летом. Там она три года изучала теорию музыки и совершенствовалась в игре на фортепьяно.

Она поступала так, как хотел отец. А тот в свою очередь не мешал ей заниматься верховой ездой, относясь к этому увлечению как к детскому хобби. Сама же Алессандра была сыта музыкой по горло. Хватит с нее, наконец-то она свободна! Наступил переломный момент: надо решать, что делать дальше.

Эти мысли промелькнули у Алессандры в голове за те несколько секунд, пока она сидела в седле, сияя от счастья. Сегодняшний триумф для нее самая большая победа в жизни.

— Молодец! — поздравила ее жена директора.

Затянутая в костюм бирюзового цвета, она выглядела совершенно неуместно рядом с могучей разгоряченной лошадью. Когда Сатир тряхнул головой и нетерпеливо переступил ногами, дама забеспокоилась и быстро ретировалась в безопасность ложи.

Алессандра послала Сатира в легкий галоп и под гром аплодисментов совершила круг почета. В конце круга ее ждал Эмилио Савентос.

— Тебе сегодня чертовски повезло, — мрачно сказал он, — но так будет не всегда.

— Разумеется, — холодно согласилась она.

— Эта лошадь… — Эмилио с презрением окинул взглядом Сатира. — Она никуда не годится. Цепляет ногами препятствия.

— Все иногда ошибаются. Даже твой жеребец.

— Оттавио всего лишь коснулся жерди. Он знает, как поджимать ноги, я его научил. — В этих словах Алессандре почудилась плохо скрытая жестокость. Черные глаза Эмилио злобно блестели. Она вдруг почувствовала, что он способен на ужасные вещи. Интересно, подумала Алессандра, какими варварскими способами ты учил свою прекрасную лошадь поджимать ноги во время прыжка? — Тебе следует больше пользоваться шпорами и хлыстом, — продолжал поучать ее Эмилио.

Алессандра перевела взгляд на бока Оттавио. До самого низа живота, позади чересчур сильно затянутых подпруг, ясно виднелись следы глубоких ран. Они уже подживали и были прикрыты слоем мази, но Алессандра безошибочно узнала в них страшные метки специально заточенных острых шпор. Гнев душил девушку, но она ничем не выдала своего возмущения. Ее лицо оставалось холодным и бесстрастным.

— Нет, — ответила она Эмилио. — Я могу победить, не прибегая к жестокости.

Его ноздри раздулись, как у дикой лошади. Алессандра же спокойно сидела в седле. То, что произошло потом, было настолько неожиданным, настолько невероятным, что позднее она с трудом восстановила в памяти картину происшедшего.

Она сжала шенкелями бока Сатира, заставляя его пройти мимо кипевшего от злобы испанца. В этот момент Эмилио изо всей силы махнул хлыстом, со свистом разрезав воздух. Может быть, этим движением он просто хотел разрядить ярость, может, намеревался выместить досаду от поражения на своей несчастной лошади. Однако, какими бы ни были его мотивы, хлыст опустился прямо на круп ни в чем не повинного Сатира. Конь, и без того возбужденный соревнованиями и шумом толпы, непривычный к насилию, взвился на дыбы и рванул с места бешеным галопом. На пути Сатира выросли высокие ворота, закрывавшие вход в леваду. Алессандре не оставалось ничего другого, как крепко вцепиться в гриву лошади. Ворота надвигались с угрожающей быстротой, и она стала молиться.

Характер Сатира не позволял ему закинуться или обнести — он всегда смело шел на препятствие. Так он поступил и сейчас — рванулся в воздух. Но не его вина, что на этот раз все пошло наперекосяк. Сатир потерял равновесие, беспорядочно задергал ногами и зацепился копытом за верхнюю перекладину ворот.

Алессандра полетела через голову лошади на траву левады. От удара о землю у нее перехватило дыхание, но, к счастью, обошлось без травм. Она вскочила и увидела, что Сатир лежит на боку. Лошадь закатила глаза и судорожно била ногами.

Обезумев от страха, девушка кинулась к коню. Слезы жгли глаза и ручьями бежали по щекам. Около забора уже собралась толпа зевак, глазевших на Алессандру, которая упала на колени рядом с перепуганной лошадью. Одной рукой она подхватила повод, другой гладила Сатира, стараясь успокоить его и унять боль.

Прекрасная лошадь, которая беспомощно лежит на земле, — зрелище невыносимое. Сердце Алессандры едва не разорвалось от муки, когда Сатир поднял на нее огромные глаза — страдающие, испуганные, непонимающие. Казалось, он лежит так уже целую вечность. Затем конь сделал неимоверное усилие и чудом поднялся. Он стоял на прохладной зеленой траве, боясь шелохнуться, дрожа крупной дрожью и держа на весу правую переднюю ногу.

— О Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы нога осталась цела! — прошептала Алессандра, дико озираясь по сторонам. — Скорее позовите ветеринара! — закричала она зевакам.

Какой-то мальчишка выбрался из толпы и понесся к конторе конного комплекса. Через несколько минут появилась молодая женщина в белом халате. Ловко перебравшись через ворота, она подбежала к Сатиру и принялась осматривать его ногу. Потом подняла глаза на Алессандру.

— С вами все в порядке? — мягко спросила женщина.

— Да, да! Что у него с ногой?

Женщина осторожно провела пальцами по травмированной ноге.

— Думаю, ничего серьезного. Скорее всего, растянуто сухожилие. Давайте посмотрим, сможет ли он двигаться. Уговорите его сделать пару шагов.

Алессандра попробовала потянуть за повод и сдвинуть лошадь с места. Сатир сделал один неуверенный подпрыгивающий шаг и остановился. Когда ветеринар стала ощупывать копыто, он вздрогнул, закатил глаза и сверкнул белками.

— Где ваша коневозка? — спросила женщина Алессандру. — Я сделаю ему обезболивающий укол. Доведем его до коневозки, а уж там разберемся, что к чему.

С бешено бьющимся сердцем Алессандра осторожно вела хромавшего и подпрыгивавшего Сатира к дорогой коневозке, которую родители подарили ей на восемнадцатилетие. Сатир из последних сил поднялся по крытому резиной трапу. Увидев знакомое стойло с толстой подстилкой из сладко пахнущей соломы и кормушку со свежеприготовленным кормом, он сразу расслабился.

Ветеринар еще раз тщательно осмотрела ногу лошади и успокоила Алессандру. Нет никаких признаков перелома. Она посоветовала обернуть ногу Сатира смоченной в холодной воде салфеткой и забинтовать.

— Постарайтесь, чтобы в течение часа он стоял спокойно и не двигался. Потом я зайду взглянуть на него еще раз. — Внимательно посмотрев на бледное лицо Алессандры, она поинтересовалась, с кем девушка приехала на соревнования.

— С матерью.

— Наверное, вам нужно с ней увидеться? Тогда идите. Я пришлю кого-нибудь из конюхов последить за лошадью, пока вас нет.

— Хорошо. — Алессандра вышла из коневозки, гадая, где теперь искать мать. Тэра Ксавьер тоже была знаменитостью. Наверняка ее где-нибудь окружили поклонники, жаждущие узнать о творческих планах звезды.

Может, оно и к лучшему, подумала Алессандра, внезапно осознав, что у нее есть счет к Эмилио. И разумнее всего предъявить его сейчас, пока никто не мешает.

Хотя ноги девушки все еще дрожали от пережитого страха, выглядела она совершенно спокойной. Алессандра шла вдоль вереницы коневозок, рядом с которыми хлопотали спортсмены, конюхи и родственники, пришедшие помочь и поболеть. Лошадей собирали в обратный путь.

Она хорошо знала коневозку Савентоса. Машина стояла несколько в стороне от остальных, в самом конце длинного ряда фургонов. Коневозка была огромная. Лучше, чем у нее. Настоящий передвижной дворец для лошадей.

Подойдя к машине, она услышала возбужденный стук копыт. Ее сердце тоже застучало как барабан. Дверь была закрыта, но не заперта. Алессандра потянула за ручку и остановилась, вглядываясь в полутьму. На какой-то момент она словно ослепла: глаза должны привыкнуть к сумраку после яркого дневного света. Но чтобы понять происходящее, достаточно одних звуков.

Это были свист хлыста, впивавшегося в живую плоть, и пронзительный визг перепуганной лошади. Боже милосердный! Не удовлетворенный тем, что испугал и покалечил одного коня, Савентос теперь мучает другого.

— Прекрати! — закричала Алессандра.

Рванувшись вперед, она с разбегу прыгнула на человека, державшего хлыст, вцепилась в его поднятую для удара руку и опрокинула на пол.

В ответ раздались приглушенные проклятья. Савентос, сначала струхнувший и растерявшийся, наконец, разглядел своего противника. Его лицо исказила ярость.

— Убирайся отсюда, английская шлюха! — зарычал он. — Как ты посмела войти сюда?!

— Оставь лошадь в покое! — отрезала Алессандра, мертвой хваткой сжимая его руку.

— Что хочу, то и делаю. — Его черные глаза пылали злобой. — Я никогда не слушал баб. И не собираюсь впредь!

Она попыталась вырвать у него хлыст, но Эмилио отвел руку в сторону.

— Это мое животное, и я научу его не совершать ошибок! Буду делать с ним все, что мне нравится! — Он вскочил на ноги и снова замахнулся хлыстом. Лошадь шарахнулась в дальний угол, ее розовые ноздри широко раздулись.

Алессандра поняла, что спорить с мерзавцем бессмысленно. Перед ней был прирожденный садист. Она никогда не позволяла захлестнуть себя эмоциям, выпустить наружу демона гнева. Тем не менее, она в ярости выскочила из коневозки и со всех ног бросилась к своему фургону. Там, быстро схватив лежавшую на мешках с кормами корду, она завязала ее конец скользящим узлом и побежала обратно.

Алессандра вовсе не удивилась, когда поняла, что пойманный с поличным Эмилио и ухом не повел. Напротив, он продолжал «урок», который она тщетно пыталась прервать.

Пронзительный визг лошади, тонкий и высокий, как крик птицы, бил по натянутым нервам.

Ее решимость прекратить издевательство над животным крепла с каждой минутой. Она прищурилась, высматривая Савентоса, прицелилась и метнула корду, как ковбой лассо. Петля развернулась в воздухе, плавно опустилась на голову Савентоса и захлестнула шею. Алессандра тут же рванула корду на себя и туго натянула ее.

У Эмилио перехватило дыхание, хлыст выпал из руки. Он судорожно схватил руками петлю и оглянулся. Не ослабляя натяжения, Алессандра перебирала корду, постепенно приближаясь к нему. Кончилось тем, что она продела корду в прибитое к стене кольцо и прочно закрепила ее. Савентос оказался привязанным, как бычок на ярмарке.

Алессандра сделала шаг назад, любуясь своей работой.

— Попался, — спокойно сказала она.

Савентос дернул головой и уставился на нее, не веря своим глазам. В нем закипало бешенство. Алессандра подобрала с полу хлыст и подошла ближе. Плетеный кожаный кончик раскачивался у щеки Савентоса, почти касаясь ее. Лицо Эмилио перекосилось.

— Теперь ты беспомощен, — констатировала Алессандра, многозначительно поглядывая на хлыст. — Теперь уже я буду делать с тобой все, что захочу. Слышишь, ты, негодяй?

— Пошла вон! — прошипел Савентос сквозь стиснутые зубы.

— Встань на колено, — велела Алессандра.

— Что?

— Что слышал. — Она слегка ударила Эмилио хлыстом по щеке, чтобы напомнить, кто теперь хозяин положения, а затем пнула его в голень носком сапога.

Испанец медленно и неохотно выполнил приказ. Алессандра схватила его высокий, до блеска начищенный кожаный сапог и стянула с ноги. Держа хлыст в одной руке, другой она подняла сапог и поднесла его к лицу Эмилио. Холодная сталь шпоры, отточенной до остроты бритвы, вдавилась ему в щеку. Он рванулся и попытался отодвинуться, но Алессандра это предусмотрела: любое, даже самое незначительное движение только туже стягивало петлю.

— Наверное, стоит оставить на твоей физиономии хорошенькие маленькие отметинки… вроде тех, что ты оставил на боках Оттавио, — задумчиво произнесла она.

Савентос снова попробовал отвернуться.

— Нет! — придушенно прошептал он. — Нет!

— Ты жалкий трус, — сказала ему Алессандра. — Противно пачкать об тебя руки. — Она и в самом деле так думала, но если бы с Сатиром случилось что-нибудь серьезное, Эмилио бы дорого заплатил за это.

Внезапно ее охватила усталость. Савентос и его жестокость вызывали у нее отвращение. Она брезгливо отшвырнула сапог. Тот упал у дверей, едва не задев поднявшегося по трапу мужчину.

Он нагнулся и подобрал сапог.

— Что это значит? Что тут происходит?

— Суд, — ответила Алессандра.

Она повернулась к незнакомцу и смерила его взглядом. Оставшийся за спиной Савентос ворочался и пыхтел, как разъяренный бык.

Мужчина мельком посмотрел на него и снова перевел глаза на Алессандру. Он был хорошо сложен, с густыми черными волосами, волевым квадратным подбородком, с искренним и открытым выражением лица. Такое лицо могло принадлежать только очень честному человеку, хотя и не обязательно мягкому.

Приход незнакомца несколько разрядил атмосферу в фургоне.

— Кто вы? — с вызовом спросила Алессандра.

— Меня зовут Рафаэль Годеваль Савентос, — представился тот.

После этих слов опять наступило молчание.

Увидев его блестящие черные глаза, Алессандра вяло удивилась. Как это она сразу не распознала в нем родственника Эмилио? Разумеется, в отцы мужчина тому не годился. Наверное, старший брат. Впрочем, какая разница.

Рафаэль Савентос неторопливо посмотрел в угол фургона, где стояла дрожавшая лошадь, покрытая пеной и кровью. Лицо его осталось бесстрастным, но глаза выразили гнев и презрение. Он посмотрел на Эмилио и быстро заговорил с ним по-испански. Тот отвернулся, у него задрожали губы.

— Я буду вам очень признателен, если вы освободите моего племянника, — обратился Рафаэль к Алессандре.

Он говорил тоном человека, привыкшего к тому, что ему подчиняются. Однако запугать Алессандру было не так-то просто: она выросла рядом с властным отцом и теперь бессознательно стремилась освободиться от чувства зависимости. Тем не менее, не желая показаться невоспитанной, Алессандра отвязала корду и бросила ее на пол.

— Я могла бы пожаловаться на него в судейскую коллегию, — обратилась она к Рафаэлю, переводя взгляд с Эмилио на истерзанную лошадь, — или в Британскую ассоциацию конного спорта!

— Видимо, я могу поступить так же и в свою очередь пожаловаться на ваше поведение. — Глаза Рафаэля вспыхнули, словно угольки.

Она холодно усмехнулась.

— Сомневаюсь, что из этого что-нибудь выйдет. У нас в Англии к животным относятся с любовью. Будем считать, что я предупредила его. — Девушка кивнула в сторону Эмилио. — В данном случае правда на моей стороне.

Она понимала, что не совсем права. Ее можно запросто обвинить в нарушении границ частной собственности — ведь она ворвалась в чужой фургон и причинила ущерб, хотя и моральный, его владельцу. Но, с другой стороны, если она найдет свидетелей того, что Оттавио постоянно избивали (Алессандра тут же вспомнила про хранившуюся в ее коневозке видеокамеру), вряд ли закон будет к ней строг. Скорее всего, судьи возьмут ее сторону.

— Вы не станете на меня жаловаться, — отчеканила Алессандра. — Едва ли вам захочется пережить позор, который навлечет на вас мерзкое поведение племянника. Не дай Бог, чтобы об этом кто-нибудь узнал! Вы, испанцы, люди гордые. Даже когда вы публично убиваете несчастных быков, то все же даете им шанс. Разве не так? Когда матадоры встречаются с быком на арене, они ведут себя достойно и честно сражаются, рискуя жизнью!

Савентос-старший выглядел заинтригованным.

— Вы всерьез думаете, что я промолчу, боясь уронить честь Испании? — наконец насмешливо спросил он.

— Нет. Вы промолчите, боясь уронить честь семьи. — Она повернулась и опять посмотрела на Эмилио. — Если такое понятие для вас существует.

Эмилио вспыхнул как порох.

— Мы — старинный испанский род! Кто дал тебе право так говорить о нашей семье? — гневно выкрикнул он.

Во всяком случае, темперамент у него действительно испанский, подумала Алессандра. Оттолкнув ее и Рафаэля, Эмилио пулей вылетел из фургона и бросился к припаркованному неподалеку черному «мерседесу».

Алессандра подняла глаза на Рафаэля. Она только сейчас поняла, каким трудным был день, — усталость, напряжение, возбуждение… Ей вдруг отчаянно захотелось принять ванну, расслабиться в теплой воде. Но перед этим надо позаботиться о Сатире.

— Вижу, что я должен извиниться за моего племянника, — мрачно произнес Рафаэль, в голосе которого тоже сквозила усталость.

— Бог с ними, с извинениями! Скажите лучше, кто приглядит за несчастным Оттавио! — воскликнула Алессандра, вновь обретая энергию и напористость. Она видела, что Рафаэль, как и его племянник, равнодушен к страданиям животного. В ней закипела злость. Дьяволы! И тот и другой!

— Ах, да… — Савентос посмотрел на лошадь и вздохнул.

Алессандра поняла, что он не имеет ни малейшего представления о том, как помочь животному. Эта мысль вызывала раздражение. Но, с другой стороны, на нее произвели впечатление спокойные, полные достоинства манеры Рафаэля, столкнувшегося с безобразным поведением племянника.

Когда Алессандра шагнула к коню, тот вздрогнул и шарахнулся в сторону. Ее сердце облилось кровью. Такое прекрасное, такое гордое животное! Да оно стоит десятка Эмилио Савентосов!

Наклонясь к жеребцу, она тихонько запела арию из моцартовского «Дон Жуана». Она частенько что-нибудь напевала во время тренировок, но по-настоящему стала использовать свой голос, когда обнаружила, что пение хорошо успокаивает больную или травмированную лошадь. Да и собаки тоже любят пение.

Оттавио затих и позволил Алессандре прикоснуться к своему бархатному носу. Взгляд его больших черных с синим отливом глаз стал спокойнее.

— Надо взять губку, промыть раны холодной водой, а потом смазать их бактерицидной мазью — и старые и новые. — Она повернулась к Рафаэлю и строго посмотрела на него. — Но самое главное, что ему требуется, это любовь и чувство защищенности. Хотя, я думаю, с этим ему вряд ли повезет.

— Я позабочусь о нем, — сказал Рафаэль. — Обещаю. Видите ли, я просто не представлял… — Он осекся и протянул к ней руку, словно прося о чем-то.

Она промолчала.

— Догадываюсь, что вы и есть Алессандра Ксавьер.

— Да.

— Я должен поздравить вас с победой и прекрасной ездой.

— Спасибо. — Большинство людей обычно поздравляли ее с тем, что она приходится дочерью знаменитому дирижеру Солу Ксавьеру. То, что Савентос оценил ее выступление, немного смягчило Алессандру.

Он собирался сказать что-то еще, но в этот момент к трапу подошла девушка-конюх, которая ухаживала за Сатиром. Отыскав глазами Алессандру, она горячо воскликнула:

— Ну, наконец-то! Пойдемте скорее! Ветеринар хочет поговорить с вами о Сатире.

У Алессандры перехватило горло.

— Ему хуже?

Девушка поджала губы.

— Я не знаю. Вам нужно поговорить с врачом.

— Конечно…

Когда Алессандра проходила мимо Рафаэля, тот протянул руку.

— Пожалуйста… Если я могу чем-нибудь помочь, скажите мне. Я сделаю все, что нужно.

Девушка покосилась на него. Красивый мужчина, привыкший командовать. И фигура потрясающая. Она не вглядывалась в него, а потому не успела заметить, что лицо Рафаэля было полно теплоты и искренности. В данную минуту она думала только о Сатире, поэтому все имевшее отношение к Эмилио вызывало у нее досаду.

— Мне не нужна ваша помощь! — отрезала Алессандра. — По правде говоря, — обернулась она, уже сбежав по трапу, — меньше всего на свете я нуждаюсь в помощи кого-либо из Савентосов!

ГЛАВА 2

3а двести миль от ипподрома, в самом центре некогда процветавшего английского промышленного севера, шло другое соревнование, ничем не напоминающее конкур. Но и здесь дело шло к финалу.

Лидский конкурс пианистов, проходящий раз в три года, — один из самых престижных в мире. Молодые дарования со всего мира борются за возможность блеснуть на сцене ратуши — старейшего общественного здания, охраняемого двумя каменными львами.

Считается, что лишь лучшие оркестры и дирижеры достойны аккомпанировать подающим надежды молодым виртуозам. В этот вечер такой чести удостоился Тюдорский симфонический оркестр под управлением его художественного руководителя и дирижера Сола Ксавьера.

Дирижер стоял лицом к музыкантам. Казалось, его длинные, чуткие руки извлекали из них музыку с невидимой глазу мощью, которая была сродни чуду. Высокий и стройный, Ксавьер стоял совершенно прямо, почти неподвижно, но руки его летали плавно и грациозно, как у балерины. Правая рука мягко двигалась, задавая темп, а левая парила в воздухе, указывая оркестрантам каждое вступление, громкость и продолжительность звучания.

Сидевшие в зале знатоки наслаждались малейшим движением Ксавьера, любой музыкальной фразой и тем необычным сплавом силы и легкости, который позволял ему полностью контролировать оркестр. Зрительницы тихо вздыхали, покоренные мужским обаянием дирижера.

— Сколько ему лет? — спрашивали они друг друга, не веря собственным расчетам: выходило, что Ксавьеру уже за шестьдесят…

— Боже мой! — прошептала коллеге одна известная своим цинизмом журналистка. — Я никогда не замечала, как он хорош! — Она задумчиво помолчала. — Говорят, жена моложе его на двадцать лет, но со дня свадьбы ни разу не посмотрела на другого мужчину. Обычно я называю таких мужиков «совершенный экземпляр», но этому мену придется придумать что-то другое, — пробормотала журналистка и снова как загипнотизированная уставилась на великого дирижера.

Концерт шел своим чередом. Аудитория восторженно внимала произведениям великих композиторов. Звучала музыка Шумана, Брамса, Бетховена… Заканчивалось выступление небесно-поэтической, эфирно-прозрачной музыкой Чайковского. Ксавьер дирижировал, молодой пианист склонялся над инструментом, капли пота стекали по его лбу и падали на слоновую кость клавиш.

Руки Тэры Ксавьер спокойно лежали на руле. «Ягуар», начиненный последними достижениями автомобильной конструкторской мысли, бесшумно летел вперед, словно сам по себе. Скорость составляла сто двадцать километров в час. Дорога лентой стелилась под колесами машины. До Лидса оставалось меньше часа езды.

Алессандра сидела рядом с матерью как каменная. Казалось, жизнь оставила ее. Страшным усилием воли она запретила себе думать о событиях последних часов и погрузилась в воспоминания двухлетней давности, ища счастливые минуты. Увы, все было тщетно.

Тэра посмотрела на дочь. Они молчали уже больше часа. Матери ужасно хотелось разрушить стену, которой окружила себя Алессандра. Она жаждала помочь своей девочке. Но как это сделать? В таких случаях обычно говорят: «Все пройдет, дорогая. Боль исчезнет, время лечит самые тяжелые душевные раны…» Но, погруженная в свое горе, Алессандра с раздражением отмахнется от этих банальностей. Она так нетерпима, так независима… Любит все делать по-своему и бороться в одиночку. На жалость к себе у нее никогда не оставалось времени.

Тэра понимала, что для Алессандры, которой недавно исполнился двадцать один год, случившееся стало первой по-настоящему тяжелой и горькой потерей. Несчастье дочери ранило ее как бритва. Тэра только что встретила свой сороковой день рождения и вступила в тот возраст, когда начинают сознавать, что вернуть человека к жизни может только жизнь. Конечно, боль Алессандры пройдет, стремление к радости постепенно рассеет скопившийся в душе мрак.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — неожиданно вырвалось у Тэры. Она тут же спохватилась и поморщилась: вопрос был бестактным.

Алессандра повернулась к матери. От отца она унаследовала глаза — холодные, серые, с темно-синими искрами. Девушка медленно окинула взглядом маленькую, изящную фигуру матери и слегка кивнула.

— Хорошо… — повторила она. — Да, конечно.

— Мои любимые женщины! — приговаривал Сол, с бокалом шампанского пробираясь через толпу собравшихся на прием в ресторане на первом этаже лучшего отеля Лидса. Он торопился навстречу жене и дочери, ожидавшим у дверей. — Ну вот, — улыбнулся он, обняв хрупкие плечи Тэры, — вот вы и опять со мной, живые и невредимые! — Сол нагнулся и нежно поцеловал жену. Затем он глянул на строгое, красивое лицо дочери и спросил: — Есть победы, о которых стоит рассказать? Спортивные, конечно… — Его улыбка была мягкой, но ироничной. — Я забыл, что другие триумфы тебя не волнуют.

— Я выиграла кубок в конкуре, — ответила Алессандра. — Как тебе такая победа?

— Отличная новость! Просто замечательно! — Он слегка нахмурился. Похоже, что-то случилось.

— Я тоже так думаю. Сама удивилась, когда выиграла. Честно говоря, на победу я не рассчитывала. — Алессандра резко отвернулась, не выдержав пристального взгляда отца. — Я бы хотела слегка привести себя в порядок, прежде чем присоединиться к толпе твоих поклонников, — прошептала она и быстро вышла из зала.

Сол посмотрел ей вслед, повернулся к жене и вопросительно поднял брови.

— У Сатира случился сердечный приступ, — пробормотала Тэра. — Он умер.

— Боже милостивый!

— Все случилось мгновенно. — Тэра сморщилась: воспоминания об ужасном событии все еще были слишком яркими.

Сатир спокойно стоял в стойле, держа на весу больную ногу. Тэра с волнением слушала рассказ девушки-конюха о сумасшедшем прыжке Сатира через ворота. Вдруг лошадь без всяких видимых причин камнем рухнула на пол коневозки и застыла в неподвижности. Когда Сатир попытался поднять голову, послышался звук, от которого у Тэры застыла кровь в жилах. Он шел откуда-то из груди — жуткий, булькающий, хриплый стон. Затем голова коня со стуком упала на пол.

Немедленно послали за ветеринаром. Она подняла веко лошади, и Тэра увидела, что глаз уже покрылся голубоватым стеклянным налетом.

— Алессандра была при этом? — спросил Сол.

— Нет. К сожалению. Она отправилась поговорить с кем-то из спортсменов. Ее разыскали только через несколько минут.

Ксавьер вздохнул.

— Наверное, шок был ужасным…

— Да. — Они немного помолчали, понимая друг друга без слов, вспоминая совместно пережитые несчастья и думая о будущих испытаниях, которые еще предстояло одолеть.

Тэра заметила, что гости начинают обращать на них внимание. После победителя конкурса Сол был второй по важности фигурой на приеме.

Его временное, хотя и недолгое отсутствие было сразу замечено.

— И что же нам с ней делать? — задумчиво спросил Ксавьер, не обращая внимания ни на толпу, ни на свои светские обязанности.

Тэра подняла глаза. Печальная улыбка на миг осветила ее лицо.

— Сомневаюсь, что она позволит нам что-то сделать. Она должна пережить горе сама. Ты ведь тоже всегда так делал, Сол. А она твоя дочь.

Алессандра плеснула холодной водой на щеки и лоб и распустила тугую косу, в которую всегда заплетала волосы перед соревнованиями. Тяжелая густая волна упала на лицо и шею.

Девушка наклонилась к зеркалу и принялась внимательно разглядывать свое отражение. Она выглядела почти естественно, но на самом деле чувствовала себя как в тумане, разбитой и измученной. Однако зеркало не хотело отражать ее состояние. Просто лицо было немного бледным. Странно… Ей хотелось видеть более серьезные следы своих переживаний.

Ну что же, зато не будет проблем с подготовкой к приему — приличия соблюдены. Она знала, что родители не станут лезть к ней в душу, а остальные и не догадаются о том, какая с ней стряслась беда. Никто не ворвется в ее внутренний мир, никто не будет топтаться на свежей могиле Сатира.

При мысли о лошади слезы навернулись на глаза Алессандры. Она позволила двум-трем слезинкам скатиться по щекам, а потом глубоко вздохнула. Скоро девушка успокоилась, вытерла глаза, одернула на бедрах длинное обтягивающее вечернее платье кремового цвета и спустилась в зал.

— Видите ли, я много лет изучал жизнь Чайковского, — с воодушевлением сказал победитель конкурса, ловко отправляя в рот кусочек холодного мяса. На вид ему было под тридцать. Светло-каштановая шевелюра пианиста сильно курчавилась. Он выглядел как-то странно — слишком невинно и немного не от мира сего. — Я прочел больше двадцати его биографий. И, можете себе представить, каждый автор излагает его жизнь по-своему!

— Потрясающе! — механически отозвалась Алессандра, гадая, как этот человек может есть мясо и одновременно рассуждать о единственно верном подходе к проблемам интерпретации музыки великого русского композитора.

— Он был очень сложным человеком, — торжественно провозгласил музыкант. — Его одолевали недуги.

— «Муж скорбей, изведавший болезни», — уронила Алессандра. Ей было любопытно, узнает ли этот виртуоз цитату из Ветхого Завета, так созвучную генделевскому «Мессии». Не узнал.

— Муж скорбей, — повторил он. — Да, это отличное определение. Точное и прекрасно сформулированное. — Пианист посмотрел на Алессандру с новым интересом. — Видите ли, — сказал он, подцепляя еще один кусок мяса и пускаясь в очередной монолог, — нужно знать истоки музыки, чтобы исполнять ее с подлинным чувством. Вы следите за ходом моей мысли? — Он уставился на девушку. Его и без того большие глаза стали похожи на два огромных сияющих круга.

О, все это мне слишком хорошо известно, с долей раздражения подумала Алессандра. Она выросла в утонченной музыкальной атмосфере и не раз терпеливо выслушивала подобные монологи. У нее сложилось впечатление, что этот по-настоящему талантливый человек живет только искусством и готов во имя него нести свой крест. Так же, как и она.

Он продолжал говорить и жевать. Алессандра старалась проникнуться к нему сочувствием. Она на собственном опыте убедилась, что музыка это каторжный труд. До концерта чувствуешь слабость и дрожь в коленках, а когда все остается позади, ощущаешь зверский голод. Точь-в-точь как после выступления в конкуре.

— Видите ли, — продолжал музыкант, вдохновленный успехом, вкусной едой и вниманием красивой молодой женщины, — вы не можете исполнять музыку с истинным чувством, если не понимаете душу и мысли композитора…

Силы Алессандры иссякли. Сейчас она была не в состоянии рассуждать о душе и мыслях Чайковского или любого другого из нескончаемой вереницы покойных корифеев музыки, которые составляли большую часть ее детства и отрочества. Она уставилась на собеседника, стараясь изобразить заинтересованность. Еще немного, и ее глаза не выдержат напряжения и провалятся в голову, как в уличных игровых автоматах сбитые разноцветные апельсины и яблоки.

Хотелось домой, где можно будет лечь и долго-долго плакать в темноте, пока, наконец, не станет легче.

Подошла мать и избавила ее от общества философствующей музыкальной звезды. Алессандра мужественно шла за Тэрой, раскланиваясь и обмениваясь приветствиями со знакомыми. Девушка чувствовала такую слабость, что едва не падала. Внезапно она заметила, что переминается с ноги на ногу, как скучающая лошадь. Это сравнение пришло Алессандре на ум, когда она слушала веселую болтовню музыкантов Тюдорского филармонического оркестра. Кто-то бросил:

— На каком бы инструменте оркестранты ни играли, одинаково хорошо они дуют только в свою дуду!

Около полуночи к ней подошел отец и увел от лысого тенора, прожужжавшего Алессандре уши рассказами о своих былых триумфах.

— Домой, — прошептал он, ведя дочь к дверям. — Мы выполнили свой долг.

В коридоре их ожидала Тэра. Она набросила на плечи дочери легкую кашемировую шаль. Ощутив прикосновение прохладного ночного воздуха, девушка с наслаждением закуталась в теплую ткань. Внезапно ее затрясло: она чувствовала то жар, то леденящий холод.

Ксавьер сел за руль «ягуара», и через полтора часа они прибыли в Оксфордшир.

Алессандра вышла из машины и посмотрела на большой старинный дом в стиле Тюдоров. Здесь она прожила всю свою жизнь. Слезы опять навернулись на глаза. Она вспомнила, как вчера уезжала отсюда, полная надежд и планов, как договаривалась о месте в конюшне, как грузила в коневозку Сатира…

Она лежала в постели, уставившись сухими глазами в темноту и ожидая рассвета. Алессандра знала, что в мировом порядке лошади не так важны, как люди. Знала она и то, что родители изо всех сил пытаются понять и разделить ее чувства, но сомневалась в их способности к сочувствию. Отец и мать всегда поглощены лишь музыкой и друг другом. Где им понять, чем был для нее Сатир? Конь был ее единственным другом, она заботилась о нем, как мать заботится о своем ребенке.

Алессандра знала, что ей повезло: родители богаты и достаточно щедры, чтобы купить ей новую лошадь. Но животное так же неповторимо, как и человек. Второго Сатира больше не будет.

Ей очень хотелось заплакать так, чтобы задохнуться от рыданий и выплеснуть хотя бы часть боли. Но слезы, которые весь вечер просились на глаза, теперь упрямо не приходили. Только под утро она забылась тяжелым тревожным сном.

Выло уже одиннадцать утра, когда ее разбудил деликатный, но настойчивый стук в дверь. Она с трудом села. В голове еще роились ночные кошмары: черные мотыльки, зловещие летучие мыши… и темные лошади.

В комнату вошел отец и поставил на столик чашку и чайник. Алессандра наблюдала за паром, струившимся из носика и тонкой спиралью поднимавшимся в воздух. За окном вовсю светило холодное сентябрьское солнце.

Девушка сжалась: ее с новой силой охватили воспоминания и с ними пришла боль.

— Как ты? — спокойно спросил стоявший у кровати отец.

— Все в порядке, — принужденно ответила Алессандра.

Прохладная рука Сола коснулась лба дочери.

— Мы беспокоились. Вчера ты продрогла и могла простудиться.

Она покачала головой.

— Я здорова. — Девушка подняла глаза и сухо спросила: — Посидишь со мной, или тебе снова пора улетать на какое-нибудь важное мероприятие?

Его глаза сверкнули из-под полуопущенных век.

Дочь невесело усмехнулась. Значит, она угадала.

— И куда же теперь? Париж, Мюнхен, Нью-Йорк? — Отец работал на износ. Семь дней в неделю, пятьдесят две недели в год, если считал это необходимым.

— Вена.

— Вот как? — Она потянулась за чашкой и сделала глоток какао.

Отец всегда готовил его сам, и делал это превосходно. Идеальное соотношение какао и молока и щепотка кофе для вкуса. Сол все делал изумительно… если находил для этого время.

— Я задумал новую серию видеозаписей, — объяснил он. — Идея такова: подписать контракты с ведущими исполнителями мира на участие в фильмах, где они будут давать свою трактовку шедевров и показывать их.

— То есть раскрывать профессиональные секреты?

— Угу. Таков замысел.

— Ново. Наверное, это будет стоить немалых денег.

— Да уж. Поэтому начальный этап программы придется финансировать мне самому.

— Гм… Тогда не стоит тратить на меня красноречие. Ведь тебе предстоят жаркие бои? Смотри, не опоздай на самолет.

Сол довольно усмехнулся. Он обожал эти словесные перепалки. Но сегодня утром, войдя в спальню Алессандры, он засомневался, что сумеет пробить брешь в стене иронии и напускной храбрости, которой окружила себя дочь. Увы, она предпочитает, чтобы ее оставили в покое. Дочь похожа на него.

— Алессандра, — обратился он к ней, — как только у тебя будут силы подумать о другой лошади, мы с радостью поможем тебе. Чего бы ты ни пожелала…

С девушки словно содрали кожу. Она попыталась скрыть свою боль. Рано он начал этот разговор. Слишком рано.

— Позволь дать тебе маленький совет, — продолжил он. — Не затягивай это дело.

Она опустила голову и потянулась за спасительной чашкой.

— Спасибо.

— Сейчас в твоей жизни образовалась огромная пустота. Ты понимаешь это, правда? — мягко, но настойчиво промолвил Сол. — Я говорю не только о потере Сатира. Ты закончила учебу. Пора решать, как жить дальше.

Алессандра облизнула губы. Ясно, к чему он клонит. Все тот же вопрос, только теперь он вырос до угрожающих размеров. В чем ее будущее? В музыке… или в чем-то совсем другом? После вчерашнего успеха в конкуре она твердо решила уйти в спорт и намеревалась заявить об этом родителям. Музыкальная карьера не для нее. Надо будет найти владельца лошади, которая поможет ей стать профессионалом высокого класса. А после окончания спортивной карьеры она могла бы завести небольшую собственную конюшню для тренинга конкурных лошадей. Но сейчас… Сейчас она чувствует себя полностью опустошенной. К душевной боли примешивается ужасающая апатия.

— Ты прав, — ответила она отцу.

Он посмотрел на часы.

— Едва ли сейчас мы сможем прийти к разумному решению. Но через несколько дней я вернусь и мы серьезно поговорим. Идет?

Она кивнула.

— Где мама?

— Летит в Амстердам. Вечером дирижирует молодежным оркестром. Будет дома завтра после обеда.

— Понятно. — Еще один трудоголик.

Он встал.

— Зато миссис Локтон на месте. Уже готовит тебе к завтраку что-то вкусное.

Алессандра снова кивнула. Отец уже сказал все, что хотел. Мысли Сола были далеко отсюда — в той стране, где ему придется вести важные переговоры.

Он наклонился и поцеловал дочь в лоб. Алессандра ощутила желание прижаться к отцу, но подавила этот порыв. Когда Сол тихо закрыл за собой дверь, девушке вдруг пришло в голову, что единственным существом, которое она обнимала за последние два года, был Сатир.

Она допила какао, встала и подошла к окну. Недавно купленный отцом черный «порше» отъезжал от дома, оставляя за собой стелившийся по гравию белый дымок.

На несколько секунд ею овладело чувство одиночества. Потом Алессандра приказала себе не киснуть, приняла душ и оделась.

Внизу, в большой кухне, которая тоже могла считаться произведением искусства, миссис Локтон шинковала морковку и лук. Она жила в соседней деревне и каждый день приходила готовить и убирать дом. Эта женщина работала у Ксавьеров еще до рождения Алессандры. Она давно стала бабушкой, и Алессандра подозревала, что старушка многое повидала. Та только смеялась в ответ. Откуда? Ведь она покидала Англию лишь раз в жизни.

Миссис Локтон подняла глаза и улыбнулась.

— Мне очень жаль Сатира, — просто сказала она.

— Спасибо, — ответила Алессандра, со вздохом усаживаясь рядом.

Нож ритмично поблескивал в лучах солнца. Движения рук пожилой женщины были удивительно точными.

«Всегда здесь, рядом с тобой» — вспомнила Алессандра слова отца, говорившего о себе и матери. Увы, это неправда. Находиться рядом с дочерью они просто не могли. Всегда рядом была только миссис Локтон. Но сегодня и она уйдет домой, к собственной семье. Вот только приготовит ланч.

Алессандра подумала о том, какой долгий и пустой день ее ожидает. Раньше она оседлала бы Сатира и отправилась на прогулку…

Миссис Локтон не спускала с девушки глаз. Она нежно любила своих хозяев Тэру и Сола, но в глубине души осуждала их — она считала, что сегодня кто-то из них должен был остаться с дочерью.

А может, и нет. Алессандра не из тех молодых женщин, которые теряют голову при малейшем отклонении от привычного уклада. Чужая забота только выведет ее из себя. Она не любит опеки. А миссис Локтон по своим детям знала, что это величайшая ошибка, которую только могут совершить современные родители.

— Я поджарю на ланч утку, — сообщила она Алессандре. — На гарнир — овощи с огорода и вишневый соус. Как, подойдет?

Голос пожилой женщины вернул Алессандру из той дали, в которую ее занесли мысли.

— Утку? Да, отлично. Обещаю съесть ее целиком. Вы же знаете, я не из тех, кто прячется в угол и голодает.

Миссис Локтон улыбнулась и опять занялась овощами.

В положенное время утка предстала перед Алессандрой и внешне встретила самый любезный прием.

Однако после ухода миссис Локтон девушка едва проглотила пару кусочков нежной грудки. Она отложила вилку и нож, оперлась подбородком на руки и застыла в неподвижности. Кот Аллегро, издали наблюдавший за хозяйкой, решил, что настал подходящий момент для атаки на стол. Он неслышно подкрался к тарелке, посмотрел на хозяйку и начал есть.

— Вор, — пробормотала Алессандра, равнодушно глядя на кота. — Как ты себя ведешь? Будь здесь отец, тебя бы вышвырнули за дверь.

Аллегро и ухом не повел. Он продолжал трапезу даже тогда, когда зазвонил телефон и Алессандра быстро встала из-за стола.

— Слушаю, — промолвила она со слабой тенью вызова. Так же говорил по телефону ее отец.

Последовала короткая пауза.

— Это мисс Алессандра Ксавьер? — наконец прозвучало в трубке.

Взгляд Алессандры стал напряженным. Она склонила голову и слегка нахмурилась. Этот глубокий, сочный голос с легкой ленцой… Она слышала его всего несколько минут, но не могла ошибиться.

— Мистер Рафаэль Савентос?

— Да. Прошу прощения за неожиданный звонок. Надеюсь, я не оторвал вас от обеда с родителями?

Что за церемонии, подумала Алессандра.

— Нет, — вслух сказала она.

— Мисс Ксавьер, я узнал, что ваша лошадь неожиданно умерла.

— Да! — отрезала она, давая понять нежелательность разговора на эту тему. Но Рафаэль рискнул ступить на запретную территорию.

— Я очень, очень сожалею.

— Спасибо.

— Мисс Ксавьер…

— Алессандра.

— Мисс Ксавьер, я должен сказать вам, что чувствую определенную ответственность за случившееся.

— В самом деле? Вы себе льстите.

— Пожалуйста, сначала выслушайте то, что я должен вам сказать. Я понимаю, почему вы так сердитесь на меня.

— Скорее на вашего племянника, — холодно заметила она.

— В нашей семье чтут традиции, мисс Ксавьер. И в соответствии с ними я отвечаю за племянника.

— Тогда Бог явно наказал вас за грехи, — бросила она и тут же устыдилась своей грубости.

— То, как он повел себя с вами после соревнований, извинить невозможно. Когда мне рассказали об этом, я едва не сгорел со стыда.

— Вы? Как интересно… По-вашему, то, что сделал ваш отвратительный племянник с моей лошадью — кстати, может, и не нарочно, — хуже того, что он чуть, не забил насмерть своего собственного несчастного коня? Я правильно вас поняла? — Ее гнев обрел новую силу. Подумать только, ни тени сожаления! — Я что-то не припомню, чтобы вас возмутило его обращение с Оттавио, мистер Савентос!

Последовало напряженное молчание.

— Что мне сделать, чтобы вам стало легче? Я понятия не имел о том, что произошло перед смертью Сатира. Мне сообщили подробности всего полчаса назад. Я бы хотел возместить вам ущерб…

— Черт побери! — взорвалась Алессандра. — Как вы посмели думать, что можете возместить мне потерю Сатира? Я лю-би-ла его, вам понятно? — Тут голос девушки сорвался, и слезы, которых она так страстно и безуспешно жаждала ночью, хлынули из глаз. Они текли по щекам и подбородку, капали на телефонную трубку… С трудом проглотив комок в горле и изо всех сил стараясь говорить спокойно, она быстро извинилась перед Рафаэлем и положила трубку.

Алессандра выплакалась, умылась холодной водой, подошла к окну и стала бездумно следить за суетливыми движениями маленькой птички.

Та деловито прыгала между золотистыми листьями, которые упали с начавшего желтеть конского каштана.

Аллегро, сытый и довольный жизнью, вскочил на подоконник и потерся о ее руку. Она с отсутствующей улыбкой погладила нежную шерстку за его ушами.

Затем она медленно взяла трубку и соединилась с телефонной станцией. Ее интересовал номер, с которого только что звонили.

ГЛАВА 3

Рафаэль Годеваль Савентос спокойно сидел за столом в огромном зале ресторана лондонской гостиницы. Хотя на нем были простые хлопчатобумажные брюки, неброская рубашка и хорошо сшитый льняной пиджак, он выглядел одетым модно и элегантно.

На низком стеклянном столике стояли чашка английского чая и тарелочка с аппетитными бутербродами, смородиновым джемом и небольшим воздушным кексом. Рафаэль держал в руках толстую английскую воскресную газету, которую просматривал с большим интересом.

Его внимание привлек разворот, посвященный положению женщины в современном обществе. Эмансипация. Надо будет прочитать повнимательнее. Любопытно, насколько сильно мнение англичанок о равноправии отличается от мнения испанок.

Рафаэль достаточно хорошо знал своих соотечественниц. Еще ребенком он насмотрелся на капризы матери, добивавшейся какой-то непонятной свободы от традиционно настроенного отца и пытавшейся реализовать себя вне дома. Но на все попытки увлечь ее семейным бизнесом она отвечала отказом. Однако мир, простиравшийся за пределами имения Савентосов, был ей недоступен.

Мать была женщиной сильной, упрямой, с трудным характером. Когда Рафаэль подрос, он старался проводить в ее обществе как можно меньше времени. Мать жила с его старшей сестрой, и они тратили массу усилий (и отцовских денег) на превращение семейного гнезда в роскошный дворец, заполненный произведениями искусства и антиквариатом.

А Рафаэль каждую свободную от школы минуту проводил на отцовских виноградниках и винодельне. Он вполне естественно влился в мужскую половину семьи, состоявшую из отца и старшего брата Хоакина. После трагедии, грянувшей как гром среди ясного неба, он оказался лицом к лицу с необходимостью сохранять высокие доходы семейной фирмы. С одной стороны, надо было вкладывать деньги в растущий бизнес, с другой — обеспечивать ненасытные и все возрастающие потребности матери, сестры и, конечно, Эмилио.

Рафаэль отложил газету и взял бутерброд. С самого детства его приучили считать себя опорой и защитником семьи, особенно женщин. Его губы тронула ироническая усмешка. Мать и сестра воспринимали эту защиту как должное.

Вспомнив о вчерашней грубой и жестокой выходке Эмилио по отношению к девушке, он вновь почувствовал гнев. Эмилио вечно доставлял неприятности. Злопамятный, невоспитанный подросток, он был постоянным источником напряжения. Но его нынешнее постыдное поведение, позорившее род Савентосов в глазах такой холодной, красивой и, очевидно, очень умной женщины, как Алессандра, приводило Рафаэля в бешенство.

Когда Алессандра оборвала телефонный разговор, Рафаэль решил, что она не желает иметь с ним ничего общего. Он стал придумывать предлог для нового звонка, но Алессандра неожиданно связалась с ним сама.

Ее поведение было загадкой. Казалось, она сама толком не знала, зачем позвонила. Разговаривала она довольно бессвязно, но за этим угадывалась какая-то потребность. Что-то в ее голосе заставило Рафаэля настоять на встрече.

— Сегодня? Ну, я не знаю… — нерешительно протянула она.

— Пожалуйста, — принялся уговаривать он, — пожалуйста, дайте мне возможность повидать вас и объясниться. — Савентос, человек большого самообладания и гордости, едва не умолял ее.

— Ну, хорошо…

— В три часа?

— Лучше в четыре. — С этими словами она повесила трубку.

Он еще раз посмотрел на дверь. Рафаэль вовсе не был уверен, что она придет. Эта мысль придавала ожиданию особую остроту.

Он взял еще один бутерброд и погрузился в газету. Неожиданно она возникла прямо перед ним.

— Мистер Савентос… — вежливо поздоровалась она и протянула руку.

— Мисс Ксавьер! — Он поднялся навстречу. — Я так рад видеть вас! Пожалуйста, называйте меня Рафаэль.

Она слегка улыбнулась.

— Хорошо. В таком случае тоже зовите меня Алессандрой.

Он усадил девушку в соседнее кресло, щелкнул пальцами и попросил официанта принести свежего чаю.

Было видно, что она плакала. Его сердце сжалось от сочувствия. Его интерес к ней нарастал с каждой секундой; более того, в Рафаэле зарождалось чувство, с которым, как он понимал, будет нелегко справиться.

— Так что же вы сделали со своим племянником? — спросила она с легкой иронией.

— Отослал назад, в Испанию, — мрачно ответил он. — С позором.

Алессандра посмотрела на Рафаэля широко открытыми глазами, в которых отражались все ее мысли.

— Хорошо… Можно мне взять бутерброд?

— Конечно. Выбирайте. — Странно… Она не отвергла его дружеского тона.

Алессандра выпила чаю и съела с дюжину крошечных канапе. Казалось, присутствие Рафаэля ее ничуть не смущало. Она словно забыла о несчастных обстоятельствах, которые предшествовали их знакомству.

— Ужасно хочется есть, — призналась она, потянувшись за хлебом и джемом. — По-моему, я толком не ела со вчерашнего утра.

Он снова щелкнул пальцами, подзывая официанта. Интересно, согласится ли Алессандра пообедать с ним?

— Что вы хотели сказать? Кажется, вы упоминали о возмещении ущерба, верно? — неожиданно с обескураживающей прямотой спросила она.

Рафаэль был очарован. Его очаровали непосредственность и тихое спокойствие, свойственные ей. Он привык к горячим, темпераментным южанкам, у которых эмоции били через край.

На Алессандре было одно из тех свободно ниспадающих платьев, которые так любят молодые девушки. Голубовато-стального цвета, оно удачно подчеркивало темно-синие искры в ее серых глазах. Под очень открытое платье на тонких бретельках она надела блузку жемчужного оттенка. Блузка слегка подсвечивала ее лицо. Длинные ноги были прикрыты платьем. Виднелись только загорелые, безупречной формы лодыжки и изящные ступни в плоских босоножках из ремешков.

Рафаэль вынужден был признать, что давно не встречал такой привлекательной женщины… если встречал вообще.

— Ни о чем конкретном я еще не думал, — признался Савентос. — Но мне хотелось сказать вам… Вы не правы, если думаете, что я не испытываю жалости к страдающему животному.

Она разрезала кекс на аккуратные ломтики, отложила нож в сторону и подняла глаза.

— Вы удивлены? — прямо спросил Савентос.

— Да.

— Почему?

— Потому что я предполагала услышать несколько банальных слов сожаления о поведении вашего племянника. Потом последовало бы предложение пообедать в каком-нибудь дорогом ресторане, после чего инцидент можно было бы считать исчерпанным.

Рафаэль не мог отвести от нее глаз, пораженный ее проницательностью. Она угадала и его мотивы, и возможные действия. В других обстоятельствах он именно так и поступил бы. Но не сейчас. И не с ней.

— Я и не предполагала, что вы способны говорить о таких вещах, как жизнь бессловесных тварей, — более мягко добавила она.

— Ах, милая леди! Только теперь я понял, как плохо вы обо мне думали!

— Да нет, — небрежно бросила Алессандра. Эти слова прозвучали так, словно ее мнение о нем не имело никакого значения.

Рафаэль наклонился к ней поближе.

— Если вы так плохо обо мне думали, то почему пришли? — В его низком голосе звучала настойчивость.

Она быстро посмотрела ему в глаза.

— Не знаю… Потому что… — Алессандра нахмурилась. — Нет, не могу сказать… — Она тряхнула головой и еле слышно закончила: — Мне было очень одиноко.

Сердце его заколотилось. Удивляясь себе, Рафаэль накрыл ее руку своей.

Алессандра слегка улыбнулась и облегченно вздохнула. Было видно, что она немного раздосадована. Наверное, потому, догадался Рафаэль, что не сумела по-другому объяснить причину своего прихода.

Он дал ей доесть кекс, а потом сказал:

— Поедемте со мной. Это ненадолго. Я хочу вам кое-что показать.

Савентос заботливо усадил ее в знакомый черный «мерседес» и повел машину по лондонским улицам с той же небрежной уверенностью, с которой ездил ее отец. Они двигались на север, в сторону Бедфордшира. Туда, где у Сатира случился сердечный приступ.

Алессандра пыталась держать себя в руках.

— Пожалуйста, потерпите. Осталось немного, — промолвил Рафаэль.

Они свернули на разбитую проселочную дорогу к незнакомой Алессандре частной конюшне. Рафаэль остановил машину у самых ворот.

— Пошли, — сказал он, открывая перед ней дверь и помогая выйти так осторожно, словно она была дорогой хрустальной вазой.

Придерживая Алессандру за локоть, Савентос повел ее вдоль длинного ряда денников. Сразу дюжина конских голов высунулась в открытые верхние половинки дверей. Любопытные глаза, настороженные уши… Легкий южный ветерок играл лошадиными гривами.

Рафаэль остановился у последнего денника. Казалось, тот был пуст. Но, заглянув внутрь, Алессандра увидела в глубине большую светло-серую лошадь, испуганно блеснувшую белками.

— Оттавио! — прошептала она.

— Я привез его сюда вчера вечером, — объяснил Рафаэль, перегнулся через дверь и внимательно осмотрел липпициана. — Мне сказали, что это очень хорошее место, где о нем как следует позаботятся.

— Можно мне взглянуть на него?

— Конечно. За этим я вас и привез. — У него гора свалилась с плеч. Неожиданная встреча с Оттавио не разбередила свежую рану Алессандры. — Я очень надеялся, что вы захотите с ним пообщаться.

Савентос поднял засов и открыл денник, пропуская ее внутрь. При ее приближении Оттавио заволновался и попятился в дальний угол.

Рафаэль слышал, как она что-то тихонько заворковала коню, а потом запела — нежно-нежно, как вчера.

Затем она очень спокойно и плавно подошла к лошади. Огромные грохочущие по полу копыта и округлившиеся глаза Оттавио не пугали ее. Как ни странно, это успокоило жеребца. Он перестал нервничать и внимательно посмотрел на гостью. Алессандра встала рядом, медленно коснулась рукой его шеи и стала гладить гриву. На ощупь он не напоминал Сатира. Короткая, гладкая серебристая шерсть Оттавио была жесткой и пружинистой, а не привычно мягкой, как бархат.

Круп коня покрывала синяя попона, и она не могла разглядеть состояния ран, нанесенных ему Эмилио. Но было видно, что лошадь уже не так потрясена, как двадцать четыре часа назад. Оттавио больше не шарахался от малейшего движения, в его глазах не было ужаса — только кротость и незаурядный ум. Теперь Алессандра была готова спорить, что эта лошадь знала и лучшие времена.

Рафаэль следил за этой картиной как завороженный. Все мысли и чувства смешались в его душе. Он ждал, притихший и молчаливый. Два прекрасных существа делали первые шаги навстречу друг другу.

— Вы говорили, что ему нужна любовь, — откашлявшись, сказал он, когда Алессандра нашла в себе силы оторваться от лошади.

— Да, — кивнула она.

— Я тоже так думаю, — согласился Рафаэль. Он усадил ее в машину, попросил немного подождать и отправился к директору конюшни.

Вернувшись к машине, он увидел, что Алессандра спит. Голова ее неудобно упиралась в стекло.

Он включил двигатель, и она тут же открыла глаза.

— Извините, — пробормотала она. — Оказывается, горе отнимает у человека все силы.

Рафаэль кивнул.

— Поспите немного. Хотите, я опушу вам сиденье?

— Нет-нет, спасибо, — из вежливости запротестовала она.

Но когда машина проехала пару миль, ее голова стала безудержно клониться на грудь. Рафаэль осторожно остановил машину на обочине и нажал на кнопку. Сиденье плавно приняло почти горизонтальное положение. Алессандра спокойно спала, руки ее были сложены на груди, губы чуть приоткрыты. Он достал сигарету, зажег ее, медленно затянулся и принялся с интересом рассматривать спутницу.

Ее густые светлые волосы рассыпались по сиденью, открыв лицо и чудесную нежную кожу. Привыкший к смуглой красоте матери и сестры, он был заворожен фарфоровой прелестью Алессандры. Розовая светящаяся кожа, правильный овал лица, которое, возможно, слишком строгий критик счел бы несколько удлиненным и жестковатым для классического типа женской красоты. Но именно этот овал придавал лицу Алессандры особую красоту и индивидуальность. Оно казалось Савентосу необыкновенно притягательным. Ее красота не соответствовала общепринятым канонам. Должно быть, такие лица были у средневековых дев-воительниц. Не потому ли Алессандра так волновала Рафаэля?

Он обвел глазами ее фигуру. Легкая ткань платья обтягивала округлые бедра и высокую грудь, неожиданно пышную для девушки с длинными ногами и тонкой талией. Безусловно, Алессандра Ксавьер волновала и вызывала желание. Она была очень женственна.

Словно ощутив опасность, она открыла глаза. Повернула голову, сонно посмотрела на Савентоса и на мгновение смутилась.

— Рафаэль, в Англии мужчину, глазеющего на спящую женщину, называют Любопытным Томом, и это вовсе не комплимент…

Он сунул окурок в пепельницу и улыбнулся.

— Ну вот, вы опять меня обижаете. — Рафаэль в душе похвалил себя. Разве Алессандра могла бы пошутить — хотя бы так незатейливо, — оставь он ее наедине с печальными мыслями? А так… В этот мрачный день он сумел подарить ей немного радости. Как ни глупо, он и сам был рад этому.

Пригласить ее пообедать? Взвесив все «за» и «против», Рафаэль решил не искушать судьбу.

— Я хочу вас кое о чем попросить, — многозначительно произнес он.

— Да, слушаю.

— Я бы хотел, чтобы вы помогли мне с Оттавио.

Алессандра резко выпрямилась, не понимая, куда он клонит.

— Думаю, ему стоит побыть недельку здесь, прежде чем я отправлю его машиной в Испанию, — объяснил Рафаэль. — Лошадь плохо переносит пароход и самолет.

— Да, такое бывает.

— Поэтому ему надо побыть в Англии и прийти в себя. Но мне хотелось бы, чтобы его регулярно брали в работу. Это должен быть опытный жокей, который к тому же понимал бы Оттавио. Вы согласны взяться за это дело?

— Да, — сказала она после небольшой паузы. — С удовольствием.

— Разумеется, ваша работа будет оплачена. Это деловое соглашение.

Она повернулась к Савентосу.

— Конечно.

Рафаэль почувствовал, что в воздухе сгустилось напряжение. Похоже, Алессандра заподозрила, что за его просьбой скрываются иные мотивы.

— А вы не сможете потом доставить лошадь ко мне в Испанию?

— Что? О Боже! — рассмеялась Алессандра. — О чем еще вы хотите меня попросить?

В воздухе опять повисло неловкое молчание. Алессандра гадала, уж не решил ли Рафаэль, что она пытается с ним кокетничать. У нее и в мыслях этого не было.

— Так Оттавио принадлежит вам? — наконец спросила она. — Я думала, это лошадь Эмилио.

— Оттавио — одна из двух лошадей, которых я держу у себя дома. Эмилио добился некоторых успехов в конкуре, и я позволил ему брать моих лошадей.

— А вы сами не ездите верхом?

— Только для собственного удовольствия. Гуляю по заднему двору.

— Шагаете, — автоматически поправила она.

— Верно, шагаю. Конечно, Эмилио считает, что все лошади, с которыми он может справиться, принадлежат ему. Боюсь, то, что я вчера отослал его домой, а Оттавио оставил здесь, явилось для мальчишки ударом.

— Значит, вы напомнили племяннику, кто здесь хозяин? — Алессандра представила себе побагровевшее лицо и яростное сопение Эмилио и довольно улыбнулась. Так ему и надо, скотине!

Савентос не ответил, и Алессандра посмотрела на него с новым интересом. Рафаэль с бесстрастным лицом вел машину, внимательно глядя на дорогу.

— Чем вы занимаетесь, Рафаэль? — неожиданно спросила она.

— Произвожу вино.

— У вас свои виноградники?

— Да. Весь нужный виноград мы выращиваем на своей земле.

— Понимаю…

— Вы разбираетесь в винах?

— Нет. Вернее, не очень. Отец держит в подвале хорошо подобранную коллекцию вин.

Он кивнул.

— Вино — дело моей жизни.

— А лошади — ваше хобби?

— Не сказал бы. Скорее приятное развлечение. Для хобби у меня слишком мало времени.

Ясно. Еще один, для кого отдых хуже каторги. Чтобы почувствовать полноту жизни, таким мужчинам нужен непрерывный труд. Второй отец.

Эта мысль заставила ее бросить на Рафаэля еще один острый взгляд. Нет, внешне Савентос ничем не походил на Сола Ксавьера. Отец погружался в работу истово, самозабвенно, демонически. А Рафаэль, должно быть, делал это напряженно и без слов, думая только о качестве и количестве…

— Так вот, когда вы привезете Оттавио в Испанию, — не спеша продолжил Рафаэль, — я покажу вам мои виноградники и винодельню. — В его голосе прозвучали горделивые нотки.

— Но я еще не согласилась на вашу просьбу!

