Марио Пьюзо

Первый дон

Посвящается Берту Филдсу, который выхватил победу из челюстей поражения и который мог бы стать величайшим советником из них всех.

С восхищением, Марио Пьюзо

Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, Господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть.

Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Пролог

Когда черная смерть прокатилась по Европе, забрав с собой половину населения, многие люди в отчаянии обратили свои взоры с небес на землю. Наиболее мудрые, дабы покорить окружающий мир, пытались познать секреты существования и открыть самые великие загадки жизни, тогда как бедные разумом надеялись лишь облегчить свои страдания.

Господь был низвергнут и обрел человеческие черты, жесткая религиозная доктрина Средних веков рухнула, уступив место изучению великих древних цивилизаций Рима, Греции и Египта. Никого уже не тянуло в Крестовые походы, их сменили олимпийские сражения. Человек выставил свой разум против сердца Бога, положив начало эпохе правления здравого смысла.

То было время великих открытий в философии, живописи, литературе, медицине и музыке. С помпой и почестями пышно расцветала культура. Но за это приходилось платить. Старые законы сломали, не создав взамен новых.

Переход от непреложного следования слову Божьему и веры в спасение души к понятию чести человека и возможности обрести награду в мире живых, то есть гуманистическим ценностям, по правде говоря, дался непросто.

Тогда Рим был не Святым городом, а центром беззакония.

Людей грабили на улицах, бандиты врывались в дома, проституция процветала, сотни римлян умирали каждую неделю.

Более того, страны, которую мы все знаем как Италию, еще не существовало. На ее территории располагались пять небольших государств: Венеция, Милан, Флоренция, Неаполь и Рим. В сфере влияния каждого находилось множество независимых городов-государств, где правили семьи, чьи корни уходили в далекое прошлое. Сосед боролся с соседом за клок территории. И тот, кто побеждал, всегда оставался настороже: ибо новый сосед мог оказаться куда как сильнее.

Приходилось помнить и об угрозе внешнего вторжения: иностранные империи стремились расширить свои границы. Правители Франции и Испании, «варвары» — турки, которые не были христианами, надвигались на Папскую область.

Церковь и светская власть боролись за верховенство.

Слава богу, «Великий схизм» [1], когда два Папы в двух городах делили власть и доход церкви, остался в прошлом.

Формирование нового единого центра, в Риме, вселило новые надежды в сердца служителей Господа. Вновь почувствовав силу, духовные лидеры церкви, конечно же, пошли войной на королей, королев и герцогов маленьких городов и феодов.

Однако римская католическая церковь не являлась опорой правопорядка, ибо не только миряне нарушали закон. Кардиналы посылали своих слуг, вооруженных камнями и арбалетами, драться с римской молодежью. Люди, занимающие в церковной иерархии самые высокие посты, то есть принявшие обеты целомудрия и безбрачия, посещали куртизанок и содержали любовниц. Взятки не только предлагались, но и принимались. За деньги изменялись законы и писались папские буллы, дарующие освобождение от наказания за самые ужасные преступления.

Многие разочарованные горожане говорили, что в Риме все имеет свою цену: церкви, священники, помилование и даже прощение Всевышнего.

За редким исключением, священниками становились вторые сыновья аристократических семейств: их с самого рождения готовили к служению Господу. Они шли в религию не по призванию, но, поскольку церковь по-прежнему обладала правом назвать короля — королем и могла обеспечить райскую жизнь на земле, знатнейшие семьи Италии раздавали взятки и подарки, чтобы протолкнуть своих сыновей в коллегию кардиналов.

Таким было Возрождение, время кардинала Родриго Борджа [2] и его семьи.

Глава 1

Золотые лучи летнего солнца согревали вымощенные брусчаткой улицы Рима. Оставив за спиной Ватикан, кардинал Родриго Борджа быстрым шагом направлялся к трехэтажному дому на пьяцца де Мерло, чтобы забрать своих троих малолетних детей: сыновей Чезаре и Хуана и дочь Лукрецию, плоть от плоти, кровь от крови. В этот знаменательный день вице-канцлер Папы, второй по могуществу человек в римской католической церкви, особенно остро чувствовал благоволение Господа.

И довольно насвистывал, входя в дом их матери, Ваноццы Катаней. Церковнослужитель, он не имел права жениться, но, как слуга Господа, нутром чувствовал, что понимает Божий замысел. Ибо разве не создал Он Еву для того, чтобы дать пару Адаму, даже в раю? Так отчего же не следовать тем же канонам на грешной земле, переполненной несчастьями? Здесь, как нигде, мужчина нуждается в женской заботе и ласке. У него было еще трое детей, из тех далеких времен, когда он служил епископом, но не они, а более поздние, зачатые от него Ваноццой, занимали особое место в его сердце. Они, казалось, разжигали в нем те же высокие устремления, что и она. Даже теперь, пусть они были совсем юными, он видел их стоящими с ним плечом к плечу, помогающими ему вобрать в границы Папской области всю Италию и распространить власть римской католической церкви на весь мир.

Всякий раз, когда он приходил в этот дом, дети называли его «папой», не видя никакого противоречия в том, что он любит их и при этом служит святейшему престолу.

Они не находили ничего необычного в том, что он — кардинал и при этом их отец. И с чего? Ведь сын и дочь Папы Иннокентия участвовали во всех церковных церемониях.

Ваноцца ходила в любовницах кардинала Родриго Борджа больше десяти лет, и он улыбнулся, подумав о том, что она, наверное, единственная, кому удалось на протяжении стольких лет будить в нем страсть. Разумеется, он и не думал хранить верность Ваноцце, с его аппетитом к плотским удовольствиям об этом не стоило и заикаться, но она играла в его жизни важную роль. Только с ней, умной и, по его меркам, прекрасной, он мог обсудить насущные вопросы как мирской, так и церковной жизни. Она частенько давала ему дельный совет, а он в ответ проявлял себя искусным любовником и любящим отцом их детей.

* * *

Ваноцца стояла в дверях дома и мужественно улыбалась, на прощание махая рукой уходящим детям. Только одно придавало сил этой женщине, которой оставалось совсем ничего до сорокалетнего рубежа: она понимала этого мужчину в сутане кардинала. Она знала мощь пылающего в нем честолюбия. Он уже разработал военную стратегию святой католической церкви, направленную на то, чтобы влияние ее существенно расширилось, наметил союзы, которые могли укрепить это влияние, вел переговоры, призванные усилить как его позицию, так и власть церкви. Идеи маршировали в его мозгу с той же решимостью, как, придет час, предстояло маршировать по вновь приобретенным территориям его армиям. Провидение уготовило ему судьбу одного из лидеров рода человеческого, а с его возвышением укреплялось бы и положение ее детей. Ваноцца утешала себя тем, что придет день, когда они, законные наследники кардинала, получат богатство и власть. Поэтому она их и отпустила.

И теперь крепко прижимала к себе единственного оставшегося сына, Хофре, еще младенца, которого кормила грудью. Только поэтому его ей и оставили, но она знала, что ненадолго. Черные глаза блестели слезами, когда она наблюдала за уходящими от нее детьми. Только раз обернулась Лукреция. Мальчишки не повернули головы.

Ваноцца наблюдала, как красивый, представительный кардинал взял за руку младшего сына, Хуана и малютку-дочь, трехлетнюю Лукрецию. Старшему сыну, Чезаре руки не досталось, и он уже начал сердиться. «Драки не миновать», — подумала она, но решила, что со временем Родриго будет знать характер детей так же хорошо, как и она.

Неохотно она закрыла тяжелую деревянную дверь.

Они прошли лишь несколько шагов, когда разозлившийся Чезаре с такой силой толкнул младшего брата, что тот, выпустив руку отца, споткнулся и чуть не упал. Кардинал удержал мальчика на ногах, повернулся ко второму сыну.

— Чезаре, почему бы тебе не попросить того, что ты хочешь, а не толкать младшего брата?

Хуан, на год моложе семилетнего Чезаре, но куда как более хрупкого телосложения, гордо фыркнул, чувствуя себя под защитой отца. Но не успел поблаженствовать, как Чезаре шагнул к нему и пнул ногой.

Хуан вскрикнул от боли.

Кардинал схватил Чезаре за воротник, оторвал от брусчатки, тряхнул с такой силой, что каштановые локоны мальчика упали на лицо, вновь поставил на землю. Присел перед ним на корточки, взгляд карих глаз заметно потеплел.

— В чем дело, Чезаре? Чем ты недоволен?

Глаза мальчика, черные, с проникающим в душу взглядом, сверкнули, как два уголька.

— Я ненавижу его, папа, — голос звучал бесстрастно. — Ты всегда выбираешь его…

— Ну что ты, Чезаре, — добродушно улыбнулся кардинал. — Сила семьи, как и армии, в верности друг другу.

Кроме того, ненавидеть собственного брата — смертный грех, а у тебя нет нужды подвергать опасности свою бессмертную душу, — он выпрямился, возвышаясь над ними, как гора. Со смешком похлопал себя по внушительному животу. — Меня определенно хватит на вас всех… не так ли?

Родриго Борджа впечатлял как габаритами, так и ростом. Его грубоватое, далеко не аристократическое лицо влекло женщин, темные глаза часто весело поблескивали, нос, пусть и большой, не выбивался из общих пропорций, чувственные губы, с которых обычно не сходила улыбка, вроде бы говорили об открытости души. Едва ли не все считали его одним из самых интересных мужчин своего времени благодаря харизме, невидимой энергии, которую он щедро излучал.

— Чез, ты можешь занять мое место, — предложила Чезаре сестра таким твердым и командным голоском, что кардинал обернулся к ней. Она стояла, сложив руки на груди, длинные белокурые локоны падали на плечи, на ангельском личике застыла непоколебимая решимость.

— Ты не хочешь идти с папой за руку? — кардинал сделал вид, что обижается.

— Я не буду плакать из-за того, что не держу тебя за руку, — ответила она. — И не буду из-за этого сердиться.

— Креция, — в голосе Чезаре слышалась искренняя любовь, — не будь дурой. Хуан просто прикидывается маленьким. На самом же деле он может постоять за себя, — и пренебрежительно посмотрел на своего брата, который утирал слезы шелковым рукавом рубашки.

Кардинал взъерошил темные волосы Хуана, подбодрил его:

— Перестань плакать. Можешь взять меня за руку. — Посмотрел на Чезаре:

— А ты, мой маленький воин, возьми вторую. — Взглянул на Лукрецию и одарил ее любящей улыбкой. — А ты, мое дитя? Что твой папа может для тебя сделать?

Выражение лица девочки не изменилось, на нем не отразилось никаких эмоций. Родриго одобрительно кивнул.

— Ты — истинно папина дочь, и в награду за твои великодушие и смелость ты усядешься на единственное почетное место.

Родриго Борджа наклонился, высоко поднял маленькую девочку и усадил себе на плечи. Рассмеялся от радости. А когда зашагал, в развевающейся, элегантной сутане, его дочь, казалось, превратилась в новую и прекрасную корону, которую сама судьба водрузила на голову кардинала.

* * *

В тот же день Родриго Борджа поселил детей во дворце Орсини в Ватикане, который возвышался напротив его собственного. Его вдовая кузина, Адриана Орсини приглядывала за детьми и следила за тем, чтобы они получили должное образование.

После помолвки ее тринадцатилетнего сына Орсо его невеста, пятнадцатилетняя Джулия Фарнезе, переехала во дворец, чтобы помогать Адриане.

Хотя повседневные заботы о детях теперь лежали на кардинале, они иногда виделись с матерью, которая в третий раз вышла замуж, за Карло Канале. Его выбрал Родриго Борджа, как он выбирал и первых двух мужей Ваноццы, зная, вдове необходим муж, чтобы обеспечить ей — защиту, а дому — приличную репутацию. Кардинал всегда был щедр, но то, что он ей недодал, она получила от двух первых мужей. В отличие от других красивых, но пустоголовых куртизанок, чьими услугами пользовались аристократы, Ваноццу отличала практичность, восхищавшая Родриго.

Ей принадлежали несколько пользующихся популярностью харчевен и загородное поместье, которое также приносило приличный доход. Набожная женщина, она построила часовню, в которой ежедневно возносила молитвы.

По прошествии десяти лет взаимная страсть несколько поугасла, но Родриго и Ваноцца оставались добрыми друзьями.

Не прошло и нескольких недель, как Ваноцце пришлось расстаться и с последним ребенком, Хофре, который все время плакал в отсутствие братьев и сестры. Вот так все четверо детей кардинала Родриго вновь оказались под одной крышей, на попечении его кузины.

Как и положено детям кардинала, несколько следующих лет их обучали лучшие учителя Рима. В список дисциплин входили гуманитарные науки, астрономия и астрология, древняя история и несколько языков, включая испанский, французский, английский и, разумеется, язык церкви — латынь. Чезаре учился неплохо благодаря острому уму и стремлению во всем быть первым, но наибольшие успехи демонстрировала Лукреция, проявляя при этом и силу характера, и способности.

Хотя большинство девочек отправляли в монастыри, где они учились и воспитывались в уважении к святым, Лукреция, с разрешения кардинала и по совету Адрианы, воспитывалась в почтении к музам, и учили девочку те же учителя, которых приглашали к ее братьям. Поскольку она обожала искусство, список изучаемых ею предметов дополнился игрой на лютне, танцами и рисованием. Лукреция прекрасно вышивала на золотой и серебряной парче.

Она с радостью развивала таланты, заложенные в ней природой. Тем самым возрастала ее роль и в планах отца: выдав ее замуж, он собирался надежно скрепить один из союзов, которым предстояло упрочить могущество семьи Борджа. Лукреция обожала писать стихи и проводила долгие часы над строками, посвященными Богу и романтической любви. Должно быть, ее вдохновляли святые, потому что сердце девочки постоянно переполняли слова.

Джулия Фарнезе относилась к Лукреции как к младшей сестре, кардинал и Адриана уделяли ей максимум внимания, так что росла она счастливым ребенком. Любопытная и легко ладящая с людьми, она терпеть не могла дисгармонии и всячески старалась поддерживать в семье мир и спокойствие.

* * *

Одним прекрасным воскресным утром, отслужив мессу в базилике святого Петра, кардинал Борджа пригласил детей присоединиться к нему за столом. Такой поступок требовал немалой смелости, ибо до Папы Иннокентия всех детей церковных иерархов объявляли племянниками или племянницами. Открытое признание отцовства могло помешать назначению на важный церковный пост. Разумеется, люди знали, что у кардиналов и даже у самих Пап были дети (все знали, что они грешили), но, пока сведения эти не становились достоянием широкой общественности и правда доверялась только секретным пергаментам, честь церкви оставалась незапятнанной. В этих вопросах каждый иерарх делал свой выбор, но кардинал терпеть не мог лицемерия. Случалось, конечно, что и ему приходилось лгать или говорить не всю правду. Но ведь он, в конце концов, был и дипломатом.

По столь торжественному случаю Адриана нарядила детей в самое лучшее: Чезаре — в черный атлас, Хуана — в белый шелк, двухлетнего Хофре — в богато расшитый синий бархат. Джулия надела на Лукрецию длинное кружевное платье цвета персика и украсила белокурую головку девочки маленькой драгоценной диадемой.

* * *

Кардинал только закончил читать письмо, которое доставил из Флоренции его старший помощник, Дуарте Брандао. В письме речь шла о неком монахе-доминиканце, известном под именем Савонарола. Ходили слухи, что он — пророк, устами которого глаголет Святой Дух, но кардинала куда больше беспокоило другое: граждане Флоренции гурьбой валили на проповеди Савонаролы и с энтузиазмом реагировали на его призывы. А в своих пламенных речах он бичевал погрязший в плотских утехах и кичащийся своим богатством правящий в Риме папский режим.

— Мы должны приглядывать за этим монахом, — заметил Родриго Борджа. — Великие династии гибли от руки таких вот людей, которые верили, что обладают знанием святых истин.

Брандао, высокий, тощий, с длинными черными волосами и приятным лицом, по первому впечатлению веселый и обходительный, отличался необычайной жестокостью. Прогневавший его человек не знал пощады. Все соглашались с тем, что лучше не числиться в его врагах. Вот и теперь Дуарте, разглаживая указательным пальцем усы, прикидывал, как ему реагировать на указание Родриго Борджа.

— Говорят также, что этот монах последними словами ругал Медичи, и граждане Флоренции ревели от восторга.

Когда в личные апартаменты кардинала вошли дети, разговор прервался. Дуарте Брандао улыбкой приветствовал их и отступил в сторону.

Лукреция с радостным криком бросилась в объятья отцу, но мальчики остались стоять у двери, заложив руки за спины.

— Проходите, сыновья мои, — пригласил их Родриго, держа дочь на руках. — Проходите и поцелуйте папу, — и одарил их теплой улыбкой.

Чезаре подошел к отцу первым. Родриго Борджа усадил Лукрецию на маленький золоченый стульчик у ног и обнял сына, высокого, мускулистого. Отцу нравилась та сила, которую чувствовали его руки. Он знал, что мальчик сможет постоять за себя. Родриго опустил руки, отступил на шаг, окинул Чезаре любящим взглядом.

— Чезаре, я каждый день возношу благодарственную молитву нашей благословенной Мадонне за то, что ты радуешь мое сердце всякий раз, когда я обнимаю тебя.

Чезаре улыбнулся, довольный теплым приемом. И отступил в сторону, освобождая место Хуану. То ли из-за учащенного сердцебиения, то ли из-за порывистого дыхания, которое выдавало волнение мальчика, но Родриго отреагировал на хрупкость Хуана. Нежно прижал к себе и долго не отпускал.

Обычно, если кардинал ел один, он ограничивался хлебом, фруктами и сыром. Но в этот день он приказал слугам подать на стол макароны и курятину, телятину в сладком соусе и засахаренные грецкие орехи.

Когда дети, Адриана и ее сын Орсо, прекрасная Джулия Фарнезе, смеясь и радостно болтая, усаживались за стол, Родриго Борджа чувствовал себя счастливейшим человеком. Окруженный семьей и друзьями, он конечно же не мог не радоваться жизни. Про себя произнес благодарственную молитву. И когда слуга налил кроваво-красного вина в его серебряную чашу, душу Родриго наполнили покой и умиротворенность. Из любви к младшему сыну он протянул ему чашу, предлагая сделать первый глоток.

Но Хуан попробовал вино и скорчил гримаску.

— Оно горькое, папа. Мне не нравится.

Родриго Борджа, мгновенно насторожившись, похолодел от страха. Вино ему наливали сладкое, без всякой горечи…

И тут же мальчик пожаловался на плохое самочувствие, согнулся пополам от болей в животе. Кардинал и Адриана пытались успокоить Хуана, но еще через несколько мгновений его начало рвать. Кардинал взял мальчика на руки, отнес в соседнюю комнату, уложил на диван.

Немедленно вызвали ватиканского врача, но еще до его прихода Хуан потерял сознание.

— Яд, — заявил врач, обследовав ребенка.

Хуан уже побледнел, как смерть, у него поднялась температура, из уголка рта потекла черная желчь. Он лежал на расшитой парче, маленький и беспомощный.

Родриго Борджа пришел в ярость.

— Яд предназначался мне… — прорычал он.

Дуарте Брандао, стоявший рядом, выхватил меч, готовый отразить любую попытку причинить вред кардиналу или членам его семьи.

Кардинал повернулся к нему.

— Во дворце враг. Собери всех в главном зале. Налей каждому целую чашу вина и заставь выпить. Приведи ко мне того, кто откажется.

— Мой дорогой кузен, — озабоченно зашептала Адриана, — я понимаю ваше горе, но так вы можете потерять самых верных слуг, потому что многие заболеют, а некоторые умрут.

Родриго холодно глянул на нее.

— Я не собираюсь поить их тем вином, которое предложил моему бедному, невинному сыну. Они выпьют хорошего вина. И только грешник откажется его пить, ибо страх сожмет ему горло до того, как он поднесет чашу к губам.

Дуарте тут же отправился выполнять приказ кардинала.

Хуан лежал, не шевелясь. Адриана, Джулия и Лукреция сидели рядом, прикладывая к его лбу влажную тряпку.

Кардинал Родриго Борджа поднял висящую плетью маленькую ручонку мальчика, поцеловал. Потом ушел в личную часовню и в молитве преклонил колени перед статуей Девы Марии. Он обратился к ней, потому что она познала боль, вызванную утратой сына. И дал обет: «Я сделаю все, что в моих силах, все, на что способен человек, чтобы привести тысячи бессмертных душ в лоно единственно истинной церкви. Твоей церкви, Святая Мать.

Я сделаю все, чтобы они поклонялись твоему сыну, если только ты спасешь жизнь моего…»

Юный Чезаре стоял у двери часовни, и, когда кардинал повернулся к нему, глаза мальчика блестели от слез.

— Зайди, Чезаре. Зайди, сын мой. Помолись за своего брата.

Чезаре вошел и опустился на колени рядом с отцом.

* * *

В апартаментах кардинала царило молчание, пока пришедший Дуарте не объявил, что отравитель найден.

— Это поваренок. Раньше служил правителю Римини.

Римини, маленькой феодальной провинцией на восточном побережье Италии, правил герцог Гаспаре Малатеста, злейший враг Рима и Папы. Прозвище Лев он получил не за габариты, хотя в таком теле могли уместиться и две души, не за угрюмое, словно изрытое ямами лицо, но за копну нечесаных, жестких, рыжих волос.

Кардинал Борджа отошел от дивана, на котором лежал его сын, и прошептал Дуарте: «Узнай у поваренка, почему он так не любит Его святейшество. Потом проследи, чтобы он выпил всю бутылку со стола. До последней капли».

Дуарте кивнул.

— И что нам делать после того, как вино подействует?

Глаза кардинала сверкнули, лицо побагровело.

— Посади его на осла, крепко привяжи и отправь его с запиской ко Льву Римини. Посоветуй начать молиться о прощении и готовиться к встрече с Создателем.

* * *

В глубоком сне Хуан пролежал несколько недель, и кардинал настоял на том, чтобы мальчик оставался в его дворце в Ватикане, где за ним присматривал личный врач Родриго Борджа. У постели Хуана постоянно дежурили Адриана или кто-то из слуг, а кардинал по несколько часов в день проводил в часовне, молясь Мадонне. «Я приведу в единственно истинную церковь тысячи душ, — раз за разом обещал он, — если только ты упросишь Христа сохранить жизнь моему сыну».

Когда его молитвы услышали и Хуан пошел на поправку, кардинал стал все больше времени и сил отдавать святой католической церкви и своей семье.

Но Родриго Борджа уже понял, что одни только небеса не могут обеспечить безопасность его близких. И принял соответствующие меры.

* * *

Теперь кардинал точно знал, что пришла пора вызывать из Испании дона Мигуэля Корельо, также известного как дон Мичелотто.

Племянник кардинала Родриго Борджа, он рос в Валенсии, не отличаясь ни жестокостью, ни мстительностью. Однако очень часто случалось так, что ему приходилось защищать добрых людей от злобы других, которые принимали доброту за слабость.

Мигуэль едва ли не с детства понял, что его призвание — опекать тех, кто нес в мир слово Господа и римской католической церкви.

Ему было шестнадцать, когда главарь бандитов в сопровождении нескольких вандалов ворвались в их дом и попытались отогнать подростка от сундука, в котором его мать спрятала святые иконы и льняное полотно. Мигуэль, который редко открывал рот, обругал бандитов и отказался отойти, после чего главарь выхватил стилет и полоснул подростка по щеке, от самого рта. Кровь хлынула на рубашку, закричала мать, зарыдала сестра, но Мигуэль не сдвинулся с места.

Наконец на улице собрались соседи, и бандиты, испугавшись, что их всех схватят, убежали из деревни.

Несколько дней спустя эта же банда попыталась вновь напасть на деревню, но крестьяне уже подготовились к встрече. Большинство бандитов убежали, главаря схватил Мигуэль. На следующее утро тот висел на суку большого дерева на деревенской площади.

С того самого дня и начала расти слава Мигуэля Корельо. Никто не решался обидеть его самого, друзей или родственников из страха неминуемого возмездия. Лицо его зажило, но шрам остался, и казалось, рот Мигуэля постоянно кривится в злобной усмешке. И хотя любой другой человек с такой усмешкой одним своим видом нагонял бы страх, Мигуэля любили за его честность и благородство, его золотисто-коричневые глаза лучились состраданием, и каждый, кто заглядывал в них, видел его добрую душу. Именно тогда из любви к нему жители деревни начали звать его «дон Мичелотто», дон Карающий меч, и он действительно пользовался всеобщим уважением.

Кардинал Родриго Борджа пришел к выводу, что сидящие на троне церкви не могли сами защитить себя от злобы недоброжелателей без помощи других людей. Так уж сложилось в мире, где они жили.

Никто не удивился тому, что именно молодому дону Мичелотто судьба уготовила роль борца со злом, пусть ради этого ему и приходилось убивать. Его любовь и верность Господу и святому престолу не вызывали сомнений, какие бы сплетни ни распространяли о нем враги. И кардинал точно знал, что дон Мичелотто всегда выполнит приказ и будет действовать во благо святой матери-церкви.

Как кардинал верил, что в своих решениях руководствуется волей Божьей, так и дон Мичелотто полагал, что та же воля направляет его руку, поэтому у него не возникало даже мысли о том, что его деяния — грех. Ведь всякий раз, лишая жизни врага кардинала или церкви, он возвращал душу убитого домой, на суд Отцу Небесному.

Вот почему вскоре после выздоровления сына Родриго Борджа, который тоже вырос в Валенсии и знал, какая кровь течет в жилах этого испанца, вызвал своего племянника в Рим. Прекрасно понимая, какие опасности таит в себе этот город, он доверил дону Мичелотто, которому только-только исполнился двадцать один год, охрану своей семьи. И теперь дети кардинала, появляясь на людях, видели за своим плечом спокойное лицо дона Мичелотто.

Обязанности вице-канцлера требовали частых разъездов, но, находясь в Риме, кардинал каждый день приходил к детям, чтобы поговорить и поиграть с ними, и практически всегда дон Мичелотто составлял им компанию. А с наступлением жаркого и душного лета стремился покинуть запруженные толпой узкие улицы и увозил детей в свое роскошное загородное поместье.

Глава 2

На территории поместья, расположенного в предгорьях Апеннин, в одном дне пути от Рима, лежало маленькое чистое озеро, окруженное прекрасным сосновым лесом. Родриго Борджа получил его в подарок от своего дяди, Папы Каликста III, и в последние несколько лет позаботился о том, чтобы семья могла отдыхать там со всеми удобствами.

Поместье он назвал «Серебряное озеро». Магический уголок, заполненный звуками и красками природы, по разумению кардинала, рай на земле. На заре и в сумерках, когда синева уходила с неба, поверхность озера становилась серебристо-серой. Впервые увидев это чудо, кардинал так и не смог оторвать от него глаз. Родриго Борджа надеялся, что он и дети проведут здесь счастливейшие моменты жизни.

В летние дни дети купались в озере и бегали по зеленым полям, тогда как кардинал неспешно прогуливался по апельсиновым и лимонным рощам, с янтарными четками в руке. И не мог надивиться на красоту жизни, а особенно, красоту собственной жизни. Конечно, он не признавал праздности, работал не покладая рук, помнил, сколь долгий путь прошел он с той поры, когда был совсем молодым епископом, но только ли трудолюбие определяло судьбу человека? Ибо многие трудились не менее усердно, но небеса ничем не вознаграждали их в земной жизни. Благодарность переполняла его сердце, кардинал поднимал глаза к небу, чтобы произнести молитву и получить благословение. Ибо под броней его веры, даже после стольких лет служения Господу, таился ужас: а не наступит ли день, когда за такую жизнь ему выставят немалый счет? Да, конечно, милосердие Господа не знало границ, но не могла не проверяться искренность намерений тех, кто удостаивался чести вести души в лоно святой церкви.

Как еще господь мог признать человека достойным? Кардинал надеялся, что своими деяниями доказал и доказывает право считаться таковым.

Как-то вечером, после того, как он и дети плотно поужинали на берегу озера, кардинал устроил фейерверк.

Хофре, самого маленького, он держал на руках, Хуан крепко прижимался к его сутане.

Серебряные звезды широкими арками прочерчивали небо, каскады разноцветных огней падали на воду. Чезаре держал сестру за руку и чувствовал, как она дрожит. Грохот, вспышки света над головой напугали Лукрецию до слез.

Когда кардинал это заметил, он передал Хофре Чезаре, а Лукрецию взял на руки.

— Папа тебя подержит, — проворковал он. — С папой тебе нечего бояться.

Чезаре стоял рядом с отцом, с ребенком на руках, и слушал, как кардинал доходчиво объясняет дочери, что творится на небе. Он вслушивался в мелодичный голос отца, уже тогда понимая, что всегда будет дорожить воспоминаниями о времени, проведенном в «Серебряном озере». В тот вечер он чувствовал себя самым счастливым ребенком на свете, знал, что непреодолимых преград нет и ему все по плечу.

* * *

Кардинал Родриго Борджа получал наслаждение от всего, чем занимался. Он относился к тем редким людям, кто умел зажечь окружающих своим энтузиазмом. По мере того, как дети росли и их кругозор расширялся, он начал беседовать с ними о религии, политике, философии, проводил долгие часы с Чезаре и Хуаном, растолковывая им тонкости дипломатии, важность религиозной и политической стратегии. Чезаре воспринимал эти беседы, как праздник, Хуан зачастую скучал. После того как Хуан едва не умер, кардинал окружил его чрезмерной заботой, и это привело к тому, что мальчик рос избалованным и вечно всем недовольным. Но все свои надежды Родриго Борджа связывал с Чезаре, и тот, похоже, оправдывал ожидания отца.

Родриго обожал приходить во дворец Орсини, ибо и кузина Адриана, и юная Джулия восхищались им и встречали со всем радушием. Джулия выросла в писаную красавицу, с золотистыми, как у Лукреции, едва не до пола волосами, большими синими глазами и пухлыми губками.

В Риме ее так и звали — La Bella. Кардинал начал все чаще на нее заглядываться.

Джулия Фарнезе происходила из небогатой семьи, но своему жениху, который был на два года моложе ее, принесла немалое приданое — триста флоринов, по тем временам внушительная сумма. И если дети Родриго всегда радовались его появлению во дворце Орсини, то вскоре и Джулия стала с нетерпением ожидать очередного визита.

И очень часто, причесав Лукрецию и надев на нее лучшее платье, прихорашивалась сама. Родриго Борджа, конечно же, не мог этого не заметить, но, учитывая разницу в возрасте, сие лишь вызывало у него улыбку.

Когда подошел срок свадьбы его крестника Орсо и Джулии Фарнезе, кардинал, из уважения к кузине Адриане и благорасположения к невесте, предложил лично поженить их в Звездном зале собственного дворца.

В тот самый день юная Джулия, в красном атласном платье, под серебристой фатой разом превратилась из ребенка, которого кардинал знал не один год, в самую прекрасную женщину на свете. И ему потребовалось немало усилий, чтобы сдержать вспыхнувшую в нем страсть.

В скором времени Орсо, вместе с советниками, отправили в поместье кардинала в Бассанелло обучаться азам военного дела, а Джулия Фарнезе с готовностью пришла сначала в объятья кардинала, а потом в его постель.

* * *

Когда Чезаре и Хуан вступили в пору отрочества, они сделали следующий шаг на пути, прочерченном отцом.

Знания давались Хуану с трудом, поэтому кардинал решил, что ни священником, ни ученым ему не стать. И его будущее — армия. А вот блестящие умственные способности Чезаре привели его в университет Перуджи. Два года спустя, с отличием окончив его, Чезаре попал в университет Пизы, чтобы продолжить изучение теологии и канонического закона. Кардинал надеялся, что Чезаре пойдет по его стопам и высоко поднимется в церковной иерархии.

* * *

Кардинал Родриго занимал пост вице-канцлера или папского адвоката при нескольких Папах. Последнему Папе Иннокентию VIII он служил восемь лет и за это время сделал все возможное для укрепления мощи и легитимности папства.

Но бедный Иннокентий лежал при смерти, ему не помогало ни свежее материнское молоко, ни переливание крови от троих мальчиков. Мальчикам заплатили по дукату, но, когда медицинский эксперимент закончился неудачно и привел к фатальному исходу, их похоронили с почестями, а семьи получили по сорок дукатов каждая.

К сожалению, Иннокентий оставил казну пустой, а святую церковь — открытой нападкам со стороны Испании и Франции. Финансы находились в таком ужасном состоянии, что Святому Отцу пришлось закладывать свою митру, священный головной убор, чтобы купить пальмовых листьев и раздавать их на Вербное воскресенье. Вопреки совету Родриго Борджа он разрешал правителям Милана, Неаполя, Венеции, Флоренции и других городов-государств и феодов задерживать выплаты церкви, тогда как сам тратил огромные деньги на подготовку новых Крестовых походов, в которых уже никто не хотел участвовать.

Только талантливый политик и финансист мог вернуть святой католической церкви ее былую славу. Но кто именно? Гадали все. Однако только конклав кардиналов, ведомых Святым Духом и вдохновленных небесами, мог дать ответ на этот животрепещущий вопрос. Ибо Папой способен стать не обычный человек, но ниспосланный свыше.

* * *

Шестого августа 1492 года в Сикстинской капелле под охраной швейцарской гвардии, римских аристократов и иностранных послов, оберегавших кардиналов от влияния извне, собрался конклав, чтобы избрать нового Папу.

Согласно традиции, как только Иннокентий отошел в мир иной, двадцать три кардинала уединились, чтобы избрать Бога-человека, Хранителя Ключей, преемника святого Петра, Наместника Бога на Земле. Ему предстояло стать не только духовным лидером святой римской католической церкви, но и властителем Папской области.

Этого человека должны были отличать незаурядный ум, умение руководить людьми и армиями, дипломатический талант, позволяющий находить общий язык как с местными владетелями, так и с иностранными королями и принцами.

Святая тиара Папы несла с собой не только огромные богатства, но и не меньшую ответственность. От Папы зависело, объединятся ли мелкие города-государства Италии или будут и дальше дробиться, в результате чего Италия могла попасть под влияние соседних государств, которые уже обрели центральную власть. Поэтому еще до смерти Папы Иннокентия велись сложные переговоры, давались твердые обещания всяческих благ в случае победы того или иного кандидата.

Среди всех кардиналов лишь несколько могли реально претендовать на папскую тиару: Асканьо Сфорца из Милана, Чибо из Венеции, делла Ровере из Неаполя и Борджа из Валенсии. Но Родриго Борджа был иностранцем, спасибо испанским корням, так что его шансы расценивались как минимальные. Каталонское происхождение играло против него. И хотя он сменил фамилию с испанской Borja на итальянскую Borgia, едва ли это что-то изменило.

Аристократия Рима не желала считать его своим.

Однако никто не забывал и о том, что он верно прослужил церкви тридцать пять лет. Будучи папским адвокатом, он несколько раз разрешал сложные дипломатические ситуации к выгоде прежних Пап, хотя каждая победа Ватикана также увеличивала богатства его семьи и дарованные ей привилегии. Многие родственники получили через него важные посты и собственность, которая, по мнению древнейших родов Италии, по праву принадлежала им. Папа-испанец? Нонсенс. Святой престол находился в Риме, а потому представлялось логичным, что и восседать на нем должен уроженец одной из провинций Италии.

И теперь, в ореоле загадочности, конклав начал исполнять Божью волю. Изолированные в маленьких кельях огромной холодной капеллы, кардиналы не могли контактировать ни друг с другом, ни с внешним миром. Каждый принимал решение наедине с собой, молясь и следуя наитию свыше, стоя на коленях перед маленьким алтарем, под распятием и при свете свечей. В этих крохотных, полутемных комнатках, всю обстановку которых составляла койка, на которой они могли отдохнуть, стульчик для ночного горшка и сам горшок, ваза для засахаренного миндаля, марципанов и сладкого печенья и кувшин с водой, им предстояло оставаться до избрания Папы. Поскольку кухни в капелле не было, каждому кардиналу еду приносили из его дворца и передавали в корзинке через лючок в двери. В оставленное для раздумий время каждый кардинал в борьбе с собственной совестью пытался определить оптимальный выбор с позиций семьи, государства, которое он представлял в Риме, и святой матери-церкви. Те, кто не проявлял должной ответственности, могли спасти накопленное состояние, но потерять бессмертную душу.

Время, отпущенное на проведение конклава, стремились свести к минимуму, поэтому на вторую неделю количество пищи ограничивалось, а на третью кардиналы могли получать только хлеб, вино и воду. Потому что со смертью Папы править начинал хаос. Лишенные верховной власти, улицы Рима превращались в поле боя. Магазины и частные дома подвергались разграблению, сотни граждан лишались жизни. Но на этом беды не заканчивались. Если под святой тиарой долго не было головы, Риму грозил захват иностранцами или решительными соседями.

Когда началось голосование, тысячи горожан собрались на площади перед часовней. Они громко молились, распевали псалмы и надеялись, что новый Папа умолит небеса остановить уличный беспредел. Они махали флагами, ожидая, когда же посланник конклава выйдет на балкон и объявит радостную весть.

Первый тур длился три дня, но ни один из кардиналов не набрал необходимые две трети голосов. Асканьо Сфорца из Милана и делла Ровере из Неаполя получили по восемь голосов, Родриго Борджа — семь. По завершении голосования, поскольку явного лидера не выявилось, избирательные бюллетени торжественно сожгли.

В то утро толпа на площади с нетерпением ожидала, какой же дым появится над трубой. И когда повалил черный, образовав в синем небе над Сикстинской капеллой некое подобие вопросительного знака, разочарованно вздохнула. Многие крестились и поднимали к небу деревянные кресты. А потом горожане принялись истово молиться и еще громче распевать псалмы.

Кардиналы же разошлись по кельям, чтобы, возможно, переменить ранее принятое решение.

Второй тур, прошедший двумя днями позже, принес тот же результат, и опять из трубы повалил черный дым.

На площади все меньше людей молились и пели псалмы.

В ту ночь она погрузилась в темноту, разрываемую несколькими фонарями.

Дикие слухи будоражили Рим. Наутро многие клялись, что видели восход не одного, а сразу трех солнц. Толпе доходчиво растолковали смысл увиденного — свидетельство того, что в следующем Папе объединятся три власти: земная, духовная и божественная. Горожане сочли, что это хороший знак.

А в ночь в башне дворца кардинала Джулиано делла Ровере, куда никого не пускали, вроде бы одновременно вспыхнули шестнадцать факелов, а потом все, кроме одного, вдруг погасли. Вот это однозначно расценили как дурной знак! Так кому же предстояло стать следующим Папой? Над площадью повисла напряженная тишина.

В самой же капелле ситуация создалась тупиковая.

В кельях становилось все холоднее. На многих пожилых кардиналах стало сказываться напряжение. Да разве можно логично мыслить, если жутко болят колени и пучит живот?

В ту ночь, один за одним, несколько кардиналов вышли из своих каморок и проскользнули в кельи других.

Переговоры возобновились, богатства, посты, перспективы менялись на один-единственный голос. Заключались новые союзы, но возникали сомнения, а будут ли выполняться новые договоренности. Все знали, какая короткая у людей память. Кардиналам приходилось решать, кому же отдать свой драгоценный голос, более щедрому на посулы или тому, кто обычно держал слово.

На площади толпа все редела. Многие горожане, уставшие и разочарованные, разошлись, озаботившись собственной безопасностью и безопасностью своих домов.

Так что в шесть утра, когда из трубы, наконец, повалил белый дым и камни начали падать из окон Ватикана, указывая на готовящееся сообщение, услышать его смогли лишь немногие.

Священник, подняв над собой крест, громогласно объявил: «С огромной радостью вышел я к вам! У нас новый Папа!»

Те, кто знал, что два кардинала шли ноздря в ноздрю, решили, что избран кто-то из них. Асканьо Сфорца или делла Ровере? Но в окне появился другой священник и вниз, как конфетти, посыпались маленькие листочки бумаги с начертанными на них словами: «Наш избранник — кардинал Родриго Борджа из Валенсии, отныне Папа Александр Шестой. Мы спасены!»

Глава 3

Став Папой Александром VI, кардинал Родриго Борджа понял, что первым делом он должен навести порядок на улицах Рима. За короткий отрезок времени, прошедший между смертью Папы Иннокентия и его возведением на папский престол, в городе от руки убийц погибло больше двухсот человек. А потому он чувствовал себя обязанным остановить это беззаконие, должным образом наказать грешников, чтобы добрые христиане поняли, что теперь могут молиться в мире, не боясь за себя и своих ближних.

Первого убийцу поймали и тут же вздернули на сук. Не только убийцу, но и его родного брата. А потом сожгли и сровняли с землей дом, оставив всю семью без крыши над головой.

Порядок на улицах быстро восстановился, и горожане радовались тому, что теперь власть находится в столь крепких руках. Народ в своем выборе присоединился к кардиналам.

Но Александру предстояло принять и другие решения.

Два — наиболее важных, не имеющих отношения к духовной сфере. Прежде всего он считал необходимым создать армию, чтобы утвердить католическую церковь в качестве мирской силы и вернуть контроль над Папской областью.

Во-вторых, обеспечить будущее своим детям.

Сидя на троне в зале Веры Ватиканского дворца, он размышлял о путях Господних, мире, странах, семьях.

Разве не он — непогрешимый наместник Бога на этой Земле? А потому не его ли касаются судьбы мира, государств и их правителей, всех независимых городов Италии, как республик, так и олигархий? Включая и недавно открытую Индию? И не его ли обязанность давать им дельные советы? Должны же они признавать верховенство Бога!

И еще семья, бесчисленные Борджа, родственники, о которых следовало позаботиться, не говоря уже о собственных сыновьях и дочери. В них текла та же кровь, но он же не мог полностью контролировать их. Как ему поступать с ними? Чьи интересы учитывать в первую очередь? Мог он параллельно решать обе задачи, не жертвуя одной ради другой?

С долгом перед Богом Александру все было ясно. Его дело — укреплять церковь. Память о «Великом схизме», закончившемся семьдесят пять лет тому назад, когда соседствовали двое Пап и две церкви, укрепляли его в этой мысли.

Города Италии, ранее принадлежавшие церкви, теперь управлялись тиранами, которые стремились прежде всего набить золотом семейные сундуки, а уж потом платить церкви, которая освятила их правление. Короли использовали церковь как инструмент в борьбе за власть. О спасении бессмертных душ все забыли. Даже богатые короли Франции и Испании задерживали выплаты церкви, если им чем-то не нравился Папа. Как только смели! Или они не думали о том, что произойдет, если церковь более не будет считать их помазанниками Божьими? Как-никак, люди повиновались королям, лишь веря в то, что власть эта дарована им Богом, и только Папа мог подтвердить, что дело обстоит именно так, а не иначе. Александр знал, что должен играть на противоречиях между королями Франции и Испании, чтобы не дать им сблизиться и вновь собрать Великий совет. Церковь и Папа должны превратиться во всемирную силу, утверждающую волю Господа.

Короче, необходима сильная армия. В голове Александра постепенно созрел план. Папе хватало воли и власти, чтобы реализовать его в жизнь.

* * *

Став Папой, Родриго Борджа постарался как можно скорее сделать своего сына Чезаре кардиналом. Еще ребенком Чезаре пользовался благорасположением церкви, которая удостоила его сана епископа с годовым доходом в тысячу дукатов. В год избрания Родриго Папой Чезаре исполнилось только семнадцать, но, пусть и подвластный плотским страстям и грехам своего возраста, телом и умом он больше напоминал зрелого мужчину. Он получил дипломы по юриспруденции и теологии в университетах Перуджи и Пизы, и его диссертации по праву признавались одними из лучших, представленных в те годы студентами.

Но больше всего его увлекали военная история и стратегия. Он участвовал в нескольких мелких сражениях, и в одном ему даже удалось отличиться. Так что в искусстве ведения войны он уже был далеко не новичком.

Александру повезло. Бог благословил его сыном, обладающим острым умом, умением добиться поставленной цели и врожденной жестокостью, без которой невозможно выжить в этом несовершенном мире.

Чезаре Борджа получил известие о том, что выбран кардиналом святой римской католической церкви, когда еще изучал канонический закон в университете Пизы.

Получение им этого высокого сана никого не удивило, поскольку он был сыном нового Папы. Но Чезаре Борджа воспринял это известие без радости. Да, он становился богаче, но, с другой стороны, сам он видел себя солдатом, а не священником, куда больше ему хотелось вести войска в битву, штурмовать замки и занимать города. А еще хотелось жениться и иметь детей, которые не будут рождены вне брака, как он сам.

Двое его ближайших друзей, тоже студенты, Джованни Медичи и Тила Бальони, поздравили его и начали готовиться к вечернему празднованию этого события, ибо на следующей неделе Чезаре предстояло ехать в Рим на инвеституру [3].

Джо стал кардиналом еще в тринадцать лет стараниями его отца, правителя Флоренции, Лоренцо Великолепного. Из всех троих только Тила Бальони не имел церковного сана, но он был одним из наследников герцога Перуджи. Однако в университете Пизы к ним относились, как к обычным студентам. Хотя у каждого были слуги и телохранители, все трое при необходимости могли постоять за себя. Чезаре блестяще владел мечом, боевым топором и алебардой. Он обладал невероятной физической силой и ростом превосходил большинство людей. Прекрасно он успевал и на занятиях, учителя им гордились.

Но именно этого и ожидали от сына Папы. Даже в семнадцать в Чезаре уже видели лидера.

Джованни учился хорошо, но не мог похвастаться физическими кондициями. Зато славился острым языком, но никогда не оттачивал его на своих друзьях. Тила Бальони, наоборот, брал не умом, а силой. Его отличал взрывной характер, и иной раз без всякого повода юноша впадал в дикую ярость.

Получение Чезаре кардинальской шляпы отпраздновали на семейной вилле Медичи, расположенной неподалеку от Пизы. Отпраздновали скромно, небольшой пирушкой в компании всего шести куртизанок. Мясо, сладости, вино, легкий разговор, никаких излишеств.

Спать легли рано, потому что на следующий день, до того, как разъехаться по домам, Джо Медичи — во Флоренцию, Чезаре Борджа — в Рим, решили вместе с Тилой Бальони отправиться в Перуджу, благо был повод. Двоюродный брат Тилы женился, и его тетя, Аталанта Бальони, настоятельно просила Тилу прибыть на свадьбу. Он не счел возможным отказаться.

На следующее утро все трое направились в Перуджу.

Чезаре ехал на прекрасном жеребце, подарке Альфонсо, герцога Феррары. Джо — на белом муле, поскольку всадником был никаким. Тила — на мощном боевом коне с обрезанными ушами, придававшими ему грозный вид.

И действительно, от одного только взгляда на наездника и коня у многих душа уходила в пятки. Броню никто не надел, но каждый вооружился мечом и кинжалом. Их сопровождали тридцать вооруженных людей, нанятых Чезаре Борджа и носивших его цвета, красный и желтый.

Перуджа находилась на пути из Пизы в Рим. Семья Бальони и Перуджа всегда яростно отстаивали свою независимость, хотя Папы считали город частью Папской области.

Несмотря на мастерское владение оружием и недюжинную физическую силу, Чезаре Борджа, если б не находился под защитой Тилы, никогда не решился бы посетить город. А теперь предвкушал возможность хорошенько повеселиться, поскольку понимал, что в Риме будет не до этого.

Перуджа произвела на него неизгладимое впечатление.

Особенно крепость, практически неприступная, построенная на огромном холме.

Въехав в город, трое молодых людей увидели, что все церкви и дворцы празднично украшены, статуи святых наряжены в золотые одежды. Чезаре весело болтал с друзьями, много шутил, но при этом его взгляд цепко выхватывал укрепления, и он забавлял себя, строя планы штурма города.

Правила Перуджей вдова, герцогиня Аталанта Бальони. Все еще красивая женщина, она славилась жестокостью и держала город в крепкой узде. Армией Перуджи командовал ее сын Нетто. Она очень хотела, чтобы ее любимый племянник Торино женился на Лавине, одной из ее фавориток, потому что чувствовала, что со временем Торино сможет помочь укреплению позиций семьи Бальони.

В замке собрались все ветви многочисленного клана Бальони. Играли музыканты, пары танцевали, столы ломились от всякой снеди. Тут же шли состязания в борьбе.

Чезаре, гордящийся своей силой, выиграл все схватки, в которых участвовал.

С наступлением ночи Бальони поднялись в крепость, а Джованни, Чезаре и Тила отправились в покои последнего, чтобы продолжить пирушку.

Около полуночи, когда они осоловели от выпитого вина, замок огласили крики. Тила немедленно схватил меч и попытался выбежать из покоев, но Чезаре остановил его.

— Позволь мне посмотреть, что происходит. Возможно, тебе грозит опасность. Я скоро вернусь.

Едва услышав крики, Чезаре интуитивно понял, что причина им — заговор. Так что покои Тилы он покинул с мечом в руке. И хотя за Бальони закрепилась репутация убийц, он знал, что они не решатся напасть на сына Папы. Коридорами замка он неспешно шел на крики. Наконец оказался около спальни новобрачных.

Увидел, что все там залито кровью. Статуя Девы Марии, портрет младенца Иисуса, белые простыни и наволочки, даже полог. На полу лежали тела новобрачных, Лавины и Торино, со смертельными ранами, нанесенными ударами мечей в сердца и по голове.

Над ними стояли Нетто и четверо его офицеров, с обагренными кровью мечами. Мать Нетто, герцогиня Аталанта, рыдала и проклинала своего любимого сына. Нетто попытался успокоить ее. Чезаре ловил каждое слово.

— Мама, — говорил Нетто, — Торино приобрел слишком большое влияние. Его семья готовилась отнять у тебя трон. Я убил всех членов его клана, — а потом добавил, что, хотя он и становится правителем города, она получит почетный пост в руководимом им государстве.

Аталанта отвесила ему пощечину.

— Меня предал сын! — заголосила она.

— Раскрой глаза, мама. Не только Торино, но и кузен Тила тоже участвовал в заговоре против тебя, — настаивал Нетто.

Чезаре услышал больше чем достаточно. Быстро вернулся в покои Тилы.

Узнав, что произошло, Тила пришел в ярость.

— Сплетни, все сплетни! Этот мерзавец Нетто пытается украсть корону у собственной матери. Хочет убить и меня.

Чезаре, Тила и Джо забаррикадировали дверь и через окно выбрались на крышу. Потом Чезаре и Тила спрыгнули в темноту заднего двора, помогли спуститься Джо, не такому сильному, как они. На земле Чезаре пришлось сдерживать Тилу, который порывался вернуться в замок, чтобы сразиться с Нетто. Но в конце концов ему удалось увести их в поля, к расположившемуся там лагерем отряду сопровождения. Там он почувствовал себя в полной безопасности, потому что теперь его окружали тридцать верных ему хорошо вооруженных солдат. Оставался один вопрос: как действовать дальше? Оставаться с Тилой, чтобы спасти своего друга, или увезти его в Рим? Чезаре предложил Тиле на выбор оба варианта, но тот их отверг. Только попросил Чезаре помочь добраться до Общественного дворца в центре Перуджи, где он мог собрать своих сторонников, чтобы потом защитить собственную честь и восстановить на престоле тетушку.

Чезаре согласился, но сначала выделил Джо Медичи десять солдат, чтобы те сопровождали его до Флоренции.

Как только они ускакали, вместе с остальными и Тилой двинулся к Общественному дворцу.

Там они нашли четырех вооруженных людей, верных сторонников Тилы. Он послал их за подмогой, и к утру Тила уже командовал сотней солдат.

Как только встало солнце, на городской площади появился отряд всадников, возглавляемый Нетто. Чезаре приказал своим солдатам не принимать участия в происходящем. Они лишь наблюдали, как Тила окружил площадь своими людьми, а потом один выехал навстречу Нетто.

Все закончилось, едва начавшись. Тила вплотную приблизился к Нетто, перехватил его правую руку, кинжалом ударил в бедро. Нетто свалился с лошади. Тила спешился и, прежде чем Нетто успел подняться, насадил его на свой меч. Солдаты Нетто попытались сбежать, но их взяли в плен. Тила тем временем вновь уселся на боевого коня с обрезанными ушами и приказал выстроить пленников перед ним.

В живых осталось только пятнадцать. Многие, раненые, едва держались на ногах.

Чезаре наблюдал, как Тила приказывает обезглавить солдат Нетто, как их головы поднимают на пиках на валу вокруг кафедрального собора. Его удивило, с какой легкостью, в мгновение ока, Тила, драчливый студент, превратился в безжалостного палача. Вот так семнадцатилетний Тила Бальони стал тираном Перуджи.

Вернувшись в Рим, Чезаре встретился с отцом, рассказал ему эту историю и спросил: «Если самая почитаемая святая в Перуджи — Дева Мария, почему они так жестоки?»

Папа Александр улыбнулся. История эта скорее позабавила его, нежели ужаснула.

— Бальони — истинно верующие, — ответил он. — Они верят в рай. Это великий дар. Как иначе человек может выдержать такую ужасную жизнь? К сожалению, вера эта придает смелости людям, служащим злу, и они совершают чудовищные преступления во имя добра и Господа.

* * *

Папа Александр не любил роскошь как таковую, но резонно полагал, что она способствует достижению поставленных им целей. Вот и его дворец в Ватикане пробуждал мысли о том, какая благодать ждет истинно верующего на небесах. Он понимал, что на людей производят впечатление земные богатства Бога, представляемые святой католической церковью. Обычные люди видели в Папе человека-бога, непогрешимого и почитаемого, но вот у королей и принцев в этом возникали сомнения. Для убеждения тех, у кого в венах текла благородная кровь, и служили золото и драгоценные камни, шелка и парча, огромная митра, которую Папа носил на голове, и расшитые золотом и серебром одежды, старинные, тщательно сохраняемые, бесценные.

В одном из самых больших помещений Ватикана, громадном зале Пап, тысячи квадратных ярдов расписанных стен и потолков демонстрировали блага, которые ждали праведных в последующей жизни. Именно в этом зале Папа принимал пилигримов со всей Европы, которые приходили с дукатами в руках, вымаливая отпущение грехов. Здесь же находились портреты знаменитых Пап, короновавших великих королей, таких, как Шарлеман IV [4], возглавлявших Крестовые походы и упросивших Мадонну вмешаться в текущие события ради блага человечества.

Эти портреты не оставляли ни грана сомнения в том, что все великие короли обрели свою власть из рук Папы, который помазывал их на престол. Папа был их земным Спасителем. Короли, склонив головы, на коленях стояли перед Папой, чей взор всегда был обращен к небесам.

Рядом с огромным залом располагались личные покои Александра, куда он пригласил своего сына Хуана. Пришла пора сказать ему, что он должен занять достойное место среди испанских аристократов.

Хуан Борджа ростом практически не уступал Чезаре, но не мог сравниться с ним силой и шириной плеч. Как отца и брата, природа не обделила его красотой, но его отличали чуть раскосые глаза и высокие скулы, доставшиеся от испанских предков. Его кожа побронзовела от долгих часов, проведенных верхом на лошади и на охоте, а в широко расставленных черных глазах очень уж часто мелькала подозрительность. Но главный недостаток Хуана заключался в другом: у него напрочь отсутствовало обаяние, свойственное Чезаре и Александру. Темные губы часто кривились в циничной усмешке, но не в тот момент, когда он преклонил колени перед отцом.

— Чем я могу услужить тебе, папа? — спросил он.

Александр улыбался, с любовью взирая на сына, ибо этот молодой человек, как и все юные, еще не нашедшие пути истинного, более всего нуждался в его советах. Только они могли обеспечить ему спасение бессмертной души.

— Пора тебе занять место твоего сводного брата Педро Луиса, который умер, завещав тебе герцогство и титул герцога Гандии. Незадолго до смерти состоялась его помолвка с Марией Энрикес, кузиной короля Испании Фердинанда, и я, как твой отец, так же как и Святейший Папа, решил оставить эту договоренность в силе, с тем, чтобы укрепить наш союз с объединившейся Испанией и заверить Арагон в нашей дружбе. Таким образом, вскорости ты отправишься в Испанию за своей королевской невестой. Ты понял?

— Да, папа, — ответил Хуан, недовольно хмурясь.

— Тебе не по душе мое решение? — спросил Папа. — Оно идет на пользу и нам, и тебе. Семья эта богатая и знатная, и этот союз выгоден нам политически. Опять же, в Гандии огромный замок и богатые земли, которые будут принадлежать тебе.

— Должен ли я взять богатства с собой, чтобы они видели, что и меня надо уважать? — спросил Хуан.

Александр помрачнел.

— Если ты хочешь, чтобы тебя уважали, выказывай набожность и страх перед Господом. Ты должен верно служить королю, уважать жену и избегать азартных игр.

— Это все, папа? — с ехидством спросил Хуан.

— Если я захочу сказать тебе что-то еще, то снова вызову тебя, — резко ответствовал Александр. Он редко злился на сына, но в этот день ему особенно хотелось отвесить ему пару оплеух. Но он напомнил себе, что Хуан еще молод и не обладает дипломатическим даром. Поэтому когда заговорил снова, голос его заметно смягчился. — Пройдет какое-то время, и тебе понравится твоя новая жизнь, сын мой. Ты ни о чем не пожалеешь, если должным образом разыграешь выпавшие тебе карты.

* * *

В день, когда Чезаре Борджа возводили в сан кардинала святой римской католической церкви, гигантская часовня базилики святого Петра ломилась от наплыва разодетых аристократов. Все лучшие семьи Италии сочли необходимым присутствовать на церемонии.

Из Милана приехал смуглолицый Лодовико Сфорца, по прозвищу Мавр. Его сопровождал брат, Асканьо Сфорца, теперь вице-канцлер Александра, одетый в расшитую ризу цвета слоновой кости и красную кардинальскую шляпу. Стоило им войти, как по базилике пробежал одобрительный шепоток.

Из Феррары прибыли Д'Эсте, одна из самых родовитых и консервативных семей Италии. Простые, в черных и серых тонах, одежды украшали потрясающие драгоценные цепи и ожерелья. Они приехали так далеко не только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение, но и произвести хорошее впечатление на Папу и его нового кардинала, поскольку нуждались в их благоволении.

Но особенно резко повернулись головы собравшихся в базилике, когда в нее вошел Пьеро Медичи, молодой флорентийский аристократ, в богато расшитом изумрудном камзоле. По длинному центральному проходу он вел за собой семь гордых родственников, включая своего брата, близкого друга Чезаре Джованни Медичи. Пьеро на тот момент правил Флоренцией, но ходили слухи, что со смертью его отца, Лоренцо Великолепного, Медичи утратили контроль над городом и вскорости молодого принца свергнут, а Медичи изгонят из Флоренции.

Среди представляющих Рим семей выделялись Орсини и Колонна. Многие десятилетия враждовавшие между собой, семьи на какое-то время заключили некое подобие перемирия. Однако усаживались они в разных концах базилики, памятуя, что в не столь уж далеком прошлом кровавая схватка между ними едва не сорвала возведение в сан одного из кардиналов.

На первом ряду Гвидо Фелтра, могущественный герцог Урбино, шепотом беседовал с одним из наиболее влиятельных и последовательных противников Папы Александра VI, кардиналом Джулиано делла Ровере, племянником Папы Сикста IV, а теперь папским посланником во Франции.

Фелтра наклонился к кардиналу.

— Подозреваю, наш Чезаре скорее солдат, чем ученый.

Этот мальчик со временем станет генералом, если, конечно, не будет метить в Папы.

Делла Ровере поморщился.

— Как и его отец, он думает только о плотских утехах.

Да еще кичится своей силой. Заваливает быков, борется с крестьянами на ярмарках. Негоже…

Фелтра кивнул.

— Я слышал, его лошадь выиграла скачки в Сиене.

— Хитростью, а не в честной борьбе, — раздраженно ответил делла Ровере. — Наездник спрыгнул с нее перед самым финишем, отчего лошадь побежала быстрее. Результаты заезда, конечно, опротестовали. Однако судьи оставили все как есть.

Фелтра улыбнулся.

— Забавно…

Но делла Ровере продолжал хмуриться.

— Попомни мои слова, Гвидо Фелтра. В нем живет дьявол, в этом сыне церкви.

К этому моменту Джулиано делла Ровере был заклятым врагом Борджа. Его злили не только проигранная борьба за папский престол, но и число сторонников Борджа, которых возвел в сан кардинала Папа Александр. Однако об отказе от посещения церемонии не могло быть и речи. Хотя делла Ровере очень надеялся, что в будущем ему удастся отплатить Борджа за все.

* * *

Папа Александр VI стоял у алтаря, высокий, широкоплечий, завораживающий взгляды. Белоснежность его одеяний подчеркивалась ало-золотой епитрахилью. В этот момент глаза его сияли гордостью и уверенностью. Здесь он правил, единственный и непогрешимый, из этого массивного дома Бога, сотни лет тому назад возведенного над могилой святого Петра.

Мощный орган торжествующе играл Те Deum, гимн хвалы Господу. Александр выступил вперед, обеими руками высоко поднял красную кардинальскую шляпу и с благословением надел ее на голову сына, стоявшего перед ним на коленях.

Уже кардинал, Чезаре Борджа поднялся, и двое его пожилых коллег окутали сиреневой сутаной его широкие плечи. А потом встал рядом с Папой. Двое мужчин, бок о бок, взирали на собравшихся.

Красота и мощь Чезаре производили впечатление. Он превосходил ростом своего дородного отца, темно-карие глаза лучились умом. По толпе прошелестел восторженный шепот.

Но в последнем ряду, в одиночестве, сидел очень толстый мужчина, одетый в белое и серебряное: Гаспаре Малатеста, Лев Римини. Малатеста давно точил зуб на этого испанского Папу. Из-за мальчика, которого нашли у ворот его города, убитого и привязанного к ослу. Ему ли бояться Папы и его угроз? Да нет же. Ему ли бояться гнева Божьего? Никогда. Лев Римини не верил в Бога. Александр же был человеком… а люди могли умереть. Лев подумал, а не налить ли чернила в чаши со святой водой, как он как-то сделал на Великий пост, чтобы кардинал и его гости перепачкали свои наряды и спустились с небес на землю. Мысль эта ему понравилась, но сейчас его занимали более важные дела. С улыбкой он откинулся на спинку скамьи.

Позади него, скрытый в тени, следя за каждым его движением, стоял дон Мичелотто. И когда базилику заполнили последние аккорды Те Deum, невысокий крепыш, никем не замеченный, проскользнул в темное пространство за спиной Гаспаре Малатесты. А потом ловким движением затянул гарроту на толстой шее.

Лев Римини раскрыл рот, жадно хватая воздух. Пытался сопротивляться, но его мышцы лишились притока крови и кислорода. Перед смертью он лишь успел услышать слова, которые шепнули ему на ухо: «Это тебе весточка от Святейшего Папы». И убийца исчез так же быстро, как и появился.

Чезаре Борджа следом за отцом шел по центральному проходу. За ними — его мать Ваноцца, сестра Лукреция и братья, Хуан и Хофре. Потом — остальные родственники.

Все молча прошли мимо последнего ряда, где на скамье со спинкой сидел Гаспаре Малатеста, уронив подбородок на грудь, словно спал.

Наконец несколько женщин остановились и, посмеиваясь, начали показывать на него пальцем. Жена брата Гаспаре пришла в ужас, подумав, что тот решил таким способом выразить свое презрение к Борджа, и коснулась рукой, чтобы разбудить. Но Гаспаре, вместо того чтобы вскинуть голову, повалился под скамью. Его невидящие глаза уставились в потолок. Женщина закричала.

Глава 4

Жажда мести превратилась у кардинала Джулиано делла Ровере в навязчивую идею. Часто он просыпался в холодном поту, дрожа всем телом, потому что Александр не покидал его и во сне. Даже по утрам, когда делла Ровере молился под мраморными статуями милосердных святых и великолепными портретами христианских мучеников, он не переставал думать о том, как уничтожить ненавистного Папу.

Поражение на выборах, конечно, сыграло свою роль, но не оно являлось побуждающей причиной столь сильного чувства. Делла Ровере истово верил, что Александр — аморальная личность.

Обаяние и харизма Папы очаровывали тех, кто находился рядом с ним, и они не пытались перечить ему, когда он назначал своих детей на высокие церковные посты.

Многие кардиналы и большинство королей, не говоря уже о жителях Рима, прощали ему все экстравагантности, наслаждаясь гигантскими процессиями, балами, банкетами, спектаклями, празднествами, на которые тратились большие деньги. А ведь они могли пойти на защиту Папской области и обеспечение продвижения армии церкви на новые территории.

Если Александр любил и умел повеселиться, то делла Ровере, не терпящий возражений, агрессивный, чувствовал себя счастливым только на охоте или войне. Он постоянно работал и совершенно не умел отдыхать. Должно быть, поэтому он и полагал себя добродетельным человеком. Он ни к кому не питал теплых чувств, даже к трем своим дочерям. И за всю свою жизнь лишь однажды по-настоящему влюблялся.

Кардинал делла Ровере всегда держался с большим достоинством, и это, наверное, нравилось бы людям, если б не фанатический блеск его глаз. Лицо его, словно высеченное из камня, смягчал разве что подбородок с ямочкой. Улыбался он редко, показывая мелкие, ровные зубы.

То было лицо, символизирующее Средние века, живой портрет Судного дня. И крепкое тело демонстрировало скорее не силу, а несгибаемость. Никто не ставил под сомнение храбрость и ум делла Ровере. А вот за грубость и оскорбительный тон его не любили, отдавая предпочтение добродушному и обходительному Александру. Однако не следовало недооценивать силы этого страшного врага.

На встречах с французским королем Карлом, королем Неаполя Ферранте, да и с другими делла Ровере постоянно обвинял Александра в симонии — покупке папского престола. Говорил, что Борджа — жулик, взяточник, бабник, обжора, жаден, всюду проталкивает родственников, короче, негодяй. К слову сказать, он сам совершал многое из того, что ставил в вину Александру, но сие нисколько не меняло его отношения к новому Папе.

Некоторые из его обвинений соответствовали действительности. Сразу после выборов Александр передал стратегически важные замки кардиналам, которые поддержали его. Асканьо Сфорца стал вице-канцлером, потому что именно он помог укрепить позиции Борджа перед последним туром голосования. Ему также достался замок, церкви и несколько феодов. Ходили слухи, что темной ночью перед началом голосования два осла, тяжело нагруженных мешками с серебром, проследовали от дворца кардинала Родриго Борджа ко дворцу кардинала Асканьо Сфорца. Голос кардинала Антонио Орсини обошелся в два города, приносящих тысячи дукатов, не остались без лакомых кусков и другие кардиналы. Джулиано делла Ровере получил пост папского легата в Авиньоне, большую крепость Остию и портовый город Сенигалью на Адриатическом побережье, замок и разные должности, в том числе каноника Флоренции.

Конечно, Александр не первым ввел практику раздачи территорий и должностей. Папы с давних пор одаривали своих сторонников. Что может быть нелогичного в вознаграждении тех, кто отдал за тебя свой голос? Скорее, Александр подтверждал свою репутацию щедрого человека, поскольку вознаградил и делла Ровере, хотя точно знал, что тот голосовал за самого себя.

И обвинение в симонии не имело под собой почвы.

Кардинал делла Ровере происходил из более богатой семьи и имел куда более обширные связи, чем Родриго Борджа.

Если бы папский престол покупался и щедрые дары могли обеспечить победу на выборах, делла Ровере без труда перещеголял бы Борджа и склонил чашу весов в свою пользу.

В общем, ненависть делла Ровере к Александру перевесила здравый смысл и политическое чутье: сам Джулиано и кардиналы-диссиденты решили обратиться к королю с просьбой собрать Великий совет.

Много лет тому назад Великий совет мог давать указания Папам и даже смещать их с престола. Включал он кардиналов, епископов и светских лидеров. Это благородное собрание в свое время использовалось для того, чтобы ограничить абсолютную власть Папы. Но тридцать лет тому назад Папа Пий II разогнал Совет, и с тех пор он больше ни разу не собирался.

Однако лицезрение того, как новый Папа возводит своего сына Чезаре в кардиналы, настолько разъярило делла Ровере, что он и его союзники попытались оживить Великий совет и использовать его для свержения Александра.

Вскоре после церемонии, на которой Чезаре стал кардиналом, делла Ровере покинул Рим и удалился в Остию, чтобы оттуда начать атаку на Александра. По завершении ее подготовки он собирался уехать во Францию и просить защиты у короля Карла.

* * *

Папа Александр VI, определившись с сыновьями, понял, что пора определять место дочери в своем грандиозном плане. Он тщательно обдумал все, что предстояло сделать. Лукреция была еще мала, тринадцать лет, но больше ждать он не мог. Следовало незамедлительно обручить ее с Джованни Сфорца, герцогом Пезаро. Будучи кардиналом, он уже обещал отдать Лукрецию в жены двум испанцам.

Но сейчас его политический статус изменился, он стал Папой и ему требовался прочный союз с Миланом. От его прежних обещаний пришлось отказываться, но Александр принял все меры, чтобы у испанцев не осталось чувства обиды.

В планах, связанных с бракосочетанием детей, Лукреция играла главную роль. И двадцатишестилетний Джованни, только что овдовевший, представлялся лучшим женихом, поскольку дядя Джованни, Мавр, был самым влиятельным человеком в Милане. Следовало сдружиться с ним до того, как он согласился бы на союз с королями Испании или Франции.

Александр чувствовал, если ему не удастся объединить большую часть городов-государств в единую Италию, управляемую законами святого престола, варвары-турки наверняка их покорят. Они при первой возможности двинулись бы на римские территории. Сколько душ будет при этом потеряно, не говоря уже о церковных доходах! Но самое главное, если бы он не смог защитить Рим от вторжения, если бы ему не удалось использовать дарованную Папе власть на укрепление святой матери-церкви, другой кардинал, без сомнения, Джулиано делла Ровере, занял бы его место и вся семья подверглась бы чудовищной опасности. Многим наверняка грозило бы обвинение в ереси, а после пыток — казнь. Богатства, накопленные за много лет, достались бы другим людям. «Чтобы не допустить такого кошмара, — думал Александр, — моей дочери придется пойти на жертвы».

Он провел бессонную ночь, вышагивая взад-вперед по своим апартаментам, преклоняя колени перед алтарем, молясь о наставлениях свыше, всесторонне обдумывая свой план, а утром вызвал детей: Чезаре, Хуана и Лукрецию.

Хофре был еще слишком мал и не отличался умом. Столь сложные проблемы только сбили бы его с толку.

Будь в апартаментах посторонние, Лукреция поклонилась бы отцу, поцеловала перстень, опустилась на колени, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Но в присутствии одних лишь братьев она подбежала к отцу, обняла за шею, нежно поцеловала. Эта девочка знала, как растопить сердце Папы.

Но сегодня, вместо того чтобы прижать к себе, Папа Александр оттолкнул дочь и поставил перед собой на расстоянии вытянутой руки.

— Что случилось, папа? — в голосе Лукреции звучало изумление. На глаза навернулись слезы: она подумала, что чем-то прогневала отца. В тринадцать лет она уже превратилась в красавицу, высокого роста, с белоснежной кожей, очаровательным, словно с полотен Рафаэля лицом.

Светлые глаза лучились умом, при ходьбе бедра грациозно покачивались. Для Александра Лукреция всегда была светом в окошке. В ее присутствии мысли о стратегических замыслах как-то не шли в голову.

— Папа, что случилось? — нетерпеливо повторила Лукреция. — Чем я не угодила тебе?

— Ты вскорости должна выйти замуж, — прямо ответил он.

— О, папа, — Лукреция упала на колени. — Я еще не готова покинуть тебя. Я лучше умру.

Александр поднял дочь с колен, прижал-таки к себе, погладил по волосам, утешая плачущего ребенка.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — зашептал он. — Лукреция, мне необходим этот союз, но сие не означает, что тебе придется сразу уехать. А теперь вытри слезки и позволь все объяснить.

Она села у его ног на расшитую золотом подушку и все внимательно выслушала.

— Миланская семья Сфорца очень влиятельная, а племянник Мавра, молодой Джованни, только что потерял жену. Он согласен на брачный союз. Ты знаешь, я хочу лучшего для всех нас. И ты достаточно взрослая, чтобы понимать, что без союза с самыми могущественными семьями Италии Папой я пробуду недолго. Тогда мы все будем в опасности, а вот этого я допустить не могу.

Александр замолчал, начал прохаживаться по просторной комнате, гадая, как наиболее деликатно перейти к следующему этапу намеченного им плана.

Наконец остановился перед дочерью.

— Ты знаешь, что женщины делают в постели с мужчинами? Кто-нибудь тебе объяснял?

— Нет, папа, — ответила Лукреция и впервые порочно улыбнулась ему: она не один раз видела, что так улыбаются куртизанки…

Александр в удивлении покачал головой. Дочь у него просто клад. Такая же эмоциональная, как мать, и умна не по годам.

Он подозвал сыновей, Чезаре и Хуана. Они подошли, опустились на колени, в знак уважения склонили головы.

— Встаньте, дети мои, — приказал им отец. — Мы должны поговорить. Необходимо принять важные решения, ибо наше будущее может зависеть от того, как закончится наша беседа.

Чезаре отличали ум и умение видеть и решать проблему в комплексе, но ему недоставало легкости и беззаботности, свойственной Лукреции. С детства он стремился во всем быть первым, достигая цели всеми имеющимися в его распоряжении средствами. Хуан, с другой стороны, очень уж остро чувствовал собственные обиды, оставаясь совершенно безразличным к обидам других. Жестокий по натуре, он большую часть времени кривил губы в сардонической усмешке. Природа обделила его не только веселостью сестры, но и харизмой брата. Однако Александр очень любил его, ощущая в нем уязвимость, которая отсутствовала у Чезаре и Лукреции.

— Папа, зачем ты нас позвал? — Чезаре смотрел в окно. Бьющая через край энергия распирала его. День выдался прекрасным, ему хотелось провести его в городе. — В полдень на площади большой карнавал, который нам…

Александр направился к своему любимому креслу, которое стояло в углу.

— Сядьте, дети мои.

Все трое опустились на большие шелковые подушки.

Он улыбнулся, обвел их рукой.

— Мы — самая великая семья в христианском мире.

Нас ждут подвиги, которые мы совершим во славу святой римской католической церкви. Мы спасем много душ и будем жить очень неплохо, выполняя Божью волю. Но каждый из нас знает, что все это требует жертв. Как нам известно из жизни многих святых… великие деяния требуют великих жертв, — он осенил себя знаком креста.

Посмотрел на Лукрецию, которая сидела у его ног, привалившись к плечу брата Чезаре. Рядом с ними, но отдельно, расположился Хуан, полируя новый кинжал, который ему недавно подарили.

— Чезаре, Хуан? Я полагаю, каждый из вас спал с женщиной?

Хуан нахмурился.

— Конечно, папа. Почему ты задаешь этот вопрос?

— Прежде чем принимать важное решение, необходимо иметь в своем распоряжении как можно больше соответствующей информации, — назидательно ответил Александр и повернулся к старшему сыну.

— Чезаре, а ты? Ты спал с женщиной?

— Со многими, — просто ответил Чезаре.

— Они оставались довольны? — спросил Александр обоих.

Хуан нетерпеливо дернул плечом.

— Откуда мне знать? — он хохотнул. — Об этом положено спрашивать?

Папа отвечать не стал, повернулся к старшему сыну.

— Чезаре, женщины, с которыми ты спал, оставались довольны?

Чезаре широко улыбнулся.

— Полагаю, что да, папа, потому что каждая просила о новой встрече.

Папа Александр искоса глянул на дочь, которая с живым интересом наблюдала за происходящим, вновь посмотрел на сыновей.

— Кто из вас согласится переспать с сестрой?

На лице Хуана читалась скука.

— Папа, я бы предпочел уйти в монастырь.

— Ты — глупый молодой человек, — отчитал его Александр, но улыбнулся.

А Лукреция уже хмурилась.

— Почему ты спрашиваешь моих братьев, а не меня? — пожелала знать она. — Если один из них должен переспать со мной, почему я не могу сделать выбор?

Чезаре успокаивающе погладил ее по руке.

— Папа, в чем причина? Почему ты требуешь этого от нас? Тебя не беспокоит, что за такой проступок наши души прямиком отправятся в ад?

Папа Александр поднялся, подошел к арочной двери, отделявшей одну комнату от другой, указал на расписанные панели.

— Разве учителя не рассказывали вам о великих египетских династиях, что женили братьев на сестрах, чтобы сохранить чистоту крови? Вы ничего не знаете о юной Исиде, которая вышла замуж за своего брата, короля Осириса, старшего сына Геба и Нут? У Исиды и Осириса родился сын, Гор, и вместе они стали великой Троицей, той, что предшествовала христианской Троице Отца, Сына и Святого Духа. Они помогали людям не поддаваться на соблазны дьявола и гарантировали добрым душам возрождение к вечной жизни, — тут он улыбнулся Лукреции. — Египтяне создали одну из наиболее развитых в истории человечества цивилизаций, и мы должны брать с них пример.

— Не думаю, что это единственная причина, — заметил Чезаре. — Они — язычники, и боги у них языческие.

Ты нам чего-то недоговариваешь.

Александр подошел к Лукреции, погладил ее по длинным белокурым волосам и почувствовал укол совести. Он не мог назвать им главную причину. А заключалась она в том, что он понимал сердце женщины. Знал, что первый мужчина получает от женщины не одну ее девственность, но и любовь и верность. Отдаваясь первый раз, она предлагает не только себя, но и ключи от сердца и души. Решив выдать дочь замуж, Александр не хотел, чтобы незнакомец получил самое лакомое. Обойдется.

— Мы — семья, — втолковывал он своим, детям. — И верность семье должна быть превыше всего и всех. Мы должны учиться друг у друга, защищать друг друга, держаться друг друга. Если мы будем следовать этим простым правилам, то никогда не исчезнем… если верность даст слабину — мы обречены, — вновь Папа повернулся к Лукреции. — И ты права, дитя мое. Выбор, конечно же, за тобой. Ты не можешь выбрать себе мужа, но твое право решать, кто станет твоим первым мужчиной.

Лукреция посмотрела на Хуана и игриво склонила голову на плечо.

— Я бы предпочла уйти в монастырь, чем лечь в постель с Хуаном, — она повернулась к Чезаре. — Ты должен обещать, что будешь нежным, ибо это любовь, а не война, мой дорогой брат.

Чезаре улыбнулся, шутливо поклонился.

— Даю тебе в этом слово. И ты, сестра, сможешь научить меня любви и верности лучше, чем кто-либо другой, что только пойдет мне на пользу.

— Папа? — ее глаза широко раскрылись. — Ты будешь при этом присутствовать, чтобы все прошло хорошо? Без тебя мне не хватит смелости. Я слышала разные истории от Джулии и моих служанок.

Александр смотрел на нее.

— Я буду при этом. Как и в ту ночь, когда ты ляжешь в постель с законным мужем. Брачный контракт не имеет силы, если он не засвидетельствован.

— Спасибо, папа, — она бросилась к отцу, обняла его. — А подарки будут? Я бы хотела новое платье и рубиновое колечко.

— Разумеется, — кивнул он. — Ты получишь два…

* * *

На следующей неделе Александр восседал на троне, одетый в белый атлас. Но тяжелую тиару заменяла маленькая шапочка. Трон стоял на возвышении, напротив кровати у стены, завешенной дивной красоты гобеленом.

Слуги получили приказ уйти и не появляться без вызова.

Так что Александр остался наедине с Чезаре и Лукрецией.

Он наблюдал, как раздеваются его сын и дочь. Лукреция хохотнула, когда ее брат Чезаре предстал перед ней в чем мать родила.

Чезаре взглянул на нее и улыбнулся. Александр отметил искреннюю нежность, которой светилось лицо его сына, когда тот смотрел на свою сестру. Всегда и везде он демонстрировал свойственную ему агрессивность, никому ничего не желал уступать, а вот с ней… даже сейчас, становился таким смирным.

А Лукреция… та просто сокровище. Писаная красавица, а белокурые волосы мягче любого шелка. И глаза блестели так ярко, словно таили какой-то секрет. Папа даже задался вопросом, а с чего они так сверкают. И фигурка идеальная, пусть еще по-детски тонкая, только начавшие наливаться груди, гладкая, чистая кожа. До чего, должно быть, приятно держать ее в объятьях, как же повезет мужчине, которому она достанется!

И его сын, Чезаре. Ни один олимпийский бог не мог похвастаться такой идеальной фигурой. Высокий, мускулистый. Просто образец для подражания. И сила не являлась его единственным достоинством. С ней рука об руку шел ум, и на пару они могли наиболее эффективно служить его безудержному честолюбию. Но в тот момент Чезаре смотрел на сестру, и лицо его заметно смягчилось.

— Я прекрасна? — спросила Креция брата, а когда он кивнул, повернулась к отцу. — Да, папа? Ты думаешь, я не хуже других молодых женщин, которых тебе довелось видеть?

Папа кивнул, на его губах играла легкая улыбка.

— Ты прекрасна, дитя мое. Одно из лучших созданий Господа, — он медленно поднял руку и благословил их знаком креста. А потом предложил начать.

Сердце Александра переполняли радость и благодарность этим детям, которых он так горячо любил. Он подумал о том, что Бог-Отец, должно быть, испытывал те же чувства, когда наблюдал за Адамом и Евой в саду. Мысль эта заинтриговала его. Не та ли это hubris [5], которой грешили многие языческие герои, и Александр быстро перекрестился, испрашивая у Господа прощения. Но они выглядели такими невинными, его дети, их лица светились от любопытства и удовольствия, они словно чувствовали, что попали в рай, в первый и в последний раз. И не в этом ли главная цель существования мужчины и женщины?

Почувствовать радость Божью? Религия уже принесла немало страданий. Может, это единственный способ чтить Создателя? Мир человеческий полон предательства. Только здесь, во дворце своего отца, на святом престоле его дети могут ощущать себя в полной безопасности, точно знать, что они под надежной защитой. И его долг — обеспечить им эти безопасность и защиту. То наслаждение, которое они ощутят сейчас, позволит им справиться с трудностями, которые наверняка встретятся на жизненном пути.

Большую пуховую перину покрывали шелковые простыни. Лукреция радостно рассмеялась, улегшись на них.

Чезаре, его детородный орган уже стоял колом, напрыгнул на сестру, испугав ее.

— Пап, Чезаре причиняет мне боль…

Александр поднялся.

— Чезаре, так ты научился только набрасываться на женщин? Жаль. Вина за это на мне, потому что кто, кроме меня, мог научить тебя получать райское наслаждение на земле?

Чезаре встал рядом с кроватью, его глаза ярко блестели. Сестра отвергла его, отец — упрекнул, но он был молод и горяч, да и желание никуда не делось.

Александр подошел к кровати, и Чезаре пришлось чуть отступить.

— Иди сюда. Креция, пододвинься к нам.

Она подчинилась. Он же, взявшись за руку сына, нажал поглаживать ею тело дочери, медленно, ласково.

Сначала по лицу, потом по шее, маленьким грудкам.

— Не надо торопиться, сын мой. Насладись красотой.

Нет в мире ничего более удивительного, чем тело красавицы, запах женщины, которая отдается тебе… с желанием.

Но если ты очень уж спешишь, ты лишаешь себя удовольствия, пугаешь бедных крошек…

Лукреция лежала, не шевелясь, полузакрыв глаза, ее дыхание учащалось, она чувствовала, как вибрирует ее тело под руками брата. Когда они добрались до живота и двинулись ниже, девочка раскрыла глаза и хотела что-то сказать, но волны удовольствия, прокатывающиеся по телу, заглушили голос, потрясли ее до глубины души.

— Папа? — прошептала она. — Не грех ли испытывать такое наслаждение? Я не отправлюсь в ад, нет?

— Разве папа может подставить под удар твою бессмертную душу? — спросил он.

Папа Александр, который все водил рукой Чезаре, находился совсем рядом с Лукрецией, ощущал на лице ее теплое дыхание и испугался той реакции, которую дало его тело. Резко отпустил руку Чезаре, просипел: «А теперь возьми ее, но возьми медленно. Мягко. Будь любовником, будь мужчиной, чти ее… но возьми».

Потрясенный, он быстро повернулся и направился к трону. Но когда услышал, как застонала дочь, потом снова и снова, уже от удовольствия, вновь не на шутку испугался за себя. Сердце гулко стучало, голова шла кругом. Никогда раньше он не испытывал такого возбуждения, такого прилива желания, и в этот момент он все понял. Да, Чезаре мог уберечь свою душу, но вот он, Папа, только что увидел змея в раю. Его искушали. И в голове пульсировала мысль о том, что душа его будет обречена на вечные муки, если он еще раз коснется своей дочери. Ибо наслаждение, которое он испытывал, шло от дьявола, и тот, кто поддался бы на него, отправился бы в ад.

Он взмолился Отцу, Сыну и Святому Духу, истово просил помочь справиться с искушением.

— Уберегите меня от зла, — шептали его губы, когда он смотрел на своих лежащих на кровати детей, обнаженных, насытившихся друг другом.

— Дети, — голос его звучал едва слышно. — Оденьтесь и подойдите ко мне…

Когда они опустились перед ним на колени, Лукреция посмотрела на отца полными слез благодарности глазами.

— Спасибо тебе, папа. Если бы не твои слова, не знаю, как бы я приняла моего первого мужчину. Я боялась, но при этом испытала такое наслаждение, — она повернулась к брату. — Чезаре, брат мой. Я благодарю и тебя. И, наверное, никого не смогу полюбить так, как люблю сейчас тебя.

Чезаре улыбнулся, но промолчал.

Папа Александр смотрел на своих детей и выражение глаз Чезаре насторожило его. Он не подумал о том, чтобы предупредить сына об одной опасности любви: истинная любовь дает силу женщине и подставляет мужчину под удар.

И теперь Александр видел, что хотя этот день может стать самым счастливым для его дочери и укрепит династию, сыну он может принести беду.

Глава 5

Прибытие будущего мужа Лукреции, Джованни Сфорца, герцога Пезаро, Папа Александр распорядился обставить очень торжественно. Он знал, что дядя Джованни, Мавр, расценит такой прием как знак доброй воли, доказательство искренности желания Александра заключить союз с Миланом.

Но Александр руководствовался не только этой причиной. Он понимал сердца и души своих подданных и знал, что они обожают пышные зрелища. Последние убеждали простых смертных в его благоволении к ним, так же как и в благоволении Господа, и вносили необходимое разнообразие в скуку обыденной жизни. Любой повод для празднования приносил городу новую надежду и зачастую удерживал наиболее отчаявшихся от того, чтобы убивать себе подобных по малейшему поводу.

Папа знал, что жизнь многих и многих напрочь лишена удовольствий, и считал себя обязанным даровать им хоть маленький глоток счастья. Ибо как еще он мог добиться от них поддержки своей власти? Если раз за разом взращивать семена зависти в сердцах людей, вынужденных наблюдать удовольствия менее достойных, но более удачливых, как можно требовать от них верности? Удовольствием надобно делиться, это единственный способ удержать в узде отчаяние бедняков.

День выдался теплый, солнечный, наполненный ароматом роз. Чезаре, Хуан и Хофре на лошадях подъехали к каменным воротам Рима, чтобы встретить там герцога Пезаро. Их сопровождал римский сенат, а также официальные послы Флоренции, Неаполя, Венеции и Милана и представители Франции и Испании.

От ворот процессии с гостем во главе предстояло проследовать мимо дворца Асканьо Сфорца, вице-канцлера, где молодой герцог должен был провести оставшиеся до свадьбы дни, к Ватикану. Александр распорядился включить в маршрут улицу, на которой находился дворец Лукреции, чтобы та смогла увидеть будущего мужа. Хотя отец и пытался развеять ее страхи, убеждая девочку, что после свадьбы она по-прежнему будет жить в своем дворце с Джулией и Адрианой и поедет в Пезаро только через год, Лукреция явно расстроилась. А печаль дочери всегда мешала Александру обрести душевный покой.

Приготовления к процессии заняли много недель, но к приезду Джованни Сфорца все стояли на своих местах.

Шуты в ярком зеленом и желтом бархате, жонглеры, подбрасывающие в воздух раскрашенные палки и шары из папье-маше, музыканты изо всех сил старались веселить граждан Рима, заполнивших улицы, чтобы увидеть этого герцога Пезаро, которому предстояло стать мужем юной дочери Папы…

Тем утром Чезаре проснулся в отвратительном настроении с жуткой головной болью. Попытался отвертеться от участия во встрече будущего зятя, полагая, что обязанность эта не из приятных, но его отец ничего не хотел слышать.