— Пока. Но надеюсь, что согласитесь. Вы бывали в Испании?

— Только в Мадриде. В опере.

Он усмехнулся.

— Понятно. Но Испания немного побольше.

Алессандра почувствовала себя заинтригованной. Она еще никогда не встречала человека, который бы после нескольких минут разговора не спросил ее об отце, великом маэстро Ксавьере. Это имя известно повсюду, но, очевидно, не в Испании. Или Рафаэль полностью равнодушен к музыке. Она уже дважды давала ему возможность поинтересоваться великим дирижером, а Рафаэль оба раза не воспользовался этим.

Они выехали на шоссе.

— Вы приехали в Лондон на машине? — спросил Савентос.

— На поезде.

— Вот как?

— Вы можете высадить меня у вокзала.

— Нет. Я отвезу вас домой. Мне нужно знать, что все в порядке.

Через час Рафаэль остановился у дверей ее дома.

— Вы зайдете? — спросила она.

— Думаю, нет.

— Но вы никого не побеспокоите. Родители уехали.

Он повернулся к Алессандре с недоумением и неудовольствием.

— Вы хотите сказать, что остались в таком огромном доме совсем одна?

Алессандра невольно рассмеялась.

— Да. Знаете ли, я уже большая девочка!

— Что, у вас нет слуг? Нет собак?

— В Англии давно не осталось феодалов.

Рафаэль тяжело вздохнул. Она видела, как напряглись мышцы на его груди. Нет, он явно не одобрял этого. Алессандра подумала о родителях, их заботливости и тактичности, вспомнила, что отец пользуется репутацией человека огромного таланта и справедливости и стоит выше любой критики. Но получалось, что Рафаэль молча обвиняет его в пренебрежении родительскими обязанностями. Эта мысль показалась ей забавной.

Глядя на его строгое лицо, Алессандра сознавала, что обязана рассеять его опасения. Савентос — испанец, а стало быть, принадлежит к числу старомодных людей, которые не сомневаются в необходимости защищать женщин… Прежде всего, от мужчин. От нежелательного внимания других мужчин.

— Послушайте, Рафаэль… Не надо беспокоиться обо мне. Я остаюсь одна очень часто. У нас крепкие замки, да и с соседями легко связаться по телефону.

— Ну…

— А потом, — спокойно добавила она, — это моя забота.

Его губы сжались.

— Верно. Извините.

— Ничего.

Они поговорили еще несколько минут, обсуждая детали ее будущей работы с Оттавио. Алессандра обнаружила, что почти дала согласие через пару недель привезти лошадь в Испанию и пожить несколько дней в доме Савентосов.

Рафаэль настоял на том, что проводит ее в дом. Он остановился в холле, повернулся к лестнице и что-то прорычал по-испански.

Девушка рассмеялась.

— Это еще зачем?

— Пусть меня услышат воры и взломщики. Я пригрозил им страшной карой, если они осмелятся причинить вам малейшее зло.

— Вот как? Ну, если у них осталась хоть капля здравого смысла, они немедленно уберутся отсюда!

— Так и задумано. А теперь, Алессандра, я с величайшим сожалением покидаю вас. — Он официально поклонился, затем взял ее руку и слегка сжал. — Осмелюсь попросить вас еще об одной услуге. Пожалуйста, полюбите Оттавио. Хотя бы немного. Вы сделаете это для меня? Я знаю, он не заменит лошади, которую вы потеряли, но…

Алессандра успокаивающим жестом пожала ему руку.

— Да, конечно, обещаю вам. С радостью. — Внезапно у нее перехватило горло.

Рафаэль заглянул ей в глаза, отпустил руку и не оглядываясь вышел.

— До свидания! — крикнула она вслед.

Подошел Аллегро, изогнулся и стал тереться о ее ноги. Она подняла кота и прижала к груди.

— Ну вот, — задумчиво сказала Алессандра и почесала ему за ушком. Кот ответил довольным урчанием. — Вот мы и познакомились с мистером Рафаэлем Годевалем Савентосом. — Аллегро прикрыл глаза и заурчал громче. — Да, — согласилась она. — На меня он тоже произвел впечатление.

Алессандра обошла дом и проверила комнаты. Все было в порядке. Приняв ванну, она скользнула в постель и в тот же миг крепко уснула.

ГЛАВА 4

Через неделю в своей комнате наверху Тэра упаковывала чемодан, собираясь на четыре дня в Эдинбург. Список с именами студентов университета, которые подали заявку на прослушивание с Истлендским оркестром, лежал на крышке комода. Время от времени она поглядывала на этот список, вынимая из ящиков шелковые лифчики и крошечные трусики.

Тэра уже несколько лет являлась музыкальным директором и главным дирижером Истлендского оркестра. Подбор новых солистов был частью ее повседневной работы. Она относилась к этому делу очень ответственно. Ошибка могла вызвать массу нежелательных последствий. Тэре припомнилась одна такая неприятность с замечательным молодым кларнетистом. К его музыкальным данным придраться было невозможно, но что касалось отношений с женщинами… Этого парня можно было сравнить только с забравшейся в курятник голодной лисой.

Внизу зазвонил телефон. Тэра взглянула на часы. Восемь тридцать. Она помедлила, покачивая в руке кружевное кремовое боди и посматривая на параллельный аппарат у кровати. Вместо того чтобы подойти и взять трубку, Тэра застыла на месте. Она ждала, что сейчас внизу, в холле, раздадутся легкие шаги Алессандры и ее негромкое «алло». Тэра никогда не предполагала, что дочь будет что-то от нее скрывать.

Словно в ответ на ее мысли, хлопнула дверь и Алессандра быстро прошлепала босыми ногами по мраморному полу.

— Алло?

Пауза.

— О, Рафаэль!

Опять пауза.

Тэра тихо прикрыла дверь спальни и включила радио, как обычно настроенное на волну, передающую классическую музыку. Звуки оркестра заполнили комнату, и Тэра с их помощью подавила недостойное желание подслушать разговор.

Тэра продолжала вынимать и складывать вещи, и скоро чемодан наполнился. Ее мысли опять вернулись к работе, но в душе росла тревога за дочь. Алессандра никогда еще не давала родителям повода для беспокойства. У нее не развилось пристрастия к вину, к наркотикам, она не увлекалась мужчинами. Не была склонна к бунтарству. Ни в каком виде. Тэра иногда даже жалела, что дочь не доставляет хлопот. Им просто не представилось случая проявить естественную родительскую тревогу за своего ребенка.

Наибольшие опасения вызывало у них одиночество Алессандры. Вокруг нее всегда вился рой приятелей, так или иначе связанных с верховой ездой, но всех их она держала на дистанции. У нее никогда не было близкого друга — парня или девушки. Тэра, конечно, понимала, откуда у Алессандры возникла склонность к одиночеству. Скорее всего, девочка унаследовала ее от отца.

В последнее время мать все чаще тревожила мысль, что при своем замкнутом характере Алессандра никогда не найдет человека, который будет значить для нее так же много, как Сол для Тэры.

Ксавьер вернулся домой после полуночи, но Тэра еще не ложилась. Она бродила по кухне, проверяла запас продуктов в холодильнике и писала указания для миссис Локтон.

Сол вошел бесшумно как кот, кинул ключи от машины на стол и тихонько выругался.

Тэра обернулась. Муж был в вечернем костюме. Черный и белый цвета подчеркивали его острые, ястребиные черты. Как всегда при виде Сола в ней поднялась горячая волна желания.

— Что?

Он раздраженно покачал головой.

— Лучше не спрашивай. Я думал, что поехал дирижировать оркестром, а попал в цирк.

Сол сел. Его лицо выражало разочарование. Ксавьер всегда стремился к совершенству и старался все делать без изъяна. Терпимости для него не существовало. В отличие от Тэры он никогда не соглашался с тем, что живая музыка, естественная и импульсивная, может быть хороша даже в том случае, если не отвечает его требованиям и определенным стандартам.

Тэра улыбнулась, подошла к мужу и обняла его за напряженные плечи.

— Я думала, сегодня у тебя солистом был Андраш Ваньи, нынешний волшебник клавиатуры. — Она наклонилась и нежно укусила мужа за ухо.

— Он играл так, будто все выступление расправлялся с венгерским гуляшом. А когда после концерта мы пошли обедать, он настоял, чтобы я пригласил трех его приятелей. Вместе они отведали все, что имелось в меню, и запили всеми перечисленными там винами.

Тэра усмехнулась, представив себе утонченного эстета Сола, вынужденного сидеть за ресторанным столиком в компании четырех жующих и пьющих музыкантов. Ее изящные белые руки скользнули по его плечам и забрались под лацканы пиджака.

— А за соседним столиком сидели Дейнманы, — добавил Сол. — Но это мне никак не могло помочь.

Ласковые руки Тэры замедлили движение, а потом остановились совсем.

— Мы не видели их целую вечность… Уж несколько лет точно.

— Можешь представить, как мне хотелось поговорить с ними. А потом я подумал, что хоть сам Дейнман мил и безвреден, но от моей бывшей жены лучше держаться подальше.

Тэра промолчала. Они с Солом редко говорили о Джорджиане Дейнман, которая была замужем за Солом двадцать лет, пока не появилась трепетная юная Тэра и не взорвала их брак, как торпеда взрывает мирно плывущий корабль.

Тэра помнила, как ее мучило чувство вины за зло, причиненное другой женщине, но тогда она не могла остановиться. Помнила и холодное неодобрение Сола, когда она собралась наладить отношения с отвергнутой Джорджианой. Тэра думала, что ведет себя открыто и щедро, представляла, что прокладывает новый путь, бросая вызов обычным для любовного треугольника чувствам подозрительности и ревности. Как и предупреждал Сол, все кончилось очень плохо. Был настоящий шок, за которым последовала целая цепь ужасных событий, о которых Тэра предпочитала не вспоминать.

— Ты с ней говорил? — как бы мимоходом спросила Тэра, возобновляя ласки.

— Нет. Зато была масса вежливых поклонов и улыбок. Я думаю, они оба очень веселились, наблюдая, как я мучаюсь в компании четырех шутов, не вяжущих лыка. — Тэра не удержалась от смеха. — Прекрати, — мягко предупредил он.

Он не мог успокоиться и в спальне — ходил из угла в угол и хмурился.

— Ну ложись же! — уговаривала его Тэра, отрываясь от изучения списков с именами претендентов.

Он потянулся и подцепил пальцем кремовое боди, лежавшее поверх аккуратно упакованных вещей.

— Я раньше не видел этой прелестной вещицы.

— Да, — улыбнулась она.

— И ты берешь ее с собой в Шотландию, предварительно не получив моего согласия?

Ее веки дрогнули, сердце забилось чаще.

— Никчемная, пустая вещь, если тебя нет внутри, — сухо сказал Сол и легонько перебросил боди жене. — Надень. — Голос его был настойчив, но мягок.

— На ней двадцать крючков и петелек!

— Отлично. Я помогу тебе их застегнуть, а потом сам расстегну, очень медленно. — Он отвернулся и что-то замурлыкал себе под нос.

Ее нервы вибрировали, как струны. Тэра выскользнула из постели, сбросила с плеч ночную рубашку, накинула атлас с кружевами и застегнула первый крючок.

— Помогай!

Ксавьер повернулся. Его глаза, прикрытые тяжелыми веками, с голодным восторгом оценили ее костюм.

Тэра провела ладонями по бедрам. Она догадывалась, что находится в самом расцвете женской красоты. В последнее время она немного поправилась, груди обрели девическую полноту, бедра округлились, кожа стала гладкой и упругой…

Сол нагнулся и стал застегивать маленькие крючки. Кончиками пальцев он гладил кожу у основания ее грудей, а губами проводил по шее. Она задрожала.

— Все, — сказал он, закончив с последним крючком и обняв ее тонкую талию.

Тэра подняла руки и обхватила его плечи. Он наклонился и припал к ее губам.

— Дай мне взглянуть на тебя, — пробормотал он, мягко отодвигая ее.

Тэра чувствовала, как бешено колотится ее сердце, подгоняемое желанием. Она молча возблагодарила Бога и природу за щедрые дары, за то, что они уберегли ее от дряблости и морщин. Она знала, что очень немногие женщины, имея пожилых мужей, беспокоятся на этот счет. Но с таким мужчиной, как Сол, стройным и поджарым, у которого сильное тело и мышцы, мощные словно камень, — о, с таким мужем она чувствовала постоянную потребность сохранять женскую привлекательность. Ведь сам Сол, как ни странно, становился все притягательнее с каждым проходящим годом.

— Повернись, — попросил он.

— Ах ты хладнокровный дьявол, — прошептала она, подчиняясь ему медленно, как в трансе.

Тэра почувствовала, как его глаза скользят от талии к округлостям ее ягодиц, выступавших из-под кружевных оборок. У обоих перехватило дыхание. Потом она ощутила, что руки Сола касаются ее кожи, поглаживая тугие полушария. Пальцы скользнули в расщелину между бедрами, где все уже было жарким и влажным, полностью готовым принять его. Даже после двадцати двух лет совместной жизни его мужская власть над ней все еще оставалась беспредельной…

Позже Сол встал и спустился вниз, чтобы принести им виски. Он пришел с бокалами в руках и один протянул ей.

— Вот.

— Ммм, — промурлыкала Тэра, чувствуя, как возвращается на землю с тех высот, куда он ее вознес.

— Итак, что же ты хотела рассказать мне? — спросил он, скользнув под одеяло рядом с женой.

— Разве я выгляжу обеспокоенной? — Ну есть ли хоть что-нибудь, чего бы он не заметил?

— Я чувствую твое беспокойство.

— Черт побери! — Она усмехнулась и бросила на него быстрый взгляд.

— Полагаю, что заботы окажутся либо материнского, либо профессионального свойства. — Он отхлебнул виски. — Скорее первое.

Тэра вздохнула.

— Да…

— Ах так? Стало быть, он все еще звонит ей, этот таинственный испанец?

— Да.

— И это заставляет тебя тревожиться? Но почему? Может, он просто справляется о здоровье своей лошади. Некоторые люди очень странно относятся к четвероногим созданиям.

— Наша дочь, например. Не шути с этим.

— Я бы не посмел.

— Ну-ну…

— Вот что, не заговаривай мне зубы, дорогая. Скажи, что кроется за твоим беспокойством. Обещаю, что буду серьезен. Ты же знаешь.

Ой ли? Тэра молча размышляла. Иногда ей казалось, что она знает Сола не лучше, чем много лет назад, когда он неожиданно ворвался в ее жизнь и обрушился на нее со всей ослепляющей мощью его харизмы.

— Я сама толком не пойму, что меня беспокоит. В этом вся проблема. Черт! Думаю, ничего особенного.

— Тэра! — с упреком произнес он. — Рассказывай.

— Она сейчас очень спокойная, очень сдержанная. — Прозвучало неубедительно. Что еще? Тэра не знала. Как она может описать то, чего почти не чувствует?

— Но разве обычно она не такая? — мягко возразил Сол.

— Угу. Но за последнюю неделю это стало бросаться в глаза. А самое странное, что она не упомянула имени Сатира с тех пор, как он умер. Ни разу.

— А может, ее печаль слишком глубока?

— Может. — Тэра нахмурилась и отпила из бокала. — Просто я чувствую, что у нее появились от нас секреты.

— О-о… — неопределенно отозвался он, очевидно не расположенный продолжать разговор.

Нет, подумала она, здесь нечто большее. Алессандра явно готовится сделать что-то неожиданное, из разряда поступков, которые невозможно предвидеть заранее. Тэра сделала последний глоток виски и поставила пустой стакан на столик. Подняв глаза, она заметила на лице Сола выражение отстраненной сосредоточенности. Он размышлял о своем. Ее задело, что он, похоже, уже забыл о ее глупых тревогах по поводу Алессандры. Скорее всего, муж уже боролся с неверной интерпретацией симфонии Малера, которой дирижировал в Риме в конце недели.

Она вытянулась под простынями и решила не продолжать тему.

В другом конце дома без сна лежала Алессандра. Она слышала, как приехал отец, как родители прошли в спальню. Девушка задремала на полчаса, а потом услышала шаги отца на лестнице.

Мысль о том, что родители занимались любовью, была ей не в новинку. Она привыкла к ней с тех пор, как стала подрастать и разбираться в вопросах секса. Она чувствовала, что становится слишком взрослой и что пора покидать дом. Студенткой Алессандра редко жила дома, а на каникулах либо подрабатывала, либо просто путешествовала, как все ее приятели.

Но, вернувшись домой после получения высшего образования, девушка вдруг отчетливо ощутила некоторую перемену в атмосфере дома, где жила всю жизнь. Алессандре стало казаться, что она больше не ребенок, — цели, поставленные перед ней родителями, были достигнуты. Вместе с этим ощущением пришло новое самосознание. Но если бы она продолжала оставаться дома, родители продолжали бы видеть в ней ребенка…

Она заложила руки за голову. Наступало время уходить, время двигаться вперед.

— Ты опять собираешься сегодня работать с Оттавио? — спросила Тэра, стараясь, чтобы ее голос звучал небрежно. Перед ними на столе стояли фрукты, тосты и кофе. Завтракали они вдвоем. Сол в шесть утра отправился на машине в Манчестер репетировать с Галльским оркестром, которым его пригласили дирижировать в этот вечер.

— Да, — ровно ответила Алессандра. — Ты же знаешь. В условиях соглашения оговорено, чтобы я работала с лошадью каждый день.

— И как долго это будет продолжаться? — отважилась спросить Тэра.

— Еще два дня.

— А потом?

— А потом я повезу его в Испанию.

Тэра выронила тост. Он упал маслом на ее светлые брюки.

— Черт!

— Извини, что не сказала раньше. Я сама не знала точно, когда это произойдет.

— Ну, ладно. — Тэра улыбнулась. — Мы вовсе не собираемся требовать от тебя отчет.

Алессандра пристально поглядела на мать.

— Отец — да, но ты, мне кажется, не отказалась бы!

— Нет, — быстро ответила Тэра, возвращая дочери не менее твердый взгляд. Алессандра с каждым днем все больше походит на отца, мелькнуло у нее в голове. Но с ним Тэра все же справлялась. Пока.

— В самом деле? — легко отозвалась Алессандра, принимаясь за свой тост с маслом.

— Да. Полагаю, что, если бы я равнодушно относилась к твоим уходам и приходам, ты первая бы обиделась на меня. Или мне не следует знать об этом?

Алессандра улыбнулась.

— Ты права. Я нашла бы, на что поворчать. Настоящий гвоздь в стуле, правда? — Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Атмосфера несколько разрядилась.

— Так когда ты уезжаешь в Испанию? — осторожно спросила Тэра, соскребая с брюк масло и варенье.

— Послезавтра.

Тэра так и подскочила.

— Что? Как?

— Шоссе и морем.

— Ты сама погонишь огромную коневозку к парому и куда-то еще? С лошадью?

— Я поеду через Францию до границы с Испанией. Рафаэль живет на северо-востоке страны. Не так уж далеко.

Тэра почувствовала себя оскорбленной скупыми и неохотными ответами дочери. Вести машину через всю Францию! Договорилась о перевозке лошади в Испанию! Назвала его Рафаэлем!

— Но ты не можешь одна вести такую тяжелую машину через Францию! Это опасно! Вспомни про студентов, которых убили…

— Я не собираюсь править одна. Конюх проводит меня до Саутгемптона, а в Гавре встретит Рафаэль.

— Рафаэль, — повторила Тэра, полная материнской тревоги.

— Да. Рафаэль Савентос, владелец Оттавио. Так его зовут.

— О… — Тэра тревожно потерла щеку.

— Что-нибудь не так? — холодно осведомилась Алессандра. В ее голосе звучали хотя слабые, но явно вызывающие нотки.

— Нет. — Тэра с мольбой поглядела на дочь. — Это имя звучит так по-иностранному… — Она запнулась.

— И это я слышу от женщины, которая мотается вокруг земного шара по нескольку раз в год. Да ты больший космополит, чем перелетная птица!

Она права, мысленно сказала себе Тэра. Меня действительно носит по миру как перекати-поле, и все же в имени Рафаэля Савентоса есть что-то страшное. Особенно когда речь идет о моей дочери. Тэра смотрела на Алессандру, стараясь поглубже спрятать бушующие внутри материнские чувства. Она представила, как через два дня Алессандра покинет дом и отправится в долгий путь. И никого — ни ее, ни Сола — не будет дома, чтобы проводить девочку.

— Интересно, что бы сказал папа, — задумчиво произнесла Алессандра, глядя на мать с легкой насмешкой, — если бы был здесь и слышал наш разговор.

Тэра подумала о том же.

— Хочешь, скажу? — весело предложила Алессандра. — Он бы кинул на нас один из своих загадочных взглядов, а затем изрек: «Ну что ж, в Испанию так в Испанию». А после вернулся бы к размышлениям о таких важных вещах, как симфонии Сибелиуса и оперы Бриттена!

Тэра не смогла удержаться от улыбки. Алессандра права. Увы, именно поэтому, признавала Тэра без всякой обиды, она, Тэра Силк, просто хороший дирижер, тогда как ее муж, Сол Ксавьер, — всемирно почитаемым маэстро.

ГЛАВА 5

Ближе к вечеру паром отошел от пристани Саутгемптона. Ему предстояло плыть всю ночь и причалить в Гавре на рассвете. Внизу на пропахшей дизельным топливом грузовой палубе Алессандра внимательно проверила все, что касалось удобства и безопасности Оттавио, стоявшего в великолепной коневозке, и только потом поднялась по узким железным ступеням на пассажирскую палубу.

Она подошла к поручням полюбоваться на пенные гребешки волн, бежавших от лопастей винтов вдаль. Над ее головой на фоне темнеющего неба четко выделялась стая морских птиц, следовавших за паромом, ныряя и кружась в извечной погоне за добычей.

Она распустила волосы и позволила ветру трепать их. Неожиданно ее охватили болезненный озноб и сильное возбуждение. Она едет в Испанию. Сама. Посмотреть на виноградники Рафаэля Савентоса. И на него самого!

Ночью штормило, и сквозь сон Алессандра чувствовала, как сильно качает паром на волнах. Раньше она всегда пользовалась самолетом и качка была для нее непривычной. В желудке появились неприятные ощущения. Алессандра приказала ему вести себя прилично, но желудок игнорировал приказ. Уже через час она с несчастным видом потащилась в туалет, где рассталась с обедом. Все внутри болело. Она опять заползла на койку. Паром продолжал взлетать и опускаться, и время от времени ей приходилось повторять вояжи в туалет.

Утром бледная, измученная и дрожащая Алессандра спустилась вниз навестить Оттавио. Он посмотрел на нее с немым укором и полностью отказался от завтрака.

— О, дорогой, и ты тоже! Бедный мальчик, — прошептала она коню, поглаживая ему нос и почесывая за ушами. Ей хотелось ободрить Оттавио…

Паром немного опоздал, и таможенные процедуры заняли больше времени, чем обычно. Сидя за рулем коневозки, Алессандра поглядывала в окно. Здесь ничто не напоминало Англию, и Алессандра слегка волновалась. Конечно, она уже давно водила машину, но никогда раньше не путешествовала одна по стране, где не говорят по-английски. К тому же она не имела никакого опыта вождения тяжелого грузовика по правой — такой непривычной для нее — стороне дороги. Спокойно, спокойно, повторяла она себе, прислушиваясь к шуму транспорта около пристани.

Рафаэль сказал, что встретит ее у станции техобслуживания, сразу за портовой зоной.

Алессандра смотрела в оба, руки вцепились в большое рулевое колесо коневозки. Позади нее, в глубине фургона, нервно переступал с ноги на ногу Оттавио. Внезапно она ощутила пугающую тяжесть ответственности.

А что, если Рафаэля задержали дела? Или с ним произошел несчастный случай на дороге? А вдруг Оттавио потребуется срочная ветеринарная помощь? А может, ее плохое самочувствие не имеет ничего общего с морской болезнью и приступы начнутся снова?

Прекрати панику! — сердито одернула себя Алессандра. Она глубоко вдохнула и тут же застонала: ее травмированный качкой желудок протестовал против резких движений.

Вскоре она с облегчением увидела станцию обслуживания, о которой упоминал Рафаэль. Алессандра подрулила ко входу и поставила коневозку у самого края обширной стоянки. Выйдя из кабины, она оглядела стоянку с припаркованными монстрами и медленно направилась к станции, отыскивая вход в кафе и другие помещения для путешественников.

Она думала, что Рафаэль ждет ее на видном месте. Он клятвенно обещал ей это. Когда она миновала автоматические раздвижные двери и не увидела его, сердце отчаянно забилось. Девушка обвела взглядом переполненное помещение, стараясь не поддаваться панике.

И тут она увидела низенького человечка с решительным лицом, стоявшего сбоку от сверкавшего огнями и оглушительно шумевшего игрового автомата. Коротышка, одетый в помятый серый костюм, прижимал к груди плакат, на котором большими буквами было выведено: «Мисс Алессандра Ксавьер».

Она подошла к нему и, указав на плакат, просто сказала:

— Это я.

Он поглядел на нее и коротко кивнул.

— Сеньорита Ксавьер? Вы это она?

— Да. А вы кто?

— Сеньор Савентос послать за вами, — ответил он. — Меня зовут Фердинанд.

— Понятно! — ответила она, почувствовав досадное разочарование.

— Сеньор Савентос иметь неприятность, — продолжил Фердинанд, нахмурившись. — Потому он не приехать за вами.

Алессандра сама почувствовала, как напряглось ее лицо.

— Неприятность с его мать и сестра. Когда в доме женщины, всегда неприятность, — печально сообщил он.

Этого человека взяли на работу отнюдь не за сдержанность, решила Алессандра. Рафаэль действительно упоминал, что кроме Эмилио в семейном особняке до сих пор живут его мать и сестра, но он ничего не говорил о проблемах. Внезапно ей в голову пришла противная мысль, что под неприятностью Фердинанд имеет в виду ее приезд.

— Пожалуйста, ехать сейчас, — настойчиво сказал он и быстро пошел к выходу, жестом пригласив ее следовать за собой. — До Испания ехать один день и ночь.

Алессандра почти бежала за ним. Коротышка, очевидно, заметил коневозку Савентосов и направился прямо к ней. Остановившись у водительской дверцы, он протянул руку и быстро проговорил что-то по-испански.

— О да, — ответила девушка, неожиданно для себя поняв, что он хочет, и протянула ему ключи.

Фердинанд запрыгнул на водительское сиденье и включил зажигание, разогревая мотор. Колеса медленно повернулись. Господи, он собирается уехать без меня, подумала Алессандра, обегая вокруг машины. Она буквально рухнула на сиденье, но ее компаньон по путешествию словно ничего не заметил.

Алессандра хранила ледяное молчание, пока Фердинанд пристраивал коневозку в поток уличного движения с энергией пробки, вылетевшей из бутылки. Как только они попадали на переполненную магистраль, он выводил фургон на скоростную полосу и выжимал полный газ.

Алессандра привыкла к быстрой езде. Ее отец за рулем вел себя как демон, да и мать была не из последних. Но оба они прекрасно водили машину. Она не колеблясь доверяла им свою жизнь. Сейчас, наблюдая за склонившимся над рулем Фердинандом, выглядевшим как не слишком умный медведь, преследуемый по пятам хитрыми охотниками, она решила, что ему нельзя доверить даже наклеить марку на письмо.

— Нельзя ли ехать помедленнее? — наконец отважилась она. — Не забывайте, что у нас позади находится лошадь. Вы причиняете ей беспокойство. — Едва начав говорить, она уже поняла, что бесполезно сотрясает воздух: Фердинанд не понимал по-английски. А если бы даже и понимал, то вряд ли обратил бы внимание на ее просьбу.

Миля мелькала за милей. Каким-то чудом они все еще ехали по дороге и оставались при этом живы. Временами Алессандра ловила себя на мысли, что привыкает к бешеной скорости, с которой несется коневозка, и равнодушно взирала на разъяренные лица встречных водителей. Потом вдруг к ней возвращалось понимание ситуации, и ее окатывала волна страха.

После трех часов безумной гонки она вежливо предложила Фердинанду остановиться на станции техобслуживания, которая вот-вот должна была показаться. Фердинанд ничего не ответил. Она терялась в догадках, слышал ли он ее или просто не понял, что ей надо, и решил не обращать внимания.

— Вы должны остановиться, а то устанете, — настаивала она, жалея, что не знает хотя бы основных слов по-испански.

Глядя на его напряженное лицо и руки, клещами вцепившиеся в руль, она поняла, что требуются более решительные меры. Алессандра откинулась на спинку сиденья и громко застонала, держась руками за живот.

Фердинанд повернулся к ней.

— Плохо. Мне очень плохо, — простонала она и прижала ладонь ко рту.

Теперь коротышка не мог не реагировать. Через несколько минут сумасшедшая гонка прекратилась и они затормозили на стоянке еще большей, чем в Гавре. Фердинанд выключил мотор, и Алессандра с облегчением вздохнула.

По настоянию испанца она прошла вдоль лабиринта стрелочек, указующих на туалет, после чего присоединилась к нему в большом зале.

Фердинанд посмотрел на девушку подозрительно, словно та была гранатой на взводе. Алессандра улыбнулась в ответ.

— Лучше.

Он энергично закивал. Казалось, испанцу не терпелось вернуться к коневозке и без промедления тронуться в путь, но Алессандра потребовала, чтобы они задержались хоть ненадолго передохнуть и освежиться. Она повела Фердинанда в кафе и заказала кофе и булочки.

Сидя напротив хмурого и совсем не расположенного к беседе коротышки — их разделяла пластиковая поверхность стола, — Алессандра чувствовала раздражение. Почему Рафаэль послал этого малообщительного человека и ненормального водителя сопровождать ее в Испанию? Это выглядело как оскорбление, хотя и ненамеренное.

Она понимала, что хочет от Савентоса слишком многого. До сих пор Алессандра не осмеливалась признаться, какую страшную опустошенность ощутила, не увидев его в Гавре.

На что ты рассчитывала? — спросила она себя тоном, полным насмешливой иронии. На какое-нибудь виртуозное представление, например парад испанской кавалерии в старинных костюмах? Очнись, Алессандра!

Нет, тебе не нужна кавалерия, отчетливо сказал ей непрошеный внутренний голос. Тебе нужен тот, для кого ты будешь главной. Тут она нахмурилась, отмахнулась от глупых, сентиментальных мыслей и посмотрела на Фердинанда. Приглядевшись к рукам испанца, она заметила, что те дрожат от усталости и еле удерживают чашку с кофе. Внезапно она все поняла и прокляла себя за молчаливую критику глупого Фердинанда. Ее раздражало, что он не Савентос, а уродливый коротышка, к тому же не говорящий по-английски. Ей ли критиковать… Она бегло говорила по-французски и по-немецки, но не знала ни слова по-испански. И что более важно, как теперь стало ясно, Фердинанду было очень нелегко быстро пересечь Францию, встретить странную англичанку и принять на себя ответственность за огромную коневозку. А езда по французским дорогам и вовсе доконала его.

О, дьявол! Девушка встала, направилась к стойке бара и купила бутылку коньяка. Вернувшись к столу, она поставила бутылку прямо перед Фердинандом.

Он удивленно поднял глаза.

— Нет!

Алессандра потянулась за ключами от машины, лежавшими возле его тарелки.

— Да, — сказала она. — Теперь машину поведу я.

— Нет, — снова возразил он. — Сеньор Савентос… — Глаза его округлились от отчаяния.

— Сеньор Савентос ничего об этом не узнает. — Она приложила палец к губам. — Я не скажу ни слова. — Алессандра показала на коньяк. — Теперь выпейте. Наверное, вам это необходимо.

Алессандра проверила Оттавио, который спокойно и терпеливо стоял в своем стойле, потом залезла на водительское сиденье и завела машину. Пока она выезжала со станции и выруливала на магистраль с бесконечным потоком машин, Фердинанд смотрел вперед, безучастный как камень.

Сначала она ехала по медленной полосе, а затем, постепенно обретая уверенность, перевела коневозку на следующую полосу и продолжала мало-помалу увеличивать скорость. Наконец, она поймала ритм большой дороги, стала ее частью и, слегка расслабившись, включила радио. Голова Фердинанда, сидевшего рядом, начала медленно клониться на грудь.

В полночь они достигли Каркассонна. Дальше начиналась Испания.

— Испания! — неожиданно возвращаясь к жизни, закричал Фердинанд.

Теперь они проезжали спокойную открытую местность, дорога была почти пустынной. Она свернула на обочину, заглушила мотор и потянулась.

— Теперь вести я, — твердо сказал Фердинанд.

— Придется, — ответила она, — я выдохлась.

Коротышка усмехнулся. Здесь, на своей родине, он выглядел совсем другим человеком.

— Далеко ли до сеньора Савентоса? — спросила Алессандра.

— Далеко? — не понял Фердинанд.

— Это далеко. — Она сделала расходящееся движение руками. — Недалеко. — И она сблизила ладони.

Фердинанд кивнул.

— Недалеко сеньор Савентос. Быстро, — добавил он, с каждой секундой набираясь уверенности. Алессандра облегченно вздохнула.

Стало очень темно. Небо напоминало плотный черный бархат. На его фоне звезды казались необыкновенно яркими и экзотическими. Совсем другие, чужие звезды, с улыбкой подумала Алессандра. Она вспомнила, как мать с тревогой повторяла очень по-иностранному звучащее имя Рафаэля Савентоса.

Насколько она могла видеть сквозь ночную тьму, окрестности представляли собой плоскую широкую равнину, горизонт терялся вдали и где-то там земля встречалась с небом. Они переехали через мост, внизу тускло блеснула вода.

Внезапно ее наполнило странное чувство отстраненности. Она вдруг осознала, что совершенно не представляет, куда едет, не знает людей, в чьем доме собирается остановиться. Может, она поступила глупо, поддавшись порыву и согласившись везти Оттавио в Испанию? Но винить некого, сама захотела.

Ну, хватит, приказала себе Алессандра. Ты просто устала как собака. Возьми себя в руки. Это прекрасное приключение.

Вскоре Фердинанд увеличил скорость. Алессандра тут же очнулась и поняла, что они приближаются к концу пути. В глубине коневозки зашевелился Оттавио и громко переступил копытами.

— Скоро остановка, — сказал Фердинанд.

Они проехали в богато украшенные ворота.

Алессандра старалась что-нибудь разглядеть в темноте. Ей показалось, что она увидела склонившиеся до земли виноградные лозы. Целое море лоз. Множество. В ней нарастало возбуждение.

Она уже различала большие строения, хотя и смутно. Было очень темно. Алессандра поднесла к глазам часы. Два ночи. Все вокруг спали глубоким сном — хозяева, рабочие. Винодельня, наверное, по ночам не работает, решила Алессандра.

Фердинанд обогнул стоянку, где виднелись грузовики, потом неожиданно свернул с дороги и остановился.

— Конец! — воскликнул он с восторгом и выскочил из кабины.

Алессандра последовала его примеру. После долгих часов неподвижного сидения руки и ноги не гнулись. Ей казалось, что она покинула Англию давным-давно, а не вчера, как это было на самом деле.

Воздух здесь был мягкий, странно кисловатый и совсем не походил на ночной воздух Оксфордшира.

Высокая фигура отделилась от стены похожего на амбар здания. Человек прибавил шагу, потом побежал. Алессандра почувствовала, что ее руку схватила и крепко сжала рука Рафаэля Савентоса.

— Алессандра! Я так сожалею, что из-за здешней неразберихи не смог привезти вас сюда сам! Пожалуйста, простите меня. Но с этого момента я весь ваш. Добро пожаловать на виноградники Савентосов! Добро пожаловать в Испанию!

Все хорошо, беззвучно сказала себе Алессандра, жадно впитывая его слова и прислушиваясь к разгорающемуся внутри чувству радости. В конце концов, она поступила правильно.

Алессандра подняла глаза и устало улыбнулась. Он выглядел темным, таинственным, но в то же время в нем чувствовались основательность и надежность.

«Я весь ваш!» Надо же! Как драматично, как по-испански, как прекрасно!

ГЛАВА 6

Проснувшись, Алессандра широко распахнула глаза навстречу солнечному свету, льющемуся из большого двустворчатого окна, которое она открыла перед сном. Рафаэль Савентос провел ее через сложную сеть внутренних двориков, освещенных тусклыми лампами и уставленных кадками с лимонными деревьями. Он настоял, что сам понесет ее багаж, и тщательно уложил вещи в темный дубовый шкаф. Потом с забавной церемонностью он откланялся и пожелал ей доброй ночи.

Она потянулась, отбросила простыню и, наслаждаясь теплым утренним воздухом, медленно огляделась. Стены комнаты были окрашены в белый цвет. Их украшали пейзажи в деревянных рамах — зеленые холмы под ярко-голубым небом. На полу, вымощенном грубыми терракотовыми плитами, там и сям лежали мягкие хлопковые коврики кремового цвета. Шелковые оконные шторы в белую и желтую полоску с легким шуршанием касались пола.

— Ах, — пробормотала она, — как хорошо!

Девушка встала с кровати и вышла на маленький балкон, выкрашенный в темно-зеленый и золотой цвета. Похожие балкончики Алессандра часто видела на оперных сценах. Там обычно стояли изысканно одетые примадонны, распевая арии и бросая цветы своим тайным возлюбленным.

Алессандра с любопытством обозревала с балкона окрестности. Все выглядело экзотично, но нигде не было видно следов человеческого присутствия.

Прямо под ней располагалась увитая зеленью терраса. К ней вела лестница, по краям уставленная керамическими вазонами, из которых каскадами ниспадали цветущие декоративные растения. Внизу на каменной площадке в тени эвкалиптовых деревьев стоял садовый столик и несколько легких кресел.

Слева она разглядела длинное низкое строение с крышей, покрытой черепицей бледно-абрикосового цвета. С одной стороны здания виднелось несколько дверей в арочных пролетах. Она подумала, что так может выглядеть конюшня. Позади просматривалась левада. Она разглядела Оттавио, мирно пасшегося в дальнем конце. При взгляде на него у Алессандры потеплело на душе. Она вспомнила, как ночью, когда они вывели лошадь из коневозки, та вскинула голову и издала пронзительно-долгое радостное ржание. Потом коня выпустили размяться, и он с радостью принялся носиться по траве, как развеселившийся жеребенок.

Алессандра повернулась в другую сторону. Прямо за садом начиналась уходящая до самого горизонта плоская равнина, покрытая бесчисленными рядами виноградников, ровными, словно нарисованными по линейке. Когда девушка смотрела на виноградники, ей показалось, что воздух над ними мерцает и дрожит в золотистом свете дня.

— Боже, — прошептала она.

Алессандра всей кожей почувствовала умиротворенность окружающего мира и тот необычный глубокий покой, который бывает только вдали от больших городов. Она внимательно прислушалась. Чирикала какая-то птичка, в доме раздавался приглушенный стук переставляемых тарелок — и все.

Она закрыла глаза и подставила лицо солнечным лучам, на секунду проникшись безыскусной радостью от простого ощущения жизни.

— Алессандра!

Алессандра едва заметно вздрогнула и открыла глаза. Посмотрев вниз, она увидела Рафаэля. Тот задумчиво наблюдал за ней с верхних ступеней лестницы.

— Я жду вас, — улыбнулся он.

— В самом деле?

— Да. Уже поздно. Мы будем завтракать на открытом воздухе.

Через десять минут, приняв душ и одевшись, она стояла рядом с Рафаэлем в саду. Когда Алессандра подошла, он поднялся с кресла и усадил ее за стол, застланный кремовой кружевной скатертью. На столе красовалась дорогая фарфоровая посуда и серебряные приборы, блестевшие в солнечных лучах.

В накрытой салфеткой корзинке лежал свежий хрустящий хлеб. Рядом стояли фрукты, печенье и слегка подсоленный миндаль в медной мисочке. И целое море горячего крепкого кофе.

— А где варенье? — удивилась Алессандра. — Я всегда думала, что это национальный испанский деликатес.

— Варенье из Севильи! — засмеялся он. — Да, иногда мы балуем себя, но не на воздухе. Насекомые любят варенье еще больше, чем мы. Если хотите варенья, надо пойти в дом.

— Лучше я останусь здесь, — сказала Алессандра, окидывая взглядом сад. — Здесь так хорошо!

Черные глаза Савентоса не отрывались от Алессандры, но во взгляде не было ничего сексуального. Он просто любовался ею, словно портретом или скульптурой.

Алессандра съела булочку и выпила две чашки кофе. Рафаэль сидел напротив, вытянув длинные ноги и закинув за голову сильные руки с золотистым загаром. Взгляд его блуждал по небу, по бесконечным рядам виноградников и опять возвращался к ней. Создавалось впечатление, что Рафаэлю очень нравится вот так сидеть рядом с ней в дружеском молчании, не пытаясь заполнить паузы болтовней.

— Я не думала, что увижу вас сегодня утром, — сказала наконец Алессандра. — Вы, наверное, очень заняты?

— Чем?

— Работой. — Она удивилась вопросу. Это же очевидно. Ее отец неизменно вставал очень рано и в шесть уже работал. А позже уезжал на работу. Мать жила в таком же темпе.

Он улыбнулся.

— У меня будет масса времени для работы. Попозже. — Его улыбка стала насмешливой. — Знаете, что я вам скажу, Алессандра? Вы настоящая английская леди.

Она сдержалась, чтобы не ответить колкостью. Его слова вызывали в воображении богатых, ничем не занятых дам, неспешно пьющих чай в Найтсбридже.

— Леди? Конечно, нет.

— Извините. Кажется, я неудачно выразился. Я имел в виду, что вы выглядите очень по-английски. Всегда думаете только о работе, о том, что нужно сделать.

— А вы разве нет? — Алессандра посмотрела на него с удивлением.

— Я испанец. Иногда мы работаем так, словно нас погоняет сам черт. А в остальное время просто живем.

Алессандра огляделась вокруг.

— Я уверена, что такое поместье не может существовать, если хозяин не работает как вол. — Она пристально посмотрела на Рафаэля.

Здесь, на своей территории, Савентос стал другим. В Англии он был иностранцем, да еще шокированным поведением племянника. Но сейчас, у себя дома, в нем ненавязчиво, но достаточно отчетливо ощущалось чувство превосходства.

Она нахмурилась.

— Вы смеетесь надо мной, Рафаэль. Не надо, я не люблю таких шуток.

Он улыбнулся еще шире.

— Когда вы сердитесь, эти темные искорки у вас в глазах сияют, как кусочки сапфира.

— Терпеть не могу лести! — заявила она, постепенно накаляясь, но стараясь выдержать холодный тон.

— Обычно я тоже, — серьезно согласился он, — так что извините меня. Просто я ничего не могу поделать со своей наблюдательностью. Видите ли, я все замечаю и обо всем говорю искренне.

Она посмотрела в его смеющиеся глаза и почувствовала, как исчезает желание обороняться.

— Что-то случилось? — спросил он немного погодя.

— Просто все идет не так, как хочется, — честно ответила она.

— Вот как? А чего бы вы хотели?

Она задумалась, затрудняясь передать свои ощущения.

— Я полагала, что мы поговорим об Оттавио, о том, как он вел себя на тренировках…

— Но мы же столько раз обсуждали это по телефону… — Рафаэль наклонил голову, и она пожалела, что так терпимо отнеслась к его предыдущему выпаду. — Что еще?

Этот вежливый, но настойчивый допрос начинал действовать ей на нервы.

— Ну… я думала, что вы покажете мне виноградники, представите вашей семье… — И объясните слова Фердинанда о том, что у вас неприятность, мысленно добавила она.

— Мне очень жаль. Кажется, я опять разочаровал вас. — Сказано было с сожалением, но и не без иронии. — Вы, конечно, полагали, что мы с первого дня начнем активно и плодотворно работать. А просто посидеть и насладиться замечательным утром вы не собирались?

— Нет.

— В самом деле?

Алессандре стало ясно, что ей придется поломать голову, имея дело с культурой и традициями, столь не похожими на английские… Она улыбнулась.

— Конечно.

— Я думаю, что вам со мной нелегко, потому что испанцы не так энергичны и трудолюбивы, как англичане. Но вы в Испании, Сандра. Надеюсь, вы позволите вас так называть?

Глаза его блеснули, в словах послышалась мягкая сила.

— Да, пожалуй, — согласилась она.

— А я, в свою очередь, постараюсь не слишком вас озадачивать. — Он поднялся с кресла. — Пойдемте со мной. Я покажу вам винодельню. Мы вместе займемся работой. — Савентос красноречивым жестом протянул ей руку, приглашая следовать за собой.

Они миновали вход в дом и прошли мимо закрытых ставнями окон северной стены.

Когда они обогнули дальний угол здания, Алессандра увидела несколько строений, стоявших с восточной стороны усадьбы. Одно из них — деревянное, с крышей, покрытой темной черепицей, возвышалось над остальными. Алессандра поразилась великолепию фасада, украшенного высокими белыми колоннами с большой резной аркой наверху. К дверям вели широкие ступени из кремового с прожилками мрамора. Она остановилась у лестницы и поглядела наверх.

— Как греческий храм, — прошептала она, любуясь белыми блестящими колоннами, эффектно смотревшимися на фоне фантастически синего, цвета кобальта, неба.

— Но не такой старый, — улыбнулся Рафаэль. — Эту винодельню построил мой прадед в начале века, а отец пристроил к ней греческий фасад в шестидесятых. Так что он совсем новый.

— Все равно впечатляет, — отозвалась Алессандра, — как и ваш английский, Рафаэль. — Внезапно она осознала, как хорошо Савентос говорит на ее языке… тогда как она совсем не понимает испанского.

Он бросил на нее признательный взгляд.

— Я начал учить английский еще ребенком и с тех пор постоянно практикуюсь. Бизнес заставляет нас все время общаться с англичанами и американцами. Они наши главные покупатели. Сейчас мы стали экспортировать вино в Австралию и Новую Зеландию. Так что английский нам необходим.

— Угу. Но даже если так, вы все равно отлично говорите, — промолвила Алессандра, приняв решение взяться за испанский.

— Я так не считаю, — суховато сказал он. — А теперь пойдемте посмотрим на наши чудеса.

Рафаэль стал подниматься по ступеням. Навстречу из здания вышли два человека, вежливо поздоровались и о чем-то быстро заговорили по-испански.

— Мы покажем вам два основных цеха — где делают вино и где его хранят, — объяснил Савентос. — Сначала пройдем в цех производства.

Она стояла рядом с Рафаэлем у входа в огромный тихий зал, где мог бы с успехом выступать симфонический оркестр. Высоко над головой выгибался прочный свод крыши. По краю шли сотни маленьких окошек, через которые лился солнечный свет, ромбиками ложившийся на деревянный настил. Вдоль каждой стены стояли огромные блестящие стальные цистерны, связанные друг с другом системой труб.

Тишина стояла просто невероятная, как в церкви, — плотная, торжественная. Слышен был только отдаленный ровный шум работавших где-то механизмов.

Алессандра медленно выдохнула. Ей было трудно подобрать слова, чтобы выразить впечатление от этого винодельческого дворца.

Рафаэль стоял позади, наблюдая смену впечатлений на ее точеном лице.

— Здесь виноград давится и закладывается на ферментацию, которая, собственно, и является основным процессом в создании вина. — Он умолк, а потом мягко положил руку на ее плечо. — Сандра, — обратился он к ней, — я не знаю, знакомы ли вы с этим делом. Я только хочу сказать, что буду счастлив поведать вам обо всем, что касается выращивания винограда и производства вина. Но расскажу ровно столько, сколько вы сами пожелаете узнать.

Алессандра подняла глаза. Сейчас он над ней не смеялся, и его слова заинтриговали ее. За долгие годы она привыкла к тому, что музыканты и учителя старались впихнуть в нее знаний о музыке и ее создателях больше, чем ей было нужно. Последнее замечание Рафаэля просто не вписывалось в ее жизненный опыт.

— Видите ли, — продолжил он, — я достаточно прожил на свете, чтобы понимать простую истину: то, чем я увлечен до безумия, может совершенно не интересовать моего собеседника.

Она только улыбнулась в ответ. Глядя прямо в загорелое лицо Рафаэля и его бездонные черные глаза, чувствуя близость его сильного гибкого тела, Алессандра вдруг словно ощутила разряд электрического тока. Он был слабым, похожим на нежное, тихое дуновение теплого воздуха в холодный день или на последний гармоничный аккорд музыкальной фразы.

Это было как проросшее зернышко. Какие-то мгновения — и вот он, росток, который может вырасти во что-то такое, чему не будет конца… Ощущение пропало, но след его был таким сильным, что ее бросило в дрожь.

— И вы ничего не скажете? — спросил Рафаэль, увлекая Алессандру в соседнее помещение — хранилище.

В нишах, вырубленных в стенах, на горизонтальных стеллажах лежало бесчисленное множество бутылок, и над каждой их пирамидой возвышалась готическая арка. Разум отказывался представить, что столько вина может храниться в одном месте. У Алессандры захватило дух.

— Потрясающе, — выдавила она наконец, не переставая оглядываться. — Это какой-то храм вина. Так и кажется, что у восточной стены я увижу алтарь Бахуса.

Глаза Рафаэля заискрились весельем.

— Алтарь Бахуса? — воскликнул он. — Великолепная мысль! Каждый год во время уборки винограда я буду преклонять здесь колена и просить даровать нам хороший год для вина. Замечательно!

Они вышли наружу. После тишины и тени винодельни Рафаэль и Алессандра словно попали на карнавал сияющего и слепящего света. Солнце палило беспощадно.

— Будьте осторожнее, чтобы не обгореть, — предупредил Савентос. — Сентябрьское солнце здесь довольно злое, а кожа у вас выглядит очень нежной. — Он так внимательно оглядел ее лицо, шею и обнаженные руки, что ей вдруг стало трудно дышать.

— Мне придется надеть шляпу, — тихо сказала она.

— Попозже я отвезу вас в город, и вы подберете себе все, что нужно, — ответил он.

Алессандра попросила проводить ее на конюшню, чтобы повидаться с Оттавио. Завидев их, конь радостно двинулся по леваде навстречу, высунул голову над загородкой и нежно обнюхал Алессандру.

— Ты мой красавец, — прошептала она и погладила Оттавио по шее. Рубцы от хлыста почти полностью зажили, и лошадь опять выглядела превосходно.

Алессандра чувствовала, что Рафаэль продолжает пристально наблюдать за ней. Она не переносила глазеющих на нее мужчин, потому что те всегда оценивали ее как возможный трофей или, еще проще, как кусок женской плоти. Она с вызовом подняла глаза на Рафаэля и тут же отвела их. Постоянное внимание именно этого мужчины доставляло ей удовольствие.

— По-моему, это похоже на любовь, — заметил он. Сердце девушки панически забилось. — У вас с Оттавио.

— Он замечательный конь, — с воодушевлением проговорила Алессандра, стараясь успокоиться. — Такой послушный, такой талантливый… Ужасно умный и смелый. — Она провела костяшками пальцев по длинной морде Оттавио. — И еще очень добрый. Очень нежный. В нем много от кобылы, если вы меня правильно понимаете, — смущенно улыбнулась Алессандра.

— Я рад слышать, что вы с ним хорошо ладите, — сказал Рафаэль.

И снова она с удивлением почувствовала, как неудержимо ей хочется доверять ему. Это ей-то, Алессандре Ксавьер, которая потратила годы, чтобы научиться владеть своими чувствами и никому их не показывать… Отбросив сомнения, она обратилась к Рафаэлю:

— Когда Сатир умер, я пережила несколько часов отчаяния. Мне казалось, что я никогда не смогу полюбить другую лошадь. Я даже всерьез хотела бросить верховую езду.

— А что вы думаете сейчас?

— Что мне хотелось бы и дальше работать с Оттавио, чтобы помочь ему раскрыться, — ответила она с полной искренностью.

— А что вам мешает?

Алессандра бросила на него быстрый взгляд.

— Вы же знаете, что это невозможно, Рафаэль.

— Но почему?

— Это не моя лошадь. — Теперь ее взгляд стал жестким. — Вы же не собираетесь продавать его, нет?

— Не собираюсь. Тут вы правы. У меня нет желания расставаться с ним.

— Тогда зачем мучить меня разговорами о том, чего не может быть?

Его красивые глаза загорелись.

— Ах, Алессандра, я вижу, что опять рассердил вас.

— Да. Ненавижу, когда люди играют словами.

— Да нет же, нет! Вы опять меня не поняли и поторопились с выводами. Я вовсе не собираюсь играть. Просто мне не хочется кое о чем говорить прямо. Вы снова встревожитесь, а то и будете шокированы.

Она нахмурилась, пытаясь угадать, какой неприятный сюрприз кроется за его словами.

— Что? О чем вы?

— Ну ладно. Видите ли, я подумывал о том, чтобы предложить вам погостить в поместье несколько недель, а может и больше. Мне хочется, чтобы вы поработали с Оттавио, раскрыли его побольше, как вы сами это называете. А заодно хотел спросить вас, не займетесь ли вы и другой моей лошадью, Титусом. А после этого…

Она недоуменно смотрела на Рафаэля.

— Остаться в гостях?

— Ну вот, я же говорил, — улыбнулся он. — Мои слова напугали вас до смерти.

— Нет, не напугали, но очень удивили.

— Я собирался сказать вам это много-много позже, Сандра. Хотел подойти к этому вопросу дипломатично. Видите ли, я получил традиционное испанское воспитание. Когда мы были мальчишками, наши отцы, дядья и деды внушали нам, что к женщинам надо относиться с величайшим почтением и со всей возможной деликатностью. Мужчине следует быть чрезвычайно бережным с женскими чувствами.

Алессандра фыркнула.

— Боже мой! В каком веке вы росли?

Он тихо засмеялся.

— Спрашивайте, спрашивайте! Однако что до моего предложения, я не собираюсь расстраивать вас дальше, требуя немедленного ответа. Вместо этого я задам вам другой вопрос.

— О Господи! — Она запрокинула голову и расхохоталась, демонстрируя жемчужные зубы. — Что дальше?

Рафаэль протянул руку и приласкал Оттавио.

— Объясните, что, по-вашему, является самой важной частью успеха в конных соревнованиях.

— Класс лошади, — ответила она без колебаний. — Я говорю сейчас не о родословной и даже не об исключительных предках с чистой кровью, — продолжала она. Лицо Алессандры живо отражало ее мысли. — Лошадь может быть уродлива и даже неуклюжа, но если у нее есть природные способности и желание работать с вами, если она не теряет импульса, то есть стремления идти вперед, даже когда обстоятельства складываются не в ее пользу, тогда она обязательно добьется успеха. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Да, о да!

— А что конкретно определяет успех в виноделии? — Она таинственно улыбнулась и прислонилась спиной к ограде левады, глядя ему прямо в лицо.

Рафаэль был потрясен доверчивостью ее взгляда. Он хотел отвернуться, чтобы она не увидела выражения восторга на его лице и снова не встревожилась.

— Класс, — мягко повторил он ее собственное выражение. — Отличное качество винограда. Без хорошего винограда нельзя получить хорошее вино.

— Значит, у лошадей и винограда есть нечто общее, — шутливо сказала Алессандра. — Чтобы что-то значить в этом мире, они должны иметь выдающийся потенциал. Но если владелец винодельни или всадник не обладает умением извлечь его на свет, сами они никогда ничего не смогут добиться. Спортсмен может тренировать лошадь годами, чтобы привести ее к успеху. Я полагаю, — задумчиво добавила она, — что винодел также должен приобрести известный опыт, прежде чем ему удастся превратить хороший виноград в отличное вино.

— Да, это так, — сказал Рафаэль, глядя на Алессандру с огромным удовлетворением.

— Я бы хотела побольше узнать об этом, — промолвила она. — О виноделии.

— Хорошо.

— Эмилио работает на винодельне? — спросила она.

Рафаэль что-то недовольно проворчал, отвернулся и посмотрел на виноградники.

— Из-под палки.

Последовавшее молчание красноречивее всяких слов говорило, что Алессандра коснулась особо деликатной темы. Возможно, болезненной.

— Где ваша семья, Рафаэль? — напрямик спросила она.

— Мать и сестра в Барселоне, — коротко ответил он. — Они возвратятся завтра.

— А Эмилио?

— У него небольшой отпуск. — Лицо Рафаэля стало мрачным и замкнутым.

Алессандра поняла, что свои самые сокровенные мысли Рафаэль держит внутри себя, как в крепости.

— Звучит как эвфемизм ссылки, — заметила она.

— Эвфемизм, — повторил Рафаэль. — Это слово означает отговорку, хорошую мину при плохой игре?

— Что-то в этом роде.

— Вы очень догадливая молодая женщина, — сказал он.

— Вы отослали его из-за моего приезда? — продолжала она с мягкой настойчивостью.

Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул, а выдох получился долгим и полным отчаяния.

— Ах, в семье Савентосов всегда какая-нибудь драма, — с досадой сказал он, пряча за этими словами более глубокий смысл. — Мы такие гордые, у нас такие горячие головы, иногда до дикости.

Он потянулся к Алессандре и взял ее руки в свои — спокойно, как брат.

— В вас такая уверенность, такая сила, Сандра… Я знаю: что бы ни сделало мое семейство, оно не сможет причинить вам боль.

Пока Алессандра пыталась понять его странные и тревожащие слова, сила потаенных чувств перетекала из его рук в ее, и на какое-то мгновение ей показалось, что мир вокруг разлетелся вдребезги, а потом медленно собрался, но приобрел новую форму.

ГЛАВА 7

На следующий вечер Изабелла и ее дочь Катриона вернулись из Барселоны и обнаружили, что молодая англичанка, которую Рафаэль почему-то решил пригласить в гости, уже обосновалась в поместье, причем весьма комфортно.

Изабелла выглянула из окна серебристого «БМВ» и очень удивилась, увидев Оттавио под седлом высокой молодой женщины со светлой косой, падавшей на спину из-под бархатного шлема. Раньше на Оттавио ездил только Эмилио. Изабелла сердито нахмурилась. Из тех немногих слов, которые соизволил сказать Рафаэль, она знала, что какая-то спортсменка согласилась привезти лошадь в Испанию. Ей представлялся кто-то вроде конюха, умеющего залезть на коня и с грехом пополам управлять им.

Но при виде красивой и ловкой иностранки, оседлавшей драгоценного липпициана в отсутствие Эмилио, Изабелла испытала такое чувство, будто на ее глазах совершается святотатство. О чем думает Рафаэль, позволяя подобное безобразие? Она гневно прищурилась, вспоминая недавнюю размолвку сына и внука из-за какой-то истории, приключившейся в Англии. Когда Рафаэль раз и навсегда запретил Эмилио ездить на своих лошадях, тот пришел в жуткую ярость. Конечно, лошади принадлежали Рафаэлю, но Эмилио, естественно, считал их своими. Ледяной тон дяди вызвал безобразную сцену. Когда Эмилио отправился на винодельню с горящим факелом в руках, Изабелла боялась, что он дотла сожжет главное сокровище семьи Савентосов. Против воли она отдала должное Рафаэлю: тот вмешался вовремя.

В глубине души мать признавала, что у Рафаэля есть причины для такого запрета, но это еще не основание, чтобы разрешать садиться на лошадь кому попало.

Она обменялась взглядом с Катрионой, которая понимающе усмехнулась.

Хотя они провели большую часть двухдневной поездки ссорясь, но теперь, перед лицом врага, молча заключили прочный союз, поклявшись защищать свою территорию от вторжения странной незнакомки и приготовившись вести себя как коварные и злобные мегеры.

Надо признать, команда была грозная и имела реальные шансы на победу. Изабелла даже в свои шестьдесят четыре года могла вызвать восхищение, несмотря на увядшую кожу и глубокие складки, шедшие от крыльев носа к уголкам полных ярко накрашенных губ. Волосы ее, собранные на затылке в гладкий тугой пучок, были еще очень густыми и черными. Последнее достоинство, правда, уже шло не от матери-природы, а достигалось искусством парикмахера. Характер Изабелла имела тяжелый, если не сказать злобный. Еще будучи ребенком, она стремилась делать все не просто по-своему, а всегда брать верх над другими. Поскольку она родилась женщиной в стране, где законом по традиции является слово мужчины, Изабелле пришлось выдержать тяжелую борьбу за право повелевать.

Катриона выросла такой же своевольной, но была начисто лишена грации и стиля матери. Она выглядела копией покойного отца. Черты ее лица были безвольными и ничем не примечательными. Катриона являлась постоянным предметом семейных ссор и оживленных пересудов соседей. Причина заключалась в том, что она отказывалась покидать дом и выходить замуж. Была ли она не вполне нормальной или имела какие-то свои тайные цели, оставалось только гадать. Во всяком случае, Катриона никогда не обременяла себя никакими занятиями за исключением поездок по магазинам, перепродажи знакомым кое-какого антиквариата и помощи Изабелле, ставшей приемной матерью Эмилио. Выглядела Катриона вечно недовольной, словно обвиняла окружающих в том, что они не доставляют ей той радости и удовольствия, которых она, несомненно, заслуживает.

И высокомерная мать, и ничем не примечательная старшая сестра полностью зависели от Рафаэля. Причем, как большинство людей, привыкших жить за чужой счет, презирали того, у кого вытягивали деньги.