— Ты — представитель Святого престола, и причинами для твоего отсутствия могут быть только чума или малярия, — сурово указал ему Папа и вышел из комнаты сына.

Чезаре, возможно, и остался бы при своем мнении, если бы не Лукреция. Она прибежала к нему по тоннелю из своего дворца, как только услышала, что он заболел.

Села на кровать, погладила по голове, потом спросила:

«Чез, кто, как не ты, сможет сказать мне правду о человеке, за которого мне предстоит выйти замуж? Кому еще я могу доверять?»

— Креция, какая разница? — ответил он вопросом. — Тебя уже обещали ему в жены, и с этим я ничего не могу поделать.

Лукреция улыбнулась брату, пальчиками взъерошила ему волосы. Наклонилась, нежно поцеловала в губы и улыбнулась.

— Неужели тебе так трудно сделать это для меня?

Я ненавижу саму мысль о том, что в мою постель ляжет другой мужчина. Я буду плакать и закрывать глаза и пусть не смогу выгнать его из кровати, целовать его откажусь.

Клянусь тебе, брат мой, откажусь.

Чезаре глубоко вздохнул и согласился выполнить желание сестры.

— Я очень надеюсь, что он не чудовище, — только и сказал он. — Иначе мне придется убить его до того, как он прикоснется к тебе.

Лукреция рассмеялась.

— Мы с тобой развяжем священную войну. — Реакция Чезаре ей понравилась. — Папе прибавится дел. Ему придется задабривать Милан, который очень обидит смерть Джованни от твоей руки, и пытаться заключить союз с Неаполем. Мавр может захватить тебя и бросить в подземелье. Папа поведет свою армию, чтобы освободить тебя, а тут и Венеция попытается отхватить у нас кусок территории. Лучшие художники Флоренции будут рисовать наши портреты, выставляя нас в самом неприглядном виде, а их пророки — обещать нам вечное проклятие, — она так хохотала, что повалилась на кровать.

Чезаре нравилось слышать смех сестры. Смех этот заставлял его забыть обо всем на свете, даже успокаивал злость, которую он испытывал к отцу. Да и головная боль поутихла. В общем, он согласился встречать «дорогого» гостя…

* * *

Как только Лукреция услышала музыку и поняла, что процессия приближается к ее дворцу, она взбежала на третий этаж и выскочила на балкон, нависающий над улицей.

Джулия Фарнезе, уже два года любовница Папы, в этот день одела ее в темно-зеленое атласное платье с кремовыми рукавами и украшенным драгоценными камнями лифом. Белокурые волосы забрала в пучок, оставив лишь несколько прядок, свисающих вдоль щеки, чтобы подчеркнуть красоту шеи.

Джулия уже не один месяц пыталась объяснить Лукреции, что будет ожидать ее в первую брачную ночь, Лукреция если и слушала, то в пол-уха. Когда же Джулия начинала рассказывать о том, как должно ублажать мужчину, перед мысленным взором Лукреции возникал Чезаре.

И хотя она никому не говорила ни слова, ее любовь к нему крепла с каждым днем.

Выйдя на балкон, Лукреция удивилась тому, что у дворца собралась целая толпа. Александр позаботился об охране, но солдаты не смогли защитить ее от лепестков цветов, которыми римляне забросали и ее, и большой балкон. Лукреция улыбалась и махала всем рукой.

Она посмеялась ужимкам шута, похлопала музыкантам, а потом увидела их.

Первым своего брата Чезаре, на белом жеребце, красивого и благородного, с прямой спиной, серьезным лицом.

Он поднял голову, увидел Лукрецию и улыбнулся. Хуан не удостоил ее и взгляда. То и дело наклонялся, чтобы взять цветы у подбегавших к нему женщин. Младший брат, Хофре, приветствовал ее радостной, пусть и пустой улыбкой.

Следом ехал он, Джованни Сфорца. Длинные черные волосы, ухоженная бородка, классический нос, широкие плечи, но вот роста природа ему явно недодала. Жених ей определенно не понравился, но, когда он посмотрел на балкон, сдержал лошадь и отсалютовал ей, Лукреция, как ее и учили, поклонилась ему.

До свадьбы оставалось три дня, и теперь, когда процессия проследовала дальше, ей не терпелось услышать, что скажут Адриана и Джулия о ее суженом. И хотя Адриана успокаивала ее и говорила, что все будет хорошо, Креция знала, что правду сможет узнать только от Джулии.

— Что ты думаешь? — спросила ее Лукреция. — Он — чудовище?

Джулия рассмеялась.

— Я думаю, что он симпатичный, хотя и крупный мужчина… может, слишком крупный для тебя, — поддела ее Джулия, и Лукреция точно знала, что та имела в виду.

А потом Джулия обняла ее. — Он очень даже ничего.

И потом, ты должна выйти замуж ради Святейшего Папы и ради Господа. С обычной жизнью это никак не связано.

* * *

Как только Александр вселился в папский дворец, он превратил несколько пустовавших ранее комнат в знаменитые покои Борджа. Стены его личной приемной, Sala dei Misteri [6], расписал фресками его любимый художник, Пинтуриккьо.

На одной из фресок, изображающей Вознесение, он нарисовал и Александра среди тех избранных, кому выпала честь лицезреть, как Христос поднимается к небесам.

Одев Александра в темный плащ, художник положил у его ног золотую тиару. Взор свой Александр обратил к небесам, словно благословляя возносящегося Христа.

На других фресках не вызывала сомнений схожесть с Борджа лиц давно умерших святых, мучеников и прочих религиозных фигур. Лукреция, невероятно красивая, стала светловолосой святой Катериной. Чезаре, как римский император, восседал на золотом троне. Хуан стал восточным монархом, Хофре — невинным херувимом. На всех фресках нашлось место красному быку, символу семьи Борджа.

На двери второй комнаты Пинтуриккьо изобразил Мадонну во всей ее красе. Из всех святых Александр более всего чтил Марию, и художник в качестве модели выбрал Джулию Фарнезе, тем самым одной картиной доставив Александру двойное удовольствие.

Был еще во дворце и зал Веры, площадью в тысячу квадратных ярдов. Фресками художник разрисовал и купольный потолок. Все апостолы получили по отдельной фреске, каждый читал святое писание внимательно слушающим пророкам, чтобы потом те несли людям откровения Христа. Пророкам художник дал лица Александра, Чезаре, Хуана и Хофре.

Стены комнат украшали роскошные гобелены. В зале Веры стоял папский трон, на котором восседал Александр, принимая важных персон. У трона стояли золоченые скамеечки, на которые гости преклоняли колено, чтобы поцеловать перстень, и диваны, куда они могли присесть, если аудиенция затягивалась. Тут обсуждались будущие Крестовые походы и принимались решения, кто и как будет править городами Италии.

В эти покои и ввели Джованни Сфорца, герцога Пезаро. Он наклонился, чтобы поцеловать святую ногу, затем священный папский перстень. Роскошь Ватикана произвела на него неизгладимое впечатление, как и богатства, которые ему предстояло получить. Юная невеста приносила с собой тридцать тысяч дукатов, этой суммы хватало на то, чтобы перестроить дворец в Пезаро и позволить себе многое из того, на что раньше не хватало денег.

Папа Александр представил Джованни братьев его новой жены. Из двух старших Хуан понравился ему куда больше, чем Чезаре. Хофре был слишком мал, чтобы обращать на него внимание. Чезаре не отличался особой приветливостью, а вот Хуан пообещал герцогу, что до свадьбы они успеют отлично провести время в городе, и Джованни подумал, что все не так плохо, как ему поначалу представлялось. Но при любых обстоятельствах он никогда не стал бы спорить со своим дядей, Мавром. Раскрой он рот, Милан вернул бы себе Пезаро и он потерял бы герцогство столь же быстро, как и получил.

Во второй половине дня, когда все собирались в Ватикан к началу торжеств, Чезаре быстренько исчез. Покинул дворец на лошади и умчался за город. Он провел со Сфорца совсем ничего, но уже ненавидел этого мерзавца. Болтун, хвастун, одним словом, говнюк. Глупее Хофре, если такое только возможно, и наглее Хуана. Зачем его очаровательной сестре такой муж? И что он мог сказать ей при следующей встрече?

* * *

Если будущий зять встретил у Чезаре полное неприятие, то Хуана, наоборот, потянуло к нему. При дворе друзей у него было немного, а постоянный спутник и вовсе один — турецкий принц Джем, которого Папа держал в заложниках по требованию его брата, правящего султана.

Султан Баязид заключил соглашение с Папой Иннокентием, когда очень боялся, что новый Крестовый поход готовился с одной только целью: отдать турецкий престол его брату Джему. В обмен на согласие держать Джема заложником в Риме Папа ежегодно получал сорок тысяч дукатов. После смерти Иннокентия Папа Александр согласился выполнять ранее заключенное соглашение, а Джема принимал во дворце как почетного гостя. А почему, собственно, не наполнять казну святой римской католической церкви деньгами неверных?

Тридцатилетний Джем, очень смуглый, с точки зрения римлян, мрачноватый, отрастил длинные усы и ходил по Ватикану в тюрбане и восточных одеждах. Вскоре Хуан начал одеваться точно так же, разумеется, за исключением официальных приемов. И хотя Джем был чуть ли не вдвое старше Хуана, они начали везде появляться вместе, и Джем приобрел значительное влияние на избалованного сына Папы. Александр терпел их дружбу не только из-за денег, которые приносило казне пребывание Джема в Риме, но и потому, что в компании принца Хуан хоть иногда, да улыбался. Чезаре Джема терпеть не мог.

Вечером перед свадьбой Хуан пригласил Джованни Сфорца проехаться с ним и Джемом по Риму, заглянуть в местные таверны, наведаться к проституткам. Джованни согласился без промедления. Джем и герцог Пезаро сразу поладили, начали рассказывать друг другу интересные истории, не забывая при этом про еду и питье. Римляне старались держаться подальше от этой троицы, ни у кого не возникало и мысли пригласить их в лавку или дом.

Зато проститутки встретили их с распростертыми объятьями. Хуан частенько бывал у них, и многие даже спорили на деньги, кого он выберет на этот раз. Ходили слухи, что он — любовник Джема, но куртизанок, которые зарабатывали на жизнь, обслуживая аристократов, такие тонкости нисколько не интересовали. Главное, он приходил к ним и щедро расплачивался за полученное удовольствие.

Одну из девушек, пятнадцатилетнюю Авалону, с длинными черными волосами и густыми ресницами, Хуан выбирал особенно часто. Дочь хозяина одной из таверн, она просто влюбилась в Хуана. Но в тот вечер, когда трое молодых людей отправились кутить в город, Хуан предложил Авалону сначала будущему зятю, а потом Джему. Оба мужчины на глазах Хуана поднимались с ней наверх, но тот слишком много выпил, чтобы принимать во внимание ее чувства. Наконец, когда он пришел к ней в надежде на привычные теплоту и нежность, Авалона отвернулась и отказалась его поцеловать. Хуан пришел в ярость. Его отличало болезненное самолюбие, вот он и подумал, что будущий зять доставил ей больше удовольствия, чем он, а потому она и не хочет на него смотреть. Отвесил ей оплеуху, но она не пожелала с ним разговаривать. Хуан дулся всю дорогу домой. А вот Джованни Сфорца и Джем отлично провели вечер и даже не заметили обиды Хуана.

* * *

День свадьбы наступил быстро. Лукреция выглядела величественно в платье из красного бархата, отороченного мехом. Ее светлые волосы украшали рубины и бриллианты. Джулия Фарнезе надела простенькое платье из розового атласа, подчеркивающее белизну ее кожи. Адриана остановила свой выбор на темно-синем бархате. Расшитая золотом одежда Джованни Сфорца, ее брата Хуана и его приятеля Джема так сверкала золотом, что затмевала не только наряд невесты, но и одеяния Папы.

Александр предложил Хуану сопровождать невесту к алтарю, и она знала, что Чезаре разозлило это решение отца. Но Лукреция его одобрила, потому что понимала, что Чезаре, окажись он на месте Хуана, мог и сорвать бракосочетание. Теперь она задавалась вопросом, а появится ли он вообще, хотя прямой приказ Папы не оставлял ему выбора. Правда, она знала горячность Чезаре, знала, что он мог отказаться наотрез и ускакать из Рима. Но молила Бога, чтобы этого не случилось, потому что именно Чезаре хотела она увидеть, именно Чезаре любила больше других.

Церемония проходила в Большом зале Ватикана, несмотря на возражение многих кардиналов, считавших, что в священных залах люди должны появляться только во время церковных торжеств. Но Папа хотел, чтобы Лукреция вышла замуж в Ватикане, а его слово всегда оставалось последним.

На возвышении в передней части зала стоял трон Папы и двенадцать, по шесть с каждой стороны, кресел темно-красного бархата для двенадцати вновь избранных кардиналов. В личной часовне Папы, меньших размеров, но столь же роскошной, как и главная часовня святого Петра, Александр распорядился рядами поставить высокие золотые и серебряные подсвечники перед каждым из мраморных святых, высившихся по обе стороны алтаря.

Епископ, одетый в развевающиеся церемониальные ризы, с серебряной митрой на голове, читал молитвы на латыни, благословляя жениха и невесту.

Курящиеся в этот день благовония казались особенно ароматными. Их привезли с Востока лишь несколькими днями раньше, подарок от брата Джема, турецкого султана Баязида II. Но Лукреции белый дым жег горло, ей приходилось сдерживать кашель. Иисус на громадном кресте казался Лукреции таким же зловещим, как и большой меч верности, который епископ держал над ее головой, когда молодая пара давала обеты.

Наконец она заметила Чезаре, который стоял у входа в часовню. А то уже начала волноваться, потому что его кресло у алтаря, где сидели остальные кардиналы, пустовало.

Прошедшую ночь Лукреция провела на коленях в молитвах Мадонне, молила о прощении после того, как проскользнула через тоннель в комнату своего брата Чезаре, чтобы вновь отдаться ему. Она спрашивала себя, почему ей так хорошо с ним, почему ее мутит от одной только мысли о другом? Она же совершенно не знала мужчину, которому предстояло стать ее мужем. Видела его лишь однажды, с балкона, а когда днем раньше они оказались в одной комнате, он не сказал ей ни слова, не подал виду, что знает о ее существовании.

И теперь, когда они, коленопреклоненные, стояли перед алтарем, она впервые услышала его голос: «Я возьму эту женщину в жены…» Неприятный голос, даже противный.

Как в трансе Лукреция согласилась чтить его, как своего мужа. Но ее взгляд и сердце были обращены к Чезаре, который, одетый в черное, уже стоял рядом с Хуаном. На нее он не посмотрел ни разу.

Потом, в одном из больших залов Ватикана, Sala Reale [7], Лукреция Борджа во всем великолепии сидела за установленным на возвышении столом. Компанию ей составляли Джованни, Адриана, Джулия Фарнезе, которую она выбрала в свидетельницы, Баттестина, внучка усопшего Папы Иннокентия, другие подружки невесты, тогда как три ее брата сидели за другим столом. Многие гости устроились на подушках, сотнями лежащих на полу. По периметру стояли громадные столы, заваленные едой и сладостями, и, как только гости поели, середину зала освободили, чтобы актеры смогли сыграть спектакль. Потом их сменили танцоры и певцы.

Несколько раз Лукреция смотрела на своего мужа, но тот полностью ее игнорировал, набивая рот едой и наливаясь вином. В отвращении она отворачивалась.

В этот, вроде бы знаменательный для нее день, Лукреция, что случалось крайне редко, горько сожалела о том, что рядом с ней нет матери. Но после того, как Джулия стала любовницей Папы, Ваноцце места во дворце не нашлось.

Вновь глянув на своего мужа, Лукреция подумала, а сможет ли она привыкнуть к этому вечно мрачному лицу.

Мысль о том, что ей придется покинуть Рим, о жизни в Пезаро наполняла ее отчаянием. Радовало только обещание отца отложить отъезд на год.

В окружении смеха и веселья гостей Лукреция чувствовала себя невероятно одинокой. Есть ей не хотелось, но она сделала несколько глотков красного вина, которое налили в ее серебряную чашу, и оно ударило ей в голову.

Она начала болтать со своими подружками, и постепенно настроение у нее заметно улучшилось. В конце концов, она на празднике и ей всего тринадцать.

В какой-то момент Папа Александр объявил, что обед будет подан в его личных покоях, где молодые получат приготовленные им подарки. Прежде чем покинуть Большой Зал, он приказал слугам швырять оставшиеся сладости с балкона в толпу горожан, собравшуюся на площади, чтобы и они смогли разделить праздник с приглашенными на торжество.

* * *

Далеко за полночь Лукреция получила возможность поговорить с отцом. В одиночестве он сидел за столом, большинство гостей разошлись, только ее братья и несколько кардиналов остались в приемной.

Лукреция с опаской приблизилась к Папе, не хотела отрывать его от важных мыслей, но дело не терпело отлагательства. Опустилась на колени, склонила голову, ожидая разрешения заговорить.

Папа Александр улыбнулся, подбодрил ее.

— Смелее, дитя мое. Скажи папе, что у тебя на душе.

Лукреция подняла голову. Глаза блестели, но личико заметно побледнело от усталости: день выдался долгим.

— Папа, — едва слышно прошептала она, — Папа, должна я ложиться с Джованни в одну постель в эту самую ночь? Так уж необходимо, чтобы ты столь скоро засвидетельствовал вступление в силу брачного контракта?

Папа посмотрел в потолок. Он тоже думал об этой постели, гораздо больше, чем хотелось бы.

— Если не сейчас, то когда? — спросил он дочь.

— Через день-другой.

— С неприятными делами лучше всего покончить как можно быстрее, — улыбнулся он Лукреции. — И тогда ты будешь спокойно жить без этого меча над головой.

Лукреция тяжело вздохнула.

— Мой брат Чезаре должен при этом присутствовать?

Папа Александр нахмурился.

— Необходимости в этом нет. Если там буду я. Вообще для признания брачного контракта действующим необходимы трое любых свидетелей.

Лукреция кивнула.

— Я бы предпочла, чтобы его там не было, — в голосе звучала решительность.

— Если есть на то твое желание, так тому и быть, — ответил Папа Александр.

И Джованни, и Лукреция с неохотой вошли в опочивальню: он — потому что по-прежнему грустил по первой, умершей жене, она — потому что смущалась посторонних глаз и не хотела, чтобы к ней прикасался кто-либо, помимо Чезаре. Впрочем, она сильно напилась и уже мало что соображала. Выйдя в приемную и увидев, что Чезаре там нет, Лукреция одну за другой осушила три чаши вина, чтобы придать себе мужества и сделать то, что от нее требовалось.

В опочивальне она и Джованни разделись с помощью слуг и скользнули под белые атласные простыни, стараясь не коснуться друг друга до прибытия свидетелей.

Вошел Папа, сел на обитое бархатом кресло, уставился в большой гобелен с вытканным на нем сюжетом Крестового похода, начал молиться, перебирая в руке четки. Второе кресло занял кардинал Асканьо Сфорца, третье — брат Джулии, кардинал Фарнезе, которого с тех пор, как Александр возвел его в сан, звали не иначе как «юбочный кардинал».

Джованни Сфорца ни слова не сказал Лукреции, просто наклонился к ней, схватил за плечо, потянул на себя.

Попытался поцеловать, но она отвернула голову и ткнулась лицом ему в шею. Пахло от него, как от вола. Под его руками по ее телу пробежала дрожь отвращения. На мгновение она испугалась, что ее сейчас вырвет. Оставалось только надеяться, что кому-то хватило ума поставить у кровати ночной горшок. Всесокрушающая грусть охватила ее, она едва не расплакалась. А когда он взгромоздился на нее, уже ничего не чувствовала. Закрыла глаза и усилием воли перенеслась далеко-далеко, в то место, где бегала в камышах и валялась на мягкой траве… в «Серебряное озеро», туда, где чувствовала себя свободной.

* * *

На следующее утро Лукреция поспешила навстречу Чезаре, который шел из дворца к конюшне. Сразу увидела, что тот расстроен. Попыталась успокоить его, но Чезаре не стал и слушать. В молчании она наблюдала, как он заседлал лошадь и ускакал.

Вернулся Чезаре через два дня. Сказал, что провел это время за городом, размышляя о своем будущем и ее. Сказал, что простил ее, эти слова только разозлили Лукрецию.

— Что же ты мне простил? Я только выполняла свой Долг, как и ты. Ты вечно жалуешься на то, что стал кардиналом. А вот я бы предпочла быть кардиналом, а не женщиной!

— Мы оба должны выполнять желание Святейшего Папы, но я хочу быть солдатом, а не кардиналом! — отрезал Чезаре. — Так что ни один из нас не имеет того, чего хочет!

Чезаре понимал, что на кону самой важной битвы, в которой ему предстояло участвовать, стояла свобода воли.

А любовь могла лишить человека этой свободы. Чезаре любил отца. Однако он достаточно долго изучал методы Александра, знал, на что тот способен, понимал, что он сам никогда не пойдет на такое предательство. Чезаре полагал, что лишить человека его собственности, богатств, даже жизни — куда меньшее преступление, чем оставить его без свободы воли. Без нее человек становился марионеткой в чужих руках, животным, подчиняющимся щелканью кнута дрессировщика. И он поклялся себе не превращаться в такое животное.

И хотя Чезаре понимал, чего добивался отец, укладывая его в кровать с Лукрецией, он еще и любил ее. Даже убедил себя, что выбор оставался за ним. Но, похоже, попал в западню. Любовь Лукреции могла приручить самого дикого зверя, и, сама того не ведая, она стала кнутом в руках их отца.

Лукреция заплакала, Чезаре обнял ее, попытался успокоить.

— Все будет хорошо, Креция, — долго гладил белокурые локоны, прижимая сестру к себе. Наконец слезы высохли. — Не думай больше об этом гусаке Сфорца. Что бы там ни было, у тебя всегда буду я, а у меня — ты.

Глава 6

Лодовико Сфорца, по прозвищу Мавр, правил в городе-государстве Милан, официально считаясь регентом, а не герцогом. Он потребовал и получил власть у своего слабого и бесхребетного племянника.

Прозвище Мавр ему дали за смуглость кожи, но волосы и глаза у него были светлые, как у многих уроженцев Северной Италии. Высокого роста, интересный, здравомыслящий мужчина, он ставил древние мифы выше христианского учения. Чувствовал себя очень уверенно, когда и в государстве, и на его границах царили тишина и покой, но в кризисные моменты определенно терялся. Горожане уважали его, пусть в политической борьбе ему случалось и нарушать слово и проявлять дьявольскую хитрость, главным образом потому, что он обложил богатых специальным налогом и собранные деньги использовал на строительство домов и больниц для бедняков.

В Милане, где, наверное, впервые прижилась новая доктрина гуманизма, Мавр и его жена, Беатрис д'Эсте из Феррары, многое делали на благо своего города. Ремонтировались и украшались замки, красились стены обветшалых домов в яркие цвета, убирался мусор с улиц, изгоняя с них зловонный запах, и аристократы уже могли ходить по ним, не прижимая к носу пропитанных лимонным соком перчаток или половинки апельсина. Мавр высоким жалованьем переманивал в миланские университеты лучших учителей, потому что понимал важность хорошего образования.

Именно жена Мавра, прекрасная и честолюбивая Беатрис д'Эсте, много лет тому назад убедила его перехватить власть у племянника, Джана. Родив сына, Беатрис опасалась, что ее дети не смогут стать законными наследниками их герцогства.

Тринадцать лет регент Лодовико правил Миланом с полного согласия своего племянника, герцога, превратив город в культурную столицу Италии. Но потом Джан женился на молодой энергичной и решительной женщине, неаполитанке Аве, внучке внушавшего многим ужас короля Ферранте.

Как только Ава родила двух сыновей, которым, она клялась, из-за козней Мавра приходилось жить, как простым горожанам, она начала жаловаться своему мужу, герцогу. Но того вполне устраивало сложившееся положение вещей, и он не захотел что-либо менять. Аве не оставалось ничего другого, как обратиться за помощью к деду, королю Ферранте. Она писала письмо за письмом, ежедневно отправляла их курьерами в Неаполь. Наконец Ферранте пришел в ярость. Он, в конце концов, король, а потому никто не может позволить себе унижать его дорогую внучку. Вот он и решил навести порядок в Милане и вернуть Аве полагающееся ей по праву место на троне.

Узнав от своих шпионов о планах короля и испугавшись возможных последствий, Мавр лихорадочно искал выход. Армия Неаполя, сильная и обученная, действительно внушала страх. Милан в одиночку не мог себя защитить.

И тут, словно небеса откликнулись на его мольбу, пришло письмо от Карла, короля Франции, который готовился к вторжению в Италию, чтобы потребовать корону Неаполя. Приняв скоропалительное решение, Мавр нарушил традицию и согласился пропустить через свою территорию французскую армию, если король Карл двинет ее на Неаполь.

* * *

В Ватикане Папа Александр переосмысливал свою политическую позицию в свете новостей о грядущем французском вторжении и недальновидности Мавра. Рано утром он вызвал Чезаре, чтобы обсудить новую стратегию, когда Дуарте Брандао пришел в папские покои, чтобы сообщить о новой угрозе.

— Как мне стало известно, король Ферранте отправил послание своему кузену, испанскому королю Фердинанду, в котором выразил озабоченность нашим союзом с Мавром и позицией Ватикана в отношении Милана, с учетом готовящейся агрессии Франции.

Чезаре кивнул.

— Несомненно, он узнал о том, что моя сестра выдана замуж за Джованни Сфорца. И ему определенно не нравится наш союз с Миланом.

— Может, и не нравится, — согласился Александр. — А как отреагировал наш добрый король Фердинанд?

— На данный момент он отказался вмешиваться в наши дела, — ответил Дуарте.

Папа Александр рассмеялся.

— Он — честный человек. Помнит, что именно я разрешил ему жениться на его двоюродной сестре Изабелле Кастильской. И только благодаря этому разрешению Арагон и Кастилия смогли объединиться.

— Мне представляется целесообразным рассмотреть возможность отправить в Неаполь посла с предложением упрочить добрососедские отношения, — заметил Дуарте. — И заверить короля Ферранте в нашей верности Испании.

Александр кивнул.

— Мы можем также предложить Ферранте брачный союз. Почему Милан должен иметь то, чего нет у Неаполя?

— Отец, я очень сожалению, но здесь я ничем не могу тебе помочь, — подал голос Чезаре. — Все-таки я — кардинал святой римской католической церкви.

Поздним вечером Александр, оставшись один, смотрел на темное ночное небо, размышляя о путях, которые избирают люди. И пришел к холодящему кровь выводу: страх заставляет людей вступать в противоречие с собственными интересами. Превращает здравомыслящего правителя в круглого идиота, ибо как по-другому объяснить решение Мавра вступить в союз с Францией без малейшей выгоды для себя. Не мог же он не понимать, что все его подданные, женщины, дети, мужчины, окажутся в смертельной опасности, как только французская армия войдет в Милан. Папа вздохнул. В такие моменты приятно осознавать собственную непогрешимость.

* * *

Даже в самые предательские времена некоторые люди выделялись творимым ими злом. Жестокость пульсировала в их сердцах и венах, оттачивала ум и обостряла чувства. Пытая своих ближних, они испытывали наслаждение, которое нормальный человек получает в любви. Они прикрывались образом мстительного и грозного Бога, созданного их воображением, маскировали свою жестокость под религиозное рвение. К таким людям относился и неаполитанский король Ферранте. К несчастью для своих врагов, он обнаружил, что душевные муки страшнее физических.

Невысокого роста, массивный, со смуглым лицом, на котором выделялись черные, кустистые брови, такие широкие, что едва не скрывали глаза, Ферранте весь зарос черными волосами, которые так и перли из-под королевского наряда на шее и на руках, напоминая шерсть животного. Еще в молодости ему пришлось удалить два передних зуба. Будучи тщеславным, он приказал придворному золотых дел мастеру выковать новые зубы из золота. Улыбался он редко, но при улыбке лицо его становилось особенно страшным. По всей Италии ходили слухи, что Ферранте не носит оружия и не нуждается в телохранителях, потому что золотыми зубами может рвать в кровь тела своих противников.

Правя Неаполем, самым могущественным государством на территории Италии, Ферранте вселял во всех безудержный страх. Когда враги попадали ему в руки, он сажал их на цепь в клетки и каждый день прогуливался по тюрьме-подземелью, наслаждаясь видом своего «зоопарка». А когда измученные пытками и голодом тела расставались с душами, Ферранте бальзамировал их и возвращал обратно в клетки, чтобы напомнить тем, кто еще цеплялся за жизнь, что остановка их сердец не помешает ему и дальше получать удовольствие.

Даже абсолютная верность подданных и слуг не становилась защитой от жестокости Ферранте. Он брал от них все, что мог, а потом приказывал убить во сне, чтобы при жизни у них не было ни минуты покоя.

При этом он проявил себя блестящим политиком, не позволив Папе предъявить права на какую-либо часть территории Неаполитанского королевства. Много лет он отказывался платить дань церкви, соглашаясь только на традиционный ежегодный подарок, белого коня для папской армии.

Вот и союз с Папой король Ферранте рассматривал с позиции политика, а не жестокого воина. Но решил подстраховаться, позаботиться о помощи, которая могла ему понадобиться, и отправил королю Фердинанду еще одно письмо: «Если меня не устроят условия, предложенные Папой, и он откажется содействовать нам, мы подготовим свою армию и по пути на Милан захватим также и Рим».

* * *

Король Испании Фердинанд, зная о напряженных отношениях Рима, Милана и Неаполя, понял, что ему необходимо вмешаться. Он нуждался в помощи Папы в деле поддержания мира, который устраивал его куда больше, чем война. И он собирался известить Папу Александра о заговоре, подробности которого стали известны ему благодаря кузену Ферранте.

Фердинанд, высокий, импозантный мужчина, полагал себя христианским королем, твердо верил в Бога и признавал непогрешность Папы. Но его вера, конечно же, не шла ни в какое сравнение с фанатизмом его жены, королевы Изабеллы, стремящейся наказать всех неверующих.

Фердинанда отличало здоровое здравомыслие, и он поддерживал церковную доктрину в той степени, в какой она служила на благо Арагонской империи. Он и Александр уважали друг друга, даже доверяли друг другу, насколько один смертный человек мог доверять другому.

Король Фердинанд, в простом камзоле из синего бархата, отороченного мехом, сидел напротив Папы в огромной гостиной и маленькими глотками пил вино.

— В качестве жеста доброй воли король Ферранте попросил меня проинформировать вас о недавно открывшихся обстоятельствах, которые, возможно, вам помогут, Ваше святейшество. Поскольку он уверен, что церковь — союзник не только Испании, но и Неаполя.

Александр улыбнулся, но в глазах читалась настороженность.

— Небеса всегда вознаграждают верующих.

— Вскоре после конклава, — продолжил Фердинанд, — командующий армией Ферранте Вирджиньо Орсини встретился с кардиналом Чибо, чтобы оплатить покупку замков, которые Чибо унаследовал от своего отца, Папы Иннокентия.

Папа Александр заговорил лишь после долгой паузы:

— Заключить такую сделку без моего ведома? Без разрешения святейшего престола? Предательство, совершенное кардиналом святой римской церкви?

По правде говоря, Александра больше удивило предательство Орсини, а не кардинала Чибо. Все-таки брат мужа Адрианы, да и Папа всегда полагал его своим другом.

Даже в эти тяжелые времена встречались люди, которые вызывали доверие. К таким относился и Вирджиньо Орсини.

В тот же вечер, за ужином, король Фердинанд поделился новой информацией.

— Соглашение о продаже замков подписывалось в Остии, во дворце Джулиано делла Ровере.

Вот тут Александр все понял. За этой недостойной сделкой стоял делла Ровере! Тот, кто владел замками, неприступными крепостями, охранявшими Рим с севера, держал безопасность Рима в своих руках.

— Эту проблему необходимо разрешить, — сказал Александр.

Король Фердинанд согласно кивнул.

— Я поеду в Неаполь и поговорю с Ферранте. Посмотрим, что удастся сделать.

Перед отъездом король поцеловал перстень папы, заверив Александра, что использует все свое влияние, чтобы урегулировать конфликт. А потом добавил:

— Есть еще одна проблема, Ваше святейшество. Речь идет о Новом Свете. И Португалия, и Испания заявляют свои права на новые территории. Ваше участие будет высоко оценено и королевой, и мной, поскольку правильный путь может указать только Господь, вашими, разумеется, устами.

Король Испании Фердинанд поехал в Неаполь и переговорил со своим кузеном, Ферранте. После его прибытия курьеры засновали между Римом и Неаполем. Наконец, Ферранте заверил Папу, что у Вирджиньо Орсини и в мыслях не было нанести урон Александру. Наоборот, замки покупались исключительно для того, чтобы обеспечить безопасность Рима. В случае французского вторжения они остановили бы врага на дальних подступах к городу.

В итоге высокие стороны выработали договоренность, согласно которой замки остались у Орсини, но он согласился ежегодно платить Ватикану сорок тысяч дукатов, как доказательство искренности своих намерений и верности Папе Александру.

Естественно, Папе задали и встречный вопрос: что он может предложить в обмен на поддержку королей Фердинанда и Ферранте?

Король Ферранте хотел, чтобы Чезаре Борджа женился на его шестнадцатилетней внучке Санчии.

Александр отказался, напомнив Ферранте, что Чезаре — кардинал святой церкви. И предложил младшего сына, Хофре.

Теперь отказался Ферранте. Кому нужен младший сын, если есть неженатый старший?

И хотя прежние Папы выполняли все требования Ферранте, Папа Александр твердо стоял на своем. С Чезаре он связывал иные планы.

Ферранте много слышал о хитрости Александра и его умении вести переговоры и не мог не признать, что и на этот раз Александр выбрал правильную стратегию. Он понимал, что нельзя упускать возможности заключить союз с Римом, потому что в противном случае Александр найдет других союзников и Неаполь может оказаться в невыгодном положении. И после долгих раздумий, придя к выводу, что другого не дано, Ферранте с неохотой согласился.

Ему оставалось только надеяться, что двенадцатилетний Хофре сможет овладеть шестнадцатилетней Санчией и таким образом узаконить брачный контракт до того, как Александр найдет своему сыну лучшую пару.

Но через пять месяцев после достижения договоренности король Ферранте, которого боялась вся Италия, умер. И его сын Мазино, не такой умный и жестокий, как Ферранте, оказался в полной зависимости от Папы Александра: Неаполь являлся папской территорией, Папа — сюзереном и мог отдать корону как Мазино, так и кому-то еще, если б Мазино чем-то его прогневал.

Но в это время и Александр попал в сложное положение, ибо молодой король Франции Карл VIII заявил, что Неаполь принадлежит ему, и предъявил права на корону Неаполитанского королевства. Он направил Александру послов с угрозами, что лишит его власти и признает другого Папу, если тот объявит Мазино наследником Ферранте.

Но Папа прекрасно понимал, что переход Неаполя под контроль французов обернется катастрофой для Папской области.

Беда, как известно, не приходит одна. Все громче слышались крики о засилье испанцев в Риме, традиционные враги папства активизировали свою деятельность, и Александр прекрасно понимал, что все это может разрушить хрупкий мир, который держался в Италии, когда он взошел на папский престол.

Но, к счастью, он получил новости, которые помогли ему принять правильное решение.

— Ходят упорные слухи о новом вторжении французов, — сообщил Дуарте Брандао, придя в покои Папы. — Королю Карлу не терпится стать величайшим христианским монархом нашего времени. Он планирует новый Крестовый поход на Иерусалим.

Александр все понял.

— Но для этого молодой король сначала должен захватить Неаполь, чтобы выйти на границу с землями неверных. А путь к Неаполю лежит через Папскую область.

Дуарте кивнул.

— Карл также хочет реформировать папство, а этого можно добиться только одним способом, Ваше святейшество.

Папа обдумал его слова.

— Значит, он хочет избавиться от меня…

Теперь уже он нуждался в помощи Мазино, сына Ферранте: армия Неаполя могла выйти к Риму и отразить любую атаку короля Карла.

Вскоре Александр начал реализовывать и другой план: чтобы укрепить свои позиции в Ватикане и Риме и удержать иностранные армии от вторжения, он решил объединить города-государства Италии и выдвинул идею Святой лиги. По его убеждению, вместе города-государства представляли бы собой куда большую силу, чем порознь.

Но для представления плана он выбрал не самый удачный момент. Венеция, как всегда, оставалась нейтральной, Милан уже перешел на сторону Франции, во Флоренции была слабая армия и пророк Савонарола, влияния которого вполне хватило для того, чтобы удержать Медичи от вступления в Лигу.

Александр, несмотря на сильное противодействие, пришел к выводу, что он должен как можно быстрее короновать Мазино… иначе папскую тиару будет носить другой человек.

* * *

Через четыре дня после того, как Мазино стал королем Неаполя, Хофре Борджа женился на его дочери, Санчии.

У алтаря часовни замка Нуово Хофре, стоя рядом с шестнадцатилетней невестой, старался выглядеть старше своих лет. Выше ее ростом, симпатичный, с густыми светлыми волосами, сероглазый, он, однако, не обладал ни умом, ни обаянием. Красавицу Санчию, естественно, раздражал выбор отца. Она отказалась надеть новые драгоценности, изготовленные специально для свадьбы, и во время церемонии демонстративно разглядывала гостей.

Когда епископ спросил Хофре: «Берешь ли ты эту женщину…» — тот прервал его, не дав закончить вопроса, громким: «Да!»

Гости громко засмеялись. Санчия почувствовала себя униженной, и ее «да» епископ едва расслышал. «На что мне этот ребенок?» — с горечью думала она.

На приеме, когда Санчия увидела количество золотых монет и украшений, которыми Хофре одарил ее, лицо ее смягчилось. А когда он позволил подружкам невесты позаимствовать золотые монеты из его карманов, темноволосая Санчия нежно улыбнулась своему малолетнему мужу.

В тот же вечер в опочивальне в присутствии короля Мазино и еще двух свидетелей Хофре Борджа залез на свою жену и запрыгал на ней, как на пони. Она же лежала, как бревно. Вновь и вновь, четырежды, он залезал на нее, пока король не положил этому конец, согласившись, что брачный контракт вступил в законную силу.

* * *

Александр пригласил Чезаре и Хуана в зал Веры, где, согласно договоренности с королем Фердинандом, пообещал принять послов Испании и Португалии и выступить посредником в споре о новых землях.

Когда Чезаре и Хуан вошли в зал, Папа Александр величественно восседал на троне, в митре и богато расшитых золотом красных одеяниях.

— Я пригласил вас, чтобы вы приобщались к дипломатии, ибо, занимая высокие церковные должности, вам придется часто участвовать в важных переговорах.

Он не сказал сыновьям, что просьба Фердинанда выступить арбитром в споре между двумя странами отражала влияние Папы как на религию, так и политику этого Века Открытий. Папе же особенно остро требовалась поддержка Испании, на случай если французский король Карл все-таки решится вторгнуться на территорию Италии.

Александр поднял голову, когда в зале появились послы. Тепло поприветствовал их, добавив: «Мы думаем, что вы знаете наших сыновей, кардинала Борджа и герцога Гандии».

— Да, ваше святейшество, знаем, — ответил испанский посол, пузатый кастильский гранд в черной, расшитой золотом тунике. Он кивнул Чезаре, потом Хуану, как и пожилой португалец.

На большом инкрустированном столе Александр расстелил карту.

— Дети мои, мы разрешили проблему, которая вызывала серьезную озабоченность двух великих стран, — послы согласно покивали, и Папа продолжил:

— Оба государства посылают храбрых исследователей за пределы известного мира, в моря, которые еще не бороздили суда, построенные человеком. Оба заявляют свои права на богатства Нового мира. Наша святая церковь через Каликста Третьего [8] объявила, что Португальское королевство имеет права на все нехристианские земли на берегу Атлантики.

Таким образом Португалия считает, что ей принадлежит весь Новый Свет. Испания, со своей стороны, настаивает, что Каликст имел в виду земли на восточном берегу великого океана, а не вновь открытый на западе Новый Свет.

Для того чтобы избежать конфликта между двумя великими народами, король Фердинанд попросил нас разрешить эти противоречия. И обе стороны, надеясь на божественное содействие, согласились принять наше решение.

Это так?

Оба посла кивнули.

— Ну что ж, — продолжил Александр. — Мы всесторонне рассмотрели вопрос и много часов провели на коленях в молитве. И пришли к решению. Мы должны разделить Новый Свет вдоль вот этой линии.

Он указал на продольную линию, проведенную примерно в ста лигах западнее Азорских островов.

— Все нехристианские земли к востоку от этой линии, включая многочисленные острова, будут принадлежать Португальскому королевству. И, соответственно, жители тех земель будут говорить на португальском. Все земли к западу от этой линии будут принадлежать их королевским величествам Фердинанду и Изабелле.

Александр взглянул на послов.

— Мы уже подписали буллу, Inter Caetera, в которой изложено наше решение. Пландини, мой старший секретарь, даст вам по копии. Я думаю, это справедливое решение, благодаря которому удастся спасти множество душ вместо того, чтобы пожертвовать ими.

Когда они ушли, Александр повернулся к Чезаре.

— И что ты можешь сказать о моем решении?

— Я думаю, отец, что оно составлено в пользу испанцев, потому что они получили большие территории.

На лице Александра промелькнула волчья улыбка.

— Видишь ли, сын, заняться этой проблемой нас попросил король Фердинанд, да и сердцем мы все — испанцы. Мы должны также учитывать, что на текущий момент Испания — самая могущественная страна. Король Франции намерен двинуть свои войска через Альпы, следуя советам нашего врага кардинала делла Ровере, так что нам, возможно, понадобится помощь Испании. У португальцев, с другой стороны, прекрасные моряки, но армия — так себе.

Прежде чем сыновья ушли, Александр положил руку на плечо Хуану.

— Сын мой, благодаря найденному нами удачному решению твоя свадьба с Марией Энрикес передвинута на более близкий срок. Так что готовься. Не оскорбляй нашего друга короля Фердинанда, потому что понадобилось немало усилий, чтобы наладить с ним отношения. Мы каждый день благодарим Бога за то, что наша семья способствует распространению слова Божьего на новые земли, помогает спасти все больше и больше душ.

Не прошло и недели, как караван с богатствами отправился в Испанию, в Барселону, где проживала семья Энрикес.

* * *

В Риме Папа с трудом держал на плечах бремя земного мира и небес, но он знал, как восстановить силы…

В тот вечер Александр надел спальный костюм из лучшего шелка, потому что его молодая любовница, Джулия Фарнезе, получила приглашение провести ночь в его постели. После того, как он принял ванну и слуга вымыл ему волосы душистым мылом, Папа с улыбкой думал о ее милом личике и взгляде, полном восхищения и, как он верил, искренней любви.

И хотя Александр где-то недоумевал, почему эта обаятельная, ослепительно красивая женщина с таким восторгом смотрит на мужчину, чьи лучшие годы уже остались позади, он не пытался найти ответ на эту загадку жизни, как, впрочем, и на многие другие, принимая все как есть.

Разумеется, ему хватало ума, чтобы понять, что власть и богатство влекут женщин, как пламя свечи — ночных мотыльков. То есть любовница Папы могла рассчитывать на рост благосостояния своей семьи и повышение собственного статуса. Но здесь присутствовало и другое, о чем говорило ему сердце. Когда он и Джулия занимались любовью, свершалось чудо. Ее невинность, стремление учиться новому и ублажать, проявляемое любопытство поражали и еще сильнее влекли к ней.

Александр знавал много прекрасных куртизанок, обладавших несравненно большим опытом, которые умели доставить удовольствие мужчине. Но то были навыки, мастерство. Джулия же в ненасытном стремлении к сексуальным удовольствиям напоминала шаловливого ребенка, и хотя он не мог сказать, что в их постели кипела страсть, Джулия дарила ему ни с чем не сравнимое наслаждение.

Наконец Джулию, в платье из пурпурного бархата, привели к нему в спальню. Золотые волосы падали на спину, шею украшала простенькая нитка жемчуга, которую он подарил ей, когда они впервые слились воедино.

Он сел на край кровати, а Джулия начала распускать шнуровку. Потом повернулась к нему спиной и попросила: «Мое дорогое святейшество, вас не затруднит поднять мне волосы?»

Александр встал к ней вплотную, полной грудью вдохнул лавандовый запах ее волос. Он держал их своими огромными руками, а она выскользнула из платья, которое упало на пол.

— Моя сладкая Джулия, я долгие часы ждал твоего прихода. Держать тебя в объятьях — такая же радость для меня, что и служить мессу… хотя, если я признаюсь в этом кому-нибудь, кроме тебя, это будет святотатство.

Джулия улыбнулась и легла рядом с ним на атласные простыни.

— Сегодня я получила письмо от Орсо. Он хочет на какое-то время вернуться в Рим.

Александр старался не выказать неудовольствия, уж очень прекрасной обещала быть ночь.

— Я бы и рад пойти навстречу его желаниям, но пока ему не следует покидать Бассанелло. Возможно, вскоре он мне понадобится. Я собираюсь назначить его командиром одной из моих военных частей.

Джулия знала, что Папа ревнует, потому что все его чувства отражались во взгляде. Чтобы отвлечь Александра от дурных мыслей, она наклонилась над ним, прижалась губами к его губам, крепко поцеловала. Губы у нее были сладкие и прохладные, как у юной и неопытной девушки, да и он всегда старался обходиться с ней очень осторожно, чтобы не испугать. Когда они занимались любовью, он оставлял свое удовольствие на потом, прежде всего заботясь о ней. Не позволял себе раствориться в собственной страсти, резонно опасаясь, что тогда он может причинить ей боль и о наслаждении придется забыть.

— Ты хотел бы, чтобы я легла на живот? — спросила она. — А потом ты — на меня?

— Боюсь, тебе будет больно, — ответил он. — Я бы предпочел лечь на спину, чтобы ты уселась сверху. Тогда ты будешь контролировать свою страсть и получишь максимум удовольствия.

Он часто задумывался о детской невинности Джулии, когда ее волосы падали на него, как волосы богинь из древних мифов и легенд, этих искусительниц, которые зачаровывали путешественников и держали при себе против их воли.

Всякий раз, когда он ложился на спину и смотрел на ее лицо, глаза, закрывшиеся от удовольствия, чувствовал под руками выгнутую спину, Александр верил, что испытываемое им плотское наслаждение — дар господа. Ибо кто, как не Он, мог позволить человеку ощущать такое блаженство на грешной земле?

Утром, перед тем как Джулия покинула его спальню, он подарил ей золотой филигранный крестик, купленный им у одного из лучших ювелиров Флоренции. Она сидела на кровати, обнаженная, и позволила ему надеть крестик себе на шею. И такая она была красивая, как лицом, так и телом, что Папа Александр увидел в этом еще одно доказательство существования Бога, ибо никто на земле не мог сотворить такое совершенство.

Глава 7

Врач Папы примчался в Ватикан со срочным известием: в Риме вспышка чумы. Папа Александр, сидевший на троне в Зале Веры, не на шутку встревожился. Быстро вызвал дочь в свои покои.

— Тебе пора ехать в Пезаро, искать убежища от болезни у своего мужа.

— Но, папа, — она упала на колени, обхватила его ноги, — как я могу покинуть тебя? Как я могу оставить моих братьев, мою дорогую Адриану, нашу Джулию? Как смогу жить вдали от города, который люблю.

В обычной ситуации дочери удалось бы выторговать у Александра еще немного времени, но страшная болезнь требовала ее немедленного отъезда.

— Я отправлю мадонну Адриану и милую Джулию с тобой в Пезаро, — ответил он. — И мы будем каждый день обмениваться письмами, чтобы ни один из нас не чувствовал себя одиноким, моя дорогая дочь.

Но Лукреция не хотела и слышать об отъезде. Ее обычно кроткие глаза засверкали.

— Я предпочту умереть от Черной смерти в Риме, чем жить с Джованни Сфорца в Пезаро. Он ужасный. Никогда не смотрит на меня, редко говорит, и только о себе, или заставляет делать то, чего я терпеть не могу.

Папа Александр обнял дочь, попытался утешить.

— Разве мы не говорили об этом раньше? О жертвах, которые должен принести каждый из нас ради благополучия нашей семьи и усиления власти Господа в этом мире?

Наша милая Джулия говорила мне о том, что ты восторгаешься святой Катериной. Стала бы она возражать, как ты, или подчинилась бы велению Господа? Разве твой отец — не Его голос на земле?

Лукреция отступила на шаг, посмотрела на Александра. Она продолжала дуться.

— Но Катерина Сиенская — святая, я — всего лишь девочка. От девочек нельзя ждать того, что делают святые.

Дочери Папы совсем не обязательно быть мученицей.

Папа Александр просиял. Редкий человек смог бы устоять перед яростными аргументами Лукреции, и его, конечно, радовало ее нежелание расстаться с ним.

Он взял ее хрупкую ручку в свои.

— Папа тоже должен чем-то жертвовать ради Господа.

А поскольку в этом мире нет более любимого мною человека, чем ты…

Тут уж Лукреция игриво посмотрела на отца.

— А как же Джулия?

Александр осенил себя крестом.

— Бог мне свидетель, повторяю, тебя я люблю больше всех.

— О, папа, — Лукреция бросилась ему на шею, вдохнула аромат благовоний, идущий от его одеяний. — Ты обещаешь каждый день присылать мне письма? Обещаешь послать за мной, как только поймешь, что я больше не смогу терпеть разлуку? Иначе я растаю от отчаяния, и ты уже никогда не увидишь меня.

— Обещаю, — кивнул он. — А теперь собирай своих служанок, и я сообщу твоему мужу, что ты немедленно выезжаешь в Пезаро.

Лукреция склонилась над рукой Папы, чтобы поцеловать перстень, а подняв голову, спросила: «Мне сказать Джулии или ты сам?»

Папа улыбнулся.

— Ты можешь сказать ей, — изрек он, изображая серьезность. — А теперь иди…

* * *

В последний день пятидневного путешествия в Пезаро дождь лил как из ведра, изрядно вымочив Лукрецию, Джулию и Адриану, так же как их слуг и багаж.

Лукреция из-за этого очень расстроилась, потому что рассчитывала прибыть во всем блеске, все-таки герцогиня. Очень уж ей хотелось видеть восхищение и любовь на лицах своих подданных.

Женщины ехали на лошадях, сундуки везли на крестьянских телегах. Окружающие их красоты природы не могли не нравиться, но вот грязная разбитая дорога изрядно портила впечатление. Хотя Лукрецию сопровождали Мичелотто и несколько его вооруженных людей, так что нападения бандитов они могли не опасаться, им приходилось останавливаться каждую ночь. Постоялые дворы по пути от Рима до Пезаро встречались редко, поэтому чаще приходилось вставать лагерем в чистом поле.

За несколько часов до прибытия Лукреция попросила поставить ей шатер, чтобы она и Джулия смогли привести себя в порядок. Они провели в дороге много дней, так что ее юное личико, а особенно волосы запылились, не говоря уже о грязи на обуви и платье. Лукреция попросила служанок вымыть ей волосы, вытереть полотенцами и смазать бальзамом, чтобы придать прядям особый, золотистый оттенок. Но, сняв одно платье, чтобы надеть другое, Лукреция почувствовала головокружение. «Мне холодно», — пожаловалась она одной из служанок и оперлась на ее плечо.

На лице Адрианы читалась тревога, потому что щечки Лукреции заметно порозовели.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила она.

Лукреция улыбнулась, глаза ее блестели ярче обычного.

— Я в полном порядке, — солгала она, но Адриана заметила мурашки на ее руках. — Как только приедем, я выпью горячего чая и мне сразу станет лучше. Поторопимся, я уверена, что нам подготовили пышную встречу, и негоже заставлять ждать моих верноподданных.

Они въехали на территорию герцогства, и еще за несколько миль до городских ворот вдоль дороги стояли мужчины, женщины, дети, прикрывшись от дождя досками или сложенной в несколько слоев материей. Все они приветствовали ее радостными криками, бросали цветы, протягивали младенцев, чтобы она прикоснулась к ним.

Когда они прибыли к воротам, у Лукреции голова шла кругом. Джованни встретил ее улыбкой, откуда-то издалека донеслись его слова: «Добро пожаловать, моя герцогиня», — а мгновением позже она потеряла сознание и соскользнула с лошади.

Один из слуг поймал ее на руки и отнес во дворец.

Удивляясь, сколь мало весит эта белокурая красавица, осторожно положил ее на пуховую кровать в главной спальне и пошел к остальным слугам делиться своими впечатлениями о новой жене герцога. Адриана и Джулия суетились над ней, пытались напоить супом и чаем, тогда как Джованни вышел к толпе горожан, чтобы сказать, что герцогиня поприветствует их днем позже, когда немножко отдохнет.

В ту ночь, в темной комнате незнакомого города, Лукреция лежала в постели, молилась и пыталась заснуть. Ей ужасно недоставало отца, еще больше — любимого брата Чезаре.

В день отъезда из Рима Чезаре пообещал, что навестит ее в Пезаро, а если не получится — пошлет за ней дона Мичелотто, чтобы тот привез ее на встречу с ним в «Серебряное озеро», которое находилось аккурат между Римом и Пезаро. Там они смогут побыть вдвоем. Вдоволь наговориться без посторонних. Побегать, как в детстве, по лугам, вдали от цепких глаз Папы и тех, кто по его требованию приглядывал за ними.

Мысли о Чезаре успокоили ее, и наконец, закрыв глаза и почувствовав его губы на своих, Лукреция уснула.

Наутро проснулась еще с температурой, но отказалась остаться в постели: не хотела даже на день откладывать знакомство с красотами Пезаро и горожанами, которые, в чем она не сомневалась, с нетерпением ожидали ее появления. Дождь перестал, в окно ярко светило солнце. Некоторые из горожан провели ночь на площади у замка.

Через открытые окна до нее доносились их песни.

Джованни пообещал Лукреции устроить грандиозный бал в честь ее прибытия. К этому следовало подготовиться. С помощью Джулии, Адрианы и служанок она выбрала простенькое, но элегантное платье из розового атласа с лифом, обшитым прекрасным венецианским кружевом.

Надела головной убор, украшенный золотым шитьем и жемчугом. Покружившись перед Джулией, спросила: «Выгляжу я как герцогиня?»

— Скорее ты похожа на принцессу, — сверкая синими глазами, ответила Джулия.

Адриана согласилась:

— Чистый ангел.

Лукреция вышла на балкон, помахала рукой собравшейся на площади толпе. Ее приветствовали криками восторга, забросали цветочными венками. Она наклонилась, подняла один с пола, надела на голову. Горожане просто взвыли от радости.

На площади появились музыканты, на улицах — жонглеры, акробаты, шуты, совсем как в Риме. Лукреция лучилась от счастья: приятно, знаете ли, быть в центре внимания. Лукрецию всегда удивляло, с чего это ее отец и братья так любят процессии, которые в Риме случались по всякому поводу. Теперь она поняла. Вглядываясь в лица мужчин, женщин, детей, собравшихся, чтобы посмотреть на нее, Лукреция уже не чувствовала себя одинокой. Должно быть, она тоже рождена для обожания?

Пезаро ей понравился, как и окрестности, с зелеными полями, оливковыми рощами. Защищая город от ветров и от врагов, в небо вздымались Апеннины. Лукреция поняла, что может обрести здесь счастье, при условии, что найдет способ терпеть своего мужа, Джованни.

* * *

Во Франции хорошо знали, что король Карл при всем его почтении к святой римской католической церкви придает большое значение расположению звезд на небесах.

Поэтому не стоило удивляться, что его главным советником, которому он безгранично доверял, был Симон Павийский, ученый и астролог. Симон составил гороскоп Карла и указал, что молодому королю суждено возглавить Крестовый поход против турок. С самого детства Карл не принимал ни одного важного решения, предварительно не посоветовавшись с астрологом.

Папа Александр сидел за столом и подписывал толстую стопку булл. Подняв голову и увидев вошедшего Дуарте, он дружелюбно улыбнулся и попросил остальных покинуть комнату.

Александр встал, прошел к своему любимому креслу.

А когда Дуарте наклонился, чтобы поцеловать перстень, отмахнулся.

— Мой друг, оставь эти церемонии для публики. Сейчас же мы вдвоем, и ты прекрасно знаешь, что тебе я доверяю больше всех, включая и моих детей. Такая ответственность требует определенного равенства в отношениях, даже от наместника Христа. Ибо я уважаю и ценю твою дружбу и верность.

Он указал на другое кресло, напротив своего, но Дуарте не мог усидеть на месте, пока не рассказал, с чем пришел.

Александр слушал внимательно.

— А ты сам веришь, что звезды правят миром? — наконец спросил он.

Дуарте покачал головой.

— Ваше святейшество, во что я верю, а во что — нет, не имеет ровно никакого значения.

— И все-таки.

— Я верю, что звезды оказывают влияние на жизнь человека, но управляют ею только сам человек и Господь наш.

Папа коснулся янтарного амулета, который постоянно висел у него на шее, с любовью потер его.

— Каждый из нас верит, что в жизни есть место волшебству, и Карл — не исключение, — он улыбнулся Дуарте. — Но ты пришел ко мне с каким-то планом, я это вижу по твоему лицу. Выкладывай.

Дуарте понизил голос до шепота:

— Позвольте мне съездить к этому человеку, к этому Симону Павийскому до начала вторжения, с вознаграждением за услуги, которые могут нам понадобиться. Показать, что мы высоко ценим его ученость.

— Какова сумма вознаграждения? — спросил Александр.

Дуарте на мгновение помялся, зная, что Папа очень прижимист, если речь шла не о государственных церемониях или семейных делах.

— Я предлагаю двадцать тысяч дукатов…

Глаза Александра широко раскрылись, но он постарался изгнать удивление из голоса.

— Дуарте! Этих денег нам хватит, чтобы купить для армии всех необходимых ей лошадей. Двадцать тысяч дукатов — не вознаграждение за услуги, а колоссальная взятка…

Брандао улыбнулся.

— Ваше святейшество, мы не должны мелочиться. Этот ученый пользуется абсолютным доверием короля Франции, и хотелось бы, чтобы звезды были к нам благосклонны.

Папа несколько минут просидел в глубокой задумчивости, потом кивнул.

— Дуарте, ты, как обычно, прав. Заплати dottore предложенное тобой вознаграждение. Астрология отрицает дарованную Богом свободу воли. Она запрещена каноническим законом. Но мы ведь ею не занимаемся. Так что наши бессмертные души вне опасности.

В ту самую ночь Дуарте, переодевшись, пересек границу Франции. Ехал несколько дней, пока не добрался до нужного ему маленького домика в лесу. Симона Павийского он обнаружил в объятьях толстой проститутки. Брандао, истинный джентльмен, вежливо попросил Симона на какое-то время оставить даму и присоединиться к нему в гостиной, поскольку он прибыл с важным сообщением.

Дуарте потребовалось лишь несколько минут, чтобы объяснить цель своего визита и вручить Симону вознаграждение.

Уверенный в успехе миссии, Дуарте вскочил на лошадь и поскакал обратно в Рим.

* * *

Ах, если бы Папа мог обладать сердцем и душой святого, а не испытывать обычные желания смертного человека! Несмотря на сложность политической интриги, которую плел Александр, он то и дело отвлекался на личные дела. Его молодой любовнице Джулии Фарнезе, которая уехала с Лукрецией в Пезаро, из-за болезни герцогини пришлось задержаться там на несколько недель дольше.

Как только Лукреция окрепла и Джулия могла уехать с чистой совестью, ей захотелось навестить мужа Орсо, в замке Бассанелло, по причинам, совершенно непонятным Папе. Но сначала она попросила разрешения заехать к матери и больному брату в Каподимонте.

На просьбу Джулии Александр ответил отказом. Ее муж, Орсо, солдат, и его нельзя отвлекать от службы. Но Джулия, молодая и волевая женщина, не пожелала сразу же вернуться в Рим. Отправила второе письмо, с нижайшей просьбой простить ее за непослушание, но в Рим не приехала. Более того, увезла в Каподимонте и свекровь, Адриану.

Получив второе письмо Джулии, Александр пришел в ярость. Если он не мог жить без Джулии, как она могла жить без него? Неверная девчонка! Теперь уже от гнева Папы доставалось всем, кому приходилось иметь с ним дело. Ночами он лежал без сна, не от тревожных мыслей о нависшей над Римом угрозе вторжения, а от желания коснуться руки Джулии, вдохнуть аромат ее волос, почувствовать тепло тела. Наконец, не в силах терпеть эту пытку, он преклонял колени перед алтарем и молил Господа изгнать из его сердца демона ненасытной страсти. Когда кардинал Фарнезе попытался воззвать к его здравому смыслу, мол, у сестры нет выбора, Орсо послал за ней, а он все-таки ее муж, Папа чуть ли не пинками выгнал его вон.

Днями Александр кипел от злости. Бродил по своим покоям и перечислял грехи своей любовницы, ее мужа, брата. Грозился, что проклянет их. Чтобы за это предательство их души прямиком отправились в ад.

Но именно молодой Орсо пришел на помощь Папе.

Услышав о печали Александра и опасаясь за собственное будущее, он запретил жене приезжать в Бассанелло. Более того, велел незамедлительно возвращаться в Рим, пока дороги не перекрыла французская армия. И она, конечно же, повиновалась, поскольку приказывал законный муж.

* * *

Когда король Карл повел свою мощную армию через Альпы на территорию Италии, ожесточенный, злобный кардинал делла Ровере находился рядом с ним, постоянно твердя о том, что борьба с семейством Борджа важнее любой войны с неверными.

Французские войска двигались на юг, к Неаполю, и никто не пытался остановить их, ни Милан, ни Болонья, ни Флоренция.

Папа Александр, узнав о приближении неприятеля, готовился защитить Рим и Ватикан. Он доверился главнокомандующему армией короля Ферранте, Вирджиньо Орсини, главе клана Орсини. Вирджиньо убедил Папу в своей верности, исправно платя налог за свои замки. Александр знал, что Вирджиньо может собрать под свое начало двадцать тысяч человек. С такой армией, базируясь в неприступной твердыне, замке Браччано, он бы, конечно, не пропустил французов к Риму.

Но семена предательства и жадности прорастают и в сердцах самых отважных людей, и даже Святейший Папа не мог такого предугадать.

Так что Дуарте Брандао ворвался в покои Папы с пренеприятным известием: «Мне только что сообщили, ваше святейшество, что наш бывший друг Вирджиньо Орсини перешел на сторону французов».

— Он, должно быть, сошел с ума… — изумился Папа Александр.

Дуарте, о чьей выдержке ходили легенды, на этот раз выглядел ужасно расстроенным.

— Что с тобой, друг мой? — спросил Папа. — Нам придется всего лишь изменить стратегию. Вместо того, чтобы бороться с королем Карлом, мы должны всего лишь его перехитрить.

Дуарте склонил голову, понизил голос.

— Есть и более печальная новость. Французы захватили Джулию Фарнезе и мадонну Адриану, когда те возвращались из Каподимонте. Их держат в штабе кавалерии.

Папа Александр побледнел от ярости. Долго не мог произнести ни слова, мозг парализовали тревога и страх.

Наконец заговорил:

— Дуарте, падение Рима — это трагедия, но, если с головы моей дорогой Джулии упадет хоть волос, это будет катастрофа. Договорись об их освобождении, потому что они наверняка захотят получить за них выкуп.

— Каковы ваши условия? — спросил Дуарте.

— Заплати, сколько попросят, — ответил Александр. — Потому что сейчас в руках Карла мое сердце и мои глаза.

* * *

Французов знали и как хороших солдат, и как галантных кавалеров. Захватив Джулию Фарнезе и Адриану Орсини, они первым делом освободили всех слуг. А потом старались развлечь пленниц отменной едой и забавными историями. Но как только Карл узнал о том, кто попал к нему в руки, он приказал незамедлительно вернуть женщин Папе.

— За какой выкуп? — спросил главный кавалерист.

Карл мог позволить себе щедрость.

— Три тысячи дукатов, — ответил он.

Кавалерист запротестовал:

— Папа Александр заплатит в пятьдесят раз больше.

— Но мы пришли сюда за короной Неаполя, — напомнил генералу король, — которая стоит гораздо больше.

Через три дня Джулия Фарнезе и Адриана прибыли в Рим в сопровождении четырехсот французских кавалеристов. У ворот их встречал сияющий от радости Александр.

Позже, в своих покоях, одетый, как испанский гранд, с мечом и кинжалом, в начищенных черных сапогах, привезенных из Валенсии, и черном, расшитом золотом плаще, он ждал Джулию, чтобы заняться с ней любовью.

И впервые с ее отъезда ощущал полное умиротворение.

* * *

Папа Александр знал, что после чудовищного предательства Вирджиньо Орсини сопротивляться французам бесполезно. Без крепостей, охранявших подходы к Риму, никто и ничто не могло остановить Карла. И теперь ему требовалось время, чтобы разработать новую стратегию и перехитрить молодого короля, раз уж не удалось в битве нанести поражение французам.

Со свойственной Александру предусмотрительностью, только заняв папский престол, он начал готовиться к возможному вторжению иностранной армии. Потайной ход соединил его покои в Ватикане с замком Сант-Анджело.

Имеющихся в замке запасов продовольствия и воды вполне хватало для того, чтобы защитники продержались в нем целую зиму.

И теперь, под присмотром Дуарте Брандао и дона Мичелотто слуги Александра и Чезаре собирали все самое ценное, золотые тиары, папские драгоценности, святые реликвии, кровати, шкафы, гобелены и переправляли в замок Сант-Анджело, тоже неприступную твердыню. Туда же отправились все родственники. Даже Ваноцца оставила свой дворец, чтобы укрыться в Сант-Анджело. Тем временем кардинал Фарнезе увез свою сестру Джулию из Рима. Он понимал, что возможная стычка бывшей и нынешней любовниц могла доставить Папе больше огорчений, чем вступление короля Карла в Рим. Хотя Ваноцца смирилась с тем, что Папа нашел себе молодую любовницу, и в общем-то никогда не воспринимала Джулию серьезно, та, наоборот, страшно ревновала Родриго к матери его детей.

На Рождество Папа приказал всем войскам Неаполя покинуть Рим. Победить французов и удержать город они не могли, и Папа опасался, что их присутствие побудит короля Карла на штурм Рима. В этом случае армия имела полное право разграбить захваченный город, чего, конечно, Папа допустить не мог.

— Пожалуйста, направь послание Карлу, — попросил он Дуарте. — Укажи, что его святейшество, Папа Александр, желает устроить ему радушный прием, когда он будет проходить через Рим на пути к Неаполю.

Дуарте нахмурился, глаза сузились.

— Проходить через Рим?

— Именно, — на лице Папы отразилась озабоченность. — Хотя я и не уверен, что таковы намерения доброго короля.

* * *

В декабре, когда падающий снег выкрасил все в серый цвет, Папа Александр и его сын Чезаре в печали наблюдали, как за окнами их замка марширует входящая в Рим французская армия.

Швейцарцы с десятифутовыми пиками, гасконцы с арбалетами и длинноствольными ружьями малого калибра, которые назывались аркебузами, немецкие наемники с боевыми топорами, легкая кавалерия с копьями наводнили город. Их сопровождали закованные в броню рыцари с мечами. Последними, ряд за рядом, шли французские артиллеристы, следуя за огромными бронзовыми орудиями.

Александр решил поселить короля в Венецианском дворце. На кухню он направил лучшего в Риме повара, сотни слуг ждали, чтобы обеспечить уровень роскоши, привычный французскому монарху. В ответ на гостеприимство Папы Карл под страхом смерти запретил мародерство или другие деяния, направленные во вред горожанам.

Но пока Карл восторгался пребыванием в Риме и медленно, но верно поддавался обаянию Папы, делла Ровере и другие кардиналы, плетущие заговоры против Александра, настойчиво предупреждали Карла о коварстве Борджа и стремились убедить его созвать Великий совет.

Александр послал к королю одного из своих самых верных и красноречивых кардиналов, чтобы тот защитил его от обвинений делла Ровере в симонии. И Карл, похоже, нашел аргументы посланника Папы более весомыми, чем нашептывания делла Ровере.

О Великом совете речь больше не заходила.

Вместо этого несколько дней спустя король Карл отправил Папе секретное послание. Развернув пергамент, Александр шумно выдохнул. Внимательно изучил текст и попытался понять, в каком настроении находился автор.

Король обращался к Папе с просьбой. Желал получить аудиенцию.

Папа чувствовал безмерное облегчение. Все получалось как нельзя лучше. Его стратегия срабатывала. Жестокое поражение, похоже, оборачивалось почти что победой. Хотя войска короля находились на его территориях, Папа знал, что на этой встрече должен всем своим видом внушать импульсивному французскому королю главное: власть Бога выше светской. Но, разумеется, без наглости, не выставляя напоказ своего облегчения.

Папа назначил встречу в ватиканских садах. И сразу возникла новая проблема. Александр понимал, что не может прибыть раньше Карла и ждать его. С другой стороны, не мог ждать и король. Но Александр нашел изящное решение.

В сад Ватикана его принесли из замка Сант-Анджело в закрытом паланкине. Носильщики встали за большим кустом, у стены одного из каменных зданий, где ни их, ни паланкин никто не видел. Там они провели двадцать минут. А как только в конце длинной дорожки, обсаженной алыми розами, появился Карл, носильщики понесли паланкин навстречу королю. Папа Александр прибыл во всей красе, в митре, с усыпанным драгоценными камнями распятием на груди.

Карл, король Франции, командовавший едва ли не самой сильной армией в христианском мире, росточком чуть превосходил карликов, носил обувь на высоких каблуках и старался компенсировать свою невзрачность многоцветьем одежды. Габариты Папы произвели на него столь неизгладимое впечатление, что из уголка рта потекла струйка слюны.

Вот в этом благоухающем ароматом роз саду Папа Александр и провел переговоры, которые спасли Рим.

* * *

На следующий день Папа и король встретились вновь, чтобы окончательно утвердить достигнутые договоренности, на этот раз в зале Пап. Александр сознательно выбрал именно этот зал. Карл не мог не испытывать благоговения, осознавая, что находится в святом месте.

Александр продиктовал преамбулу, и Карл ни в чем его не поправил: «Наш Святейший Папа остается добрым отцом короля Франции, а король Франции остается верным сыном нашего Святейшего Папы». После чего они перешли к конкретике.

Александр обязался пропустить французскую армию через Папскую область, обеспечивая войска продовольствием. Короче, Карл получал благословение церкви на вооруженный захват Неаполя. Чтобы искренность намерений Папы не вызывала сомнений, он отдавал в заложники королю своего любимого сына Чезаре. Последний получал право помазать Карла на престол Неаполитанского королевства после взятия города.

Принц Джем, заложник Папы, тоже передавался королю Карлу с условием, что Папе оставались сорок тысяч дукатов, которые ежегодно присылал турецкий султан.

Карл собирался использовать Джема в Крестовом походе, чтобы внести разброд в стан неверных.

Король Карл более всего хотел, чтобы Папа официально назначил его главнокомандующим Крестовым походом. Александр соглашался, но с условием, что сначала Карл должен поклясться ему в верности и признать его истинным наместником Бога на земле.

На том и порешили, правда, Папа особо обговорил, что объявит Карла главнокомандующим лишь после взятия Неаполя.

Карл поклонился несколько раз, как того требовал этикет, поцеловал перстень Папы, прежде чем сказать:

«Я клянусь в повиновении и уважении вашему святейшеству, как и все прежние короли Франции. Я признаю вас понтификом всех христиан, наследником апостолов Петра и Павла. И предлагаю святейшему престолу все, что у меня есть».

Александр поднялся, обнял Карла.

— Я дарую вам три желания.

Того тоже требовал обычай. Вассал, признавший власть нового сюзерена, имел право на три желания. Чтобы избежать сюрпризов и лишней суеты, желания, естественно, обговаривали заранее.

— Я прошу подтвердить, что моя семья имеет все права на королевские привилегии, что я правлю по воле Господа. Я прошу благословить поход на Неаполь. Я прошу возвести троих названных мною человек в сан кардинала и разрешить кардиналу делла Ровере проживать во Франции.

Папа Александр согласился выполнить все желания, и от великой радости Карл подозвал к себе высокого, тонкого, как тростинка, мужчину, с длинным лицом и печальными глазами.

— Ваше святейшество, я бы хотел представить вам моего ученого и астролога, Симона Павийского. Звезды говорят ему о настоящем и будущем, и его оценка ситуации стала основным фактором, который обусловил мое решение, побудил меня отмахнуться от советов кардинала делла Ровере и заключить с вами союз.

Вот так Александр обернул совершенно безнадежную позицию в равноправное мирное соглашение.

* * *

В тот же вечер Александр вызвал Чезаре в свои покои, чтобы объяснить подробности договоренности с королем Карлом.

Чезаре изрядно разозлился, слушая отца, но склонил голову. Он понимал, что он, кардинал и сын Папы, первый кандидат в заложники. Его брат Хуан, которому вскорости предстояло стать во главе папской армии, на эту роль не годился. И злился Чезаре лишь потому, что в очередной раз стал пешкой в чужой игре. Опасность, которой подвергалась его жизнь, Чезаре нисколько не волновала.

Александр присел на прекрасный резной комод, который стоял у изножия кровати. Резьбу выполнил сам Пинтуриккьо. В комоде стояли чаши для вина, лежала ночная одежда. Там же нашлось места духам и благовониям, словом, всему необходимому на те случаи, когда Папа Александр приводил любовниц в свою спальню. Нравилось ему сидеть на комоде, а не в креслах или на стульях.

— Сын мой, ты знаешь, что я не могу отдать в заложники твоего брата Хуана, потому что он будет назначен главнокомандующим папской армией. Поэтому остаешься только ты, — говорил Александр, видя раздражение Чезаре. — Карл также потребовал отдать ему Джема, так что у тебя будет компаньон. Взбодрись! В Неаполе ты найдешь массу развлечений, — Александр выдержал паузу, его темные глаза весело блеснули. — Не очень-то ты любишь своего брата Хуана.

Но Чезаре уже привык к этому трюку Александра: маскировать веселостью серьезность вопроса.

— Он — мой брат, — уважительно ответствовал Чезаре. — И я люблю его, как брата.

Чезаре хранил куда более ужасные тайны, чем ненависть к брату, тайны, которые могли погубить его жизнь, разрушить взаимоотношения с отцом, церковью, друзьями. Поэтому он и не пытался скрыть истинное отношение к Хуану. Рассмеялся.

— Разумеется, не будь он моим братом, я бы считал его врагом.

Александр поморщился.

— Никогда такого не говори, даже в шутку. У семьи Борджа много врагов, и мы сможем выжить, лишь храня верность друг другу, — он поднялся с комода, подошел к Чезаре, обнял его. — Я знаю, что ты предпочел бы быть солдатом, а не священником. Но поверь мне, главные надежды семьи я связываю с тобой, а не с Хуаном, хотя ты и знаешь, как я люблю твоего брата. Но после моей смерти все рухнет, если только ты не унаследуешь от меня папский престол. Ты — единственный из моих детей, кто на это способен. У тебя есть для этого ум, храбрость, решительность, умение воевать. И раньше были Папы-воины, таким же станешь и ты.

— Я слишком молод, — нетерпеливо бросил Чезаре. — Для этого тебе придется прожить еще двадцать лет.

Александр хлопнул его по плечу.

— А почему нет? — лицо Папы осветила обаятельная улыбка, которая так нравилась его детям и любовницам.

Густой баритон набрал силу. — Кто наслаждается доброй выпивкой больше, чем я? Кто может охотиться целый день? Кто любит женщин? Если бы канонический закон не запрещал Папам иметь детей, кто знает, сколько бы я их наплодил! Я проживу еще двадцать лет, и ты станешь Папой. Я уже все распланировал.

— Я бы предпочел сражаться, а не молиться, — ответил Чезаре. — В этом моя жизнь.

— Ты это уже доказал, — Александр вздохнул. — Но я говорю все это, чтобы доказать тебе свою любовь. Ты — мой дорогой сын и моя самая большая надежда. Придет день, когда ты, не Карл, возьмешь Иерусалим, — он помолчал, успокаивая разыгравшиеся чувства.

Умение создать ощущение, что в его компании человеку легко и вольготно, в арсенале Александра являлось самым эффективным оружием. Собеседник проникался впечатлением, что его благополучие — главная забота Папы.

Тем самым он заручался доверием человека, убеждал верить сначала в него, а уж потом в себя. В этом и заключалось истинное предательство.

Умение это Александр искусно использовал и с королевскими особами, и с детьми, и со своими подданными: будучи Папой, он владел всем миром.

На мгновение обаяние Папы зачаровало Чезаре. Но упоминание Крестового похода сорвало пелену с глаз.

Папа и короли часто эксплуатировали идею Крестового похода, чтобы выудить деньги из верующих. Крестовый поход рассматривался как один из источников дохода. Но время Крестовых походов безвозвратно ушло, ислам стал слишком силен. И уже сам угрожал Европе. Венецианцы боялись, что такая война положит конец морской торговле и турки смогут даже напасть на их город. Франция и Испания постоянно ссорились из-за Неаполя, Папа отдавал все силы на то, чтобы сохранить хотя бы призрачную власть над Папской областью. И его отец не мог всего этого не понимать. Чезаре также знал, что в сердце Александра Хуан уверенно держит первое место… наверное, думал он, по праву. Ибо Хуан в совершенстве владел уловками хитрой женщины и манерами придворного. Иной раз ему даже удавалось очаровать Чезаре, хотя Чезаре презирал брата, считая его трусом. Главнокомандующий папской армией? Отменная шутка, но не более того!

— Если я возглавлю Крестовый поход, то выбрею себе тонзуру, — пообещал Чезаре. До сих пор, даже став кардиналом, Чезаре не брил макушку.

Александр рассмеялся.

— После того, как ты возьмешь Иерусалим, возможно, тебе удастся убедить церковь расстаться и с обетом безбрачия, и с тонзурами. Возможно, какой-то смысл в этом есть, но и первое, и второе противоестественно. — Александр помолчал, погрузившись в раздумья. — Позволь напомнить тебе вот о чем. Присоединившись к французской армии, ты должен охранять жизнь второго заложника, Джема. Не забывай, что турецкий султан платит за него сорок тысяч дукатов в год. Если он умрет или сбежит, денег не будет. А он приносит их больше, чем кардинальская шляпа.

— Я буду охранять и его, и себя, — ответил Чезаре. — Надеюсь, ты удержишь моего брата Хуана в Испании. Он ни в чем не должен помогать королю Фердинанду, чтобы не ставить под угрозу мою жизнь.

— Твой брат будет выполнять только мои приказы, — пообещал Александр. — А первый и главный мой приказ — обеспечение твоей безопасности. В конце концов, сын мой, в твоих руках будущее семьи Борджа.

— Для тебя я, как всегда, сделаю все, что в моих силах, — ответил Чезаре. — И для церкви.

* * *

Зная, что во второй половине дня его возьмут в заложники и увезут из Рима, Чезаре до зари покинул Ватикан и ускакал за город. На этот раз не на прогулку, а с конкретной целью.

Дорога привела его в лес, где еще кипела ночная жизнь и ухали филины. До маленькой деревушки, расположенной за лесом, он добрался, когда первые лучи солнца начали разгонять тьму. Лошадь вспотела от долгой скачки.

Подойдя к маленькому каменному домику, он позвал хозяйку: «Нони, Нони!»

Ему никто не ответил. Он оглядел поле, никого не увидел. Объехал дом.

Старуха, годами согнутая пополам, отдыхала, тяжело оперевшись на толстую палку. Передвигалась она с огромным трудом, волоча ноги, словно шла сквозь годы. В другой руке она держала корзинку с только что собранными на огороде травками и цветами. При ходьбе голову она опускала так низко, что едва не касалась земли. Вдруг подняла голову, огляделась. Но не увидела его. Поставила корзинку на влажную землю, сорвала пучок травы, положила поверх цветов. Обратила взор к небесам, перекрестилась. Потащилась дальше.

— Нони, — вновь позвал Чезаре старуху, подъехав вплотную. — Нони!

Женщина остановилась, подняла палку, словно хотела ударить пришельца. Но, присмотревшись, узнала его.

Улыбнулась.

— Слезь с коня, мой мальчик, — голос дрожал от волнения и возраста. — Подойди сюда, позволь прикоснуться к тебе.

Чезаре спрыгнул с коня, осторожно, чтобы, не дай бог, не сломать хрупкие косточки, обнял старуху.

— Что я могу сделать для тебя, сын мой? — спросила она.

— Мне нужна твоя помощь. Травка, которая на много часов вгонит взрослого мужчину в сон, в остальном не причинив ему никакого вреда. Без цвета и без запаха.

Старуха хохотнула, с любовью коснулась пальцами щеки Чезаре.

— Хороший мальчик. Ты — хороший мальчик, — повторила она. — Не яд? Ты не такой, как твой отец… — пробормотала она. Вновь хохотнула, ее лицо покрылось морщинками, совсем как тонкий лист пергамента.

Чезаре знал Нони всю жизнь. По Риму ходили слухи, что в Испании она была кормилицей Александра, и тот питал к ней такую любовь, что привез в Италию, купил этот домик и огород, где она могла выращивать свои травки.

Она всегда жила одна, однако никто не беспокоил ее, ни ночные бандиты, ни городские вандалы, которые иной раз отправлялись грабить беззащитных крестьян. Впрочем, удивляло это далеко не всех, потому что, согласно другим слухам, покровители у Нони были посильнее Святейшего Папы. Глубокой ночью странный вой доносился из ее дома, и не только при полной луне. И еще, Чезаре точно знал, что ей не приходится охотиться или покупать еду. Мертвых птичек и маленьких животных, которых оставалось только положить в котелок, она находила на пороге или в огороде.

Александр редко говорил о ней при Чезаре, но всегда с теплотой и любовью. Каждый год он торжественно приезжал к ее домику, чтобы Нони омыла его в маленьком, чистом пруду, расположенном за огородом. Сопровождающие близко не подходили, но клялись, что слышали рев ветра и хлопанье крыльев и видели, как падали звезды.

Ходили и другие истории. На шее Александр носил янтарный амулет, он получил его от Нони еще молодым кардиналом и однажды, потеряв, пришел в ужас. Случилось это в тот день, когда на охоте он упал с лошади, ударился головой и пролежал без сознания много часов. Все думали, что он умрет.

Тем временем множество слуг разыскивали амулет и сумели-таки найти его. Александр поправился, а потом попросил ватиканского ювелира снабдить золотую цепь, на которой висел амулет, крепким замком. Потом расплавил замок, чтобы никогда не снимать его. Александр клялся, что амулет защищает от зла, и никто не мог убедить его в обратном.

Нони все так же медленно доползла до дома, вошла.

Чезаре последовал за ней. На крюках, вбитых в почерневшие от времени стены, висели связки высушенных растений. От одной Нони осторожно оторвала несколько листочков, обернула ими головку каменного пестика, опустила в ступу, растолкла листочки в мельчайший порошок.

Ссыпала в маленький мешочек, протянула Чезаре.

— Этот порошок вызывает глубокий, без сновидений, сон. Для одного человека тебе нужна крохотная щепотка.

Того количества, что я тебе дала, хватит на целую армию.

Чезаре поблагодарил старуху, вновь обнял ее. Когда собрался сесть на лошадь, она коснулась его руки и предупредила: «В твоем доме смерть. Кто-то молодой. Береги себя, ибо опасность грозит и тебе».

Чезаре кивнул, попытался успокоить ее:

— Смерть всегда ходит рядом, ибо живем мы в опасные времена.

Глава 8

Чезаре ехал с французской кавалерией, наблюдая, как хорошо обученные и дисциплинированные войска продвигаются вперед, задерживаясь лишь затем, чтобы штурмом взять вражеские замки. С каждым днем французская армия приближалась к Неаполю.

Хотя Чезаре и считался заложником, к нему относились как к почетному гостю и если и охраняли по ночам, то крайне небрежно. Днями он наблюдал за тактикой и стратегией французских командиров. Здесь, на полях сражений, он был не кардиналом, а воином и впервые чувствовал себя в своей стихии.

Будь Чезаре предоставлен сам себе, он бы, конечно, сопровождал французов, пока те не взяли бы Неаполь.

Но, сын Папы и кардинал, он не мог не учитывать и другие аспекты. Он знал, что, несмотря на пакт с королем Карлом, Александр не хотел, чтобы французы или любые другие иностранцы контролировали хоть пядь итальянской территории. И не сомневался в том, что пока он вместе с французской армией движется к Неаполю, Александр встречается с послами Испании, Венеции, Милана и Флоренции, пытаясь создать Святую лигу городов-государств и организовать сопротивление иностранной агрессии.

Он также знал, что Испания готовит флот и войска, чтобы остановить французов. И если французской армии удастся добраться до Неаполя, преодолеть сопротивление яростных и жаждущих крови неаполитанцев, взять город и свергнуть с престола короля Мазино, Папа Александр, поддерживаемый королем Фердинандом и Венецией, сможет вернуть неаполитанскую корону и заставить французов уйти.

При этом следовало учитывать еще один фактор: на кону стояла жизнь Чезаре. Пока он находился в заложниках, его отец мог колебаться, даже отказаться от каких-либо действий, направленных против французов. Решение, разумеется, лежало на поверхности: он должен бежать.

Но один или с Джемом? Брать его с собой? Согласится ли он бежать?

Джему, похоже, очень нравилось положение французского заложника. Он активно общался с офицерами, пил с ними, обсуждал планы свержения с престола собственного брата, турецкого султана. Чезаре понимал, что убедить Джема вернуться в Рим может оказаться не такой уж простой задачей. Более того, Джем мог рассказать о его планах французам.

Чезаре трезво оценил свои шансы: при двойном побеге вдвое возрастала и опасность попасть в руки французам, а он не мог позволить себе неудачу. Джему у французов ничего не грозило. Если бы Александру и Испании не удалось разбить армию короля Карла, Джем очень бы ему помог в организации Крестового похода. От мертвого Джема проку не было никакого. Вот Чезаре и принял решение бежать в одиночку.

Около полуночи вышел из палатки. Двое часовых, молодые парни, с которыми он давно познакомился, поскольку охраняли они его не первую ночь, сидели у небольшого костра.

Чезаре поздоровался с ними.

— Прекрасная ночь. Такая ясная, — он посмотрел на небеса. — Полная луна, но воя что-то не слышно… — рассмеялся, чтобы они поняли, в каком отличном он настроении.

Один из молодых людей достал фляжку и протянул Чезаре. Тот покачал головой.

— У меня есть кое-что получше. — Вернулся в палатку, принес бутылку отличного красного вина и три серебряные чаши.

Две протянул часовым. Налил всем вина.

Мужчины выпили, глядя на звезды. Вскоре часовые начали позевывать. Чезаре пожелал им спокойной ночи, ретировался в палатку и убрал в потайной карманчик маленький мешочек, полученный от Нони.

Двадцать минут спустя, выглянув из палатки, Чезаре увидел, что часовые крепко спят.

Проскользнул мимо длинных рядов палаток к тому месту, где стояли лошади. Их охранял один человек. Чезаре подскочил к нему сзади, одной рукой закрыл рот, другой пережал горло. Не прошло и нескольких секунд, как часовой лежал без сознания.

Чезаре выбрал себе лошадь, крепкого черного жеребца, за узду довел его до границы лагеря, вскочил на спину, без седла, совсем как в «Серебряном озере», и поскакал к дороге. А добравшись до нее — к Риму.

На следующий день, после того как Чезаре принял ванну и переоделся, его привели в кабинет отца. Александр поднялся из-за стола со слезами на глазах. Обнял его с такой силой, что даже удивил Чезаре.

В голосе Александра слышалась искренняя любовь.

— Чезаре, сын мой, ты и представить себе не можешь, какие муки испытывал я все последние дни. Ты спас меня от самого ужасного выбора в моей жизни. Собрав членов Святой лиги, я сразу понял, что Карл усмотрит в этом нарушение нашего соглашения, и испугался за твою жизнь.

Я никак не мог принять решение. Такое случалось со мной крайне редко. Должен ли я прекратить создание Лиги и пожертвовать принадлежащими нам территориями и папством? Или реализовывать свои планы, рискуя жизнью моего дорогого сына?

Чезаре редко видел отца в таком смятении чувств, но ему вдруг стало смешно.

— И что же ты решил? — игриво спросил он.

— Теперь это уже неважно, сын мой, — с мягкой улыбкой ответил Александр. — Ты в безопасности, и дилеммы больше нет.

* * *

К удивлению Александра, король Карл вяло отреагировал на побег Чезаре. Причина стала понятна, когда до Папы дошли сведения об исходе неаполитанской кампании Карла.