Да, Рафаэль имел основания тяжко вздыхать, когда Алессандра спросила его о родных.

Изабелла вышла из машины и надменно посмотрела вокруг, подавив желание еще раз оглядеть восседавшую на Оттавио длинноногую узурпаторшу. На пожилой женщине было темно-красное платье и огромное количество тяжелых золотых украшений. Эти цвета отлично гармонировали с ее оливково-смуглой кожей. Как и сын, она была высока ростом и хорошо сложена. Говоря об Изабелле, друзья и знакомые обычно употребляли эпитет «очаровательная».

Дорогой зеленый костюм Катрионы из льна выглядел помятым и неряшливым. Она тоже носила много драгоценностей из массивного золота, сделанных еще в первой половине девятнадцатого века и являвшихся семейными реликвиями. И все же складывалось впечатление, что видишь перед собой плохо одетую женщину с фальшивыми украшениями, безуспешно пытающуюся выглядеть роскошно.

Мать с дочерью прошли через внутренний дворик. Изабелла провела пальцем с алым ногтем по листикам лимонных деревьев в кадках, ища повод обругать прислугу.

Пройдя в большую, полную воздуха гостиную, она медленно оглядела огромные парчовые диваны, бледного оттенка восточный ковер на полу и висевшие напротив друг друга зеркала в великолепных чеканных рамах восемнадцатого века. Она заметила, что ставни прикрыты неплотно и сквозь них проникают лучи солнца. Ее драгоценный ковер выгорал уже с час, если не больше. Прекрасно. Еще один повод снять стружку с нерадивой прислуги.

Изабелла вскинула подбородок и раздула ноздри, отыскивая одну небрежность за другой. Она даже принюхалась, словно ожидала обнаружить запах чужого человека, забравшегося в ее гостиную.

Женщина подошла к роялю, бесценному «бехштейну», принадлежавшему когда-то ее дедушке, и мгновенно углядела, что ноты на пюпитре переставлены. Изабелла оставила их раскрытыми на «Патетической сонате», а сейчас там стояли пьесы Шуберта.

— Она играла на моем инструменте, — со злостью и удовлетворением пробормотала Изабелла.

Стоявшая в дверях Катриона с видом крайней усталости прислонилась к высокому темному косяку.

— Пойду приму ванну…

— Хорошо, — с отсутствующим видом ответила мать. — Я сделаю то же самое, как только распоряжусь насчет обеда.

Катриона вздохнула.

— Мне бы хотелось побыстрее поесть и лечь спать. — Она мечтала о времени, когда можно будет расслабиться у себя в комнате, сидя перед телевизором с бутылкой водки и холодным тоником.

Изабелла выпрямилась.

— Ну, нет! У нас будет нормальный обед за семейным столом, с серебром и лиможским фарфором!

— О Господи… — вздохнула Катриона.

— Рафаэль достанет бутылку нашего лучшего вина урожая восемьдесят первого года. Кстати, где он?

— Разговаривает с этой девицей.

— Вот как? — Изабелла задумалась.

В глубине души Катриона понимала, что мать намерена направить всю свою дьявольскую энергию на то, чтобы запугать эту английскую лошадницу. Девица скоро отправится назад в свою скучную сырую страну и будет там носиться по мокрому полю, прыгать через кошмарные загородки и плюхаться в грязь. Ну и что с того, что она в Англии ездила на Оттавио? На то он и конь.

— Надень к обеду желтое платье, — предложила Изабелла. — То, с длинными рукавами. Мне всегда казалось, что оно тебе к лицу.

— Мама! — отрезала Катриона, мечтавшая как можно скорее оказаться у себя в комнате. — Мне уже под сорок! Я сама решу, что надеть.

Изабелла пропустила слова дочери мимо ушей. Она чувствовала прилив сил. Катриону может не интересовать грандиозное представление, которое она задумала, чтобы припугнуть эту интриганку, но для нее самой… Она уже подошла к тому возрасту, когда все чаще одолевает скука от монотонности жизни, поэтому перспектива ответить на неожиданный вызов казалась ей чрезвычайно заманчивой.

Изабелла величественно проследовала на кухню отдать распоряжения Марии. Когда-то та была ее нянькой, оставалась рядом все годы замужества, прилипнув к хозяйке как муха к варенью, и, наконец, превратилась в лучшую экономку испанского севера. Старуха была упряма как мул, но зато умела за полчаса приготовить и подать отличный обед.

— Мы обедаем в восемь, — сказал Рафаэль Алессандре, придерживая повод, пока девушка спешивалась. Он состроил мрачно-надменную мину, заставившую ее расхохотаться. — Дамы Савентос прибыли.

— Я видела их, — ответила Алессандра. Она сразу поняла, кто вышел из машины. Изабелла стояла и смотрела на дом так, словно кто-то был обязан вывесить на нем приветственные флаги.

Рафаэль заметил, что Алессандру ничуть не беспокоит предстоящая встреча. Да и с чего бы? Она не подозревала об их склонности к сценам, подковыркам и враждебности к посторонним. Не догадывалась она и о том, что сам Рафаэль волнуется, потому что мысленно уже считает ее частью семьи Савентосов.

Девушка сняла шлем и вытерла вспотевший лоб.

— Никак не могу привыкнуть к вашей жаре, — жалобно улыбнулась она. Лоб Алессандры перерезала красная полоска, и Рафаэлю стоило большого труда не прикоснуться к этой полоске губами.

— Скоро привыкнете, — не подумав, сказал он и тут же опомнился.

— Правда? — Она быстро глянула на Савентоса, и ему неожиданно пришло в голову, что Алессандра может догадываться о его чувствах. Для своих лет она была чертовски наблюдательна.

Она наклонилась ослабить подпруги. Рафаэль много раз замечал, что Алессандра очень заботится о лошадях. Она мягко забирала повод, не всаживала каблуки в бока Оттавио. Конечно, Эмилио проделывал все это без малейшего колебания, не говоря о том, что никогда не ослаблял подпруги перед тем, как отвести животное на конюшню.

Рафаэль смотрел на ее склоненную голову. Волосы Алессандры были заплетены в косу, начинавшуюся от самой макушки. Шелковистая, густая, она доходила до середины спины. От желания прикоснуться к этим волосам перехватывало дыхание.

Алессандра выпрямилась, заметила взгляд Савентоса и тут же ощутила его магнетическую силу. Она уже знала, как ведут себя влюбленные мужчины. Год назад в Зальцбурге в нее влюбился баварский флейтист, который грозил сломать свою флейту, если девушка не ответит на его чувства. Но она еще никогда не испытывала ответного чувства и искренне не понимала поклонников, терявших голову от ее присутствия. Все это казалось ей напыщенным и мелодраматичным.

Но здесь, в Испании, в присутствии идеально воспитанного Рафаэля Савентоса она начинала понимать, что это не совсем так. Вернее, совсем не так.

— Я еще никогда не ездила на лошади такого класса, как Оттавио, — сказала Алессандра, когда они вместе шли к конюшне. Она очень надеялась, что ее голос звучит спокойно. — Я бы сказала, что это одна из лучших лошадей в мире.

— Что ж, вам виднее.

— О нет! Просто я так думаю. До эксперта мне далеко.

Для Рафаэля же мнение Алессандры об Оттавио играло решающую роль.

— А что вы скажете про Титуса? — поинтересовался он.

Алессандра рассмеялась.

— Ему еще учиться и учиться! У Титуса отличные способности к прыжку, но он слишком возбудимый.

Рафаэль кивнул.

— Я так и думал, когда покупал его. Хотел, чтобы у Эмилио наконец появилось занятие. — На лице Рафаэля мелькнуло то же выражение, которое она уже замечала. Тень холодной усмешки.

— Расскажите мне об этом, — попросила она.

— Эмилио все слишком легко доставалось, — ответил Рафаэль. — Чудесные игрушки, когда он был ребенком. Дорогой мотоцикл в шестнадцать, потом вереница новых машин. Главное занятие моей матери — потакать ему. Он ужасно испорченный и в то же время очень неудовлетворенный юноша. Конечно, его вины здесь нет. Покупая Титуса, я надеялся пробудить в Эмилио мужчину. Он должен научиться получать удовлетворение от самостоятельно преодоленных трудностей. Вы меня понимаете?

— И что, он вник?

— Простите?

— Ну, проникся он этой идеей?

— Можно сказать, ударил в грязь лицом.

— В буквальном и переносном смысле?

— Именно. — Рафаэль посмотрел ей в глаза и понял, что она одобряет его действия.

— Когда я впервые села на Титуса, он напомнил мне Сатира, — призналась Алессандра. — Все говорили, что он сумасшедший, а я его просто обожала. Отец называл Сатира двигателем без тормозов. Очень точно подмечено. Вот и Титус такой же.

— Неужели отец не волновался за вас? — тихо спросил Рафаэль.

Алессандра усмехнулась.

— Господи, конечно нет. Родители никогда не держали меня на цепи. Мне разрешали ошибаться и извлекать из этого уроки… А потом, — добавила она, удивленно поглядывая на помрачневшего, застывшего Савентоса, — безусловно, с Сатиром хватало возни, но он не был опасен. И Титус тоже.

— Понимаю, — кивнул Рафаэль.

— Титуса необходимо научить слушаться узды, особенно на грунтовых дорогах, — деловито продолжила она. — Научить брать с места и останавливаться. Объяснить, что жизнь лошади состоит не только из захватывающих приключений.

— Кажется, понятно.

— Но это мое личное мнение, — закончила она.

Алессандра завела Оттавио в денник и начала расседлывать. Легкое облачко пара поднялось над разгоряченной спиной жеребца. Она протерла Оттавио губкой, предварительно намочив ее в теплой воде и хорошо отжав. Рафаэль, облокотившись о перегородку, наблюдал за процессом.

Наконец Алессандра выпрямилась.

— Это вас удивляет? — спросила она. — То, что родители давали мне полную свободу?

— Я плохо знаю английские методы воспитания. Во многих испанских семьях все еще придерживаются старомодных взглядов.

— То есть держат детей в строгости? Видимо, к Эмилио это не относится. — В ее глазах появился холодный сапфировый блеск.

— Ах, моя дорогая Сандра! — медленно покачал головой Савентос. — Как элегантно вы умеете ставить меня на место!

— Вы мне льстите, — усмехнулась она и снова взялась за губку.

— Дело не в строгости, — задумчиво произнес Рафаэль. — Мне не нравится это слово. Речь идет о защите, понимаете?

Она на минуту отвлеклась от своего занятия, унесшись мыслями в детство и юность. Алессандра всегда высоко ценила, что родители не опекают ее и не навязывают свою волю. Они попробовали воздействовать на нее только один раз — когда попытались осуществить свое заветное желание и заставить дочь пойти по их стопам. А во всем остальном она пользовалась абсолютной свободой. В конце концов, отец редко бывал дома. Защита, снова удивилась она. Защита…

Алессандра спустилась в гостиную без пяти восемь и ужасно удивилась, никого там не застав. Солнце уже садилось, предзакатное небо горело красными и золотыми сполохами. Она любовалась им через открытое окно.

Она чувствовала себя неуютно и скованно. Казалось, и весь дом притих как брошенный корабль, несмотря на то что в глубине его, на кухне, позвякивали сковородки и кастрюли.

Подойдя к роялю, она бесцельно провела пальцем по клавишам. Потом села и стала играть — на этот раз Гайдна, и наизусть. Постепенно напряжение покидало ее, растворяясь в музыке.

Через несколько минут в гостиную вошла Изабелла, буквально таща за собой Катриону. При первом знакомстве надо было выступить единым фронтом. Дочь из чувства противоречия надела голубое шелковое платье, год назад купленное в модном мадридском бутике. Увы, сейчас оно стало ей тесновато. Ноги сжимали кремовые туфельки на высоком каблуке, щеки покрывал яркий румянец от двух рюмок водки, выпитых перед обедом.

Изабелла выглядела великолепно. Платье глубокого зеленого цвета, волосы убраны в корону, чтобы лишний раз подчеркнуть длинную шею. На обеих дамах сверкали драгоценности.

Услышав звуки рояля и увидев сидевшую за ним девушку, Изабелла остановилась у дверей как вкопанная.

Алессандра подняла глаза, грациозно встала из-за инструмента и приветливо улыбнулась. На ней было длинное светлое платье, которое она обычно надевала на приемы после музыкальных конкурсов. Она вымыла голову и забрала волосы в строгий пучок, полагая, что распущенные волосы будут неуместны в официальной атмосфере гостиной Савентосов. Из украшений она выбрала любимые серебряные сережки в форме дельфинов. Родители подарили их Алессандре, вернувшись из поездки в Афины.

— Сеньора Савентос? — тепло сказала она, направляясь через гостиную и протягивая руку.

Изабелла и Катриона были поражены спокойствием молодой женщины. Они привыкли, что посетители не их круга при первой встрече ведут себя с хозяйками дома подобострастно. Обе — хотя и по-разному — обожали запугивать гостей, так как чувствовали свое превосходство, основанное на богатстве и репутации семьи, и выражали его с соответствовавшей случаю надменностью.

Изабелла с неудовольствием поняла, что не знает, как реагировать на это спокойное и естественное поведение.

Алессандра чувствовала примерно то же. Она вовсе не была так уверена в себе, как старалась показать. Уже в который раз она пожалела, что не знает испанского.

В этот момент в гостиную вошел Рафаэль.

— Извините за опоздание, — сказал он, подходя к Алессандре. — Меня задержал телефонный звонок нашего оптового клиента. Такой разговор не оборвешь на полуслове.

Мать и сестра не издали ни звука. Просто осуждающе смотрели на него.

Алессандра подняла глаза на Рафаэля. Тот извинился перед ней взглядом за то, что оставил ее один на один с неприятелем. Девушка почувствовала близость и тепло его сильного тела, и вдруг горячая волна какого-то неведомого чувства окатила ее с ног до головы. Она быстро отвернулась, пряча вспыхнувшее лицо. Это мой мужчина, сказал ей внутренний голос. Только он. Навсегда.

Атмосфера стала еще напряженнее.

Рафаэль быстро произнес несколько испанских фраз, от которых Изабелла резко вскинула голову. В глазах пожилой женщины вспыхнул опасный огонек.

— Я сказал матери и сестре, что вы известная английская спортсменка, — объяснил Савентос Алессандре, — и работаете с Оттавио по моей просьбе.

Она кивнула, удивляясь выражению недовольства на лицах обеих женщин.

Рафаэль еще что-то сказал по-испански, и Алессандра услышала имя отца.

Глаза Изабеллы широко открылись. Она что-то быстро ответила сыну, также упомянув имя Сола Ксавьера. Катриона неожиданно проявила интерес к разговору: выражение скуки исчезло с ее лица.

— Так вы дочь маэстро Ксавьера? — очень церемонно обратилась к девушке Изабелла. Она покачала головой, словно упрекая Рафаэля. — Мой сын ничего мне не сказал… — Она запнулась, подыскивая подходящие к случаю английские слова.

Рафаэль мрачно посмотрел на Алессандру и опять повернулся к матери.

— Я действительно ничего не сказал об отце Алессандры. Наверное, она тоже удивляется этому. — Он снова посмотрел на девушку, словно ища у нее поддержку.

Да, сказали ее огромные глаза.

— Я промолчал вовсе не потому, что считаю это несущественным. Очень приятно иметь знаменитого отца, но Алессандра способна заинтересовать людей и сама по себе.

Значение этих слов было подчеркнуто тоном. За ними последовало молчание, к счастью вскоре нарушенное Марией. Она внесла богато расписанный поднос, на котором стояли бутылка шампанского и четыре бокала. Рафаэль принял поднос из ее рук и стал открывать вино.

Изабелла кашлянула, а потом грациозным жестом пригласила Алессандру присесть на диван.

— Мне очень жаль, что я так плохо говорю по-английски, — с огорчением сказала она.

— Гораздо лучше, чем я по-испански, — вежливо ответила девушка. — Мне стыдно быть в Испании и не знать ни одного слова.

Изабелла изящно махнула рукой, словно прощая дикарю его необразованность.

— Но я собираюсь научиться, — со спокойным достоинством добавила Алессандра.

Рафаэль подал ей бокал с искристым вином и одобрительно улыбнулся.

— Желаю успеха. Язык дурацкий, — вставила Катриона.

— Прекрасный язык! — нахмурившись, возразила Изабелла.

— Это наше новое шипучее вино, — обратился Рафаэль к Алессандре, рассматривая бокал на свет, чтобы определить качество напитка. — Вам нравится?

— О да. — Она подумала о том, что наслаждалась бы и квашеной капустой, если бы эту капусту вырастил и заквасил сам Рафаэль.

— Думаю, что ваш отец пьет только французское шампанское. Вот это вино! — заметила Катриона. Ее английский язык имел едва уловимый американский акцент, что было приятно для слуха и придавало Катрионе некий шарм. — Вряд ли он одобрил бы дешевую испанскую имитацию, — добавила она и язвительно посмотрела на брата.

Алессандра вспомнила бутылки, лежавшие на полках в подвале их оксфордширского дома.

— Да, — сказала она, — отец пьет в основном французское, но теперь я угощу его чем-то новым и совершенно неожиданным.

Они прошли в большую столовую, обставленную дубовой мебелью, и вечер продолжился в том же духе: неожиданные короткие диалоги и долгое многозначительное молчание. В целом благодаря Изабелле внешне все выглядело пристойно, элегантно и вежливо, но к концу обеда Алессандра почувствовала себя совершенно измученной.

Изабелла проводила девушку в ее комнату, дабы убедиться, что та ни в чем не нуждается. Осмотрев спальню и отметив, что в ней достаточно прохладно, цветы в вазах свежие, а постель застлана должным образом, она любезно пожелала Алессандре спокойной ночи.

Около двери она обернулась, звякнув золотыми браслетами.

— Прежде чем вы вернетесь в Англию, мне бы хотелось поговорить с вами о творчестве вашего отца, — сказала она. Изабелла выговаривала слова очень медленно и внятно, словно репетировала их весь вечер.

— Хорошо, — ответила Алессандра. — С удовольствием.

Изабелла негромко вздохнула.

— Вы можете оставаться у нас сколько пожелаете, — произнесла она.

— Спасибо. — Алессандра чувствовала себя так, словно идет по тонкому льду, который вот-вот треснет и проломится.

— Но я уверена, вы скоро соскучитесь по дому. — С этими словами Изабелла повернулась к двери. — Думаю, родители вас ждут не дождутся.

Алессандра опустилась на кровать.

— Ф-фу-у, — выдохнула она, затем скинула туфли и подошла к окну.

Внизу, у лестницы на террасу, она увидела Рафаэля, нервно ходившего взад и вперед. Даже с такого расстояния до нее доносился слабый запах его сигары.

Словно почувствовав ее взгляд, он поднял голову и слегка помахал рукой. Этот жест выглядел таким же интимным, как объятие.

ГЛАВА 8

После того как Алессандра закончила разговор, Тэра еще долго прижимала трубку к уху. Между ними пролегла такая даль… Она немного постояла у телефона, а затем вышла в сад, прислушиваясь к шелесту ветерка в росших вокруг бассейна плакучих ивах.

Она вспомнила, как впервые увидела этот сад больше двадцати лет тому назад. Тэре едва исполнилось восемнадцать, и привез ее сюда неистовый Сол, только что разошедшийся с женой, чтобы навсегда остаться с молоденькой любовницей.

Медленно бредя по лужайке и рассеянно срывая травинки, Тэра вспоминала, какой она была тогда юной, исполненной радостных надежд, абсолютно покоренной Солом Ксавьером, отдавшей ему тело и душу. Она была любящей, умной, страстной… и на втором месяце беременности.

Боже, какое осиное гнездо я растревожила, криво усмехнувшись, подумала Тэра. Интересно, что бы я сделала, если бы знала, какие интриги, борьба и горе ждут впереди. Передумала бы? Нет. Снова сделала бы то, что сделала.

Тэра понимала свою беспомощность перед необузданной силой романтической и чувственной любви Сола. И теперь, когда она стала в два с лишним раза старше той девочки, узы, привязывавшие ее к мужу, были все так же крепки.

Она еще немного постояла в саду, любуясь ветвями огромной араукарии, находившейся в центре лужайки. Дерево выглядело величественно и в то же время причудливо. Она подумала о своей карьере музыканта. С детских лет ей пророчили блестящее будущее знаменитой скрипачки. Но все надежды жестоко оборвала травма позвоночника, полученная Тэрой в автомобильной катастрофе. Так ей пришлось осваивать профессию дирижера. Она верила, что стала хорошим специалистом. Тэра тонко чувствовала музыку и оркестр, ее уважали за талант и терпение, с ней было приятно работать. Публика ее любила, а записи выступлений охотно исполняли по радио. Но иногда Тэра сомневалась, что способна на нечто большее, чем простой профессионализм. Едва ли она сумела бы вдохновенно и по-новому интерпретировать известное музыкальное произведение.

Вот Сол действительно великий маэстро. Казалось, он всякий раз находит новое в произведении, которое исполняет с оркестром. А потом… он мужчина. Муж — это не жена, отец — не мать. Другой калибр.

Иной раз Тэре казалось, что женщина, несмотря на все старания, не может накопить в себе столько энергии, чтобы вложить ее и в работу, и в близких людей. Пожалуй, ответ прост: невозможно равным образом расходовать себя на обе эти цели. Мужчина направляет энергию на работу, пусть не всегда на уровне сознания, но уж инстинктивно — обязательно. Он даже не задается целью делить свой запас. Львиная доля этого запаса идет на самоутверждение.

Вот потому-то, пришла она к заключению, слегка касаясь пальцем замысловато перекрученных ветвей, Сол сейчас и занят в Лондоне со своим музыкальным агентом Роландом Грантом, а она бесцельно слоняется по саду, беспокоясь об уехавшей дочери.

В последние дни разговоры с Алессандрой становились все короче и напряженнее.

Сначала все было прекрасно. Алессандра, ласковая и оживленная, с удовольствием рассказывала матери о поездке. Она собиралась пробыть в поместье Савентосов несколько дней и прекрасно проводила время, тренируя лошадей Рафаэля. Надо сказать, отличных лошадей. Особенно Оттавио, прирожденного победителя. Другая лошадь также таила в себе массу возможностей. Алессандра разработала почасовой график тренировок, и Рафаэль предоставил ей полную свободу в его осуществлении.

Тэра слышала в голосе дочери энтузиазм и радовалась, что Алессандра оправилась от тяжелой душевной травмы, вызванной смертью Сатира.

Но потом звонки стали реже, и Тэра почувствовала нежелание дочери говорить о себе. Тон Алессандры изменился — в нем появились осторожность и уклончивость. Она словно предупреждала мать: «Не трогай меня, не смей лезть в мою жизнь, я все буду решать сама».

Сегодня исполнилось ровно две недели со дня ее отъезда.

Тэра оглянулась, заслышав шум мотора. Черный «порше» Сола скользнул по подъездной аллее, мелькнул мимо нее и резко затормозил у дома, взметнув в воздух гравий. Она заспешила через лужайку навстречу мужу и неожиданно для самой себе перешла на бег.

— Дорогая! — Сол обнял жену и поцеловал в лоб у самых волос.

Тэра крепко обняла мужа, притянула к себе его голову и прижалась к губам.

Он застонал от удовольствия.

— Я думала, ты приедешь позже, — сказала она.

— Решил разок нарушить традицию. — Ксавьер взял ее за руку и потянул в сад. Они шли не размыкая рук, словно влюбленные на тайком свидании. — Роланд был в своем любимом ленивом настроении, и я использовал коронный трюк всех дирижеров: ускорил темп. В результате мы пришли к заключительному аккорду намного быстрее, чем он рассчитывал.

Тэра рассмеялась.

— Ладно, Сол, можешь не напоминать, что все простые смертные у тебя в кулаке. — Она скорчила гримасу. — Все равно я очень рада, что ты так быстро с ним разделался. Ты мне страшно нужен.

— Правда?

— Даже больше, чем обычно.

— Вот как? — Он внимательно посмотрел на жену. — Речь, конечно, об Алессандре?

— Да. Я беспокоюсь.

— Думаешь, я этого не заметил?

— Разумеется, заметил, но иногда ты предпочитаешь не обращать не меня внимания, особенно когда я веду себя как наседка.

— Гм… Ладно. Так что нового на испанском фронте?

— Самое новое, что она больше ничего не хочет рассказывать.

— По-твоему, это случилось впервые?

— Да нет. Но все-таки раньше она замыкалась в себе, будучи здесь, а не за тридевять земель. Ты понимаешь меня?

В его улыбке она отметила оттенок недовольства.

— Она в Испании, в респектабельной старинной семье. Здорова и, очевидно, счастлива. Почему мы должны волноваться?

— Ах, Сол! — вздохнула Тэра.

— Ну хорошо. Я постараюсь отнестись к твоей тревоге серьезно. Давай беспристрастно проанализируем ситуацию.

Тэра сухо усмехнулась. Разве можно быть беспристрастным, когда речь идет о собственном ребенке?

— Доберемся до причин твоей тревоги, — сказал Сол. — Во-первых, ты считаешь, что Алессандра слишком молода.

— Конечно.

— Между тем она уже совершеннолетняя и имеет право принимать решения.

— Разумеется. Но ради Бога, Сол, у нее так мало жизненного опыта! Она не представляет, как опасна реальная жизнь. Что она знает о человеке, у которого живет? Что знаем о нем мы?

— Ты имеешь в виду, что его намерения могут быть не слишком благородными? — В холодных серых глазах Сола блеснули насмешливые сапфировые блики. — Идем дальше, Тэра. Алессандра способна справиться с любыми нежелательными предложениями.

— Да, но если они окажутся желательными?

Повисло молчание. Тэра решила, что все же пробила броню мужа. В конце концов, Сол — человек из плоти и крови, муж, отец.

— Значит, по-твоему, мы должны беспокоиться из-за предстоящего знакомства Алессандры с сексуальной стороной жизни?

— Знакомство с сексом! — Тэра едва не закричала. — Сол, мы говорим о важнейшем моменте в жизни нашей дочери! Как ты можешь быть таким хладнокровным, словно препарируешь лягушку?

— Отнюдь. Я просто анализирую. Рассуждаю логически. — Тэра гневно фыркнула. — Нет, ты не так меня поняла. Подумай, Тэра! Подумай еще раз. Ведь совсем недавно ты переживала, что у Алессандры нет приятеля, что всю свою страсть она отдает лошадям. Разве не так? Станешь отрицать?

— Нет.

— Было время, когда ты нервничала, — продолжал он мягко, но настойчиво, — потому что боялась, что Алессандра «розовая».

— Нет!

— Да! Будь честной. Ты никогда этого не говорила. Ни разу не произнесла этого слова. Но постоянно держала его в голове. Я видел его у тебя на лбу.

— Да, — прошептала она.

Внезапно Тэра вспомнила себя в возрасте Алессандры: юная мать с ребенком и украденным любовником, которому она поклонялась как Богу. Пораженная яркостью этой мысленной картины, она посмотрела на Сола и сразу почувствовала прилив горячего желания.

— Сол, не осложняй мне жизнь, — спокойно сказала она. — Да, я лицемерка. Я ограничиваю свободу дочери в выборе друзей, лишаю ее права на неограниченные сексуальные связи — одним словом, мешаю ей делать именно то, что делала сама, когда была на три года моложе Алессандры…

— Совершенно верно, — сухо подтвердил он.

— Но Алессандра еще не начала жить. Она даже не знает, что ей дальше делать.

— А ты знала?

— Да! Я хотела стать скрипачом-виртуозом. Я продолжала мечтать об этом даже тогда, когда ты ураганом ворвался в мою жизнь и забрал в свой мир. И все-таки я состоялась. Ты знаешь это.

— Да, — искренне ответил он, — это так.

— У Алессандры нет профессии, нет устремлений, нет вообще никаких планов. Вот это меня и беспокоит.

— Нет устремлений? Мне казалось, что она хочет стать конкуристом мирового класса. Я ошибался?

— Ах, это… — Тэра нахмурилась и закусила губу. — Знаешь, Сол, я никогда не верила, что это у нее серьезно.

— Нет? А мне припоминается родительский военный совет, когда мы с тобой обсуждали все «за» и «против» этого желания Алессандры. Так сказать, препоясывали чресла мечом. Ведь дочь просто поставила нас перед фактом. — Он приподнял брови и улыбнулся. — Не так ли?

— Да, я не забыла, — резко ответила она. — Но если она так страстно мечтала стать профессиональной спортсменкой, почему так долго продолжала учиться музыке?

— Неужели не понимаешь?

— Представления не имею.

— Может, и не имеешь, дорогая. Но Алессандра — это не ты.

Тэра прижала руку ко лбу.

— Сол, — в отчаянии воскликнула она, — если ты и дальше будешь так спокоен, я рассвирепею!

Он обнял жену за плечи и притянул к себе.

— Ты все та же маленькая тигрица, в которую я когда-то влюбился, — нежно прошептал он. — Ну, а теперь расскажи мне простым и понятным языком, что именно из сказанного Алессандрой тебя разволновало? Она ведь звонила перед самым моим приездом?

— Да.

— И?..

Тэра тяжело вздохнула.

— Не знаю. Не могу объяснить…

— Когда она собирается домой? — спросил Сол, сразу беря быка за рога.

— Она не сказала. Наверное, это и выбило меня из колеи.

— А почему ты ее сама не спросила? — резонно поинтересовался Сол.

— Показалось неудобным. Начни я настаивать, она бы рассердилась. — Тэра печально посмотрела на спокойного мужа. Иногда его отстраненность от житейских проблем и поза божества, смотрящего на людей с небес, доводила Тэру до бешенства. А иногда вызывала прилив такого невыносимого желания, что она поражалась себе. Внезапно ее озарило: это постоянно растущее желание было результатом стремления прорваться через окружавшую Сола защитную оболочку. — А почему ты сам не спросил, когда разговаривал с ней в последний раз?

— На этой неделе я не говорил с Алессандрой.

— Да, — вздохнула Тэра, — ты здесь почти не бываешь.

— Это упрек?

— Нет.

— А я думаю, да.

— Сол, я понимаю твою жизнь и то, как ты ее организуешь. И принимаю. Я не плаксивая жена, которая жалуется каждому встречному-поперечному, что мужа вечно нет дома. Честно говоря, я не могу бросить в тебя камень, потому что сама веду ту же жизнь. — Мысленно оглянувшись на последние десять лет своей профессиональной жизни, Тэра вдруг ужаснулась. Она могла просто потерять контакт с дочерью! Для матери это куда ужаснее, чем для отца. Она криво усмехнулась. Как бы повеселилась ее собственная мать Рейчел, если бы услышала эти мысли! Когда Рейчел говорила те же слова, Тэра твердо отстраняла ее.

Где-то в глубине души она страшилась, что Алессандру может захлестнуть та же дикая и неуправляемая страсть, которая привяжет ее к другому человеку. Было что-то тревожащее в том, что Алессандра находится в Испании с Рафаэлем. Дочь могла очертя голову броситься в омут чувства, как в свое время сделала Тэра, продолжавшая тонуть в этом омуте до сих пор. Грехи матерей передаются детям, с мудрой иронией подумала она. Но Тэру беспокоил вовсе не грех. Здесь что-то другое. То, чему она никак не может найти название.

Сол сжал ее руку.

— Так что мы будем делать с нашей своевольной дочерью? — улыбнулся он.

— Ничего, — с досадой отозвалась Тэра. — А что мы можем? — Только тревожиться, добавила она про себя.

И вдруг в ней на мгновение родилась надежда. Наверняка Сол все просчитал и сейчас предложит какой-нибудь блестящий выход из положения. Раз — и все проблемы позади. Она все еще истово верила, что Сол способен подчинять себе ход движения вещей, в том числе и человеческих жизней.

Но он склонился к жене и мягко произнес:

— Согласен с тобой. Боюсь, мы и в самом деле мало что можем.

Они повернулись и медленно пошли к дому. У Тэры осталось ощущение, что разговор об Алессандре был пунктом в повестке дня. Обсужден.

Снят. Забыт.

Она прижималась щекой к плечу мужа, думая о своем браке и огромной любви к Солу и Алессандре. Надо будет завтра утром позвонить дочери и попытаться устранить натянутость, возникшую из-за ее собственного дурацкого стремления поволноваться.

— Ну, — сказал Сол, рука которого скользнула к ее груди, — не позволено ли мне будет пригласить жену в ресторан пообедать? Столик уже заказан. А по возвращении мы насладимся медленным долгим десертом… Идет?

ГЛАВА 9

Рафаэль и Алессандра выехали верхом в обширные зеленые луга, растянувшиеся на многие мили позади виноградников.

У них вошло в привычку рано утром брать лошадей на легкую прогулку. Рафаэль под руководством Алессандры учил Титуса подчиняться разным командам.

— Он идет гораздо лучше, — отметила Алессандра, наблюдая, как ритмично покачивается голова Титуса, а длинные изящные пальцы Рафаэля мягко управляют поводом.

— А я? — важно спросил Рафаэль. — Я тоже еду значительно лучше?

— О, из вас мы еще сделаем хорошего наездника, — слегка улыбаясь и глядя прямо перед собой, ответила Алессандра. — Когда Эмилио вернется, он пожелтеет от зависти.

— Я думаю, по возвращении ему найдется другое дело, — промолвил Рафаэль. В голосе его звучала ирония, но лицо оставалось бесстрастным.

Алессандра осмотрелась, впитывая в себя прелесть утра. Солнце поднялось, но было еще не жарко; лошади двигались легко, с удовольствием.

Последнюю милю всадники прошли крупным аллюром и теперь, отдав поводья, наслаждались спокойным шагом.

Сегодня утром их прогулка несколько затянулась, потому что Рафаэлю захотелось показать ей систему оросительных каналов вокруг виноградников.

— Когда мой прадед приехал сюда в начале века, он увидел вокруг только сухую, безводную землю, — рассказывал он Алессандре, пока кони медленно шли вперед. — Наверное, лучше всего к местным условиям подошло бы ваше слово «пустошь». Прадеду говорили, что только круглый дурак решится разбить здесь виноградники. Общее мнение склонялось к тому, что эта земля никогда не родит ничего хорошего. Но не таков был прадед, чтобы так просто сдаться. Ему здесь понравилось. Он каждой клеточкой тела чувствовал возможности этих земель…

— Мне кажется, — прервала его Алессандра, — ваш прадед был упорным и целеустремленным человеком. Очевидно, вы похожи на него… Итак, он решил не обращать внимания на советы слабых духом?

— Упорный и целеустремленный… Это комплимент? — поинтересовался Рафаэль.

— О да!

Савентос издал низкий смешок.

— Спасибо, Сандра. Ну что ж, вы правы. Мой прадед остался здесь. Он выяснил, что хотя земля в этих местах очень сухая, но выращенные на ней фрукты имеют замечательный вкус и аромат, нежный и одновременно пикантный. — Он повернулся к ней. — Мне нравится слово «пикантный»… А вам?

— Да. — Алессандра улыбнулась, видя, как Рафаэль старается извлечь из своего английского словарного запаса самые точные и емкие слова для описания важных для него вещей.

— Он также определил, что суточный перепад температур здесь, особенно в начальный период вегетации, весьма благоприятен для растениеводства.

— Каким образом?

— Температура в течение суток меняется понемногу и плавно, а не скачет то вверх, то вниз.

— Неужели стабильность температуры имеет такое значение для виноградарства? — спросила Алессандра.

— Это основа всего. Растения не любят резкой смены холода и тепла. И когда давят виноград, тоже требуется постоянная температура. Вот почему при постройке винодельни прадед устроил эти многочисленные маленькие окошки под потолком. Таким способом он старался поддержать более или менее постоянную температуру в помещении. Конечно, сейчас мы решили бы эту задачу техническими средствами.

— Судя по всему, ваш прадед был большой новатор.

— О да. Кроме того, он был необычным человеком.

Они поднялись на небольшой холм. Внизу раскинулась колышущаяся, переливающаяся водная гладь. Алессандре даже показалось, что она слышит плеск воды о бетон канала.

— Это больше похоже на реку, чем на канал, — удивилась она. — Реку, которая живет собственной жизнью.

— Каналы были очень тщательно спроектированы, чтобы принести в этот район максимум воды, — объяснил Рафаэль. — Проектные работы велись параллельно с развитием планов землепользования. Прадед строил винодельню и сажал виноград. В это время вода пришла на иссушенные земли и подняла их плодородие до необходимого уровня. Практически до современного.

— Замечательная история, — просто сказала Алессандра.

— Я тоже всегда так думал.

Она с восхищением смотрела на блестевшую внизу воду. Потом оглянулась и окинула взглядом виноградники, нашла белые колонны винодельни, сверкавшие в солнечном свете.

— Здесь, на винодельне Савентосов, вы буквально превращаете воду в вино. Как Иисус Христос.

— Да, — согласился Рафаэль и посмотрел на нее глубоким взглядом, словно хотел запечатлеть в памяти ее черты. — Да, — повторил он. — Вы нашли прекрасные слова.

Они поехали дальше. Алессандра подняла лицо к солнцу и всей грудью вдохнула ароматный воздух. Последние дни были просто волшебными. Невозможно было поверить в их реальность. Алессандра воспринимала их как дивный, но еще не законченный гобелен, сотканный из удивительной погоды, игры света в небе, вина, пьянящего ароматного воздуха, грациозных движений лошадей… И в центре этой картины был он, Рафаэль. Его голос, его глаза, его присутствие возбуждающе действовали на нее.

Алессандра хотела знать о нем все, хотела чувствовать то же, что и он.

По мере того как расцветало ее чувство к Рафаэлю, она все отчетливее понимала одиночество этого человека. Он казался очень сильным и одновременно очень чувствительным. На его личности лежал глубокий отпечаток таимой от всех печали. Рафаэль нес тяжкое бремя ответственности за жизнь двух ленивых и избалованных женщин, а также испорченного племянника. Глава семьи, руководитель семейного бизнеса — это нелегкая ноша, думала Алессандра.

В последние дни дамы Савентос общались с ней с ледяной учтивостью: ведь она продолжала оставаться в поместье после того, как миновали все сроки, приличествовавшие краткому визиту вежливости.

Но внешне Изабеллу упрекнуть было не в чем. Она была постоянно любезна и даже позволила Алессандре посетить ее художественную студию, пристроенную к задней части дома. В своем святилище Изабелла словно возрождалась к другой жизни.

— Я художница, — выспренно заявила она Алессандре, — уже много-много лет я настоящая художница.

Однако было видно, что на этой стезе Изабелле не везло. Яростно сверкая глазами, она поведала Алессандре, что живопись была для нее самым главным в жизни, однако ее жестоко оторвали от этого увлечения, не дали расцвести таланту. Перемежая ломаный английский паузами, она все-таки ухитрилась донести до Алессандры, что, если бы она не родилась женщиной и на нее не надели бы ярмо замужества и семейных забот, она бы всю свою жизнь до последней капли посвятила искусству. И, скорее всего, добилась бы успеха. Возможно, ее полотна висели бы в самых престижных художественных галереях.

Изабелла стянула с мольберта белое покрывало и показала Алессандре картину, над которой работала. Это была какофония цветов и оттенков, причем масло на холсте лежало такими мазками, что казалось нарезанным ножом и временами даже съедобным. Девушка уже видела образчики творчества Изабеллы; картины были развешаны по всему дому. Алессандра смотрела на них с любопытством, предполагая, что холсты отражают внутренний мир Изабеллы.

Она припомнила, как отец часто задавал один и тот же вопрос, когда речь шла о музыкальном произведении и его истинном понимании.

— О чем это? — требовательно вопрошал он.

Задавая себе этот вопрос перед картинами Изабеллы, Алессандра не могла найти более точного слова, чем гнев. И, быть может, смятение. Она не ощущала никакого беспокойства, а уж тем более испуга при виде этой пожилой дамы. Но, безусловно, Изабелла вызывала в ней любопытство. А поскольку Алессандра все больше ощущала мощь индивидуальности Изабеллы при одновременной ранимости, ее симпатия и жалость к Рафаэлю росли с каждым днем.

Изабелла также пригласила ее снова сыграть на рояле. Она очень прямо сидела на диване и, сложив руки, внимательно слушала. Когда Алессандра кончила играть, Изабелла ничего не сказала об исполнении, но поинтересовалась, нравится ли ей инструмент.

Алессандра ответила утвердительно и при этом не покривила душой. Но про себя прикинула, какой была бы реакция, скажи она «нет».

Было видно, что Изабелла изо всех сил вынуждает себя демонстрировать дружелюбие и сердечность. Алессандра понимала, что хозяйка дома ждет не дождется, когда незваная гостья наконец отправится восвояси.

В отличие от матери Катриона не затрудняла себя видимостью гостеприимства. Она либо сидела у себя в комнате, либо уезжала в соседний городок. Алессандра гадала, был ли это привычный образ жизни Катрионы, или она тяготилась сложившимся положением и стремилась отгородиться от неприятного ей семейного треугольника. О чем говорили наедине мать и дочь, оставалось только догадываться.

Несмотря на то что стояла вторая половина сентября, в послеполуденные часы на улице было слишком жарко, чтобы работать с лошадьми. Изабелла и Катриона удалялись к себе на продолжительную сиесту, Рафаэль шел на винодельню, а Алессандра по сложившейся привычке пристраивалась в тени на террасе и учила испанские слова по большому словарю, который Рафаэль принес ей из домашней библиотеки.

Алессандра начала составлять перечень слов, необходимых ей в первую очередь. Во время семейных трапез она внимательно вслушивалась в то, что говорили за столом. Чтобы помочь ей, Рафаэль скрупулезно переводил с испанского все разговоры. Постепенно слова и фразы стали обретать для нее смысл. Пока она могла давать самые простые ответы на вопросы, но понимала уже многое.

Фердинанд тоже стал ее помощником. Он часто приходил к Алессандре на конюшню и делал самую тяжелую работу — разносил корма и чистил денники. Работая рядом, они прониклись друг к другу симпатией и подружились. Когда Алессандра спросила, не поможет ли он ей с испанским, Фердинанд был польщен и с радостью согласился.

Плавный ход мыслей Алессандры прервался. Внезапно она разглядела вдали маленькую деревушку, которой раньше не замечала. Расположенная в низине, она была залита солнечным светом и выглядела как старинное поселение давно прошедших времен.

Алессандра видела паутинку улиц между домами, окрашенные в белый цвет стены, навесы от беспощадных лучей солнца и струй дождя. Белые домики под разноцветными черепичными крышами ласкали глаз разнообразием форм и размеров. Дворы прикрывали тенистые кроны апельсиновых деревьев. На нависших над улицами балконах стояли многочисленные горшки с цветами. К наружной стороне балконов были прикреплены ящики, в которых сверкали крупные шапки гераней белого, алого и розового цветов.

Когда Рафаэль и Алессандра подъехали ближе, она смогла разглядеть двери домов. Люди входили и выходили, несли корзинки с покупками, некоторые толкали перед собой велосипеды. Из глубины какого-то дома слышались звуки гитары, наигрывавшей протяжную и грустную мелодию.

Рафаэль кивком указал на коновязь. Они спешились и оставили лошадей.

— Ваша страна прекрасна, — сказала она Рафаэлю по-испански, тщательно выговаривая слова.

Савентос смотрел на нее спокойно и открыто, словно обнимая взглядом.

Я не хочу ехать домой, промелькнула в ее голове паническая мысль. Хочу остаться здесь, в этой волшебной стране. Хочу, чтобы она стала моим домом.

— Расскажите мне о вашем отце, Рафаэль, — тихо промолвила она, переходя на английский. — Вы никогда не говорили о нем. Ни разу.

— Он погиб, — просто ответил Савентос.

— О… простите, — смешалась Алессандра. — Мне жаль, что я спросила, — добавила она, боясь причинить ему боль.

— Нет, все правильно. Вы должны знать эти вещи, — промолвил он. — Это случилось летом, накануне уборки винограда. Мой отец и брат Хоакин ехали на тракторе по нижней части виноградников. Трактор перевернулся. Мы так и не узнали причину. Оба погибли.

Алессандра не ответила, надеясь, что он поймет ее молчание как сочувствие.

— Их нашел я, — спокойно продолжил Рафаэль. — Я не видел тел. Трактор лежал прямо на них.

Он обернулся и посмотрел Алессандре в глаза. Его лицо отражало глубокое и неприкрытое горе. Она видела, как резко углубились морщины около его рта и глаз.

Алессандра протянула ему руку, и он взял ее обеими ладонями.

— Иногда я думаю о них. Как они ехали и обсуждали виды на урожай, гадая, будет ли этот виноград и вино из него событием, о котором станут вспоминать долгие годы. Но этих долгих лет у них уже не было. Они не увидели ни той осени, ни того урожая. — Он помолчал, нахмурился и тяжело вздохнул. — Знаете, Сандра, с тех пор я испытываю величайшее уважение к жизни и смерти.

— Сколько вам было лет?

— Шестнадцать. Брату исполнилось двадцать два, а отцу — сорок пять. Они были сильными молодыми мужчинами.

— И вы возглавили дело?

— Конечно, — коротко и сухо рассмеялся он. — А кто же еще? Я закончил школу. В университет так и не пошел. Работал до изнеможения, чтобы заглушить горе. К сегодняшнему дню я проработал на виноградниках уже половину своей жизни.

Алессандра сжала его пальцы. Рафаэль улыбнулся, но в складке его губ по-прежнему читались глубокая печаль и мягкость, необычные для такого сдержанного и сильного человека.

— Сандра, — отрывисто сказал он, — когда вы только приехали сюда, помните, я спросил, не погостите ли вы тут какое-то время?

— Да, помню. — Она почувствовала, как неистово заколотилось сердце.

— На самом деле я хотел предложить вам совсем другое. Но я не мог позволить себе торопиться… Вы заволновались даже от первого приглашения, — добавил он, улыбаясь воспоминаниям.

— Пожалуйста, Рафаэль, скажите, что вы хотели, — пробормотала она, глядя в сторону.

— Хорошо. Не могли бы вы остаться здесь на постоянную работу, тренируя моих лошадей и готовя их к выступлениям?

— Вы имеете в виду… Вы хотите нанять меня берейтором на вашу конюшню? — Она нахмурилась.

— Нет. Я думал о другом.

— Тогда что? — Сердце опять полетело в пропасть.

— Я хочу, чтобы вы выступали на моих лошадях.

Она подняла удивленные глаза.

— Вы хотите стать моим спонсором? Но спонсорство — дело хлопотное. А главное, дорогое.

— Да, — улыбнулся он, — я знаю.

— Спортсменка — англичанка, а владелец лошади — испанец? — продолжала сомневаться Алессандра.

— Вашим спонсором буду не лично я, а мое предприятие. Так делается всюду, и никого не смущают разные национальности.

— Извините, Рафаэль. Я не хотела плохо отзываться об Испании. Просто указала на нарушение логики. — Она сжала его руку, пытаясь заставить обернуться и посмотреть ей в глаза.

— Хорошо. Я понимаю.

— Я думаю, что Испания прекрасна. — Алессандра страстно желала, чтобы обида и разочарование покинули его лицо. — Я думаю, что это замечательно — быть испанцем.

Рука Рафаэля до боли сжала ее пальцы — такая буря бушевала в его душе.

— Так что вы мне ответите?

— Я не знаю. Мне нужно подумать. — Пока Рафаэль не высказал свою просьбу, она ощущала радость и необыкновенный подъем. Теперь он предложил то, о чем она мечтала долгие годы, а радость исчезла. Ей смутно казалось, что Рафаэль хотел попросить о чем-то другом. Нет, наверное, это просто фантазия. Разочарование тисками сдавило грудь.

— Да, конечно. Это ваше право. Извините мою настойчивость, — сказал он, вновь возвращаясь к официально вежливому тону. — Мы обсудим этот вопрос позже.

Они повернули лошадей в сторону винодельни и молча поехали по все усиливавшейся жаре.

ГЛАВА 10

Когда раздался звонок, Тэра рванулась к телефону с такой скоростью, как будто тот мог убежать. Она схватила трубку, отчаянно стараясь проглотить кусок тоста.

На том конце линии послышалось знакомое дыхание, а потом голос дочери довольно нетерпеливо спросил:

— Мама?

— Да. О, дорогая, как я рада тебя слышать! — Тут Тэра пришла в себя и чуть не выругалась. Она услышала свой ответ ушами Алессандры: чересчур взволнованный, благодарный и ужасно, по-матерински, надоедливый.

— Мы же разговаривали всего два дня назад, — сказала Алессандра.

— Да-да. Я помню. — Успокойся немедленно, велела себе Тэра. — Как твои дела? — спросила она и вновь поморщилась, на сей раз услышав в своем голосе притворную бодрость.

— Прекрасно.

— О, это замечательно! А как бегает лошадка?

— Оттавио? — Алессандра коротко рассмеялась. — Он не того уровня, чтобы бегать. Это отличная верховая спортивная лошадь очень высокого класса. Он был таким, когда я впервые села на него.

— Да, конечно.

— Мама, ты же это знаешь.

— Да, — тихо согласилась Тэра, борясь с искушением извиниться.

Она вспомнила те давние времена, когда сама вела с матерью такие же трудные и мучительные разговоры. Только тогда Тэра была агрессивной и наступающей стороной. Теперь пришло время Алессандры.

— Как папа?

— Все в порядке.

— По-прежнему занят? Успевает перед завтраком дважды облететь вокруг света?

Тэра заставила себя выдавить нечто похожее на веселый смех. Она сразу подумала о Соле. Совсем недавно он сказал ей, что выкроил несколько бесценных дней, чтобы побыть дома. Потом позвонил Роланд Грант и спросил, не может ли Сол заменить другого дирижера, который вышел с репетиции и как в воду канул. Сол уехал ненадолго, чтобы помочь, и застрял. Тэра толком не знала где.

— Что-то в этом роде, — сказала она дочери.

— А ты, мама? Тоже занята?

— Да, как обычно.

— И где?

— Репетирую с Истлендским оркестром традиционную осеннюю программу. Согласилась вести семинар дирижеров на следующей неделе в Кембридже во время музыкального фестиваля. Надо серьезно подготовиться.

— Не надо. Ты очень хороший дирижер, мама.

Всегда в отличной форме.

— Спасибо. — У Тэры стало теплее на душе. — Честно говоря, я делаю все, чтобы не слишком загружать себя в этом сезоне, — продолжила она, уступив неожиданно пришедшему желанию исповедаться. — Думаю, что старею. Начала уставать. Наверное, пора костру погаснуть.

— Глупости!

— Да нет, правда. Я серьезно подумываю о покое. Пора прекращать летать туда-сюда и жужжать, как трудолюбивая пчелка. Когда вернешься, мы составим с тобой грандиозные планы и кое-что провернем, — оживленно проговорила она, стараясь нащупать грань между тревогой и излишней искренностью. — Можем провести денек на западе или отправиться в Йоркшир.

Алессандра ничего не ответила. Тэре показалось, что она вздохнула.

— Ты когда вернешься? На следующей неделе? — спросила Тэра, чувствуя себя эквилибристом на высоко натянутой проволоке.

— Нет.

— Прости, не поняла. — Краткость этого спокойного и жестокого односложного ответа таила в себе смертельную угрозу.

— Я не собираюсь возвращаться домой. Я остаюсь здесь.

Тэра сжала трубку с такой силой, что ногти врезались в мякоть ладони.

— Остаешься? — тупо переспросила она. — На сколько?

— Пока не могу сказать.

— Что?

— Рафаэль предложил стать моим спонсором.

Тэра несколько раз ошеломленно моргнула, пытаясь понять, что это значит.

— Спонсором спортсмена?

— Да, конечно, кого же еще. — Алессандра тяжело вздохнула, а потом усмехнулась. — Ну же, мама! Перестань вести себя как наседка.

— Это всего лишь обычная родительская забота, — резко ответила Тэра.

— О чем? Спорю, что не о моей карьере. Послушай, вы с папой много месяцев беспокоились по поводу моего будущего. Так вот, я собираюсь заняться тем, чем хотела заниматься всегда. Я стану конкуристом-профессионалом. У меня будут необходимые деньги, отличные условия для тренировок и выступлений — и все это без твоей и папиной помощи.

— Да, но…

— Что «но»? Мама, пожалуйста, не осложняй мне жизнь. Я от этого предложения на седьмом небе. Именно о такой возможности я мечтала всю жизнь.

Наступило молчание.

— Обещаю, что в ближайшие месяц-два приеду повидаться, чтобы вы убедились, что со мной все в порядке. И со здоровьем, и с головой.

— Да, но…

— В чем дело, наконец? — раздраженно спросила Алессандра.

Тэра вздохнула.

— Все это слишком неожиданно. И мы ничего не знаем о твоем… спонсоре.

— Ах, вот в чем дело. Понимаю. Ты собираешься сделать еще одно бестактное замечание об иностранцах?

— Ох уж это юношеское высокомерие! — не выдержала и взорвалась Тэра. — Мне следовало помнить о нем. Я вела себя так же отвратительно!

— Да, — жестко отрезала Алессандра. — Я иду по твоим стопам. Кстати, напоминаю: когда ты удрала с отцом, тебе было на три года меньше.

— Я это помню. — Тэра вздохнула. Алессандра впервые дала понять, что чувствует себя достаточно взрослой, чтобы не только говорить о грехах матери, но и осуждать их.

— Мама, — холодно продолжала Алессандра, — я думаю, мы все должны быть свободны в своих решениях, если они не калечат и не рушат жизнь других. Все, что я собираюсь сделать, это начать карьеру. Рафаэль хочет стать моим спонсором. Я не собираюсь бежать с ним.

— О Боже… — прошептала Тэра.

— Что-то ты много вздыхаешь, мама. Ты же не думаешь, что я сплю с ним. Это было бы уж слишком. Во всяком случае, тебе не о чем беспокоиться. В нашем соглашении с Рафаэлем нет пункта, по которому я была бы обязана лечь с ним в постель.

Тэра отшатнулась от трубки, как будто дочь взмахнула у ее лица раскаленной кочергой. «Лечь с ним в постель… бежать с ним… калечить жизнь других…»

А девочка продолжала поворачивать нож в ране.

— Во всяком случае, Рафаэль не женат. Так что если бы я даже с ним и спала, что из того? Меня никто не посмел бы пригвоздить к позорному столбу. Напоминаю, я уже взрослая.

— Да, — еле слышно ответила Тэра, — ты права.

— Ах, мама, — слегка смягчилась Алессандра, — пойми, мне ужасно неприятно говорить это. Просто я не вижу другого способа вразумить и успокоить тебя. Если ты…

— Я понимаю. Все в порядке, — быстро ответила Тэра. Виноватые интонации в голосе дочери было вынести гораздо труднее, чем жестокие.

Внезапно она почувствовала слабость, в ушах зазвенело.

— Слушай, на сегодня хватит. Лучше перезвони через несколько дней. Попробуем лучше понять друг друга.

Она тихо опустила трубку. Желудок свело судорогой. Тэра бросилась в туалет, и как раз вовремя: едва она успела наклониться, как ее вырвало. Где-то глубоко внутри тяжело ворочалась боль. С недавнего времени месячные приходили нерегулярно, а когда наступали, сопровождались плохим самочувствием и болью. Любое эмоциональное напряжение могло спровоцировать кровотечение. Так открытые шлюзы плотины освобождают путь воде.

Еле двигаясь и постанывая, Тэра доползла до кухни.

— Ах, Сол, — воскликнула она, ударив кулаком по мраморной крышке стола, — ну почему тебя вечно нет, когда ты нужен мне больше всего?

Алессандра поставила телефон обратно на полку. Звоня родителям, она всегда пользовалась аппаратом, стоявшим на конюшне. В доме, где можно было столкнуться с Изабеллой, она чувствовала себя скованно, неуютно и не могла разговаривать.

Девушка вышла из конюшни и оглядела бесконечную равнину, раскинувшуюся до самого горизонта. Там, где небо встречалось с землей, виднелась слабая полоска цвета индиго, дрожавшая в мареве позднего утра. Алессандра чувствовала озноб. Разговор с матерью по-прежнему не выходил у нее из головы. Она взялась за кончик ленты, которую вплела в косу перед верховой ездой, и потянула его. И вдруг совершенно неожиданно для себя самой разрыдалась. Сила собственных переживаний ошеломила ее. Алессандра чувствовала, что рыдания рвутся из глубины души, и пыталась справиться с ними. Она кинулась назад и забилась в денник к Оттавио.

Закончив утреннюю тренировку, довольный жеребец трудился над сеткой с сеном. При виде Алессандры он решил, что та несет добавку, и выжидательно посмотрел на нее. Огромные глаза коня были спокойны, хотя и выражали легкое любопытство. Он теперь полностью доверял ей. Алессандра обхватила его за шею, прижалась к нему и дала волю слезам.

Как она могла потерять над собой контроль? Это она, Алессандра, которая всегда была такой холодной, такой рассудительной… Слезы лились ручьем. Она никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Но ведь у нее все хорошо. Она так и сказала матери. Вернее, крикнула.

Ох, зачем было кричать? Что заставило ее вести себя так грубо и жестоко? Ведь это ее мать, ее подруга, которую она так любит…

Она опять с плачем припала к Оттавио и представила себе, как побеждает с ним на Олимпийских играх, выигрывает Большой рождественский приз, как склоняется, чтобы принять победный кубок из рук какой-нибудь герцогини или принцессы… Рыдания усилились. Жеребец повернул голову и ткнул ее носом в грудь.

— Да успокойся же, Алессандра, — уговаривала она себя, напрасно шаря по карманам в поисках носового платка. Кончилось тем, что она вытерла нос и глаза рукой.

Затем она выпрямилась и несколько раз глубоко вдохнула. Оттавио следил за ней сочувственным взглядом.

— Обещай, что ты никому не расскажешь об этом, — прошептала она, похлопала рукой по блестящему крупу и пропустила сквозь пальцы густой хвост. Потом она вышла из денника и направилась в дом.

Изабелла находилась во внутреннем дворе. Она поливала росшие в кадках лимонные деревья. Алессандре такая забота всегда казалась чем-то вроде демонстрации. Она сомневалась, что Изабелла действительно любит ухаживать за растениями. Услышав шаги Алессандры, пожилая женщина обернулась, и в ее взгляде блеснула ярость. Девушка поняла, что ее разговор с матерью подслушали. Хотя Изабелла не очень хорошо знала английский, суть она поняла прекрасно.

Теперь старуха наверняка знала о предложении, которое сделал ей Рафаэль. И о том, что оно принято. Алессандра не знала, делится ли Рафаэль с матерью или новости доходят до Изабеллы только стороной. Она пришла к выводу, что искренность и открытость отнюдь не относятся к фамильным чертам Савентосов. Их эмоции и желания реализовывались только в напряженной атмосфере подозрительности, тайн и полуправды.

— Доброе утро, сеньора Савентос, — вежливо сказала по-испански Алессандра.

Изабелла холодно кивнула. Золотые браслеты слабо звякнули, когда она протянула руку к лимонному дереву. Сегодня утром она была одета во все белое. Ее оливковую кожу прикрывала плотная льняная ткань, а тщательно уложенные черные волосы, схваченные ярким шелковым шарфом, блестели на солнце. Алессандре показалось, что вокруг Изабеллы витает аура враждебности.

— Я уезжала с утра в поле тренировать лошадь, — радуясь, что находит нужные испанские слова, пояснила она.

Изабелла кивнула еще раз. Алессандра чувствовала, что пожилая дама просто не знает, что ей сказать и как себя вести. Ее лицо ясно говорило об отвращении к нахалке, которая не только торчит в ее доме, но и чувствует себя при этом совершенно непринужденно. Она немножко удивилась, что Изабелла не заметила ее расстройства. Наверняка на щеках остались следы слез. Впрочем, старухе было привычнее копаться в собственной душе, чем обращать внимание на переживания других.

— Рафаэль поехал в город на деловую встречу. — Изабелла говорила по-испански так быстро, что Алессандра едва разбирала слова. — Приедет после обеда. — Она уставилась на Алессандру с таким видом, словно эта информация содержала вызов. Как брошенная перчатка. — Ты не знала этого, не так ли? Тебе он тоже не все говорит!

Алессандра вежливо улыбнулась в ответ. Изабелла раздраженно бросила:

— Я буду завтракать в студии. Мария подаст вам завтрак на террасе.

Алессандра понимала, что это не просто отказ от совместной трапезы, но и намеренное оскорбление. Семья никогда не садилась за стол на открытом воздухе в жаркое время дня, когда нещадно палит солнце и вокруг полно насекомых.

— Спасибо, — сказала она, легко вспоминая недавно выученные слова, и спокойно добавила: — Это очень мило. Я люблю завтракать на террасе.

Изабелла сверкнула глазами, повернулась и грациозно уплыла, не обратив внимания, что победа осталась за соперницей.

Отлично проведя этот раунд, Алессандра сидела в тени эвкалиптов. На ней были светло-зеленая майка с короткими рукавами, кремовые джинсы и большая соломенная шляпа. Она прихлебывала вино и листала страницы «Справочника конника», изданного Британской ассоциацией конного спорта. Время от времени она поднимала голову и делала заметки в лежавшем на столе блокноте.

Ее внимание привлек шум приближавшегося автомобиля. Сердце тревожно забилось. Алессандра подняла глаза, ожидая увидеть знакомый черный «мерседес». Она сняла солнечные очки и нахмурилась, потому что увидела совсем другую машину — меньше размером, более вызывающую, даже агрессивную. И тут у нее пересохло в горле. Она узнала машину, узнала и водителя. Что заставило ее отца спуститься с небес прямо к винодельне Савентосов? Она ощутила недоумение и растущую тревогу.

Словно в целях самозащиты, а на самом деле стремясь хоть немного защититься от враждебного мира, она медленно надела очки. Вот он, канат из прошлого, думала Алессандра, наблюдая за высоким, красивым отцом, который шел к ней легкой и скользящей походкой пантеры. Отец. Идол ее детства, кумир юности. Подруги Алессандры говорили, что от него можно сойти с ума, хотя отец был уже очень немолод.

Она медленно встала, чтобы поздороваться, разгладила одежду, коснулась волос, все еще заплетенных в толстую косу. Отец подошел ближе, сложив губы в насмешливую суховатую улыбку и протягивая руки. На мгновение ей почудилось что-то странное, и она вздрогнула. По мере приближения отца черты его делались зыбкими, текучими и он все более превращался… в Рафаэля.

— Ах! — Голос отца звучал сухо и насмешливо. Сол наклонился и поцеловал ее сначала в одну щеку, а потом в другую.

Она часто заморгала, нахмурилась и усилием воли заставила себя вернуться в реальный мир. Ястребиные черты отца были словно выбиты чеканом. Ничего общего со спокойным, твердым лицом Рафаэля, с его темноволосой головой и чудесным стройным сильным телом…

Лишь неожиданная встреча с отцом заставила Алессандру понять, как глубоко проник в ее мысли Рафаэль.

— Папа! — воскликнула она, а затем, как коренная жительница этой страны, сказала: — Добро пожаловать в Испанию!

ГЛАВА 11

— Итак, — сказал Сол, усаживаясь и оглядываясь по сторонам, — кажется, ты отыскала в Испании весьма приятный уголок.

— Да. — Под прикрытием темных очков Алессандра могла внимательно, не торопясь рассмотреть отца.

Нежданная встреча переполнила ее ощущением их близости и сходства. Это чувство было очень острым и никогда раньше не осознавалось ею с такой силой. Глядя на отца, она вспомнила, как утром заплетала перед зеркалом косу и изучала свое отражение. Черты ее лица были копией отцовских.

— О чем ты думаешь? — Он потянулся, взял со стола полупустую бутылку без этикетки и принялся разглядывать ее на свет.

— О том, что я твоя дочь и горжусь этим, — просто ответила она.

Сол посмотрел на нее поверх бутылки.

— Спасибо.

— А о чем думаешь ты, папа? Зачем ты здесь?

Он улыбнулся, уловив в ее тоне подспудный вызов, и поднял руки вверх, что означало перемирие.

— Я был в Барселоне. Обычная дирижерская работа. Заменял одного парня.

— Правда? А что с ним случилось? Ты связал его узлом и закинул под потолок концертного зала? Наверное, он все еще висит там, взывая о помощи?

— Думаю, он взывает о помощи в другом месте, — печально усмехнулся Сол. — Очевидно, у бедняги нервный срыв.

Алессандра покачала головой.

— Действительно бедняга. Попасть с дирижерского пульта в лечебницу для душевнобольных… Фантастическое невезение! Тебе надо извлечь урок, папа.

— Угу. «Великий ум с безумием граничит, и стенка между ними непрочна», — процитировал Сол. — Джон Драйден, кажется. Впрочем, за точность не поручусь. В детстве я каждый день слышал эти строки от дяди.

Так они сидели, улыбаясь друг другу, наслаждаясь общением и перебрасываясь шутками. Тем временем на террасу спустилась Мария, как хорошая сторожевая собака, сразу почуявшая в своих владениях чужака. Она подошла к столу и перевела взгляд с Алессандры на Сола.

— Это мой отец, Мария, — объяснила Алессандра по-испански.

— О! — Мария почтительно поклонилась. — Может, ваш отец хочет перекусить?

Алессандра перевела ее слова отцу. Сол улыбнулся и покачал головой, пробормотав, что ему вполне хватит вина.

— Так-так, — заметил он, глядя вслед Марии, заторопившейся в дом. — Я вижу, ты делаешь успехи в испанском.

— Я знаю только самые ходовые фразы, а еще слова, которые касаются лошадей.

— И тем не менее…

Они помолчали.

— Ты давно говорил с мамой? — спросила Алессандра.

— Что ты имеешь в виду под словом «давно»?

— Ну, сегодня.

— Нет, я ей не звонил. — Алессандра закусила губу. — Не надо скепсиса, — сухо сказал Сол. — Это действительно правда. Я пытался дозвониться ей, но сначала было занято, а потом включался автоответчик.

— Хорошо, верю.

— А почему ты спрашиваешь?

Алессандра увидела Марию, возвращающуюся с высоким бокалом зеленого стекла, и заговорила лишь тогда, когда та ушла.

— У нас с ней получился очень неприятный разговор. Я сказала глупость, она ответила… — Девушка забрала у отца бутылку и наполнила стоявший перед ним бокал.

— Ах, вот как… — Он посмотрел на дочь с улыбкой. — Когда вы сталкиваетесь друг с другом, всегда летят искры.

Алессандра вздохнула.

— Да, но сейчас я жалею, что чиркнула спичкой по ее коробку…

Сол издал низкий смешок и поднял бокал.

— Пью за ваше с мамой здоровье, дорогая.

— И за твое, — ответила Алессандра, пригубив свой бокал.

— Так что же заставило мать ощетиниться?

— Ты считаешь, что виновата только я?

Он задумчиво покачал головой.

— Зная и любя вас обеих, могу предположить, что обиды были взаимными.

Алессандра улыбнулась.

— Папа, я понимаю твой тонкий маневр, рассчитанный на то, чтобы я призналась во всех приписываемых мне грехах!

Сол сделал еще один глоток.

— Замечательное вино. Изысканный вкус, — заметил он.

— Оно из винограда, собранного пять лет назад. Той весной погода была благоприятной именно для этого сорта.

— Какого же?

— Попробуй догадаться.

Он опять отхлебнул, слегка пожевал губами и задумался.

— Полагаю, что это «темпранильо». Очень характерный для Испании сорт. Думаю также, что он в чистом виде, без добавки других сортов.

Она усмехнулась.

— Да, конечно. Папа, ты, как всегда, прав.

— А мистер Рафаэль Савентос, владелец этой, судя по всему отличной, винодельни, тоже типичный испанец? — осведомился Сол.

— Думаю, что да. — Прохладный тон ответа соответствовал тону вопроса. — Хотя я знаю не так уж много испанцев, чтобы сравнивать. — Алессандра сняла темные очки и твердо посмотрела отцу в глаза.

— Так какие же за тобой предполагаются грехи? — поинтересовался Сол с ленивым любопытством.

Алессандру бросило в жар. Медленно, тщательно выбирая слова, не позволяя себе никаких эмоций, не защищаясь и не бросаясь в атаку, она рассказала Солу о предложении Рафаэля финансировать ее спортивную карьеру.

Как она и ожидала, отец отнесся к этому совершенно спокойно. Вся его реакция свелась к тому, что он время от времени повторял «вот как» или «понимаю». По-видимому, информация была принята к сведению. Ни оценок, ни комментариев. Алессандра знала, что отец уже пришел к определенному выводу. Кроме того, она знала, что он никогда не позволит эмоциям выплеснуться раньше времени.

— Интересно, — заметил Сол, когда дочь закончила рассказ. Он допил бокал, встал и спросил: — Надеюсь, ты покажешь мне лошадей сеньора Савентоса?

— Ты действительно этого хочешь?

— Конечно.

— Это вовсе не обязательно. Я знаю, что ты не такой уж лошадник.

— Разумеется. Но я интересуюсь всем, что составляет важную часть будущего моей дочери.

Когда они пришли на конюшню, Сол кивал головой и внимательно выслушивал дифирамбы, которые Алессандра пела способностям Оттавио и потенциалу Титуса. Неожиданно в дверях конюшни возникла Изабелла. На фоне дышавших живым теплом денников, деревянных стен и толстой соломенной подстилки Изабелла производила впечатление чего-то неестественного.

— Ох! — вздрогнула Алессандра. Она ни разу не видела Изабеллу на конюшне. Пожилая дама была одета в бледно-лимонную тунику и изящные туфельки. — Сеньора Савентос… — поздоровалась Алессандра.

Изабелла смотрела на Сола. Когда дама перевела взгляд на Алессандру, в ее прекрасных черных глаза полыхнуло недовольство.

— Мария сказала, что у нас высокий гость, — произнесла она на своем запинающемся английском. — Вы должны были немедленно поставить меня в известность, — почти прошипела она Алессандре по-испански.

Сол поднял бровь. Вернее, чуть изогнул. Алессандра от души понадеялась, что Изабелла не увидела этого жеста.

— Пожалуйста, представьте меня, — велела Изабелла.

С таким повелительным нетерпением она обычно обращалась к слугам. Ей даже не пришло в голову, что подобное поведение может обидеть отца Алессандры.

Она спокойно и вежливо выполнила этот приказ.

Теперь, когда все было по правилам, Изабелла превратилась в очаровательную хозяйку.

— Я очень сожалею, что сын уехал по делам в Лериду, — сказала она Солу, жестом приглашая его последовать в дом.

Там она сразу обнаружила, что все ее попытки усадить гостя ни к чему не приводят. Беспокойный и энергичный темперамент Ксавьера заставлял его постоянно двигаться и наблюдать.

Он тут же отметил художественные амбиции Изабеллы и остановился у одного из ее вычурных полотен, висевшего напротив окна и подписанного инициалами И.С.

— Это ваша работа, сеньора Савентос?

— Да. — Изабелла от волнения затаила дыхание, что неожиданно обнаружило ее уязвимость.

— Я должен вас поздравить, — сказал Ксавьер. — Живопись — дело тяжелое. Лично я никогда не умел рисовать.

Изабелла облизнула свои сочные красные губы. Она посмотрела на Алессандру, и та уловила в ее глазах тень мольбы. Этот взгляд означал: «Пожалуйста, скажите, что ваш отец говорит о моих картинах».

Алессандра перевела, хотя понимала, что не сумеет передать по-испански всю изысканную вежливость отцовского ответа.

В тягучей светской беседе прошел час. Мария подала черный кофе и пирожные. Алессандра чувствовала себя измученной и не могла дождаться приезда Рафаэля.

В шесть часов после настойчивых уговоров Изабеллы пообедать и остаться переночевать Сол отправился в выделенную ему комнату принять душ.

— Ваш отец — великий человек и потрясающий музыкант, — бросила Изабелла Алессандре, выходя из комнаты, чтобы подготовиться к обеду.

— Да, он очень необычный и талантливый человек, — согласилась Алессандра.

— Ваша мать тоже немного работает с оркестром?

— Да.

— Но она вряд ли талантливее вашего отца? — вопросительно подняла брови Изабелла.

Алессандра насторожилась, не понимая, к чему та клонит.

— Моя мать не так знаменита, как отец, — ответила девушка, — но она тоже первоклассный дирижер.

— Да, понимаю, — сладко улыбнулась Изабелла. — Но хороших дирижеров много, а великих маэстро единицы. — Очевидно, вполне удовлетворенная этой шпилькой, она вышла из комнаты с видом человека, умеющего все обернуть к своей выгоде.

Алессандра стиснула руки. Ей очень хотелось догнать Изабеллу и дать ей пощечину.

Время до обеда тянулось невыносимо медленно. Девушка опять вышла на террасу. Она немного полистала свой справочник, но рабочее настроение не возвращалось, и Алессандра принялась наблюдать за подъездной аллеей, на которой давно следовало появиться автомобилю Рафаэля.

Он вернулся только после семи и сразу пошел к себе переодеваться. Алессандра увидела его лишь в гостиной, где собралась вся семья, чтобы выпить перед обедом.

Но и тогда она не смогла спокойно поговорить с Савентосом, так как Изабелла и Катриона изо всех сил старались вести себя по протоколу: все внимание следовало сосредоточить на почетном госте. Сол давно привык к этой роли и, к слову сказать, ненавидел ее.

Изабелла твердой рукой контролировала течение беседы, но та тянулась мучительно, с бесконечными перерывами на перевод и попытки понять друг друга.

За обедом Алессандра не могла отвести глаз от Рафаэля, сидевшего наискосок от нее за дальним концом стола. Ей было интересно, намеренно ли Изабелла рассадила их по разным углам. Нельзя было найти лучшего способа заставить Алессандру почувствовать отчаяние.

Обед не превратился в пытку только благодаря Рафаэлю, который в качестве хозяина наконец взял бразды правления в свои руки и повел беседу в обычной для себя манере, учтивой и приятной. На своем прекрасном, элегантном и практически безошибочном английском он немного поговорил с Солом о международном положении и коснулся внешней политики Испании. Затем он поинтересовался творческими планами Сола.

Ксавьер улыбнулся.

— Если бы вы задали этот вопрос Алессандре, она бы ответила: «Папочкины планы всегда одни и те же: скакать с самолета на самолет, из одного концертного зала в другой, от одного несчастного оркестра к другому, чтобы исполнять музыку несчастных, давно почивших композиторов!» И, конечно, была бы совершенно права.

Алессандра поймала себя на том, что ей интересна реакция Рафаэля на ироническую самооценку отца. Савентос выглядел удивленным. На мгновение он повернулся и встретился с ней глазами. Она ощутила томление в груди и странное давящее чувство под ложечкой.

Сол поднял бокал, рассмотрел его на свет, одобрительно поцокал языком и повернулся к Изабелле.

— Потрясающее вино, сеньора Савентос! — заметил он.

— Благодарю вас, — улыбнулась польщенная хозяйка. — Рафаэль, — повелительно сказала она по-испански, — расскажи сеньору Ксавьеру о наших винах!

Катриона страдальчески вздохнула, словно ей опротивели эти экскурсы в семейный бизнес.

— Мы живем на исторической и героической земле, — торжественно начал Рафаэль, — и нам нравится производить вино, используя как старинные приемы, так и новые технологии. — Сказав это, он сделал быстрый перевод для матери, которая ответила жестом королевского одобрения.

— Мы очень древний род, — сказала она Солу, и тот кивнул с соответствующим выражением.

— Итак, — произнес Ксавьер, оглядев всех членов семьи, — в своем производстве вы соединяете традиции и современность?

Рафаэль согласно кивнул, в то время как на лице Катрионы было написано, что она больше не переживет ни секунды этого разговора.

— Мы любим находиться на самом боку прогресса, — патетически провозгласила Изабелла, потратив пару минут на мучительный поиск английских слов.

— На переднем крае, — пробормотала Катриона, с крайним раздражением глядя на свою родительницу.

На мгновение Изабелла так смутилась, что Алессандра почувствовала к ней глубокую жалость. Она видела, как та обернулась за поддержкой к Рафаэлю, и он ласково и успокаивающе улыбнулся ей. В его улыбке было столько нежности и тепла, что Алессандра ощутила, как любовь заполняет все ее существо горячей и обессиливающей волной.

Сол сделал еще один медленный глоток.

— Сеньора Савентос, — любезно сказал он, — какую бы технологию вы ни использовали на вашей винодельне, она действительно превосходна. Вино говорит само за себя.

По предложению Изабеллы Алессандра и Сол отправились после обеда пройтись по саду, полюбоваться полнолунием и побыть вдвоем.

— Почтенная сеньора не сомневается, что я приехал забрать тебя домой, — заметил Сол, когда они остановились насладиться видом бесконечных виноградников. Листья лоз таинственно поблескивали в серебряных лучах луны.

— Да, конечно, — согласилась Алессандра, поворачиваясь в сторону дома и пытаясь разглядеть в темноте фигуру Рафаэля.

— А ты хочешь этого?

— Нет, папа, не хочу.

Он улыбнулся.

— Ну, так тому и быть. Решение принято, — сказал отец с облегчением.

Прежде чем Алессандра сообразила, что ответить, он нежно поцеловал дочь в лоб и исчез в направлении дома.

Через пять минут он будет спать сном праведника, подумала она. Сон всегда к его услугам. По первому требованию. Как и все в его жизни.

Она медленно бродила по террасе, вспоминая вечер, когда Рафаэль так же ходил здесь с сигарой в руке. Затем стала нетерпеливо шагать из угла в угол, ожидая и надеясь. Но он так и не появился.

В доме стали гаснуть огни. Скоро Мария выйдет запереть дверь. Алессандра чувствовала себя что-то потерявшей и одновременно потерявшейся среди всего, что окружало ее в поместье Савентосов. Она направилась в спальню, уговаривая себя потерпеть до утра.

Надо прожить всего семь часов, строго сказала она себе, почувствовав, что глаза наливаются слезами.

Алессандра взялась за медную ручку и вдруг почувствовала, что ее волосы встали дыбом. Из тени алькова в конце коридора, где находилось большое окно, появилась мужская фигура.

Человек быстро подошел к Алессандре. Сильная рука обвила ее талию, сухие твердые пальцы прижались к губам.

— Радость моя! — услышала она страстный шепот. — Я думал, ты никогда не придешь!

ГЛАВА 12

Он втолкнул ее в комнату, прикрыл за собой дверь и повернул к себе лицом. Алессандра прильнула к нему с блаженным вздохом. Она чувствовала, как радость заполняет все ее существо, и испытывала невероятное облегчение, словно наконец нашла ключ к разгадке чудесной тайны, перед которой стояла всю жизнь.

Алессандра расслабилась в руках Рафаэля и снова и снова шептала его имя…

— Повтори, — тихо попросила она, уткнувшись лицом в его рубашку. Ее глаза сияли от счастья.

— Любовь моя! — Его теплое дыхание шевелило ее волосы. — Любимая!

— Ох, Рафаэль, — вздохнула она, — ты любишь меня? Это правда?

— Ненаглядная моя, прекрасная, дивная Алессандра! Я схожу по тебе с ума. С первой встречи. Ты должна была понять.

— Да, наверное, я понимала, но той частью души, в которой знание — наполовину мечта, наполовину желание. И обычно думаешь: этого не может быть, потому что это слишком хорошо для правды…

— Но это так, — промолвил он. — Я люблю тебя, моя бесценная.

Она вздохнула и еще крепче прижалась лицом к его груди.

Рафаэль протянул руку, коснулся ее подбородка, приподнял голову и заглянул в глаза.

— Посмотри на меня, любимая. Разреши мне поцеловать тебя.

Мужские губы прикоснулись к ее губам, и Алессандра почувствовала, что плывет в теплых, мягких облаках, где нет печалей, и ее, плавно покачиваясь, куда-то везет лодка под названием «восторг».

Она прижалась к нему с такой силой, словно хотела слиться воедино.

— Я тоже схожу с ума, — пролепетала она, — схожу с ума от любви. Я долго не могла понять, что со мной было не так.

— Не так? — Он слегка отстранил ее.

Темные глаза Рафаэля в комнате, залитой лишь лунным светом, казались бездонными.

— Помнишь, как мы ездили верхом в деревню?

— Да.

— Я все время думала, что должна быть довольна и счастлива, ведь ты предложил финансировать мою спортивную карьеру. Но я чувствовала себя подавленной. Весь остаток дня я страдала от какой-то опустошенности и ужасного одиночества.

— Я очень хорошо понимаю тебя, — неясно ответил он. — Мое сердце истекало кровью от любви к тебе, дорогая. Я был в таком же положении. Я чувствовал отчаяние оттого, что не мог заставить себя заговорить о своих истинных чувствах. Любимая, я задавал тебе один вопрос, а хотел спросить совсем о другом.

Она тихо воскликнула:

— Рафаэль! О чем же ты хотел спросить меня? — Неужели ты желал, чтобы я стала твоей, мысленно добавила она, стремясь к этому больше всего на свете.

Рафаэль умолк. Казалось, он не в силах заговорить.

Алессандра потянулась к нему и поцеловала — на этот раз очень легко, едва коснувшись губ.

— Наверное, ты хотел спросить, сможем ли мы быть любовниками? — осмелилась произнести Алессандра, ощущая порыв огромной радости от понимания, что она без стеснения может спросить у него что угодно — так велико было доверие к нему.

— Нет, — сказал Рафаэль. Голос его неожиданно прозвучал холодно. Она задохнулась от неожиданности и сделала шаг назад. Но Савентос снова притянул ее к себе. — Нет. Я собирался просить тебя стать моей женой.

Алессандра взглянула на него огромными счастливыми глазами. Она почувствовала, как растворяется и уходит то страшное напряжение, которое она испытывала с первого дня их знакомства. Потом пришло необыкновенное ощущение: словно она была тугим бутоном, который бережно опустили в теплую, специально подготовленную воду, и вдруг его листики развернулись, выпрямились и превратились в волшебной красоты цветок.

— Если бы ты меня спросил в то утро, я бы согласилась без всяких колебаний. — Алессандра расстегнула пуговицу его рубашки, сунула руку внутрь и погладила грудь. Рафаэль застонал. — И сейчас тоже отвечаю тебе: да!

Савентос стоял неподвижно, продолжая обнимать ее.

— Ты действительно хочешь принять меня, любимая? И мою беспокойную семью, и Испанию?

— Да, — прошептала она, наклоняя голову и прижимаясь губами к его мягкой, теплой груди. — Да, да, да!

Она заметила, что Рафаэль спросил, хочет ли она принять их всех, а не может ли. И ее опять захлестнула волна любви. Она почувствовала, как руки Рафаэля расплетают ее косу, наслаждаясь тяжелыми шелковистыми прядями. Его пальцы погладили ее шею, и у нее перехватило дыхание: она вдруг поняла значение слова «желание». Внезапно смутившись, она сказала Рафаэлю:

— Ты, наверное, не поверишь, но я еще ни разу не целовалась с мужчиной и ничего о них не знаю…

Он тихо рассмеялся, с удовольствием и глубоким удовлетворением.

— Я догадывался. Ты такая чистая. Сейчас это редко встречается.

Алессандра почувствовала легкий трепет, который погас быстрее, чем огни фейерверка. С Рафаэлем ей ничто не страшно.

— Но мне нужен хороший учитель…

— Ты получишь его, — ответил он, нежно проводя руками по ее спине и бедрам. — Но я не хочу, чтобы ты стала моей любовницей. Мне нужно, чтобы ты пользовалась тем уважением и почтением, которого заслуживаешь за свои чистые и прекрасные принципы. Мы займемся с тобой любовью, дорогая, и ты отдашь мне свою невинность только на торжественном и праздничном супружеском ложе.

— Ох, Рафаэль, — вздохнула она, — это звучит как стихи и только заставляет еще сильнее хотеть тебя. — Алессандра подняла глаза. — Теперь, когда я встретила тебя, — произнесла она с легкой иронией, — я уже не могу поручиться за чистоту моих мыслей, как бы тебе этого ни хотелось. — Желание мучило ее, она чувствовала себя полностью готовой; кровь все быстрее бежала по ее венам.

— А нам и не придется долго ждать, — сказал Рафаэль, сжимая в ладонях ее лицо. — Мы можем устроить скромную свадьбу всего через несколько недель. А то и дней.

Возбуждение ее все росло. Выйти замуж за Рафаэля без промедления, лечь с ним в постель, любить его…

— Думаю, что утром я поговорю с твоим отцом до того, как он уедет, — продолжал настаивать Рафаэль.

Господи, как смешно. Будто в прошлом веке… Алессандра иронически усмехнулась.

— Представляю себе этот разговор! Перемывание косточек в мое отсутствие. Обе стороны ведут себя корректно и официально. Интересно, ты потребуешь, чтобы за мной дали приличное приданое?

— Ах так! Ты хочешь разозлить меня? — Савентос стиснул ее плечи.

— Нет, никогда! — Она снова подняла к нему лицо. — Но я всегда вижу смешную сторону вещей.

— Похоже, тебе потребуется очень строгий учитель, — сказал он, притянул ее к себе, и на этот раз его поцелуи были исполнены страсти и желания.

Спустя какое-то время, когда за ними через открытое окно следила только луна, Рафаэль поднял Алессандру на руки и осторожно отнес на кровать. Он стоял рядом, любуясь ею, потом наклонился, нежно поцеловал в последний раз, пожелал спокойной ночи и тихонько вышел за дверь.

— Как я понимаю, — сказал Сол за завтраком, медленно снимая кожуру с персика, — ты полностью даешь себе отчет в том, что делаешь, принимая предложение Рафаэля финансировать твои выступления.

Алессандра мечтательно крошила на тарелку булочку, не в состоянии проглотить ни крошки.

— Да, — только и смогла пробормотать она.

— Я полагаю, что вы с Рафаэлем обсудили юридические моменты этого плана, — продолжал он, тщательно разжевывая персик. — Предлагаю тебе не полагаться на местных консультантов, а обратиться к нашим лондонским адвокатам.

— Угу, — ответила Алессандра.

Сол отхлебнул кофе. Его стального оттенка глаза задумчиво рассматривали дочь.

— Должен сказать тебе, что мне очень понравился Савентос и его винодельня. Тем не менее я считаю своим долгом предупредить тебя о нежелательности скоропалительных договоров с этим человеком. Необходимо все тщательно продумать и подготовить.

— Да, — согласилась она.

— Алессандра! — резко сказал он. — Послушай меня! Ты здесь одна в чужой стране. Ты знаешь этого человека всего несколько недель. Осторожно, моя дорогая! Осторожно!

Ее глаза скользнули по лицу отца.

— А в чем опасность, папа? Что ты имеешь в виду?

— Самую обычную вещь. Тебя могут обмануть, надуть, эксплуатировать, всячески использовать… — Он поднял руку, предупреждая протест, который уже готов был сорваться с губ дочери. — Послушай меня, дорогая. Я вовсе не утверждаю, что Савентос способен на все эти вещи. Но ставить себя в полную зависимость от очень богатого, очень могущественного человека чрезвычайно опасно.

— Интересно, что сказала бы об этом мама, — протянула Алессандра и бросила на отца сердитый взгляд. — Разве она не согласилась на полную зависимость от тебя?

Сол поджал губы.

— Там была любовь, — просто ответил он, — а не деловое соглашение. — Голос его звучал совершенно спокойно, но в глазах было предупреждение. — Любовь, — повторил он наполовину сам себе.

— Папа, — сказала Алессандра, думая, что сейчас вытащит козырь из рукава. Она мгновение помедлила и бросила карту на стол. — Наверное, я должна была признаться раньше. Здесь тоже любовь. Рафаэль просит меня выйти за него замуж.

Рука Сола с ломтиком персика замерла в воздухе, не дойдя до рта. Потом он медленно прихватил персик губами, пожевал, проглотил и поднял чашку с кофе.

— И ты согласна?

— Да.

Он сделал глоток и аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Предложить подобное долгосрочное эмоциональное обязательство другому лицу, безусловно, самое важное, самое серьезное решение в жизни, — деловито заметил Сол. — Надеюсь, ты оценила это?

— Насколько я знаю, ты ринулся к маме с таким обязательством со всех ног, — отрезала Алессандра, решившись наконец предъявить миру то, что так долго таила в себе. — Ты бросил все, чтобы быть с ней.

Нимало не обескураженный, Сол спокойно улыбнулся.

— Мне в то время было сорок, — напомнил он.

— Да, а ей восемнадцать. И она была так же импульсивна, как я сейчас. Только на три года моложе.

— Да.

— И ведь вы поженились не сразу.

— Нет.

— Похоже, тебе нечего возразить, папа.

— Пожалуй, нет, — согласился он. — У меня нет серьезных аргументов, на которые я мог бы опереться. Кроме того, ты совершеннолетняя и можешь делать все, что пожелаешь.

Она молчала, ожидая продолжения. Сол произнес:

— Я могу говорить только за себя. Ты должна обсудить этот вопрос с мамой.

— К чему эти оговорки? — вскинулась Алессандра.

— Чаще всего родители переживают шок в тот момент, когда узнают, что их ребенок вырос и стал взрослым, — спокойно ответил Сол. Он-то знал, что его беспокоит: готовность Алессандры связать себя с чужой культурой, может быть, с другой религией, а самое главное — с этой явно неблагополучной испанской семьей может довести ее до беды. Конечно, она сделает то, чего хочет. Это ее право. Разве ему решать, что для нее хорошо, а что нет? Пусть даже она его дочь и он знает ее как никто другой. Жизнь научила его понимать: человек не всегда знает, что хорошо для него самого. — Если ты и в самом деле этого хочешь, я даю тебе свое благословение, — наконец сказал он.

— Ох, папа! — воскликнула она, больше не сдерживая чувств. — Ты даже не представляешь, как я обожаю его! Я безумно влюблена!

— Что ж, понимаю, — ответил Ксавьер. — Я был и остаюсь безумно влюбленным в твою мать.

— Он называет меня по-испански «моя любовь», — зардевшись, прошептала она.

Сол помолчал, а потом вздохнул.

— По-английски это звучит намного лучше.

— Рафаэль хотел поговорить с тобой перед тем, как ты уедешь, — промолвила Алессандра.

Сол кивнул. Губы его скривила легкая ироничная усмешка.

— Готов ли я к роли сурового отца? Я что, должен спросить, насколько серьезны его намерения? Ведь предполагается, что я о них уже знаю.

Алессандра фыркнула.

— Откуда мне знать? Ведь это мужской разговор, разве не так?

Винодельня произвела на Сола сильное впечатление. Он заметил Рафаэлю, что в Англии подобное место уже было бы объявлено национальным памятником.

— Видите ли, мы пытались бороться с индустриализацией жизни. Такие столпы экономики, как шахты или автозаводы, у нас мертвы или умирают, но это… — Он обвел рукой прекрасное здание, механизмы и огромные стальные емкости, в которых созревал натуральный виноградный сок. — Ваше производство производит отличное впечатление, — добавил Ксавьер.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Рафаэль. — Мы всегда искали способы расширить производство. До недавнего времени мы использовали только традиционные для Испании сорта винограда, но сейчас я пробую экспериментировать и с другими сортами.

— Еще один пример вашей философии: новое должно быть в правильной пропорции смешано со старым, — одобрил Сол.

— Да, — улыбнулся Савентос. — Но я не хочу надоедать вам бесконечными разговорами о вине. Нам нужно поговорить об Алессандре.

— Да, она — особый предмет для разговора, — согласился Сол, глядя мимо Рафаэля на удивительно сложную по конструкции крышу винодельни.

— Она сказала вам, что я просил ее руки? — Его голос был вежливым, но полным гордости и достоинства.

— Да, сказала.

— Могу ли я просить вашего согласия?

Внезапно Сол ощутил себя в глупом положении. Его одобрения спрашивает человек, достойный уважения. Ксавьер нисколько не стремился играть роль строгого папаши, но счастье Алессандры было для него очень важно.

— В последние годы мы с женой много думали о будущем дочери, — наконец сказал он. — Мы хотим одного: чтобы она жила полной жизнью и узнала ее радость.

— Вы думаете, я этого не сумею?

— Я так не говорил, Рафаэль.

— Нет, но из ваших слов следует, что вы в этом не уверены.

Сол медленно покачал головой.

— Вы англичанин, — сказал Рафаэль, и его черные глаза загорелись. — Думаю, дело в том, что я для вас иностранец. Англичане не любят иностранцев. Они им не вполне доверяют…

— Как ни печально, вынужден с вами согласиться, — перебил Сол. — В большинстве случаев это так. Но я надеюсь, что меня нельзя обвинить в подобных предрассудках.

— Может быть, для вас я и иностранец, — с достоинством промолвил Рафаэль, — но вдобавок к этому я живой человек. Вы отговаривали Алессандру?

Солу все больше нравился этот молодой человек. Он понимал, что страсть Рафаэля сродни тому яростному чувству, которое он сам испытывал к Тэре, когда познакомился с ней.

— Я сделал пару замечаний о трудностях, которые могут возникнуть при столкновении двух культур, и о сопутствующих этому проблемах.

— Да, — сверкнул черными глазами Рафаэль, — но, несмотря на принадлежность к различным нациям, наши характеры прекрасно сочетаются. Меня привлекает естественность Алессандры. И я знаю ее отношение ко мне.

Сол бросил на него тяжелый взгляд и ничуть не удивился, когда Рафаэль его выдержал.

— Конечно, — продолжил Савентос, засовывая руки в карманы, — я знаю, что нас ожидают трудности. Я прямо сказал Алессандре, что моя семья не из легких, что здесь, в сельской Испании, существует склонность к ссорам и драмам…

Сол мгновенно вспомнил двух женщин в столовой во время вчерашнего обеда и задумался о том, как скоро червячок зависти и враждебности начнет методично и последовательно вгрызаться в спелое яблоко любви Рафаэля и Алессандры.

— Я хочу жениться как можно скорее, — спокойно произнес Савентос. — Брак можно зарегистрировать уже через несколько недель. Потом мы подумаем о церковном обряде здесь, в Испании, а также в Англии…

Сердце Сола мучительно сжалось. Он впервые осознал, что действительно теряет дочь. Его дитя стало женщиной, и вся ее любовь теперь будет отдана другому мужчине. Конечно, это естественно. Чего еще может пожелать своей дочери любящий отец? Но на этой стадии потеря становится неизбежной. Мосты сожжены.

Из глубин памяти выплыло воспоминание об ужасных минутах, когда-то пережитых им в одной корнуоллской деревушке. Демоны ярости и мести заставили его потерять рассудок. В ушах еще звучал душераздирающий плач маленькой Алессандры, полный страха и горя. Он вспомнил, как отчаянно искал ее, нашел и увидел протянутые к нему пухлые детские ручки.

— Папа, папа, — захлебывалась она.

Сол помнил, что его охватила такая любовь, от которой заболело сердце.

Он медленно взял протянутую руку Рафаэля и тепло пожал ее.

— Поскольку вы обещаете сделать все для счастья моей дочери, — в его голосе слышалось легкое, почти незаметное предупреждение, — то я даю вам свое согласие и искреннее благословение.

На мгновение их глаза встретились, отразив охватившие обоих сложные чувства.

Сол вышел из сумрака винодельни на ослепительный дневной свет. Хотя еще не было одиннадцати и Ксавьер хорошо выспался, он ощущал себя усталым и измученным.

Он знал, что это ощущение пройдет. Как только поместье останется позади и можно будет снова погрузиться в привычный мир оркестровых репетиций, концертов Бетховена и симфоний Брамса, к нему вернется равновесие. В большей или меньшей степени.

Но, Боже милосердный, как ему убедить Тэру?

Алессандра следила за высокой фигурой, спускавшейся по ступеням винодельни. Затем она встала и пошла навстречу, чувствуя огромную любовь к отцу. Раньше эта любовь руководила всеми ее поступками, но теперь все пересилило чувство к Рафаэлю. Оно было неизмеримо глубже, распространялось на все живое, рождало новые порывы и усиливало прежние.

Сол взял ее за руку.

— Можешь успокоиться. До драки не дошло. Он не лежит на полу винодельни, истекая кровью, словно разбитая бутылка с вином.

— Да ну тебя! — недовольно проворчала Алессандра.

— Я не представлял себе, что все случится так быстро, — задумчиво сказал отец.

— Мы должны быть вместе.

— Да. — Он замялся. — Когда ты скажешь маме?

— Попозже. Сначала провожу тебя.

— Хорошо.

Она сжала руку отца.

— Папа, все будет хорошо. Правда. Не надо беспокоиться. Я очень, очень счастлива.

— Угу.

— Папа, не надо так! Я знаю, ты смотришь на меня как на ссыльную, навеки похороненную в испанской деревне. Но пойми, я уже начинаю любить Испанию, потому что это родина человека, без которого я не могу жить.

Сол улыбнулся. Ни за что на свете он не позволит своей единственной дочери догадаться, какую глубокую рану нанесли ему эти слова.

Алессандра продолжала настаивать:

— Скажи, что тебе он тоже нравится. Пожалуйста, скажи, что ты доволен.

Он засмеялся.

— Ты всегда знала, как добиться своего! С детства обводила меня вокруг своего маленького пальчика!

— Глупости! Ну, говори скорей!

— Я желаю тебе всего счастья, какого ты сама себе пожелаешь. Говорю честно: Рафаэль — достойный супруг. Даже для тебя. — Сол обнял дочь за плечи, крепко прижал к себе и приказал мышцам передать дочери только радость, а никак не те горькие чувства, которые грызли его изнутри.

Он вежливо попрощался с семьей Савентосов. Алессандра пошла проводить его до машины и поцеловала на прощание.

— Итак, опять в путь вокруг земного шара! — сказала она, сдерживая слезы.

— До свидания, моя дорогая. — Он включил двигатель. — Ах да… Вот что я скажу тебе напоследок, — промолвил отец, глядя на дом Савентосов. — Если когда-нибудь в этом доме ты почувствуешь необходимость быть осторожной и начнешь оглядываться через плечо, мой тебе совет: смотри не на мать, а на сестру.

ГЛАВА 13

Позже, возвращаясь с конюшни, Алессандра услышала донесшийся из дома истерический крик. То был мощный вопль ярости и злобы, как будто примадонна сошла с ума прямо на оперной сцене.

Алессандра тут же поняла, что случилось: Рафаэль посвятил Изабеллу в свои матримониальные планы. Естественно, они не пришлись матери по вкусу.

Она ощутила укол тревоги. Ее предупреждали, что в этом доме возможно все, но разразившаяся истерика казалась пугающе серьезной. Даже чересчур.

Сидя на террасе в лучах послеобеденного солнца, Алессандра ожидала появления Рафаэля. Что он чувствует после яростного наскока матери? Стоит ли он, склонив голову, гордый и спокойный, дожидаясь, когда крики матери закончатся? Или возражает ей ледяным тоном, которым разговаривает, когда бывает недоволен? Впрочем, как бы ни вел себя Рафаэль, он, безусловно, лучше всех знает способ сладить со своей истеричной родительницей.

И все же тревога росла. Она угнетала ее, проникая во все уголки сознания.

Наконец все успокоилось. Рафаэль появился в дверях дома, мрачный как туча, подошел к Алессандре, сел рядом и тяжело вздохнул. Она взяла его за руку и стала ждать.

— Боюсь, мать рассердилась, — наконец сказал Савентос.

Алессандра выгнула брови.

— Я уже догадалась. — Она сжала его пальцы. — Ох, Рафаэль…

— Это пройдет, — ответил он. — Просто она слишком испанка и сердится так, как принято в Испании.

Что она имеет против меня? — недоумевала Алессандра. В ней вспыхнула искра гнева, но сразу погасла.

— Наверное, быть испанкой, то есть радоваться и злиться открыто, лучше, чем загонять свои чувства вглубь, как принято у нас, англичан, — сказала она, поднимая голову и стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и разумно.

— А как это делают англичане? — глухо спросил Рафаэль.

— Если это удается, мы делаем вид, что все в порядке. Это для нас самое главное, понимаешь? У нас существует абсолютный запрет на публичную демонстрацию чувств. Мы прячем их за стеной безукоризненной вежливости. Я думаю, в глубине души мы боимся собственных чувств, стыдимся допустить, что они у нас есть… — Она подняла глаза. — Довольно глупо, не правда ли? Холодность и спокойствие создают видимость безопасности, но, когда пробка вылетает из бутылки, ситуация становится намного опаснее… — На губах Алессандры заиграла легкая ироническая улыбка.

— О, моя дорогая, какие чудесные слова! — страстно воскликнул Рафаэль. — Как я люблю тебя! С каждым часом все больше и больше! — Затем он снова вздохнул. Казалось, ему никак не удается взять себя в руки. — Да, мать способна открыто демонстрировать свои чувства и даже кричать о них, но это не значит, что она быстро успокоится и все станет хорошо.

— Но разве после бури не всегда наступает штиль? — Алессандра не желала вместе с ним погружаться в тихое отчаяние. — Это закон природы, действующий с сотворения мира. Вспомни тему из «Пасторальной симфонии» Бетховена! Встает солнце, рассеиваются облака, раскаты грома становятся все тише, и гроза уходит…

Ответом ей был горестный вздох.

— Что не нравится твоей матери? — мягко спросила она.

— Я думаю, она не может перенести сам факт, что ее сын в конце концов решил жениться. Понимаешь, она безраздельно владела мной тридцать два года. Все это время она была главной женщиной в моей жизни. А сейчас ей придется сойти с пьедестала.

Алессандра засмеялась.

— Перестань шутить, Рафаэль! Это похоже на страницу из учебника истории восемнадцатого века!

На мгновение его глаза вспыхнули, тон стал более резким.

— Я уже говорил тебе, что в провинциальной Испании еще живы традиции давно прошедших времен. Они существуют везде — и на равнинах, и в горах.

— Но это же призраки! — решительно воскликнула девушка.

— Призраки не оставляют следов.

— Дорогой! — Она смотрела на него во все глаза, не в силах принять эти слова всерьез.

— Не стоит относиться к этому легко, Сандра, — предупредил Рафаэль. — Боюсь, нас ждут тяжелые времена. — Он помолчал. — Наверное, скоро ты пожалеешь о своем согласии.

— Никогда! — Она повернулась к жениху, злясь на самое, себя. — Скорее ты сам пожалеешь о своем предложении! Как ты мог подумать, что я откажусь от тебя только потому, что не все сразу пойдет гладко? Как ты мог подумать такое после того, что мы сказали этой ночью, после того, что мы чувствовали, касаясь друг друга? Ты был должен — нет, обязан — понять, когда обнимал меня, что я принадлежу тебе навсегда!

— Сандра, дорогая! Я знаю: стоит тебе покинуть меня, как мое сердце истечет кровью. Но я возненавижу себя, если ты окажешься в клетке…

— Что?

— О! — Он прикрыл глаза рукой. — Я не знаю, как сказать… Неужели ты не видишь, что происходит? Мы уже начали ссориться с тобой.

— Нет!

— Да. Пусть немного. Моя дорогая, мне невыносима мысль о том, что я подвергаю тебя тяжелому испытанию. Нужно очень хотеть быть со мной, чтобы вынести то, что тебе предстоит…

Алессандра пристально посмотрела на него.

— Да, я действительно этого хочу. — Голос девушки дрожал от переполнявших ее чувств.

Она поднялась, села к Рафаэлю на колени и с силой прижалась к его губам, не обращая никакого внимания на то, что за ними могут следить из окон дома. Рафаэль вздрогнул так, словно его пронзил электрический ток.

Время остановилось, но внезапно идиллию нарушил Фердинанд. Он бежал к ним, что-то крича и взволнованно жестикулируя.

Алессандра с достоинством поднялась, подумав, что, когда она станет хозяйкой поместья, ей понадобится весь запас английского хладнокровия, по крайней мере на людях.

Она строго посмотрела на Фердинанда, дав ему понять, что как будущая хозяйка требует к себе уважительного отношения.

— Сеньорита Ксавьер, — серьезно и вежливо поздоровался Фердинанд и слегка поклонился. Потом повернулся к Рафаэлю и затараторил по-испански со скоростью, недоступной для понимания Алессандры.

Она уловила только отдельные слова, из которых следовало, что на винодельне возникла какая-то проблема. Алессандра тихонько вздохнула, шепнула Рафаэлю несколько слов и отправилась на конюшню.

Она разбирала Титусу гриву и одновременно продумывала новый план тренировок по повышению высоты его прыжка, когда в денник влетел Фердинанд. Он казался еще более взволнованным, чем раньше, и пытался что-то объяснить по-английски.

— Лучше говори по-испански, но только медленно, — сказала Алессандра, сопровождая свои слова красноречивым жестом.

— Нет-нет. Вы понимать испанский быстро-быстро! — не унимался Фердинанд.

— Не все. — Она улыбнулась, убрала щетку, которой чистила Титуса, и вышла из денника. — Я слушаю.

С трудом овладев эмоциями, Фердинанд рассказал, что неожиданно прибыл очень важный заказчик, представляющий сеть английских супермаркетов, и хочет обсудить вопрос о крупных поставках вина.

— Неожиданно? — повторила Алессандра. — Разве такие люди не договариваются о встрече заранее?

— Да-да, — нетерпеливо ответил Фердинанд. — Эта леди должна была приехать на следующей неделе, но все перепутала. Сеньор Савентос был очень любезен и не отослал ее, хотя очень занят другими делами. — Тут он умолк и хитро посмотрел на нее. — Конечно, такой бизнесмен, как сеньор Савентос, не настолько глуп, чтобы отправить даму назад. Ведь она может не вернуться!

— Ясное дело, — согласилась Алессандра.

Она тоже начала волноваться.

— Да. И она очень соблазнительная леди. — Фердинанд закатил глаза и изобразил ладонями контуры женской фигуры.

— Угу…

— Мы могли бы получить большой-большой заказ. Все бы заработали много денег. Сеньор Савентос дает хорошие премии. Если он много продает, мы много получаем. — Фердинанд остановился и слегка нахмурился. — О, я слишком много болтаю. Женщины не любят слушать о делах.

— Эта женщина любит, — успокоила его Алессандра. — Продолжай.

— Понимаете, сеньорита Ксавьер, сеньор Савентос соблюдает старые испанские традиции, но он современный человек. Он знает о профсоюзах и понимает рабочих. Он никогда не станет платить людям меньше того, что положено. Он хороший хозяин, потому что уважает нас.

— Да, понимаю, — отозвалась Алессандра.

При мысли о том, как глубоко чувствует Рафаэль, как велико его стремление к социальной справедливости, ее сердце наполнилось теплом и гордостью.

— Сеньор Эмилио не такой, — добавил Фердинанд. Его глаза сузились, лицо стало неприязненным. — Он бы с удовольствием раздавил нас колесами своей шикарной машины. Я слышал, что до революции французские вельможи любили давить своих крестьян каретами.

— Неужели? — Внешне Алессандра проявила всего лишь вежливый интерес, но запомнила эту своеобразную характеристику.

Заговорив об Эмилио, Фердинанд напомнил ей, что в семейном шкафу Савентосов есть потайное отделение, в котором наверняка завалялся еще один скелет.

— Зато сеньор Савентос — замечательный человек! — восторженно заявил Фердинанд.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась Алессандра.

Она понимала, как должна была озадачить Фердинанда страстная сцена на террасе. Конечно, ему хотелось узнать побольше, но она не собиралась ничего говорить без предварительного обсуждения с Рафаэлем.

Мысль о том, сколько им предстоит сделать рука об руку, заставила ее затрепетать. Они разделят не только постель, но и всю жизнь, день за днем, и этот замечательный бизнес, который, как убеждал Рафаэль, будет принадлежать им обоим. Мысленным взором Алессандра увидела всю их будущую жизнь, поделенную поровну на двоих, открытую, без тайн друг от друга…

— А сейчас, — тем временем продолжил Фердинанд, — мне надо пойти предупредить о гостье сеньору Савентос. — Он подмигнул Алессандре с видом заговорщика. — У меня будут большие неприятности, если сеньора не узнает обо всем вовремя!

Алессандра смотрела ему вслед и думала, что у нее самой могут быть большие неприятности с Изабеллой. В том числе и из-за того, что новость о гостье она получила первой. Внезапно слова Рафаэля о сошествии матери с пьедестала перестали казаться ей старомодными.

Она ушла из конюшни и направилась на любимую террасу. Рассеянно обдумывая ситуацию, Алессандра оглядела виноградник и впервые за все время пребывания в Испании заметила над ним облака. Они заходили с востока, собирались и двигались с захватывающей дух скоростью. Тяжелые свинцовые тучи опускались на дом и окрестности. На ее щеку упала первая тяжелая и теплая капля дождя. Затем без предупреждения разразился ливень. Огромные капли величиной с яйцо с шумом разбивались о землю. По террасе побежали ручьи. В отдалении загрохотали раскаты грома.

Алессандра побежала в дом и сразу же столкнулась с Изабеллой. Та явно поджидала ее и выглядела просто ослепительно.

— Пойдемте со мной, — резко сказала Изабелла и, не оборачиваясь, двинулась в сторону своей студии.

При других обстоятельствах, с другими людьми Алессандра просто высмеяла бы этот приказной тон, однако решила, что лучше всего будет относиться к выпадам пожилой дамы совершенно спокойно. Она неторопливо пошла за размашисто шагавшей будущей свекровью.

Войдя в студию через несколько секунд после Изабеллы, Алессандра остановилась и молча, но твердо посмотрела в глаза матери Рафаэля.

Комната была наполнена молчаливой яростью. За окнами с такой же яростью бушевала гроза. Ливень хлестал по крыше винодельни и ревущими потоками скатывался по ее стенам.

— Будем говорить на моем языке, — сказала Изабелла по-испански. — Я стану говорить медленно, чтобы вы поняли.

— Очень хорошо, — спокойно ответила Алессандра по-английски. — Я тоже буду говорить не торопясь.

— Вы суетесь в дела, в которых ничего не смыслите, — заявила Изабелла.

— Прошу прощения? — вспылила Алессандра.

— Вы являетесь сюда из Англии, ничего не зная ни о моем сыне, ни об Испании, всего через несколько недель ловите его в капкан и заставляете жениться!

— Сеньора Савентос, — ласково, но с угрозой начала Алессандра тоном отца, мягким как шелк и грозным как шпага. — Если бы вы не были матерью моего будущего мужа и в этом качестве не могли рассчитывать на мою сдержанность и почтительность, я бы ушла из этой комнаты, отказавшись разговаривать с вами. — Поняла ли Изабелла эту сложную английскую фразу? Ладно, если не поняла, может, оно и к лучшему… — Рафаэль сам попросил меня стать его женой. Я вовсе не ловила его.

— Вы не знаете нашу семью! — закричала Изабелла. — Мы пережили страшную трагедию! Вы и представить себе не можете…

— Отчего же? Я все знаю. Я слышала о трагической гибели вашего мужа и сына. И очень вам сочувствую, — прервала ее Алессандра. — Но это не может заставить меня отказаться от Рафаэля. — Для страховки она быстро перевела свои слова на испанский.

— Ах, — воскликнула Изабелла, — вы не знаете самого главного!

— Так расскажите.

Изабелла подняла глаза, удивленная ее спокойствием и явным нежеланием идти на столкновение.

— Вам следует знать, — сказала она, — что о вашей свадьбе с Рафаэлем не может быть и речи.

— Это почему же? — Алессандра выпрямилась и оперлась о спинку кресла. У нее дрожали ноги.

— Потому что в Испании живут очень гордые и решительные люди. Мы ничего не знаем об английских обычаях и не хотим знать. Кстати, скажите, как вы собираетесь стать хорошей женой моему сыну, если ничего не знаете об испанском образе жизни?

— Я буду хорошей женой вашему сыну хотя бы потому, что люблю его. — Алессандра произнесла эти слова медленно и отчетливо. — Я согласна с вами, Испания довольно старомодна и здешние порядки отличаются от наших. Но если я выйду за Рафаэля, она станет и моей страной. Наши дети будут наполовину испанцами, наполовину англичанами.

Изабелла театрально вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Гроза была в самом разгаре: гром сотрясал дом, черное небо расчерчивали серебряные зигзаги молний.

— Вы слишком молоды, — наконец заговорила Изабелла. — Вы думаете, что знаете ответы на все вопросы и сумеете построить новую жизнь. Но вы ошибаетесь.

— Почему вы меня не любите? — помолчав, спросила Алессандра. — Какая черта моего характера мешает мне стать женой вашего сына? — Изабелла побагровела. — То, что я не испанка? И только-то? — Ее лицо приняло твердое выражение. Она дала понять, что не собирается спорить с мракобесами, ненавидящими все иностранное.

Пожилая дама на секунду отвернулась, а затем снова посмотрела на Алессандру.

— А вы подумали о том, как к этому смехотворному капризу Рафаэля отнесется Эмилио?

— Капризу? Мы с Рафаэлем любим друг друга! — взорвалась пораженная и жестоко обиженная Алессандра.

— После нескольких недель знакомства?

— Да! — парировала Алессандра. — Мы любим друг друга! Какая разница, недели или годы? Время здесь не играет роли!

— Вы приехали сюда и украли лошадей Эмилио!

— О нет! Я работала с ними по просьбе Рафаэля. Вам следует извиниться передо мной, сеньора! — Алессандру душил гнев. Она отпустила спинку кресла и гордо выпрямилась.

— Хорошо, — помешкав, согласилась Изабелла. — Я ошиблась, использовав слово «украсть». Но для Эмилио будет настоящей пыткой узнать, что вы приехали сюда и забрали его лошадей. Рафаэль никогда так не поступал с ним.

— Эмилио заслужил это. Он плохо обращается с лошадьми и потерял на них право. Кроме того, хозяин лошадей Рафаэль, а вовсе не ваш внук! — Теперь остановить Алессандру было не легче, чем льющийся за окном дождь. Ее понятия о чести и достоинстве были оскорблены. Она не могла позволить унижать себя и не собиралась терпеть клевету этой испанской матроны, будь та двадцать раз матерью ее жениха.

— Когда Эмилио узнал, что в Англии вы ездили на его лошади и собираетесь приехать сюда, он пришел в такой гнев, что чуть не сжег винодельню!

Алессандра ужаснулась.

— В таком случае он должен будет научиться сдерживать себя, — жестко ответила она.

Изабелла покачала головой.

— Вы понятия не имеете об Эмилио и его чувствах. Именно об этом я и говорила. Вы англичанка и не знаете силы наших чувств. Мы старинная семья и придерживаемся великих испанских традиций! — Она гордо подняла голову: ни дать ни взять глава королевской династии. — Наше наследие огромно, как поля, окружающие винодельню. Наши жизни похожи на древние гобелены, сотканные из битв и трагедий. Традиции — в наших сердцах, душах и крови! Вы никогда не сможете это понять.

— Может быть, вы и правы. Но у меня будет собственный гобелен, — упрямо и гордо отрезала Алессандра.

Господи, неужели это безудержное восхваление своей исключительности, больше приставшее герцогине, чем вдове богатого винодела, и есть испанский дух? А монологу Изабеллы, казалось, не будет конца. Он напоминал Алессандре заезженную пластинку.

Как ни странно, эти чудовищно старомодные речи в конце концов сыграли свою роль. Алессандра почувствовала острое желание проникнуть в мистические тайны пресловутого испанского духа, даже если этот ревностно охраняемый дворец окажется полон опасностей.

Она отвела глаза от взбешенной Изабеллы и посмотрела в окно, где расстилалась прекрасная сельская Испания. Дождь кончился; все вокруг блестело от влаги. Бледное солнце уже протягивало сквозь тучи свои серебряные и золотые пальцы. Небо становилось голубым прямо на глазах. В ветвях снова запели птицы. На землю вернулся покой.

— Сеньора Савентос, — неторопливо промолвила Алессандра, снова перейдя на английский, — ваш сын Рафаэль Годеваль Савентос сделал мне предложение. Я приняла его, и мой отец благословил нас… Вы меня понимаете?

Изабелла вскинула голову, и Алессандра увидела, что она прекрасно поняла сказанное.

— Так что не рассчитывайте, что со мной можно разговаривать как с не угодившей вам служанкой, — добавила она. — И не ждите, что я упакую чемоданы и отправлюсь назад, в Англию.

Лицо Изабеллы отразило целую бурю эмоций.

— Подождите! — воскликнула она, когда Алессандра шагнула к дверям. — Вы думаете, что знаете все? В таком случае вы глупая девчонка!

Алессандра обернулась.

— Что еще? — ледяным тоном спросила она.

— Рафаэль никогда не будет принадлежать вам безраздельно! — выкрикнула пожилая дама, а затем с наслаждением повторила: — Никогда! — В глазах Изабеллы мелькнул триумфальный огонек. Эта экзальтированная дама напоследок явно приберегла сильный козырь. — Хотите знать почему? — Изабеллу трясло от возбуждения так, что позвякивали золотые браслеты на запястьях. Алессандра тяжело вздохнула и раздраженно сказала:

— Я не люблю загадок.

— В его жизни есть другая женщина. — Изабелла катала слова во рту, словно обсасывала мякоть с персиковой косточки.

Мир Алессандры закачался.

— Не верю.

Будущая свекровь саркастически рассмеялась.

— Спросите его сами. Неужели он вам ничего не сказал?

— Я не верю вам, — повторила Алессандра.

Изабелла подняла красиво изогнутые брови.

— Просто спросите его. Или Катриону. Или Эмилио.

Алессандра обнаружила, что не может вздохнуть. Собравшись с силами, она бросила:

— Рафаэль вполне мог иметь увлечения. В его возрасте это вполне естественно.

— О да, — сладко пропела Изабелла. — Совершенно естественно.

— Я и не предполагала, что он до сих пор жил как монах! — выпалила Алессандра.

— Разумеется.

— И где же она, эта женщина?

Изабелла пожала плечами и усмехнулась.

— Она живет в Гранаде.

— Это же очень далеко!

— Да. Но какая разница? Можно любить человека, который живет на другом краю света.

Алессандра чувствовала себя так, будто посреди бушующего моря налетела на подводную скалу. Невозможно думать спокойно, когда тебе уже битый час читают назидания. В таких случаях надо найти тихую пристань и немного отдышаться.

Она опять шагнула к двери, но на пороге обернулась.

— Вы путаете прошлое с настоящим, — сказала она торжествующей Изабелле. — Женщина, о которой вы говорите, осталась в прошлом, а я… — она намеренно подчеркнула эти слова, — я — настоящее Рафаэля.

ГЛАВА 14

Рафаэль сидел на кровати Алессандры и осторожно стягивал с нее простыню. С ног до головы закутанная в накрахмаленную белую ткань, она напоминала мумию в саркофаге. Почувствовав помеху, она начала просыпаться. Ее глаза слипались, веки были тяжелыми: приходилось всплывать из самых глубин сна.

Кончиками пальцев Рафаэль погладил ее шею, потом наклонился и поцеловал в лоб.

Алессандра зажмурилась, пытаясь вернуться к действительности.

— Твоя сиеста затянулась, любимая, — сказал Рафаэль, внимательно глядя на невесту и предполагая, что столь необычное для нее явление, как сон днем, вызвано какой-то душевной травмой.

Алессандра смотрела на него, пытаясь стряхнуть с себя кошмарный сон: Изабелла в студии размахивает кистью, браслеты сталкиваются и звенят, с кисти на полотно падают кровавые капли…

— Ты не заболела, Сандра? — с тревогой в голосе спросил Рафаэль.

Она отрицательно покачала головой.

— Я вдруг почувствовала, что ужасно устала. Вероятно, жара виновата. Никак не привыкну… — Рафаэль сидел рядом, большой и сильный, и его присутствие наполняло Алессандру радостью и спокойствием. — Твоя деловая встреча уже закончилась?

— Да.

— Ну, рассказывай… Что случилось? — Алессандра приподнялась на локте.

— Перед нами перспектива очень большого заказа. Для начала на два года, а если дела пойдут хорошо, контракт будет продлен.

— Какая замечательная новость! — Она ощутила то же чувство подъема, что и от победы на соревнованиях. — Наверное, она пыталась окрутить тебя и снизить закупочную цену до минимума?

— Да. Очень старалась, но я устоял, и мы пришли к соглашению. — Он улыбнулся. — Откуда ты знаешь о таких вещах, любовь моя? «Окрутить»… Хорошо сказано.

— Я читаю газеты. Хочу быть в курсе происходящего помимо соревнований конников и событий в мире музыки. А уж о твоем бизнесе я хочу все знать досконально.

— Хорошо. — Рафаэль потрепал ее по щеке. — Мне очень нравится, как ты настроена. Я научу тебя.

Алессандра протянула руку и погладила его плечо. Она уже совсем проснулась, тяжелые видения унеслись прочь.

— Рафаэль, — тихо и медленно сказала она, — я девственница, но не так уж наивна. Я знаю кое-что о жизни.

Во взгляде и улыбке Алессандры был намек на вызов, и Рафаэль немедленно уловил его.

— Извини, дорогая, я не совсем понял, что ты хочешь этим сказать.

Она замялась, размышляя, как бы поделикатнее задать вопрос, который не давал ей покоя.

— Ты сердишься на меня? — удивленно спросил Рафаэль.

Она покачала головой и отвернулась.

— Любовь моя… — Он слегка сжал ее руку. — Ты хочешь мне что-то сказать? Что-то плохое?

Алессандра молчала.

— Это связано с моей матерью? — попробовал догадаться Рафаэль. — Она обидела тебя?

— Можно сказать, да.

Он прикрыл глаза.

— Я знал, что это случится. Она наговорила тебе гадостей?

— Да.

— Прости меня, Сандра. Когда она узнает тебя получше…

— Рафаэль, сейчас меня беспокоит не твоя мать, а то, что она сказала. — Алессандра села.

Простыня сползла с округлой груди, но она не торопилась прикрыть ее. Их взгляды встретились. Оба ощутили желание, мощное и властное, как ярость недавно прошедшей грозы. Прекрасная в своей страсти, она с гордым вызовом смотрела ему в лицо.

Глаза Рафаэля сверкали как черный янтарь.

— Что она сказала тебе? — настойчиво спросил он.

Его лицо заледенело и стало грозным.

— Что ты любишь другую. — Слова падали как камни.

— Нет! — Алессандра наблюдала за тем, как в Рафаэле закипел гнев. — Нет! — снова крикнул он. — Она лжет!

Она положила ладонь на его руку.