Его войска успешно взяли Неаполь. Король Мазино бежал.

Король Карл победил. Преодолев первое препятствие на пути к Иерусалиму и разгрому неверных. И такая ерунда, как побег Чезаре, нисколько его не волновала. Теперь он хотел насладиться красотой Неаполя, едой, женщинами, вином.

Но приезд Чезаре в Рим позволил Папе приступить к реализации планов по созданию Святой лиги. Со смертью короля Ферранте угроза Неаполя вторгнуться в Милан канула в лету, и Мавр вновь стремился к союзу с Римом.

Войска Милана и Венеции стали собираться на севере.

С тем чтобы объединиться с испанскими войсками, которые должны были высадиться неподалеку от Неаполя.

Александр пригласил в свои покои Чезаре и Дуарте Брандао, чтобы уточнить военную стратегию Святой лиги.

— Тебе не кажется, отец, что король Карл сочтет оскорблением нарушение данного тобой слова?

На лице Александра отразилось недоумение.

— Нарушение моего слова? — переспросил он. — О чем ты говоришь, Чезаре? Я дал слово не мешать ему в захвате Неаполя. Но я ничего не говорил о том, что позволю ему оставить Неаполь за собой.

Дуарте улыбнулся.

— Я сомневаюсь, что молодой король уловил этот нюанс.

Чезаре продолжил:

— Итак, ты хочешь, чтобы силы Святой лиги отрезали французам отход, то есть французская армия окажется зажатой между испанцами на юге и армиями Милана и Венеции на севере. Попадет между молотом и наковальней.

— А если французы сумеют оторваться от испанцев и доберутся до Рима? — спросил Дуарте.

Александр на какое-то время задумался.

— Если они смогут занять город… даже на несколько дней, урон будет велик. Город они просто разграбят…

— И, ваше святейшество, — вставил Дуарте, — я сомневаюсь, что на этот раз король Карл будет их останавливать…

— Карл должен понимать, что Неаполь он может оставить за собой, лишь добившись разрыва твоего союза с Лигой, — заметил Чезаре. — Опять же, только ты можешь возвести его на трон Неаполя и дать свое благословение.

Анализ ситуации произвел впечатление на Александра, но он чувствовал, что Чезаре чего-то недоговорил.

— И что, сын мой, нам следует делать в свете твоих слов?

Чезаре хитро улыбнулся.

— Если при отступлении король Карл найдет ваше святейшество в Риме, он, возможно, сумеет добиться желаемого. А вот если ты окажешься в другом месте…

* * *

Войдя в Рим, командир авангарда французской армии доложил Карлу, что Папа отбыл на север, в Орвието. Король Карл, полный решимости убедить Папу короновать его на неапольский трон, двинул армию следом за Александром. Но, едва разведка обнаружила передовые отряды французов, Папа и его свита скоренько направились в Перуджу, где он хотел встретиться с Лукрецией.

Из Орвието Папа отправил к ней дона Мичелотто, чтобы тот сопровождал ее в путешествии. Он не видел дочь несколько месяцев и не знал, как она поживает и ладит ли с мужем. Ему хотелось побыть в ее компании, ожидая, чем закончится французское вторжение.

Король Карл вошел в Орвието с твердым намерением убедить Александра подписать новый договор. И очень разозлился, узнав, что Святейший уже в Перудже. Приказал идти на этот город.

Уже в дороге к нему прибыл гонец, чтобы сообщить о том, что войска Святой лиги собираются на севере. Карл понял, что ему придется менять свои планы. Тут подоспела еще одна неприятная весть. Его новый союзник, Вирджиньо Орсини, попал в плен к испанцам. И теперь они шли по стопам Карла.

На преследование ускользающего Папы времени не оставалось. Его армию брали в клещи и могли уничтожить до последнего солдата. Не теряя ни часа, он ускоренным маршем погнал свои войска к Альпам. От испанцев они оторвались. И смогли пробиться к границе, разметав отряды Святой лиги.

Но тем не менее вторжение в Италию закончилось полным провалом. Королю Карлу пришлось забыть о неаполитанской короне и вернуться во Францию.

Глава 9

Поскольку в Риме установилось временное затишье, Папа воспользовался моментом и удалился на отдых в «Серебряное озеро». Прибыв туда, немедленно послал за детьми, чтобы устроить семейный праздник.

Лукреция приехала из Пезаро, Хуан — из Испании, но без Марии, Хофре и Санчия — из Неаполя. Вновь семья Борджа собралась вместе. Джулию Фарнезе и Адриану ждали в конце недели, потому что несколько дней Александр хотел провести с детьми и без посторонних.

В «Серебряном озере» Родриго Борджа построил великолепную каменную виллу, охотничий домик с конюшней для своих бесценных лошадей и несколько маленьких домиков для женщин и детей, которые часто сопровождали его, если он убегал от обжигающей жары летнего Рима.

Папе Александру нравилось окружать себя изысканно одетыми красавицами, слушать их веселый смех. Зачастую мужей он отправлял в далекие края, естественно, по важным делам, и многим из придворных красоток разрешал брать с собой детей. Их радостные лица, такие чистые, такие невинные, наполняли его надеждой.

Свита Папы, включая гостей-аристократов и их жен, придворных, поваров и слуг, которые готовили и подавали роскошные яства, числом переваливала за сотню. В ней нашлось место музыкантам и актерам, жонглерам и шутам, поскольку после отменной трапезы Папа любил посмотреть хорошее представление.

Любил Папа Александр и посидеть с детьми на берегу озера. В эти часы отдыха он часто рассказывал им о чудесах, которые случались с грешниками, приезжавшими сюда из Рима, чтобы в водах озера смыть с себя греховные желания.

Много лет тому назад, когда он рассказал им первую из этих историй, Чезаре спросил:

— Ты тоже купался в этих водах, папа?

Кардинал улыбнулся.

— Никогда. Разве за мной числятся какие-то грехи?

Чезаре рассмеялся.

— Тогда и у меня, как и у моего отца, нет желания искупаться.

Лукреция посмотрела на обоих и лукаво спросила:

— Как я понимаю, никому из вас не нужно чудо?

Родриго Борджа откинул голову и расхохотался:

— Совсем наоборот, дитя мое, — а затем, прикрыв рот рукой, прошептал:

— Меня переполняют земные желания, и я боюсь, что вода смоет их. Всему свое время. Сейчас стремление моего тела к радостям жизни куда сильнее, чем стремление души — к спасению… — и он перекрестился, словно боясь святотатства.

Теперь многие дни начинались с ранней охоты. Хотя канонический закон запрещал Папе охотиться, он ссылался на советы докторов побольше бывать на свежем воздухе и заниматься физическими упражнениями. Себе же он говорил, что делал много чего запретного, причем куда менее приятного, чем охота. Как-то камердинер укорил его за то, что он носит сапоги, тем самым не позволяя верующим целовать ему ноги и таким образом выказать должное уважение. На это Папа ответил, что сапоги не позволяют охотничьим собакам откусить его пальцы.

Сотню акров земли неподалеку от охотничьего домика огораживали деревянные столбы с натянутой на них крепкой парусиной. Перед каждой охотой за широкими воротами загона выкладывалось сырое мясо, которое и заманивало зверье в ловушку.

Охотники собирались на заре. Выпивали по чаше крепкого вина, и Александр давал отмашку. Ревели трубы, гремели барабаны, ворота загона открывались. С десяток егерей врывались в него и начинали гнать зверье к воротам.

Звери бежали в полной уверенности, что за воротами их ждет свобода. Олени, волки, кабаны, зайцы, дикобразы.

Их-то и встречали охотники. Размахивая мечами и копьями, особо кровожадные вооружались боевыми топорами, они набрасывались на добычу. Женщин брали лишь для того, чтобы они своим видом вдохновляли и поощряли охотников на новые подвиги, но Лукреция в отвращении отворачивалась. Находила много общего между избиением беззащитных, загнанных в ловушку животных и собственным унижением. Санчия, наоборот, не видела в происходящем ничего особенного. Более того, наслаждалась, словно смотрела на спектакль, который разыгрывался исключительно для нее, даже отдала Хуану, брату мужа, свой шелковый платочек, чтобы тот смочил его в крови убитого им кабана. Если во владении оружием Хуан значительно уступал Чезаре, то жестокость и желание произвести впечатление на окружающих превратили его в лучшего охотника семьи. Вот и теперь он встал на пути огромного кабана, остановил его ударом копья, а потом развалил голову надвое боевым топором.

Чезаре охотился с двумя любимыми гончими, Хитер и Хемпом. Охота не доставляла ему особого удовольствия, куда больше ему нравилось скакать следом за борзыми, но в этот день голову переполняли невеселые мысли. Он завидовал Хуану. Его брат вел нормальную, полнокровную жизнь, его ждала военная карьера, тогда как Чезаре оставался слугой Божьим, церковником, и его это совсем не радовало. Черная желчь выплескивалась в горло, росла ненависть к брату. Но он быстро взял себя в руки. Хороший человек, особенно священник, не может ненавидеть своего брата. Мало того что это аномалия и что отец расстроился бы, узнав об этом, но ненависть эта таила в себе немалую опасность. Все-таки Хуан был главнокомандующим папской армией, то есть обладал куда большей силой, чем любой кардинал католической церкви. И еще одна истина оставалась неизменной: несмотря на все усилия понравиться отцу, следовать всем его желаниям, любимчиком Александра по-прежнему оставался Хуан.

Из глубоких раздумий Чезаре вывел отчаянный визг одной из его гончих. Помчавшись на звук, он увидел, что копье пригвоздило великолепного пса к земле. Спешившись, чтобы помочь раненой собаке, он увидел перекошенное от злости лицо Хуана и мгновенно понял, что произошло. Хуан не попал в убегающего оленя и угодил копьем в его пса. Подумал, что тот сделал это специально, но Хуан подъехал к нему с извинениями: «Брат, взамен я куплю тебе пару таких же». Держа копье в руке, глядя на умирающую гончую, Чезаре ощутил бешеную ярость.

Но тут увидел отца, направляющегося к опутанному веревками кабану, ожидающему последнего удара копья.

«С этим зверем охотнику делать нечего, — воскликнул Александр. — Я должен найти другого». — И, ткнув жеребца в бок, поскакал к другому большому кабану. Другие охотники, зная бесшабашную смелость Папы, последовали за ним, чтобы при необходимости прикрыть его от разъяренного зверя, но Папа, все еще крепкий мужчина, с размаху вогнал копье в бок кабана, нанеся смертельную рану. Следующим ударом он пронзил животному сердце, и кабан, дернувшись, затих навсегда.

Наблюдая за удалью Александра, удивляясь его силе, Чезаре испытывал безмерную гордость за отца. Если ему не удавалось делать то, что хочется, по крайней мере он выполнял желания такого замечательного человека, как его отец. И, глядя на поверженного зверя, думал о том, что ему очень повезло: каким хотел его видеть отец, таким он и был.

* * *

В сумерках Чезаре и Лукреция рука об руку бродили вдоль поблескивающей воды. Они отлично смотрелись, эти брат и сестра; он — высокий, интересный, смуглый, темноволосый, она — белокурая, с молочной кожей, синими глазами, которые светились умом и весельем. Но в ту ночь она пребывала в печали.

— Чезаре, папа ошибся, заставив меня выйти замуж за Джованни. Он — плохой человек. Говорит со мной редко, а когда такое и случается, то лишь ворчит и жалуется. Не знаю, на что я и надеялась. Я понимала, что наша женитьба дает папе некие политические преимущества, но я и представить себе не могла, что буду так несчастна.

Чезаре попытался хоть как-то утешить ее:

— Креция, ты же знаешь, что Лодовико Сфорца по-прежнему правит Миланом. Джованни помог укрепить нашу дружбу в критическое время.

Лукреция кивнула.

— Я понимаю. Но даже если мы и преклоняли колени перед алтарем на этой чрезмерно роскошной свадьбе, я смотрела на человека, который должен был стать моим мужем, и чувствовала: что-то не так. Я не знала, плакать мне или смеяться, когда видела всех этих лилово-красных кардиналов, грумов в турецких костюмах из серебряной парчи. Вроде бы попала на праздник, однако чувствовала себя такой несчастной.

— Неужели тебе ну ничего не нравилось? — с улыбкой спросил Чезаре.

— Ты, — ответила она. — Ты, одетый в черное. И венецианские гондолы, украшенные двадцатью тысячами роз.

Чезаре остановился, повернулся к сестре.

— Меня это ужасно тяготило, Креция. Тяготила сама мысль о том, что тебя будут обнимать руки другого мужчины, какой бы веской ни была на то причина. Будь моя воля, я бы при этом не присутствовал. Но папа настоял.

И сердце мое в тот день цветом не отличалось от костюма…

Лукреция нежно поцеловала брата в губы.

— Джованни — самодовольный хвастун. И ужасный любовник. Я всеми силами стараюсь ускользнуть от него, даже начинаю рыдать. Просто не могу выносить его запаха.

Чезаре попытался скрыть улыбку.

— Значит, с ним тебе не так хорошо, как со мной?

Лукреция не смогла не засмеяться.

— Любовь моя, ты и он для меня, как рай и ад.

Они двинулись дальше, перешли маленький мостик, углубились в лес.

— Твой муж чем-то напоминает мне Хуана, — заметил Чезаре.

Лукреция покачала головой.

— Хуан молод. Может, с годами он изменится. Он, в отличие от меня, не понимает, какой у него брат.

Чезаре долго молчал и заговорил потом очень серьезно:

— По правде говоря, я думаю, что проклятие нашей семьи — Хофре, а не Хуан. Я готов терпеть его глупость, но роскошь, в которой он живет с Санчией, вызовет скандал. Сотня слуг на них двоих! Золотые тарелки, чаши, украшенные драгоценными камнями для двух сотен гостей, меньше они не принимают! Это безумие, бросающее тень на нашу семью. Сын Папы просто не имеет права на такие излишества.

Лукреция согласно кивнула.

— Я знаю, Чез. Папа тоже этим расстроен, пусть и не показывает виду. Но Хофре он любит меньше, чем нас, и, зная его слабости, дает ему поблажку.

Чезаре вновь остановился, посмотрел на Лукрецию, залитую лунным светом. Ее светлая кожа, казалось, светилась изнутри. Чезаре приподнял ее подбородок, чтобы заглянуть в глаза. И увидел в них такую тоску, что ему пришлось отвернуться.

— Креция, хочешь, чтобы я поговорил с папой о твоем разводе с Джованни? Папа тебя обожает. Возможно, и согласится. А Джованни?

Лукреция улыбнулась.

— Я не сомневаюсь, что мой муж прекрасно без меня обойдется. Вот моего приданого ему бы недоставало. Его интересует только золото, настоящее, а не моих волос.

Чезаре обнял ее.

— Я дождусь удобного момента и поставлю перед Папой этот вопрос.

* * *

Вечер медленно спускался на «Серебряное озеро», когда Хуан решил показать Санчии, жене Хофре, старый охотничий домик отца. После того, как построили новый, он практически не использовался.

Санчия, арагонская красавица, с темно-зелеными глазами, густыми ресницами, роскошными черными волосами, была с Хуаном одних лет, но выглядела гораздо моложе. Она легко ладила с людьми, заразительно и весело смеялась, но не отличалась большим умом.

Хуан взял ее за руку и повел по заросшей тропинке к вырубке в лесу. Там она и увидела охотничий домик, сложенный из вековых сосновых стволов, с высокой кирпичной трубой.

— Негоже, конечно, принимать в таком сарае принцессу, — улыбнулся ей Хуан, а Санчия, дочь короля Мазино, действительно была принцессой, — но другого под рукой нет.

— Я думаю, домик очень милый, — ответила Санчия, все держась за руку Хуана.

Внутри Хуан разжег камин, пока Санчия ходила по комнате, разглядывая украшающие стены охотничьи трофеи. Остановилась, провела рукой по комоду из вишневого дерева, по изголовью большой кровати, — Почему домик полностью обставлен, если твой отец больше не пользуется им? — спросила она.

Хуан, стоявший на коленях перед камином, поднял голову и улыбнулся.

— Иногда пользуется. Когда у него гостья, с которой он хочет побыть наедине… как сейчас я, — он поднялся, пересек комнату. Обнял одной рукой за талию, потянул на себя. Потом поцеловал. На мгновение она замерла, потом отпрянула.

— Нет, нет, я не могу. Хофре…

Но Хуан еще крепче прижал Санчию к себе и хрипло прошептал:

— Хофре ничего не может. Он — пустое место!

Хуан, возможно, не любил Чезаре, но хотя бы уважал за ум и физическую силу. А вот к Хофре не испытывал ничего, кроме презрения.

И теперь, одной рукой крепко держа жену Хофре за талию, вторую запустил ей под юбку, лаская бедро. Пальцы его поднимались все выше, пока он не почувствовал ответной реакции. И увлек Санчию к кровати.

Через несколько мгновений они лежали рядом, освещенные только пламенем камина. Длинные черные волосы Санчии разметались по подушке, задранная юбка еще больше возбудила Хуана. В мгновение ока он взгромоздился на нее. Вошел, медленно вышел, услышал, как она застонала. Санчия не сопротивлялась, наоборот впилась в его чуть раскрытые губы. Хуан вновь вошел в нее, загоняя свой «инструмент» все глубже и глубже. О Хофре Санчия больше не думала, поднимаясь к вершине блаженства.

* * *

В тот вечер Папа и его дети обедали поздно на берегу Серебряного озера. На деревьях висели цветные фонари, вдоль воды на высоких деревянных подставках стояли факелы. Мяса убитых на охоте зверей хватило, чтобы накормить всю свиту Папы. То, что осталось, отвезли беднякам соседних деревень. После банкета их развлекали жонглеры и музыканты, а потом Хуан и Санчия поднялись из-за стола и спели дуэтом.

Чезаре, сидевший рядом с Лукрецией, удивился, когда это они успели так здорово спеться. Мужу Санчии их пение так понравилось, что он аплодировал едва ли не громче всех. «Неужели он действительно так глуп?» — не мог не спросить себя Чезаре.

Папа Александр любил хорошую беседу никак не меньше охоты, еды и красивых женщин. Когда же актеры начали разыгрывать сценки, Александр прочитал лекцию своим детям. Так уж получилось, что один из актеров решился прочитать довольно смелый диалог, в котором страждущий бедняк спрашивает милосердного Бога, почему тот чинит козни даже тем, кто стремится во всем следовать Его законам? Почему насылает на род человеческий наводнения, пожары, эпидемии? Почему допускает страдания невинных детей? Почему дозволяет человеку, созданному по Его образу и подобию, грабить, мучить, убивать своих братьев и сестер во Христе?

Александр принял вызов. Поскольку находился ой среди друзей, не стал обращаться к Библии, чтобы обосновать свою позицию.

— Если бы Бог пообещал, что человек с легкостью, без страданий попадет на небеса, что творилось бы на земле?

Небеса перестали бы быть заветной целью. Каков побудительный мотив для того, чтобы подвергать испытанию искренность и веру человека? Без Чистилища нет и Рая.

И что можно тогда ждать от человека? Чего он только не напридумывает, чтобы извести себе подобных. Полученное без страданий ценности не имеет. Легкодостижимое никому не нужно. Человек станет шулером, играющим в игру жизни подпиленными костями и краплеными картами. Он будет ничем не лучше животных, которых мы разводим и выращиваем. Без преград, которые мы называем неудачами, Рай не доставит нам никакого удовольствия.

Так что неудачи эти — доказательство любви Бога к человечеству. А в том, что люди творят друг с другом, мы не можем винить Господа. Винить мы должны только себя и за грехи наши пребывать в Чистилище.

— Отец, — спросила Лукреция, которую в семье больше всех волновали вопросы веры и добра, — но что есть зло?

— Власть — это зло, дитя мое, — ответил Александр. — И наш долг — вытравить жажду власти из сердец и голов людей. Святой церкви это под силу. Но в обществе мы никогда не сможем вытравить власть общества. Поэтому нам не изгнать зла из мира, в котором мы живем. Цивилизованное общество всегда будет несправедливым, жестоким по отношению к простому человеку. Разве что через пятьсот лет люди не будут убивать и грабить друг друга. Но уверенности в этом у меня нет!

Прежде чем продолжить, он посмотрел на Чезаре и Хуана.

— Но в основе общества заложена необходимость того, что король должен иметь право вешать и сжигать подданных, чтобы подчинять их своей воле, ради сохранения в людях веры в Бога и страну, в которой они живут. Ибо человечество по природе своей неподатливо, а некоторых демонов святой водой не прогнать.

Александр поднял стакан и провозгласил тост:

— За святую мать-церковь и за нашу семью. За наше процветание, за успехи в распространении слова Божьего по всему миру.

Все подняли чаши и закричали: «За Папу Александра!

Пусть Господь благословит его здоровьем, счастьем и мудростью Соломона и других философов!»

Вскоре все разошлись по домикам у озера, над каждым из которых реял флаг с атакующим красным быком. Факелы на деревянных стойках освещали берег и спокойную водную гладь.

* * *

Хофре, дуясь, бродил в одиночестве по отведенному ему и Санчии домику. В этот вечер она с ним не вернулась. Когда во время представления он подошел к ней и попросил составить ему компанию, Санчия лишь фыркнула и отмахнулась. Злость багрянцем выкрасила его щеки, жгла глаза.

В этот день на Серебряном озере его жестоко унизили, но остальные ели, пили, смеялись, развлекались, и Хофре сомневался, что кто-то что-то заметил. Он тоже хлопал в ладоши и смеялся, как того требовали правила приличия, но один только вид его жены и брата, поющих дуэтом, заставлял скрежетать зубами и лишал удовольствия, которое могла доставить хорошая песня.

В домик Хофре вернулся один. Заснуть не смог и вновь вышел на берег. Стрекотание ночных насекомых создавало видимость, что он не одинок. Сел на землю, ее прохлада успокаивала, задумался об отце, Папе, братьях и сестре…

Он всегда осознавал, что не так умен, как Чезаре, понимал, что уступает силой Хуану. Но в глубинах своей души он понимал то, что оставалось неведомо им: грехи, которые совершал он, обжорство и страсть к роскоши, были куда легковеснее жестокости Хуана или честолюбия Чезаре.

А если уж говорить об остроте ума, так ли она важна при определении жизненного пути? Вот у Лукреции, его сестры, с головой куда лучше, чем у него, однако она, как и он, напрочь лишена права выбора. Раздумывая о происходящем в семье, Хофре пришел к выводу, что ум далеко не столь важен, как совет чистого сердца и доброй души.

От Хуана он не слышал доброго слова, с детства старший брат по-всякому обзывал его, соглашался играть лишь в те игры, в которых мог без труда победить. Чезаре, следуя обязанностям, возложенным на него саном кардинала святой римской католической церкви, иногда упрекал Хофре за излишества, однако без жестокости и желания унизить. Сестру Хофре ставил выше всех, видел от нее только нежность и любовь, при встрече у него всякий раз создавалось ощущение, что она рада его видеть. Отец же, Папа, едва его замечал.

Не находя покоя, Хофре отправился на поиски Санчии, чтобы убедить ее вернуться в домик. Двинулся по узкой тропинке между деревьями, которая на мгновение успокоила его. Но тут же на фоне ночного неба увидел две тени. Хотел позвать, обратиться к ним, но что-то его остановило.

Еще не разглядев Санчии, он безошибочно узнал ее смех. А уж потом полная луна высветила его брата и жену, шагающих рука об руку. Нырнув в тень деревьев, он подождал, пока они пройдут мимо, а потом последовал за ними к домику. Наблюдал, как они остановились, чтобы обняться. Недовольно поморщился. Но не двинулся с места и когда Хуан наклонился, чтобы на прощание страстно поцеловать Санчию.

В тот момент Хофре окончательно осознал, что Хуан — низкий человек, более того, дьявольское отродье. И со всей решимостью вынес Хуану смертный приговор, поклявшись, что тот ему больше не брат. Многое открылось ему с ослепительной ясностью, в душе не осталось ни малейших сомнений. Семя Иисуса посадил в чреве Марии Святой Дух, следовательно, точно так же можно посадить и семя зла, о чем никто не будет знать до тех пор, пока росток не проявит себя.

Потом его брат зашагал прочь, в прекрасном, что случалось с ним крайне редко, расположении духа. Даже выхватил кинжал и помахал им в воздухе. А перед расставанием сказал Санчии: «Скоро я стану главнокомандующим папской армией, и ты увидишь, какие я совершу подвиги».

Хофре покачал головой, пытаясь сдержать распиравшую его ярость. Через какое-то время заставил себя успокоиться. Вспомнил последние слова Хуана, пожал плечами. Бессмысленные битвы ради политической выгоды его не интересовали, скорее, навевали скуку. Использовать оружие, чтобы лишить человека жизни, рискуя вечным проклятием души ради военной победы, которая вскоре могла обернуться и поражением, что могло быть глупее?

Если уж и рисковать душой, то повод должен быть очень важным и очень личным.

* * *

Чезаре тоже не мог заснуть: разговор с Лукрецией тяжелым камнем лежал на сердце. Узнал, что Папа уже удалился в свои покои, но счел необходимым все-таки переговорить с ним.

Папа сидел за столом, читал и подписывал бумаги, которые подавали ему два секретаря. Увидев Чезаре, Папа тут же их отослал, обнял сына. Чезаре оставалось только удивляться кипучей энергии отца. В камине весело потрескивали горящие поленья.

Папа уже переоделся ко сну. Длинный шерстяной халат, богато расшитая шелковая ночная рубашка, которая, по его убеждению, сохраняла тепло тела и уберегала от малярийных ветров Рима. На голове — маленький, цвета рубина, берет. Александр частенько говорил, что, появляясь на публике, ему приходится выставлять напоказ богатства церкви, зато, отправляясь спать, он, по крайней мере, имеет право одеваться, как простой крестьянин.

— И чем моя дочь делилась со своим любимым братом? — спросил Папа. — Жаловалась на мужа?

Чезаре уловил иронию в голосе отца. Однако его удивило, что Александр знал, что тяготило Лукрецию.

— Она с ним несчастлива, — ответил он.

Александр ответил после короткой паузы:

— Должен признать, меня тоже уже не радует замужество моей дочери. Политически оно не оправдало надежд, — похоже, Александр даже обрадовался возможности обсудить этот вопрос. — Что нам толку от этого Сфорцы? Мне он никогда не нравился, солдат из него никудышный.

И Мавр не представляет для нас никакой ценности. Вертится, как флюгер, доверять ему нельзя. Да, конечно, мы должны с ним считаться, в Святой лиге он играет не последнюю роль. Но его поведение непредсказуемо. И мы обязаны принимать во внимание чувства твоей сестры. Ты согласен?

Чезаре подумал о том, как порадуется его сестра, и улыбнулся. Он будет ходить у нее в героях.

— И что нам надо сделать?

— Король Фердинанд попросил меня наладить самые тесные отношения с Неаполем. Да, Хофре женился на Санчии, и теперь мы представлены в королевской семье.

Но боюсь, для нас это скорее минус, чем плюс… — Папа улыбнулся, прежде чем продолжить. — Но мы можем компенсировать урон новым браком.

Чезаре нахмурился.

— Отец, что-то я тебя не понимаю.

Глаза Александра блеснули, новая, только что возникшая идея, похоже, представлялась ему все более привлекательной.

— Брат Санчии, Альфонсо. Чем не пара для нашей Лукреции? Конечно, Сфорца обидятся, но тут есть о чем подумать. Скажи сестре, что я рассмотрю возможность ее развода с Джованни.

Александр поднялся из-за стола, подошел к камину, шевельнул поленья кочергой, лежавшей на каменном полу. Повернулся к сыну.

— Чезаре, ты понимаешь, что мы должны контролировать Папскую область? Наместники жадны и воинственны, постоянно воюют друг с другом, ставят под сомнение непогрешность Папы, грабят и подавляют наших подданных. Мы должны призвать их к порядку.

— У тебя есть план? — спросил Чезаре.

— Короли Испании и Франции объединяют территории под эгидой центральной власти. Мы должны сделать то же самое. Это необходимо и для народа, и для папства.

Но мы должны заниматься этим и ради нашей семьи. Если мы не создадим контролируемого Борджа объединенного государства, которое заставит местных царьков признать власть Рима и Папы, тебе и всем остальным будет грозить смертельная опасность, — он помолчал.

— Нам нужны мощные крепости, — решительно заявил Чезаре. — Чтобы держать в узде местных выскочек и останавливать иностранных агрессоров, которые зарятся на наши территории.

Александр молчал, погруженный в раздумья.

Чезаре склонил голову.

— Я в полном твоем распоряжении, отец. Я — кардинал церкви.

Александр заговорил, лишь усевшись в любимое кожаное кресло:

— Мне не надо объяснять тебе, какие опасности ждут вас, если я умру и на мое место выберут делла Ровере.

Я даже не хочу думать о том, что может случиться с твоей сестрой. Ад Данте покажется раем в сравнении с участью, которая выпадет ей…

— Отец, зачем ты мне это говоришь? — прервал его Чезаре. — Нам еще рано дрожать от страха, потому что ты еще даже не начал делать добрые дела, которые ждет от тебя церковь. Я уверен, что ты проживешь еще много лет.

Александр понизил голос.

— Независимо от того, жив я или мертв, полностью доверять ты можешь только двоим. Первый из них — дон Мичелотто…

— Для меня это не сюрприз, отец, твоя привязанность к нему ни для кого не осталась незамеченной. Я и так ему доверяю, с самого детства, — он помолчал. — Однако его жизнь для меня загадка. Я никогда не спрашивал тебя об этом, отец. Как получилось, что уроженец Валенсии оказался при дворе Папы?

И Александр рассказал ему историю Мигуэля Корельо, теперь известного как дон Мичелотто.

— Но он также известен и как Душитель.

— Да, сын мой, — кивнул Александр. — Его прозвали Душителем, но он куда более многогранная личность. Он — опытный военачальник, отчаянный боец и, что самое важное, готов умереть, защищая нашу семью. Поэтому не следует видеть в нем только убийцу. Он заслуживает абсолютного доверия.

— А кто второй? — спросил Чезаре.

— Дуарте Брандао. О нем я могу рассказать тебе очень мало. Много лет тому назад его захватили в плен и привели ко мне, когда я послал за переводчиком с английского, а моего найти не смогли. Его сильно избили, когда брали в плен, и он клянется, что не может вспомнить своего прошлого.

— И с тех пор ты держишь его при себе? — спросил Чезаре.

Александр погрузился в воспоминания.

— Впервые я увидел его грязным и оборванным. Собственно, он ничем не отличался от других узников подземелья. Второй раз он появился передо мной помытым и приодетым. И что-то в нем напомнило мне Эдуарда Брэмптона, крещеного еврея, который верно служил королю Англии Эдуарду Четвертому. Я видел его только раз, давным-давно, но он остался у меня в памяти, первый еврей, возведенный в рыцари. Потом он служил брату короля Ричарду Третьему, которого, как ты знаешь, убили люди Генриха Тюдора. Брэмптон сражался за Эдуарда Четвертого на суше и на море и практически спас английский флот для Ричарда Третьего. Брэмптон исчез из Англии аккурат в то время, когда в Рим привезли пленника Дуарте Брандао. Тюдоры убили бы его, если б поймали, и даже теперь встреча с агентами Тюдоров чревата для него смертью.

— Так ты считаешь, что он сменил фамилию, отец? — спросил Чезаре. — Значит, Брандао — еврей?

— Если и так, то крещеный, потому что я видел, как он причащался. И последние семь лет он верно служит мне и святой матери-церкви. Он — самый смелый и умный человек из всех, с кем сталкивала меня жизнь, прекрасный военачальник и при этом опытный мореплаватель.

— Я не имею ничего против того, что он — еврей, отец, — Чезаре улыбался. — Просто любопытно, что могут подумать люди, если узнают, что ты, глава святой римской католической церкви, держишь в советниках нехристианина.

Александр хохотнул.

— Я рад, что ты ничего не имеешь против, сын мой, — нотка сарказма исчезла, голос снова стал серьезным. — Ты знаешь мою точку зрения по поводу евреев, Чезаре.

Когда Фердинанд и Изабелла Испанская настоятельно потребовали, чтобы я сажал в тюрьму, пытал и казнил евреев, которые решаются тайно молиться своему Богу, я ответил отказом. Сказал им, что, по моему разумению, испанская инквизиция — мерзость, как и отношение к евреям в их стране. В конце концов, этот народ дал нам закон, дал нам Иисуса. Должен ли я убивать их только потому, что они не верят, что он — сын Божий? Разумеется, нет!

Я не могу остановить наших граждан и даже чиновников от нападок на них, но это определенно не моя политика.

Чезаре знал, что на церемонии, которая проводилась после выборов нового Папы, глава еврейской общины Рима преподносил Папе свиток еврейских законов. Каждый Папа брал свиток и с отвращением бросал на землю. Только его отец поступил иначе. Александр VI тоже отверг свиток, но с уважением вернул его назад.

— А какая у тебя политика, отец?

— Я не буду причинять им вреда, — ответил Папа. — А вот налогами обложу.

Глава 10

В час беды Папу Александра предал человек, которому он всецело доверял, один из его баронов, Вирджиньо Орсини, и Папа счел необходимым отомстить за предательство. Дьявол предъявил права еще на одну душу, рассуждал он, дьявола надобно уничтожить. Самого Вирджиньо схватили, пытали и казнили в подземной тюрьме Неаполя, но эта смерть не утолила жажду мести Александра.

Для Папы случившееся стало битвой между наместником Христа на земле и самим Сатаной. Глава Папской области, он понимал, что должен обуздать местных баронов, этих жадюг, которые не только постоянно сражались друг с другом, но и противились приказам римской католической церкви. Там, где слово Папы, рассуждал Александр, не является законом, расцветает зло, добродетельные люди ничего не могут сделать и власть церкви слабеет. А кто тогда будет спасать бессмертные души?

Александр понимал, что духовная власть должна поддерживаться властью земной. Хотя французская армия ушла из Италии, а оставшиеся немногочисленные отряды были разбиты армиями Святой лиги, Александр знал, что должен примерно наказать предателей, чтобы в будущем такого не повторялось.

И после долгих раздумий решил, что, отомстив Орсини, убедит остальных местных правителей не оспаривать его власть. Для этого он счел необходимым использовать самое грозное из имеющегося в его распоряжении оружия: анафему. Увы, выбора у него не было. Долг требовал публично отлучить от святой римской католической церкви всю семью Орсини.

Анафема считалась самым страшным из наказаний, имеющихся в распоряжении Папы, потому что распространялась не только на эту жизнь, но и на последующую.

Человек, отлученный от церкви, более не мог рассчитывать на приобщение к святым таинствам. Исповедь не очищала душу от грехов, черные пятна оставались до самой смерти, ни о каком отпущении грехов не могло быть и речи. Человек этот не мог венчаться, детей его не крестили, не защищали от дьявола брызгами святой воды.

И когда он отходил в мир иной, его не отпевали, не хоронили на священной земле кладбища. А душа после смерти отправлялась прямиком в ад.

Закрыв Орсини путь на небеса, Александр озаботился уничтожением их земной мощи. Вызвал из Испании Хуана, чтобы он повел папскую армию на врага, несмотря на возражения его жены, Марии Энрикес, ожидавшей второго ребенка. Мария полагала, что и Хуан Второй, которому только-только исполнился год, нуждается в отце.

Но Папа Александр настоял на немедленном приезде сына: после предательства Вирджиньо он более не доверял наемным кондотьерам. Перед Хуаном ставилась задача захватить города и замки Орсини. Одновременно Папа послал письмо своему зятю, Джованни Сфорца, который находился в Пезаро, приказав привести с собой как можно больше солдат и предложив разом выплатить годовое жалованье, если тот приведет их быстро.

* * *

После того, как Хуана отправили в Испанию, Чезаре Борджа надеялся, что его отец поменяет роли, отведенные сыновьям. В конце концов он, Чезаре, постоянно находился рядом, занимался государственными вопросами.

Понимал, что происходит в Италии. Хуан же тяготел к Испании. И хотя Папа раз за разом твердил, что место Чезаре — в святой матери-церкви, тот надеялся на изменения к лучшему.

Поэтому, когда Александр рассказал старшему сыну о том, что Хуан возглавит армию, которая захватит и удержит замки Орсини, Чезаре пришел в ярость.

— Хуан? Хуан? — он просто не мог поверить своим ушам. — Но, отец, он же ничего не знает об управлении войсками. Военная стратегия для него — темный лес. Все его интересы ограничиваются им самим. Он силен в соблазнении женщин, в прожигании состояния семьи, а самая развитая черта его характера — тщеславие. Будучи его братом, я, конечно, должен во всем ему содействовать, но, отец, я могу вести войска с завязанными глазами и добиться больших успехов.

Александр прищурился, глядя на сына.

— Я согласен, Чезаре. Ты умнее и лучше разбираешься в стратегии. Но ты — кардинал, а не воин на поле битвы.

С кем я останусь, если ты уйдешь воевать? С твоим братом Хофре? К сожалению, он поведет лошадь хвостом вперед.

Я даже не могу представить себе его с оружием в руках.

Так какой у меня выбор? Армией должен командовать Борджа, или другие бароны не прочувствуют, как карается предательство.

Чезаре ответил не сразу.

— Ты действительно ждешь от Хуана победы? После его безобразного поведения в Испании, где он, несмотря на наши неоднократные предупреждения, играет в азартные игры, спит с проститутками, не проявляет должного уважения к жене и всей семье Энрикес, хотя они — близкие родственники короля Фердинанда. И ты все равно выбираешь его?

Баритон Александра зазвучал особенно убедительно:

— Настоящим главнокомандующим будет Гвидо Фелтра. Он — опытный кондотьер, на счету которого не одна победа.

Чезаре слышал много историй про Фелтра. Хороший человек, верный, в этом сомнений быть не могло. Знаменитый покровитель литературы и искусства, обожаемый горожанами герцог Урбино. Но, по правде говоря, его репутация базировалась исключительно на том, что он был сыном кондотьера, который получил герцогство за свои заслуги. Молодой Гвидо участвовал лишь в нескольких сражениях и победил в них слишком легко, чтобы выходить на бой с безжалостными солдатами Орсини. Особенно если те защищали свою главную крепость — Браччано.

И уж конечно, его отцу и Риму грозила бы реальная опасность, если бы папская армия попыталась взять Остию, родной дом кардинала делла Ровере. Но Чезаре говорить все это не стал, зная, что там, где речь идет о Хуане, Папа отказывается внимать голосу разума.

В тот же вечер, все еще злой, он послал письмо своей сестре. А потом договорился с доном Мичелотто, что тот привезет ее из Пезаро, потому что просил Лукрецию на следующей неделе встретиться с ним в «Серебряном озере».

* * *

Когда Лукреция прибыла в поместье, Чезаре ее уже ждал.

Платье из синего атласа очень шло к ее золотым волосам и подчеркивало синеву глаз. Путешествие заняло полтора дня, и ее щечки раскраснелись от жары и радости встречи. Вбежав в дом, она бросилась брату на шею.

— Мне так недоставало тебя, — потом отстранилась, увидела, что его глаза полны душевной боли. — Что с тобой, Чез? Что тебя тревожит?

Чезаре сел в большое кожаное кресло, похлопал ладонью по скамеечке для ног. Лукреция села, не выпуская его руки из своей.

— Креция, это безумие. Отец вызвал Хуана в Рим, чтобы тот возглавил папскую армию. Я так завидую, что могу его убить…

Лукреция поднялась, обошла его сзади, начала массировать виски, чтобы успокоить его.

— Чез, ты должен смириться со своей судьбой. Не только Хуан причина твоей грусти. Ты должен винить и себя. Вы — словно дети, ссорящиеся из-за рождественских пирожков мамы Ваноццы. Я понимаю твои чувства, но ты не должен идти у них на поводу. Будет только хуже.

Отец всегда добивается своего. Как он скажет, так и будет.

— Но Хуан, в отличие от меня, не солдат. Если уж кого ставить во главе войск, так это меня, только я могу гарантировать победу святой церкви и Риму. Так почему отец ставит главнокомандующим наглого хвастуна? Дурака, который будет возглавлять армию только для видимости?

Лукреция вновь опустилась на скамеечку, заглянула Чезаре в глаза.

— Чез, а почему Папа делает вид, что его дочь счастлива, выйдя замуж за невежественного герцога Пезаро?

Чезаре улыбнулся.

— Иди сюда, — он потянул Лукрецию к себе. — Ты мне нужна. Настоящее в моей жизни только ты. Остальное — ширма. Я кажусь всем слугой Господа, но я очень боюсь, Креция, что за шляпу кардинала и любовь отца мне пришлось продать душу дьяволу. Я не тот, каким все меня видят, и это невыносимо.

Он поцеловал ее, стараясь быть нежным, но они слишком давно не виделись, и страсть одержала верх. Он целовал ее снова и снова, она же задрожала всем телом, потом расплакалась.

Чезаре оторвался от сестры, посмотрел на нее, увидел в глазах слезы.

— Извини. Я вел себя грубо.

— Причина слез — не боль от твоих поцелуев, — ответила она. — То слезы желания. Мне так хотелось быть с тобой. В Пезаро я постоянно грезила о Риме и в моих грезах всегда видела тебя.

После любовных утех они долго лежали в кровати. Чезаре, похоже, расслабился, Лукреция вновь могла улыбаться. Она положила голову ему на плечо, спросила:

— Ты веришь, как папа, что истинная любовь не для его детей? Такова, мол, воля Господа.

— Ты уверена, что он так думает?

— Ну, меня выдали замуж за человека, которого я точно не люблю, — ответила Лукреция. — И Хуан женился не по любви. Хофре влюбляется легко, так что ему, возможно, повезло больше всех. А тебя от такой же судьбы, как моя, спасает кардинальская шляпа.

— Это тяжелая шляпа, — вздохнул Чезаре.

— Но какая-то польза от нее есть, — напомнила Лукреция.

Одевшись, они сели за маленький столик, чтобы поесть. Чезаре разлил вино по чашам, поднял свою.

— За твое счастье, моя дорогая сестра, — улыбнулся он.

В компании Лукреции он сразу обретал покой, такой она окружала его любовью. И просто не мог представить себе жизнь без нее.

Из Рима он привез длинный батон свежеиспеченного хлеба с золотистой корочкой, знал, что Лукреция его обожает, и сейчас батон лежал рядом с головками сыра. Чезаре разломил батон, нарезал сыр.

— Я надеюсь, мне удастся держать под контролем свои чувства, когда Хуан появится в Риме. Придется собрать всю волю в кулак, чтобы относиться к нему, как к брату.

Лукреция игриво улыбнулась.

— У него, возможно, есть то, что хочешь ты, Чез, но ему никогда не получить того, что есть у тебя…

— Знаю, моя сладенькая, — он поцеловал ее в нос. — Знаю, и в этом мое спасение.

* * *

В Риме Хуана Борджа ждала торжественная встреча.

Он ехал по улицам на великолепной гнедой кобыле. Ее бока и спину покрывала золотая парча, уздечка сверкала драгоценными камнями. Костюм из коричневого бархата и плащ Хуана украшали бесценные изумруды. Черные глаза блестели, на губах играла гордая улыбка. Словно он не вступал в войну, а уже выиграл ее.

Когда Хуан подъехал к Ватикану, Папа тепло поприветствовал его, крепко обнял.

— Мой сын, мой сын, — повторял Александр, увлекая Хуана в зал Пап, где на столе лежала большая карта Италии.

Там и прошло совещание, на котором определялась стратегия действий папской армии. Участвовали в нем Гвидо Фелтра, Александр, Хуан, Чезаре и Дуарте Брандао.

Три дня провели они над картой. Чезаре обратил внимание, что Дуарте крайне редко обращался непосредственно к Хуану. Если у него возникало какое-то предложение, он высказывал его Папе, называя Хуана не по имени, а исключительно по титулу, главнокомандующим. Чезаре подумал, что впервые на его памяти Дуарте Брандао выказывает несогласие с решением Папы, но так тонко, что заметить это смог только он.

Вечером третьего дня, когда все разошлись, утряся последние мелочи, Александр, оставшись наедине с Дуарте Брандао, спросил:

— Ты полагаешь, это ошибка ставить Хуана во главе армии, выступающей против Орсини?

Дуарте со свойственным ему тактом изящно ушел от прямого ответа:

— Я сожалею о том, что волею случая, определившего порядок появления на свет, рожденному князем церкви приходится становиться воином, а истинному воину — кардиналом.