— Я не поверила ни единому ее слову. Всего на один ужасный миг я засомневалась… — Алессандра почувствовала укол вины и стыда. Не нужно было начинать этот разговор. Ей не хотелось тайн, она мечтала, чтобы каждое их слово было честным и искренним. И все же… Сумеет ли она сама быть полностью откровенной? Едва ли.

Рафаэль тяжело вздохнул.

— Я поговорю с ней. Она больше не будет вести себя подобным образом.

— Послушай… — начала Алессандра.

— Нет! — отрезал он. — Хватит! Не стоит об этом говорить. Я не желаю, чтобы ты огорчалась, выслушивая жестокую ложь, рожденную ревностью и обидой.

— Я верю тебе, Рафаэль, — серьезно сказала Алессандра. — Пусть каждый говорит что хочет. Нечего стыдиться, что в прошлом мы могли любить других.

— Но ведь ты никого не любила!

— Нет. Но если бы любила, ты не имел бы права винить меня. Так же, как я не имею права винить тебя.

Он вскочил с кровати и заметался по комнате, что-то раздраженно бормоча по-испански.

— Прости меня, что я так разозлился… Да, два раза в жизни я был влюблен. Но все это осталось в прошлом.

Алессандра улыбнулась и с облегчением перевела дух. В прошлом. Именно так она и ответила Изабелле. Взяв руку Рафаэля, она положила ее в ложбинку между грудей.

— Ты знаешь, что я принадлежу тебе, — прошептала она. Глаза ее сияли любовью. — Ты знаешь, как мое тело жаждет тебя…

Она опять взяла его руку и опустила ее ниже.

— Вот все мои самые большие секреты. Они только твои.

Рафаэль глухо застонал.

— О, моя любовь…

Затем он наклонился, и его губы отправились в путешествие по ее грудям. Его ласка была очень нежной и все же сводила Алессандру с ума. Ладонь Рафаэля легла на выпуклый темный треугольник внизу живота, прижалась к нему, но дальше не пошла.

— Ты заставила меня устыдиться моих прежних увлечений. Я рассердился на себя. Алессандра, ты так добра ко мне, ты такая чистая, чудная, сильная! Ты все, о чем я мог мечтать. Когда я думаю о том, что жил с другими женщинами, я начинаю проклинать собственную слабость и глупость.

— Но так нельзя! — покачала головой Алессандра. — Ты слишком строго судишь себя. Увлечься кем-то — это вовсе не слабость. Тут нечего стыдиться. Что это, Рафаэль? Еще одна испанская черта, которую я не могу понять?

Внезапно он расхохотался.

— Наверное, со стороны мы, испанцы, кажемся ужасно смешными! — Савентос рубанул ладонью воздух. — Все! Больше никаких разговоров о прошлом! Лучше посмотри, что я принес тебе. — Он полез в карман и достал коробочку из старинной, потертой на сгибах кожи.

— Это кольцо?.. — прошептала Алессандра.

— Да. Оно принадлежало моей прабабушке. Отец завещал его мне. — Он открыл коробочку и повернул ее так, чтобы Алессандра могла заглянуть внутрь. На кремовой атласной подкладке лежал тяжелый золотой перстень с огромным рубином, окруженным двадцатью сверкающими бриллиантами.

— Оно прекрасно, — сказала Алессандра, удивленно покачивая головой. — Какой камень, какая работа!

Рафаэль улыбнулся.

— Не все любят рубины. Если бы он тебе не понравился, пришлось бы поломать голову, что тебе купить. Но раз так, все в порядке. — Он вынул кольцо из коробочки и осторожно надел его на палец невесты.

Алессандра не сводила глаз с кольца. Камни переливались на свету как живые.

— Почему отец не оставил кольцо твоей матери? — спросила она, обеспокоенная мыслью о реакции Изабеллы, когда та увидит на ней семейную реликвию.

— Отец предпочел распорядиться частью своих вещей по собственному усмотрению. Кроме того, мать не любит рубины. Ты заметила, что она носит только бриллианты?

Алессандра усмехнулась.

— Нет. Но теперь, когда ты обратил мое внимание…

— Угу, — промычал он, приподнимая ее лицо.

Она обвила руками шею Рафаэля и изо всех сил прижалась к нему. Поцелуи обессиливали ее, но не насыщали.

В конце концов, они неохотно разомкнули объятия. Скорее бы свадьба, когда можно будет дать волю желаниям, подумал Рафаэль.

— А теперь, Сандра, вставай, умой свое прекрасное личико, надень самое красивое платье и спускайся на первый обед в этом доме в качестве моей невесты! — Он опять наклонился к ней и поцеловал.

Почти сразу после его ухода раздался тихий стук, и в комнату вошла Мария, держа в одной руке радиотелефон, а в другой — бокал охлажденного белого вина. Она медленно и отчетливо сказала по-испански:

— Вам звонила ваша мать из Англии. Она сказала, что не надо будить вас, если вы спите, но просила передать, что хотела бы срочно поговорить с вами. — Поставив бокал на столик, она добавила: — Вот, освежитесь, пока одеваетесь. — Смуглое лицо старой экономки выражало доброту и понимание. — Я принесла вам телефон. Можете позвонить прямо отсюда. Никто вам не помешает. — Черные глаза Марии, прятавшиеся в глубоких морщинах, без слов говорили, что она думает о своей грозной хозяйке.

— Спасибо, Мария, — пролепетала пораженная Алессандра.

Мария поклонилась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Алессандра сделала глоток вина и набрала номер своего дома. Тэра подняла трубку после первого сигнала.

— Алессандра! Слава Богу!

— Что случилось, мама?

— Ничего особенного. Просто я узнала от папы, что ты собралась замуж.

— Да. И что?

— А ты не слишком торопишься?

— Это что, начало родительской нотации? — ледяным тоном осведомилась Алессандра.

— Нет.

— Однако очень похоже. — Она сама была не рада своей грубости, но ничего не могла с собой поделать.

— Извини, пожалуйста, — тихо и искренне ответила Тэра. — Просто мне немного обидно, что я узнаю обо всем последней.

— Я пыталась дозвониться до тебя. — Дочь перешла в защиту. — Но никто не подошел, и автоответчик тоже не работал.

— Да, я забыла его включить. Я ненадолго уезжала.

— Что-то интересное?

— Я была в Кембридже, на заседании оргкомитета. Мы проводим семинар по дирижерскому искусству.

— И серию концертов?

— Да.

— Очень хорошо, мама. Делу время, потехе час, — не удержалась Алессандра и в следующую минуту ужаснулась своей жестокости. Как будто она ненавидела мать за то, что та всю жизнь посвятила музыке.

— Знаешь, мне очень жаль, что в тот момент, когда ты звонила, меня не оказалось дома, — промолвила Тэра.

— Все в порядке. Ты же знаешь, что я давно привыкла к этому. — Черт побери, опять, подумала Алессандра. Неужели она действительно ненавидит мать?

Наступило тягостное молчание. Мать и дочь пытались найти связующее звено в разорвавшейся эмоциональной цепи, но не знали, за что ухватиться.

— Папа сказал, что свадьба будет очень скоро, — осторожно начала Тэра. — Вы уже определили дату?

— Еще нет.

— Папа собирается с концертами в Россию и пробудет там несколько недель, — все так же нерешительно произнесла мать.

Алессандра тут же поняла, что кроется за этими словами.

— Все в порядке, мама, — ответила она, изо всех сил стараясь говорить как любящая и понимающая дочь. — Мы вовсе не планируем устраивать большой прием, так что вам с папой приезжать не нужно. Будем только мы с Рафаэлем и пара свидетелей.

— Ладно, — сказала Тэра, и вдруг до Алессандры долетел стон: — Ах, дорогая!

— Что случилось?

— У меня такое чувство, что я теряю тебя…

— Конечно, нет. Со мной все отлично, и я очень счастлива.

— Хорошо…

— Что сказал папа, когда вернулся? — с любопытством спросила Алессандра, чутко вслушиваясь в возникшую подозрительную паузу.

— Он говорит, что Рафаэль производит… сильное впечатление.

— Так оно и есть, можешь не сомневаться. А еще что-нибудь он сказал?

— Естественно. Алессандра, неужели ты думала, что мы и ухом не поведем, узнав, что наш единственный ребенок вбил себе в голову выскочить замуж за абсолютно незнакомого человека?

— О, ради Бога!

— Послушай, дорогая, пожалуйста, не сердись на нас за это. Честно говоря, я не думаю, что папа в восторге от твоего решения.

— Это моя жизнь, а не его! — отрезала Алессандра. — Он всегда делал, что хотел. И ты, кстати, тоже!

— Да, — тихо ответила Тэра.

Ее тон великомученицы окончательно взбесил дочь. Она уже приготовилась выдать убийственный комментарий, но неожиданно для себя затормозила на самом краю обрыва.

— Бедная мамочка! — воскликнула она.

Тэра хмыкнула.

— Вовсе нет. И не вздумай меня жалеть! Я очень горжусь своим личным рекордом плохого поведения.

— Думаю, ты вела себя намного лучше, чем я в эту минуту, — честно призналась Алессандра.

— Послушай, дорогая… Обещай мне, что ты еще подумаешь! — порывисто воскликнула Тэра, пытаясь использовать возникший у дочери прилив нежности. Но ее слова только разрушили хрупкое, едва родившееся доверие.

Алессандра отняла трубку от уха, мгновение смотрела на нее, а потом изо всех сил крикнула:

— Нет! Нет!

ГЛАВА 15

Катриона уже расположилась у подноса с напитками, когда в гостиную, где по традиции перед обедом собиралась семья Савентосов, вошла Алессандра. Не обращая внимания на вина, Катриона налила себе водки с тоником и, потягивая этот коктейль, смотрела в окно с выражением скуки и безразличия. Она была в шелковом платье сливового цвета; плечи укутывала огромная розово-красная шаль с кистями. Запястья и шею охватывали ряды золотых цепочек с подвесками из старинных монет.

— Привет, — небрежно бросила она через плечо в ответ на приветствие Алессандры.

— Пить хочется, — заметила Алессандра и налила себе бокал вина.

— Красивое у тебя платье, — сказала Катриона, повернувшись и внимательно оглядев Алессандру.

Алессандра улыбнулась ей в ответ и с радостью ощутила на пальце кольцо с огромным рубином.

— Говорят, тебя можно поздравить. — В превосходном английском Катрионы слышалась испанская мелодичность, а гласные она произносила на американский манер.

— Спасибо. — Алессандру поразил тон будущей золовки. Судя по нему, помолвка Алессандры и Рафаэля была для нее делом скучным и не стоящим внимания.

— Мама еще одевается, — лаконично заметила Катриона, — так что можешь передохнуть. А я тем временем выпью. — Она вернулась к подносу и подлила в свой стакан водки. — Во всяком случае, сегодня вечером тебе не грозит ее злой язык. Рафаэль пригласил на обед закупщика. — Она состроила гримасу и издала презрительный звук. — Поэтому нам всем придется быть паиньками.

В этот момент в гостиную вошел Рафаэль, сопровождаемый стройной коротко стриженной шатенкой, одетой в хорошо сидящий темно-синий костюм. Он представил ее как Пенни Баркер из Бирмингема. Эта женщина входила в небольшую группу бизнесменов, закупавших вина для сети английских супермаркетов. Живой, быстроглазой Пенни было немного за тридцать. Как правильно отметил Фердинанд, у нее действительно была соблазнительная фигура. Женщина с энтузиазмом пожала руки всем присутствующим. Знакомясь с Алессандрой, она воскликнула:

— Господи, как я рада наконец-то встретить соотечественницу! — Тут она виновато оглянулась на Рафаэля. — Простите, сеньор Савентос. Это, конечно, бестактность. Но сейчас я не на работе.

Рафаэль рассмеялся.

— Все в порядке. Я знаю, что с испанцами ладить нелегко.

— С вами проще, чем с другими, — весело призналась Пенни. — Я день за днем дегустирую вина, а владельцы виноградников так и норовят подсунуть мне всякую дрянь! И хотя я предлагаю людям выгодный бизнес, они все равно смотрят на меня как на врага!

Рафаэль подал ей бокал шардонне.

— Полагаю, это вино произведет на вас впечатление. Едва ли вам захочется его выплеснуть.

— За здоровье всех присутствующих! — Пенни подняла бокал.

— Одну минуту! — сказал Рафаэль. Он направился к Алессандре и обнял ее за плечи. — Я бы хотел предложить особенный тост. Мы с Алессандрой собираемся пожениться.

— Вот это да! — воскликнула Пенни. — Самые горячие поздравления!

— Поздравляю, — эхом отозвалась равнодушная Катриона.

— Этот день для меня особый, — тихо сказал Рафаэль, не сводя глаз с профиля Алессандры.

Он коснулся щеки невесты, отчего по ее коже пробежал трепет возбуждения.

Сила чувств, которые они испытывали друг к другу, внезапно наэлектризовала атмосферу. Алессандра была уверена, что две находившиеся в гостиной женщины ощутили это. У нее, до сих пор не знавшей любви, сладко кружилась голова.

Алессандра никогда не думала, что кого-то можно обожать так глубоко и пылко, как она обожала Рафаэля. Она не догадывалась, что можно любить другого человека всем существом, испытывая восхитительное чувство близости.

Видя устремленные на нее горячие темные глаза Рафаэля, Алессандра чувствовала, что сможет противостоять любым трудностям, которые неизбежно встретятся на ее пути. Алессандру переполняла любовь к нему и ко всем людям на земле. Запас этого чувства казался ей бесконечным, как запас свадебного конфетти. Хотелось подбрасывать свою любовь в воздух и осыпать ею всех вокруг.

— Несомненно, особый, — со скептической улыбкой согласилась Катриона. — Мы с матерью уже начали думать, что Рафаэль так и останется холостяком.

Наступила небольшая пауза. На мгновение затихла даже жизнерадостная Пенни, почувствовавшая в этих словах что-то зловещее. Что-то не совсем подходящее к праздничному настроению.

— Ну же, пейте до дна, — сказала Катриона. — Мне надоело одной наполнять стакан.

Разговор за обедом представлял собой диковинную смесь английского, начальных познаний Алессандры в испанском и неуклюжих попыток Изабеллы показать Пенни, что она владеет обоими языками.

Изабелла была напряжена как никогда. Ее смелое, очень испанское платье — было украшено множеством складок, подчеркивавших статную фигуру. Красное, цвета английских почтовых ящиков, оно резко контрастировало со сливовым платьем Катрионы. На запястьях Изабеллы позвякивало столько браслетов, что Алессандра удивлялась, как ей удается поднимать руки и управляться с ножом и вилкой.

Разговаривала она исключительно с Пенни, время от времени обращаясь за помощью к сыну или дочери, когда забывала нужное английское слово. После своего театрального появления в гостиной, когда Изабелла едва кивнула Алессандре, она больше не замечала ее.

Почему? — в замешательстве думала Алессандра. Почему?

Размышляя над этим, она положила себе на тарелку ломтик овечьего сыра, а затем, воспользовавшись серебряными виноградными ножницами с гербом рода Савентосов, отрезала гроздь крупного винограда.

В этот момент Изабелла, обращаясь к Пенни, объявила, что ее внук Эмилио завтра возвращается домой после деловой поездки в Италию. В ее тоне слышались гордость и снисходительность бабушки. Пенни закивала и вежливо улыбнулась.

Насторожившаяся Алессандра заметила взгляд, которым обменялись Катриона и Рафаэль. Деловая поездка, как же!

На скверном английском Изабелла стала объяснять, что внук увлекся автомобильными гонками и попросил ее содействия в своих честолюбивых замыслах.

Лицо Рафаэля тут же стало каменным. Он резко поднялся из-за стола и пошел открывать стоявшие на буфете бутылки. Алессандре, почувствовавшей охватившее его напряжение, страстно захотелось обнять Рафаэля.

— Ох уж эти юнцы и их вечный спорт! — отозвалась Катриона, растягивая слова. Она достала тонкий золотой портсигар, вынула сигарету, глубоко затянулась и пристально посмотрела на мать, пытаясь остановить ее. — А каким спортом занимаетесь вы? — спросила она Пенни, щурясь от поднимавшейся в воздух струйки дыма.

— Да никаким особенно, — живо откликнулась та. — Немного теннисом. А вообще я люблю кино, театр, музыку. Раньше я была завсегдатаем ночных клубов, но это в прошлом.

— Какую музыку? Классическую? — спросила Катриона.

— И классическую в том числе.

— Отец Алессандры — знаменитый дирижер, Сол Ксавьер, — сказала ей Катриона, с легкой улыбкой посмотрела на Алессандру, а затем повернулась к Пенни, чтобы посмотреть, какой эффект вызвало это сообщение.

— Неужели? — воскликнула Пенни. — Как замечательно! — Она засмеялась. — У меня никогда не было знаменитых знакомых!

— Боюсь, что на этот раз вам опять не повезло, — сухо заметила Алессандра. — Я — всего лишь дочь знаменитости.

— О, это неважно, — возразила Пенни, но слегка нахмурилась. — Ваша мать ведь тоже дирижер?

— Да. И очень хороший. А в молодости была великолепной скрипачкой.

Пенни выглядела взволнованной.

— Я знаю. Недавно я прочитала о них статью в одном из воскресных приложений.

Катриона, покачивая зажатой в тонких пальцах сигаретой, откинулась на спинку стула и позволила Пенни овладеть вниманием присутствующих.

— Кажется, у них был захватывающий роман, — сказала Пенни Алессандре. — Они убежали, когда ваша мать была еще девочкой.

— Никогда они не убегали! — решительно возразила Алессандра. — Просто мать переехала жить к моему отцу. Он был женат, но жена не давала ему развода. А я уже должна была родиться.

— О! — Улыбка Пенни стала натянутой. — Ну, мне это показалось страшно романтичным, — заключила она после некоторой заминки.

— Полагаю, что так и было. — С этими словами Алессандра взглянула на Катриону, а затем на Изабеллу, Поняла ли будущая свекровь этот быстрый обмен информацией на едва знакомом языке?

Катриона повернулась к матери и заговорила по-испански. Изабелла облизнула губы и начала крутить свои бриллиантовые кольца.

Неслышно подошел Рафаэль, и Алессандра сразу почувствовала его присутствие. Он наклонился, чтобы наполнить ее бокал.

— Любимая, — прошептал Рафаэль ей на ухо, — будь осторожней.

Алессандра обернулась. Все в порядке, сказали ее глаза. Волна любви окатила ее с прежней силой. Это ощущение внезапно вызвало в мыслях образ родителей, какими те были двадцать лет назад. Только сейчас ей пришло в голову, насколько они были охвачены друг другом.

Ее пронзила острая любовь к матери и отцу и огромная гордость ими. Наверное, им было очень трудно. Ох, эта упрямая Джорджиана! Почему она не хотела расстаться по-хорошему и дать отцу развод?

— Я вспоминаю, что в статье говорилось, будто ваша мать перестала играть на скрипке из-за какого-то несчастного случая, — промолвила Пенни, делая отчаянную попытку нарушить неловкое молчание.

— Родители попали в автомобильную катастрофу, — спокойно объяснила Алессандра. — Мать повредила шейный позвонок — тот самый, в котором находится часть спинного мозга, отвечающая за средние пальцы.

— Какой ужас! — ахнула Пенни.

— Вы бы никогда не догадались. Повреждение было совсем незначительным. Она по-прежнему играла на скрипке, но концертировать уже не могла. — При воспоминании о том, как жестоко оборвалась блестящая карьера матери, глаза Алессандры заволокло слезами. Какая же она все-таки мужественная! Ни разу не пожаловалась, хотя наверняка страшно переживала. И переживает до сих пор.

Родители никогда не говорили ей об этом несчастье. Казалось, оно было окружено неким загадочным флером, за которым скрывались тьма и боль.

Когда с сыром и десертом было покончено, компания вернулась в гостиную. Катриона налила себе очередную порцию спиртного и закурила. От ее обычной скуки и желания улизнуть в свою комнату не осталось и следа. Казалось, она наслаждается сегодняшним вечером.

Тема беседы была самой безобидной: сельская Испания и магазины Барселоны, достойные того, чтобы стать их постоянным клиентом.

В половине одиннадцатого за Пенни прибыло такси. Ей пора было возвращаться в Лериду. Рафаэль вышел проводить ее и попрощаться.

Без него в комнате сразу стало душно, хотя вечерний воздух, проникавший в окна, был напоен свежестью влажной после дождя травы.

Чем-то довольная Катриона продолжала пить, курить и помалкивать. Изабелла сидела на диване, вытянувшись в струнку: ее глаза вспыхивали, дыхание было прерывистым и тяжелым. Она снова напомнила Алессандре оперную диву — гордую и неистовую актрису, ожидающую за кулисами выхода на сцену.

Вернувшись в гостиную, Рафаэль сделал несколько уклончивых замечаний насчет успеха вечера. Его глаза не отрывались от Алессандры.

Изабелла вскинула голову и что-то резко сказала Рафаэлю по-испански. На его лице тут же отразилась такая ярость, что Алессандра испугалась. Ей показалось, что он готов ударить мать.

Изабелла повернулась, вскинула руку и, указывая на Алессандру пальцем, разразилась еще одной тирадой, в которой девушка поняла лишь пару слов: Hija natural. Алессандра нахмурилась, пытаясь вспомнить, что это значит.

— Довольно! — крикнул Рафаэль.

— Мама, пощади наши уши, — промурлыкала Катриона, с насмешкой глядя на Алессандру.

— Bastarda! — ликующе провозгласила Изабелла.

— Что значит hija natural? — спокойно спросила Алессандра у Рафаэля.

— Неважно, — с горечью ответил он. — Не обращай внимания.

— Скажи. Я все равно посмотрю в словаре.

— Это значит дитя любви, — отчеканила Катриона, смакуя каждое слово.

Алессандра поднялась, подошла к дивану и посмотрела на Изабеллу сверху вниз.

— Вы считаете, что сделали важное открытие?

Изабелла вздрогнула и шарахнулась, как испуганная породистая лошадь.

— Да, я дитя любви, — сказала Алессандра, голос которой дрожал от волнения, но был полон силы. — И горжусь этим. Горжусь тем, что мои родители любили и любят друг друга. Да, когда я появилась на свет, я была bastarda незаконнорожденная. Но не теперь. Мои родители женаты. Моя родословная безупречна, сеньора Савентос. Я так же благородна, как любой член вашей семьи. В моем прошлом нет ничего грязного, и мне не стыдно за свою семью. Скорее наоборот.

Изабелла подняла на нее тяжелый надменный взгляд.

— Ха!

— Вы поняли, что я сказала? — требовательно спросила Алессандра.

Изабелла чопорно кивнула.

Шагнув к матери, Рафаэль сурово и твердо заговорил по-испански. Когда он закончил, Изабелла испустила глубокий вздох и ледяным тоном обратилась к Алессандре:

— Мой сын говорит, что я должна извиниться.

Последовала минута ожидания. Затем Изабелла поднялась с дивана и, не проронив ни слова, медленно вышла из комнаты. Лицо ее выражало крайнее высокомерие. Она держалась отнюдь не как человек, признавший свое поражение, а совсем напротив — как победитель.

ГЛАВА 16

Гроза, которая обрушилась на северную Испанию, ушла на запад, а ранним утром следующего дня уже громыхала над южной Англией.

Лежа в постели, Тэра сквозь дрему слышала, как от ураганного ветра шумят деревья и в окно стучит неослабевающий дождь. Небо расколол оглушительный удар грома, и дом вздрогнул. Блеск молнии, пробившись сквозь щель в шторах, на мгновение залил комнату слепящим светом.

Сол уже уехал в аэропорт. Оберегая ее сон, он выскользнул из постели как кошка. Он знал, что жена нервничает из-за дочери и чувствует себя несчастной. Но Тэра, не спавшая всю ночь, слышала каждый его вздох. Когда Сол собрался уходить, она притянула его к себе, отчаянно желая близости перед долгими гастролями мужа в России. Он ласкал ее с медлительной неясностью, затем быстро оделся и вышел на улицу.

Когда звук мотора его «порше» растаял в шуме грозы, Тэре наконец удалось забыться тяжелым сном.

Но ее покой оказался недолгим. Тэра проснулась от пронизывающей все тело боли, которая сконцентрировалась в паху. Матку словно сжимали железными тисками.

Она села на кровати, согнулась, обеими руками обхватила живот и со стоном стала раскачиваться взад и вперед. Вдруг простыня под ней стала теплой и влажной. Под бедрами растеклось темное пятно крови.

У Тэры перехватило дыхание. Месячным еще рано. Она судорожно пыталась вспомнить дату. Возможно, близость с Солом нарушила что-то в механизме работы ее внутренних органов.

— О Боже! — судорожно вздохнула она.

Боль стала нестерпимой. Когда, собрав всю свою волю, на подкашивающихся ногах Тэра добралась до ванной, боль постепенно начала стихать. Наконец-то она смогла вздохнуть полной грудью.

Наполнив ванну, она погрузилась в душистую горячую воду. Боль медленно отступала.

— Ах… — Тэра дрожала, несмотря на теплую воду. Внезапно она закричала, и ее голос горестно зазвенел в пустом доме. — О Алессандра! О Сол!

Алессандра, лежа в постели, наблюдала за восходом солнца. Облака походили на мягкую светящуюся пряжу, края которой окрашивались сначала в темно-голубой, а затем в розовый и золотой цвет. Их тени сжимались и растягивались подобно загадочным организмам под микроскопом.

Накануне вечером Рафаэль уложил ее в постель. После визгливой брани Изабеллы Алессандра погрузилась в расслабляющую тишину и начала зализывать душевные раны, как делает животное, не понимающее, за что его травят.

— Твоя мать действительно ненавидит меня? — спросила она, не отрывая глаз от лица Рафаэля. Вместо ответа он поцеловал ее и медленно раздел. Она гладила его чудесные густые волосы и гладкую кожу шеи, все еще испытывая боль и слыша полные злобы слова Изабеллы.

— Нет. Боюсь, это просто зависть. Ты молода и очень красива, а она чувствует, что стареет и теряет женскую привлекательность. Будем к ней снисходительны, — заключил он и, припав к ее груди, сомкнул губы вокруг розового соска.

Алессандра закрыла глаза и застонала от наслаждения.

— Дитя любви, — пробормотала она, повторяя слова Изабеллы с выражением нежной задумчивости, а не презрения. — Какое странное… старомодное выражение. И по-своему красивое, не правда ли?

— Да. — Рафаэль взял ночную рубашку и надел ее на обнаженное тело Алессандры.

— Я сказала ей правду. Я горжусь тем, что я такая.

Рафаэль прижал ее к себе.

— Сегодня вечером ты была великолепна, любовь моя. — Его пальцы пробежали по тонкой ткани сорочки.

— Для тебя имеет значение, что я родилась вне брака? — резко спросила она.

Он рассмеялся.

— Сандра, я люблю тебя. Просто тебя, чудесную женщину, которую сейчас держу в объятиях. Остальное не имеет для меня значения.

— А я думала, что незаконность рождения могла бы стать для испанца препятствием, — настаивала она. — Даже в английском высшем обществе до сих пор обращают на это внимание. Многие семьи устроили бы скандал, вздумай их сын взять в жены «дитя любви».

— Могу сказать только одно: этому сыну плевать на такие пустяки. — Он приподнял ее и уложил на постель. — А теперь, пожалуйста, перестань болтать и позволь как следует поцеловать тебя.

После нескольких восхитительных мгновений, когда их губы слились, он наконец со вздохом отстранился. Она поймала его за руку и мягко спросила:

— Может, сыну и наплевать, а как насчет матери? Похоже, для нее это действительно важно.

— Его матери придется научиться не вмешиваться в дела сына, — коротко ответил Рафаэль. По выражению его лица Алессандра поняла, что эта тема закрыта.

Дождавшись, когда старинные часы пробили шесть, Алессандра встала, быстро надела легкий свитер, бриджи и спустилась на конюшню.

Оттавио и Титус высунули головы поверх деревянных дверей и посмотрели на нее с любовью. Она дала им по припасенному накануне кусочку сахара. Лошади захрустели лакомством, в унисон двигая губами.

— Сегодня никаких прыжков. Мы едем на прогулку. — Алессандра знала, что Рафаэль не сможет присоединиться к ним. У него была срочная работа, связанная с визитом Пенни Баркер. Выходя из дома, она видела, как он взбегал по ступенькам своего офиса на винодельне. Она уважала работу жениха и понимала, что тот может проводить с ней всего несколько часов в день. Пример родителей доказывал Алессандре, что двое могут страстно любить друг друга и в то же время жить собственной жизнью.

Она ловко накинула уздечку на Оттавио и застегнула подшеек. Роскошное кожаное седло приятно поскрипывало, когда она прилаживала его на спине коня и затягивала подпруги.

Затем Алессандра взнуздала Титуса, соединила кольца тонкой цепочной связкой и пристегнула прочный направляющий повод. Вскочив на Оттавио и подбадривая Титуса, она вывела их из конюшни.

Они скакали вперед ровным, размеренным аллюром. Когда управляешь одной лошадью, а другую ведешь в поводу, неразумно часто менять шаг. Надо дать лошадям возможность размяться и сохранить форму. Титус скакал рядом, носом почти касаясь ее колена. Они миновали виноградники и теперь мчались вдоль поля с влажно мерцавшей из-за недавнего дождя сочной травой. Убедившись, что вокруг нет ни тракторов, ни машин, Алессандра позволила лошадям перейти в легкий галоп.

Когда солнце взошло высоко, она повернула домой, довольная тем, как охотно повинуются ей кони.

Свернув на дорогу, которая вела к дому, Алессандра услышала низкий рев автомобильного мотора. Шум доносился с второстепенной дороги, отходившей от автострады и в конце концов смыкавшейся с подъездной аллеей. Через несколько секунд позади показалась ярко-красная спортивная машина. Чтобы избежать столкновения, автомобиль резко вильнул и пронзительно заскрежетал шинами. Гравий брызнул во все стороны.

Опытный Оттавио испуганно прижал уши, но быстро овладел собой. Титус же встал на дыбы и начал яростно рвать повод.

— Черт! — зло воскликнула Алессандра, соскочила с Оттавио и стала успокаивать разбушевавшегося Титуса.

Она осадила его, потрепала по потной шее и только тут заметила знакомую фигуру. Эмилио выпрыгнул из машины и побежал им навстречу. Растрепанные темные волосы упали ему на глаза, лицо почернело от ярости.

— Можно было и раньше догадаться, кто за рулем, — процедила сквозь зубы Алессандра.

Эмилио приближался, размахивая руками. Увидев своего бывшего наездника, Титус бешено мотнул головой и снова встал на дыбы. Более спокойный Оттавио только дико повел глазами.

— Дурак! Разве ты не знаешь, что, проезжая рядом с лошадьми, машины должны сбрасывать скорость? — пронзительно крикнула по-английски вышедшая из себя Алессандра.

— Тупица! — еще громче закричал он на испанском. — Воображаешь, что можешь управляться сразу с двумя лошадьми? Моими лошадьми! — свирепо зарычал он.

Алессандра взяла себя в руки. Она не часто теряла самообладание. В последний раз это случилось с тем же Эмилио, когда тот избил Оттавио. Сейчас она испытывала нечто похожее.

— Я прекрасно справлялась с ними, пока не приехал ты. И потом, это лошади Рафаэля.

— Ха! — взорвался Эмилио, в эту минуту невероятно похожий на свою бабку. — Ты приехала сюда и отняла моих лошадей! Ты наложила лапы на Рафаэля! Думаешь, что вот так просто сможешь женить его на себе? — Он щелкнул пальцами и презрительно скривил губы. — Слишком много хочешь!

Алессандра смотрела на него с изумлением, постепенно понимая, что Изабелла и Катриона сообщали Эмилио о каждом ее шаге. Она могла бы и сама догадаться об этом. И все же его слова покоробили и ужаснули ее.

— Думай что хочешь, — холодно сказала она.

— Он никогда не женится на тебе! — злобно бросил Эмилио. — Скоро сама увидишь! Думаешь, что прочно обосновалась здесь, но это мы еще посмотрим!

Алессандра дала волю гневу.

— Ты ни черта не понимаешь, глупый мальчишка! — взорвалась она. — Иди поиграй со своей новой игрушкой!

Она щелкнула лошадям языком и надменно прошла мимо Эмилио. Огибая хвастливо яркую машину, Алессандра заметила, что это «феррари» последней модели.

Она расцепила лошадей, обтерла их мокрой губкой, накормила и вернулась в дом, чтобы принять душ и переодеться. Стоя под струей теплой воды, она решила нарушить зарок не беспокоить Рафаэля на работе. Она оторвет его всего на несколько минут. Гнусный сопляк больно задел ее чувства, и она очень нуждалась в ободряющей близости жениха. Хотелось не столько поговорить, сколько постоять рядом и ощутить радостную уверенность от его любви к ней.

Когда она надела светлые хлопковые брюки и потянулась за рубашкой, в дверь постучали. Это был не легкий вопросительный стук Марии. В нем слышалось нечто злобное и повелительное.

— Алессандра, открой, пожалуйста! — приказал пронзительный голос.

Изабелла. О черт! Она надела рубашку и, застегивая пуговицы, открыла дверь:

— Доброе утро, сеньора Савентос, — ледяным тоном промолвила она.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Изабелла и вошла в комнату с бесцеремонностью хозяйки дома. Подойдя к дубовому комоду, она положила на его полированную крышку большой конверт.

У Алессандры сразу пересохло во рту.

— Загляни внутрь, — велела Изабелла. — Ну же!

Дрожащими пальцами девушка вскрыла конверт и вынула вырванную из журнала глянцевую страницу. Это была эффектная фотография, изображавшая замечательную пару на каком-то торжественном приеме.

У Алессандры потемнело в глазах. Рафаэль, облаченный в вечерний костюм, стоял рядом с элегантно одетой, очень привлекательной блондинкой, которая смотрела не него так, словно другого такого мужчины не существует на свете.

— Это та женщина, о которой я тебе говорила, — сказала Изабелла, хотя Алессандра уже сама обо всем догадалась. — Она принадлежит к одной из самых аристократических семей Испании. Это любовница Рафаэля, — с нажимом добавила Изабелла. — Они вместе уже много лет.

— Нет, — пробормотала Алессандра, у которой похолодело все внутри.

— Да, — мстительно возразила Изабелла.

У Алессандры внезапно подкосились ноги, и она рухнула на кровать.

— Думаешь, все это в прошлом? — продолжила Изабелла. Ее черные глаза безжалостно блестели, браслеты лязгали как кинжалы. — Взгляни сюда! — ткнула она на дату.

Шрифт был мелкий, и Алессандре пришлось напрячь зрение. Два месяца назад. Значит, фотография была сделана за неделю с небольшим до их знакомства с Рафаэлем.

— Теперь видишь? — с огромным удовлетворением прошипела Изабелла. — Это настоящее, а не прошлое!

— Нет! — прошептала потрясенная Алессандра. — Нет, нет, нет…

ГЛАВА 17

— Любимая! — Увидев измученное лицо Алессандры, Рафаэль тотчас встал из-за стола.

Фердинанд, чинивший поврежденную во время грозы оконную раму, быстро сложил свои инструменты и вышел.

— Рафаэль, — сказала Алессандра, сердце которой билось неровными толчками, — ты не сказал мне правды.

Она чувствовала себя испуганным ребенком, находящимся на краю трамплина над холодным бездонным бассейном, когда все пути к отступлению отрезаны.

Наступила короткая пауза. Они тихо стояли лицом к лицу, пристально глядя в глаза друг другу.

— Это серьезно, — сказала Алессандра.

— Говори.

Она открыла рот… и снова закрыла его.

— Говори! — Рафаэль нахмурился. — Что бы это ни было. Я должен знать.

— Ты рассказывал мне о своих женщинах, бывших возлюбленных. Так ты назвал их…

— Да. И что же?

— Ты сказал «возлюбленные». Во множественном числе. Их было несколько. Почему-то это казалось не таким важным, как…

— Как что?

— Как одна.

На мгновение он опустил взгляд.

— Продолжай.

Алессандра тяжело вздохнула.

— Рафаэль, что продолжать? Не знаю, смогу ли я.

— Что тебе наговорили? — гневно спросил он. — И кто? Моя мать? Или сестра?

Алессандра смотрела на Рафаэля и видела, что в нем есть глубины, о которых она и не подозревала.

— Я опишу ее, — наконец сказала она. — Очаровательная блондинка в платье от какого-то известного дизайнера на светском приеме пару месяцев назад. Она выглядит очень влюбленной и смотрит на тебя как на божество. Ты хочешь сказать, что никогда не слышал о ней?

Савентос тяжело вздохнул и поднял голову. В этом жесте была присущая только ему смесь гордости и благородного смирения.

— Ты говоришь о Луизе Виктории де Мена. Она представительница знатного и очень богатого испанского рода. Кроме того, она жена одного важного человека в правительстве.

— А заодно любовница Рафаэля Савентоса, — с похолодевшим сердцем закончила Алессандра.

— Нет.

— Не верю. Неужели ты считаешь меня полной дурой?

— Она была моей любовницей. Давно.

— Я видела число на фотографии. Прошло всего несколько недель, — с отчаянием в голосе настаивала Алессандра.

— Да. Это правда.

— Но тогда…

— В конце лета я был в Мадриде, и меня пригласили на обед. Его устроило правительство в честь владельцев нескольких частных компаний, которым вручали награды. Луиза была там со своим мужем. После обеда она подошла ко мне поговорить и поздравить с наградой. Нас сфотографировали вместе. Вот и все. — Он закончил эту краткую речь с мрачным выражением лица и судорожно вздохнул.

— Нет, — покачала головой Алессандра. — Меня не так легко обмануть. Я пришла сюда и оторвала тебя от работы не затем, чтобы выслушать еще одну историю. — В ее глазах зажегся гнев. — Потому что именно этим ты кормил меня до сих пор. Не так ли, Рафаэль? Ты не лгал мне. Просто не говорил всей правды. А это хуже лжи.

— Нет. Ты не права!

— И не смей смотреть на меня с такой злобой! — закричала она. — Я не сделала ничего плохого!

— Я не сержусь на тебя, — смягчился Рафаэль. — Я зол на себя, гнусного прелюбодея.

— Когда у тебя была связь с этой Луизой? — сурово спросила Алессандра. — Мне нужно знать правду.

— Это началось семь лет назад. И закончилось год назад.

— Шесть лет… Ты был с ней шесть лет? — Алессандра судорожно прикидывала, хорошо это или плохо.

— Мы не могли часто встречаться. Она живет на юге, временами наезжая в Мадрид. И она замужем. Нам приходилось быть очень осторожными и терпеливыми.

— Ты любил ее? — спросила Алессандра.

— Да. Какое-то время.

— Расскажи мне еще что-нибудь, — негромко попросила она. — Я должна знать.

— Хорошо. Она на десять лет старше меня. Я попался ей на глаза во время съезда виноделов в Мадриде. Пригласила на обед, затем привезла в свою мадридскую квартиру и очень красиво соблазнила. Я был очарован и польщен. В общем, готов для обольщения.

— Почему она не развелась?

— О, она никогда не хотела за меня замуж. Ей просто нравилось иметь молодого любовника.

— Расчетливая сука!

Он улыбнулся.

— Боюсь, что так. Тогда я мало что понимал, но теперь…

— А потом она тебя бросила? — грубо спросила Алессандра.

— Нет. Зачем? Я устраивал ее. Это могло продолжаться годами.

— Значит, это ты вышвырнул ее?

— Да. — Он усмехнулся. — «Бросила… вышвырнул…» Я не очень хорошо знаю эти английские выражения.

— Отличные выражения. Будят воображение, правда?

— Не это ли ты собираешься сделать со мной?

Внезапно из глаз Алессандры хлынули слезы.

Рафаэль шагнул к ней, и она бросилась в его объятия.

— Ты ублюдок… — всхлипнула она.

— Потому что имел любовницу, а потом прогнал ее?

— Нет. Потому что ты недостаточно доверяешь мне. Почему? — Она колотила кулачками по его груди. А потом плач неожиданно перешел в истерический смех.

— Потому что я не люблю выдавать секреты, — устало сказал он. — Потому что мать и сестра невыносимы. Сказать им правду — то же, что натаскать дров, привязать себя к столбу и зажечь спичку… Понимаешь?

Алессандра подняла на него глаза и тихо ответила:

— Не знаю. — Она чувствовала себя беззащитной, покинутой и одинокой.

— Алессандра… — Рафаэль, державший ее в объятиях, неожиданно разжал руки.

Она отступила, подняла глаза и тут же отвела их. Увиденное лишило ее присутствия духа. Его лицо горело той страстью, тем пылом, без которых она уже не могла жить. Но там было что-то еще, от чего у нее оборвалось сердце. В его глазах темнела тайна.

Она заперлась в конюшне и два часа простояла рядом с Оттавио.

— Может, зря я тебе жалуюсь? — наконец спросила она, прижимаясь мокрой щекой к его теплой лоснящейся голове. — Ты ведь тоже испанец, правда? И такой же жеребец, как Рафаэль. Ты не сможешь понять меня. Никогда. Наверное, нам не суждено быть вместе.

Оттавио дружески подтолкнул ее носом, вызвав новые потоки слез.

— Пожалуй, мне надо собрать вещи и уехать домой… Это был бы благоразумный поступок, верно? Так поступают люди в серьезных нравоучительных книгах. — Она высморкалась. — Не знаю, хочу ли я быть благоразумной, — продолжила Алессандра. — На самом деле я думаю, что все это неважно. Это любовь, да?

Оттавио довольно моргал. Она гладила его морду.

— Я никогда ничего подобного не говорила, — фыркнула Алессандра, — поэтому не вздумай наябедничать!

Вдруг она нахмурилась, вспомнив слова, сказанные ею перед уходом из офиса Рафаэля: «Не уверена, что мне следует выходить за тебя».

— Неужели я это сказала? Неужели я так думаю? — Она снова заплакала. — Если я уеду домой и буду благоразумной, — сообщила она Оттавио, — многие люди обрадуются и облегченно вздохнут, правда? В том числе моя мама. Отец тоже, хотя его не очень-то поймешь. А Изабелла, Катриона и отвратительный Эмилио устроят праздник… — Она обняла Оттавио. — Я не могу отдать тебя на съедение этому сопляку. Придется украсть тебя. И Титуса тоже.

В смятении и отчаянии она упала на солому и зарыдала.

Вскоре ее нашел Рафаэль. Он сразу догадался, куда она убежала, но в цехе возникла небольшая проблема, потребовавшая срочного разрешения.

Рафаэль поднял ее с соломы и вынес наружу. Сев на деревянную скамью у стены манежа, он посадил Алессандру к себе на колени, завел ей руки за спину и поцеловал.

— Скажи мне, что ты не уедешь, — приказал он.

— Нет! — Алессандра вырвалась, встала, перебросила через плечо косу и стала теребить ее. — Нет, пока ты не расскажешь все, что мне следует знать. Все!

Он опустил голову и зажал руки между коленями.

— Объясни, почему твоя семья меня ненавидит, — настаивала она. — Почему твоя мать счастлива, что у тебя есть любовница, и не хочет, чтобы ты женился на мне?

Лицо Рафаэля исказилось от боли, и это наполнило ее одновременно жалостью и удовлетворением.

— Она бы предпочла, чтобы я не женился вообще, — ровно сказал он. — Никогда.

Ошеломленная Алессандра поняла, что Рафаэль больше ничего не утаивает и сейчас она узнает правду.

— Никогда? Ни на ком? Значит, дело не во мне?

— Теперь ты начинаешь понимать. — Он криво усмехнулся. — Я глупец. Надо было рассказать тебе все с самого начала.

— Ты не глупец, Рафаэль, — нежно возразила она. — Ты молчал, потому что это семейная тайна. Тайна, которую ты ненавидишь и не осмеливаешься открыть.

— Да.

— Ты можешь довериться мне, — мягко сказала она. — Расскажи все. Не нужно таиться.

Наступила короткая пауза.

— Когда сюда приехал мой прадед, он все вложил в винодельню. Работал день и ночь, чтобы расплатиться с долгами и погасить ссуду. Постепенно дело начало процветать. Он разбогател и сделался большим человеком. Его сын стал еще богаче. Но пришло время, когда этот сын, мой дед, составил завещание с условиями… — Рафаэль запнулся.

Алессандра ободряюще сжала его руку.

— У него и бабушки было четверо детей, двое из которых умерли в младенчестве. Двое оставшихся, мальчик и девочка, выросли. Дочь была очень красивая и своевольная. Вопреки желанию родителей она вышла замуж: за итальянского графа. Очевидно, тот был хорош собой, но оказался картежником. Он постоянно обращался к моему деду за деньгами. Постепенно дед понял, что этот человек разорит его. Здоровье старика начало ухудшаться. Он составил завещание, в котором постарался оградить сына… моего отца… от притязаний графа. Согласно этому завещанию винодельня и все доходы от нее отходили моему отцу. А тот имел право выделить остальным столько, сколько сочтет нужным.

— Короче говоря, твоя бабушка и тетя были вычеркнуты из завещания.

— Да. Выглядит жестоко? Но тогда в этом не было ничего необычного. Деньгами семьи мужчина распоряжался единолично.

— И чем это кончилось?

— Вскоре дед умер. Мой отец унаследовал винодельню и все состояние, которое к тому времени было довольно значительным. Ты, наверное, догадываешься, что мы очень богаты. — Он улыбнулся Алессандре и приподнял брови, ожидая ответа.

— Ну… приблизительно. Выходит, я везучая, — задумчиво добавила она. — Деньги не имеют для меня большого значения. Возможно потому, что они всегда были.

— Боюсь, для моей семьи деньги имеют огромное значение, — горько отозвался Рафаэль. — Хотя их и в избытке. — Он грустно умолк. Алессандра потеребила его за руку.

— Не останавливайся, Рафаэль, продолжай…

— Хорошо… После смерти деда мой отец выделил бабушке очень щедрое содержание и помог тетке — насколько считал нужным. Но когда умер и он — скоропостижно и совсем молодым, — выяснилось, что условия завещания, установленные моим дедом, никогда не будут изменены. Узнав, в чем они состоят, я был ошеломлен. Завещание показалось мне документом из феодального прошлого.

— Дальше, — выдохнула она.

— Завещание деда было составлено таким образом, что эти условия стали обязательными для всех последующих поколений. Все завещания будут списываться с него под копирку, пока винодельней владеет один из мужчин рода Савентосов!

— Да, классический феодальный майорат… И каковы же условия этого завещания?

— Они направлены на то, чтобы обеспечить контроль над винодельней старшему здравствующему сыну каждого поколения. Ему достаются винодельня, виноградники, земля и доходы от них, а также все состояние семьи… при условии, что он женится и произведет на свет законного наследника мужского пола.

— Значит ли это, — медленно спросила Алессандра, — что в настоящее время ты как единственный живой сын, но еще не женатый, не обладаешь всем этим?

— Совершенно верно.

— Но если ты женишься и у тебя родится сын, ты автоматически получишь все?

— Да. Это нелегко, не правда ли?

— Возможно. Но я по-прежнему не уверена, что все поняла правильно.

— Сейчас я расскажу остальное. В настоящее время моя мать, хотя ей плевать на винодельню, имеет право голосовать и накладывать вето при принятии важных деловых решений. Я очень хочу расширить дело, но она осторожничает. Сделай я такое предложение на совете директоров, она наложила бы на него вето. Но если я женюсь и у меня родится сын, моя доля в деле увеличится так, что ее голос потеряет всякое значение. Она лишится…

— Влияния? — догадалась Алессандра.

— Именно. Не сможет тормозить мои решения.

Алессандра слегка присвистнула, начиная понимать мрачный подтекст завещания старого Савентоса.

— Но ты же никогда не разоришь ее?

— Конечно, нет. Я был бы более чем щедр. Я уже говорил, Изабелла невыносима, но она моя мать и я люблю ее. У нее и самой есть состояние — ее родители были богаты. Но мать волнуют не столько деньги, сколько власть. Это важно и для нее, и для Катрионы, и для Эмилио.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Алессандра.

— Подумай сама. Если я сейчас умру, то все достанется Эмилио, при условии что он женится и произведет на свет сына. А Катриона получит значительно большую долю семейного состояния, чем та, которая ей положена в случае моей женитьбы и рождения мальчика. — Не говори о смерти, я не вынесу этого! — Алессандра придвинулась к нему и горячо поцеловала в губы. — Значит, когда мы поженимся, бедной Катрионе придется искать себе работу или богатого мужа?

Рафаэль улыбнулся.

— Как-то я не могу представить себе Катриону работающей. А вот богатый муж был бы ей кстати.

Очень богатый, с иронией подумала Алессандра, размышляя о потребностях Катрионы, ее лени, любви к украшениям и страсти к выпивке.

— Но Изабелла любит тебя. Она не желает твоей смерти.

— Да, конечно. Хотя мне часто приходит в голову, что, если бы я умер, она могла бы вертеть Эмилио как хочет. Он жадный, эгоистичный мальчишка, но напуганный и беззащитный.

— Что? Эмилио? Не может быть!

— Может. Он очень часто злит меня, но я не могу забыть обстоятельств его появления на свет. Он родился уже после смерти своего отца, моего брата. А его мать умерла при родах. Изабелле пришлось отказаться от оплакивания мертвых, чтобы ухаживать за ним. Она приняла его как собственного ребенка. И Катриона тоже заменила ему мать… — Он помедлил и вздохнул. — Боюсь, именно это его и сгубило.

Алессандра промолчала. Сейчас любые слова прозвучали бы фальшиво. Ей вспомнилось, как Изабелла говорила о роке, преследующем их семью.

— Мать наверняка считает, — продолжил Рафаэль, — что, если дела примет Эмилио, она по-прежнему будет на коне. Он пыхтит и бесится, но наедине с ней становится кротким как ягненок.

Рафаэль резко встал.

— Ладно, хватит об этом. Мать вовсе не желает отправлять меня на тот свет. Просто хочет, чтобы все было как прежде. Для нее это идеально. Я был занят любовницей, и это позволяло ей царствовать в семье, играть ведущую роль в бизнесе, а для души баловать Эмилио.

— Да, теперь понятно, — вздохнула Алессандра. — А тут появляюсь я и угрожаю разрушить ее мир…

— Я ненавижу это ужасное завещание! — с силой воскликнул Рафаэль. — Оно безнравственно и отжило свой век!

— Ты можешь как-нибудь изменить его?

— Над этим много лет работают мои адвокаты. Надо думать, однажды им это удастся. А пока нам придется довольствоваться тем, что есть. Моя дорогая, это завещание затрагивает и тебя.

— Ты знаешь, что деньги меня не волнуют. Мне нужны твои мысли, твоя любовь и твое сердце. Только это имеет значение.

— А винодельня? — резко напомнил он.

— Да. И твоя работа тоже.

— Я хочу, чтобы она стала и твоей. Хочу, чтобы мы встретили новое тысячелетие партнерами по бизнесу.

— А что скажет Изабелла?

— Будет в ярости. Какое-то время.

— Значит, ее ярость из-за того, что я — дитя любви, просто дымовая завеса? Отвлекающий маневр?

Рафаэль хмыкнул.

— Именно так. Отвлекающий маневр, — с удовольствием повторил он. — Мать ненавидит любую женщину, которая осмеливается претендовать на меня. Без всяких исключений.

Алессандру переполнила радость. После долгого молчания она спросила:

— Рафаэль, ты заметил, что мы разговариваем так, будто все уже решено?

Савентос стиснул ее руку.

— Так и есть. Любимая, я знаю, ты имеешь причины сердиться на меня. Я многое утаивал от тебя и был не прав. — Его черты исказила боль. — Я думал, что оберегаю тебя. А на самом деле боялся, что если ты все узнаешь, то уедешь и никогда не вернешься.

— Дурачок, — прошептала она по-испански, слегка тронув зубами его нижнюю губу.

— Да, да! Я говорил тебе, что был глупцом. — У него загорелись глаза. — Отвечай немедленно, или я сойду с ума! Ты принимаешь мое предложение? Ты будешь моей женой?

Она физически ощущала силу его мольбы и не могла бы сопротивляться ей, даже если бы захотела. Теперь, когда она все узнала, когда поняла, куда ввергает себя, вступая в семью Рафаэля, ее сомнения рассеялись.

— Буду, — сказала Алессандра, гладя ладонями его щеки. — Принимаю и тебя, и твою мать, и сестру, и племянника. Когда свадьба?

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рафаэль повез ее на юг, потому что Алессандра сказала, что хочет увидеть Сьерра-Неваду и старые мавританские города Севилью и Гранаду, про которые читала в книгах. Но дело было не только в этом. Ей хотелось находиться рядом с Рафаэлем, когда он окунется в атмосферу тех мест, где жила его прежняя любовь, освободится от призраков прошлого и начнет новую жизнь.

После гражданской церемонии бракосочетания молодожены отправились в барселонский аэропорт и к полудню уже были в Севилье.

Рафаэль повел ее в старинный дворец Алькасар, чтобы показать живописные внутренние дворики и роскошные комнаты с изразцовыми стенами.

— Тебе нравится? — спросил он.

Алессандру захлестнула волна чувств. Какое счастье быть вместе с Рафаэлем в таком изумительном месте!

— Я никогда не видела ничего подобного. Даже немного страшно….

Он засмеялся.

— Ничего удивительного. С этим дворцом связано множество преданий.

— В том числе и кровавых, — сказала она, рассматривая черепа, изображенные на дверях спальни, которую более пяти веков назад король Педро Жестокий устроил для своей обожаемой второй жены Марии.

— О да. Педро однажды убил гостя из Гранады ради огромного неограненного рубина. Говорят, тот не имел цены.

— Не слишком гостеприимно с его стороны.

Рафаэль рассмеялся.

— Во всем виновата любовь! Ради Марии он отверг принцессу из рода Бурбонов. Педро хотел отдать своей жене все на свете. — Взгляд, который Савентос бросил на Алессандру, говорил, что сила его собственных чувств не уступает королевским. А затем в его глазах засветились озорные искры. — Рассказывают, что он заставлял придворных кавалеров в знак почтения к королеве выстраиваться в очередь, чтобы пить воду, в которой она мылась.

— Фу!

— Отказался только один. Сказал, что если попробует соус, то захочет и саму куропатку.

— Здорово сказано! — Она прижалась к мужу, ощутив тепло и мощь его тела. Алессандра наслаждалась каждым мгновением, видя его смеющимся, беззаботным, свободным от работы и семьи.

Они вышли в сад. Ослепительное осеннее солнце сияло на ярко-синем небе. Здесь было теплее, чем на севере. Сады посерели от жары, листья пальм и апельсиновых деревьев были тусклыми и безжизненными.

Когда настало время уезжать, они взяли напрокат машину и отправились на юг, в горы. Вскоре автострада сменилась узкой дорогой, которая жалась к скалам над головокружительной крутизной зиявших темнотой ущелий. Рафаэль сосредоточенно вел машину. Алессандра умолкла.

Только к полуночи они добрались до деревни Пампанейра. Служащий маленькой гостиницы встретил их с улыбкой и, несмотря на позднее время, предложил им пообедать.

Рафаэль вопросительно посмотрел на жену.

— Ничего не хочу, — прошептала она. — Только тебя.

— Тогда идем. — Рафаэль взял ее за руку и повел в низкую белую комнату. Там стояла огромная резная кровать с белоснежными простынями.

Он уложил Алессандру в постель и с нежной медлительностью раздел. Затем Рафаэль перевернул ее на живот, распустил ей волосы и погладил по спине.

Одурманенная Алессандра безвольно покоилась в его объятиях и позволяла ласкать себя.

Проснувшись среди ночи, она услышала мерный стук дождевых капель, напоминавший колыбельную. Рядом спокойно спал Рафаэль.

Ее переполнило ощущение невыразимого счастья. Алессандра вспомнила, как Рафаэль бережно подвел ее к вершине блаженства. С Рафаэлем она почувствовала то, о существовании чего никогда не подозревала.

В темноте шелестела занавеска. Дождь напоил деревенский воздух ароматами земли и неба, вытеснив все остальные запахи.

Она нежно провела пальцем по лицу Рафаэля. Тот довольно замычал, но не проснулся.

Откинув простыню, Алессандра принялась целовать его шею, грудь и плечи. Груди молодой женщины мягко потерлись о его живот. Опускаясь все ниже и ниже, она устремилась губами к его бедрам и теплой тяжести мужского естества.

Она почувствовала, что эта ласка вновь распалила его, и улыбнулась.

— Любовь моя… — блаженно простонал он.

— Ты так прекрасно любил меня, — сказала она ему. — Теперь моя очередь доставить тебе наслаждение.

Он рассмеялся и притянул ее к себе. Алессандра прижалась головой к его плечу и прошептала, что неопытна в делах любви, но скоро всему научится…

— Как вы, англичане, любите все объяснять! А надо просто жить и доверять своим инстинктам…

Алессандра попыталась спорить, но очень скоро он заставил ее замолчать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КОНЕЦ ЛЕТА СЛЕДУЮЩЕГО ГОДА

ГЛАВА 18

Бывшая жена Сола Ксавьера Джорджиана Дейнман грациозно выплыла из дверей клиники на Харли-стрит и на мгновение остановилась, оглядывая эту фешенебельную лондонскую улицу, средоточие первоклассных и высокооплачиваемых врачей.

Благодаря дорогостоящему мастерству пластических хирургов Джорджиана на середине шестого десятка была так же красива, как и двадцать лет назад. Несмотря на это, она продолжала посещать косметологов. Глядя на себя в зеркало и отмечая, что по-прежнему молода и привлекательна, она понимала необходимость еще упорнее сопротивляться неумолимому времени, которое быстро украсит ее морщинами, если не быть начеку.

Сегодня она обсуждала целесообразность небольшой подтяжки с одним из своих любимых кудесников скальпеля. Учитывая очевидный успех подобной процедуры, проделанной на веках и губах двумя годами раньше, они решили заняться шеей и подбородком.

Перспектива несколько дней понежиться в атмосфере роскошной клиники подействовала на Джорджиану ободряюще. Она уже давно решила не обращать внимания на неизбежные синяки и мелкие неудобства, связанные с косметической хирургией. Восстановление после операции давало ей возможность полностью расслабиться: оставаться в постели все утро, читая, размышляя, а то и вообще ничего не делая. Потом, после ланча, наступало время визитов подруг, от которых ожидалось проявление сочувствия и восхищения ее мужеством.

И, конечно, это заставит Дейнмана быть еще более заботливым, чем обычно.

Она улыбнулась. Ожидание чего-то нового всегда приятно. Когда живешь в постоянной роскоши и развлечениях, трудно доставить себе удовольствие.

Она поправила юбку цвета мяты и безукоризненно наманикюренными пальцами проверила, хорошо ли уложены ее светлые, до плеч, волосы.

Довольная, что все в порядке, Джорджиана спорхнула со ступенек и направилась к своему серебристому «мерседесу». Разместившись на сиденье из кремовой кожи, она застегнула ремень безопасности и вставила ключ зажигания.

Что-то заставило ее поднять глаза. Изящная маленькая темноволосая женщина легко сбегала со ступенек клиники по соседству. Рука Джорджианы замерла. Быстрой походкой женщина прошла мимо «мерседеса». Ее красное льняное платье с воротником в виде хомута весело развевалось при ходьбе.

У Джорджианы екнуло сердце. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Женщина садилась за руль зеленого «ягуара».

Тэра Силк, любовница Сола!

Джорджиана не сводила с нее глаз. Она не видела Тэру целую вечность. Неожиданная встреча со старым врагом ошеломила ее.

— Тэра, — прошептала Джорджиана, пробуя языком и губами это ненавистное имя. — Любовница Сола…

Да, конечно, теперь она его жена, и уже много лет, но Джорджиана по-прежнему думала о ней как о возлюбленной Сола, соблазнившей его своей молодостью и грубоватой сексуальностью, как о женщине, укравшей мужа у безупречной жены.

«Ягуар» мягко тронулся с места. Когда он подошел ближе, Джорджиана украдкой покосилась на Тэру. Та выглядела великолепно. Ее густые коротко стриженные волосы завивались на концах как лепестки перевернутого нарцисса. И секунды было достаточно, чтобы разглядеть ее светящуюся кожу и гладкую шею.

Джорджиана проглотила набежавшую слюну. Она подождала, пока «ягуар» скрылся из виду, на всякий случай помедлила, а затем вышла из машины и быстро направилась к клинике, из которой вышла Тэра. На полированной латунной табличке значились имена двух врачей-гинекологов.

Вернувшись в «мерседес», Джорджиана несколько минут размышляла, лихорадочно строя предположения. Сердце ее продолжало учащенно биться: она была заинтригована и возбуждена.

Тэра вела «ягуар» вдоль запруженных улиц, испытывая смятение, возбуждение и страх.

Уже четыре недели она подозревала это, но загоняла догадку в дальний угол сознания, занимаясь летними семинарами по дирижированию в Королевском колледже Манчестера и подготовкой Истлендского оркестра к грядущему концертному сезону, а также стараясь заделать трещину, возникшую между ней и Солом, когда они узнали о неожиданном замужестве дочери.

То, что их поставили в известность о свадьбе задним числом, очень огорчило Тэру, которая ощущала себя отвергнутой своим единственным ребенком. Но Сол не разделял ее чувств. Он сказал, что Алессандре повезло найти достойного и обеспеченного мужчину, которого она полюбила и который предложил ей законный брак уже в начале их отношений. То, чего он сам, к его глубокому сожалению, не смог сделать для Тэры. Как родители они должны быть довольны, что для дочери все так хорошо обернулось.