— Но, друг мой, разве ты не веришь в судьбу? В предначертания Господа нашего? В непогрешимость Папы?

Ответил Брандао с юмором:

— Кто из нас может знать предначертания Господа?

Все мы смертны, и нам не чужды ошибки. Тем более в толковании божественных предначертаний. Даже самым честным и добродетельным из нас.

— Дуарте, Педро Луис, да будет благословенна его душа, был моим первенцем. По обычаю второй сын идет служить церкви. Тут ничего нельзя истолковать не правильно, этому обычаю следуют все семьи благородной крови. А судьба человека всегда и дар Божий, и тяжелая ноша. И кто из нас не борется со свободой воли, когда произносит в молитве: «Твоя воля будет исполнена, Боже, не моя»?

Дуарте добродушно расхохотался.

— Простите меня, ваше святейшество, но как можно быть уверенным, что наш молодой воин, Чезаре, ваш второй сын? Женщины так и липли к вам, о ваших мужских подвигах ходят легенды. Мне трудно поверить, что у вас нет других детей, матери которых скрыли, кто их истинный отец…

Тут рассмеялся и Александр.

— Ты — прекрасный советник, Дуарте, и отменный дипломат. Если судьба молодого кардинала — быть святым воином, тогда твой довод придется как нельзя кстати.

Но пока главнокомандующий — Хуан, и он должен вести в бой наши войска. Так что нам не остается ничего другого, как преклонить колени и молиться о победе.

Двадцатиоднолетний Чезаре, в кардинальских одеждах, стоя у дверей зала Пап, подслушал этот разговор, и впервые в его душе затеплилась искорка надежды. Неужели над этим предательским миром действительно есть Небеса и Отец, который услышал его молитвы? Возвращаясь в свои покои, он, опять же впервые, позволил себе помечтать о том дне, когда он будет вести за собой войска Рима.

Главнокомандующий Хуан Борджа и кондотьер Гвидо Фелтра повели папскую армию на север, к первому из замков Орсини. И хотя его защищали закаленные в боях воины, мощь папской армии поразила их, и первый замок, как и второй, сдался без боя.

Получив эти новости, Дуарте поспешил к Александру.

— Я думаю, Орсини реализуют заранее продуманный план. Хотят, чтобы наши новые командиры уверовали в легкость победы, расслабились, и вот тут нанести удар.

Александр кивнул.

— Уверенности в военном мастерстве Фелтры у тебя нет?

— Я видел Орсини в бою… — ответил Дуарте.

Александр вызвал Чезаре.

— Говори правду. В чем, по-твоему, заключается главная опасность создавшейся ситуации?

Чезаре ответил осторожно, держа эмоции под контролем.

— Боюсь, что в военных вопросах у Фелтры не больше навыков, чем у главнокомандующего. И я предполагаю, что первые легкие победы приведут к головокружению от успехов… что выльется в поражение у Браччано, где Орсини собрали своих лучших солдат. А если делла Ровере скажет им, что они ведут святую войну, их сопротивление только усилится.

Папе понравились точность и логичность анализа Чезаре, но тогда он еще не мог знать, насколько тот оказался прав, потому что прошло несколько дней, прежде чем войска Орсини дали-таки отпор папской армии, а делла Ровере убедил одного из лучших артиллеристов Италии, Вито Вителли, подтянуть свои пушки на помощь Орсини.

Отряды Вителли двигались быстро и обрушились на папскую армию в Сорьяно. В бою Хуан и Гвидо Фелтра доказали свою полную профессиональную непригодность, и папская армия потерпела жестокое поражение. Гвидо Фелтра попал в плен и его бросили в подземелье одного из замков Орсини. Хуан бежал, чудом избежав серьезного ранения, отделавшись царапиной на лице.

Узнав, что сражение проиграно, но Хуан жив и здоров, Александр вызвал в зал Пап Чезаре и Дуарте.

— Война не проиграна, — заверил его Дуарте. — Ресурсов у нас достаточно.

— А если Святейший Папа думает, что нам грозит серьезная опасность, — добавил Чезаре, — он всегда может вызвать на помощь хорошо обученные, проверенные в боях испанские войска Гонсалво де Кордобы, расквартированные под Неаполем…

Но после встречи с послами Испании, Франции и Венеции (все они убеждали Папу заключить мир) Александр с неохотой согласился вернуть сдавшиеся замки Орсини.

Разумеется, небесплатно. Длительные переговоры закончились тем, что Папа согласился принять пятьдесят тысяч дукатов. Деньги пришлись как нельзя кстати: казна церкви изрядно опустела.

Вроде бы Папе удалось в очередной раз обратить поражение в победу, но Хуан, вернувшись, начал горько жаловаться на то, что договоренности Александра лишили его будущих побед и замков, которые он уже считал своими.

А потому если кто и должен получить пятьдесят тысяч дукатов, так это он. К неудовольствию Чезаре, Александр с ним согласился.

А тут, по мнению Чезаре, возникла еще одна серьезная проблема. Чтобы восстановить свою репутацию, Хуан потребовал, чтобы его назначили командовать операцией по возвращению Остии, которую удерживал французский гарнизон, оставленный там королем Карлом.

Услышав об этом, Чезаре ворвался в покои Папы.

— Отец, я знал, что французский гарнизон очень слаб.

Но если будет хоть малейшая возможность потерпеть поражение, Хуан обязательно ею воспользуется, и это обернется позором и папства, и семьи Борджа. Ибо кардинал делла Ровере сидит там, расставив силки, и только и ждет такой глупости.

Александр вздохнул.

— Чезаре, мы все время только и думаем об этом. Или ты думаешь, что твой отец — дурак и не может видеть того, что видишь ты? На этот раз победу я гарантирую.

Я вызову Гонсалво де Кордобу… лучшего капитана в мире не найти.

В голосе Чезаре прорвалось раздражение.

— Моего брата это не остановит. Он захочет командовать сам. Будет мешать де Кордобе. Ты знаешь, что будет.

Умоляю, измени свое решение.

Но Александр твердо стоял на своем:

— Хуан ничего такого себе не позволит. Он получил четкие инструкции. Из Рима он выедет во главе папской армии и по окончании победоносного сражения вернется под развевающимся флагом Борджа. А в промежутке между двумя этими зрелищами не будет ни отдавать приказы, ни даже советовать.

* * *

Хуан повиновался отцу. Выехал из города на великолепном черном жеребце, махая шляпой восторженным толпам римлян, и, следуя полученному приказу, не принимал никакого участия в битве за Остию.

Части Гонсалво де Кордобы быстро справились с французским гарнизоном и захватили город. А Хуан вернулся в Рим, где его ждала еще более восторженная встреча.

* * *

Три дня спустя во дворце Борджа кардинал Асканьо Сфорца устроил торжественный прием, на который пригласил многих важных персон, в том числе и детей Александра. В это время в Риме находились братья Медичи, Пьеро и Джованни, друг Чезаре по университету. Медичи уже бежали из Флоренции. К этому их вынудили французы и проповеди Савонаролы.

Во дворце кардинала Сфорца ранее, в бытность Родриго кардиналом, проживала семья Борджа, но, став Папой, Александр подарил его Асканьо. Все сходились на том, что более прекрасного дворца в Ватикане не было.

В тот вечер Чезаре вернулся в прежний дом отца со своими друзьями, с которыми гулял всю прошлую ночь.

Стены холла украшали прекрасные гобелены, на которых искусные мастера запечатлели значительные события истории человечества. Гобеленов хватало и в других комнатах, а их полы устилали бесценные восточные ковры, расцветка которых гармонировала с цветом атласной и бархатной обивки мягкой мебели и хорошо сочеталась с резными столами, буфетами, комодами, сработанными из ценных пород дерева.

В тот вечер главный зал дворца отдали под танцы, в мезонине играл маленький оркестр, под музыку которого и танцевали молодые пары.

После окончания очередного танца к Чезаре, пару ему составляла молодая прекрасная куртизанка, подошел Гонсалво де Кордоба, очень сильный, всегда серьезный мужчина, который в этот вечер выглядел на удивление печальным. Поклонившись, он спросил Чезаре, не сможет ли тот поговорить с ним наедине.

Чезаре извинился перед своей дамой и увел испанского капитана на открытый балкон, на котором часто играл ребенком. Балкон выходил во внутренний дворик, где гости прогуливались, разговаривали, смеялись, закусывали и пили густое красное вино, чаши с ним слуги разносили на серебряных подносах.

Но всеобщее веселье только подчеркивало печаль капитана, его обычно приятное лицо перекосило от ярости.

— Чезаре, ты и представить себе не можешь, как я злюсь на твоего брата. Этого никто представить себе не может.

Чезаре дружелюбно положил руку на плечо капитана.

— А что еще натворил мой брат?

От напряжения у капитана сел голос.

— Ты понимаешь, что твой брат не принимал участия в сражении за Остию?

Чезаре широко улыбнулся.

— Да, дорогой капитан, в этом у меня не было ни малейших сомнений. Ибо мы победили.

— А тебе известно, что теперь Хуан присвоил себе лавры победителя? — Чезаре оставалось только изобразить сочувствие. Капитан же просто кипел. — Хуан утверждает, что он, именно он — не мы, — разгромил французов.

— Он — пустоголовый хвастун, и его утверждения нелепы, — отчеканил Чезаре. — В Риме ему не поверит ни один человек. Но давай подумаем, что можно сделать, чтобы загладить нанесенную тебе обиду.

Гонсалво никак не мог успокоиться:

— В Испании я бы вызвал его на дуэль. Но здесь… — у него перехватило дыхание. — Ты знаешь, этот наглый дурак распорядился отлить бронзовую медаль в честь своей победы.

Чезаре нахмурился.

— Медаль? — повторил он. Об этом он слышал впервые.

— С его профилем. И надписью: «Хуан Борджа — победитель при Остии».

Чезаре едва не рассмеялся, узнав об очередной глупости Хуана, но сдержал смех, чтобы еще пуще не распалять гнев Гонсалво.

— В папской армии, да и среди французов нет ни одного солдата, который не знал бы правды. Это ты, Гонсалво де Кордоба, и только ты, победитель при Остии.

Но слова Чезаре не успокоили испанского капитана.

Его глаза яростно сверкнули.

— Хуан Борджа? Победитель при Остии? Мы еще с этим разберемся. Мне следовало его убить. Я еще могу… — он развернулся и покинул балкон.

Чезаре задержался. Глядя в темное ночное небо, задался вопросом, как случилось, что он и тот, кого называли его братом, могли появиться на свет из чрева одной женщины. Причуда судьбы, другого объяснения он не находил. Но прежде чем вернуться в танцевальный зал, вновь бросил взгляд во дворик.

Под ним, у фонтана, его брат Хофре о чем-то говорил с испанским капитаном и высоким, стройным молодым человеком. Слов Чезаре разобрать не мог: голоса они не повышали. Де Кордоба с головой ушел в разговор, тогда как молодой человек постоянно озирался, словно кого-то искал. Но более всего Чезаре поразил Хофре, обычно добродушный и веселый. На этот раз на его лице отражалась дикая, звериная жестокость.

Чезаре уже хотел позвать брата, но тут чья-то рука легла на его плечо. Обернувшись, он увидел дона Мичелотто. Прижимая палец к губам, он увлек Чезаре от края балкона, туда, где их не могли увидеть из дворика. Скрытые тенью, они наблюдали за происходящим внизу. Капитан улыбнулся, пожал руку Хофре. Когда же Хофре протянул руку молодому человеку, Мичелотто заметил, как блеснул в лучах луны большой синий топаз, украшавший перстень. Указал на него.

— Обрати внимание, Чезаре. Это Ванни, племянник Орсини, — и Мичелотто исчез так же быстро, как и появился.

Вернувшись во дворец, Чезаре долго бродил по его залам в поисках Хофре, но тот как сквозь землю провалился. Он кивнул Лукреции, танцевавшей с Джованни.

Неподалеку, не отдавая себе отчета, какую кашу он заварил, Хуан танцевал с Санчией. Оба смеялись, наслаждаясь компанией друг друга. Но более всего Чезаре встревожил де Кордоба. Тот выходил из танцевального зала умиротворенный, всем довольный.

Глава 11

На празднование Пасхи Лукреция приехала в Ватикан, чтобы провести это время с отцом и братьями. Она находилась в своих покоях во дворце святой Марии в Портико, когда к ней привели пажа Джованни Сфорца, который прибыл со срочным посланием. Ее муж требовал, чтобы она вернулась вместе с ним в Пезаро. В Риме каждый его шаг контролировался, и ему хотелось на волю.

Лукреция очень расстроилась, тем более что Джулия сразу приказала служанкам паковать вещи. В Пезаро ее не покидало чувство одиночества, и лишь в Риме она становилась прежней веселой Лукрецией.

— Что же мне делать? — вопрошала она, кружа по комнате. — И в Пезаро, и в Риме герцогу на меня наплевать. Если он и удостаивает меня взгляда, любви в нем определенно нет. Однако теперь он хочет уехать, и непременно со мной.

Джулия подошла, чтобы утешить ее.

Паж откашлялся и попросил дозволения говорить. Получив его, продолжил:

— Герцог Пезаро очень любит герцогиню. Он жаждет ее компании… хочет, чтобы она была рядом с ним, в его герцогстве, где он волен вести себя, как ему вздумается.

— Что ж, мой дорогой, — ответила ему Лукреция, — таково его желание, и он хочет, чтобы все было, как он скажет. Но что будет со мной, если я вернусь в Пезаро?

Я завяну от тоски и одиночества. Для меня там нет ничего интересного.

Сердясь на Лукрецию, зная, как будет расстраиваться из-за всего этого Александр, Джулия извинилась и вышла из комнаты.

Тут же в дверь постучали, и Лукреция услышала голос своего брата: «Креция, это Чез. Могу я войти?»

Шепотом Лукреция приказала пажу спрятаться за ширмой, где она переодевалась. Предупредила, что тот должен сидеть тихо, как мышка, неосторожное движение могло стоить ему жизни. Ее брат терпеть не мог герцога, и она не хотела, чтобы страдать пришлось слуге.

Паж нырнул за ширму и набросил на себя одежды Лукреции, чтобы Чезаре не увидел его, даже если бы решил обыскать покои сестры.

Войдя, Чезаре первым делом поцеловал Лукрецию. На его губах играла довольная улыбка.

— Отец решил пойти навстречу твоим желаниям. Он пришел к выводу, что Джованни Сфорца ничем нам так и не помог, потому что Милан вновь заключил союз с французами. Поэтому толку от него никакого. А самое главное, отец опечален тем, что с Джованни ты чувствуешь себя несчастной.

Лукреция опустилась на диван, предложила Чезаре сесть рядом. Но тот предпочел пройтись по комнате.

— А что я скажу Джованни? — спросила она. — На каком основании мне дадут развод? Он — не еретик, не предатель… правда, не сумел принести мне счастье.

Чезаре вновь улыбнулся.

— Разве это не преступление?

Глаза Лукреции весело блеснули.

— По моему разумению, самое ужасное из всех, но, боюсь, далеко не все смотрят на это моими глазами.

Лицо Чезаре стало серьезным.

— Официальный развод отца не устраивает. Слишком большой будет скандал. Джованни просто исчезнет.

Лукреция встала, шагнула к брату.

— Чез, ты не должен этого допустить. Джованни — грубиян и зануда, двух мнений тут быть не может. Но несчастна я прежде всего потому, что он — не ты. И пусть это преступление, оно не должно караться наказанием, о котором ты говоришь.

— Так ты готова сказать отцу, что отказываешься подчиниться его приказам? Готова отправиться в ад ради Джованни, который ведет себя, как свинья? — спросил Чезаре.

Лукреция всмотрелась в брата.

— А кто-нибудь спрашивал герцога Пезаро, не согласится ли он дать мне развод, прежде чем обращаться к таким крайним средствам, как кинжал или яд?

— Отец спрашивал, Джованни отказался. Говорить больше не о чем.

Но Лукреция оставалась при своем мнении. Голос ее звучал решительно:

— Тогда снова поговори с Папой, который и твой отец, скажи ему, что я не хочу подвергать опасности свою душу.

Потому что ад — это навечно, а я верю, несмотря на то что грешна, в милосердие Бога и надеюсь провести эту вечность на небесах.

Чезаре склонил голову, в задумчивости потер подбородок.

— Креция, этому маскараду надо положить конец, и как можно скорее.

— Я более всего на свете хочу избавиться от герцога, — ответила Лукреция. — И для тебя это не секрет, брат мой.

Но гораздо важнее для меня твоя душа, отца, да и моя собственная. Я не хочу отнимать у человека жизнь исключительно ради собственных мирских удовольствий.

Чезаре шел к сестре в полной уверенности, что решение Папы порадует ее. Он намеревался освободить ее от монстра, который стоял между ними, намеревался стать ее спасителем. А теперь злился и, прежде чем покинуть покои сестры, сорвался на крик:

— Оказаться между тобой и отцом, моя дорогая сестра, все равно, что попасть в раскаленные клещи. И никакого выхода нет. Еще раз спрашиваю тебя: чего бы ты от меня хотела?

— Не обрекай себя на вечные муки, мой дорогой брат, — предупредила Лукреция. — Не обрекай и других.

Как только Чезаре ушел, Лукреция прошла за ширму, где прятался паж. Беднягу так трясло от страха, что колыхалась вся груда одежды, под которую он забился. Помогая ему выпутаться из платьев и юбок, Лукреция шепотом спросила:

— Ты все слышал?

— Ни слова, герцогиня. Ни единого слова, — без запинки, с округлившимися от страха глазами ответил паж.

— Господи, неужели ты совсем безмозглый? Быстро уходи. Перескажи герцогу все, что ты слышал. Пусть поторопится. Я не хочу пятнать руки его кровью. Уходи…

И выпустила пажа через боковую дверь дворца.

* * *

Как только запыхавшийся паж добежал до покоев дворца Борджа, где остановился Джованни, и обо всем рассказал герцогу Пезаро, тот отправился к Папе. Попросил позволить ему не присутствовать на вечерней службе, потому что хотел поехать на исповедь в церковь святого Онуфрия, расположенную за городской чертой.

Повод Александр счел уважительным, ибо шла Страстная неделя, и в это время в этой церкви грешник мог получить особую индульгенцию, очищающую его душу от всех грехов. И Чезаре, и Папа, зная, что уготовано Джованни, чувствовали, что должны позволить ему исповедоваться в выбранной им церкви. Уехать ему разрешили.

Но, добравшись до церкви, Джованни вскочил на дорогого турецкого жеребца, которого привел туда капитан его войск. Подгоняемый страхом, он хлестнул лошадь и скакал без остановки двадцать четыре часа, пока не добрался до Пезаро. У самых ворот загнанная лошадь упала на колени и издохла.

Джованни Сфорца, который любил животных больше, чем людей, очень горевал. По его указанию конюхи с почестями похоронили жеребца, а сам Джованни надолго затворился в своих покоях, ничего не ел и ни с кем не виделся. Горожане никак не могли решить, тоскует ли он о потере жены или лошади.

* * *

Лукреция рассердилась из-за того, что отец не поделился с ней своими планами и, таким образом, не предоставил возможности высказать ее соображения. Как только она узнала, что Папа послал адвоката в Пезаро, чтобы потребовать от Джованни согласия на развод, а церковная комиссия разводила только по одной причине: импотенции мужа, Лукреция поняла, что ей должно делать. Хотя любви к герцогу она не испытывала, здравый смысл указывал на то, что Джованни, принуждаемый признать себя импотентом, что унижало и не соответствовало действительности, мог предать огласке свои подозрения касательно ее отношений с братом. А ей бы этого очень не хотелось, особенно теперь.

Все-таки именно она из-за Чезаре после первой брачной ночи отказывалась спать в постели герцога и крайне редко выполняла супружеские обязанности. И хотя признание собственной импотенции не лишало жизни, как кинжал или яд, оно наносило страшный удар по мужской гордости. Джованни начал бы мстить, чем мог бы принести немалый вред как Папе, так и всей семье Борджа.

Наутро Лукреция поднялась рано и с несколькими служанками отправилась в монастырь Сан-Систо, единственное место, где могли найти прибежище женщины, бежавшие от власти мужей и отцов. Она посчитала, что для нее это самый разумный выход.

Но Джулия и Адриана попытались ее отговорить.

— Папа не будет знать покоя, если ты уедешь, — предупредила ее Адриана. — И сделает все, чтобы не дать тебе сделать это.

Но Лукреция отмахнулась:

— Он не сможет мне помешать, потому что узнает о моем отъезде после того, как я покину Рим.

Внесла свою лепту и Джулия, понимая, как расстроится Папа.

— Дорогая сестра, предоставь Александру возможность разубедить тебя. Выслушай его доводы. Ты же знаешь, как тяжело он переживает разлуку с тобой.

Но Лукреция раздраженно мотнула головой.

— Я свои планы менять не собираюсь. А ты, Джулия, найдешь способ доставить удовольствие Папе, который и мой отец, и отвлечь его от грустных мыслей. Я же более не собираюсь угождать ему, потому что в своих решениях он не учитывает ни мое мнение, ни мнение Отца Небесного.

Адриана предприняла еще одну попытку:

— Лукреция, ты так часто жаловалась на то, что несчастна. И теперь, когда твой отец, который любит тебя, пытается добиться от твоего мужа развода, о котором ты только и мечтала, ты поворачиваешься к отцу спиной и злишься на него. Где же логика?

Глаза Лукреции наполнились слезами, но она твердо знала, что отступать от задуманного никак нельзя. Обняла Адриану и Джулию, отдала последние распоряжения:

— Полдня отцу не говорите ни слова. Если он спросит, скажите, что я молюсь в часовне и просила меня не беспокоить.

Потом повернулась к самой верной из служанок и передала ей запечатанное письмо, которое написала прошлым вечером.

— Пожалуйста, отнеси письмо моему брату, кардиналу. Отдай только ему, и никому больше.

* * *

Папа Александр во всех вопросах, связанных с государственными и церковными делами, проявлял редкое здравомыслие. А вот в делах сердечных и отношениях с детьми эмоции зачастую брали верх над разумом. Узнав, что дочь покинула Ватикан с намерением укрыться за стенами монастыря Сан-Систо, он и опечалился, и разозлился.

Зачем ему папский престол, если даже собственная дочь отказывается подчиняться ему. Как мог этот совсем недавно милый ребенок преклонять колени перед Папой, целовать перстень и святую ногу и при этом не повиноваться собственному отцу?

Он вызвал Чезаре и Дуарте Брандао. Потом послал за доном Мичелотто.

Когда все собрались в его покоях, спросил:

— Что такого сделал я собственной дочери, которую люблю всей душой, чтобы она вот так бросила меня?

Чезаре, склонив голову, молчал.

Ответил Дуарте, с сочувствием в глазах:

— Возможно, ее позвал Господь, ваше святейшество.

— Дуарте, пожалуйста, не смеши меня. Я еще не старый безмозглый дундук. Есть что-то такое, чего я не знаю, какой-то неведомый мне фактор.

Дуарте кивнул.

— Я и не пытался смешить вас, ваше святейшество, и не выказывал неуважения, просто старался убедить в том, что вам не следует винить себя в тех или иных поступках вашего ребенка. Собственно, она уже вовсе и не ребенок.

Она бежит или навстречу призванию, или от серьезной угрозы.

— И в чем все-таки причина? — Александр повернулся к Чезаре.

Тот не отвел глаз, и какие-то мгновения они прожигали друг друга взглядом. Все эти годы Чезаре не говорил с отцом о своей большой любви из опасения, что для отца она важнее, чем даже для него самого. Чезаре не сомневался, что в любой битве за любовь или власть он окажется в проигрыше. Папа прежде всего требовал от него верности. И даже не хотел думать о том, какой разверзнется ад, если отцу станет известно об его истинных отношениях с сестрой.

О них Чезаре не рассказывал никому. Даже напившись и в постелях куртизанок держал язык за зубами. Слуги, естественно, тоже молчали из страха, что за лишнее слово могут остаться без головы. Но мог ли его отец, будучи Папой, осененным небесами, заглянуть в душу сына? Ответа Чезаре не знал.

Внезапно закаменевшее от ярости лицо Папы смягчилось, он улыбнулся.

— Друг мой, дон Мичелотто. Подбери мне гонца, который будет каждый день ездить в монастырь. Я уверен, что моя дочь покается. Позаботься о том, чтобы молодой человек обладал приятной наружностью и покладистым характером, отличался изысканностью манер и умом. Тогда дорогая Лукреция будет принимать мои послания, и в конце концов я смогу убедить ее вернуться домой.

Дон Мичелотто приказ исполнил. Остановил свой выбор на Перотто, молодом человеке, которому благоволил Александр. Музыкант и поэт, юноша исполнял различные поручения Папы в обмен на кров, пищу и спасение души.

Получив хорошее образование, он приехал из Испании в Рим, услышав о красотах Вечного города. Честный, глубоко верующий, он пользовался полным доверием Александра.

Вручая Перотто свое письмо Лукреции, Александр знал, что оно не дойдет до адресата только в одном случае: если Перотто убьют по дороге. Так он доверял этому молодому человеку.

* * *

Когда Лукреция впервые увидела Перотто в саду монастыря, она отказалась взять послание Папы.

— Я не хочу обсуждать мои разногласия с отцом. Лучший для этого способ — не общаться с ним, даже письменно.

Перотто, с длинными светлыми волосами, перехваченными сзади ленточкой, сверкающими глазами, весело кивнул.

— Я понимаю, герцогиня. Я только рассчитываю на вашу добрую волю, ибо, по моему разумению, письмо затрагивает важные вопросы.

Лукреция посмотрела на него, покачала головой и повернулась, чтобы уйти. Села на каменную скамью в дальнем конце сада, глубоко задумалась.

Но Перотто, вместо того чтобы уехать, оставив письмо там, где она могла его взять, исчез на несколько минут и вернулся с гитарой. Попросил разрешения Лукреции сесть на траву и что-нибудь ей сыграть.

Лукреция уже хотела отказать, но лицо его ей понравилось, жизнь в монастыре не баловала развлечениями, и она согласилась:

— Играй, если хочешь.

Перотто приятно удивил Лукрецию: когда он не только заиграл, но и запел, голос у него оказался так же хорош, как и сама песня. Давно уже Лукреция не знала мужской компании, а потому заулыбалась помимо своей воли.

Когда Перотто допел последний куплет, настроение у Лукреции заметно улучшилось, и она попросила дать ей письмо Папы. Что Перотто и сделал с широкой улыбкой.

Выяснилось, что письмо более чем формальное. Ее отец сообщал, что переговоры о разводе продолжаются и даже наметился некоторый прогресс. Джованни рассматривал предложенную компенсацию. Далее высказывалась просьба письменно изложить все ее пожелания и сообщалось, что посыльный прибудет на следующий день, чтобы держать ее в курсе событий.

Лукреция ушла к себе, села за стол, написала коротенькое письмо, в котором выразила надежду, что он хорошо себя чувствует, и поблагодарила за заботу. Но подписалась «Лукреция Борджа», чтобы показать, что она по-прежнему дуется на отца.

* * *

На следующий день Александр проснулся с твердой решимостью поставить точку в разводе Лукреции. Прежние политические кризисы благополучно разрешились, новые еще не возникли, и после утренних молитв он счел возможным посвятить день семейным делам.

Чезаре тоже проснулся в благодушном настроении и пришел в покои отца с предложением:

— Пора устроить какой-нибудь праздник, ибо в городе неспокойно, и горожанам надо развеяться, а не то они что-нибудь учудят.

— Да, — согласился Александр. — Мне и самому не помешал бы карнавал, а то со всеми этими церковными делами я стал слишком серьезным.

И вот тут Пландини, старший секретарь, возвестил о прибытии Лодовико Сфорца и его племянника, Джованни.

Они сели за маленький мраморный стол, на который поставили сыр, фрукты, вино. После обмена любезностями Александр повернулся к Сфорца. Лицо его стало суровым.

— Лодовико, я больше не могу ходить вокруг да около.

Сегодня я пригласил тебя с тем, чтобы окончательно решить вопрос о разводе.

Слова Папы застали Лодовико врасплох. На его лице, а он как раз хотел поднести ко рту чашу с вином, застыло изумление. Но ему потребовалось лишь несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Ваше святейшество, никакой необходимости в разводе нет, если вы говорите о Джованни и вашей очаровательной дочери, Лукреции.

Джованни кивнул, но промолчал.

Александр встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Необходимость в разводе есть, Лодовико. Джованни на долгие месяцы уезжал в Пезаро. Лукреция оставалась в Риме одна.

Лодовико поднялся, прошел к дивану. Джованни последовал за ним.

— Мой племянник уезжал из Рима из-за угроз вашего сына, ваше святейшество, — извиняющимся тоном объяснил Лодовико.

Чезаре остался за столом один: допивал вино.

Александр повернулся к нему.

— Это правда, сын мой? Насчет угроз?

Чезаре ответил ровным и спокойным голосом:

— Я никогда никому не угрожаю. Если человек меня злит, я вызываю его на дуэль, — он покачал головой. — Вроде бы я не вызывал тебя на дуэль, Джованни. Не так ли? — и холодно посмотрел на зятя.

Отношения у них всегда были самые неприязненные.

— Ты должен признать, что не питал ко мне братской любви, — надменно ответил Джованни.

Лодовико занервничал, обратился к Папе масляным тоном:

— Ваше святейшество, Джованни вернулся в Рим. Молодые люди могли бы счастливо жить в Пезаро, как муж и жена. Но Лукреция… Лукреция отказалась. Она хочет жить в Риме, — теперь все они сидели на креслах и диване в кабинете Папы.

Александр начал терять терпение.

— Лодовико, друг мой, мы можем спорить целый день, хотя у каждого из нас полно дел. Выход есть только один.

Джованни и Лукреция должны развестись. Мы сочувствуем твоей озабоченности и переживаниям твоего племянника. Но все то, что делается во благо церкви, должно быть сделано.

— Церкви? — в недоумении переспросил Лодовико.

Теперь встали оба, Александр и Лодовико, вдвоем закружили по просторному кабинету.

— Ваше святейшество, — зашептал Лодовико, — я уверен, что Джованни согласится на развод, если в вердикте комиссии будет сказано, что они так и не стали мужем и женой, — он откашлялся, прежде чем продолжить. — Поскольку Лукреция уже была помолвлена с испанцем.

Александр повернулся, положил руку на плечо Сфорца.

— Лодовико, Лодовико. Уладить это недоразумение — пара пустяков. Но для святой комиссии такая причина — не основание для развода.

Голос Лодовико упал до шепота:

— Вы всегда можете издать буллу.

Александр кивнул.

— Ты прав, друг мой. И издал бы. Будь она дочерью другого человека, — голос Папы, наоборот, набрал силу. — Единственная возможная причина для развода — импотенция. Признание, что семьи как таковой и не было. Это поймет и простой народ, и комиссия. И у нас есть письменные показания Лукреции.

Джованни вскочил, кровь бросилась ему в лицо.

— Она лжет. Я — не импотент и никогда не признаю себя таковым.

Лодовико повернулся к нему, резко осадил.

— Сядь, Джованни. Мы найдем способ уладить этот вопрос со Святейшим Папой, — Мавр знал, что без помощи Папы ему не обойтись, боялся, что у французов может возникнуть желание поглотить Милан и тогда спасти его смогут только папская армия и испанцы.

Вот тут подал голос и Чезаре:

— Кажется, я знаю, как нам решить эту проблему. Креция говорит одно, Джованни — другое. Я предлагаю проверку. Соберем членов наших семей в большом зале. В центр поставим большую кровать. Положим на нее красивую куртизанку, любящую и знающую это дело. И предложим Джованни доказать свою мужскую силу.

— В присутствии обеих семей? — ужаснулся Джованни. — Я не хочу! Никогда на такое не соглашусь!

Папа посмотрел на Лодовико.

— Значит, вопрос решен. Джованни отказывается от возможности доказать, что он — мужчина, из чего мы заключаем, как заключил бы любой суд, что заявление Лукреции — правда. Разумеется, мы отнесемся к Джованни великодушно, как муж, он делал все, что мог, и мы не собираемся возлагать на него вину за развод.

Джованни попытался что-то сказать, но дядя остановил его, отвел в сторону.

— Вся наша семья откажется от тебя, если ты не согласишься. Ты потеряешь и титул, и владения. В данный момент ты уже не муж, но еще герцог. А это не так уж мало.

* * *

В тот же день, после разговора со Сфорца, Чезаре сидел за столом в своих покоях и перечитывал письмо сестры, которое она написала днем раньше. На его лице отражалась грусть, ему не терпелось вновь повидаться с Лукрецией. Но с грустью соседствовала тревога, вызванная одним из предложений, которое так и выпирало среди остальных: «Сейчас у меня нет возможности обсудить крайне важный для нас обоих вопрос».

Формальность тона, нежелание поделиться информацией настораживали. Он достаточно хорошо знал сестру, чтобы понять оставшееся между строк: она знала некий секрет, который грозил им серьезной опасностью.

Глава 12

Гости Ваноццы Катаней сидели за ярко раскрашенными банкетными столами и наблюдали, как сверкающее солнце скатывается за каменные руины римского Форума.

Она пригласила близких друзей и всех детей в свое загородное поместье, чтобы отметить отъезд Чезаре в Неаполь, куда Папа послал его своим полномочным представителем.

«Виноградник Ваноццы», как называли дети поместье, располагался на практически безлюдном Эскулинском холме, напротив собора святого Петра, выстроенного в пятом веке.

Хуан, Хофре и Чезаре в кои-то веки сидели за одним столом, смеялись и, похоже, отлично проводили время.

Чезаре обратил внимание, что Ваноцца, за другим столом, очень уж интимно воркует с молодым швейцарским гвардейцем, и улыбнулся. Она по-прежнему была красавицей, высокая, стройная, с чистой смуглой кожей, в каштановых волосах еще не появилось седины. А как ей шло длинное черное шелковое платье, отлично сочетавшееся с ниткой жемчуга, выловленного в южных морях, подарком Александра.

Чезаре обожал мать, гордился ее красотой, умом, деловой хваткой. Принадлежащие ей таверны все, как одна, приносили прибыль. Он вновь посмотрел на молодого гвардейца и порадовался тому, что активная любовная жизнь для матери настоящее, а не прошлое.

В тот вечер Ваноцца пригласила двух лучших поваров из своих харчевен, чтобы те наготовили разных деликатесов. Гостям предложили гусиную печень с нарезанными яблоками и изюмом, только что выловленных лобстеров в томатном, базиликовом и сливочном соусах, нежные отбивные с трюфелями, свежие зеленые оливки и многое, многое другое.

Некоторые из молодых кардиналов, в том числе Джо Медичи, радостными криками встречали каждое новое блюдо. Кардинал Асканьо Сфорца не кричал, но пробовал все, как и кузен Александра, кардинал Монриль.

Темно-красное бургундское, с виноградников Ваноццы, наливали из больших фарфоровых кувшинов. Хуан опустошал свою чашу, едва ее успевали наполнять. В какой-то момент очень тощий молодой человек в черной маске сел рядом с ним и что-то прошептал на ухо.

В течение последнего месяца Чезаре несколько раз видел в Ватикане этого молодого человека, всегда в маске и компании своего брата, но, когда попытался навести справки о незнакомце, никто о нем ничего не знал. Он задал вопрос Хуану, но тот лишь сардонически рассмеялся и ушел от ответа. Чезаре предположил, что молодой человек — художник или актер из какого-нибудь городского гетто [9], где Хуан частенько спал с проститутками и швырялся деньгами.

В расстегнутом камзоле, с влажными от пота волосами, Хуан с трудом встал, он уже сильно набрался, чтобы произнести тост. Поднял чашу, но не мог держать ее ровно, и вино закапало на стол. Хофре попытался ему помочь, но Хуан грубо отпихнул его. Тост произносил заплетающимся языком, глядя на Чезаре:

— За побег моего брата из лагеря французов. За его умение избегать опасности, где бы она ни возникала. То ли надев кардинальскую шляпу, то ли убежав от французов. Некоторые называют сие отвагой… я называю трусостью… — и он громко расхохотался.

Чезаре вскочил на ноги, положил руку на рукоять меча. Двинулся на Хуана, но его перехватил Джо Медичи и с помощью Хофре и бросившейся к ним Ваноццы смог оттащить назад.

— Он не понимает, что говорит, Чезаре, — убеждала старшего сына Ваноцца. — Напился и несет чушь.

Чезаре сверкнул глазами, его лицо закаменело.

— Все он понимает, мама, и не будь мы в твоем доме, я бы тут же убил наглеца… пусть он мой брат и твой сын.

Джо усадил за стол все еще дрожащего от ярости Чезаре. После стычки братьев веселья у гостей заметно поубавилось. Теперь они перешептывались между собой.

Потом молодой человек в маске поднялся, что-то тихо сказал Хуану. Тот, заметно протрезвев, встал.

— Прошу меня извинить. У меня встреча, которую я не могу пропустить.

Паж помог ему надеть темно-синий плащ, и Хуан ушел в сопровождении одного из своих оруженосцев и высокого мужчины в маске.

Вскоре разошлись и гости. Чезаре, его брат Хофре, Джо и Асканьо Сфорца уехали последними. Чезаре, вскочив на лошадь, на прощание помахал рукой Ваноцце и ее молодому швейцарскому гвардейцу.

Мужчины неспешно въехали в город. На перекрестке у дворца Борджа остановились и достаточно долго обсуждали инцидент с Хуаном. Чезаре ясно дал понять, что не намерен терпеть пьяные выходки брата и отсутствие у того верности семье. Он намеревался переговорить с Хуаном и внушить ему, что случившееся у Ваноццы более чем серьезно. Сначала поговорить, а потом, если придется, решить вопрос кардинально. Хуан, конечно, не мог не понимать, что в поединке с Чезаре шансов у него нет, а потому ему предстояло извиняться не только перед Чезаре, но и всеми, кого он оскорбил своим поведением, замарав честь всей семьи Борджа. Чезаре прекрасно знал, что трус — Хуан, а не он, что бы ни говорил его брат.

Кардинал Асканьо Сфорца рассказал о Хуане еще одну нелицеприятную историю. Буквально несколько дней тому назад Хуан, конечно же, пьяный, без всякого повода избил его мажордома. Асканьо обиделся и поклялся кардинальской шляпой, что лично, не боясь гнева Папы, рассчитается за это с Хуаном.

Шестнадцатилетний Хофре не сказал ни слова против Хуана, но Чезаре чувствовал, что и он затаил зло на их брата, поскольку не мог не знать о романе Хуана с Санчией. Младший брат удивлял Чезаре. Раньше он считал, что тот туповат, но выражение лица Хофре, когда он стоял во внутреннем дворике рядом с де Кордобой, говорило за то, что с головой у него все в порядке.

После того, как они пожелали Асканьо спокойной ночи, а Джо Медичи отправился в свой дворец, Хофре сказал Чезаре:

— Я думаю, что поеду в город и проведу несколько часов с женщиной, которая ответит на мои ласки.

Чезаре улыбнулся ему, хлопнул по плечу.

— У меня возражений нет, маленький брат, — он рассмеялся. — Веселой тебе ночи.

Чезаре проводил брата взглядом. Вот тут в его душе и зашевелилась тревога. Потому что, как только Хофре свернул за угол, трое всадников выскользнули из проулка между каменными зданиями и последовали за ним. Один, ростом выше других, ехал на белом жеребце.

Выждав несколько минут, Чезаре обогнул тот же угол.

И увидел впереди четыре тени. До него донеслись их голоса. Слов он разобрать не мог, но дружелюбный тон уловил. Убедившись, что его брату ничего не грозит, Чезаре развернул лошадь и вернулся в Ватикан.

* * *

Много часов спустя Чезаре разбудил леденящий душу кошмар. Где цокали копыта, во сне или наяву? Он попытался стряхнуть с себя остатки сна, но фонарь в спальне потух, и его окружала чернильная тьма.

В поту, с гулко бьющимся сердцем, Чезаре изо всех сил старался совладать с нервами, успокоиться, но паника не отпускала. Как слепой, он искал спички, но руки тряслись, а мозг застилал дикий страх. Объятый ужасом, он позвал слугу, но никто не пришел.

Наконец, словно по мановению волшебной палочки, зажегся фонарь и осветил спальню. Еще полусонный, Чезаре плюхнулся на кровать. Но мрачные тени по-прежнему окружали его, тянулись к нему от стен. Чезаре завернулся в одеяло, потому что жутко замерз и не мог контролировать бившую его дрожь. И тут из темноты до него донесся голос Нони: «В твоем доме смерть…»

Тряхнул головой, отгоняя эти мысли, этот голос, но сердце заполнил ужас. Креция в опасности? Нет, быть такого не может. Монастырь для нее — надежная крепость, отец об этом позаботился, послав дона Мичелотто. Лукреция об этом ничего не знала, но ее бдительно охраняли круглые сутки. Потом подумал о Хофре. Но вспомнил голоса его спутников и вновь успокоился.

Хуан? Господь знает, если и существует небесная справедливость, опасность, грозящая Хуану, не должна вызывать у него кошмаров. Но тут Чезаре начал тревожиться из-за отца. Что будет с ним, если Хуана убьют?

Чезаре быстро оделся, направился к покоям Папы.

У дверей его спальни на страже стояли два гвардейца.

— Его святейшество спит? — спросил он.

— Только что заснул, — ответил ему Юкамино, любимый слуга Александра.

Чезаре вернулся к себе. Тревога не уходила, и не оставалось ничего другого, как ускакать за город: конные прогулки всегда успокаивали его. Он спустился в конюшню, оседлал любимого жеребца и тут увидел, как один из конюхов чистит лошадь Хофре. Заметил на копытах красную речную глину.

— Мой брат благополучно вернулся домой? — спросил он.

— Да, кардинал, — ответил юноша.

— А мой брат Хуан? Он вернулся?

— Нет, кардинал, — ответил юноша. — Пока еще нет.

* * *

Чезаре покинул город с предчувствием беды. Он не знал, чего ищет, но мчался, словно одержимый демоном.

Казалось, он перенесся из реального мира в сон. Вот так и скакал вдоль реки, в поисках своего брата Хуана.

Ночь выдалась холодная и сырая, запах соли, идущий от вод Тибра, прочистил голову и успокоил его. Он искал на берегу следы борьбы, но не находил. Несколько часов спустя Чезаре добрался до того места, где берег покрывала красная глина. Напротив одного из самых крупных рыбных причалов высился дворец графа Миранделлы и больница, в окнах которой горели лампы. Однако и здесь Чезаре не заметил ничего особенного. Спешился, огляделся в поисках тех, кто, возможно, мог видеть его брата. Но ни на причале, ни на берегу никого не заметил. Лишь изредка в реке плескалась рыба.

Чезаре дошел до конца причала, постоял, глядя на реку. На волнах покачивались несколько стоявших на якоре рыбацких судов, но рыбаки или пьянствовали в местных тавернах, или спали глубоким сном. Он попытался представить себе, какая она, жизнь рыбака: каждый день выходить в море, забрасывать сеть и ждать, попадет ли в нее рыба. Чезаре улыбнулся, на душе у него стало спокойнее.

И уже хотел уйти, когда заметил маленькую лодку, привязанную к потемневшим от времени и воды опорам причала, а в ней — спящего мужчину.

— Сеньор! Сеньор! — позвал Чезаре.

Направился к лодке. Мужчина тем временем сел, с испугом уставился на него.

— Я — кардинал Борджа, — представился Чезаре. — И я ищу своего брата, главнокомандующего папской армией. Этой ночью ты не заметил ничего такого, что могло вызвать подозрения?

Произнося эти слова, он крутил в руке золотой дукат.

Заметив монету, мужчина, звали его Джордже, решил рассказать Чезаре все, что видел.

Полчаса спустя Чезаре поблагодарил его и отдал дукат.

— Никто не должен знать о нашем разговоре, — предупредил он. — Я рассчитываю на тебя.

— Я уже обо всем забыл, кардинал, — заверил его Джордже.

Чезаре вернулся в Ватикан. Но никому не сказал о том, что узнал.

* * *

Папа Александр проснулся раньше, чем обычно, с ощущением тревоги. На утро он назначил совещание по вопросам военной стратегии и решил, что тревога эта обусловлена неясностью исхода грядущих сражений.

После утренней молитвы он пришел в свой кабинет, но обнаружил там одного Дуарте Брандао.

— Где мои сыновья, Дуарте? — спросил он. — Пора начинать.