Тэра вгляделась в ястребиные черты его лица и воздержалась от возражений.

В конце весны они на несколько дней съездили навестить Алессандру и ее мужа и познакомились с семьей Савентос. Этот короткий визит отнюдь не успокоил растревоженную душу Тэры. Почему-то ей не удалось взять с Алессандрой верный тон, как будто дочь снова стала ершистым отстраненным подростком. А Тэра то раздражалась и обижалась, то не могла удержаться от сантиментов. Ей казалось, что теперь, когда у Алессандры есть Рафаэль, ей никто больше не нужен. Даже родители. А особенно она, Тэра, ее беспокойная, вечно сомневающаяся мать.

— Рафаэль — интеллигентный, тонко чувствующий человек, к тому же большой труженик, — резко сказал ей Сол, когда застал Тэру нервно расхаживающей по огромной комнате для гостей и прочитал на ее нахмуренном лице материнскую тревогу.

— Да, я знаю. Но его ужасная мать, его сестра…

— Алессандра вышла замуж не за них, — холодно ответил Ксавьер.

Тэра свернула на шоссе, вздохнула и попыталась припомнить, как часто Сол был в отъезде: зарубежные гастроли с Тюдорским филармоническим оркестром, выступления на телевидении в США, мастер-классы в Китае и Японии…

Она с удовольствием вспомнила, что муж должен приехать сегодня и несколько дней будет свободен от работы. Он будет принадлежать только ей. Какое счастье!

Сегодня вечером они должны обедать со своим агентом Роландом Грантом, а затем поедут в Барбикан на концерт дирижера Майкла Ольшака, новой звезды Роланда. Тэра припомнила встречу с молодым огненно-рыжим американским дирижером несколько лет назад в Музыкальном центре города Танглвуда, что в Массачусетсе. Тогда он был зеленым новичком, неуклюжим, застенчивым, стоящим перед студенческим оркестром с неловко зажатой в руке палочкой.

Теперь он — одна из восходящих звезд Роланда. А уж если Роланд направляет на кого-то свой прожектор, невероятно сложно опять погрузиться в тень.

Влившись в поток машин на шоссе, она ехала по внешнему ряду. Мысли ее снова вернулись к Солу. Как ему сказать? И какова будет его реакция? Угадать трудно. Она и сама не чувствовала себя уверенной — то взмывала ввысь и парила, то погружалась в пучину страха и сомнений.

Гинеколог оказалась симпатичной и общительной женщиной.

— Простите мои руки садовника, — с усмешкой сказала она, ощупывая обнаженный живот Тэры, затем надела перчатки и приступила к внутреннему осмотру.

Тэра постаралась расслабиться. Она чувствовала себя уязвимой и беззащитной.

— Напомните мне, когда была последняя беременность, — с сосредоточенным видом попросила врач.

— Двадцать лет назад. — Неужели это действительно было так давно?

— И беременность была прервана в результате травмы, полученной в автокатастрофе?

— Да. — Травма! Катастрофа и последующие события породили в Тэре такой ужас, что ее разум шарахался от этих воспоминаний как испуганная лошадь.

— И вам сказали, что вы больше не сможете иметь детей?

— Да…

Врач, продолжавшая зондировать ее, неопределенно улыбнулась.

— Теперь таких пессимистичных прогнозов не делают.

— Мне сделали чистку. Я считала, что матка непоправимо повреждена.

— Да. Но зарубцевавшиеся ткани, если они не больны, через какое-то время восстанавливаются. Особенно у молодых здоровых женщин, которые хорошо питаются и живут полноценной жизнью.

— Это правда?

— Конечно.

— Значит, я беременна?

— Пока не могу сказать определенно. Скоро мы получим результаты анализа. — Она посмотрела в записи. — Цикл у вас регулярный?

— В общем да. Но после всего случившегося месячные приходят не как часы.

Тэра села, чувствуя себя удивительно легко.

Врач стянула с себя перчатки и бросила их в контейнер. Затем подошла к огромному письменному столу и стала изучать карту Тэры. Спустя некоторое время врач сказала:

— Возможно, в последние несколько месяцев вы неоднократно беременели и переживали ранние спонтанные выкидыши. Бывало такое?

Внезапно Тэра поняла, что с ней произошло осенью, когда тревога за Алессандру укоренилась в ней, пустила побеги и разрослась, как волшебные бобы Джека из известной сказки.

— Какой ужас! Да! А я, старая дура, не поняла очевидного!

— Вы не дура. Просто после категорического заявления врачей полностью исключили из своего сознания всякую мысль о такой возможности.

— Я считала это совершенно невозможным…

Раздался тихий стук, и в кабинет вошла молодая женщина. Она вручила доктору небольшой листок и так же незаметно вышла. Гинеколог посмотрела в листок и кивнула.

— Анализ положительный. Вы беременны.

Тэра захлопала глазами, внезапно осознав, что она вновь стала полноценной женщиной.

Она спустила ноги с кушетки, поправила платье, надела туфли и села напротив врача.

— Вы сказали о моем недавнем выкидыше. Каковы мои шансы теперь?

— Теперь… — Врач удовлетворенно захлопнула карту. — Теперь вам следует быть осторожной и бдительной.

— Никакой верховой езды, спорта и алкоголя? — спросила Тэра.

Врач кивнула и улыбнулась.

— И, конечно, было бы разумно изменить график вашей работы. Как я понимаю, он очень плотный и напряженный.

— Конечно. — Роланду это не понравится, усмехнулась про себя Тэра.

— А при любых признаках кровотечения или боли немедленно звоните мне.

Тэра вопросительно уставилась на доктора.

— А как быть с сексом?

— Ваш муж сможет быть достаточно внимательным и нежным?

Подумав о Соле, Тэра ощутила легкую искру желания.

— Он очень сдержанный человек.

— Ну, тогда все в порядке.

Приближаясь к повороту на Оксфорд, Тэра начала сбавлять скорость, чтобы перестроиться в другой ряд.

Ее внезапно поразило сумасшедшее движение на автостраде, как будто она никогда по ней не ездила. Ей вспомнилась авария, погубившая ее ребенка и многообещающую карьеру. Она не забыла головокружительную скорость «порше» Сола и зловещее выражение его лица, когда он стальной хваткой вцепился в руль.

«Ягуар» слегка вильнул, отозвавшись на движение дрогнувших рук, и у нее от страха перехватило дыхание.

Соберись! — приказала себе Тэра. Ты беременна и должна оберегать свое беззащитное дитя. Теперь нельзя думать только о себе.

У нее вспотели руки. Осторожно съехав с автострады на сравнительно спокойную дорогу, Тэра облегченно вздохнула.

Запищал зуммер телефона. Она быстро включила его.

— Да.

— Тэра?

— Сол!

— Послушай, дорогая, я все еще в Мюнхене. Сегодня я не смогу приехать.

Она почувствовала внезапную опустошенность.

— Дорогая, мне очень жаль. — В его голосе прозвучало легкое раздражение.

— Ничего не поделаешь, — сухо ответила Тэра. — Но не жалуйся потом, если я заскучаю и сбегу с каким-нибудь красавчиком.

Какого черта она сказала это? Почему она разговаривает с обожаемым мужем как флиртующая стареющая дамочка, теряющая остатки молодости и гоняющаяся за мальчиками? Разве она может увлечься другим мужчиной? Почему же она ведет себя совсем не так, как любящая жена, которая только что узнала, что носит его ребенка?

— Когда я догоню тебя, ты здорово пожалеешь об этом, — вкрадчиво сказал Сол.

— Ты сам даешь мне такую возможность и обрекаешь себя на поиски. А я все равно выйду сухой из воды.

— Я вернусь самое позднее завтра днем, — жестко ответил он, давая понять, что больше не намерен перебрасываться шутками. — Передай мои извинения Роланду.

— Да. — Тэре вдруг захотелось заплакать. Сол так ей нужен, нужен сию минуту.

В трубке послышались помехи. Связь прервалась, но тут же восстановилась.

— Мне пора идти, — сказал Ксавьер. — Желаю тебе приятно провести вечер, дорогая.

— Спасибо.

— С красавчиком или без.

Телефон давно отключился, но Тэра продолжала мрачно смотреть на него.

— Никогда не догадаешься, кого я сегодня видела, — сказала Джорджиана мужу. В ее широко открытых голубых глазах читалось оживление.

Они сидели в уютном Уэст-эндском ресторане. Доктор Дейнман, погруженный в изучение меню, поднял взгляд и снисходительно улыбнулся, как делал почти всегда, когда разговаривал с женой.

— Конечно, не угадаю. Поэтому скажи сама.

— Тэру. Тэру Силк!

Дейнман насторожился.

— Я не видела Тэру тысячу лет, — задумчиво произнесла Джорджиана.

— Да. И как она? — Он водил кончиками пальцев по краю ламинированного меню. — Ты говорила с ней? — осторожно спросил Дейнман.

— О нет! Вообще-то мы не встретились. Я просто видела. — Джорджиана тряхнула головой, очаровательным жестом откинув с лица копну светлых волос. — Она не видела меня.

Дейнман быстро сделал выбор, положил меню на стол и навострил уши. Опытный психотерапевт, он не мог избавиться от привычки искать скрытый смысл за, казалось бы, безобидными словами.

Мрачное и тяжелое прошлое Джорджианы заставляло его быть вдвойне бдительным. Особенно когда речь заходила о второй жене Сола Ксавьера.

— И где же состоялись смотрины? — с улыбкой спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно.

— На Харли-стрит.

— А-а…

— Я же говорила тебе, что сегодня утром собираюсь к своему хирургу, — проворчала она.

— Конечно, милая. Что на этот раз?

— Просто убрать одну-две складочки, чтобы по-прежнему казаться тебе красивой, — кокетливо сказала Джорджиана и слегка похлопала себя по подбородку.

— Угу. — Он опять улыбнулся, как снисходительный отец, потакающий своей тщеславной дочери.

— Я вышла после приема и собиралась уезжать, когда увидела ее. Думаю, это судьба, — заключила она. Ее улыбка отражала удовлетворение и предвкушение.

Дейнман занервничал. За внешней мягкостью Джорджианы скрывалась способность к бурным страстям. Даже к неистовству и насилию. Он знал это, потому что до того, как стать женой, она много лет была его пациенткой. Он долгими часами исследовал ее прошлое, ее потаенные мысли и страхи. Наверное, он знал Джорджиану лучше всех — как профессиональный врач, как друг и, наконец, как муж.

Джорджиана была на удивление мирной и спокойной женой. Некоторые могли бы назвать ее слабой. Но Дейнман считал иначе. Его уверенность основывалась не на теории, а исходила из поступков жены, свидетелем которых он являлся в прошлом. Ее поступки отличались неистовством и питались сумасшедшей ревностью.

Во всех нас живет способность ко злу, размышлял он. Каждый человек — ходячая бомба, бочка с порохом. Но большинству редко приходится открывать предохранительный клапан.

Дейнман знал, что брак Джорджианы и Сола уже дал трещину, когда на сцену стремительно ворвалась Тэра. Она стала той последней каплей, легкое давление которой сорвало клапан.

— Она выходила от своего гинеколога, — сообщила Джорджиана, наклонившись над столом и понизив голос. Ее глаза сияли лихорадочным блеском, и у Дейнмана не оставалось никаких сомнений, что она страшно возбуждена и готова разорваться от фантастических предположений.

Глядя на то, как жена ковыряет еду, он размышлял, почему Тэра снова заинтересовала Джорджиану. Чем она ее задела?

— Интересно, зачем ей понадобился гинеколог, — задумчиво произнесла жена.

— Причин может быть сколько угодно, — ответил Дейнман.

— Не думаю, что Тэра больна. — Джорджиана наколола на вилку креветку. — Выглядит она замечательно.

— Сейчас к врачам ходят в основном здоровые люди, которые хотят, чтобы с ними немного повозились: прописали что-нибудь или просто проявили заботу и внимание.

Джорджиана улыбнулась ему и сказала:

— Ты был добр ко мне. Когда я переживала весь этот ад, ты единственный, кто действительно слушал и сочувствовал мне. — Она коснулась его руки и отвела взгляд, внезапно ставший туманным и отрешенным. — Ад, — вполголоса повторила она.

Обычно спокойный и не слишком эмоциональный, Дейнман ощутил острую тревогу. Как скоро наступит день, когда ему придется сообщить жене секреты, которые он долго держал при себе?

ГЛАВА 19

Рафаэль вышел из дому и направился к винодельне. Алессандра следила за ним из окна спальни. Он остановился, обернулся, заметил жену и помахал ей рукой. Она, как обычно, послала ему в ответ воздушный поцелуй.

Несмотря на враждебность Савентосов десять месяцев их брака были идиллией. Возможно, подумала Алессандра, отходя от окна, именно эта враждебность и сблизила их с Рафаэлем. Иногда ей казалось, что у них тайная любовная связь, заставлявшая их удовлетворять страсть урывками, в промежутках между работой Рафаэля, ее занятиями с лошадьми и какими-то домашними делами.

Их отношения сохранили новизну и свежесть первой ночи. Страсть не теряла накала и была бурной и одурманивающей.

Она любила выражение глаз Рафаэля в ту минуту, когда муж притягивал ее к себе, давая понять, как много она для него значит. Оставаясь вдвоем, они говорили по-испански. Алессандра все лучше и лучше осваивала испанскую речь и вскоре открыла, что нет языка, более подходящего для любви.

Но их соединяли не только пыл и радость секса. Ей нравилось просто жить с ним, разделять подъемы и спады его настроения, обсуждать проблемы, возникавшие на работе, и сочувствовать, когда Изабелла устраивала очередной скандал.

— Ужасная женщина, — с улыбкой пробормотала она, доставая из дальнего угла шкафа маленькую белую коробочку.

С легким вздохом она вошла в ванную, отвернула краны и заперлась в ней.

Только здесь, при закрытой двери и шуме льющейся воды, заглушавшей все звуки, она чувствовала себя в безопасности для совершения ритуала, который с недавних пор стал частью ее жизни.

Открыв блестящую коробочку, она достала из нее все необходимые принадлежности для проведения анализа и разложила их на полке. Это были два пластиковых флакончика и маленькая пипетка. Инструкция, которую Алессандра тщательно перевела на английский, сообщала, что в жидкости одного из флаконов должен образоваться кружок красноватой или синеватой взвеси. Если цвет будет синим, то результат анализа положительный.

Алессандра сидела на краю ванны и старалась быть спокойной. Когда она делала тест впервые, пять минут, необходимые для действия реактивов, показались ей вечностью. В дальнейшем Алессандра испытывала не меньшее напряжение. Каждый раз она приступала к процедуре с огромной надеждой, а по прошествии пяти минут испытывала страшное разочарование. Синий кружок так и не появлялся.

Но сегодня она была очень терпелива, потому что месячные задерживались уже на шесть дней. Все внутри сжималось от мучительной надежды.

Из суеверия Алессандра старалась не думать о том, как эту радостную весть встретит Рафаэль.

Упершись босыми ступнями в кафель, она раскачивалась всем телом, теребила косу, а затем обхватила руками живот. Со стороны могло показаться, что она молится.

Алессандра взглянула на часы. Пять минут еще не прошло. Она посмотрела на флакончики. Никакого цвета, только белый отблеск просвечивающего сквозь них кафеля. Она зажмурилась и прошептала:

— Пожалуйста, пожалуйста!

Когда прошло десять минут, она медленно подошла к полке, вылила содержимое флаконов в унитаз, сложила все в коробочку, завернула ее в белый целлофановый пакет и сунула на дно дорожной сумки, которую предстояло вернуть в шкаф.

Полная горя, она залезла в ванну. Лежа в теплой воде, она почувствовала знакомое тянущее ощущение, предвещавшее начало месячных.

Оттавио прыгал великолепно. Тренируя его всю весну и начало лета, вставая с зарей, как для молитвы, чтобы выгулять его до начала жары, Алессандра привела коня к пику формы. С тех пор как она села на Оттавио, его шаг стал чуть не вдвое длиннее. Природный талант поджимать передние ноги при взятии барьера отточился до совершенства; кроме того, жеребец научился не сбиваясь набирать скорость и срезать углы.

Дважды преодолев учебный скаковой круг с устроенными Алессандрой препятствиями, оба взмокли и запыхались.

В это розово-золотистое утро Оттавио превзошел сам себя. На субботу в Барселоне был назначен конкур, и Алессандра не сомневалась, что конь возьмет несколько призов.

Сняв с лошади взопревшую сбрую, она принялась обтирать его губкой, смоченной теплой водой: холодная могла вызвать у Оттавио шок.

Услышав рев мотора на подъездной аллее, она представила Эмилио за рулем «феррари», неистово форсирующего двигатель, тем самым заявляя всем о своей дикой энергии. Большую часть времени племянник Рафаэля на сумасшедшей скорости гонял по окрестным дорогам или копался под капотом машины. Автомобиль был его постоянным спутником, партнером бурного романа.

Хотя Эмилио редко говорил о чем-нибудь кроме своей будущей карьеры автогонщика мирового класса, Алессандра не видела никаких признаков того, что его амбиции превращаются в реальность. Он несколько раз позанимался с одним итальянским гонщиком, когда-то участвовавшим в соревнованиях на гран-при, но уже покинувшим большой спорт, посещал все международные соревнования и следил за спортивными новостями в газетах и по телевидению. Но сам ни разу не выступил ни в одной гонке и вообще не делал ничего для своей карьеры и завоевания репутации.

Алессандра начинала думать, что идея стать гонщиком просто фантазия, претворить которую в действительность у Эмилио не хватает твердости. В конце концов, мечты безопаснее реальности. Чрезмерно опекаемый бабушкой и теткой, перед лицом мира юноша чувствовал себя неуверенно, хотя внешне казался крутым и неистовым. Временами ей становилось жаль мальчишку.

Смешивая корм для лошадей, она старалась не расстраиваться из-за утренней неудачи с тестом на беременность. В первые недели замужества Алессандра редко думала о возможности забеременеть. Эта мысль, подобная припрятанному детскому лакомству, таилась в дальнем уголке ее сознания, откуда иногда выскакивала как белка.

Но через четыре месяца Алессандра стала испытывать легкое недоумение. Она всегда считала себя здоровой и сильной. Тело послушно откликалось на ее желания. Если она хотела улучшить показатели в плавании, то делала это. Если ей необходимо было усовершенствовать технику фортепьянной игры, она занималась до тех пор, пока не добивалась желаемого результата. Так же было и с верховой ездой. Однако теперь тело упрямо отказывалось повиноваться.

С каждым месяцем ее замешательство росло, постепенно превращаясь в страстное желание. Когда начинались месячные, она приходила в отчаяние.

Несколько недель назад она намекнула о своем беспокойстве Рафаэлю. Он просто улыбнулся, взял в ладони ее лицо и сказал, что волноваться еще рано. Согласно статистике, половина здоровых молодых женщин не может забеременеть в первые три года супружеской жизни.

Но его любовь и нежность привела к обратному результату: Алессандра начала нервничать. Ребенок казался ей даром, который она преподнесет Рафаэлю за все, что он дал ей. И каждая новая неудача заставляла ее чувствовать себя ущербной. Иногда она воспринимала это как трагедию, представляя себя испанской инфантой или французской принцессой, которую отправили в чужую страну и выдали за кронпринца с целью получить потомство, которое скрепит договор между двумя государствами. Но принцесса оказалась бесплодной.

Бесплодной, повторила она про себя, задавая корм Оттавио и слыша, как Титус переминается в деннике, ожидая своей очереди. Какое жестокое, какое холодное слово…

— Сандра!

Услышав голос Рафаэля, она обернулась и, несмотря на печаль, почувствовала себя счастливой оттого, что просто видит его. Она обвила руками шею мужа и поцеловала в губы.

— Я обожаю тебя, — сказал он. — С каждым днем все больше и больше.

— Даже когда я пахну потом и лошадьми?

— Да, даже тогда. — Он погладил красный след, оставленный на ее лбу шлемом. — Как вел себя Оттавио?

— Великолепно!

— Не сбил ни одного препятствия?

— Ни единого. Просто безупречно.

— Значит, в этот уик-энд можно ждать победы. Начало великолепной карьеры?

— Угу. — Она положила голову на грудь мужа, наслаждаясь ощущением покоя и безопасности.

— Что-то не похоже на твой обычный энтузиазм, — отозвался он.

— Правда? — Она подняла глаза. — Прости.

— Ты нервничаешь, дорогая? Давно не была на больших состязаниях?

— Да, возможно. — Алессандра помолчала, понимая, что он тонко чувствует ее настроение, затем тряхнула головой и улыбнулась. — Это пройдет. Накануне важных выступлений я не грызу ногти до мяса.

— Твои ногти всегда прекрасны. — Рафаэль взял ее руку и поцеловал каждый пальчик в отдельности.

— Не будь таким возмутительно романтичным! — пожурила она его.

Молодые супруги вышли из конюшни и посмотрели на виноградники. Листва была густой и пышной, а спрятавшиеся в ней грозди — тугими и крупными.

— Великолепный год для винограда, — довольно заметил Савентос. — Ни морозов в начале весны, ни сильных ветров, срывающих бутоны цветов, и довольно дождей, чтобы ягоды созрели равномерно. Если погода и дальше будет такой же, осенью придется серьезно потрудиться!

— Я помогу, — с жаром сказала она. — Мне все равно, что делать! — Много читая и наблюдая за работой мужа, Алессандра все больше узнавала о профессиональном виноделии. Теперь она видела почти полный годовой цикл жизни вина.

— Спасибо, Сандра. Не волнуйся, тебе будет чем заняться. — Он сжал руку жены. — А теперь говори…

— Что?

— Что тебя тревожит?

— Ничего.

— Мои мать и сестра здесь ни при чем. Они в Барселоне на распродаже.

— Приводят в ужас продавцов магазинов модной одежды?

— Скорее всего. Ну же! — Рафаэль заглянул ей в глаза.

Его интуиция всякий раз изумляла и настораживала ее. На глаза Алессандры набежали слезы, горло сдавило.

— Я так хочу ребенка! — выпалила она.

Савентос долго молчал.

— Он у тебя будет. Всему свое время.

— Нет. Со мной что-то не так.

— С тобой все в порядке. Я уже говорил, такое случается.

— Но мы женаты почти год!

— Это не срок. — Он принял отстраненный и упрямый вид, пугавший Алессандру больше, чем крики и топанье ногами.

Не следовало продолжать этот разговор. Но Рафаэль вскрыл рану. Ей нужно было выговориться.

— Я хочу от тебя ребенка, Рафаэль! — страстно, с сияющими глазами сказала она. — Очень хочу. Это желание сидит во мне как заноза.

Алессандра услышала вздох мужа и вдруг осознала, что не знает, как он на это отреагирует. Может ли мужчина — даже такой тонкий и чуткий — понять ее чувство?

— Хочу родить тебе сына, — упрямо повторила она.

— Нет! — повысил голос Рафаэль. — Я не хочу вести этот старомодный разговор.

— Это не старомодно, — возразила она, — а просто старо как мир. Жена, которая обожает своего мужа, хочет иметь от него детей. Ты наверняка тоже хочешь ребенка, Рафаэль.

— Я бы очень хотел, чтобы у нас был ребенок. Неважно, мальчик или девочка, — сказал он каким-то чужим голосом. — И он у нас будет. Когда наступит срок.

Алессандра подумала о наследстве Савентосов. Рождение сына удовлетворило бы все требования мрачного завещания.

— Не думай о завещании, — резко сказал Рафаэль, прочитав ее мысли. — Я не хочу, чтобы наша жизнь подчинялась ему. Мы будем жить так, как решим сами, а не по указке допотопного документа!

— Рафаэль, я не могу согласиться с тобой. Признайся, это было бы очень удачно. Мы бы сделали то, что хотим, и одновременно выполнили условия завещания. Это называется побить врага его же оружием. — Алессандра смотрела на него сердито и в то же время умоляюще. Но лицо мужа оставалось спокойным и не отражало ничего, кроме желания поскорее закончить разговор. — Я просто хочу ребенка, — с отчаянием настаивала она. — Мне плевать на это мерзкое завещание и на злорадство твоей матери, с которым она каждое утро смотрит на мой плоский живот! — Она перевела дух, надеясь, что последнее замечание разрядит атмосферу.

— Неужели тебе мало просто быть со мной? — Его глаза запылали как раскаленные угли. — Ты же не из тех женщин, которые, как стельные коровы, могут думать только о производстве потомства!

Алессандра коротко ахнула. Теперь она жалела, что вообще открыла рот. Раньше, когда она бывала расстроена, Рафаэль сочувствовал ей. Она проклинала свою импульсивность, из-за которой накопившаяся к себе жалость вырвалась наружу. Но почему нельзя поговорить с мужем о будущих детях? Что в этом плохого?

— Мне пора, Сандра. Увидимся за обедом. — Рафаэль наклонился и поцеловал ее в лоб.

Алессандра хотела побежать следом, но передумала. Медленно, держась от мужа на расстоянии, она направилась в дом.

Стянув с себя рубашку и бриджи и надев белые хлопковые брюки и абрикосовую майку, она ощутила давно забытую тоску по дому и родителям. Острую тоску, от которой сводило живот.

Она набрала номер оксфордширского дома, но там, как всегда, работал автоответчик.

Обычно в таких случаях она оставляла шутливое сообщение: «Привет, вечно отсутствующие родители! Где вы? Когда у вас выпадет свободная минутка, вспомните о своей бедной дочери!» А затем вешала трубку, довольная тем, что не пришлось обременять себя разговором и что она на неделю выполнила свой долг.

Однако сегодня, слушая пунктуальное ответное послание отца, Алессандра ощутила, что у нее от волнения перехватило дыхание.

Не в состоянии найти себе дело и помня, что Изабеллы нет дома, Алессандра направилась в гостиную с задернутыми шторами и подошла к роялю, на котором почти не играла. Она села, с минуту смотрела на сверкающие клавиши и вдруг резко опустила на них пальцы.

И музыка исподволь подвела ее к мысли, что отчуждение мужа страшнее отсутствия ребенка. Когда Рафаэль пришел в гостиную выпить бокал вина перед обедом, она встретила его беззаботной улыбкой.

Он пристально посмотрел на жену, забрал из ее рук бокал и заключил в объятия.

ГЛАВА 20

Тэра сидела в концертном зале Барбикана. По одну сторону от нее находился Роланд Грант, по другую — пустое место. Остро ощущая отсутствие Сола, она положила на свободное кресло свою сумочку и пальто.

Роланд — седовласый основатель и директор международной музыкальной продюсерской фирмы — был сама галантность, невозмутимость и очарование.

— Тэра, — доверительно сказал он, как обычно напуская на себя вид доброго дедушки, — ты знаешь, что автор бестселлеров Майлз Кинг ведет переговоры с издательством «Нью-Йорк паблишер» о подписании контракта на биографическую книгу о Соле?

Тэра радостно обернулась к нему.

— Сол знает?

— О да, — ответил Роланд, сверля ее острым взглядом обманчиво добрых голубых глаз.

— Неужели? — Ее улыбка стала натянутой, как пояс после сытного обеда.

— Думаю, он возражать не станет и непременно обсудит это с тобой.

— Непременно, — ответила Тэра, а про себя подумала: только когда я припру его к стенке.

Она обрадовалась возможности прервать этот неприятный разговор: оркестранты уже заняли свои места, а первая скрипка раскланивался с рукоплещущим залом.

Наступила короткая пауза, а затем появился дирижер с рыжими спиралевидными кудрями и направился к пульту сквозь ряды улыбавшихся ему музыкантов.

Восходящая звезда Майкл Ольшак в последние несколько месяцев захватил воображение публики. В первую очередь благодаря своему несомненному интерпретаторскому дару, но в немалой степени и вследствие умения Роланда привлекать знающих свое дело имиджмейкеров.

Хотя Гранту было под восемьдесят, он оставался новатором. Понимая, что продвижение наверх в музыкальном бизнесе неизбежно связано с имиджем исполнителей, он создал команду консультантов, являвшихся доками по части создания общественного мнения.

Огненноволосый Ольшак в вечернем костюме от Армани и черной шелковой рубашке с отложным воротником был воплощением индивидуальности и резкости духа девяностых годов двадцатого века, которому предстояло сохраниться и в новом тысячелетии.

— Приковывает к себе взгляд, правда? — прошептал Роланд Тэре. — Будем надеяться, что то же случится и с нашими ушами…

Концерт открывался увертюрой к «Севильскому цирюльнику» Россини. Оркестр был в прекрасной форме и играл с таким подъемом и силой, что по спине бежали мурашки. Ольшак дирижировал бесподобно. После триумфального финала публика взорвалась аплодисментами.

Затем Ольшак ушел за солистом, с которым оркестру предстояло исполнить следующий номер. Аплодисменты стихли. В зале стоял возбужденный гул.

Роланд наклонился к Тэре.

— Неплохо, — сухо заметил он. — Парнишка будет хорош, когда возмужает и наберется опыта.

Ольшак вывел на сцену скрипачку Люси Кук, которая должна была играть концерт Сибелиуса. Люси была совсем девочкой. В этом году она получила национальный приз для лучшего музыканта, не достигшего восемнадцати лет. На ней было вычурное полудетское платье из переливчатого жемчужно-розового шелка, с буфами на рукавах и пышной юбкой, выглядевшее так, словно его на скорую руку сшила накануне мать солистки.

— О Боже… — пробормотал Роланд.

— Тоже твоя подопечная? — спросила Тэра.

— Контракт еще не подписан, но это дело ближайшего будущего. Играет как ангел, хотя выглядит собачонкой. К счастью, внешность можно исправить, чего не сделаешь с собачьей игрой.

Когда девушка заиграла, Тэра поняла, что она могла выглядеть хоть бабой Ягой. Звук ее инструмента обладал восхитительной простотой, от которой замирало сердце. Это был таинственный концерт, полный неразрешенного напряжения; похоже, девушка улавливала пальцами это чувство и передавала его струнам. Ее игра отличалась глубиной и страстью.

Внезапно Тэра ощутила острую боль, вспомнив свою короткую, но бурную карьеру скрипачки, наслаждение, получаемое от игры, когда все вокруг растворялось и исчезало в мире музыки и композиторского гения. Но ее надежды на карьеру виртуоза-исполнителя рухнули после автокатастрофы. Она грустно улыбнулась. Горе давно сменилось редкими приступами ленивой меланхолии. Повреждение, полученное при аварии, могло бы стать для нее трагедией. При других обстоятельствах так бы оно и вышло. Но в то время, когда Тэра потеряла способность играть, она узнала о благополучном возвращении годовалой Алессандры. Девочка была похищена, увезена и потеряна…

По сравнению с утратой ребенка потеря мастерства, каким бы выдающимся оно ни было, бледнеет и теряет значение.

Слушая музыку, Тэра обратилась к сладким воспоминаниям о маленькой и взрослой Алессандре. Она ощутила внезапную тоску по ней и острое желание обнять свое дитя.

Когда Люси опустила скрипку, в зале началось что-то невообразимое. Публика повскакала с мест. Повсюду раздавались крики «браво!», топот и свист.

Роланд повернулся к Тэре, вынул из кармана шелковый носовой платок с монограммой и вложил ей в руку.

— Вот, — мягко сказал он, думая, что Тэра плакала о своем потерянном мастерстве. — Похоже, наш гадкий утенок и вправду хорош, раз заставил тебя пролить слезу.

— Она изумительна. А я становлюсь старой и сентиментальной, — печально ответила Тэра, вытирая глаза. Она вспомнила, что во время беременности была чересчур чувствительной.

Тэра взглянула на Роланда и догадалась о его мыслях. Старый дурак считает себя умнее всех, подумала она. Наверняка решил, что у меня климакс. Ну, погоди, прошептала она, сверкая глазами, в которых уже не было слез.

Они направились в Сохо. Роланд усадил молодые дарования за дальний стол в освещенном свечами углу и отошел заказать шампанское. Тэра сидела между Майклом и Люси, похожей на ученицу младших классов. Вообще-то девчонке следовало быть в постели, а не в темном прокуренном полуподвале. Бедняжка рисковала уснуть прямо за столом.

Тэра попыталась расшевелить ее, заведя разговор о страсти, муках и ловушках игры на скрипке. Девушка стала оживать и расслабляться. Тем временем Ольшак не сводил с них больших голубых глаз, но смотрел главным образом на Тэру.

— Ну, — сказал наконец присоединившийся к ним Роланд, — пора вас поздравить и отметить успех. Майкл, я пью за то, чтобы твоя карьера развивалась по восходящей! Люси, за твой артистизм и начало многолетней славной исполнительской деятельности! — Он поднял бокал и посмотрел на Тэру. — А за тебя, моя дорогая, я пью просто так, от всей души!

— Роланд, старый льстец! С годами ты приобрел лоск! — хихикнула Тэра.

— Да, — согласился Роланд. — Лоск панциря ископаемой черепахи.

После всеобщего смеха Роланд начал излагать молодым музыкантам свои планы организации гастролей и подписания контрактов со звукозаписывающими фирмами. Затем он посоветовал Люси приготовить кое-что для выступления в следующем году.

Откинувшись на спинку стула, Тэра наслаждалась виртуозным выступлением самого Роланда. Роланд был умным, хитрым и искусным «исполнителем». Очень скоро он приручил застенчивую Люси. Она не только согласилась со всеми его предложениями о репертуаре и залах, в которых ей надо будет играть, но и осмелилась высказать свои собственные соображения.

Интересно, посмеивалась Тэра, что скажет эта девочка, когда Роланд предложит ей сходить к парикмахеру и распрощаться с конским хвостом и неровной челкой. Вероятно, старик сам отвезет ее в салон, а потом в магазин модной одежды. Наблюдая и слушая, Тэра потягивала минеральную воду. Время от времени они с Майклом обменивались понимающими взглядами.

Когда Люси чуть было не заснула над пустой десертной тарелкой, Роланд расплатился по счету и предложил отвезти девушку домой.

— Думаю, вы оба уже достаточно взрослые, чтобы самим позаботиться о себе, — лукаво подмигнул он, уводя валившуюся с ног Люси.

Майкл откинулся на спинку стула и закинул за голову свои длинные руки.

— Наконец-то свобода! Роланд — отличный парень, но все время давит на психику, правда? Без передышки!

— Когда его положат в гроб, придется забить крышку семидюймовыми гвоздями, — согласилась Тэра, — иначе он выскочит, чтобы снова устраивать кому-то блестящую карьеру и заключать сделки!

Опустив руки на стол, Майкл стал разглядывать свои тонкие, чувствительные пальцы.

— Он хочет упаковать меня в коробку, как дорогие шоколадные конфеты.

Тэра рассмеялась.

— Хуже того, он хочет упаковать меня вместе с Брамсом.

— Что?

— Предлагает мне записать самые популярные, согласно данным компьютера, симфонии, скрипичный и два фортепьянных концерта на компакт-диски, комплект которых составит коробку. Это будет называться «Коллекция Ольшака-Брамса». Можете себе представить?

— Да. И вы согласитесь?

— Да будь я проклят!

— Не любите Брамса?

— Напротив. Мне безумно нравится и он, и его музыка. Поэтому я и не хочу, чтобы записи его произведений лежали в конфетной коробке, на которой мое имя будет выведено первым, мое изображение станет красоваться во всю ширину крышки, а портрета бедного Брамса не будет вообще.

— О Боже…

— Страшно, правда? Роланд пытается продавать меня, используя музыку как средство. Конечно, все великие агенты таковы. Они создают и раскручивают выдающихся личностей. Им приходится учитывать законы рынка, чтобы не разориться.

— И что вы собираетесь делать?

— Я покидаю многонациональную звукозаписывающую компанию, с которой договорился Роланд и подписываю договор с одной маленькой независимой датской фирмой. Этих ребят больше интересует музыка и композиторы, чем эгоизм звездных дирижеров и их глянцевые имиджи!

Тэра тут же подумала о Соле. Не в его ли огород метит Ольшак?

— Хорошая идея, — спокойно сказала она. — Так за чем же остановка? Только не говорите, что они собираются заплатить вам гроши.

— Нет, не гроши. Все справедливо.

— Значит, вы расстанетесь с Роландом?

Ольшак выглядел задумчивым и немного грустным.

— Не знаю. Мне действительно нравится Роланд. Но… — Он пожал плечами.

— Вы всегда были идеалистом, — сказала Тэра. — Помните наш разговор в Танглвуде несколько лет назад? Мы обсуждали проблемы, которые возникают у дирижера, приступающего к симфониям Моцарта.

— О да! — сказал он, глядя на Тэру с таким видом, словно старался запомнить ее на всю жизнь.

— Когда речь заходила о музыке, вы становились настоящим романтиком.

— Это так, — согласился Майкл. Внезапно его лицо осветила озорная улыбка. — Вы, конечно, знаете, что я тогда влюбился в вас?

— Я догадывалась о чем-то подобном.

— Вы смеетесь надо мной. Но это правда, я влюбился.

Тэра ощутила в его слегка шутливых словах теплоту, искренность, дружелюбие и огромную признательность. В последние месяцы, когда Алессандра уехала, а Сола часто не было дома, ей очень не хватало любви и понимания.

— Пойдемте на воздух, — вдруг сказал он. — Тут душно.

Они шли вдоль Комптон-стрит навстречу ярким огням Кембриджской площади. Бледно-чернильное небо над их головами светилось миллионами огней. Ольшак взял ее под руку. Это был жест дружбы и защиты, и она не стала противиться.

— У вас было счастливое детство, Майкл? — вдруг спросила она.

Он на мгновение задумался.

— Да, пожалуй… Хорошие родители, желавшие мне добра, но не слишком опекавшие. Красивый дом, музыка, бейсбол… И две надоедливые сестры-близняшки. Да, хорошее детство. А что?

— Детство Сола было беспросветно-печальным и одиноким. Его, сироту, воспитывал холодный и равнодушный дядя. — Она помедлила. — Наверное, поэтому ему так нужны слава и постоянное одобрение.

Какое-то время Майкл молчал, обдумывая ее слова.

— А Сол, — добавила она со спокойной настойчивостью, — несомненно, один из самых блестящих интерпретаторов музыки своего поколения.

— Извините, — наконец тихо сказал Майкл.

— Значит, больше никаких нападок?

— Нет. Послушайте, Тэра, я не собирался…

— Я знаю, вы сделали это неумышленно. По крайней мере, без желания причинить боль. Но меня это задело, потому что я люблю Сола. Очень. — Тоска по мужу заставила Тэру прижаться к Майклу: она пыталась обрести утешение в близости теплого мужского тела. — И когда он со мной, — заключила Тэра, — я живу с реальным человеком, а не с имиджем.

— Ох, Тэра… — Он обнял ее за талию. — Я должен валяться у ваших ног и умирать от стыда!

— Дорогой Майкл, вы по-прежнему безнадежный романтик.

— Да, — улыбнулся он. — А давайте-ка спустимся в метро, поедем на Трафальгарскую площадь и выкинем что-нибудь. Например, усядемся верхом на каменных львов!

Но Тэра, благоразумно вспомнив про свои туфли на высоких каблуках и неродившегося ребенка, лезть на львов не пожелала. Вместо этого она уселась на краю фонтана и стала любоваться статуей Нельсона на верхушке знаменитой колонны.

Ольшак сел рядом и просто, без всякой двусмысленности обнял ее.

— У тебя есть девушка? — спросила она. — Или ты женат?

— Жены нет. Но я встречаюсь кое с кем. Она симпатичная. Виолончелистка из Бостонского симфонического.

— И где она сегодня вечером?

— Где-то на Ближнем Востоке. У них гастроли.

— Значит, оба мы бедные, покинутые души.

— Похоже на то.

— Ох, Майкл… — вздохнула Тэра, склоняя голову ему на плечо.

— Я думаю о тебе последние несколько месяцев, — сказал он. — С тех пор, как снова увидел тебя в Манчестере в начале лета.

— Неужели? Я тебя не видела.

— На твоих семинарах я прятался в заднем ряду и был в большой фетровой шляпе, скрывающей кудри. Ты просто не узнала меня.

— Глупый мальчишка! Я бы не возражала!

— Нет? Не возражала бы, чтобы тебя крадучись выслеживал рыжий увалень с кровоточащим сердцем, десять лет назад влюбившийся в замужнюю женщину?

— Прекрати! — засмеялась она.

— Все в порядке. Я не опасен. Но я всегда испытываю глубокое волнение, когда вижу твои фотографии в газетах или на обложках дисков.

Тэра вздохнула.

— В чем дело? — беспокойно спросил Майкл, немного отстранился и посмотрел ей в лицо. — Тебе грустно?

— Чуть-чуть. Я в легком замешательстве. Знаешь, Майкл, когда тебе стукнет сорок, ты тоже загрустишь.

— О'кей, — решительно сказал он. — Рассказывай. Это из-за твоей карьеры? Игра Люси разбудила в тебе старые воспоминания? Ах, Тэра, какая трагедия, что эта авария сломала тебе карьеру!

— С моей карьерой скрипачки покончено, но я по-прежнему творю музыку. И это единственное, что имеет значение, не так ли? Я помню то, что ты говорил в Танглвуде.

— Да. И я не передумал. — Он осторожно погладил ее волосы. — Все будет хорошо. Что бы ни случилось.

— Надеюсь, — вздохнула она. — А грущу я главным образом из-за дочери. Год назад она поехала в Испанию, влюбилась в богатого винодела и через несколько недель вышла за него замуж. С тех пор я видела ее только однажды.

— Она счастлива?

— Думаю, да. Он прекрасный человек.

— Но?

— Право, не знаю. Я возлагала на нее такие надежды… Думала, что она совершит что-то выдающееся, дерзкое… — Она засмеялась. — Звучит немного театрально, правда? Понимаешь, ей хотелось выступать в международных соревнованиях по конкуру. Мы с Солом волновались, зная опасности конного спорта. А теперь она утратила стимул. Когда я в последний раз видела ее, вообще не было разговора ни о какой карьере. Она просто хотела быть со своим мужчиной.

Майкл внимательно слушал и время от времени кивал.

— А теперь, когда Алессандра оставила мысль о конкуре, я испытываю разочарование в ней. — Тэра тряхнула головой и грустно улыбнулась. — Глупо, да?

— Нет. Это вполне естественно. А что думает Сол?

Тэра ощутила внутри ледяной холод.

— Не знаю, — горько сказала она.

В какой-то степени это было предательством. Посторонний человек не должен знать, что муж что-то скрывает от нее. Но Тэра догадывалась: Майклу можно доверять, он с уважением и пониманием отнесется к ее откровенности и сохранит тайну.

Тэра вновь ощутила теплоту и признательность к своему рыжеволосому спутнику, с которым так легко делиться сомнениями и переживаниями.

— Знаешь, — задумчиво сказала она, подставляя пальцы под брызги фонтана, — когда я была моложе, то думала, что человеку с возрастом становится легче разделять чувства с близкими людьми, что он привыкает говорить даже о самых сложных и деликатных вещах, никого не задевая. Верила, что с годами все становится проще. А вместе этого… — Она махнула рукой.

Майкл встал, потянул Тэру за руку и заставил подняться.

— Где твоя машина? — спросил он.

— Дома, в Оксфордшире. Меня привез Роланд.

— Уже слишком поздно возвращаться на поезде. Пойдем ко мне в гостиницу.

— Майкл! Я не прыгаю из постели в постель!

— Я и не прошу этого. Хотя если бы ты сделала даже самый слабый намек…

— Не сделаю!

Ольшак крепко обнял ее и поцеловал в щеку.

— По крайней мере, я буду знать, что ты находишься под той же крышей и в безопасности. Это замечательно.

Они шли, обняв друг друга за талию. Утром, сладко выспавшись в разных номерах, они встретились в ресторане за завтраком.

— Если бы кто-нибудь увидел нас вместе за яичницей с беконом, — улыбнулся Майкл, — ни за что не поверил бы, что мы чисты и невинны!

— Чисты как снег, — с усмешкой согласилась Тэра.

Она развернула белоснежную льняную салфетку и с любопытством огляделась по сторонам. Ее внимание привлекла парочка в углу. Хотя женщина сидела в профиль, Тэра сразу узнала в ней члена королевской семьи. Мужчина, пристально смотревший ей в глаза, определенно не был ее мужем.

Намазывая маслом теплую булочку, Тэра лукаво улыбалась. Наверняка ночь этой пары была совсем не такой целомудренной, как у них с Майклом.

— Мы еще увидимся? — спросил Ольшак. — Как добрые друзья.

Тэра на секунду задумалась.

— Почему бы и нет? — наконец тихо сказала она.

К любовникам подошел человек в униформе и что-то прошептал. Женщина негромко расхохоталась. Тэра уловила только часть сказанной ею фразы:

— Запасной выход? Черт возьми, как захватывающе!

Майкл взглянул на Тэру и подмигнул.

— Думаю, нам это не понадобится.

— Нет. Мы будем презирать опасности и выйдем через парадное, — фыркнула Тэра.

Четыре-пять фоторепортеров, ожидавших на улице в надежде сделать скандальный снимок, начали терять терпение. Тэра и Майкл их не интересовали. Но один из папарацци опознал известных людей и был заинтригован. На первые страницы этот кадр не пойдет, но заработать будет можно.

Он поднял свой аппарат и принялся щелкать…

ГЛАВА 21

Джорджиана изучала свое лицо в зеркале. Удивительно, насколько за последние годы продвинулась вперед техника косметической хирургии! После операции прошло всего три дня, а кровоподтеки и пятна на подбородке и шее едва заметны. Прекрасная, мягкая, гладкая кожа…

Она положила зеркало на белое покрывало и откинулась на гору мягких подушек. Джорджиана была чрезвычайно довольна собой, как будто она совершила это чудо собственными руками.

И правда, размышляла она, последние несколько недель — с тех пор как она случайно увидела Тэру — все идет прекрасно. В результате этой встречи родился захватывающий план, перешедший в стадию осуществления.

Джорджиана решила пробыть в клинике дольше, чем собиралась. Она могла уехать домой еще накануне, но здесь царила такая приятная, такая успокаивающая атмосфера… Кроме того, на этой неделе Дейнман торчал на симпозиуме в каком-то институте. Это означало, что он будет задерживаться на вечерних заседаниях. А кто же станет восхищаться результатами ее страданий?

Помимо всего прочего, в анонимной атмосфере клиники она чувствовала себя намного свободнее. Тут Джорджиана могла делать то, на что дома не осмелилась бы. Тихое присутствие мужа — неважно, дома он или нет, — тормозило хитросплетение ее планов. Джорджиана знала, что Дейнман любит ее, но иногда ей казалось, что он боится ее дерзких фантазий.

Возможно, ему бы не понравилась изобретательность Джорджианы, которая в поисках способов докопаться до секретов Тэры дошла до того, что наняла неприметную машину и стала следить за женой бывшего мужа. Но это было только начало.

Ездить за соперницей в маленьком пурпурном «воксхолле» было очень забавно. Джорджиана стала забавляться дальше, купив очаровательный короткий вьющийся темно-каштановый парик — полную противоположность ее собственным длинным прямым светлым волосам — и смешную одежду, создававшую образ средней служащей, а не праздной светской дамы.

В первый же раз, когда Джорджиана вернулась после слежки за Тэрой, она почувствовала прилив небывалой энергии и возбуждения.

Когда Тэра опять пришла на прием к гинекологу, Джорджиана сидела в машине и наблюдала за тем, как ее врагиня легко взбежала по ступенькам и скрылась в приемной.

Терпеливо просидев в автомобиле полтора часа, она дождалась, когда Тэра сядет в зеленый «ягуар», и последовала за ней.

Тэра поехала на север, припарковалась на Хай-стрит и зашла в турецкий ресторан. Подождав несколько минут, Джорджиана направилась туда же и стала небрежно разглядывать витрины магазинов. К сожалению, окна ресторана были завешены плотными красными шторами, укрывавшими посетителей, поэтому ей не удалось узнать, с кем была Тэра. Пришлось вернуться к машине.

Тэра вышла через два часа, села в «ягуар» и продолжила движение в прежнем направлении. Преследовать ее не имело смысла. Она просто возвращалась к себе, в дом, который когда-то принадлежал ей, Джорджиане. Вместо этого Джорджиана стала разглядывать тех, кто выходил из ресторана. Она никого не узнала, но запомнила высокого молодого человека с впечатляющей гривой рыжих кудрей.

В следующий раз после посещения врача Тэра поехала в офис Роланда Гранта на Пикадилли. Джорджиана решила оставить свой пост и сделать несколько покупок.

Больше ничего не происходило. Джорджиана была вынуждена признаться, что играет в игру «найди то — не знаю что». Но слежка целиком захватила ее. Теперь она была полностью уверена, что Тэра беременна. Будь у той какое-нибудь заболевание, она бы не выглядела такой бодрой и цветущей. А зачем регулярно ходить к гинекологу, если здорова? И для гормонотерапии такое тоже не требуется. Джорджиана отлично знала это, так как во время климакса сама прошла курс гормонального лечения, необходимый для сохранения молодости, предотвращения хрупкости костей и превращения в сушеный чернослив тех частей тела, которыми больше всего дорожат мужья…

Очнувшись от размышлений, она потянулась и решила, что устала валяться в постели. Надо встать, привести себя в порядок и сходить в столовую.

Сидя в холле и потягивая перед ленчем сухой херес, она болтала с другими пациентами. На столике раскрытым лежал популярный иллюстрированный журнал. Когда собеседники проследовали в столовую, Джорджиана жадно схватила номер и нашла фотографию, привлекшую ее внимание. Ее пронзила легкая дрожь. Тэра в компании молодого мужчины! Улыбается, смотрит ему в лицо, а он пожирает ее глазами! Подпись гласила: «Дирижеры Тэра Силк и Майкл Ольшак покидают лондонский отель «Дорчестер» наутро после триумфального концерта Ольшака в Барбикане.»

Наутро? Утром вместе покидают отель только те, кто вместе провел ночь. Она на мгновение задумалась и поняла, что привлекший ее внимание рыжекудрый красавчик из турецкого ресторана и мужчина, изображенный на снимке, — один и тот же человек.

Так-так! Жена Сола завтракает с эффектным молодым дирижером и проводит с ним ночь в «Дорчестере». Причем делает это, будучи беременной…

А что же сам Сол? Голова кружилась от предположений.

Ее размышления прервал тихий голос:

— Миссис Дейнман, ваш ланч…

Джорджиана взглянула на одетую в белое молодую женщину.

— Ах да, — неопределенно сказала она.

— У вас все в порядке, миссис Дейнман?

— Да, конечно.

— Должна сказать, вы прекрасно выглядите. — Фраза женщины, хоть и отдавала банальностью, но прозвучала искренне.

Джорджиана улыбнулась ей со снисходительной благодарностью. Она встала, сунула журнал под мышку и с грацией балерины направилась в столовую.

Бывают и совпадения, подумала она. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Тэра налила Солу виски, бросила туда два кубика льда и отнесла позвякивающий стакан в гостиную, где муж слушал только что вышедший компакт-диск с генделевским «Мессией», записанный им несколько месяцев назад.

— Кто сможет дождаться дня Его прихода? — пел хор.

— И кто устоит, когда явится Он? — подтянула Тэра.

Она подала Солу стакан, наклонилась и поцеловала его в лоб.

Он поднял серые оценивающие глаза и посмотрел на Тэру тем острым взглядом, от которого у нее всегда учащался пульс.

— Я часто слушала эту вещь в записи семидесятого года, когда ты впервые привез меня сюда, — сказала она.

Губы Сола сложились в улыбку.

— И?..

— И посмеивалась над этой строкой. Кто устоит, когда явится Он? Именно это я пыталась сделать каждый раз, когда ты входил в комнату.

— Я и не подозревал, что пригрел на груди маленькую змею, — пошутил он. — Если бы я знал…

Наступила небольшая пауза.

Сол поставил стакан на пол, одним быстрым движением посадил Тэру к себе на колени и раздвинул ей ноги так, что она оказалась на нем верхом.

— Ах… — У нее перехватило дыхание, когда он прижал ее к себе и впился губами в губы. Сердце грохотало в груди, ее охватила дрожь от горячего желания.

Тэра не ожидала, что страсть окажется тем препятствием, которое ей придется преодолеть, прежде чем поведать Солу грандиозную новость.

Она настойчиво и нетерпеливо отвечала на его поцелуи. С тех пор как они занимались любовью, прошло несколько недель. Руки Сола скользнули по ее бедрам. Раздался резкий металлический звук расстегиваемой молнии.

Она отстранилась.

— Нет, Сол, дорогой… Подожди!

Муж застыл на месте. Его темные зрачки сузились.

— В чем дело? — спросил он, тут же овладев собой.

— Я… — У нее пропал голос.

— Ну?

Напряжение в спине вдруг прошло, и Тэра обмякла.

— Сол, — прошептала она, — прости…

— Продолжай. — Лицо Ксавьера стало непроницаемым, но Тэра ощутила его тревогу.

— Я должна была сказать тебе раньше… Не следовало доводить до этого. — Она опустила глаза, увидела свою задранную юбку, кружевной край чулка и дымку темных волос на лобке. Увидела себя такой, какой Сол видел ее несколько минут назад, — игривой, соблазняющей, кокетливой. И все это время она держала в себе то, о чем муж не знал.

Тэра отодвинулась. Она почувствовала себя провокаторшей, последней дрянью, которая возбуждает мужчину только для того, чтобы в последний момент сказать «нет». Хотелось повторять: прости, прости, прости…

— Тэра, — ровно произнес он, — скажи мне, пожалуйста, почему ты смотришь на меня так, словно я какой-то дух-искуситель? — Не получив ответа, Сол вздохнул, поднял стакан и сделал глоток. — Что я сделал?

Тэра попыталась соскользнуть с его коленей, но муж крепко держал ее свободной рукой.

— Говори! — велел он.

— Это не ты, — ответила Тэра, — это я.

— Объясни. — Сол стиснул ее руку.

Она проглотила слюну.

— Это очень важно. Я была не права, не сказав тебе сразу.

— Так скажи, — с ледяным спокойствием уронил он.

— Я беременна, Сол. — Ее голос эхом отдался в большой пустой комнате. — У меня будет еще один ребенок.

Он посмотрел в сторону, а потом опять уставился на нее.

— Это хорошая новость, Тэра. Великолепная новость.

— Ты так думаешь?

— Да. — Сол больно стиснул ее ладонь. — Почему же ты не сказала мне раньше? Думала, что я не обрадуюсь?

Она опустила голову, не зная, как ответить на этот справедливый вопрос.

— Иногда, Сол, — наконец прямо и смело сказала она, — я не представляю себе, что ты подумаешь или скажешь.

— Не могу поверить. — Его голос был холодным и отчужденным, и она почувствовала, что Сол уязвлен. Слова Тэры причинили ему боль. Он застегнул молнию. — И давно ты знаешь об этом?

— Не очень, — солгала она, не желая ранить его еще сильнее. — Мне нужно было убедиться.

Муж задумчиво посмотрел ей в глаза.

— Я считал, что у нас больше не будет детей, — наконец с легким вызовом сказал он.

— Поврежденная ткань со временем восстанавливается. Так сказала врач, — объяснила Тэра.

— Ты знала о возможности зачатия до того, как забеременела? — спросил он тоном грозного обвинителя, допрашивающего вконец запутавшегося свидетеля.

— Нет. А что?

— Простое любопытство. — Он отвернулся и прикрыл глаза.

— Черта с два простое любопытство! — Тэра дернула его за руку. — Сол, что ты имеешь в виду? — Острое чувство вины грызло ее.

— Я полагаю, — медленно сказал он, — что мужчина должен по-разному заниматься любовью с женщиной, которая может родить, и с той, которая не может.

Тэра замерла.

— Что?

Он криво улыбнулся.

— Теперь уже я шокировал тебя.

— Что это значит, Сол? Ты говоришь так, будто я племенная кобыла или инкубатор. — Ее глаза засверкали от ярости. — Я не женщина, с которой ты занимаешься любовью, а твоя жена!

Он любовно и снисходительно покачал головой.

— Раньше стоило тебе забеременеть, как ты превращалась в маленькую тигрицу, — мягко сказал он.

Она фыркнула, соскочила и одернула юбку.

Сол сделал еще один глоток.

— Послушай меня, Тэра… Речь идет об ответственности. Если мужчина занимается любовью с женщиной — даже если это его жена, которую он хорошо знает и очень любит, — у него есть перед ней обязательства.

Тэра нахмурилась. Она была сбита с толку.

— Например, он обязан защитить женщину от нежелательной беременности. А как он может это сделать, если не знает, что такое может случиться? — Он бросил на Тэру взгляд, от которого та вздрогнула. — И она тоже имеет обязательства перед мужчиной, потому что их тела — одна плоть. Не в пример всему остальному.

Тэра проглотила комок в горле. Куда он клонит? Она понимала только одно — речь идет о доверии.

Ее снова охватило чувство вины.

Она вдруг увидела себя с Майклом Ольшаком — ее голова лежит на его плече, рука обнимает за талию, его рука делает то же. У нее упало сердце.

Но, с другой стороны, в этом не было ничего плохого. Ни предательства, ни вероломства. Тогда почему же она не рассказала обо всем Солу? Так ли уж это безобидно?

— Как бы там ни было, — сказал муж, прерывая ее мысли, — ты не знала, что можешь забеременеть. Поэтому прости меня за морализаторство.

У Тэры пересохло во рту. Она ощущала себя трепещущей мышью, загипнотизированной взглядом кота. Она отвернулась. Возьми себя в руки! Будь благоразумной!

— Прощаю, — сказала она, изо всех сил постаравшись, чтобы голос был легким, как хорошо взбитое суфле.

Сол посмотрел на нее долгим взглядом, а затем улыбнулся.

— Итак, — медленно сказал он, — еще один ребенок…

— Да. Странно. Похоже на чудо.

— В самом деле. — Он повертел стакан в длинных пальцах. — Надеюсь, что я не слишком стар для этого.

— Стар? — удивилась Тэра.

Она никогда не думала о муже как о старом человеке. В нем было больше энергии, силы и жизни, чем в целом выводке знакомых мужчин, на двадцать лет моложе его.

— Когда этому ребенку будет столько же, сколько сейчас Алессандре, меня, скорее всего, уже не будет на свете, — сухо напомнил он.

— Сол, нет!

— Это просто констатация факта.

Ксавьер внимательно посмотрел на нее.

— Тэра, этот ребенок — замена Алессандре?

— Нет! — с жаром воскликнула она, а затем похолодела.

Возможно, Сол в чем-то прав. Его слова неумолимо напоминали о потере. О том, что Алессандра отныне стала чужой.

— Нет, — твердо повторила она. — Во всяком случае, на уровне сознания. Никакой ребенок не заменит Алессандру. И он не был запланирован. Просто возник как дар. Дар любви.

Лицо Сола отразило спокойный, покорный скептицизм, и Тэра с ужасом почувствовала, что в их отношениях наметилась трещина. На мгновение она даже подумала о Соле и других женщинах. Если мужчина занимается любовью с женщиной…

Сол с другой. Она не вынесет этого.

Она опустилась на пол, обняла его колени и провела ладонями по бедрам.

— Доктор сказал, что это вполне безопасно, если не слишком увлекаться.

Ксавьер чмокнул ее в нос.

— Всему свое время, — таинственно сказал он.

— Дорогой, — пробормотала Тэра, положив голову ему на колени. — Пожалуйста…

Тишину, прерывавшуюся лишь их дыханием, разорвал звонок телефона. Сол не шелохнулся.

Потрясенные родители услышали голос Алессандры, записывавшийся на ленту автоответчика:

— Мама, папа, это я. Я хочу приехать домой.

ГЛАВА 22

Рафаэль расхаживал взад и вперед по студии матери. День за окном походил на страстное, с полуопущенными веками, лицо танцовщицы фламенко. Начали собираться облака, сбиваясь в стадо под напором настойчивого юго-западного ветра, пришедшего с далекой Атлантики. Бледный оливково-зеленый свет лежал на виноградниках и придавал крыше винодельни оттенок тусклого золота.

В этой атмосфере приближения грозы Рафаэль ожидал прибытия членов семьи на объявленный им сбор. Ожидал мать, сестру и племянника, которые были в заговоре против его жены с намерением превратить ее жизнь в ад. А он — единственный, кто мог обуздать их, — все это время упрямо отказывался видеть глубину этого ада и едва не опоздал. Никогда в жизни он не испытывал такого стыда и чувства вины.

Он остановился перед одной из последних картин матери. Работа была почти закончена. Много лет Рафаэль пытался заставить себя честно взглянуть на ее картины, смело посмотреть в лицо их дикому своенравию, хаосу и ярости. Но раньше Савентосу это не удавалось, а в последние месяцы он вообще избегал смотреть на них.

Теперь он с содроганием разглядывал хлесткие мазки черного, красного и зеленого, редкие кроваво-красные кляксы, перекошенные лиловые овалы, походившие на улыбку дьявола. Бешенство. Неудовлетворенность. Неистовая битва, которая никогда не кончается.