Дуарте ужасно не хотелось отвечать на вопрос Александра. Его до зари разбудил слуга главнокомандующего, чтобы сообщить, что Хуан не вернулся после обеда в поместье Ваноццы. Более того, пропал и сопровождавший его оруженосец.

Дуарте успокоил слугу, велел возвращаться в покои Хуана и незамедлительно сообщить о его появлении. Но Дуарте нутром чувствовал: что-то случилось, — и уже не смог заснуть. Промаявшись в постели без сна, поднялся, быстро оделся и, когда золотые лучи солнца осветили улицы Рима, уже ездил по гетто, спрашивая, не видел ли кто Хуана Борджа. Никто не видел.

Вернувшись в Ватикан, он разбудил Чезаре и спросил, когда тот в последний раз видел брата.

— Он уехал с вечеринки со своим оруженосцем и мужчиной в маске, — ответил Чезаре. — Собирался вернуться в Ватикан. Оруженосец получил четкие указания привезти своего господина, потому что тот сильно набрался.

— Я не смог найти оруженосца, который его сопровождал, — сообщил Дуарте Чезаре. — И я сам объездил весь город в поисках Хуана.

— Я одеваюсь, — Чезаре вылез из постели. — На случай, что понадоблюсь отцу.

Уходя из покоев Чезаре, Дуарте заметил, что сапоги кардинала еще влажные и заляпаны красной глиной.

Несколькими часами позже Александр уже не находил себе места. Кружил по комнатам, перебирая пальцами золотые четки.

— Этот парень просто не знает меры, — сказал он Дуарте. — Мы должны его найти. И ему придется ответить за наши волнения.

Дуарте пытался успокоить Папу:

— Он же молод, ваше святейшество, а в городе полно красоток. Возможно, он отключился в какой-то спальне в Трастевере, в которую мы еще не заглянули.

Александр кивнул, но тут Чезаре принес зловещую весть:

— Отец, оруженосца Хуана нашли тяжело раненного, причем раны не позволяют ему говорить.

— Я пойду к нему и спрошу насчет моего сына, — заявил Александр. — Если он сможет поговорить хоть с кем-то, то этим человеком буду я.

Чезаре склонил голову.

— Без языка не поговоришь, — едва слышно вырвалось у него.

Папа почувствовал, как у него подгибаются колени.

— Раны настолько тяжелы, что он не может ничего написать? — спросил он.

— Не может, отец, — ответил Чезаре. — Потому что у него нет пальцев.

— Где нашли оруженосца? — спросил Папа.

— На пьяцца делла Джудекка, где он пролежал много часов, на глазах сотен прохожих, которые из страха боялись сообщить о том, что видели.

— А о твоем брате по-прежнему никаких новостей? — спросил Александр, усаживаясь в кресло.

— Никаких, отец. Ни слова.

* * *

Объехав Рим, переговорив с капитанами святой гвардии, командирами испанцев и швейцарских гвардейцев, а также с полицейскими, патрулировавшими улицу на своих двоих, Чезаре и Дуарте вернулись в Ватикан.

Александр сидел в кресле, по-прежнему перебирая золотые четки. Когда они входили в папские покои, Чезаре посмотрел на Дуарте Брандао. Он полагал, что будет лучше, если отец узнает самые последние новости от ближайшего друга.

Дуарте встал рядом с Папой, положил руку ему на плечо.

— Нам только что сообщили, что найдена лошадь главнокомандующего. Одно стремя, похоже, отрубили мечом.

У Папы перехватило дыхание, словно его сильно ударили в живот.

— А всадник? — выдохнул он.

— Всадника не нашли, отец, — ответил Чезаре.

Папа Александр поднял голову, глаза его затуманились, повернулся к Чезаре.

— Собери святую гвардию, и пусть они прочешут улицы и окрестности Рима. Скажи им, что в казармы они смогут вернуться лишь после того, как найдут моего сына.

Чезаре ушел, чтобы отдать соответствующий приказ.

В холле столкнулся с Хофре.

— Хуан пропал, и отец в отчаянии, — сообщил брату Чезаре. — На твоем месте я бы не болтал лишнего. И отец ни в коем случае не должен узнать, где ты провел этот вечер.

Хофре кивнул.

— Я понял.

Но поделиться тем, что знал, не захотел.

* * *

По городу уже поползли слухи: сын Папы, Хуан, пропал, Папа в глубокой печали, угрожает суровыми карами тем, кто мог причинить Хуану вред.

У окон появлялось все больше людей, магазины и лавки закрывались, испанские солдаты бегали по улицам с мечами наголо. Враги Александра, включая семьи Орсини и Колонна, опасаясь, что вину возложат на них, тоже взяли в руки оружие. Ни один проулок не остался без пристального внимания, солдатам грозили смертной казнью, если они не найдут Хуана.

На следующее утро полиция разбудила рыбака, который спал в своей лодке. Звали его Джордже Шанти, и он заявил, что в тот вечер, когда Ваноцца собирала гостей, видел четырех всадников, один из которых прятал лицо под маской. Со своей лодки он наблюдал, как пятую лошадь с лежащим на ней телом подвели к тому месту, где в Тибр сбрасывали городские отходы. Тело сняли с лошади и бросили в реку.

— Как выглядели эти люди? — спрашивала полиция. — Что ты можешь нам сказать?

— Было очень темно, — отвечал Джордже.

Потом признал, что слышал голос одного, главаря, который приказал другим бросить на труп несколько камней, когда синий бархатный плащ никак не желал погружаться в воду. И еще сказал, что одна лошадь была белая.

Но Джордже сдержал слово, данное кардиналу, и не сообщил полиции приметы главаря. Когда полиция, подкрепляя свои вопросы тумаками, спросила, почему он не сообщил об увиденном раньше, Джордже сердито ответил: «За последние годы я видел, как в Тибр сбрасывали сотни трупов. Если б я о каждом докладывал полиции, у меня не осталось бы времени ни на рыбную ловлю, ни на еду».

* * *

К полудню поиски на реке уже велись полным ходом.

Сетями и крюками обследовалось дно от берега до берега.

В три часа дня крюк, брошенный одним из местных рыбаков, зацепил что-то тяжелое. И вскоре на поверхность, лицом верх, всплыло раздувшееся тело, вместе с синим бархатным плащом.

В сапогах и шпорах, с перчатками за поясом, с тридцатью золотыми дукатами в кошеле, так что убили его не ради ограбления. Когда тело вытащили из воды, на спине насчитали девять колотых ран. Не считая перерезанного горла.

Дуарте Брандао прибыл, чтобы опознать тело. Сомнений у него не возникло. Перед ним лежал сын Папы, Хуан Борджа.

* * *

Тело Хуана на лодке перевезли в замок Сант-Анджело.

Увидев труп своего любимчика, Александр в отчаянии упал на колени. Рыдал и рыдал, и его горестные крики разносились по всему Ватикану.

Когда Александр смог взять себя в руки, он распорядился похоронить Хуана в тот же вечер.

В шесть часов Хуана, в парадной форме главнокомандующего войсками святой римской католической церкви, положили на великолепные похоронные дроги и покатили через мост, тогда как Папа, в одиночестве, наблюдал за процессией с башни замка Сант-Анджело.

Впереди шли 120 факельщиков и щитоносцев, за ними — сотни плачущих служителей церкви. К вечеру процессия, насчитывающая не одну тысячу человек, добралась до церкви Санта Мария дель Пополо, где тело Хуана и предали земле, в часовне, которую его мать, Ваноцца, готовила для своей могилы.

* * *

Александр, охваченный горем, сразу после похорон послал за Чезаре.

Тот незамедлительно прибыл в его покои.

Войдя в кабинет, увидел, что Папа сидит за столом, бледный, с покрасневшими от слез глазами. Таким Чезаре видел его только раз, в детстве, когда Хуан был при смерти, выпив отравленного вина. В тот момент он задался вопросом, может ли молитва изменить судьбу или всего лишь отодвигает неизбежное?

Увидев Чезаре, Александр встал из-за стола, надвинулся на сына. Сам не свой от горя и ярости. Он всегда знал, что Чезаре не любит своего брата, понимал, что Хуану досталась жизнь, о которой мечтал Чезаре. Он слышал, что они крепко поссорились на вечеринке у Ваноццы, после чего Хуан исчез. И теперь он хотел услышать от Чезаре правду.

— Поклянись, что ты не убивал своего брата, — командным тоном потребовал он. — Поклянись своей бессмертной душой. И знай, если ты солжешь мне, то будешь вечно гореть в аду.

Обвинение, брошенное отцом, вызвало у Чезаре шок.

По правде говоря, он нисколько не сожалел о смерти брата. Но правда состояла и в том, что он не убивал Хуана.

Однако он не мог винить отца за то, что тот заподозрил в нем убийцу.

Чезаре шагнул к Александру, встретился с ним взглядом. Прижал руку к груди, заговорил со всей искренностью:

— Отец, я не убивал моего брата. Клянусь. И если это ложь, я готов вечно гореть в аду, — он увидел замешательство, отразившееся на лице Папы, и повторил:

— Я не убивал Хуана.

Взгляд первым отвел Александр. Сел, вернее, упал в большое кожаное кресло, прикрыл рукой глаза.

— Спасибо тебе, — голос его заметно смягчился. — Спасибо тебе, сын мой. Ты видишь, в каком я отчаянии, потеряв моего мальчика. И твои слова принесли мне безмерное облегчение. Потому что я обязан сказать, и не думай, что мои слова — простое сотрясение воздуха, если бы ты убил своего брата, я бы приказал вырвать тебе руки и ноги. А теперь оставь меня, я должен помолиться и постараться найти утешение в моем горе.

* * *

В жизни каждого человека наступает момент, когда он принимает решение, позволяющее ступить на тропу, проложенную судьбой. На таких перекрестках, не зная, что лежит впереди, и делается выбор, который определяет будущее. Вот и Чезаре решил не говорить отцу о рыбаке, который нашел перстень с голубым топазом, свидетельство того, что один его брат, Хофре, убил другого брата, Хуана.

Ради чего стоило ему делиться этим с Александром?

Хуан сам навлек на себя беду. Хофре был всего лишь инструментом в руках провидения. Справедливость требовала, чтобы никчемная жизнь Хуана оборвалась именно так, а не иначе. Он не приносил пользы семье Борджа, наоборот, ставил ее под удар. Так что убийство Хофре своего брата представлялось Чезаре достойным искуплением многих грехов Борджа.

Чезаре не удивило, что подозрения Александра пали на него, хотя сомнения отца в его верности и преданности жестоко обидели.

Но если Александр решил винить в случившемся старшего сына, пусть так и будет, Чезаре не собирался наносить ответного удара, потому что правда причинила бы отцу новые страдания. Восседая на святом престоле, Папа должен быть непогрешимым, на непогрешимости зиждилась вся его власть. И Чезаре логично рассудил, что в данном случае правда подорвет устои власти, устои папства.

Чезаре знал, что его отец сомневается в нем, но не хотел, чтобы Александр усомнился в себе самом. Нет, такие сомнения подтачивали волю, решимость добиться своего. А в результате слабела мощь всей семьи. Этого Чезаре допустить не мог.

В общем, Чезаре решил, что смерть Хуана идет на благо как Рима, так и семьи и убийцы не заслуживают наказания.

* * *

Лукреция молилась перед большой мраморной статуей в часовне монастыря Сан-Систо, где ее и нашла молодая монахиня, очень нервная девушка из одной из королевских семей Неаполя. Многие аристократические семьи Европы посылали в монастыри своих дочерей, чтобы они служили Господу. Хватало в монастырях и бедных крестьянских девушек, которые приходили туда по зову сердца. Церковь принимала и тех, и других. Семьи богатых девушек жертвовали монастырям немалые деньги, крестьянки молились за спасение душ дарителей.

Заикаясь от волнения, девушка сообщила Лукреции, что ее ждет какой-то человек с важным посланием.

Лукреция, с гулко бьющимся сердцем, предчувствуя что-то ужасное, торопливо вышла из часовни, ее шаги гулко отдавались по каменным плитам пустынных коридоров.

Одета она была в простое серое шерстяное платье с высокой талией и надетой сверху широкой блузой. Слава Богу, думала она каждое утро, что одежда такая просторная и легко скрывает живот, который растет с каждым днем.

Тысячи мыслей роились в ее голове, пока она спешила к монастырскому холлу. Не заболел ли отец? Здоров ли Чезаре? Как ему живется без нее столько месяцев? А может, принесли очередное письмо ее отца, в котором тот вновь просит ее вернуться в Рим и занять положенное ей место при папском дворе?

Она прочитала только первое из писем, которые приносил Перотто. И полагала, что остальные содержанием не отличались. Отец требовал повиновения, а Лукреция, даже если бы и хотела, повиноваться не могла. Не имело смысла показываться на людях в таком положении, учитывая, она узнала об этом от Перотто, что ее отец требовал для нее развода по причине импотенции Джованни. Шагая, она нежно похлопала себя по животу: «И как же тогда объяснить твое появление?»

В холле царили холод и сумрак: мраморный пол, окна, скрытые тяжелыми портьерами, несколько распятий на стенах. Войдя в холл, Лукреция замерла, словно пораженная громом. Ее ждал Чезаре в кардинальских одеждах.

А потом волна радости сорвала ее с места, и она побежала к нему, бросилась на шею, не думая о том, что их могут увидеть. Но Чезаре оттолкнул ее, поставил перед собой, окинул суровым взглядом.

— Чез? — она чуть не плакала. — Что такое? — она не могла поверить, что он так быстро заметил главное или услышал от кого-то об ее интересном положении. И его сдержанность, конечно же, объяснялась другим.

— Хуан мертв. Его убили этой ночью.

Ее колени подогнулись, Лукреция повалилась вперед, больно ударилась бы о каменный пол, если б Чезаре не подхватил ее. Нежно держал в объятьях, отмечая бледность кожи, осунувшееся лицо. «Креция, Креция…» — звал он, но она не приходила в себя. Тогда Чезаре скинул с себя бархатный плащ и осторожно уложил на него сестру.

Веки Лукреции шевельнулись, начали открываться, когда Чезаре провел рукой по ее животу, чтобы успокоить ее, привести в чувство. Их взгляды встретились.

— Тебе лучше? — спросил Чезаре.

— Это какой-то кошмарный сон. Хуан мертв? А отец?

Как перенес это отец?

— Не очень, — хмурясь, Чезаре положил руку на ее живот. — У тебя перемены, о которых мне ничего не известно?

— Да.

— Учитывая, что отец проталкивает твой развод, время не самое удачное. Никто не поверит, что этот свинья Джованни — импотент, и развода тебе могут не дать.

Лукреция села, в голосе брата слышались резкие нотки, он явно выказывал неудовольствие. Мало того, что Хуана убили, так еще и Чезаре разозлился на нее.

— Мое состояние никак не связано с Джованни, — холодно ответила она. — Я спала с ним лишь один раз, в ночь свадьбы.

Чезаре сверкнул глазами.

— Так какого негодяя я должен убить?

Лукреция подняла руку, коснулась щеки брата.

— Ребенок твой, сладенький. Так уж вышло.

Он долго молчал, задумчиво глядя на нее.

— Я должен избавиться от кардинальской шляпы.

У меня не будет внебрачных детей.

Лукреция прижала пальчик к его губам.

— Но твой ребенок никак не может быть моим.

— Мы должны что-то придумать, — ответил он. — Кто-нибудь знает?

— Ни единая душа. Я уехала из Рима, как только поняла, что беременна.

* * *

После смерти Хуана Папа затворился в своих покоях.

Несмотря на мольбы Дуарте, дона Мичелотто, Чезаре, всех, кто любил его, отказывался от еды, целыми днями ни с кем не разговаривал… даже с Джулией. Из-за закрытых дверей они слышали, как он молится и просит о прощении.

Но поначалу он тряс кулаком и клял Бога.

— Отец Небесный, какая польза от спасения тысяч душ, если потеря этой, единственной, приносит такую боль? — в ярости вопрошал Александр. — Наказывать меня за потерю добродетельности, лишая жизни сына, несправедливо. Человек слаб, а Бог должен быть милосердным!

У него словно помутился рассудок.

Кардиналы, которым он благоволил, по очереди стучались в его покои, просили дозволения войти, помочь ему в его страданиях. Вновь и вновь он гнал их прочь. Наконец из-за двери донесся крик: «Да, да. Господи, я знаю… твой сын тоже стал мучеником…» — и на два дня воцарилась тишина.

Когда Александр, бледный и исхудавший, открыл, наконец, двери, душа его, похоже, обрела покой.

— Я поклялся Мадонне реформировать церковь, — сообщил он тем, кто ждал его появления, — и начну немедленно. Созовите консисторию [10], чтобы я мог обратиться ко всем.

Папа объявил о своей любви к сыну и признался присутствующим, что отдал бы все семь тиар, если б этим смог вернуть ему жизнь. Но поскольку такое невозможно, он возьмется за реформирование церкви, потому что смерть Хуана открыла ему глаза и напомнила о собственных грехах.

Душевная боль слышалась в каждом слове Александра, он признавал и собственную греховность, и греховность семьи и клялся вернуться на путь истинный. Сказал всем кардиналам и послам, что своим поведением оскорблял небеса, и попросил незамедлительно образовать комиссию для выработки предложений по реформированию церкви.

На следующее утро Папа отправил письма христианским правителям, в которых сообщал о случившейся трагедии и осознании необходимости реформ. Никто не сомневался в искренности намерений Александра, по всему Риму звучали сочувственные речи, и даже его заклятые враги, кардинал делла Ровере и пророк Савонарола, прислали письма с соболезнованиями.

Казалось, что христианский мир стоит на пороге новой эры.

Глава 13

Александр все еще оплакивал Хуана, поэтому Дуарте пришел к Чезаре Борджа с предложением после отъезда из Неаполя, где тому предстояло помазывать короля на престол, заглянуть во Флоренцию, в которой во время французского нашествия изменилось слишком многое.

И теперь, чтобы укрепить отношения между законодательным собранием города, Синьорией и Папой, оценить возможность восстановления власти Медичи и опасность, исходящую от пророка Савонаролы, требовался надежный человек, способный отсеять правду от слухов, которые достигали Рима.

— Говорят, — инструктировал Дуарте Чезаре, — что влияние этого доминиканского монаха в последние месяцы значительно усилилось, что он настраивает народ Флоренции против Папы, требует проведения кардинальных реформ, — Папа уже отправил во Флоренцию интердикт [11], в котором указывалось, что монах не должен проповедовать, если он и дальше будет подрывать веру людей в Папу. Савонароле предписывалось прибыть в Рим на встречу с Папой, а флорентийским купцам Папа грозил санкциями, в случае если они и дальше будут слушать проповеди монаха. Однако ничто не могло остановить фанатичного пророка.

Наглость и самодовольство Пьеро Медичи вызвали возмущение как граждан Флоренции, так и придворных.

Пламенные речи Джироламо Савонаролы только усиливали всенародный гнев. Растущее богатство купцов, которые ненавидели Медичи и чувствовали, что их деньги дают им право голоса в делах Флоренции, также представляло угрозу власти Папы.

Чезаре улыбнулся.

— Можете ли вы гарантировать, друг мой, что меня не убьют в этом славном городе? Возможно, они захотят преподать Папе наглядный урок. Мне говорили, что в своих речах, обращенных к гражданам Флоренции, пророк заявлял, что я представляю собой не меньшее зло, чем мой отец.

— У тебя там есть как друзья, так и враги, — заметил Дуарте. — И даже союзники. Хотя бы этот блестящий оратор Макиавелли. Сейчас, когда папство ослабело, как никогда нужен острый глаз, способный отличить истинные опасности, грозящие семье Борджа, от ложных.

— Я понимаю вашу тревогу, Дуарте, — кивнул Чезаре. — И если смогу, посещу Флоренцию после того, как закончу в Неаполе все дела.

— Кардинальская шляпа защитит тебя, — заверил его Дуарте. — Даже от фанатика-пророка. Нам нужно точно знать, в чем он обвиняет в своих речах Папу, чтобы отреагировать должным образом.

Вот так, из опасения, что Медичи могут потерять власть, а вновь избранный состав Синьории может оказаться враждебным Папе, Чезаре согласился побывать во Флоренции, чтобы понять, как переломить ситуацию в пользу Рима.

— Я поеду туда, как только смогу, — пообещал он. — И сделаю все, как вы просите.

* * *

Никколо Макиавелли только что вернулся из Рима, где в качестве эмиссара Синьории участвовал в расследовании убийства Хуана Борджа.

И сейчас стоял в огромном зале палаццо делла Синьора, украшенном великолепными гобеленами и бесценными картинами Джотто, Боттичелли и многих других художников, подаренными Синьории Лоренцо Великолепным. Сидя в большом, красного бархата кресле, среди еще восьми членов Синьории, нервно ерзая, стареющий президент внимательно слушал доклад Макиавелли.

Всех членов совета страшили слова, которые им предстояло услышать. Кто знал, какие беды они несли и им, и Флоренции.

Хрупкого телосложения, Макиавелли выглядел моложе своих двадцати пяти лет. Завернувшись в длинный черный плащ, он вышагивал перед ними, ведя свой рассказ.

— В Риме все уверены, что Чезаре убил своего брата.

Я — нет. Папа, возможно, тоже верит, но в этом я не могу с ним согласиться. Разумеется, мотив у Чезаре был, и мы знаем о напряженности отношений между братьями. Говорят, в тот вечер они едва не устроили дуэль. Но я все равно говорю — нет.

Президент нетерпеливо махнул высохшей рукой.

— Мне совершенно без разницы, что думает Рим, молодой человек. Во Флоренции мы все решаем сами, без оглядки на других. Тебя послали, чтобы оценить ситуацию, а не собирать сплетни на римских улицах.

Макиавелли словно и не услышал критики президента.

Продолжил с лукавой улыбкой:

— Я не думаю, что Чезаре убил своего брата, ваше превосходительство. Мотивы были и у других. К примеру, у Орсини, которые все еще помнят о смерти Вирджиньо и нападении на их замки. Или у Джованни Сфорца, которого хотят развести с дочерью Папы, Лукрецией.

— Поторопись, молодой человек, — нетерпеливо бросил президент, — а не то я умру от старости до того, как ты закончишь доклад.

Макиавелли спокойно гнул свое:

— А есть еще герцог Урбино, Гвидо Фелтра, который попал в подземелье Орсини из-за некомпетентности главнокомандующего, а потом просидел там не один месяц, ибо Хуан Борджа из жадности не желал платить выкуп. Не стоит забывать и о капитане де Кордобе, которого лишили лавров победителя сражения при Остии. А главным подозреваемым я бы считал графа Миранделлу. Хуан соблазнил его четырнадцатилетнюю дочь, о чем тут же рассказал всем, кто хотел его слушать. Вы можете представить себе и понять стыд отца. И его дворец находится аккурат напротив того места, где Хуана Борджа бросили в Тибр.

Президент начал дремать, и Макиавелли возвысил голос, чтобы привлечь его внимание:

— Врагов у Хуана хватало… Кардинал Асканьо Сфорца обиделся на него за то, что неделей раньше тот избил его мажордома. Упомянем и… мужчину, чью жену он соблазнил… — Макиавелли выдержал театральную паузу, а затем продолжил едва слышно:

— Его младшего брата, Хофре…

— Достаточно, достаточно, — в голосе президента слышалось раздражение. — Нас заботит только угроза Флоренции со стороны Рима. Хуана Борджа, главнокомандующего папской армией, убили. Вопрос, кто убил, пока остается без ответа. Некоторые считают, что Чезаре.

Разумно предположить, если Чезаре Борджа виновен, Флоренции угрожает опасность. Он — патриот с необузданным честолюбием и, заняв место брата, может попытаться захватить Флоренцию. А посему, молодой человек, мы должны знать ответ на главный для нас вопрос — убил ли Чезаре Борджа своего брата?

Макиавелли покачал головой. Ответил, вложив голос всю искренность:

— Я не верю, что он виновен, ваше превосходительство. И изложу свои доводы. Хуана ударили кинжалом девять раз… в спину. На Чезаре Борджа непохоже. Он — воин, сильный, умелый воин, которому достаточно одного удара, чтобы сразить врага. И Чезаре Борджа из тех, кто предпочитает сойтись с врагом лицом к лицу. Ночные убийства в темных закоулках, бросание тел в Тибр противоречат его натуре. Отсюда и моя уверенность в том, что он невиновен.

* * *

В месяцы, последовавшие за гибелью Хуана, Александр частенько впадал в глубокую депрессию. В эти периоды он уходил в свои покои и отказывался с кем-либо видеться, даже по самым важным делам. Потом, вдохновленный, появлялся, переполненный энергией, с твердой решимостью продолжить возложенную на него миссию по реформированию церкви.

Наконец вызвал своего старшего секретаря, Пландини, и продиктовал ему письмо с требованием к комиссии кардиналов принести ему свои соображения.

В разговоре с Дуарте Александр признал, что реформирование не должно ограничиться только церковью. Что он готов реформировать и собственную жизнь, и Рим.

Разумеется, Рим нуждался в реформах. В коммерции процветали обман и воровство. Грабежи, изнасилования, гомосексуализм, педофилия стали обычным делом. Даже кардиналы и епископы ходили по улицам со своими молодыми любимчиками, разодетыми в восточные костюмы.

Шесть тысяч восемьсот проституток обслуживали горожан, представляя угрозу не только морали, но и здоровью римлян. Сифилис стал грозой общества. Из Неаполя, куда его занесли французы, он начал распространяться на север. Богатые римляне, заразившись «французской оспой», платили торговцам оливковым маслом огромные деньги за разрешение часами держать свои половые органы в бочках с маслом, с тем, чтобы облегчить боль, вызываемую язвами. Потом, случалось, это масло продавалось в самых дорогих магазинах, как «особо чистое». Ирония судьбы!

Но Александр знал, что прежде всего надо навести порядок в церкви, для чего ему и требовались рекомендации комиссии. Святая римская католическая церковь превратилась в огромное и богатое предприятие с крайне запутанной бухгалтерией. Только казначейство рассылало в год более десяти тысяч писем. Кардинал, ведающий финансами, оплачивал тысячи счетов и собирал выплаты в дукатах, флоринах, другой валюте. Число чиновников курии росло с каждым годом, каждый получал жалованье, должности покупались и продавались, и деньги эти далеко не всегда поступали в папскую казну.

Конечно же, предстояло учесть множество факторов.

Долгие годы Папа и кардиналы стремились взять на себя рычаги управления. Реформы означали, что Папа должен поделиться властью с коллегией кардиналов. Вот Папы и тянули с ними добрую сотню лет.

В частности, Папа и кардиналы никак не могли определиться с количеством новых кардиналов, которых Папа мог возвести в сан. Заполонив коллегию родственниками, Папа мог усилить собственное влияние. И через новых кардиналов контролировать следующие выборы Папы, защищать интересы семьи, наращивать ее богатства.

Ограничение числа кардиналов, которых мог возвести в сан вновь избранный Папа, повышало значимость каждого действующего кардинала, а также увеличивало доходы: все деньги, выделяемые на коллегию кардиналов, делились поровну.

В итоге через пять недель после начала работы комиссии ее члены собрались в Большом зале Ватикана, чтобы доложить о результатах своего труда и высказать Папе свои рекомендации.

От лица комиссии выступил кардинал Гримани, плотный, светловолосый венецианец.

— Мы изучили предложения прежних папских комиссий, — начал он мелодичным, хорошо поставленным голосом, — и рассмотрели новые, которые, по нашему разумению, выдвинуло время. Мы пришли к выводу, что реформы следует начинать с кардиналов. Мы должны ограничить наши земные удовольствия. Уменьшить число обедов, на которых подается мясо. Библию необходимо читать при каждой трапезе…

Александр ждал, поскольку пока не услышал ничего революционного.

Кардинал Гримани предложил обуздать симонию и раздаривание церковной собственности, а также ограничить доход кардиналов, не личный, получаемый от семьи, но идущий из доходов церкви. Поскольку большинство кардиналов были богаты, и это предложение не встретило возражений.

Но далее рекомендации Гримани стали куда более агрессивными, как и предполагал Александр.

— Необходимо ограничить власть, которой обладает Папа. Кардиналы должны одобрять назначения епископов. Папе надо запретить продажу административных должностей без одобрения коллегии кардиналов. Новый кардинал должен возводиться в сан только взамен усопшего.

Александр хмурился, но слушал молча.

Гримани понизил голос.

— Ни один князь церкви не должен держать больше восьмидесяти слуг, тридцати лошадей, никаких жонглеров, шутов, музыкантов. Никто не должен нанимать камердинерами молоденьких юношей. Каким бы ни был сан, священники должны перестать пользоваться услугами проституток, под страхом его лишения.

Папа перебирал четки. Предложения в основном озвучивались бесполезные, не приносящие пользы ни душе, ни церкви. Однако он молчал.

Закончив доклад, Гримани вежливо спросил: «Может, у Святейшего Папы есть вопросы?»

За последний месяц желание провести реформы у Александра поубавилось, а после того, как он услышал предложения комиссии, пропало вовсе.

Папа поднялся с трона, оглядел членов комиссии.

— На данный момент мне нечего сказать, Гримани. Но я, разумеется, благодарю вас всех за проявленное трудолюбие. Я внимательно изучу результаты вашей работы, и мой старший секретарь, Пландини, сообщит, когда я смогу обсудить с вами представленные материалы.

Александр перекрестился, благословил комиссию, повернулся и быстро вышел.

Другой венецианский кардинал, Санджорджо, подошел к Гримани, который еще стоял на кафедре.

— Знаешь, Гримани, — прошептал он, — думаю, что в следующий раз в Риме мы соберемся не скоро. Подозреваю, что реформу, провозглашенную Папой, пора отпевать.

* * *

Вернувшись в свои покои, Александр вызвал Дуарте Брандао. Когда Дуарте вошел, Папа маленькими глотками пил крепкое вино. По его настоянию Дуарте тоже взял чашу и сел, чтобы они могли обсудить прошедшее заседание комиссии.

— Это невероятно, — Александр покачал головой. — Ну почему человек постоянно идет против своей природы ради высоких принципов!

— Вы не нашли ничего достойного в докладе комиссии?

Александр поднялся, прошелся по комнате.

— Это возмутительно, Дуарте. Их предложения оставляют нас без земных радостей. Ограничение — это одно, но почему все должны становиться аскетами? Разве может Бог испытывать наслаждение от того, что мы полностью его лишимся?

— Какую из их рекомендаций, ваше святейшество, вы нашли самой неприемлемой?

Александр остановился, посмотрел на Дуарте.

— Мой друг, они предложили полностью отказаться от услуг проституток. Как Папа, я не могу жениться и, следовательно, моей дорогой Джулии нет места ни в моей постели, ни рядом со мной. Я не могу себе этого позволить!

И еще — никакой собственности моим детям! Никаких развлечений для горожан! Это ерунда, Дуарте, чистая ерунда, но меня тревожит, что наши кардиналы становятся столь безразличными к нуждам народа.

Александр сел, на его лице читалось умиротворение.

— Я, должно быть, обезумел от горя, друг мой. Подобная реформа только отдалит Папу от его детей, его любимой, его паствы. И в результате уменьшит число душ, которые удастся спасти. Подождем еще месяц, а потом все разговоры о реформе должны прекратиться.

Дуарте в задумчивости потер подбородок.

— Так доклад комиссии вас удивил?

Александр покачал головой.

— Ужаснул, мой дорогой друг, ужаснул.

* * *

В Риме слухи множились, как сорняки. И скоро пошли разговоры о том, что Провидение лишило Хуана жизни, потому что злонамеренные братья Борджа, как и сам Папа, спали с Лукрецией.

Джованни Сфорца с большой неохотой согласился на развод, но начал бороться с пересудами о причине развода встречными обвинениями семьи Борджа в инцесте. Эти скандальные слухи вскорости достигли Флоренции. И Савонарола вновь пылко вещал о том, что «ложный Папа распространяет зло».

Александра же эти страсти нисколько не трогали. Он подыскивал дочери нового мужа. И наиболее желаемым кандидатом ему представлялся Альфонсо Арагонский, сын короля Неаполя.

Симпатичный молодой человек, высокий, светловолосый, обходительный, как и его сестра Санчия, незаконнорожденный, получил от отца титул герцога Бисельи, что увеличило его доход и подняло статус. Более того, родство семьи Альфонсо с Фердинандом послужило бы укреплению союза Папы и испанского короля, дало бы Александру тактические преимущества в спорах с правителями городов-государств, расположенных к югу от Рима.

Пока Александр строил планы на будущее, молодой Перотто каждый день привозил в монастырь Сан-Систо письма, в которых Папа сообщал о том, как движется бракоразводный процесс.

За это время Лукреция и Перотто стали добрыми друзьями. Они рассказывали друг другу разные истории, пели под аккомпанемент гитары Перотто, гуляли по саду. Он поощрял ее в стремлении к личной свободе, и впервые она наслаждалась жизнью, выскользнув из-под жесткой опеки отца.

Лукреция, все еще юная, и обаятельный Перотто, держались за руки, делились секретами, после обеда часто сидели на траве, и Перотто вплетал цветы в длинные золотистые волосы Лукреции. Она снова обрела способность смеяться, ожила, почувствовала себя молодой.

Однажды Перотто прибыл с известием о том, что Лукреция должна вернуться в Ватикан и принять участие в заседании высшей церковной комиссии, которая принимала решение о разводе. Лукреция пришла в ужас. Сжимая пергамент трясущимися руками, расплакалась. Перотто, к тому времени уже по уши влюбившийся в Лукрецию, хотя никогда не говорил ей об этом, прижал ее к груди, чтобы успокоить.

— В чем дело, моя сладенькая? — в тревоге спросил он, отбросив формальности. — Что причинило тебе такую боль?

Она уткнулась лицом в его плечо. О ее беременности знал только Чезаре, но теперь ей предстояло появиться перед церковной комиссией с большущим животом и утверждать, что она — девственница. Поверить ей мог только слепой. Если бы ее отец или кто-то еще узнал о ее состоянии, потенциальный жених, Альфонсо Арагонский, мог отказаться от предложенной чести. Хуже того, враги могли потребовать приговорить к смерти ее и брата, да и отец мог лишиться папского престола.

И Лукреция, довериться все равно было некому, поведала Перотто всю печальную историю. После чего он, благородный рыцарь, предложил не признаваться в связи с братом, а заявить, что отцом ее еще не родившегося ребенка является он, Перотто. Конечно, такое признание не обойдется без последствий, но они будут не столь серьезными, как в случае предъявления обвинений в инцесте.

Предложение Перотто тронуло и испугало Лукрецию.

— Но отец прикажет тебя пытать, потому что под угрозой окажется мой будущий брак, призванный усилить его позиции в Романье. Разумеется, слухов и так полно, но доказательств-то не было, а вот теперь… — она похлопала себя по животу и вздохнула.

— Я готов отдать жизнь за тебя и церковь, — ответил Перотто. — Я уверен, что за добро моих устремлений Господь вознаградит меня, независимо от того, какое решение примет Святейший Папа.

— Я должна поговорить с моим братом, кардиналом, — колебалась Лукреция.

— Скажи ему все, что считаешь нужным, а я готов к любым страданиям во имя любви. Ибо последние месяцы стали лучшими в моей жизни.

Он поклонился и отбыл. Но лишь после того, как она вручила ему письмо брату.

— Письмо это должен получить он, и только он. Ты знаешь, какая мне будет грозить опасность, если оно попадет в чужие руки.

* * *

По приезде в Рим Перотто немедленно встретился с Папой, чтобы сообщить, что Лукреция на шестом месяце беременности и отец ребенка — он. Умолял Папу простить его за то, что злоупотребил оказанным ему доверием и клялся, что готов к любому наказанию, дабы искупить свою вину.

Александр внимательно слушал Перотто. В какой-то момент на его лице отразилось недоумение, но он определенно не вышел из себя, не разозлился. Лишь приказал молодому испанцу никому, безо всяких исключений, ничего не говорить. Объявил, что Лукреция останется в монастыре до самых родов. Невесты Христовы поклялись в верности церкви, а потому он мог не сомневаться в том, что они будут хранить ее секреты.

Но оставался логичный вопрос: что делать с ребенком?

Естественно, Альфонсо и его семья не должны были знать о его существовании. Никто не должен был, за исключением его самого, Лукреции и, конечно, Чезаре. Даже Хофре и Санчия могли оказаться в опасности, если откроется правда. И оставалось надеяться, что Перотто и под пыткой не выдаст страшной тайны.

Когда молодой человек собрался уходить, Александр спросил:

— Как я понимаю, ты никому об этом не говорил?

— Ни единой душе, — подтвердил Перотто. — Любовь к вашей дочери запечатала мои уста.

Александр обнял его.

— Береги себя, — напутствовал он Перотто. — Я ценю твою искренность и смелость.

Покинув Папу, Перотто зашел к кардиналу Борджа, чтобы отдать ему письмо сестры. Чезаре побледнел, читая письмо, в удивлении вскинул глаза на Перотто.

— В чем смысл твоего признания? — спросил он.

Перотто, с гитарой через плечо, улыбнулся.

— Моя любовь — моя награда.

У Чезаре учащенно забилось сердце.

— Ты кому-нибудь говорил?

Перотто кивнул.

— Только его святейшеству.

Чезаре с трудом удалось изгнать дрожь из голоса.

— И его реакция?

— Он держался спокойно и тепло проводил меня.

Чезаре встревожился. Он знал, что внешнее спокойствие отца верный признак того, что он вне себя от ярости.

— Поезжай в Трастевере и спрячься там, — посоветовал он Перотто. — Если тебе дорога жизнь, никому ни слова. Я подумаю, что можно сделать, и вызову тебя, как только вернусь из Неаполя.

Перотто поклонился и направился к двери.

— У тебя честная душа, Перотто! — крикнул вслед Чезаре. — Прими мое благословение.

* * *

В Риме Лукреция, на восьмом месяце беременности, поднялась перед двенадцатью членами церковной комиссии. Даже одежда свободного покроя не могла скрыть ее состояния. Но в монастыре она ела мало, много молилась и спала, так что, с заплетенными в косу золотыми волосами и чистеньким розовым личиком, выглядела юной и невинной.

Увидев ее, трое кардиналов наклонились друг к другу и начали перешептываться, но вице-канцлер, кардинал Асканьо Сфорца, взмахом руки призвал их к тишине. Потом предложил Лукреции говорить, и она произнесла речь, написанную для нее Чезаре на латыни, говорила так хорошо, держалась так скромно, что очаровала всех кардиналов.

Они начали совещаться, а Лукреция, сидя перед ними, достала носовой платок, чтобы промокнуть слезы.

— Вы уж простите меня, святые отцы, если я еще раз попрошу вас проявить ко мне снисхождение, — она опустила голову, а когда подняла, глаза ее вновь наполнились слезами. — Пожалуйста, примите во внимание, какой у меня может быть жизнь без детей, которых я не смогу держать на руках, заботиться о них. Неужели своим приговором вы лишите меня узнать страсть объятий мужа, его ласк? Заклинаю вас, в вашей доброте и милосердии, пожалуйста, аннулируйте этот неудачный брак… в котором нет места любви.

Никто не возразил, когда Асканьо поднялся, повернулся к Лукреции и объявил, громко и твердо: «Femina intacta!» Девственница. В тот же вечер она уехала в монастырь, чтобы ожидать появления своего первенца.

* * *

Когда Перотто приехал в Сан-Систо, чтобы сообщить, что ее развод окончательно оформлен, а переговоры о ее бракосочетании с Альфонсо, герцогом Бисельи, успешно завершены, глаза Лукреции наполнились слезами.

— Как только родится ребенок, его у меня заберут, — грустно сказала она Перотто, когда они сидели в монастырском саду. — И мне больше не разрешат видеться с тобой, потому что в скором времени я выйду замуж. Так что этот день для меня и счастливый, и грустный. С одной стороны, я более не замужем за человеком, которого не люблю, с другой — теряю ребенка и самого близкого друга.

Перотто обнял ее, чтобы утешить и ободрить.

— До того самого дня, когда я попаду на небеса, ты будешь жить в моем сердце.

— А ты — в моем, мой добрый друг, — ответила Лукреция.

* * *

Чезаре уже готовился к отъезду в Неаполь, когда он и Александр встретились в покоях последнего, чтобы обсудить будущее Лукреции и ее ребенка.

Чезаре заговорил первым:

— Я думаю, отец, что нашел решение. Сразу после родов младенца перевезут ко мне, потому что он не может жить ни у тебя, ни у Лукреции. Я объявлю, что ребенок мой, а его мать — куртизанка, имени которой я называть не хочу. Мне поверят, потому что, по слухам, я не вылезаю из постелей чужих жен.

Александр с восхищением посмотрел на сына и широко улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься, отец? — полюбопытствовал Чезаре. — Что я сказал забавного?

Глаза Папы весело блестели.

— Я улыбаюсь, потому что и у меня такая же репутация. И сегодня я подписал буллу, ее еще никто не видел, в которой указано, что я — отец ребенка, он назван «Infans Romanus», а мать — безымянная женщина.

Александр и Чезаре обнялись, рассмеялись.

И Александр согласился с тем, что признать Чезаре отцом ребенком — лучшее решение. Пообещал, что в день его рождения выпустит новую буллу, в которой укажет, что отцом «Infans Romanus» является Чезаре. А первоначальная булла, называющая отцом Александра, будет упрятана в дальний ящик.

* * *

В тот самый день, когда Лукреция родила здоровенького мальчугана, по приказу Александра его немедленно перевезли из Сан-Систо во дворец Чезаре, тогда как Лукреция осталась в монастыре. Отец и дочь договорились о том, что позднее Лукреция заберет его к себе, как племянника, и будет воспитывать вместе со своими детьми. Но на этом история с рождением ребенка не закончилась, ибо оставался опасный свидетель, что очень беспокоило Александра.

Перотто он, конечно, жалел, но понимал, что другого выхода у него нет. Послал за доном Мичелотто. За час до полуночи невысокий, крепко сложенный мужчина с широченной, как стол, грудью, стоял в дверях его кабинета.

Папа обнял Мичелотто, как брата, быстро ввел в курс дела.

— Этот молодой человек утверждает, что он — отец ребенка. Настоящий испанец, честный, благородный… но…

Дон Мичелотто посмотрел на Александра, прижал пальцы к губам.

— Больше ничего говорить не надо. Я в полном распоряжении вашего святейшества. Если у него добрая душа, нет сомнений в том, что господь примет ее с великой радостью.

— Я подумывал о том, чтобы выслать его, — продолжил Александр. — Ибо он — верный слуга. Но как знать, а вдруг искушение развяжет ему язык, и тогда беда обрушится на нашу семью.

На лице Мичелотто отразилось сочувствие.

— Ваш долг — удерживать его от искушений, мой — помогать вам всеми доступными мне способами.

— Спасибо тебе, друг мой, — Александр помолчал, прежде чем добавить:

— Будь к нему добр, потому что он действительно хороший человек, а поддаться чарам женщины — обычное дело.

Дон Мичелотто поклонился, поцеловал перстень Папы и отбыл, заверив Александра, что все его пожелания будут исполнены.

* * *

Мичелотто ускакал в ночь и гнал коня через холмы, поля, рощи, пока не добрался до песчаных дюн Остии.

Оттуда он увидел маленький домик. На грядках огорода росли странные травки, в саду — не менее странные кусты и экзотические цветы.

Мичелотто обошел домик сзади, увидел старуху, которая отдыхала, тяжело облокотившись на сучковатую палку. Увидев Мичелотто, она подняла палку, словно защищаясь, прищурилась.

— Нони, — позвал он. — Я пришел за лекарством.

— Уходи, — ответила старуха. — Я тебя не знаю.

— Нони, — он подступил ближе. — Облака закрыли луну, вот и стало темно. Меня послал Святейший Папа…

Тут она улыбнулась.

— А-а, так это ты, Мигуэль. Ты стал старше…

— Это правда, Нони, — он рассмеялся. — Это правда. Я пришел, чтобы ты помогла мне спасти еще одну душу.

Он протянул руку, чтобы взять корзинку и донести до дома, но она корзинку не отдала.

— Он — злой человек, которого ты хочешь послать в ад, или добрый, вставший на пути церкви?

Взгляд Мичелотто смягчился.

— Он — человек, которому в любом случае суждено увидеть лицо Бога.

Старуха кивнула, позвала его в дом. Прошлась взглядом по пучкам травы, висевшим по стенам, оторвала несколько сухих листочков и завернула в тончайший шелк.