Некоторые психиатры сочли бы это работой умалишенного, человека с расстроенной психикой. Но нет. Его мать пугающе здорова и прекрасно сознает, что делает, — старается свести с ума других. Тех, кто смеет посягать на ее территорию. Территорию пчелиной матки.

Рафаэль размышлял над этим несколько дней. С того самого вечера, когда мать зашла слишком далеко.

Когда Алессандра съежилась, он пришел в ужас от ощущения, что может потерять ее.

При одном воспоминании об этом сердце дало сбой. Жизнь без Алессандры — это не жизнь. Но когда волна страха улеглась, Рафаэль осознал, что их возрастающая любовь одержит верх над всем злом, горечью и бедами.

По-видимому, во всем виновато вино, с иронической улыбкой подумал он. Вино развязало матери язык. Он вышел из-под ее контроля и высунулся, как змеиное жало, упругое и беспощадное.

Весь тот день Алессандра находилась на грани нервного срыва. Утром, обнаружив ее в ванной с какими-то пробирками для химического эксперимента, Рафаэль вдруг вышел из себя и накричал на жену, не желая участвовать в очередном бесконечном разговоре о детях.

На этот раз они действительно поссорились. Кончилось тем, что она шарахнулась от него, как оскорбленная породистая лошадь, и убежала. Через какое-то время Рафаэль стал искать ее, чтобы извиниться, и нашел сильно взволнованной. Она теребила косу и даже тянула ее в рот, как делает ребенок с одеялом, под которым ищет защиты.

В тот роковой вечер Изабелла и Катриона спустились к обеду, едва сдерживая обиду и недовольство. У каждой имелась на то своя причина. Рафаэль сначала не заметил признаков приближавшейся бури. Все его мысли были заняты Алессандрой. Он, конечно, увидел, что Катриона с энтузиазмом принялась за херес, в большом разнообразии представленный на серебряном подносе, но не знал, что сестра уже успела хлебнуть водки.

Изабелла же, напротив, вначале была очень трезвой. До того как уйти переодеваться к обеду, она целый час билась с Эмилио и все еще приходила в себя, потрясенная тем, что внук позволил себе злобно накричать на нее. До сих пор этого не случалось.

Облаченная в ярко-зеленое шелковое платье, с бриллиантами и изумрудами на шее и в ушах, мать семейства появилась в гостиной с видом суровой неприступности.

Алессандра, расстроенная недавней ссорой с Рафаэлем, нашла убежище у рояля. Когда вошла Изабелла, она все еще играла.

Рафаэль заметил, что в последние месяцы жена львиную долю времени проводит за инструментом. Рафаэля радовало, что она вернулась к музыке. И одновременно тревожило.

Изабеллу же это отнюдь не радовало. Вообще-то мать обычно не раздражало, что к ее инструменту прикасаются чужие руки. Втайне она все больше признавала за Алессандрой талант пианистки. Когда в доме случались гости, она даже просила ее сыграть, хвастаясь Алессандрой как своим трофеем. Но в тот вечер ее ярость вызывало уже одно то, что, несмотря на все усилия выжить самозванку, та продолжала находиться в ее доме. Ее, Изабеллы Карлотты Луизы Савентос, бывшей королевой этих владений четверть века и не собиравшейся превращаться во вдовствующую королеву-мать.

Изабелла все еще цеплялась за надежду изгнать юную узурпаторшу и вернуть себе всю полноту власти. То, что Рафаэль женился на этой девице, не являлось непреодолимым препятствием. Они поженились тайно; была только гражданская церемония, на которой не присутствовало ни одного родственника ни со стороны жениха, ни со стороны невесты. За несколько месяцев Изабелла сумела убедить себя, что они вовсе не женаты.

Алессандра закончила играть. Взглянув на Изабеллу и заметив опасный блеск ее глаз, она медленно закрыла ноты и встала из-за рояля.

— У меня есть запись этой сонаты, — важно сказала Изабелла. — В исполнении Альфреда Брендела, которым я восхищаюсь.

— Я тоже, — согласилась Алессандра и разгладила свое простое темно-синее платье без рукавов, проведя ладонями по стройным бокам.

Изабелла проследила за движением ее рук, отметив совершенную округлость грудей невестки и завидно упругий плоский живот. При виде обручального кольца с огромным фамильным рубином Савентосов внутри нее вспыхнуло пламя.

— Альфред Брендел великолепен тем, что с великим тщанием относится к оригиналу, — заявила она с уверенностью признанного музыкального критика, не упомянув, что позаимствовала эту фразу из радиопередачи, услышанной пару дней назад.

— Отец в молодости записал несколько сонат Бетховена, — сказала Алессандра. — У нас сохранились эти виниловые диски.

— Неужели? — фыркнула Изабелла.

— Он с не меньшим тщанием относится к оригиналу, — заметила Алессандра. Подойдя к подносу с хересом и наполнив бокал, она, не притронувшись к вину, поставила его на каминную полку.

Катриона, сидевшая на диване и листавшая журналы, издала легкий зевок. Она ненавидела, когда мать начинала говорить об искусстве, будь то музыка, живопись или литература. Изабелла просто пускала пыль в глаза; на самом деле эти материи ее ничуть не интересовали. Мать принадлежала к людям, которые тратят состояние на поездки в Париж, чтобы увидеть какой-нибудь ужасный современный оперный спектакль, терпят три часа душераздирающего атонального скрипа и делают вид, что получили высочайшее наслаждение.

Катриона была совершенно уверена, что мать просто любит показываться в самых модных местах. Она хорошо это понимала, потому что сама была такой же, но предпочитала рок-концерты для избранных, билеты на которые можно достать, только зная кого-то, кто знаком с тем-то, и этот список заканчивался звездой типа Мика Джаггера.

Катриона сделала большой глоток пощипывавшего язык сухого хереса и закурила длинную ментоловую сигарету. Уже несколько дней она надеялась, что ее пригласят на такой концерт — благотворительное звездное шоу в Нью-Йорке.

Все случилось совершенно неожиданно, как всегда происходят самые волнующие вещи в жизни. Во время поездки с матерью в Барселону она зашла в антикварный магазин и познакомилась с очень привлекательным американским торговым агентом, который уже дважды приглашал ее на обед. Он заинтересовался ее недавними приобретениями, в частности австрийскими масонскими украшениями, относившимися ко второй половине восемнадцатого века. Они провели несколько приятных часов, обсуждая чудесные старинные монеты и другие антикварные вещи.

Он был чрезвычайно внимателен и жадно слушал Катриону. Через некоторое время она поняла, что его интерес выходит за рамки бизнеса. Даже в глазах циничной и подозрительной Катрионы американец выглядел вполне привлекательным. Для одинокой женщины ее возраста, за плечами которой два неудачных романа, он был манной небесной. Когда она почувствовала себя заключенной, готовой бежать из тюрьмы, когда все в доме стало казаться невыносимым (Рафаэль в конце концов женился; мать превратилась в бочку с порохом; Эмилио стал груб и непокорен), Бог услышал ее молитвы и послал ей богатого, сексуального мужчину, который увезет ее отсюда, а возможно, и женится. Перед ней забрезжила золотая дорога к свободе.

Но ее торговец антиквариатом не позвонил сегодня, как обещал, и Катриона занервничала.

— Может, им устроить маленькое соревнование? — предложила она, хладнокровно глядя на мать сквозь дым сигареты. — Бренделу и Ксавьеру? — Она злобно покосилась на Алессандру, которая выглядела цветущей и неприлично стройной. — А ты что думаешь?

Алессандра пожала плечами, не желая продолжать разговор.

— Впрочем, едва ли твоего отца заинтересуют такие плебейские игры, — апатично уронила золовка.

Алессандра повернулась к ней лицом.

— Состязания в виртуозности не новы. Ты знаешь, что однажды Моцарт соперничал за клавиатурой с музыкантом по фамилии Клементи? Это соревнование устроил император Иосиф и учредил денежный приз.

— Неужели? И кто выиграл?

— А ты как думаешь? — Алессандра взглядом предостерегла Катриону от дальнейших попыток язвить. — А вообще-то, — сказала она с легкой улыбкой, — турнир отца с Бренделом был бы достаточно интригующим. И забавным. Видишь ли, они близкие друзья.

— Неужели? — Катриона встала, налила матери огромный бокал хереса, наполнила свой и вернулась к журналам.

Изабелла села рядом с дочерью и задала Рафаэлю один-два поверхностных вопроса о том, как идет сбор винограда. Он ответил, удивившись неожиданному интересу матери к таким прозаическим вещам. Обычно ее интересовали только годовой баланс, прибыль или отбор лучших вин урожая текущего года.

— О, взгляните на это! — неожиданно провозгласила Катриона и с силой расплющила сигарету о дно пепельницы.

— Что? — вскинулась Изабелла.

Но Катриону интересовала не реакция матери: она смотрела на Алессандру.

— Здесь есть кое-что интересное для тебя, — сказала она, протягивая невестке журнал. — Снимок наверху.

Алессандра молча взяла журнал и заглянула в него.

— Что там такое? — нетерпеливо спросила Изабелла и сделала большой глоток хереса.

— Фотография матери Сандры, мама. — Катриона откинулась на спинку дивана и улыбнулась. — Как, должно быть, замечательно, — лицемерно заметила она, — иметь знаменитых родителей, о которых пишут в колонках сплетен!

— О! — воскликнула Изабелла. — Дай взглянуть!

— Тебе понадобятся очки, мама.

— Ерунда! — вспыхнула Изабелла. — Снимок я могу рассмотреть и без очков!

— Да, но не прочесть мелкий шрифт. А подпись там достаточно занятная. — Катриона закурила новую сигарету. Она услышала, как Алессандра с трудом проглотила слюну, и поняла, что ей наконец-то удалось вывести невестку из равновесия. Жена Рафаэля всегда казалась такой хладнокровной, такой уверенной в себе, что Катриона начинала сомневаться в своей способности пробить ее броню.

Изабелла всмотрелась в снимок.

— Она очень молодо здесь выглядит, — сказала свекровь таким тоном, словно в этом было что-то предосудительное.

— Да.

— Но этот мужчина ведь не твой отец?

— Нет.

Алессандра умоляюще взглянула на Рафаэля, но тот занялся бутылками, и она поняла, что муж старается игнорировать вражду между женщинами и что он еще не осознал приближения опасности.

— Думаю, мне действительно нужны очки, — призналась Изабелла.

— Где они? — со вздохом спросила Катриона.

— Не знаю. Дурацкая вещь, я ею почти не пользуюсь. Прочитай вслух.

Катриона взяла журнал из рук матери, притворно вздохнула, откашлялась и начала:

— «Дирижеры Тэра Силк и Майкл Ольшак…». Пока она скучающим голосом читала убийственные слова, Алессандра быстро подошла к Рафаэлю, взяла его руку и крепко сжала. Он тотчас отозвался на ее зов, обнял за плечи и прошептал на ухо:

— Не беспокойся, Сандра. Не нужно расстраиваться.

— Прекрасно! — воскликнула Изабелла, на лице которой отразились смешанные чувства.

— Я же говорила, что тебе понадобятся очки, — со странной улыбкой промолвила Катриона, роняя журнал на диван.

От изобретения новых способов травли и продолжения стрельбы ядовитыми стрелами Катриону удержало стремительное появление Эмилио, который временно отвлек общее внимание от очевидного факта супружеской неверности матери Алессандры.

— Оттавио бегал по двору! — заявил он, с ненавистью глядя на Алессандру. — Дверь его конюшни была плохо закрыта!

— На днях ослабла задвижка. Фердинанд обещал посмотреть.

— Фердинанд! — насмешливо повторил Эмилио и щедро плеснул себе хересу, залив при этом поднос. — Он сделает это завтра, послезавтра или никогда! Ленивый болван!

— Неправда! — выпалила Алессандра. — Просто сегодня у Фердинанда была куча дел! — Она недовольно посмотрела на Эмилио и мысленно добавила: в отличие от тебя.

— Оттавио — призовая лошадь! Другой такой нет! — объявил Эмилио, глубоко уверенный в своей правоте. Алессандре стало смешно.

— Теперь он на месте?

— Да! Благодаря мне!

— Сядь и замолчи, пожалуйста, — раздраженно сказал Рафаэль. — Твое отношение к Оттавио далеко не блестящее.

— Он бегал по дороге! Его могла сбить машина! — Эмилио рухнул в кресло, чуть не сломав ножки.

— Да. И эта машина, скорее всего, была бы твоей! — яростно бросил Рафаэль. — Кто еще носится на машине по нашей дороге как сумасшедший? И к тому же на такой нелепой машине, — свирепо добавил он.

Изабелла дернулась и села очень прямо. Ее внука, ее плоть и кровь, бранили в присутствии врага! Тем не менее она соблюдала осторожность. Рафаэль не часто проявлял власть, но когда делал это, перечить ему не следовало. Внезапно она почувствовала себя усталой и подавленной. Допив бокал, она протянула его Рафаэлю за новой порцией.

Катриона посасывала сигарету.

— Как дела у Оттавио? — спросила она Алессандру без особого интереса, стряхивая пепел и лениво разглядывая свои безукоризненные ногти.

— Очень хорошо, — сказала Алессандра, все еще потрясенная фотографией. Однако внешне она оправилась и приняла свой обычный вид.

— Как он выступил на последних соревнованиях? — поинтересовалась Катриона.

— Мы сошли после первой серии прыжков. Он ударился ногами о жердь, и я испугалась, что он охромеет, если будет выступать дальше… Разве Эмилио не рассказал об этом?

Катриона пожала плечами.

— Возможно. Какое невезение…

Алессандра не стала добавлять, что уже почти решила оставить спорт и посвятить себя просто уходу за Оттавио. Отчего-то она потеряла вкус к лихорадочной атмосфере соперничества. Какая разница, если один наездник пройдет круг чище и на долю секунды быстрее остальных? Она поражалась самой себе.

Рафаэль, нынешний официальный владелец ее лошади, рассмеялся и сказал, что она умнеет не по дням, а по часам. Он помог наложить повязку на ногу Оттавио, доставил коневозку домой, а потом увлек Алессандру в постель и бережно, но настойчиво занялся с ней любовью.

— Ха! — воскликнул Эмилио. — Ты носишься с этой скотиной как с писаной торбой, а толку никакого! Что ты с ним сделала, чего не смог бы я?

— Я вернула ему уверенность в себе, — холодно ответила Алессандра. — Сам видел, теперь он прыгает гораздо лучше, чем когда на нем ездил ты!

— Чушь! С тех пор как ты приехала сюда и украла моих лошадей, они не прибавили ни на йоту! Просто катаешься на них по тренировочному полю или отправляешься на прогулку по окрестностям, как какой-нибудь англичанин со своими собачками!

— Прекрати! — предупредил Рафаэль, глаза которого опасно вспыхнули.

Но Эмилио уже перешел на крик. Его долго копившаяся ярость стремительно хлынула наружу.

— На каких больших соревнованиях ты была? — яростно орал он. — Какие призы выиграла, а? Скажи мне! Никаких! Ты здесь вообще не делаешь ничего полезного!

Все только ахнули, когда Рафаэль взял Эмилио за грудки, вытащил из кресла и закатил оплеуху, прозвучавшую как выстрел.

— Как ты смеешь? — рявкнул он. — Как ты смеешь так разговаривать с Алессандрой? А как ты сам проводишь время? Что дает тебе право делать ей выговор? — Он встряхнул Эмилио, заставляя его отвечать. — Говори!

— Я — член семьи, — наконец заговорил Савентос-младший сначала неуверенно, а затем с нарастающей наглостью.

— И это дает тебе право вести праздную жизнь и грубить всем? — гремел Рафаэль. — Ты еще больший болван, чем я думал!

Оскорбленный Эмилио пощупал свою побагровевшую щеку и украдкой покосился на бабку. Но Изабелла, возмущенная действиями Рафаэля, все же не собиралась вмешиваться. В ее взгляде на сына читалось боязливое уважение.

— В наказание пойдешь к себе без обеда, — резко сказал племяннику Рафаэль. — Если бы я пару раз сделал это, когда ты был мальчишкой, — глядишь, ты бы вырос мужчиной. — Он смерил суровым и неодобрительным взглядом трех членов своей семьи и заключил: — Здешние женщины испортили тебя.

— Нет! — Изабелла, у которой закружилась голова, а мысли стали расплывчатыми, решила, что настал час отстаивать свои права. — Ты заходишь слишком далеко, Рафаэль. Я твоя мать. Со мной нельзя разговаривать в таком тоне.

— Боюсь, это единственное, чего ты заслуживаешь. — Голос Рафаэля стал сдержанным и задумчивым.

— Я заслуживаю лучшего. В своем собственном доме я заслуживаю уважения. От всех вас.

— Дорогая, дорогая, — растягивая слова, промолвила Катриона, с удовольствием наблюдавшая со стороны, как другие взбалтывали тщательно приготовленный ею пунш. — Савентосы вечно грызутся между собой как кошки с собаками. Бедная Алессандра может подумать, что очутилась на боксерском ринге!

Глаза матери заполыхали.

— Она не из нашего рода. Мы — члены династии! — Браслеты Изабеллы громко звякнули, когда она вскинула руку и указала пальцем на Алессандру. — А какая семья у нее? Она незаконнорожденная, дитя любви невенчанных родителей. А ее мать…

— Сука, — тихо сказала Алессандра. — Ограниченная, злобная сука с предрассудками. Еще одно слово о моей матери, и…

— И ты уедешь? — прервала ее Изабелла. — Вернешься в Англию, откуда приехала и где твое настоящее место? Это было бы прекрасно!

— Мама, остановись! — зарычал Рафаэль.

— Нет, не остановлюсь! — завопила в ответ Изабелла. — Что она делает целыми днями? Забавляется с лошадьми и играет на моем рояле! Прикидывается, что помогает тебе на винодельне! Какой в этом прок? Тебе следовало жениться на хорошей здоровой испанской девушке, которой ты мог бы командовать и которая родила бы тебе детей! — со злобным удовлетворением заключила она.

Когда Изабелла нанесла этот последний удар, наступила мертвая тишина. Проняло даже Катриону.

Алессандра страшно побледнела и превратилась в кусок льда.

Рафаэль подошел к жене, но она этого не заметила. Обняв Алессандру, он почувствовал, что ее бьет дрожь.

— Еще не поздно, — обратилась к невестке Изабелла, чувствуя ее уязвимость. — Вы не были обвенчаны в церкви. Для меня вы не женаты.

Глаза Алессандры широко раскрылись. Она высвободилась из рук Рафаэля и медленно вышла из комнаты…

Вспоминая события того страшного вечера, Рафаэль ясно осознавал, что не выполнил своего долга. Это следовало исправить, и исправить немедленно.

Услышав за дверью шаги матери и сестры, он сжал зубы.

ГЛАВА 23

Алессандра прилетела в аэропорт Гатуик ранним сентябрьским утром. Из иллюминатора заходившего на посадку самолета была видна сложная система автодорог, блестящие черные канаты которых извивались среди пышной зелени. По ним жуками сновали машины.

Ее встречали родители. На мгновение радость видеть их затмила все. Объятия и поцелуи были теплыми и радостными. Держась за руки и не испытывая никакой неловкости, они прошли через вестибюль.

«Ягуар» принадлежал матери, но вел его отец. Он всегда предпочитал быть за рулем. Выть главным, подумала Алессандра, расслабившись на заднем сиденье и с нежной улыбкой глядя на отцовский затылок.

Тэра, сидевшая впереди, обернулась и улыбнулась дочери. Она была счастлива.

Алессандру переполняли любовь и гордость. Она подумала, что мать выглядит хрупкой, но очень привлекательной. С тех пор как Алессандра видела Тэру в последний раз, ее волосы немного отросли. Теперь они лежали на ее плечах мягкими темными волнами, обрамляя подкрашенное, но все же необычно бледное лицо. Алессандра вспомнила ее фотографию с Ольшаком, но постаралась не думать об этом.

— Ну, — сказал Сол, — мы не видели, как ты сошла с самолета. Ты опустилась на колени и поцеловала гудрон?

Несмотря на беспокойство и тоску по Рафаэлю, Алессандра развеселилась.

— Как Папа Римский?

— Угу.

— Нет. Но было чудесное ощущение возвращения домой.

— Хорошо, — сказал он. — Мы тоже испытывали это чувство.

Алессандра откинулась на мягкое кожаное сиденье и с облегчением вздохнула. Она поняла, что не будет никакой натянутости, никаких упреков за долгое отсутствие, холодности и расспросов о причинах ее внезапного драматического возвращения. Дочь не загонят в угол и не заставят рассказывать о том, что вынудило ее бежать из Испании, а затем отчитываться о планах на будущее.

Их понимание и чуткость служили ей опорой. Вспомнив, как легкомысленно, почти жестоко она забыла об их существовании, Алессандра почувствовала угрызение совести. Но она знала, что не встретит обиды, и решила сделать все для того, чтобы восстановить былую гармонию.

В оксфордширском доме миссис Локтон готовила традиционный английский завтрак: бекон, грибы, помидоры и яичницу. Варился ароматный кофе.

Алессандра заглянула в сковородку, а потом обняла пожилую женщину.

— Привет!

— Здравствуй! — улыбнулась миссис Локтон. — Добро пожаловать назад в Англию!

Вот еще один человек из моего детства, который не будет лезть ко мне в душу, подумала Алессандра. Контраст со скрытым соперничеством и интригами, царившими в семье Савентосов, был разительным.

Появился Аллегро с хвостом, торчавшим как перископ. Он успокоился только тогда, когда Алессандра взяла его на руки и пощекотала под подбородком. Кот тут же заурчал.

Только во время завтрака, поглощая великолепную стряпню миссис Локтон, Алессандра вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня. Тем временем родители, как обычно, вели легкую беседу о музыке, оркестрах и выступлениях.

Тэра рассказала о своей работе на прошлой неделе, когда ей неожиданно пришлось дирижировать Северо-восточным симфоническим оркестром.

— Эти парни — настоящие мужские шовинисты старой школы! — смеялась она. — Когда мы начали, ребята из виолончельной группы заиграли на полтона ниже, чтобы проверить меня. Меня, женщину! Как будто я глухая, слепая и безмозглая. Классическая музыка, говорю я вам, это один из последних оплотов мужских предрассудков!

— Ублюдки, — иронически сказал Сол. — Они думали, что могут победить тебя. Подожди, как-нибудь я покажу им…

— О, это еще цветочки, — усмехнулась Тэра. — Потом исполнитель на рожке осмелился спросить меня, какую ноту ему следует брать во время первого вступления к Четвертой симфонии Малера. А мы исполняли вовсе не ее!

— Значит, у тебя не было партитуры? — заинтересованно спросила Алессандра, накалывая гриб.

— Нет. При мне была только партитура Первой, которую мы собирались играть.

— И чем это кончилось?

— Каким-то чудом я вспомнила эту ноту. Вы бы видели его лицо! После этого они успокоились и вели себя как агнцы.

— Значит, финальный счет оказался в твою пользу? — улыбнулся Сол.

Тэра засмеялась.

— Должна признаться, это добавило мне самоуважения!

Алессандра взглянула на ее тарелку. К ней и воробей не притронулся.

— Ты не голодна? — спросила она.

Наступила небольшая пауза.

— Нет. — Тэра отодвинула тарелку. — Думаю, сегодня утром я ограничусь гренками.

Алессандра опустила вилку и с тревогой посмотрела на мать.

— Мама, с тобой все в порядке? Ты побледнела, осунулась и похудела?

Тэра поспешила улыбнуться.

— Она слишком много работает, — вмешался Сол. — Я пытаюсь заставить ее прислушаться к моему совету и сбавить прыть.

При мысли о том, что мать побледнела и похудела от беспокойства за нее, Алессандру, уехавшую в далекую Испанию и почти не подававшую о себе вестей, она почувствовала укол вины. Она вспомнила собственные короткие ехидные послания, которые оставались на автоответчике, и внутренне содрогнулась.

Сол поднялся и подлил всем кофе.

Тэра взяла свою чашку, вдохнула крепкий аромат, недовольно повела носом и издала горловой звук.

— Я на минутку, — сказала она, резко встала и почти выбежала из комнаты.

Алессандра проводила ее взглядом, а затем с тревогой посмотрела на отца.

— Что случилось?

— Ничего, — коротко ответил тот. — Все нормально. Просто маме немного нездоровится.

Алессандра взяла ломтик поджаренного хлеба и принялась медленно намазывать его маслом. Это не из-за меня, лихорадочно думала она, прислушиваясь к собственной интуиции. Я здесь ни при чем. Это что-то совсем другое. Алессандре вспомнились ненавистная фотография матери с Майклом Ольшаком и презрение, горевшее в черных, злых глазах Изабеллы Савентос.

Она быстро глянула на отца, но тот медленно размешивал кофе против часовой стрелки. Лицо у него было задумчивое и отстраненное. Иными словами, такое, как всегда.

— Она была у врача? — спросила Алессандра, не в силах унять тревогу за только что вновь обретенную мать, которая могла быть серьезно больна.

Сол поднял взгляд.

— Да, — мягко сказал он. — Беспокоиться не о чем.

Но Алессандра уже убедилась в обратном. В чем причина болезни Тэры? В Майкле Ольшаке? Она вернулась к своему тосту.

— Что сейчас поделывает Рафаэль? — спросил Ксавьер, резко меняя тему разговора.

Алессандра слегка вздрогнула и посмотрела на часы.

— Дежурит на винограднике. Проверяет, как идет сбор урожая. — Я должна быть там, с ним, простонала она.

Она ощущала, что бросила Рафаэля, хотя тот заверил, что прекрасно понимает ее чувства и желание немного побыть с родителями. Муж обо всем позаботился, а затем отвез ее в аэропорт, где так нежно обнял перед посадкой, что она едва не раздумала лететь.

Ох, Рафаэль!

— Значит, он лично принимает участие во всех работах? Настоящий винодел — тот, кто все делает своими руками, — сказал Сол.

— О да! — воскликнула Алессандра с сияющими глазами. — Вино и виноград — его жизнь. — При мысли о преданности Рафаэля своему делу ее сердце сжалось от любви и гордости. — Последние несколько недель, когда виноград собирали на ранней заре из-за дневного зноя, он каждый день был со сборщиками. — Она как сейчас видела его лицо — усталое, но по-прежнему полное энергии и упорства.

Затем она подумала о его постоянных молчаливых стычках с семьей, которые временами перерастали в настоящую войну. А тут еще больная навязчивой идеей жена то и дело запирается в ванной с тестером для определения беременности.

— Хорошо, — сказал Сол, поднимаясь из-за стола.

Алессандра очнулась от своих размышлений и вопросительно посмотрела на отца.

— Что?

Сол рассмеялся.

— Я просто выражаю удовлетворение. Для меня совершенно очевидно, что твое стремительное возвращение в Англию не означает, что вы поссорились.

— А ты как думал?

— Не исключал такой возможности.

Она глубоко вздохнула.

— О, все так сложно, правда?..

Серые глаза отца смотрели холодно и проницательно.

— Может быть, и нет.

Алессандра принялась машинально крутить в пальцах кофейную ложечку, заставляя ее ловить яркий утренний свет и отбрасывать на стену солнечные зайчики.

— Просто мне понадобилось на время уехать…

— Но не от Рафаэля?

Она смахнула слезу и тряхнула головой.

— Нет, не от него.

— Опять хорошо! Ну, теперь, когда ты меня успокоила, я могу уйти. У меня дела. В одиннадцать встреча с Роландом. Может, потом перекусим в городе?

— В «Ритце» или «Савое»? — пошутила она.

— Где хочешь, — пожал он плечами. — Хотя я начинаю думать, что в наше время вся самая модная публика отправляется на ланч в темные подвалы винных баров. Особенно молодежь.

— А маму не возьмем?

— Думаю, у нее сегодня расписан весь день, — сухо заметил отец и улыбнулся вернувшейся в комнату Тэре.

— Извините, — сказала она, садясь за стол.

Алессандра не знала, к чему это относилось — то ли к ее внезапному уходу, то ли к плотному расписанию. Она снова с тревогой посмотрела на мать.

Сол поцеловал обеих в макушку и тихо вышел.

— Мама, ты заставляешь меня волноваться, — строго сказала Алессандра.

— Напрасно, — бодро ответила Тэра. — Я в порядке. Как говорится, дай Бог каждому.

— Ты слишком много работаешь, — настаивала дочь. — Если так говорит отец, это серьезно. Ведь он у нас законченный трудоголик.

— Да. Но ты должна помнить, что такие требования он предъявляет только себе.

— Кажется, ты язвишь.

— Нет, просто констатирую факт. Папа выдал себе лицензию работать все время, отпущенное ему Богом, и это прекрасно. Но он считает, что простые смертные не должны слишком усердствовать.

— Да, — медленно сказала младшая, — пожалуй, ты права.

Тэра взяла гренок и занялась приготовлением такого же бутерброда, как дочь. Алессандра снова заволновалась. Она не могла припомнить, чтобы мать когда-нибудь критиковала отца.

— И какую же музыкальную пашню ты возделываешь сегодня? — с наигранно беззаботной улыбкой спросила она.

Тэра откусила гренок.

— Никакую, — после короткой паузы ответила она.

— Но папа сказал, что у тебя заполнен весь день!

— Только не работой, — улыбнулась мать. — Мне нужно привести в порядок волосы и пройтись по магазинам.

— Прекрасно. Значит, после этого ты сможешь пообедать со мной и папой. Я расскажу вам свою испанскую драму.

Тэра с гримасой положила гренок и отодвинула от себя тарелку.

— Тебе нужно что-нибудь съесть, — строго сказала Алессандра. — Набирайся сил для работы.

— Да. Не беспокойся, к обеду я буду в порядке.

— Вот и отлично.

— Но я не смогу пойти с вами на ланч. Мне действительно очень жаль. — Тэра взглянула на дочь и развела руками. — Если бы я знала о твоем приезде, постаралась бы освободиться.

— Знаю, знаю. Я свалилась как снег на голову. Это мне нужно извиняться, — сказала Алессандра, окончательно убедившись, что между родителями пробежала черная кошка.

У нее возникло ужасное подозрение, что Тэра не может пообедать с мужем и дочерью — о Боже, только не это — из-за своего любовника. Майкла Ольшака.

Чертов ублюдок, сказала про себя Алессандра. Она всегда была так уверена в любви родителей друг к другу! Правда, в детстве она временами ревновала, чувствуя, что ее не допускают в круг. А теперь… Неужели круг распался?

— Давай прогуляемся по саду, — живо сказала Тэра, решительно выпив стакан холодного молока. — Пошли, нам обеим не повредит немного свежего воздуха. Вдруг это последнее солнечное утро?

Они брели по росистой лужайке, и Алессандра вдыхала запах теплой влажной земли английского газона. Эта смесь ароматов возродила в ней воспоминания детства.

— Скажи, что тебя гнетет, — без всякого вступления резко сказала Тэра. — Чтобы помочь тебе, я должна знать, о чем идет речь.

Алессандра обняла Тэру за плечи. Она забыла, какая маленькая и изящная у нее мать. Кости у нее были как прутики.

— Я люблю Рафаэля до боли, — тихо сказала Алессандра.

— Вы поссорились?

— И да и нет.

Тэра вздохнула.

— Объясни, пожалуйста.

— Вчера вечером произошла ужасная семейная сцена. Его мать, сестра и Эмилио сцепились друг с другом, но главным образом со мной. Семья Рафаэля ненавидит меня. Считает чужеземной захватчицей. Но я думаю, что дело не во мне, а в деньгах. Во всем виновато это ужасное завещание…

Они шли, наклонив головы; Алессандра рассказывала и объясняла, Тэра внимательно слушала.

Алессандра хотела быть совершенно откровенной, но когда дошла до того, какую роль в ссоре сыграла злополучная фотография, испугалась и оборвала рассказ. Он вышел довольно бессвязным.

— Вам бы следовало разъехаться, — задумчиво сказала Тэра, попав в самую точку. — Совместная жизнь с родственниками может быть адом. Далее если все они ангелы.

— О, это было бы блаженством! — воскликнула Алессандра.

— Разве Рафаэль не может это устроить? Наверняка может.

— Это не так просто. Ты не понимаешь, мама. Для него все иначе. Испанцы такие… не такие, как мы. — Алессандра возражала страстно, но чувствовалось, что она осуждает мужа.

Тэра улыбнулась.

— Как ты его защищаешь! — нежно сказала она.

— Да. Так же, как ты защищаешь папу. — Вернее, защищала, добавила про себя Алессандра.

— А что еще?

— Еще?

— Что еще делает тебя несчастной?

— Разве я несчастна?

— Должно быть. Иначе ты не была бы здесь.

— О Боже, мама! Я забыла, какой ты можешь быть бестактной!

— Считай это женской интуицией и материнским участием. Если не хочешь, не говори.

Алессандра вздохнула.

— Я хочу ребенка. Так сильно, что это превратилось в манию.

— Это его выражение?

— Да. Иногда он даже злится, хотя это совсем на него не похоже.

— Конечно, злится.

— Но почему?

Тэра рассмеялась.

— Ты не думаешь ни о чем, кроме своей неспособности. Считаешь, что только на тебе лежит ответственность, что во всем виновата лишь ты.

— Да.

— Мужчины тоже переживают. Бесплодие страшно уязвляет их самолюбие. Это так же тесно связано с мужским достоинством, как и с женским.

Алессандра во все глаза смотрела на мать. У нее словно камень с души свалился.

— Почему я не подумала об этом? Ты прелесть, мама!

— Можешь считать это моей житейской мудростью. А кроме того, — мягко добавила она, — Рафаэль наверняка говорил тебе, что еще рано впадать в панику. Для таких вещей год не срок.

Алессандре захотелось немедленно вернуться в дом, позвонить Рафаэлю, сказать ему, что все в порядке и что она вылетает ближайшим рейсом.

Она улыбнулась, понимая, что нет причин для страхов, что Рафаэль хоть и далеко, но душевно рядом с ней. Они оба любят и всегда будут частью друг друга. Все как-нибудь образуется.

Но сейчас в ней очень нуждаются родители. По сравнению с их трудностями собственные отходили на второй план.

Алессандра повернулась к Тэре и в порыве любви прижалась к ней щекой.

Легкий ветер пробежал по лужайке, тронул длинные пряди распущенных волос Алессандры и обтянул фигуру Тэры, одетой в легкое свободного покроя платье.

Алессандра с изумлением уставилась на ее живот. На смену смутной тревоге о здоровье матери пришло потрясение, обрушившееся нее подобно лавине. Все встало на свои места.

ГЛАВА 24

— Не смей разговаривать со мной в подобном тоне. Тем более в моей собственной студии! — яростно протестовала Изабелла, когда Рафаэль обрушил на нее слова, которые она никогда не предполагала услышать от сына.

Конечно, она знала, что Рафаэль с детства отличался решительным характером. И когда он превратился в сильного, мужественного испанца, это стало предметом ее гордости. Кроме того, он был человеком безупречной морали, щепетильно честным в делах и справедливым по отношению к рабочим. Он не афишировал свои чувства, но относился к сестре и племяннику с добротой и участием. И всегда обращался с ней любовно и почтительно.

Но теперь Рафаэль совершенно изменился. Он кричал на них, своих родных, и это стало настоящим шоком. Он осуждал их, ругал и даже угрожал. Чтобы побороть охвативший ее страх, Изабелла тоже повысила голос.

— Нет, ты будешь меня слушать, мама! — с силой ответил Рафаэль. — Вы все будете слушать! Настала ваша очередь!

Катриона, облокотившаяся о кипу старых работ матери, тяжело вздохнула и уставилась в окно. Она вела себя как неуправляемый подросток, демонстрирующий пренебрежение к распеканию директора школы.

Эмилио решил воздержаться от пререканий. Глядя на суровое лицо Рафаэля, он рассудил, что умнее промолчать.

Наступила тишина.

— Очень хорошо, — с достоинством сказала Изабелла. — Мы слушаем тебя.

— Хуже всего то, — сказал ей Рафаэль, — что вы соглашаетесь на это не потому, что серьезно относитесь к моим словам, а потому, что возражать мне не в ваших интересах.

— Нет-нет, — живо откликнулась Изабелла, решив немножко задобрить сына. — Конечно, мы серьезно относимся к тому, что ты говоришь.

— Да неужели? Кто-нибудь из вас думал о моих чувствах в прошлом году? — с жаром спросил он. — Сомневаюсь. Вы просто шли на поводу своих инстинктов, выражая свое отношение ко мне и моей жене!

Рафаэль остановился. Его мысли вновь обратились к Алессандре, к той любви и боли, которые она ему принесла.

— Я объясню вам подробно. — Он обернулся к Изабелле. — Ты, мама, — сказал он, сверля ее черными глазами, — ревнива и нетерпима. Ты не выносишь Алессандру, потому что она моложе и, как тебе представляется, претендует на главенство в доме.

— Мне это не представляется: Так оно и есть. А главная здесь я! — с негодованием ответила Изабелла.

— Нет. Главой семьи был и остаюсь я. Если же ты имеешь в виду роль хозяйки дома — да, спорно. Но Алессандра не дает никаких поводов подозревать, что претендует на твои лавры.

— Ха! Она разговаривала со мной без всякого уважения! — Изабелла нарочно употребила прошедшее время.

— Она защищается от твоих нападок! — парировал Рафаэль. — И правильно делает! Она тебе не кроткая овечка!

Эмилио фыркнул.

— А ты, племянник, — грозно повернулся к нему Рафаэль, — эгоистичный, разбалованный мальчишка, никчемный, глупый и возмутительно ленивый!

— Ты отдал ей мою призовую лошадь! — закричал взбешенный Эмилио. — Как я должен был на это реагировать?

— Я устал от этих слов. Сколько можно, Эмилио? Придумай что-нибудь поновей. Я скажу тебе, почему отдал ей Оттавио. Потому, что она знает, как помочь коню раскрыть свои возможности. Потому, что само животное тебе безразлично. Тебе только нравилось щеголять в красном жокейском камзоле. Некоторые люди больше заботятся о плюшевой игрушке, чем ты о живом существе!

Эмилио покраснел, его кадык заходил ходуном.

— Я отдал его еще и потому, что Алессандра лучшая наездница, чем ты, — беспощадно закончил Рафаэль.

— Бедный Эмилио. В искусстве верховой езды тебя сравнивают с женщиной. Это слишком жестоко, не так ли? — лениво вставила Катриона.

— А ты помолчи! — отрезал Рафаэль. — Придержи свой поганый язык! Сейчас дойдет и до тебя!

Рафаэль гадал, понимает ли его умная сестра, что сейчас он ведет ту же игру, которая доставляет такое удовольствие ей. Она — большая мастерица дразнить людей, подстрекать, провоцировать и заставлять раскрывать карты.

Он опять повернулся к Эмилио.

— Когда ты, наконец, начнешь отвечать за свои поступки? — требовательно спросил он.

Эмилио уставился в пол.

— Когда ты повзрослеешь и перестанешь рассчитывать на подачки?

— Я уже взрослый! — воскликнул Эмилио, дрожа от негодования.

— Нет. Ты все еще ребенок, забавляющийся игрушками. Только игрушки у тебя слишком дорогие. Купленные на деньги бабушки.

Эмилио сморщился, поняв, что загнан в угол.

Рафаэль повернулся к Изабелле.

— Насчет учебы на автогонщика твоя идея?

— Да чему тут учиться? — пренебрежительно бросил Эмилио. — Нужно просто водить машину!

— Тебе нужен опыт. Нужны спонсоры. Своя «конюшня», она же команда механиков. Ты думал об этом?

— Да!

— И что же?

Эмилио выпятил губы, тяжело задышал, как готовый расплакаться ребенок, и исподлобья посмотрел на Изабеллу.

— Она не дает на это денег. Мешает мне делать то, что я хочу!

— Ты просил у нее денег, чтобы нанять команду?

— Да.

Враждебный взгляд Рафаэля заставил Изабеллу вздрогнуть.

— Я больше не дам ему ничего, — сказала она дрожащим голосом. — Хватит.

— Я тебе говорил, что заработаю намного больше и все верну, но ты не слушала! Глупая старуха! — завопил Эмилио. — Ты ничего не понимаешь в автогонках!

На глаза Изабеллы навернулись слезы.

— Извинись! — загремел Рафаэль и грозно шагнул к племяннику. — Сейчас же!

— Прости, — поспешно пробормотал Эмилио, покосившись в сторону бабки.

Катриона вздохнула.

— К чему все это, Рафаэль? Мы уже поняли, что ты злишься на нас. Определи каждому наказание, и мы разойдемся по комнатам…

— Я не просто зол, — едва слышно сказал Рафаэль. — Меня тошнит от вас.

— Мне знакомо это чувство, — согласилась Катриона, разглядывая ярко накрашенные ногти.

Но Рафаэль не обратил на нее внимания.

— Вы позволили себе осуждать мою жену. Она изо всех сил старалась быть с вами любезной, скромной и тактичной. А вы отплатили ей жестокостью, злобой и коварством. Мария и Фердинанд относились к ней с большим участием, чем вы. Барселонский мусорщик сгорел бы со стыда, если бы вел себя подобным образом! Я не могу вас видеть! Вы позорите свой род!

Катриона процедила сквозь зубы какое-то ругательство, но Изабелла и Эмилио были сражены. Честь семьи значила для них очень много.

— Причиняя боль моей жене, — продолжал Рафаэль, — вы делаете больно мне. Неужели вы не понимаете этого? Чем я заслужил такое неуважение? Вы что, ненавидите меня?

Изабелла испуганно ахнула.

— Мы все любим тебя, Рафаэль! Поэтому и беспокоимся… Нам кажется, что эта женитьба для тебя не лучший вариант, — неловко закончила она и принялась теребить свои браслеты.

— Наконец-то вы заговорили честно! Спасибо, мама. Но почему ты считаешь это не лучшим вариантом? Скажи, я хочу знать!

Изабелла сразу же пожалела о своих словах. Теперь придется продолжать, но делать это надо тактично, чтобы не рассердить Рафаэля…

— Потому что Алессандра не испанка? — подсказал он.

— Ну… нет, — замялась Изабелла. — Хотя иногда удобнее быть женатым на своей соотечественнице.

— Очень хорошо. Значит, дело не в этом. Тогда в чем же? Алессандра красива, талантлива, трудолюбива, образованна. Лучшей жены для себя я не желал. Она отдала мне свою любовь, сделала меня счастливым. Что вы имеете против нее? — Наступило тягостное молчание. — Ты ведь не станешь снова затрагивать ее происхождение? Кажется, раньше тебя беспокоило, что Алессандра родилась вне брака. Дитя любви, по твоему определению. А также то, что ее мать, возможно, нарушает супружескую верность. — Он безжалостно уставился на Изабеллу, щеки которой пылали темным румянцем. — Снимок в журнале значит очень мало, если не знаешь ситуации, в которой он сделан, — продолжил Рафаэль. — Подумаешь, фотография в обществе коллеги! Но даже если там есть что-то предосудительное, к Алессандре это не имеет никакого отношения. В нашу первую ночь она была девственницей.

Трое Савентосов прятали глаза.

— Я сам в течение многих лет совершал прелюбодейство, — спокойно сказал Рафаэль. — Кажется, тебе было на это наплевать.

Изабелла откашлялась.

— Для мужчины это совсем другое дело…

— Вот как? А я думал, Христовы заповеди распространяются на всех. Поэтому давайте оставим лицемерие. — Он медленно повернулся и посмотрел на Катриону. — Тебе следовало бы высказаться, сестра. У тебя было несколько любовных связей, не так ли? И насколько я знаю, двое из твоих любовников были женаты.

Изабелла громко ахнула.

— Ублюдок! Мерзкий ублюдок! — с ненавистью бросила Катриона.

Изабелла повернулась к дочери. Ее глаза метали молнии.

— Это правда? У тебя были женатые любовники?

— Ну да, да, — устало ответила Катриона. — Ты думала, что я все эти годы жила монахиней? Конечно, у меня были женатые любовники. В моем возрасте все порядочные мужчины уже женаты. Меня никогда не привлекали неуклюжие мальчишки.

Изабелла и Эмилио обменялись оскорбленными взглядами. На лицах обоих застыло ханжеское выражение. Бабка и внук придерживались старомодных взглядов на привилегии мужского пола.

Катриона посмотрела на Рафаэля с невольным уважением.

— Я полагаю, благодаря тебе моя жизнь в этом доме закончилась… — Она дрожащими пальцами вынула сигарету и закурила, несмотря на гневный запрет матери.

— Да. И похоже, что я оказал тебе большую услугу, — с легкой улыбкой ответил Рафаэль.

Он оглядел свою семью, зная, что на время одержал верх. Наступило время поговорить о будущем.

— Не думайте, что я считаю свое поведение безупречным, — начал он. — Я допустил ошибку, пытаясь быть слугой нескольких господ. Я старался — как выяснилось, напрасно — щадить ваши чувства. Это обернулось предательством по отношению к моей жене. У Сандры сильный характер, и я понадеялся, что она выживет даже в той волчьей яме, которую вы ей вырыли…

Он остановился. В комнате стояла мертвая, непоколебимая тишина. Снаружи не доносилось ни звука.

— Я знаю, что подлинная причина вашей ненависти не имеет к личным качествам Алессандры никакого отношения. Ваши патетические речи не стоят ни гроша! На самом деле все упирается в деньги. Деньги и страх получить меньше того, на что вы рассчитываете.

— Завещание Савентосов, — величественно сказала Изабелла и вскинула голову как благородная дама.

— Да. Устаревший документ, который заставляет нас относиться друг к другу с недоверием и завистью, — согласился Рафаэль.

— Завещание должно остаться, — провозгласила мать. — Это наше наследие. То, что отличает нас от других.

— Ты думаешь, я не рассказал о нем Сандре? В конце концов, она моя жена!

Пришедшая в ужас Изабелла отпрянула.

— Значит, она хочет родить сына и расстроить все наши планы? Но пока я не вижу признаков беременности!

— Скоро увидишь, — холодно ответил Рафаэль. — Но сеньора Алессандра Савентос, — с нажимом произнес он, — хочет ребенка не потому, что желает стать богаче, чем уже есть, или отомстить остальным. Она хочет иметь ребенка просто потому, что этого хотят все женщины, счастливо живущие со своими мужьями!

Пауза, последовавшая за этим страстным заявлением, казалась нескончаемой.

— Что ты собираешься делать? — наконец дрожащим голосом спросила Изабелла.

— Первым делом закажу план нового семейного дома в южной части имения. Я уже распорядился найти хорошего архитектора.

— Дома? Для тебя… и для нее?

— Да. Там мы начнем все сначала. — Рафаэль посмотрел на мать и по ее засверкавшим глазам догадался, о чем та думает. Новый дом! Отделка, обивка, меблировка! — Конечно, если ты предпочтешь жить там, пожалуйста. Тогда Алессандра будет хозяйничать здесь.

Изабелла растерялась, не зная, что выбрать. Но Рафаэль не испытывал к ней жалости.

— Катриона, — окликнул он, — ты хочешь что-нибудь сказать?

— Я слишком хорошо знаю тебя, Рафаэль, — невесело улыбнулась она. — Ты не смог бы быть жестоким даже под страхом смертной казни. Из этого следует, что ты не выгонишь меня и даже не урежешь содержание.

— Ты права. Итак?..

— Итак, мне придется убираться. Я не собираюсь довольствоваться крохами с барского стола!

Рафаэль пристально посмотрел на сестру. Неужели ему удалось излечить Катриону от лени и вывести из апатии?

— Я могла бы, — с кривой усмешкой сказала она, — даже оторвать задницу от стула и получить хорошую работу. Наверное, вы с Алессандрой только об этом и мечтаете.

Рафаэль сокрушенно покачал головой. Он по-прежнему любил свою единственную сестру. В конце концов, она представляла собой грустное зрелище.

— Или завести себе богатого мужа, — продолжила Катриона. Внезапно ее глаза стали безрадостными и тусклыми. Она погасила сигарету о палитру матери, измазанную кровавой краской. — То-то вы удивитесь! Да нет, обрадуетесь! Вы ведь спите и видите, как бы от меня избавиться. — Она быстро пошла к дверям, как пойманный воришка, получивший возможность улизнуть. На пороге Катриона обернулась. — Но ваша радость ничто по сравнению с моей!

Эмилио и Изабелла воззрились на Рафаэля, ожидая приговора.

— Сегодня вечером я улетаю в Англию, — тихо сказал он.

Но пораженные слушатели не верили, что битва закончена.

— Это невозможно! — вскричала Изабелла.

— Почему же?

— Время сбора урожая! Ты никогда не уезжаешь в эту пору!

— Значит, сделаю исключение. Сейчас для меня важнее всего жена.

— Но что мы будем делать? — в панике спросила Изабелла. — Кто присмотрит за сбором винограда и… за всем остальным? — Она пребывала в полной растерянности.

— Дела примет Эмилио.

— Что?! — дернулся тот. — Я не могу. Я… не все знаю.

— А давно пора. С сегодняшнего дня ты будешь работать на винограднике, изучать бизнес и добросовестно делать дело. Не нравится — выбирай себе любую другую профессию. Иначе скоро поймешь, что у тебя ни гроша за душой, и тоже начнешь подыскивать себе богатую партнершу. Вокруг полным-полно состоятельных вдов, которые будут счастливы взять себе племенного жеребца, — продолжил Рафаэль, уставший от всех этих пререканий и решивший слегка пошутить.

Но лицо Эмилио исказилось от скорби, превратившись в трагическую маску.

— Ладно, можешь подумать, — смягчился Рафаэль. — А пока замени меня на пару дней.

Эмилио смотрел на него с молчаливой мольбой.

Может, он все-таки имеет представление о том, что такое работа, подумал Рафаэль. Хорошо бы…

— Фердинанд поможет. Он расскажет тебе, что делать.

Увидев недоверчивое лицо племянника, он едва не рассмеялся.

— Ну, мне пора. Опаздываю в аэропорт.

— Ты закончил с нами? — трагическим голосом спросила Изабелла.

— На сегодня. Но не навсегда, мама, — мягко ответил он. — Я по-прежнему всех вас люблю.

— Мы постараемся исправиться, — пробормотала Изабелла.

— Хорошо. Я уверен, вы это сможете. Попробуй выяснить, что нужно для венчания в кафедральном соборе Барселоны. И составь список гостей. Мы с Алессандрой хотели бы, чтобы это произошло как можно скорее после нашего возвращения.

Он повернулся и вышел, оставив Изабеллу и Эмилио с раскрытыми ртами.

ГЛАВА 25

Алессандра ждала отца в приемной центрального лондонского офиса Роланда Гранта. Несмотря на то что деятельность Роланда охватывала весь мир и, по слухам, его компания имела многомиллионные обороты, размеры и оформление офиса были очень скромными.

Дожидаясь окончания встречи, Алессандра разглядывала висевшие на стенах плакаты с изображением знаменитостей. Здесь были представлены самые талантливые, известные и преуспевающие исполнители в мире: инструменталисты, певцы, танцоры и дирижеры. Их лица легко узнавал даже тот, кто никогда не интересовался классической музыкой.

Алессандра полюбовалась на последний плакат отца — увеличенное изображение с обложки недавно записанного «Мессии» Генделя. Резкая черно-белая фотография с наклонной нижней подсветкой придавала его лицу тяжелую скульптурность, подчеркивая резкость обтянутых кожей черт. Он напоминал ястреба: суровый, пугающе проницательный и вызывающий трепет. Алессандре впервые пришло в голову, что без этих качеств нет выдающейся личности.

Но отец никогда не был таким холодным и жестоким, каким представал на этом изображении. Видимо, подобный образ затрагивает душевные струны миллионов людей, заставляя покупать его записи.

Или это просто отражение вкусов рекламных агентов, с невеселым юмором подумала она. Харизма отца — их товар. Кто бы купил Генделя в исполнении Сола Ксавьера, если бы на обложке компакт-диска значились лишь имена композитора и исполнителя?

Улыбаясь про себя, она перешла к противоположной стене, на которой красовался огромный портрет Майкла Ольшака. Алессандра старалась не замечать его. Если бы беседа отца не затянулась, возможно, она сумела бы справиться с этой задачей.

Пытаясь отвлечься от мыслей о семье Савентосов и беременности матери, она стала пристально рассматривать лицо, черты которого разительно отличались от отцовских. Портрет был солнечный: кремово-янтарный фон подчеркивал поразительную красоту бронзово-рыжих волос. У Майкла были широкая искренняя улыбка, львиная грива и решительные голубые глаза. Легкий в общении, дружелюбный, смешливый… Не красив, но страшно обаятелен.

— Не мой тип, — пробормотала Алессандра, но все же вынуждена была признать, что чарам такого мужчины противостоять трудно.

Сол вышел из кабинета Роланда.

— Дорогая! — окликнул он дочь. Алессандра обернулась порывисто и виновато, как будто ее застали на месте преступления. — Извини, что заставил тебя ждать. — Он взял ее за руку. — Ты же знаешь, как иметь дело с Роландом. Он просто не умеет умолкать вовремя!

Роланд, вышедший следом, добродушно рассмеялся.

— Если бы я научился молчать, то уже давно сидел бы на пенсии где-нибудь в пригороде. Как дела, Алессандра?

— Все хорошо, спасибо.

— Вот и чудно. — Он взял ее руку и долго не отпускал. — Помни, что мне всегда нужны хорошие пианисты. Я давно не слышал твою игру, но помню, что это было замечательно.

Алессандра благодарно улыбнулась.

— Спасибо, Роланд. Я это запомню. Только едва ли когда-нибудь буду концертировать. Дайте мне лошадь, и я справлюсь с шестифутовыми барьерами на глазах у тысяч зрителей. А вот Альберт-холл пугает меня до смерти. Нет уж!

Сол усмехнулся и вывел ее на улицу.

— Ну что, идем в «Ритц»?

— Нет. Хочу в темный винный бар.

— Отлично. Пошли.

Алессандре хотелось выпалить: «Папа, я знаю, что мама беременна. Я чуть с ума не сошла от ревности, когда поняла это. Как она может? Ведь ей за сорок и у нее уже есть ребенок! Это неправильно! Нечестно! Просто стыдно!»

Но она сдержала себя так же, как несколько часов назад, во время прогулки по саду.

— Мама! — воскликнула Алессандра, остановившись так резко, что под каблуками заскрипела трава.

— Что, догадалась? — с вымученной улыбкой спросила Тэра.

— Для этого достаточно было раскрыть глаза! Ох, мама!

— Дорогая, по-твоему, это плохо?

— Да… то есть, нет. — Алессандра взглянула на мать. — Ты рада?

Тэра вздохнула.

— Сама не знаю. Еще не очнулась от шока.

«Алессандра молчала. Сначала она была сбита с толку, затем ощутила неуверенность, а под конец — страшную зависть.

— Мне очень жаль, что эта новость свалилась на тебя вдобавок ко всем остальным неприятностям. Особенно в свете того, о чем мы только что говорили, — сказала Тэра.

Алессандра вздохнула.

— Послушай, дорогая, тебе еще рано волноваться, — мягко промолвила мать. — Ты переживаешь сильный стресс, а это очень влияет на гормоны.

— Не надо, мама! — резко прервала ее Алессандра. — Не надо притворяться, что все в порядке! Не говори мне, что я не должна волноваться. Потому что я схожу с ума от беспокойства и ничего не могу с этим поделать. Как будто можно приказать пальцу не кровоточить, когда порежешься.

Тэра обняла дочь за плечи и бережно стиснула.

— Когда ты меня зачала? — прямо спросила Алессандра. — С какого раза?

О Боже, подумала Тэра.

— С первого.

Дочь опустила голову.

— Спасибо, что сказала правду. Это только подтверждает мои страхи!

— Если ты так волнуешься, сходи к врачу. Что, в Испании нет гинекологов? Тогда отправляйся к моему. Дать телефон?

— Какой у тебя срок? — ничего не слыша, спросила Алессандра и подумала, что это самый абсурдный разговор в ее жизни.

— Шестнадцать недель. Может быть, немного больше.

— Но ты так осунулась и похудела… не считая этого. — Алессандра покосилась на живот матери, выглядевший насмешливым укором.

— Так было всегда. Когда я носила тебя, у меня выпирали кости.

— Надеюсь, у тебя все будет в порядке, — в порыве тревоги за мать пробормотала Алессандра. — Без осложнений.

Она искренне желала этого. Но когда Тэра слегка успокоилась, в Алессандре проснулось любопытство. Интересно, папа знает? — думала она. А Майкл Ольшак? А потом ей пришло в голову такое, что самой стало стыдно…

— Сюда, — сказал Сол и помог дочери спуститься по ступенькам.

— Холодно! — заметила Алессандра, оглядывая освещенный свечами бар с кирпичными стенами и дубовыми полированными столами.

— Ты имеешь в виду температуру или здешнюю атмосферу? — спросил Сол, придвигая ей стул.

— Последнее. В Англии всюду царит атмосфера холодного благоразумия. — Она взяла меню в виде дощечки с надписью мелом.

Сол, знавший его наизусть, поскольку это было любимое место Роланда, поднял руку и подозвал официанта.

— Мама рассказала тебе свою новость? — непринужденно спросил он.

— Нет. Но я прибавила к двум два и…

— Я возьму копченую лососину и мясное рагу с бобами,— решил он. — И какой была твоя реакция?

— Обычной, — ответила Алессандра, подражая его хладнокровию. Шок, негодование, слепая ревность и страшное беспокойство за мать — зачем об этом говорить? — Мне то же самое, пожалуйста.

Сол сделал заказ.

— Хочешь выпить? — с улыбкой спросил он. — Увы, здесь нет ничего из виноградников Савентосов!

— Я буду минеральную воду. — Почему-то Алессандре не хотелось вина. У нее было неприятное ощущение в желудке. Последние события слишком взбудоражили ее.

— Я тоже. Если хочешь что-то сделать во второй половине дня, спиртное во время ланча противопоказано.

Алессандра играла своим рубиновым перстнем.

— Папа, как ты чувствуешь себя, зная, что у тебя будет ребенок?

— Я чувствую себя старым, — уронил отец.

— Нет!

— Да. Подумай, что со мной будет, когда этот ребенок достигнет твоего возраста.

— А как же Пикассо или Андрее Сеговия?

— Примеры лестные, — улыбнулся Ксавьер. — Очень достойные старые отцы.

— Папа, возраст не имеет для тебя никакого значения! — возразила Алессандра, подкрепляя эти слова энергичным жестом.

Сол положил руки на стол и сцепил тонкие пальцы.

— А что, по-твоему, имеет для меня значение?

— Музыка, — без колебаний сказала она. — Мама. И, наверное, я.

— В таком порядке? — холодно спросил Ксавьер.

— Возможно.

— А, понимаю… Тебе это тяжело? — спросил он низким, сильным голосом. — Думать о нас как родителях другого ребенка, о том, что у тебя появится брат или сестра?

Алессандра нахмурилась.

— Думаешь, я буду ревновать?

Он приподнял брови и улыбнулся.

— Папа, мне такое и в голову не приходило! — возмущенно выпалила она. — У меня теперь своя жизнь. С Рафаэлем. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я понимаю, что теперь ты считаешь себя женой Рафаэля, а не дочерью Сола и Тэры. И очень рад слышать это.

— Думаешь, мама чувствует то же самое?

— Думаю, да.

— А я думаю, что ей намного труднее смириться с этой мыслью, — сказала Алессандра, вспоминая тревожные звонки матери.

Сол вертел в пальцах кусочек хлеба.

— Ты так считаешь? — задумчиво спросил он. — Странно, насколько наше восприятие отличается от восприятия окружающих.

— Ох, папа!

— Не расточай на меня свою жалость… А теперь, сеньора Савентос, сменим тему и поговорим о вас, — объявил он, изящно убирая руки со стола, чтобы освободить место для тарелок с лососиной. — И об Испании.

— Испания… — улыбнулась Алессандра. — Я бы выпила за нее.

— Уже соскучилась?

— Немножко.

— Скоро назад?

— Да.

— Хорошо. — Он постукивал пальцами о стол. — А как же адская семейка?

Алессандра печально усмехнулась.

— Я бы никогда не решилась сказать такое.

— Я так понимаю, что эта родня — ложка дегтя в бочке меда.

— Да… — Она вздохнула. — Но мы еще поборемся. — При мысли снова увидеть их у Алессандры оборвалось сердце. Свирепые лица, искаженные безобразной ненавистью. Злоба, враждебность, язвительность и молчаливое презрение…

Наблюдая за выражением ее лица, Сол думал о том, сколько она выстрадала и сколько еще готова страдать. Ксавьера охватило горячее отцовское желание защитить своего ребенка от дальнейших обид, но он знал, что должен сдерживаться. У Алессандры есть муж. Это его дело. Вот только станет ли он этим заниматься? Захочет ли?

Дочь положила вилку. Из ее глаза выкатилась крупная слеза. Алессандра растерла ее по щеке.

— Все вышло из-под контроля, — сказала она дрожащим голосом. — Были ужасные крики и злоба. Дикая и примитивная. Испанский язык удивительно подходит для оскорблений.

Средневековая битва! Сола охватил жаркий гнев. Как такое допускает Рафаэль? И где он сам, черт возьми? Почему он не с Алессандрой, которая так нуждается в помощи?

Но Ксавьер тут же вспомнил, что и сам не был с Тэрой в те месяцы, когда она отчаянно нуждалась в нем. Какой ценой придется заплатить за это?

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Взволнованная Алессандра теребила косу.

— Я должна вернуться к Рафаэлю! — вдруг в панике воскликнула она. — Я не имела права уезжать! Это было трусостью. Я думала только о себе!

— Я бы сказал, что ты сделала это как раз вовремя, — отрезал Сол.

— Нет! — замотала головой Алессандра. — Я сбежала от него! Хотя он знал, что именно я собираюсь сделать, и даже сам отвез меня в аэропорт, все равно это было бегством! — Она смотрела на отца широко открытыми глазами. — Я должна вернуться!

— Чтобы храбро встретить трудности? — подсказал отец.

— Чтобы быть с ним и вместе противостоять его родным.

Сол кивнул.

— Может, останешься хотя бы на этот вечер? Я думаю, ты нужна маме… и мне, — еле слышно добавил он.

Алессандра увидела, что в его глазах загорелось какое-то странное чувство.

— Где сейчас мама? — тихо спросила она.

— Не знаю. — В его тоне был лютый холод. — Мы не проверяем расписаний друг друга.

Наступила пауза, а затем зазвонил мобильный телефон, который Сол сунул под стол. Ксавьер выругал себя за то, что не догадался отключить его.

— Да…

Алессандра смотрела на его лицо, отмечая быструю смену настроений. Осторожность. Узнавание. Раздражение. И, наконец, покорность.

— Спасибо. Не нужно беспокоиться. Все под контролем, — заключил он и убрал антенну.

— Тебе нужно идти?

— Извини. Еще одна встреча.

— Все нормально, папа.

Они вышли на улицу. Сол был угрюм и напряжен.

— Что ты будешь делать? — спросил он.

— Сию минуту? — Дочь заставила себя улыбнуться. — Прогуляюсь и кое о чем подумаю.

— Да, — промолвил Ксавьер. — Разумно.

— Не волнуйся, папа. — Она потянулась и поцеловала его в щеку. — Я не улечу так же внезапно, как прилетела.

— Делай так, как лучше для тебя и Рафаэля, — откликнулся Сол. — Если ты действительно любишь его, у тебя нет выбора. — Он пристально поглядел на Алессандру, затем резко повернулся и ушел.

Дочь долго смотрела ему вслед. Высокий, прямой, худой, он казался очень одиноким. При мысли о непрочности человеческих отношений в ее сердце затрепетал страх. Рушился союз, который прежде казался ей непоколебимым. Союз, который именовался браком Сола Ксавьера и Тэры Силк.

ГЛАВА 26

Чаепитие в «Ритце» было очаровательным и роскошным ритуалом. Ожидая Сола, Джорджиана провела несколько приятных минут, разглядывая лежавшие на белых фарфоровых тарелках вафельные сандвичи, хрупкие, как только что распустившиеся листочки, и ломтики хлеба с маслом, напоминавшим изморозь на холодном оконном стекле.

Она закинула ногу за ногу, расправила юбку так, что та едва прикрывала колени, и кончиками пальцев осторожно взбила свежевымытые волосы. Теперь Джорджиана почувствовала себя полностью готовой. У нее на руках были все материалы. Своего рода реквизит для драмы, которую она старательно писала несколько недель и в последнем действии которой собиралась сыграть главную роль.

Место действия этой драмы не всегда было таким элегантным. Контора частного детектива, которого она наняла следить за Тэрой и Майклом, располагалась над сомнительным пивным баром на убогой глухой улице. В ее единственную комнату размером со шкаф можно было подняться только по шаткой лестнице непосредственно из бара, который представлял собой прокуренный салун, вонявший пивом, едким дымом и застарелым потом.

Джорджиана на цыпочках прошла по пластиковому полу, каждый раз вздрагивая от отвращения, когда ее легкие мокасины от Диора с хлюпаньем ступали в лужи пива.

Но ее усилия не пропали даром. Сыщик Дик Доусон, выбранный наугад из рекламных объявлений местной прессы, оказался настолько ловким и расторопным, насколько его контора бедной и знававшей лучшие времена.

Доусон заверил ее, что дело будет нетрудное.

— Абсолютно без проблем, — сказал он ей. — Этим кормимся, мадам!

Джорджиана объяснила, что ее интересуют даты, время и место, показала фотографии Тэры и Ольшака и напомнила о необходимости соблюдать осторожность.

— Это известные личности, а не простой народ с улицы, — строго сказала она. — Знаменитые люди. Артисты. Музыканты.

Тут Доусон ухмыльнулся и пробормотал:

— Тем лучше.

Честно говоря, ей было даже жаль, что это предупреждение не встретило должного понимания.

Джорджиана передала ему деньги. Пачку старых банкнот в конверте из оберточной бумаги. Так поступали в фильмах, которые она видела.

— Вот аванс. Бабки вперед, — сказала она, радуясь, что знает жаргон.

Он снова ухмыльнулся, и Джорджиана на мгновение заподозрила, что делает что-то не так. Нарушает принятые здесь правила. Но он с готовностью взял деньги, положил их в ящик стола и написал расписку.

А уже через несколько дней предъявил ей интригующие сведения, подкрепленные неопровержимыми доказательствами. Фотографии. Операция прошла исключительно успешно.

Она подняла глаза и увидела входящего в зал Сола. При виде его худой атлетической фигуры и сурового лица у Джорджианы дрогнуло сердце. Она почувствовала возбуждение, предвкушение и смутную тревогу, делавшие это мероприятие особенно волнующим.

Когда Ксавьер подошел, она всем телом подалась навстречу. Но он не поцеловал ее, а лишь легко коснулся плеча и сел напротив.

— Прекрасно выглядишь.

— Я в порядке, — с улыбкой согласилась она, наклонилась и налила ему чаю, демонстрируя тонкие запястья и красивые белые руки.

— Да. Ты умеешь заботиться о себе, — спокойно сказал Сол.

Джорджиана, привыкшая к лести, сначала была обрадована его словами и лишь потом заподозрила, что в них скрывалось осуждение. Но Сол слабо улыбнулся, и она приободрилась.

— Как поживает Дейнман? — вежливо спросил он.

— О, он тоже в порядке. — Она передала Солу чашку, которую тот учтиво принял, но поставил на стол как нежеланный подарок.

Джорджиана сделала маленький глоток и взяла с тарелки сандвич. Взглянув на Сола, она решила не повторять неудачную попытку и не стала угощать его. У Ксавьера был очень мрачный вид. К тому же он всегда ненавидел, когда его обхаживали.

— Я рад, что у вас все в порядке, — заметил Сол. — Но счастлива ли ты?

Джорджиана, забывшая о том, каким прямолинейным может быть Ксавьер, слегка вздрогнула.

— Счастлива? Да, конечно…

— Тогда зачем я тебе понадобился? — Его серые глаза сверкали как сталь.

— Просто стыдно, что мы так редко видимся. Людям, которые разделяли прошлое, иногда не грех разделить и настоящее, — непринужденно сказала она.

— Разве? Откуда ты позаимствовала этот перл, дорогая? Из иллюстрированного журнала или услышала от Дейнмана?

Джорджиана широко распахнула свои голубые глаза; этот жест всегда придавал ей таинственность. Она поняла, что Ксавьер настроен по-боевому, и на секунду утратила отвагу. Однако быстро собралась, взяла еще один сандвич и напомнила себе о своей миссии.

— Разве ты не собираешься спросить меня о Тэре? — пришел ей на выручку Сол. — Кроме того, тебя наверняка интересует Алессандра. Она замужем за испанским виноделом. Исключительный человек. — Его устрашающая улыбка могла бы подействовать на многих, кто не обладал защитной оболочкой Джорджианы.

— Я собиралась спросить о Тэре, — подтвердила она.

— Так я и думал. Она беременна. — Его глаза впились в лицо Джорджианы, как пиявка в вену, и увидели все, что было нужно. — Но мне кажется, что для тебя это не новость.

Джорджиана приложила палец к уголку губ, размышляя, как ей парировать этот хитрый крученый мяч.

— Вообще-то догадывалась. Кабинет ее гинеколога находится на той же улице, что кабинет одного из моих врачей.

— Ага…

— Ей следует быть очень осторожной, — сказала Джорджиана, предостерегающе подняв палец. — В ее возрасте.

— Не волнуйся, я позабочусь о ней.

Внезапно Джорджиану обуяла ревность, похожая на отрыжку после слишком жирной пищи. Воскресла давно похороненная ярость на мерзавку, укравшую у нее мужа, присвоившую всю его любовь и заботу. А вместе с этим чувством пришло и желание отомстить. Обоим.

— Лучше позаботься о себе, Сол, — сказала она тоном, намекающим на что-то зловещее.

— О да.

Джорджиана взяла лежавший на столе журнал и передала его Ксавьеру.

Тот бегло взглянул на фотографию Тэры и Ольшака, выходивших из «Дорчестера», и издал низкий смешок.

— Я говорил Тэре, что если она собирается фотографироваться с Ольшаком, то либо ей нужно встать на табуретку, либо ему опуститься на колени, иначе получается смешно!

— Так ты уже видел? — Она не смогла скрыть разочарования.

— Полагаю, что это видели все. Чудесная палка для битья моей маленькой жены, если она перейдет черту. — Он язвительно поднял брови, намекая на их с Тэрой любовные игры. Это еще сильнее распалило Джорджиану.

— Тебе не следует шутить с этим, Сол, — упрекнула она.

Еще сильнее Джорджиана рассердилась, когда он откинулся на спинку стула и улыбнулся, словно не принимая бывшую жену всерьез и не разделяя ее беспокойства. Джорджиана засомневалась, удастся ли ей довести дело до конца, но уже в следующее мгновение решила отбросить всякую осторожность. Сейчас или никогда! Настало время нырнуть в опасные волны.

— А ты знал, что Майкл Ольшак в начале этого лета был в Манчестере и посещал семинар Тэры? — изогнув брови, осведомилась она. — Пока ты был в Японии?

Взгляд Сола едва заметно помрачнел, но Джорджиана уловила эту перемену и возликовала: значит, не знал.

— Джорджиана, — холодно и спокойно сказал ей Ксавьер, — однажды чрезмерное воображение доведет тебя до беды. — В его улыбке не было ни капли тепла. — Я пришел сюда, потому что тебе нужно было поговорить о каком-то серьезном деле и получить мой совет. Я пришел против воли, но был настроен доброжелательно. Так что не зли меня. Я не желаю выслушивать сплетни о своей жене, — твердо закончил Сол.

Его уход казался неминуемым.

— Нет! — Джорджиана вскочила, схватила его за руку и остановила. Затем порылась в сумке, вынула пачку фотографий и сунула ему в руку. — Это не просто сплетни!

Сол механически взглянул на снимки и уронил их на стол, как будто спасаясь от чумы. На столе лежали глянцевые фотографии Тэры и Ольшака, гуляющих по Лондону в обнимку; Ольшака, целующего темные волосы Тэры; Тэры, сияющими глазами смотрящей на Майкла снизу вверх…

— Нет, надо положить этому конец, — бешено процедил он сквозь зубы.

— Да! — жадно согласилась она. — Ты должен покончить с этим, Сол!

— Ради Бога, Джорджиана, я говорю о тебе и твоем беспардонном вмешательстве в чужие дела! — Его глаза извергали пламя. — Не смей больше делать ничего подобного! Никогда! И сейчас же отзови своих ищеек!

Джорджиана отшатнулась и вздрогнула, как будто он мог ее ударить.

— Однажды ты уже пыталась сделать нечто подобное. Помнишь, чем это кончилось? Я думал, тебя вылечили! — яростно бросил он.

Потрясенная Джорджиана задохнулась. Никогда с ней не разговаривали так грубо. Даже Сол.

— И не смей больше звонить в мой дом! — Его глаза опасно заблестели. — С кем ты рассчитывала поговорить сегодня? С Тэрой? С ней ты тоже хотела встретиться? Слава Богу, что ты попала на миссис Локтон! Она сразу же перезвонила мне. Думаешь, мы все дураки и не в состоянии раскусить жалкие игры женщины, у которой больше времени и денег, чем рассудка?

Джорджиана проглотила комок в горле. Все шло хуже некуда, но в ее колчане осталась еще одна стрела. Она тяжело вздохнула и пустила в ход последний козырь.

— Спроси у Тэры, когда должен родиться ребенок. Сопоставь сроки. Последние месяцы ты большей частью был в отъезде, — дрожащим голосом закончила она, наслаждаясь моментом триумфа. Теперь он все поймет и примет нужные меры. Но укрепления Ксавьера были неприступны.

Он не проявил никаких чувств, только презрительно скривил губы.

— Брось свои темные намеки, Джорджиана, — сказал он. — Наша жизнь с Тэрой проходит при свете дня. У нас нет секретов друг от друга. Даже такого рода, — заключил он, с презрением глядя на фотографии.

— Я только хотела предостеречь тебя, — в отчаянии пролепетала Джорджиана, пытаясь сохранить лицо.

— Не лги, Джорджиана. Забавляйся, но не за наш с Тэрой счет. Неужели ты не понимаешь, — добавил он, готовый взорваться от негодования, — что катишься по дороге, которую уже проезжала?

Голубые фарфоровые глаза уставились на него с недоумением.

— По дороге с ужасной трагедией в конце, — многозначительно напомнил он.

— Трагедией? — Она была сама невинность. — Ты имеешь в виду ту катастрофу?

— В частности.

— Но я тут ни при чем, Сол, — беспомощно сказала она. — Вы вместе ехали в машине и попали в аварию. Тэра пострадала…

Сол заскрежетал зубами.

— Джорджиана, — сказал он, сдерживаясь из последних сил, — я выслушал тебя и сказал все, что хотел. А теперь я ухожу. Ступай домой, к мужу, и оставь меня в покое. Пожалуйста, не звони мне больше и не назначай свиданий. Даже по моему мобильному телефону. Ты поняла?

— Да.

— Вот и хорошо.

— Прощай, — неуверенно прошептала она, но Ксавьера уже и след простыл.

Алессандра спустилась в метро, доехала до Риджентс-парка и пошла к пруду. Родители любили гулять здесь, когда она была ребенком. Мать приносила в пакете хлебные крошки, и Алессандра пыталась подманить ими надменных лебедей. Стояла ранняя осень. Парк выглядел ясным и безмятежным. На поверхности пруда играло золотое солнце, окруженное кремовой пеленой. Эта спокойная картина не имела ничего общего с бурей, бушевавшей в душе Алессандры. Ее одолевали сомнения и мрачные предчувствия.

Она брела, пиная ногами рано опавшие листья и перебирая в голове разговоры с родителями. Ей не давала покоя одна застрявшая в памяти короткая фраза отца: «Мама рассказала тебе свою новость?» Свою новость. Не нашу. Ужасно многозначительно.

Мысли Алессандры совершили прыжок и приземлились в отвратительном болоте. Выходило, что к беременности матери Ольшак имеет большее отношение, чем отец.

Нет, невозможно. Но если так подумает отец, брак родителей обречен.

Алессандра представила себе черную комедию, согласно которой Тэра производит на свет ребенка с огненно-рыжими кудрями. Становится очевидным, что его отец Ольшак. И об этом узнает весь мир.

И все начнут трещать, мрачно подумала Алессандра, что мать вообще не имела права беременеть в таком возрасте.

Она сильно зажмурилась, а затем открыла глаза.

— Рафаэль! — обратилась она к траве, воде и небу. — Ты нужен мне. Прямо сейчас. Очень.

Одинокий черный лебедь подплыл к берегу пруда. Изящная длинная шея покачивалась из стороны в сторону, словно он прислушивался к ее мольбе.

Алессандра улыбнулась лебедю, хотя в его блестящих глазах не было сочувствия. Птицу интересовала лишь еда.

— Ничего, — сказала она лебедю и обхватила себя руками. — Пусто. Прости. Все пусто.

Сол позвонил в кабинет Дейнмана.

— Ксавьер, — лаконично бросил он. — Слушай меня внимательно. Джорджиана опять принялась за свои фокусы.

— Угу, — буркнул доктор.

С Солом Ксавьером нужно держать ухо востро.

— Она следит за Тэрой. Думаю, с помощью какого-то частного детектива. У нее фотографии, на обороте которых записаны даты и время. Безвкусная дешевка.

Его сухой сарказм настораживал больше, чем ярость или прямая угроза.

Дейнман вздохнул:

— О Боже…

— Она уже не в первый раз использует наемников. Похоже, ей это нравится. Когда наш брак умирал, она подсылала мне эффектных девушек по вызову. Считала, что они удовлетворят мои нужды и ей не придется «делать мне одолжение»!

— Знаю, — сказал Дейнман. — Я был тогда ее врачом.

— Ах да, конечно. От личного врача нет секретов.

Да уж, молча согласился Дейнман.

— Ты обязан положить этому конец, — резко сказал Ксавьер.

— Попытаюсь. Я поговорю с ней.

— Не попытаешься, а сделаешь! — отрубил Сол.

— Я попытаюсь, — спокойно повторил Дейнман.

Несмотря на внешнюю мягкость, запугать его было нелегко. Даже грозному Солу Ксавьеру, которого доктор считал самым крепким орешком из всех своих знакомых. То, что Сол — бывший муж Джорджианы, здесь роли не играло. Просто он сильная личность.

— Сделай это с помощью своих психологических фокусов, — потребовал Сол. — Гипнозом или колдовством, если нравится. Только поскорее.

— Да, — задумчиво кивнул Дейнман. Рисуя в блокноте закорючки и размышляя о предстоящем деле, он услышал сигнал отбоя.

Тэра вернулась домой ближе к вечеру, приняла предложение миссис Локтон выпить чаю, но унесла чашку в спальню. Неуклюже забравшись на кровать (внутри уже шевелился ребенок), она с наслаждением вытянулась и закрыла глаза. Тело ныло, как после тяжелой работы.

Сначала она отправилась в больницу. Возникли какие-то проблемы с ультразвуковой установкой, и Тэре пришлось целый час ждать.

Затем она поехала на Харли-стрит к своему гинекологу. Похоже, все шло прекрасно. Ее врач уже связалась с больницей и узнала результат исследования: плод развивается нормально. Кроме того, она сообщила, что сделанный неделю назад анализ водной оболочки плода не показал никаких генетических отклонений, риск которых для немолодых матерей достаточно велик.

Однако, несмотря на хорошие известия, ожидание, осмотры и разговоры заставили Тэру почувствовать усталость и странную подавленность. Она с трудом доехала домой.

Все это время Тэра думала об Алессандре. Она поняла, что дочь несчастна. Собственные чувства Тэры, вызванные беременностью, грянувшей как гром среди ясного неба, были путаными. Но если раньше Тэру волновала главным образом реакция Сола, то теперь не давала покоя легкость, с которой она получила этот дар. Пока она мучительно привыкала к чуду, Алессандра отчаянно старалась достичь того, что Тэре далось само собой.

О Господи, пусть сбудется ее мечта, взмолилась Тэра. Моей дочери нужно, чтобы внутри нее рос маленький Савентос. Так же, как мне нужен растущий внутри маленький Ксавьер.

Трое сидели за простым ужином — холодное мясо, салаты и сыр.

Тэра была бледной и не такой выдержанной, какой ее помнила Алессандра. На ней были старые застиранные мягкие джинсы и просторная белая рубашка. Волосы, вымытые перед обедом, еще не совсем просохли. Она походила на девочку.

Сол передавал им тарелки с едой и рассказывал подробности своей встречи с Роландом Грантом.

Как хорошо, подумала Алессандра, что отец — светский человек. Иначе они были бы приговорены к унизительной необходимости избегать пауз, как собравшиеся вместе незнакомцы. И в то же время притворяться счастливой семьей.

Она наблюдала за родителями, как только что назначенный детектив, посланный на встречу с заданием найти ключ к разгадке.

— Роланд все еще старается убедить меня разрешить Майлзу Кингу написать мою биографию, — сказал Сол, нарезая хлеб удивительно ровными ломтиками.

Алессандра, напряженно следившая за реакцией родителей друг на друга, заметила, что глаза Тэры вспыхнули.

— Разве я не говорил об этом? — спросил Сол. — Наверняка говорил.

— Нет, — лаконично бросила Тэра, разрывая пополам кусок хлеба.

— Неужели? — поднял брови отец.

— Мне рассказал Роланд.

— А… Понятно.

— Ему показалось странным, что я не знаю этого, — с загадочной улыбкой промолвила Тэра. — Он думает, что у нас нет секретов друг от друга.

Родители обменялись коротким взглядом, похожим на электрический разряд, и Алессандра затаила дыхание. Она вдруг вспомнила звонок по мобильному телефону и короткие ответы отца. О Господи, нет!

— Майлз Кинг — великолепный писатель, — промолвила Тэра.

— То же самое говорит Роланд, — улыбнулся Сол. — Кинг хочет месяц понаблюдать за моей работой, прежде чем начать писать.

— Это было бы чудесно! — рассмеялась Тэра.

— Для него или для меня? — прищурился Сол.

— Для обоих. И что, ты согласишься?

На этот раз у взгляда, которым они обменялись, было куда более высокое напряжение. Алессандре пришло в голову, что лязг мечей в доме Савентосов честнее и предпочтительнее этой напряженной, сдержанной уклончивости.

Что-то пробормотав, она выскользнула из-за стола, взбежала по лестнице в спальню и позвонила Рафаэлю.

Когда раздались длинные гудки, у нее упало сердце. В третий раз за вечер она пыталась связаться с Рафаэлем. Там снимали трубку и молчали. Она могла поклясться, что слышит чье-то осторожное дыхание. Алессандра называла себя и просила позвать Рафаэля. Наступала тишина, а затем слышался щелчок разъединения связи. Изабелла, решила Алессандра. Сука.

Неудовлетворенность и беспокойство нарастали. Неужели она так и не поговорит с Рафаэлем? Ее затопила волна головокружительной дурноты.

Алессандра вновь набрала длинную цепочку цифр и с тяжелым сердцем принялась ждать.

Теперь включился автоответчик, говоривший вежливым голосом Катрионы.

Алессандра села на край кровати и закрыла глаза. Дикое и пугающее чувство утраты чего-то бесконечно ценного поглотило ее.

Ночь просачивалась в оксфордширский дом семьи Ксавьеров, достигала самых отдаленных уголков и щелей и наполняла их тайнами.

Лежа в постели, она прислушивалась к последним звукам уходившего длинного дня. Дом тихо поскрипывал в тишине: остывало отопление. За окном монотонно повторяла свой печальный призыв сова.

Она слышала тихие шаги родителей по лестнице. Сначала поднялась мать, а спустя час — отец. Алессандра представила себе, как они лежат в огромной кровати, отвернувшись друг от друга. Близко и в то же время очень далеко.

Она пыталась забыться сном, воображая, как завтра вернется на самолете в Испанию. Но беспокойство распаляло ее воображение…

Алессандра вздрогнула и очнулась. Ее тонкий слух уловил урчание мотора подъехавшей машины, звук хлопнувшей дверцы, тишину и новый шум мотора, стихнувший вдали.

Под окном слегка заскрипел песок.

Когда в зарешеченное стекло ударила горсть мелких камешков, у нее бешено забилось сердце.

Она соскочила с кровати и распахнула окно. «Ромео и Джульетта», сцена на балконе. Фигура внизу была окутана мраком.

— Я — Рафаэль Годеваль Савентос, — сказала фигура и широко раскинула руки, демонстрируя свою силу. — Я пришел за своей женой. Немедленно откройте дверь.

Алессандра прыснула и тут же прикрыла рот рукой, чтобы не всполошить родителей.

— Тсс! Я спускаюсь.

ГЛАВА 27

Ужин в доме Дейнманов был скрупулезен и элегантен. Дейнман и Джорджиана ели кефаль и салат из капусты с измельченными орехами под свежим апельсиновым соусом и чистым оливковым маслом. Далее следовал фруктовый шербет с малиновой подливкой. Джорджиана тщательно отобрала ингредиенты для ужина в продуктовом отделе «Харродза»[1] .

Это отвлекло ее от мыслей о сокрушительном отпоре, полученном от Сола. А вернувшись домой, она сразу же занялась приготовлением блюд, которые радовали не только глаз.

Дейнман приветствовал ее старания цветистой похвалой. Под рыбу он выбрал бутылку ее любимого «сансерра», а к шербету подал «монбазьяк».

Сегодня вечером он испытывал к жене нежность, видя в ней глуповатую молодую девушку, которая осознала свою ошибку, раскаялась и нуждается в утешении.

Джорджиана была подавлена и необычно тиха. Зная причину этого и в то же время понимая, что она не догадывается о звонке Сола, Дейнман старался поддерживать приятную беседу. Спросил о том, как прошел день, и, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать анекдоты, услышанные от своей секретарши Селии, которая знала все последние светские сплетни.

Джорджиана вежливо слушала и время от времени улыбалась. Дейнман понимал, что его внимание помогает жене успокоиться.

Проходя мимо ее стула, чтобы открыть бутылку вина, он нагнулся и поцеловал Джорджиану в шею.

— Сегодня вечером ты просто прелестна, — прошептал Дейнман ей на ухо, получив в ответ легкую улыбку.

Бледная, хрупкая красота Джорджианы по-прежнему волновала его. Драгоценная безделушка, яичная скорлупка, готовая треснуть от неосторожного обращения…

Доктор откупоривал бутылку, размышляя о том, что бледная и хрупкая психика Джорджианы тоже доставляет ему удовольствие. Год за годом собирая осколки человеческих жизней, сталкиваясь с напором требовательных пациентов, он приходил домой, где ждала безропотная, уступчивая и не слишком умная жена. Он не видел необходимости сталкивать ее с суровой реальностью. В конце концов, она была счастлива в том мире, который построила для себя сама. В мире эгоистичного ребенка.

Дейнман прекрасно знал, что в другой обстановке, при нехватке денег на причуды и в отсутствие партнера, защищающего ее от жизни, Джорджиана рано или поздно обнаружила бы свою порочность и ввергла себя в серьезные неприятности. Он также сознавал, что ее непреодолимая страсть к интригам и коварству оставалась потенциально опасной. И все же продолжал считать жену ребенком, наивной чужестранкой, нуждающейся в его покровительстве.

Дейнман вспомнил, что она пленила его с первого взгляда, когда пришла на прием. Ему захотелось обладать этой женщиной и заботиться о ней. Вскоре она полностью впала в зависимость от его воли, его руководства и любви. Он ловко и ненавязчиво управлял ее жизнью, как считал нужным. При необходимости не стеснялся прибегать к хитростям, но это не умаляло его любви.

Когда вино было выпито, Дейнман сказал:

— Дорогая, ты выглядишь усталой.

Джорджиана кивнула. Ей нравилось, когда с ней разговаривали заботливым тоном. Муж взял ее за руку, повел наверх, раздел, как умелая горничная, и уложил в постель. Затем опустился рядом на колени, взял ее руку и начал равномерно поглаживать.

— А-ах… — пробормотала она.

Продолжая поглаживания, Дейнман переместил руку на ее талию, а затем на бедра.

— Позволь, я помогу тебе спуститься по длинной винтовой лестнице в прекрасный сад, — мягко сказал он.

— Да, — улыбнулась она. — Мне нравится…

Он начал говорить, направляя разум Джорджианы вниз по ступеням в солнечный сад, наполненный ароматом цветов.

— Твое сознание плывет… — мечтательно сказал он. — Все твои неприятности медленно уплывают прочь, как ленивые рыбы…

Скоро она отяжелела и стала вялой. Тогда Дейнман вынул из лацкана пиджака иглу и снова взял жену за руку.

— Ты не почувствуешь боли, Джорджиана. Просто теплое покалывание и ощущение любви и доверия. — Он ввел иглу в сустав пальца почти до кости. Джорджиана вздохнула и улыбнулась. — Так… Ты можешь доверять мне. Со мной ты в безопасности. Это Дейнман, твой муж. — Он погладил ее щеку.

Джорджиана издала низкий довольный звук.

— Джорджиана! Слушай меня. На этот раз ты почувствуешь боль. Но ты сможешь ее вытерпеть. — Он опять ввел иглу.

Черты Джорджианы исказились. Она задохнулась.

— Хорошо. Теперь, Джорджиана, слушай очень внимательно. У Тэры будет еще один ребенок, — с медленным нажимом сказал он и наложил руки ей на лицо, конвульсивно дернувшееся от страха. — Да, для тебя это болезненно, но ты можешь вытерпеть, — напомнил он. — Ты знаешь, что не хотела бы иметь ребенка. Ты бы растолстела, а на коже появились бы морщины и пятна.

Джорджиана что-то лениво пробормотала.

— Когда Тэра родила Алессандру, ты была очень несчастна, — мягким, монотонным голосом вещал Дейнман. — Ты была так несчастна, что украла у Тэры девочку и увезла ее с собой. — Тело Джорджианы сильно дернулось. — Та часть твоего сознания, которая чувствует боль и стыд, забыла о том, что ты сделала, — продолжал Дейнман. — Но теперь ты вспомнишь. Ты вошла в сад, где никого не было, и утащила Алессандру. Это было очень опасно. И очень плохо.

Дейнман вновь пережил то страшное утро. Ему позвонил обезумевший Ксавьер и заставил поехать на поиски Джорджианы.

Дейнман вспомнил, как они нашли Джорджиану на кухне коттеджа в Корнуолле, где та в детстве проводила каникулы. Годовалая Алессандра была заперта в спальне наверху. Визг ребенка разносился по всему дому. А Джорджиана стояла на кухне как зомби и окровавленными пальцами лениво касалась лезвия хлебного ножа.

Тем временем Тэра лежала в лондонской больнице. В результате аварии ее позвоночник получил незначительное, но роковое повреждение. Сол гнал «порше» как сумасшедший, желая поскорее узнать о судьбе дочери. Тогда-то Тэра и потеряла свое виртуозное мастерство. А вместе с ним и ребенка, которого носила. Своего второго ребенка, ставшего причиной помешательства Джорджианы.

— Джорджиана, тебе причиняет боль то, что у Тэры будет ребенок, — с напором сказал Дейнман. — Тебя очень злит мысль, что у нее ребенок от Сола. Это так злит тебя, что тебе хочется причинить ответную боль. Так?

— Да.

Он гладил ее руку.

— Я могу это понять, Джорджиана. Я не сержусь на тебя за эти плохие чувства. Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда?

— Да.

Он продолжал гладить ее руку.

— Я хочу, чтобы ты слушала еще внимательнее. Ты опять почувствуешь боль. Когда ты украла маленькую Алессандру, ты не хотела убивать ребенка, которого Тэра носила в себе, но это случилось. Из-за того, что ты сделала, ребенок Тэры умер. И теперь ты снова пытаешься причинить Тэре боль. Если она потеряет это дитя, Сол решит, что ты виновата в смерти еще одного ребенка. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — прошептала она.

Лицо Джорджианы сморщилось так жалобно, что теперь его можно было представить лицом старой женщины.

— Ты не хочешь отвечать за еще одну смерть?

— Нет. — Ее глаза блестели от слез.

— Ты должна оставить Сола и Тэру в покое. Теперь у тебя другая жизнь. Лучшая жизнь. У тебя есть муж, который любит тебя и заботится о тебе больше, чем это делал Сол. Так?

— Да.

— Ты чувствуешь боль, Джорджиана? Боль оттого, что причинила страдания другим людям?

— Да.

— Скоро я разбужу тебя. Ты будешь помнить, о чем мы говорили. Ты будешь думать об этом и вспомнишь, что именно пообещала мне. Ты почувствуешь боль. Но ее будет нетрудно вытерпеть, потому что ты вспомнишь, что я понял, почему ты сделала то, что сделала, и что я не виню тебя. Ты не злой человек, Джорджиана. И я прощаю тебя за то, что ты сделала.

— Да.

— Но ты должна оставить Сола и Тэру в покое. — Он помолчал. — Скажи мне, что ты должна сделать.

Низким, ровным голосом она повторила слова мужа.

Дейнман взял ее руки в свои.

— Теперь мы вдвоем пройдемся по саду. А потом поднимемся по ступеням. Выше и выше, пока ты не проснешься. А когда ты проснешься, то почувствуешь себя умиротворенной и отдохнувшей. И я буду с тобой.

Он медленно вернул ее к действительности, в живой мир сознания.

Она открыла удивленные глаза, улыбнулась и протянула к нему руки.

Дейнман размышлял, насколько полно разум Джорджианы усвоил его указания и сколько раз придется повторить сеанс гипноза, чтобы установка стала незыблемой.

Прижавшись щекой к щеке Джорджианы, Дейнман улыбнулся и подумал о предстоящем звонке Ксавьера. Он скажет ему, что дело сделано, и посоветует Тэре поискать другие развлечения вместо беременности.

ГЛАВА 28

— Я хочу сказать, что ты никогда не должна покидать меня, — промолвил Рафаэль, едва она открыла глаза. — Никогда!

Алессандра жадно потянулась к нему, все еще одурманенная сладким сном, в котором снова пережила любовный акт, последовавший за их воссоединением.

Прежде чем поведать о семейном совете Савентосов, прежде чем поделиться своими планами на будущее, прежде чем пообещать, что он больше никогда не допустит повторения прошлого, Рафаэль уложил ее в постель и губами, руками и телом сказал, что любит ее.

— Я хочу ощущать тебя, — выдохнула Алессандра, прижимаясь к его крепкому нагому телу. — Хочу обонять тебя, вдыхать твой запах…

— Ты меня замучаешь, — проворчал он, качая головой. — Должно быть, ты думаешь, что у меня выносливость быка.

— Не думаю, а знаю, — прошептала она, обольстительно приоткрывая губы и забираясь под него.

Рафаэль знал, что ей нравится быть под ним; она наслаждалась весом его большого тела, давящего, удерживающего, закрывающего все, кроме их любви. И он был без ума от этого выражения зрелой женственности.

Алессандра вздохнула, широко раздвинула ноги, выгнула спину и впустила его в себя.

Она начала стонать. Рафаэль зажал ей рот ладонью.

— Тише, любовь моя! Твои родители подумают, что я тебя насилую.

— Вот именно, — прошептала Алессандра в благоговейной признательности, когда на нее накатила волна экстаза, возносящая ее к невиданным высотам.

За завтраком Алессандра не хотела хвастаться Рафаэлем как лучшим призом из всех, которые ей доводилось выигрывать.

Но это было почти невозможно. В очень английской атмосфере ее дома Рафаэль выглядел еще более романтично и экзотично, чем прежде. Экзотичной была не только его внешность, но и поведение.

Даже в присутствии родителей он продолжал смотреть на жену долгим глубоким взглядом, как будто впивая и медленно смакуя ее. Один или два раза он поднимал руку, чтобы коснуться ее лица, и шептал:

— Моя Сандра…

Тэра, посвежевшая после сна и довольная неожиданным поворотом событий — точнее, внезапным приездом Рафаэля, — радовалась возможности сыграть роль живой, энергичной хозяйки дома. Но еще больше она радовалась вновь обретенному счастью дочери.

Разговаривая, разливая кофе и фруктовый сок, Тэра настороженно следила за молодой парой. Их взгляды говорили о таком единстве и такой нежности, что Тэру пронзила острая боль. Видно, они с Солом действительно утратили что-то самое главное…

Сол позавтракал раньше и быстро уехал, пообещав вернуться через несколько часов к праздничному семейному ланчу.

Я поверю в это только тогда, когда увижу своими глазами, подумала Тэра.

По крайней мере, сегодня утром ей не нужно было терзаться виной за свою беременность. Она решила, что Алессандра забудет обо всем, довольная тем, что Рафаэль снова рядом.

Переполнявшее обоих счастье было заразительным. Тэре казалось, что она может пощупать его рукой: сияющий поток испускаемых им золотых лучей придавал всему вокруг новое тепло и надежду.

За окном проехал маленький красный фургон.

Рафаэль вскинул голову.

— Королевская почта! Как это замечательно, как по-английски!

— По-британски, — поправила его Тэра. — Мы живем в Соединенном Королевстве. В него входят Англия, Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия.

— И повсюду ездят красные фургоны? — блестя глазами, спросил Рафаэль.

— О да. А когда живешь в таком отдаленном месте, как это, они доставляют почту прямо к дверям дома.

— Расскажите еще что-нибудь о ваших английских… прошу прощения, британских обычаях!

Алессандра усмехнулась.

— Я пойду за почтой, а вы продолжайте развивать англо-испанские связи!

Тэра увидела в окно, как улыбающаяся Алессандра поболтала с почтальоном и взяла у него письма и пакеты. Она ничем не напоминала бледную, напряженную девочку, прилетевшую вчера утром. Сейчас дочь была такой счастливой, такой безмятежной…

По просьбе Рафаэля Тэра показала ему сад.

Они вернулись в дом примерно через час, и Тэра отправилась на кухню обсудить с миссис Локтон меню ланча. Остановились на жареной утке с луково-шалфейной начинкой и яблочным соусом.

— Добрая старая английская кухня, — одобрительно заметила миссис Локтон. — Уж я постараюсь! — Она записала в книжку список необходимых продуктов, села в свою ярко-красную малолитражку выпуска шестидесятых годов и отправилась по ближайшим деревенским магазинам.

Тэра изучала коллекцию вин Сола, выбирая то, что пришлось бы по вкусу мужчинам. Поставив несколько бутылок в холодильник, она почувствовала, что уже давно не была такой бодрой и спокойной.

На лестнице послышались быстрые шаги, и в дверях вырос Рафаэль.

— Где Алессандра? — спросил он.

Тэра взглянула на него с недоумением.

— Я думала, она наверху.

— Нет.

— Тогда в гостиной. Она любит помузицировать.

— Нет. Я заглянул туда, когда проходил мимо.

Тэра, сидевшая на корточках, быстро поднялась.

— Рафаэль, что-то случилось?

— Боюсь, что так, — ответил он. — Все очень плохо.

Тэру сразу затошнило. Она услышала шум машины Сола. Когда Ксавьер вошел в дом, Тэра увидела на лице мужа то же спокойствие, которое сама испытывала всего несколько минут назад. Но выражение его лица тут же изменилось: Сол почувствовал царившее в воздухе напряжение.

— Что? — резко спросил он.

— Я думаю, что Алессандра уехала, — сказал Рафаэль.

— Уехала? Что ты имеешь в виду? — испытующе посмотрел на зятя Сол.

Рафаэль вздохнул.

— На туалетном столике лежало распечатанное письмо. Должно быть, оно пришло сегодня утром. Я думаю, она прочитала его… и уехала.

— Продолжай, — тихо, но настойчиво сказала Тэра.

— Это письмо от моей бывшей любовницы.

— Адресованное Алессандре? — Голос Тэры охрип от волнения.

— Да. В нем говорится, что мы с ней по-прежнему встречаемся, что мы все еще любовники.

— Это так? — холодно спросил Сол.

— Нет. Я не видел ее больше года.

— О черт! — сказала Тэра. — Она будет такой несчастной, бедняжка… Но куда она поехала?

— Думаю, в Испанию, — промолвил Рафаэль.

Сол и Тэра посмотрели на него с недоверием.

— Я понимаю, вы думаете, что я сошел с ума. Но я уверен в своей правоте, — настаивал Савентос.

— Проклятье! — снова выругалась Тэра. Мысль о несчастье и одиночестве дочери была нестерпима. — Боже мой! — внезапно взорвалась она и крикнула Рафаэлю: — Что ты стоишь? Делай что-нибудь!

— Да, — сказал Рафаэль. — Я найду ее и все исправлю. Но сначала я хочу сказать вам обоим что-то важное.

— Говори. — Сол обнял Тэру за плечи и крепко прижал к себе.

— Я был очень виноват, — покаянно промолвил Рафаэль. — Я позволил сохраниться паутине хитрости, скрытности и лжи, которая всегда опутывала нашу семью. Мне следовало разорвать ветхую ткань этих отношений и потребовать открытости и доверия, а я позволял продолжаться тому, что тянулось с тех пор, как я себя помню. Это был способ нашего совместного существования. И пока в нашу семью не вошла Алессандра, правило действовало, потому что мы все очень ловко притворялись. Но Алессандра дерзнула быть открытой и храброй. И я постепенно научился у нее храбрости. — Он на мгновение умолк, затем быстро и без прикрас объяснил им условия злополучного завещания Савентосов и закончил пересказом своего разговора с родней. — Теперь все изменится, — поклялся Рафаэль.

Тэра почувствовала, что пальцы Сола сжали ее ребра.

— Ступай и найди ее, Рафаэль, — тихо сказал Ксавьер.

— Да, — кивнул Рафаэль и пошел к дверям. На пороге он обернулся и добавил: — Я думаю, что сказанное мной относится ко всем родственникам. — В его черных глазах читался невысказанный упрек. Он вышел из дома, сел в вызванное такси и уехал.

Тэра и Сол обнявшись стояли в дверях.

— У нее все будет хорошо, — ободряюще сказал Ксавьер. — Я знаю, о чем ты думаешь. Не бойся, на сей раз ее не похитили. С Алессандрой ничего не случится. Я в этом уверен. — Он говорил правду и в то же время молился, чтобы это оказалось правдой.

— Да, — медленно сказала Тэра. — Пожалуй, ты прав. Она сильная, умная и самостоятельная. Кому-то от нее сейчас не поздоровится. А он — очень хороший человек…

— Она в меня, — промолвил Сол. — Когда случаются неприятности, мне нужно побыть одному и все хорошо обдумать.

Тэра кивнула и до крови закусила губу.

— У них все будет в порядке. А вот как у нас с тобой? — после паузы спросил Ксавьер.

— Ох, Сол!

— Рафаэль ведь был прав? Насчет открытости и доверия?

— Да, — еле слышно прозвучало в ответ. Тэра хотела продолжить, хотела что-то объяснить, но у нее перехватило горло.

— Джорджиана пригласила меня на чай, — сухо сказал Сол. — Она хотела мне кое-что рассказать и показать. Нанятый сыщик сделал для нее несколько очень хороших фотографий, которыми она размахивала у меня перед носом.

Тэра похолодела.

— Мы с Ольшаком?

— Да.

— Ох, Сол! — Она заглянула мужу в глаза и, к своему удивлению, не обнаружила там ни злости, ни подозрения, а только огромную нежность. Тара тихо и горестно вскрикнула.

— Я не стал рассматривать снимки, потому что все понял с первого взгляда.

— Что ты понял?

— Как ты дорога мне. Знаешь, когда я увидел, как тепло и живо ты смотришь на Ольшака, то понял, что все еще люблю и до безумия хочу тебя.

— Мне было так одиноко… — пролепетала она. — Я так рвалась к тебе, так тосковала… Но ты отстранился и оттолкнул меня.

— Да. Я знаю.

— Мы с Майклом никогда не были любовниками! — воскликнула Тэра. — Мы друзья, близкие друзья. Он очень милый, и я действительно испытываю к нему нежность. Но ты единственный, Сол. Единственная любовь всей моей жизни.

— Да. Знаю, — мягко повторил он, наклонился и поцеловал жену.

Тэра всхлипнула и приникла к нему.

— Мы не могли примириться с потерей Алессандры? — шепнула она. — С тем, что отдаем свое драгоценное дитя другому мужчине?

— Ты попала в самую точку, — согласился Сол.

— Но всю родительскую тревогу пришлось испытать мне. Тебя нельзя было задевать, — печально проговорила Тэра.

Ксавьер кивнул.

— Я ощущал себя таким далеким. Неспособным приблизиться к тебе. Это был ад, Тэра.

— И поэтому ты превратил расстояние между нами в физическую реальность? В горы, моря и тысячи миль?

— Да. — Он смотрел на Тэру сияющими глазами. — А теперь, — многозначительно сказал Ксавьер, поднимая ее на руки, — пора это исправить и опять стать близкими.

Сол легко взбежал по ступенькам, неся Тэру так, словно она весила не больше котенка.

Сквозь ноющую тревогу за Алессандру пробились головокружительная радость и облегчение.

Он уложил Тэру на кровать и опустил чуткие ладони на ее живот.

— Я буду очень, очень нежен, — сказал Ксавьер. — Кажется, я уже начинаю любить этого ребенка… при условии, что он не родится на свет с копной рыжих кудрей!

Сол ласкал ее, и теплое наслаждение постепенно до предела наполнило тело и разум Тэры, пока не выплеснулось из нее тихим смехом.

— Ты ужасный притворщик, мой чудесный Сол!

Они долго лежали в объятиях друг друга. Несмотря на счастье, Тэру не оставляла тревога за Алессандру.

— Сол, — прошептала она в плечо мужа. — Чего хотела добиться бывшая любовница Рафаэля, написав это злобное и бессмысленное письмо? Зачем она это сделала?

— Возможно, — медленно сказал Сол, — это сделала вовсе не она.

ГЛАВА 29

Рафаэль прилетел в Барселону ранним утром. Солнце палило вовсю, и в аэропорту пахло дизельным маслом и расплавленным гудроном.

Он забрал оставленную на стоянке машину, помчался как сумасшедший и добрался до винодельни, когда только что стемнело. В доме горело лишь несколько огней, и сначала Рафаэль подумал, что тот пуст.

Когда он шел через внутренний двор, из студии поспешно вышла мать. На ее лице были написаны тревога и страх.

— Где она? — спросил Рафаэль, стараясь справиться с гневом.

— Кто?

— Алессандра, конечно!

— Я не знаю. — Изабелла выглядела озадаченной, глаза умоляли не сердиться, и Рафаэль понял, что она говорит правду. — Лошадь пропала. Оттавио…

— Что?! — Он закрыл лицо руками и застонал. Ну конечно! Ему следовало догадаться, что Алессандра вернется за конем.

— Эмилио ищет его.

— Когда он пропал?

Изабелла заколебалась.

— Точно неизвестно. Мы сделали все, что могли. Эмилио давно ищет его. Я уверена, лошадь найдется.

— О Боже! Я думаю о своей жене, а не о лошади!

— Да-да, конечно. — Изабелла выглядела по-настоящему испуганной, как будто стояла перед разъяренным быком. — Но при чем здесь Алессандра?

— Неужели ты не знаешь? — зарычал Рафаэль. — Не можешь догадаться?

Ворвался Эмилио. Рафаэль с мрачной иронией подумал, что его ленивый племянник может быстро передвигаться без помощи четырех колес и шестицилиндрового двигателя. Он тоже выглядел испуганным.

— Его нигде нет, — сказал он, с опаской глядя на Рафаэля.

— Я не собираюсь выгонять вас из дому из-за потерянной лошади, — отрывисто сказал Рафаэль. — На карту поставлены более важные вещи.

Пока Изабелла и Эмилио смотрели на него открыв рты, он вытащил из кармана письмо, якобы написанное Луизой Викторией де Мена. Теперь он знал, что это фальшивка. Поразмыслив в дороге, Рафаэль счел это очевидным. Раскаленный от злости, он ткнул конверт в лицо матери.

Изабелла взяла письмо, прочла его и посмотрела на Рафаэля с немой мольбой.

— Помилуй нас, Господи, — наконец выдохнула она.

— Ну? — потребовал Рафаэль.

Его рот ощерился, как пасть дикого зверя.

— Я никогда не думала, что такое случится! — закричала Изабелла.

— Нет? — прошипел Рафаэль и грозно навис над матерью, заставив ее съежиться. — А что, по-твоему, должно было случиться?

Изабелла отшатнулась.

— Пожалуйста, не кричи на меня, Рафаэль… Я не узнаю в тебе своего сына, — дрожащим голосом пробормотала она. — Знаешь, я поговорила со священником барселонского собора. Ты ведь просил устроить венчание… И список гостей составила.

Рафаэль посмотрел ей в лицо и ощутил прилив жалости. Она казалась беззащитной, усталой и сбитой с толку. Он засомневался в верности своего первого предположения и начал строить новые догадки. Пока Рафаэль хмуро и задумчиво смотрел на мать, Эмилио шагнул вперед и встал между ним и Изабеллой.

— Ты не должен винить ее, — тихо сказал он. — Это несправедливо.

Изабелла вздрогнула и очнулась.

— Нет, Эмилио, нет! Замолчи!

Эмилио, не обращая внимания на ее слова, закончил фразу.

— Это письмо писала не бабушка. Пожалуйста, Рафаэль, поверь мне. Не сердись на нее.

Рафаэль обернулся к нему.

— Рассказывай, — велел он, комкая в пальцах мерзкое письмо. — Говори, кто это сделал!

Он смотрел на онемевшую Изабеллу и набравшего в рот воды Эмилио, уже зная ответ.

— Катриона, — медленно сказал он. — Как же я не подумал об этом раньше?

Рафаэлю стало стыдно, что он подозревал в этой подлости мать. Просто ему вспомнились полные ненависти слова, сказанные ею в тот злосчастный вечер и заставившие невестку бежать из этого дома и вернуться к родителям. Пришлись кстати и художественные способности Изабеллы, позволявшие ей искусно подделывать чужой почерк.

Он никогда не принимал в расчет Катриону, потому что эта змея, вечно держась в тени, убаюкала его. Теперь он припомнил, что у Катрионы было полно причин ненавидеть любую молодую женщину, а тем более такую красивую, энергичную и талантливую, как Алессандра. Молодую женщину, которая внезапно вторглась в семью, где она, Катриона, выросла. Ему также вспомнилось, что в юности за сестрой признавали дар карикатуриста. Она подражала почерку других художников, как пародист подражает жестам и голосам.

— Бедняжка Катриона была очень расстроена, — сказала Изабелла, прилагая отчаянные усилия защитить дочь и успокоить сына. — Эмилио расскажет тебе.

Племянник недовольно скривил лицо.

— Она была пьяна, — напрямик сказал он. — Ждала телефонного звонка какого-то американца. Я это знаю, потому что хотел позвонить, а она завопила, чтобы я не занимал линию. Ей, мол, должны звонить из Нью-Йорка!

— Ох, моя бедная девочка, — скорбно произнесла Изабелла.

— Ха! — фыркнул Эмилио. — Она ждала и все время пила водку. Если бы я столько выпил, рухнул бы на месте. А потом бабушка накричала на нее, и они ужасно поругались.

Рафаэль вздохнул. Он представил себе эту картину.

— Она поднялась в свою комнату и вернулась с письмом. Помахала конвертом у нас перед носом и сказала, что написала это раньше ради шутки, но теперь непременно отправит. Мы и понятия не имели, что там было. Клянусь тебе!

Изабелла закивала головой.

— Это правда. Если бы я знала, попыталась бы остановить ее. Я бы сделала это, Рафаэль…

— Хорошо. Я тебе верю. — Рафаэль легко коснулся плеча матери.

— Как бы там ни было, — с прежним чванством заявил Эмилио, — когда Катриона вернулась, ей наконец позвонили. И она вдруг вся засияла. Пошла наверх, уложила вещи и вызвала такси. С тех пор мы ее не видели.

Рафаэль взглянул на мать.

— Я понимаю, какой это для тебя удар. Мне очень жаль. — Он обнял Изабеллу и на мгновение прижал ее к себе.

— Нет, — устало ответила она. — Я думаю, вдали от этих мест она будет счастливее. Да и для нас так лучше. Я только надеюсь, что у нее хватит ума не возвращаться. — Она вытерла глаза, а затем убрала носовой платок. — Теперь, — заявила она, — самое главное — это найти Алессандру. Рафаэль, вы с Эмилио должны объединиться. Идите и найдите ее.

Она подняла голову. В глазах пожилой женщины блестели слезы и решимость. Она снова стала главой семьи.

Рафаэль и Эмилио определили маршрут и отправились объезжать окрестности. Искать в темноте лошадь с наездником — задача неблагодарная. К рассвету они валились с ног. В конце концов Рафаэль решил обратиться в полицию. Он подвез Эмилио к винодельне и велел ему немного поспать.

Савентоса охватило отчаяние. Он чувствовал себя выброшенным на необитаемый остров, где нет ничего, кроме пустынного моря и мерцающего неба, от которого болят глаза.

Сидя с чашкой крепкого черного кофе и глядя с террасы на дорогу, он представлял себе Алессандру, ее проницательные глаза и красивое, такое дорогое лицо. Мысль о начинавшемся дне была невыносима. Этот день будет очень длинным, пустым и одиноким. Даже в окружении толпы людей.

Рафаэля сморила усталость. Незаметно подкрался сон и поглотил его, как призрак в черном плаще.

Когда он проснулся, вовсю пылало солнце. Рафаэль прикрыл глаза рукой. Все тело горело. Хотелось пить.

В конце аллеи показалось маленькое облачко пыли. Как в пустыне, подумал он. Осень выдалась знойной. Все кругом выжжено и иссушено.

Облако росло. Постепенно внутри него стал обозначаться движущийся силуэт. Рафаэль вгляделся в него и протер глаза, прогоняя остатки сна. Голова фигуры ритмично двигалась вверх и вниз. Это была призрачно-бледная от пыли голова лошади.

Рафаэль поднялся. Сердце его часто забилось. Он узнал и животное, и всадника. Молодая женщина, гибкая и изящная, тело которой двигалось в такт движениям лошади…

Он с криком побежал по аллее ей навстречу.

— Любовь моя! — кричал он, подставляя лицо солнцу. — Моя Алессандра!

— Я виновата, я виновата, — заплакала Алессандра, когда Савентос снял ее со спины Оттавио.

— Ты? — Он не верил своим ушам.

— Я должна была доверять тебе, должна была позволить тебе все объяснить. Понимаешь, я так беспокоилась о своих родителях, а потом…

— Тсс… — Держа в одной руке поводья лошади, другой он притянул к себе лицо Алессандры и жадно поцеловал.

— Это отвратительное письмо написала не твоя любовница? — спросила она.

— Бывшая любовница, — поправил он. — Конечно нет.

— И… и не Изабелла? — Эти слова Рафаэль едва расслышал, потому что Алессандра произнесла их, уткнувшись ему в грудь.

— Нет. — Он коротко рассказал ей о последней интриге Катрионы.

— Слава Богу! — воскликнула Алессандра, несказанно удивив мужа.

— Ты о чем? — Он нежно гладил ее волосы.

— Как бы я смогла научиться любить Изабеллу, если бы это сделала она?

— Научиться любить ее?

— Да. — Лицо Алессандры скривилось. — У меня было время все осмыслить. Я не сумела понять ее, понять то, что она должна была чувствовать, когда я пришла сюда и осталась навсегда. У Катрионы может быть своя жизнь, но твоя мать уже немолода. Она тебя любит и нуждается в тебе.

— Господи, любимая, ты в своем уме? Или путешествие с Оттавио по диким местам превратило тебя в святую?

— Ничего подобного. — Она подняла глаза. — Ты сильно волновался за меня?

— Нет. Ну, не слишком. Я знаю, ты очень стойкая. Но не вздумай убежать снова! — Его черные глаза опасно прищурились. — Однажды я уже предупреждал тебя.

— Не убегу. Просто не смогу.

Они пошли к дому.

— Рафаэль, — тихо сказала она, — кажется, я беременна.

Савентос сбился с шага.

— Да? — спокойно сказал он, ожидая продолжения.

— Я больше не проводила своих химических опытов. Этим невозможно заниматься, когда ездишь верхом по полям и ночуешь в заброшенной конюшне…

— Что? — прервал ее Рафаэль. — Что ты делала? Нет, ты все-таки сумасшедшая. Зачем мне такая вспыльчивая, безрассудная и своевольная жена?

— «Чтоб с обожанием вбивать в нее покорность »[2] . — Ее сердце таяло от любви. — Я уверена, что беременна. Просто знаю. Задержка на три недели, и внутри странное новое ощущение. Я по-другому вижу, по-другому чувствую вкус и запах вещей. Мне не нужен тестер. Все и так ясно.

— Ну-ну, — сказал Рафаэль.

— Думаю, что ты тоже немного рад, — улыбнулась Алессандра, вспоминая его прежние вспышки.

— Чуть-чуть.

Эмилио, вышедший в эту минуту из винодельни, заметил их, сначала остановился как вкопанный, а затем бросился навстречу.

— Слава Богу! — выдохнул он.

— Эмилио, вот теперь я верю, что ты действительно рад мне, — озорно ответила Алессандра.

— Рад, — согласился Эмилио, затем взглянул на Рафаэля и добавил: — Он бы меня убил, если бы ты не вернулась живая и здоровая. — Он с удивлением посмотрел на ее помятую одежду и пыльные сапоги. Кто же в здравом уме отправится в такую жару таскаться по полям, как последний бродяга? Должно быть, она сумасшедшая. Да уж, действительно, дурная голова ногам покоя не дает… — Пойду расскажу бабушке, — наконец сказал он, решив сделать что-то полезное. И уже уходя, проворчал: — Ох, эти женщины!

Она взяла Рафаэля за руку и довольно усмехнулась.

— Он не слишком большой дипломат, верно? Ладно, теперь, когда мы с ним начали разговаривать, я займусь его воспитанием.

— Только не хлыстом и шпорами! — предупредил развеселившийся Рафаэль. — Он неплохо управился с виноградником, когда я передал ему бразды правления. У меня на него большие надежды. Впрочем, на тебя тоже, моя радость. Так что на праздную жизнь можешь не рассчитывать!

— А кому она нужна? — Алессандра подумала о работе на винодельне рядом с Рафаэлем, неизбежной возне с Эмилио и налаживании отношений с Изабеллой. Подумала о ребенке, растущем у нее внутри, об их будущей совместной жизни и покачала головой. Неужели на свете бывает полное счастье?

Из дома поспешно вышла Изабелла. Ее украшения позвякивали; волосы блестели на солнце как вороново крыло. Она чопорно обняла невестку.

— Мы очень рады, что ты вернулась, Алессандра, — сказала она так, словно долго репетировала эти слова. — Но больше ты не должна уезжать, — строго добавила она. — Ты всегда должна быть здесь. Рядом с Рафаэлем.

Молодые люди переглянулись. Алессандра едва не рассмеялась от радости и пожала руку свекрови.

Это было начало.

ЭПИЛОГ

Алессандра отдыхала, откинувшись на белоснежные подушки. Наконец-то ее тело обрело покой после двенадцати часов трудов и усилий. В голове проносились картины прошлого и настоящего.

Со дня венчания в старинном кафедральном соборе Барселоны прошло шесть месяцев. Священник благословил их брак в присутствии матери Рафаэля, родителей Алессандры и огромного числа гостей.

Не было только Катрионы. Теперь она жила в Нью-Йорке со своим женихом, тем самым торговцем антиквариатом, который так неожиданно вырвал ее из семьи. Время от времени родственники получали от нее открытки. На одной из них она нацарапала, что у ее жениха есть высокопрофессиональные адвокаты, которые в следующем веке смогут покончить с завещанием Савентосов. Рафаэль улыбнулся. Алессандра знала, что он сам продвигается в этом направлении с помощью испанских юристов. Им не нужна помощь Катрионы. Теперь у нее своя жизнь.

На пышном приеме, устроенном Изабеллой после венчания, Алессандра не сводила глаз со своих родителей. Те были счастливы и явно жили в любви и согласии. Тэра на шестом месяце беременности сохраняла цветущий вид, и выдавала ее лишь небольшая округлость. Сол не отпускал жену ни на шаг и не сводил с нее глаз.

Весной был достроен новый дом на южной стороне виноградника. Изабелла заявила, что старухе не нужны большие апартаменты, переехала туда и тут же начала разрабатывать планы отделки и обустройства дома. Рафаэль и Алессандра остались в семейном особняке.

Эмилио решил жить в отдельном флигеле, примыкавшем к дому бабки. Он много работал на винодельне и обзавелся подружкой, маленькой черноглазой каталонкой, с одобрения Изабеллы все больше забиравшей парня под свой каблук…

Алессандра ощутила прикосновение чьих-то губ и открыла глаза. Устремленный на нее взгляд был полон нежной благодарности.

— Любимая, — прошептал муж.

Она обняла его за шею.

— Мой Рафаэль… Ты счастлив?

— Счастлив? У меня нет слов. — Его голос охрип и дрожал, щеки были влажны от слез. — Как ты себя чувствуешь, моя удивительная Сандра?

— Божественно! Как будто я управляю всем миром!

— Я позвонил в Англию.

— И?..

— Они тоже в восторге. Обещали вылететь первым же рейсом. С маленьким Ричардом, который просто копия отца. Кажется, уже машет ручками в такт симфонии Бетховена. — Его глаза заблестели. — Как ты, наверное, догадываешься.

Изабелла заставила всех заняться грандиозной уборкой, готовкой и приготовлением комнат!

— Ох уж эта твоя мать… — Алессандра склонилась к близнецам, спавшим в двух одинаковых колыбельках рядом с ее кроватью. — А что сказала она?

Рафаэль скривился.

— Она тоже очень рада. Я сказал ей, что девочка светловолосая, темноглазая и похожа на тебя, а мальчик темноволосый, темноглазый и вылитый я. И что они оба само совершенство.

— А что она тебе ответила? — Алессандра улыбнулась и прижала палец к его губам. — Дай угадать! Я так и слышу ее голос: «Ох уж эта Алессандра… Надо же, близнецы! Этой девчонке всегда хочется иметь все, и даже больше…» Что ж, она права!

Примечания

1

Один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона.

2

У. Шекспир. «Укрощение строптивой».

Content

Анджела Дрейк
Дитя любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ИНТЕРЛЮДИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КОНЕЦ ЛЕТА СЛЕДУЮЩЕГО ГОДА

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ЭПИЛОГ

Примечания