— От этого он быстро и безболезненно заснет. И ни о чем не узнает, — прежде чем передать сверток Мичелотто, она брызнула на него святой водой. — Это благословение.

Проводив Мичелотто взглядом, старуха склонила голову и перекрестилась.

* * *

В гетто Трастевере хозяин таверны, закрывая свое заведение, никак не мог разбудить пьяного посетителя. Молодой блондин положил голову на руки и не менял позы уже добрый час, с того самого момента, как его спутник покинул таверну. Хозяин тряхнул пьяницу сильнее, голова сдвинулась с рук. Хозяин таверны в ужасе отпрянул, увидев посиневшее, раздувшееся лицо, лиловые губы, выпученные, налитые кровью глаза. Но больше всего пугал язык, раздувшийся до такой степени, что вылезал изо рта, отчего когда-то симпатичное лицо превратилось в горгулью.

Стража прибыла через несколько минут. О спутнике убитого хозяин таверны вспомнил немногое. Невысок ростом, с широкой грудью. Под эти приметы подпадали тысячи римлян.

А вот молодого человека опознали без труда: Педро Кальдерой, которого все звали Перотто.

Глава 14

В тот самый день, когда Чезаре Борджа помазал на престол короля Неаполя, он получил срочное послание от сестры. Его привез ее доверенный курьер и передал Чезаре, улучив момент, когда тот шел один по двору замка.

Она просила о встрече через несколько дней в «Серебряном озере», потому что хотела переговорить до того, как они оба вернутся в Рим.

Чезаре провел вечер на торжественном приеме, устроенном в честь коронации. Вся аристократия Неаполя стремилась познакомиться с ним, включая самых прекрасных женщин, которые, несмотря на одежды кардинала, видели в нем мужчину.

Он приехал на прием с Хофре и Санчией и обратил внимание, что после смерти Хуана у Хофре заметно прибавилось уверенности в себе, даже походка стала более величественной. И задался вопросом, а заметил ли это кто-нибудь еще. Изменилась и Санчия. Игривость осталась, но во взгляде читались грусть и покорность мужу.

Именно Хофре познакомил его с симпатичным молодым человеком, который своим умом и отменными манерами произвел на Чезаре самое благоприятное впечатление.

— Мой брат, кардинал Борджа, герцог Бисельи, Альфонсо Арагонский. Вы не встречались?

Когда Альфонсо протянул руку, Чезаре не удержался от того, чтобы окинуть его взглядом. Атлетическая фигура, классическое лицо, ослепительная улыбка, на него хотелось смотреть, как на прекрасную картину.

— Познакомиться с вами — для меня большая честь, — Альфонсо поклонился. «Голос под стать внешности», — подумал Чезаре.

Крепко пожал руку Альфонсо, и следующие несколько часов молодые люди провели вместе, гуляя по саду. Интеллектом Альфонсо ни в чем не уступал Чезаре, обладал тонким чувством юмора. Они говорили о теологии, философии и, разумеется, политике. Когда пришло время прощаться, Чезаре проникся к Альфонсо самыми теплыми чувствами.

— Я не сомневаюсь, что ты достоин моей сестры, — сказал он. — И уверен, что она будет с тобой счастлива.

Глаза Альфонсо блеснули.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы так оно и было.

* * *

Чезаре с нетерпением ждал встречи с сестрой в «Серебряном озере». С их последней встречи наедине минули месяцы, и теперь, когда она поправилась после родов, он уже думал о том, как они вновь займутся любовью. Гадал он и о том, что же она хочет ему сказать. За несколько последних недель он не получал весточки ни от отца, ни от Дуарте, и подозревал, что речь пойдет о личном, а не о политике.

На озеро он прибыл раньше нее, какое-то время постоял, любуясь синевой неба, наслаждаясь тишиной и покоем, а уж потом прошел в дом. Принял ванну, переоделся и, наполнив чашу вином, задумался о своей жизни.

Слишком многое случилось за последнее время, и он знал, что его ждет еще более бурное будущее. Он твердо решил, что по возвращении в Рим из Флоренции попросит отца снять с него сан кардинала. Больше не мог выносить этого лицемерия: носить кардинальскую шляпу и жить, как мирянин. Он понимал, что убедить отца — задача архисложная, что и без того натянутые отношения осложнятся еще больше. После смерти Хуана они не стали ближе, наоборот, Александр все явственнее отдалялся от старшего сына.

Чезаре переполняли честолюбие и страсть. Он хотел все познать, испытать, до предела заполнить жизнь впечатлениями, переживаниями, ощущениями. Вот и теперь, когда его сестра вновь собиралась замуж, в нем бушевали противоречивые чувства. Альфонсо ему определенно понравился, он понимал, что для Лукреции это достойная пара, но при этом безумно ревновал. После свадьбы у сестры появлялась возможность рожать детей, которых она будет любить, без стеснения объявлять своими. Он же, кардинал, детей иметь не мог, в крайнем случае, внебрачных, каким был сам. Он пытался успокоиться, выкинуть из головы эти мысли, корил себя за близорукость. Однако раздражение только нарастало. Не желал он, чтобы вся жизнь целиком и полностью определялась только одним, в общем-то случайным фактором: его отцом был Папа Александр.

Сам Папа всегда наслаждался жизнью, искренне радовался тому, что выполняет свой долг перед церковью, спасая все новые и новые человеческие души. Но у Чезаре такой истовой веры не было. Ночи с куртизанками редко приносили ему удовольствие, хотелось большего. Хофре и Санчия вроде бы были счастливы, их полностью устраивала роскошь придворной жизни. Даже его брат Хуан имел все, что хотел: свободу, богатство, высокое положение в обществе, пока не встретил смерть, которую и заслуживал.

К приезду Лукреции настроение у Чезаре испортилось окончательно. Но как только она приникла к его груди, как только он вдохнул запах ее волос, почувствовал теплоту тела, неудовлетворенность жизнью начала таять, как весенний снег. И только чуть отстранив Лукрецию, чтобы взглянуть на ее лицо, он увидел, что сестра плачет.

— В чем дело? Что случилось, любовь моя?

— Папа убил Перотто.

— Перотто мертв? — новость поразила Чезаре. — Я же велел ему прятаться до моего возвращения. — Он глубоко вдохнул, спросил:

— Где его нашли?

Лукреция прижалась к брату.

— В гетто. В таверне. В которой раньше он никогда не бывал.

Чезаре понял, что опоздал, даже если бы и попытался помочь молодому человеку. Они поговорили о широте его души, желании пожертвовать собой ради любви.

— Он был настоящим поэтом, — всхлипнула Лукреция.

— Я завидовал его доброте, — вторил ей Чезаре. — У меня нет уверенности, что я, окажись на его месте, поступил так же, как он, а ведь я люблю тебя.

— На небесах есть справедливость, я в этом уверена, — глаза Лукреции блеснули. — И его смелость будет вознаграждена.

Они побродили по берегу озера, потом долго сидели у камина.

И, наконец, пришли в объятья друг друга. Никогда раньше им не было так хорошо. Они долго лежали, не решаясь нарушить магию тишины. Лукреция заговорила первой:

— Наш ребенок — самый прекрасный младенец на свете, каких мне довелось видеть, — она улыбнулась. — И выглядит он совсем, как…

Чезаре приподнялся на локте, заглянул в синие глаза сестры.

— Как кто? — переспросил он.

Лукреция рассмеялась.

— Совсем как… мы! — засмеялась снова. — Я думаю, мы будем счастливы вместе, даже если он — твой сын, и никогда не сможет быть моим.

— Но мы-то знаем, что он — наш сын, — ответил ей Чезаре. — И это главное!

Лукреция села, запахнулась в шелковый халат, выскользнула из постели. Голос ее стал холоден, как лед.

— Чезаре, ты думаешь, что наш отец — зло?

Чезаре почувствовал пробежавшую по телу дрожь.

— Иногда я не знаю, что есть зло. А у тебя таких сомнений не возникает?

Лукреция посмотрела ему в глаза.

— Не возникает, брат мой. Я сразу вижу зло. Ему от меня не укрыться…

На следующее утро Лукреция уехала в Рим одна. Чезаре пока не решался встретиться с отцом, его переполняли злость и чувство вины. Перотто умер, так что он мог и не спешить с возвращением.

* * *

Переодетый простым крестьянином, Чезаре въехал в ворота Флоренции. Прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз побывал в этом городе. Случилось это, когда он учился в университете, с Джованни Медичи.

Как с той поры все изменилось…

Тогда Флоренция была гордой республикой, такой гордой, что запрещала аристократам принимать участие в управлении городом-государством. Но семья Медичи благодаря своим деньгам практически правила Флоренцией, действуя через избранных жителями чиновников.

Медичи щедро делились богатством с теми, кому доверял народ. Особенно окрепло влияние семьи Медичи при Лоренцо Великолепном, отце Джованни.

Для молодого Чезаре Борджа оказалась в новинку жизнь в городе, где народ любил своего правителя. Лоренцо был не только одним из богатейших людей мира, но и едва ли не самым щедрым. Бедным девушкам он давал приданое, чтобы те могли выйти замуж. Художники и скульпторы получали от него деньги и мастерские. Великий Микеланджело в молодости жил во дворце Медичи, где к нему относились, как к сыну.

Лоренцо Медичи покупал книги по всему миру, потом их переводили и делали копии, что стоило немалых денег, чтобы ими могли пользоваться итальянские ученые. Он создавал в итальянских университетах кафедры философии и греческого языка. Писал стихи, которые хвалили самые строгие критики, музыку, которая исполнялась на всех крупных карнавалах. Лучшие ученые, поэты, художники и артисты частенько гостили во дворце Медичи.

Вот и пятнадцатилетнего Чезаре Лоренцо и его придворные приняли с максимальным уважением. Но самыми дорогими воспоминаниями о Флоренции стали для Чезаре рассказы Джо о том, как семья Медичи поднималась на вершину власти, особенно тот случай, когда Лоренцо просто чудом удалось избежать гибели от рук заговорщиков.

В двадцать лет, после смерти отца, Лоренцо стал главой семьи Медичи. К тому времени банкирский дом Медичи финансировал Папу и королей, представляя собой крупнейший финансовый институт Европы. Но Лоренцо видел, что будущему семьи будет грозить опасность, если ему не удастся укрепить личную власть.

И он начал устраивать пышные праздники для народа, организовывал шуточные морские бои на реке Арно, оплачивал постановку великих трагедий на площади Святого креста, заказывал крестные ходы с реликвиями, хранившимися в кафедральном соборе: шипом из терновой короны, которая была на голове Иисуса, гвоздем с Его креста, обломком копья, которым пронзил Ему бок римский солдат. В эти дни все магазины Флоренции вывешивали флаг с гербом Медичи, и на улицах города всюду бросались в глаза три красных шара.

Лоренцо отличали и умение повеселиться, и религиозность. В дни карнавалов по улицам города проплывали богато украшенные платформы с самыми красивыми проститутками. На Великую пятницу разыгрывались сценки жизни и смерти Христа. К кафедральному собору приносили статуи Иисуса, Девы Марии, различных святых, в небо взлетали белые голуби. Устраивались особые шествия для юных девушек из респектабельных семей, процессии монахов предупреждали флорентийцев об ужасах ада.

Из всех мужчин Флоренции Лоренцо, возможно, был самым некрасивым, но благодаря остроумию и обаянию любовных романов у него хватало. Его младший брат и постоянный спутник, Джулиано, в 1475 году, на фестивале, устроенном в честь его двадцать второго дня рождения, был признан первым красавцем города. Его победа не могла удивлять: костюм ему сшили по эскизам Боттичелли, а шлем расписал Верроккьо, получив за это двадцать тысяч флоринов. Народ Флоренции восторгался, видя, как уродливый, но щедрый Лоренцо без тени зависти поздравляет своего брата.

И вот когда Лоренцо полностью сконцентрировал в своих руках рычаги власти, против семьи Медичи возник опасный заговор.

Все началось с того, что Лоренцо отказался выдать огромную ссуду тогдашнему Папе, который на эти деньги хотел купить Имолу, стратегически важный город в Романье. Папа Сикст пришел в ярость. Этот Папа тоже любил своих родственников, семь его племянников уже стали кардиналами, а Имолу он хотел отдать своему сыну, Джироламо. Когда Лоренцо отказал в ссуде, Папа начал переговоры с семьей Падзи, конкурентами и злейшими врагами Медичи.

Падзи незамедлительно предоставили Папе пятьдесят тысяч дукатов, после чего попросили перевести в их банк счета папства, особенно счет серебряных рудников, расположенных неподалеку от Рима. Но идти им навстречу Папе совсем не хотелось, возможно, потому, что Лоренцо прислал богатые подарки, чтобы задобрить его. Однако до конца напряженность в отношениях Лоренцо и Папы снять не удалось.

И когда Папа назначил Франциско Сальвату архиепископом Пизы, города, принадлежащего Флоренции, нарушив тем самым договор, в соответствии с которым все назначения на такие посты проводились по согласованию с властями Флоренции, Лоренцо не позволил архиепископу занять свой пост.

Семья Падзи имела во Флоренции более глубокие корни, чем Медичи, значительно раньше стала богатой и знаменитой. И возглавлявший ее Якопо, суровый, суховатый, в отличие от обаятельного Лоренцо, ненавидел молодого конкурента.

Архиепископа Сальвату и Франциско Падзи тоже переполняли честолюбие и ненависть. Эти двое добились аудиенции у Папы Сикста и убедили его, что смогут свергнуть Медичи. Папа одобрил их планы. Узнав об этом, Якопо Падзи, безжалостный и злобный человек, присоединился к заговорщикам.

Они решили убить Лоренцо и его брата Джулиано во время воскресной мессы. А потом сторонники Падзи и наемные войска ворвались бы в город и захватили его.

Чтобы Лоренцо и Джулиано оказались в одной церкви, заговорщики организовали приезд во Флоренцию ничего не подозревающего внучатого племянника Папы, кардинала Рафаэля Рарьо. Как и ожидалось, Лоренцо устроил в честь кардинала пышный банкет, а утром пошел с ним к мессе. Сзади них встали два священника, Маффей и Стефано, спрятавшие под сутанами кинжалы.

Сигналом к действиям должен был стать звон колокола ризницы, символизирующий вознесение Господа. В этот момент верующим полагалось опускать глаза, и никто бы не увидел, как священники вытаскивают кинжалы и творят зло. Но брат Лоренцо, Джулиано, не пришел к мессе, а заговорщики хотели убить их обоих. Франциско Падзи поспешил в дом Джулиано, чтобы поторопить его с приходом в церковь. На обратном пути он дружески обнял Джулиано, чтобы убедиться, что под одеждой нет панциря.

В церкви Лоренцо стоял у дальнего края алтаря. Он увидел, как Джулиано входит в церковь в сопровождении Франциско Падзи, и в этот момент услышал колокол ризницы. Глаза Лоренцо в ужасе раскрылись: Франциско выхватил кинжал и всадил в бок Джулиано. И тут же чья-то рука ухватила его за плечо. Лоренцо инстинктивно отпрянул, и сталь кинжала только коснулась, а не перерезала ему шею. Намотав на руку плащ, он парировал удар второго кинжала и выхватил меч.

Обороняясь от священников, бросился к алтарю. К нему присоединились трое его сторонников. Вчетвером они вбежали в ризницу и захлопнули тяжелые двери. Непосредственная опасность миновала.

Тем временем архиепископ Сальвата и убийца, Франциско Падзи, выбежали из собора с криком, что Медичи мертвы и Флоренция свободна. Но население города тут же схватилось за оружие. Солдат архиепископа, вышедших на площадь, разметали и перебили.

Лоренцо покинул ризницу под приветственные крики своих друзей и сторонников. Прежде всего убедился, что молодой кардинал Рафаэль Рарьо жив и здоров, но не шевельнул и пальцем, чтобы воспрепятствовать казни архиепископа и Франциско, которых вздернули на кафедральных окнах.

Обоих священников, Маффея и Стефано, кастрировали и обезглавили. Якопо Падзи выволокли из дома, раздели донага и повесили рядом с архиепископом. Дворец Падзи разграбили, а всех членов семьи навечно выслали из Флоренции.

* * *

Вернувшись в город много лет спустя, Чезаре не нашел ни прежней роскоши, ни справедливости.

Улицы являли собой жуткое зрелище, залитые грязью и сточными водами. В переулках лежали мертвые, разлагающиеся животные. Воняло хуже, чем в Риме. Действительно, чумой в городе заболело лишь несколько человек, но население пребывало в столь мрачном расположении духа, словно болезнь уже свирепствовала вовсю. Пока Чезаре ехал по улице, то тут, то там возникали ссоры, и яростные крики отдавались в ушах вместо колокольного звона.

Он подъехал к самой респектабельной гостинице, чтобы снять комнату. Хозяин его не узнал и не хотел пускать на порог, пока Чезаре не сунул золотой дукат в его жадную руку.

Тут отношение хозяина разом переменилось. Он проводил Чезаре в комнату, чистую и опрятную, пусть и с минимумом мебели. Из окна Чезаре видел площадь перед церковью Сан-Марко и монастырь пророка Савонаролы.

Он решил дождаться вечера, а уж потом прогуляться по городу и узнать, что к чему.

Несколько минут спустя хозяин вернулся с большим кувшином вина и тарелкой свежих фруктов и сыра. Чезаре поел, лег на кровать, задремал…

Спал он беспокойно, ему снился кошмар с крестами, потирами и церковными одеяниями, которые летали вокруг него, не даваясь в руки. Громоподобный голос над головой требовал, чтобы он взял золотой потир, он потянулся к нему, но в руке оказался пистоль. И не простой, а стреляющий сам по себе, без его участия. Потом, как и во всех снах, он мгновенно перенесся в какое-то другое место, на торжество, сидел за столом напротив отца, сестры и ее нового мужа, принца Альфонсо. Улыбка на его лице сменилась злобной гримасой, золоченый пистоль выстрелил, разнес вдребезги голову то ли Альфонсо, то ли сестры… сон оборвался.

Чезаре проснулся весь в поту, услышал крики горожан, доносящиеся с площади под окнами его комнаты.

Еще не придя в себя от кошмара, выбрался из кровати, подошел к окну. Там, на деревянной кафедре, стоял проповедник Савонарола. Начал он с молитвы, голос его вибрировал от страсти. За молитвой последовал псалом. Голоса флорентийцев слились в едином хоре. А уж псалом сменили яростные нападки на Рим.

— Папа Александр — ложный Папа, — гремел пророк. — Гуманисты умеют извратить истину и из ничего сделать что-то. Но есть черное и белое, добро и зло, и уж от этой истины даже им никуда не деться: что не доброе — то злое!

Чезаре всматривался в Савонаролу. Худой, аскетичный, в коричневой рясе ордена доминиканцев. Черты лица грубые, но не лишенные приятности. Голова с выбритой тонзурой двигалась в такт словам, так же, как и руки.

— Этот Папа содержит куртизанок, — кричал Савонарола. — Убивает и травит. Священники Рима живут с мальчиками, грабят бедных, чтобы богатые становились еще богаче. Они едят на золотых тарелках и ездят на тех, кто прозябает в нищете.

Горожане все прибывали, и Чезаре заслушался речью этого человека, словно и не знал людей, которых клеймил монах.

Из толпы донеслись сердитые крики, но они прекратились, едва монах заговорил вновь. Все слушали, жадно ловя каждое слово.

— Господь небесный навечно отправит ваши души в ад, и будут прокляты те, кто последует за ложными священниками. Оставьте ваши земные радости и следуйте тропой святого Доминика.

Из толпы выкрикнули:

— Но в твой монастырь еду жертвуют богатые! Ваши тарелки не из дерева, на ваших стульях — мягкие, бархатные сиденья. Вы танцуете под дудку тех, кто платит!

По телу Савонаролы пробежала дрожь, он ответил:

— С этого дня пожертвования богатых будут отвергаться. Монахи Сан-Марко будут есть только то, что принесут им добрые жители Флоренции. Одной трапезы в день нам хватит. Остальное будет каждый вечер раздаваться на площади бедным. Никто не останется голодным. Но это всего лишь забота о теле! Чтобы сохранить души, вы должны отвергнуть Римского Папу. Он — прелюбодей, его дочь — проститутка, которая спит и с отцом, и братом… и с поэтами тоже.

Чезаре услышал все, что хотел, и даже больше. На основании таких улик Папа мог не только отлучить Савонаролу от церкви, но и обвинить в ереси.

На Чезаре Савонарола произвел двойственное впечатление. Он не сомневался как в том, что этот человек видел недоступное другим, так и в том, что перед ним безумец.

Кто еще мог так истязать себя, заранее зная исход? Хотя, кому дано знать, что происходит в голове других, какие там возникают образы? Чезаре пришел к однозначному выводу, что Савонарола опасен и его надо остановить.

Ибо новый состав Синьории мог попасть под его влияние, отказаться от вступления в Святую лигу, тем самым поставив под угрозу планы Папы по объединению Романьи.

Этого допустить было нельзя.

Чезаре быстро оделся. Вышел на улицу, влился в поток людей, движущихся к площади, когда рядом возник тощий, бледный молодой человек в черном плаще.

— Кардинал? — прошептал он.

Чезаре повернулся, его рука уже легла на рукоятку спрятанного под одеждой кинжала.

Но молодой человек склонил перед ним голову.

— Меня зовут Никколо Макиавелли. Нам надо поговорить. На улицах Флоренции вам грозит опасность. Пойдемте ко мне.

Взгляд Чезаре смягчился. Макиавелли взял его за руку и повел к своему дому, подальше от площади.

В хорошо обставленных комнатах везде лежали книги и бумаги. Они прошли в кабинет. В камине горел огонь.

Макиавелли скинул книги с одного из стульев, предложил гостю сесть. Чезаре огляделся. Здесь ему определенно нравилось, он чувствовал себя, как дома. Макиавелли наполнил две чаши вином, одну протянул Чезаре, сел на другой стул.

— Вы в опасности, кардинал, — предупредил Макиавелли. — Ибо Савонарола уверен, что выполняет божественную миссию, что Господь поручил ему сместить с престола Папу и уничтожить всю семью Борджа.

— Я в курсе его обвинений. Он полагает нас язычниками, — усмехнулся Чезаре.

— Савонароле открывается будущее, — гнул свое Макиавелли. — Он увидел падающее с неба солнце, и тут же умер Лоренцо Великолепный. Меч Господа, с севера, пронзил тирана, и последовало вторжение французов. Наши граждане в его власти, они боятся за себя и свои семьи, они верят, что у этого пророка есть дар предвидения. Он говорит, что милосердия можно ждать только от ангелов в белых одеждах, после уничтожения всех погрязших в пороке, когда добрые души будут следовать законам Божьим и покаются в грехах своих.

Чезаре признавал, что Савонарола действительно хотел спасти бессмертные души. Но ни один человек не смог бы выдержать требований монаха. Что же касается его видений, то Чезаре их не принимал, потому что они отрицали свободу воли. Если в мире правила судьба, то какую роль играл в нем человек? Он не желал участвовать в игре, где все заранее предопределено.

Чезаре оторвался от раздумий.

— Папа уже запретил монаху проповедовать. Раз он не подчинился, Александру не остается ничего другого, как казнить его. Другого способа заставить монаха замолчать, похоже, нет.

Поздно вечером, вернувшись в гостиницу, Чезаре вновь услышал голос Савонаролы, вещающего с той же страстью:

— Александр Борджа — языческий Папа, который поклоняется языческим богам Египта! Он погряз в разврате, тогда как нам, истинно верующим, остаются одни страдания. С каждом годом кардиналы Рима богатеют, взваливая на нас все более тяжелую ношу налогов. Мы — не ослы, нельзя превращать нас во вьючных животных!

Чезаре уже засыпал, когда до него донеслась очередная яростная тирада монаха: «В первых наших церквях потиры были деревянные, зато добродетели священников — золотыми. В это темное время, с восседающими в Риме Папой и кардиналами, потиры из золота, зато добродетели священнослужителей — из дерева».

Глава 15

Как только Александр вошел в уютный загородный дом Ваноццы Катаней, на него сразу нахлынули воспоминания о годах, проведенных вместе с ней, о разделенных радостях. Вечерах, когда они ужинали в освещенной свечами столовой, теплых летних ночах, которые проводили в ее роскошной спальне наверху, когда запах жасмина вливался в раскрытые окна, заполняя темную комнату.

В эти ночи экстаза его вера в Господа достигала пика, именно тогда он давал обеты положить все свои силы на служение святой матери-церкви.

Ваноцца, как всегда, тепло встретила его. И Папа, улыбающийся, переполненный воспоминаниями, отступил на шаг, чтобы оглядеть ее с нежностью и восхищением.

— Ты — одно из чудес Господних. С каждым годом становишься прекраснее.

Ваноцца обняла его и рассмеялась.

— Но я уже недостаточно молода для тебя, Родриго, не так ли?

— Я теперь Папа, Ви, — голос Александра обволакивал. — Теперь все не так, как раньше, когда мы были моложе.

— А как же La Bella? — не упустила она возможности поддеть Александра. Тот побагровел, а Ваноцца широко улыбнулась. — Да ладно, Риго, я же шучу. Ты знаешь, я не держу зла ни на Джулию, ни на других. Нам было хорошо раньше, когда мы были любовниками, но еще лучше теперь, когда мы — друзья, а верные друзья встречаются куда реже, чем хорошие любовники.

Ваноцца повела его в библиотеку, наполнила две чаши вином.

Александр заговорил первым:

— Почему ты позвала меня, Ви? Виноградники и таверны больше не приносят дохода?

Ваноцца села напротив Папы.

— Наоборот, все обстоит прекрасно. И виноградники, и таверны дают неплохую прибыль. Не проходит и дня, чтобы я не благодарила тебя за щедрость. Однако я любила бы тебя, даже если бы ты ничего мне не дарил. И осыпала бы подарками, будь у меня такая возможность.

— Я знаю, Ви, — в голосе Александра слышалась искренняя любовь. — Но если дело не в этом, что тебя тревожит? Чем я могу помочь?

Глаза Ваноццы потемнели, лицо стало серьезным.

— Наш сын, Риго. Чезаре. Ты должен принимать его таким, какой он есть.

Александр нахмурился.

— Я и принимаю. Он — самый умный из наших детей.

Придет день, когда он станет Папой. Когда я умру, его изберут на мое место… иначе его жизнь, а может, и твоя будут в опасности.

Ваноцца выслушала его объяснения, но они ее не убедили.

— Чезаре не хочет быть Папой, Риго. Он тяготится даже кардинальской шляпой. Ты должен это знать. Он — солдат, пылкий любовник, мужчина, жаждущий полнокровной жизни. Богатство и любовницы, которые ты даешь ему, не заполняют его сердце. Он хочет сражаться с быками, Риго, а не издавать буллы.

Александр долго молчал.

— Он тебе все это говорил?

Ваноцца улыбнулась, пододвинула кресло ближе.

— Я — его мать. Ему нет нужды что-либо мне говорить. Я и так знаю, как должен знать ты.

Внезапно Александр помрачнел.

— Будь у меня полная уверенность, что его отец — я, возможно, знал бы…

Ваноцца Катаней склонила голову, словно в молитве, а когда подняла, глаза ее сверкали и голос зазвучал ясно и уверенно:

— Риго, я скажу тебе об этом только один раз, потому что у меня нет необходимости оправдываться. Но я чувствую, что ты должен это знать. Да, Джулиано делла Ровере был моим любовником до того, как я встретила тебя. Вернее, до того момента, как мое сердце аж подпрыгнуло, когда я впервые увидела тебя. И я не собираюсь утверждать, что досталась тебе девственницей, ибо ты знаешь, что это не так. Но, клянусь честью, под святым ликом Мадонны, Чезаре — твой сын, а не другого мужчины.

Александр покачал головой, взгляд его смягчился.

— Раньше я не был в этом уверен, Ви… ты это знаешь.

Не было у меня полной уверенности. Поэтому я не мог полностью доверять своим чувствам к этому мальчику… и его — ко мне.

Ваноцца взяла Александра за руку.

— Мы никогда не говорили об этом раньше. Для того чтобы защитить тебя и твоего сына, я не разубеждала Джулиано в том, что Чезаре — его сын. Но я клянусь Иисусом, что это ложь. Я солгала, чтобы связать Джулиано руки, потому что сердце у него не такое доброе и благородное, как у тебя. Уверенность в том, что отец Чезаре — он, защищала вас от его вероломства.

Александр какое-то время боролся с собой.

— Но как каждому из нас узнать, где правда? Где гарантии того, что его отец именно я?

Ваноцца медленно подняла руку Александра, развернула ладонью к глазам.

— Внимательно посмотри на эту руку, Риго. Всесторонне изучи ее. А потом так же внимательно взгляни на руку своего сына. Ибо с момента его рождения я жила в страхе, что кто-то заметит очевидное мне, и тогда все рухнет.

Вот тут Александр понял, отчего делла Ровере настроен столь враждебно, откуда в нем столько ревности и ненависти. Ибо он отнял у кардинала все, что тот уже считал своим: папский престол, любовницу, сына.

Для кардиналов не составляло секрета, что делла Ровере влюблялся только раз в жизни и души не чаял в Ваноцце. А когда Ваноцца ушла от него, стал злобен, ревнив, завистлив. Опять же, среди его детей не было сыновей, только дочери. Так Господь наказывал его.

Волна облегчения прокатилась по сердцу Александра, только теперь он понял, сколь мешали его отношениям с Чезаре сомнения в том, что тот — его сын. Если бы он так сильно не любил Ваноццу, если бы не восхищался ею, он задал бы этот вопрос раньше и уберег бы себя и Чезаре от лишних терзаний. Но он боялся потерять ее, а потому молчал.

— Я обдумаю твои слова, — пообещал Александр Ваноцце. — И поговорю с Чезаре насчет его призвания. Если он согласится поговорить со мной.

Голос Ваноццы переполняло сострадание:

— Наш сын Хуан мертв, Риго. Без него жизнь не будет прежней. Но наш Чезаре жив, и он нужен тебе, чтобы вести за собой твои армии. Если не он, то кто? Хофре? Нет, Риго. Только Чезаре, потому что он — воин. Но для того, чтобы потребовать его жизнь, ты должен освободить его своей любовью. Пусть кто-то еще будет Папой. Мы прожили счастливую жизнь.

Александр встал, наклонился, чтобы поцеловать Ваноццу в щеку, уловил аромат ее духов. Уходил он не без сожаления.

Ваноцца осталась у порога, улыбаясь, помахала на прощание рукой.

— Посмотри на его руки, Риго. И тебе все станет ясно.

* * *

Вернувшись в Рим из Флоренции, Чезаре немедленно поехал к отцу. Он, Александр и Дуарте уединились в кабинете Папы, среди роскошных гобеленов и резной мебели.

Александр обнял сына, и теплота объятий насторожила Чезаре.

Первым заговорил Дуарте:

— Ты нашел пророка таким же опасным, каким его расписывают слухи?

Чезаре опустился в кресло напротив отца и Дуарте.

— Он — блестящий оратор, и горожане собираются толпами, словно на карнавал, чтобы послушать его.

На лице Александра отразился интерес.

— И о чем он говорит?

— О реформах. И индульгенциях семьи Борджа. Обвиняет нас во множестве прегрешений, пугает людей, убеждая их, что они обрекут свои души на вечные муки, если будут следовать за святой римской церковью и чтить Папу.

Александр поднялся, прошелся по кабинету.

— Печально, что такой блестящий разум соблазнен демонами. Я с удовольствием читал многие его работы.

И слышал, что его восхищает окружающий нас мир… ночами он будил монахов и сзывал во двор монастыря, чтобы все они могли полюбоваться звездами.

Чезаре прервал Александра:

— Отец, для нас он опасен. Он настаивает на самых жестких реформах. Он заключил союз с Францией. И требует, чтобы папский престол занял кто-то другой, истинно добродетельный человек. Не сомневаюсь, что этим человеком окажется Джулиано делла Ровере.

Александр повернулся к Дуарте.

— Я колебался, заставлять ли этого монаха признать свои грехи, когда он верно служил церкви, но, боюсь, теперь необходимость в этом назрела. Дуарте, проследи, чтобы этот вопрос решили быстро, ибо во Флоренции пора наводить порядок, до того, как будет нанесен слишком большой урон.

Дуарте поклонился и вышел.

Александр сел на диван, указал Чезаре на обитый красным бархатом стул. Лицо его оставалось бесстрастным, однако пристальный взгляд уперся в Чезаре.

— А теперь ты должен сказать, что у тебя на душе. Ты любишь святую церковь так же, как я? Ты согласен по-прежнему отдавать ей всю жизнь, как отдавал я?

Такая постановка вопроса Чезаре очень устраивала.

Он уже не раз показывал отцу, что он — солдат, а не священник. Но ответил не сразу, тщательно подбирая слова.

Понимал, что должен завоевать абсолютное доверие Папы. Он знал, что отец никогда не будет любить его так же, как любил Хуана, но не сомневался, что может рассчитывать на толику отцовской любви. Не составляла для него тайны и невероятная хитрость отца, оружие, которое он использовал против даже самых верных и любящих. Поэтому Чезаре не собирался выдавать свои самые страшные секреты.

— Отец, должен признать, что у меня слишком много земных желаний, чтобы я мог служить церкви так, как ты требуешь. И я не хочу обрекать свою душу на вечные муки.

Александр заглянул Чезаре в глаза.

— В молодости я был таким же, как ты. Никто и представить себе не мог, что я стану Папой. Но я усердно трудился сорок лет, совершенствовался и как человек, и как священник. То же может произойти и с тобой.

— Я этого не хочу, — прямо ответил Чезаре.

— Но почему? — спросил Александр. — Ты любишь власть, ты любишь деньги. В этом мире человек должен приложить немало усилий, чтобы выжить. И с твоими талантами ты можешь высоко подняться, — он помолчал. — Может, твою совесть мучает какое-то страшное преступление, заставляя тебя верить, что ты не можешь служить церкви?

В этот момент Чезаре все понял. Отец хотел, чтобы он признался в своих отношениях с Лукрецией. Но он знал, что после такого признания прощения ему не будет. И хотя сокрытие правды далось ему с неимоверным трудом, он чувствовал, что отец предпочтет услышать ложь, но достаточно убедительную.

— Да, — кивнул он, — я совершил преступление. Но если признаюсь в нем, ты проклянешь меня в своем сердце.

Александр наклонился вперед, в яростном взгляде не было места прощению. И в этот момент, хотя Чезаре и понял, что отец догадался о том, что все эти годы он оставался любовником Лукреции, он чувствовал себя триумфатором, потому что ему удалось перехитрить отца.

— Бог может простить все.

Чезаре ответил, зная, какое впечатление произведут его слова:

— Я не верю в Бога. Не верю в Христа, в Деву Марию, в святых.

На мгновение на лице Александра отразилось изумление, но он тут же взял себя в руки.

— Многие грешники говорят такое, потому что боятся наказания после смерти. Вот они и пытаются отвергать истину. Есть другие причины?

Чезаре не мог не улыбнуться.

— Да. Прелюбодеяние. Жажда власти. Убийство, но только опасных врагов. Ложь. Но ты обо всем этом знаешь. Больше признаваться мне не в чем.

Александр взял руки Чезаре в свои, долго их разглядывал.

— Послушай, сын мой. Люди теряют веру, когда более не могут выносить жестокостей этого мира. Именно тогда они и ставят вопрос о существовании вечного и любящего Бога. Они сомневаются в его бесконечном милосердии.

Сомневаются в святой церкви. Но веру можно оживить активностью. Даже святые были людьми энергичными.

Я не могу представить их сидящими сложа руки и долгие годы размышляющими о загадочных путях, по которым идет человечество. Такие люди бесполезны для вечно развивающейся церкви, они ничем не помогают выносить тяготы бренного мира. Как ты, как я, святые видели свое предназначение в выполнении конкретных дел. Даже если, — Папа поднял указующий перст, — выполнение предназначенного приведет к тому, что нашим душам придется провести какое-то время в чистилище. Но ты подумай, сколько еще нерожденных христианских душ мы спасем в последующие сотни лет. Душ, которые найдут спасение в лоне святой католической церкви. Когда я произношу молитву, когда я каюсь в грехах, в этом я нахожу утешение, пусть и не все мои деяния праведные.

И пусть наши гуманисты, эти последователи греческих философов, думают, что, кроме человечества, никого не существует. Есть высшее существо, Господь, милосердный и понимающий. В этом наша вера. И ты должен верить.

Живи со своими грехами, хочешь — кайся, не хочешь — нет, но никогда не теряй веры. Кроме нее у нас ничего нет.

Речь Александра не тронула Чезаре. Вера не могла разрешить его проблем. Ему не оставалось ничего другого, как бороться за власть на земле, иначе его голова, поднятая на пике, могла украсить стены Рима. Он хотел иметь жену и детей, хотел обладать властью и богатством, чтобы выделиться из бесправной толпы. И ради этого ему предстояло совершить деяния, за которые Бог отца заставил бы его страдать. Так чего верить в такого Бога? Его, двадцатитрехлетнего, переполняла жажда жизни. Вино, женщины не позволяли поверить в возможность собственной смерти, хотя многие другие тоже в это не верили, но тем не менее умерли.

Чезаре склонил голову.

— Я верю в Рим, отец. Я готов отдать за него жизнь, если ты позволишь мне сражаться за наш город.

Александр вновь вздохнул. Более он не мог бороться с сыном, окончательно осознав, что он — самое сильное его оружие.

— Тогда мы должны обсудить наши планы. Я назначу тебя главнокомандующим нашей армией, ты вернешь Папской области утраченные земли и станешь герцогом Романьи. Придет день, когда мы объединим все великие города Италии, пусть сейчас в это невозможно поверить: Венецию, жители которой, как змеи, живут в воде, Флоренцию с ее прижимистыми купцами, Болонью, проявляющую неблагодарность к матери-церкви. Но начать мы должны с самого начала. Ты должен стать правителем Романьи, а для этого тебе надо жениться. Через несколько дней я соберу конклав, и ты отдашь нам свою красную шляпу. Потом я назначу тебя главнокомандующим. Деньги, которые ты более не будешь получать от церкви, ты доберешь на войне.

Чезаре поклонился. От избытка чувств попытался нагнуться ниже, чтобы в благодарность поцеловать ногу Папы, но нагибался достаточно медленно, чтобы Александр успел ее отдернуть.

— Больше люби церковь, Чезаре, — бросил он, — и меньше — своего отца. Докажи мне свою преданность делами, а не формальными жестами. Ты — мой сын, и я прощаю тебе все грехи… как и положено любому отцу.

И впервые за долгие годы Чезаре почувствовал себя хозяином собственной судьбы.

* * *

В тот вечер, когда подписывался свадебный контракт о женитьбе принца Альфонсо на Лукреции Борджа, Александр пожаловался Дуарте: «Давно уже я не слышал смеха Лукреции. Жаль, что она все время такая печальная».

Папа, конечно, понимал, каким трудным выдался последний год для Лукреции, и надеялся изменить ее жизнь к лучшему, чтобы укрепить ее верность ему и семье. Зная, что Альфонсо Арагонский считался «самым красивым мужчиной Неаполя», он решил преподнести дочери сюрприз, а потому день и время прибытия жениха в Рим хранилось в тайне.

Молодой Альфонсо въехал в город ранним утром в сопровождении всего семи человек. Остальные пятьдесят остались за городскими воротами. Его встретили представители Папы и немедленно доставили в Ватикан. Как только Александр убедился, что красота и отменные манеры Альфонсо — не досужий вымысел, юношу вновь усадили на лошадь и отправили ко дворцу Санта-Марии в Портико.

Лукреция вышла на балкон, что-то напевая себе под нос, посмотрела на играющих внизу детей. Стоял прекрасный летний день, и она думала о мужчине, за которого ей предстояло выйти замуж: отец сообщил ей, что он должен прибыть в Рим до конца недели. Ей не терпелось увидеться с ним, потому что ни о ком другом ее брат Чезаре так тепло не отзывался.

Внезапно Альфонсо подъехал ко дворцу. Взгляд Лукреции упал на молодого принца, и сердце учащенно забилось. Колени подогнулись, и она упала бы, если б не поддержка Джулии и одной из служанок, которые пришли сообщить о приезде Альфонсо. Но они опоздали.

— Святой Боже, — Джулия улыбнулась. — Никогда не видела такого красавца.

Лукреция молчала. В этот самый момент Альфонсо поднял голову, увидел ее и остолбенел, словно какой-то волшебник зачаровал его.

Шесть дней, остававшихся до свадебной церемонии, Лукреция и Альфонсо посещали приемы, которые устраивались в их честь, долгими часами гуляли на природе. Видели их и в лучших магазинах города. Они поздно ложились и рано вставали, проводя время в компании друг друга.

Как в детстве, Лукреция однажды прибежала в покои Папы и радостно обняла его.

— Папа, как мне тебя отблагодарить? Как ты сумел так осчастливить меня?

Сердце Александра переполнилось счастьем.

— Я хочу, чтобы у тебя было все, что захочешь… и даже больше, чем ты можешь себе представить.

Вторая свадебная церемония Лукреции пышностью не уступала первой. Но на этот раз она добровольно давала все обеты и даже не заметила меча, который держал над ее головой испанский капитан Севильон.

В ту же ночь Лукреция и Альфонсо, в присутствии Папы, еще одного кардинала и Асканьо Сфорца с удовольствием подтвердили вступление в силу брачного контракта и, как только позволил протокол, отбыли во дворец Санта-Марии в Портико, где провели вместе следующие три дня и три ночи. Они никого не хотели видеть. Впервые в жизни Лукреция ощутила свободу, которую может подарить только любовь.

* * *

После свадебной церемонии Чезаре вернулся в свои ватиканские апартаменты. В голове вертелись мысли о том, что ему надлежит сделать, став главнокомандующим, но сердце обратилось в камень.

Он едва сдерживался во время бракосочетания сестры, более того, явился в костюме единорога, символизирующего девственность и чистоту. А потом, заглушая тоску вином, даже дотерпел до окончания праздника. Но теперь его мучило одиночество.

Лукреция в этот день выглядела даже более красивой, чем всегда. В красном свадебном платье, поблескивающем драгоценными камнями, она не шла, а плыла, как императрица. Если первый раз она выходила замуж совсем ребенком, то с тех пор стала хозяйкой собственного дома, родила и заняла достойное место в обществе. До этого дня Чезаре не замечал всех этих перемен в своей сестре, а тут ее величественность просто бросилась в глаза.

Он благословил ее и пожелал счастья, но сердце наливалось злобой.

Несколько раз после церемонии бракосочетания Лукреция ловила взгляд Чезаре и улыбалась, чтобы ободрить его. Но потом, по ходу вечера, обращала на него все меньше внимания. Когда он подходил, чтобы заговорить с ней, она с явной неохотой прерывала беседу с Альфонсо. Веселая, смеющаяся, дважды она сделала вид, что не замечает его. А когда уходила с Альфонсо в спальню, чтобы закрепить выполнение брачного контракта, даже не пожелала ему доброй ночи.

Чезаре сказал себе, что должен забыть о тех чувствах, которые испытывал в тот вечер. Что должен перестать думать о ней, потому что вот-вот снимет лиловую сутану и красную шляпу кардинала, станет главнокомандующим папской армией, сможет жениться, иметь детей и сражаться в великих битвах, о чем грезил с детства.

И таки убедил себя, что брак Лукреции и Альфонсо всего лишь ловкий ход его отца, направленный на то, чтобы еще теснее связать Рим и Неаполь и обеспечить женитьбу Чезаре на неаполитанской принцессе. Он знал, что Розетту, дочь короля, прочат ему в жены. Слышал, что она красива и улыбчива. А получив титулы и собственность в Неаполе, он мог идти войной на баронов и викариев с тем, чтобы привести оставшуюся часть Романьи под руку Папы и семьи Борджа.

Он попытался уснуть в надежде увидеть во сне грядущие победы, но снова и снова просыпался, изнывая от страсти. Ему хотелось, чтобы Лукреция лежала сейчас в его постели, а не рядом с Альфонсо.

Глава 16

Францис Салути, следователь флорентийского Совета десяти, знал, что ему предстоит исполнить самое важное поручение, когда-либо выпадавшее на его долю, допросить под пыткой Джироламо Савонаролу.

Тот факт, что Савонарола был священнослужителем, известной личностью, ничего не менял. Да, он часто слушал проповеди этого человека, и они хватали его за душу.

Но Савонарола нападал на Папу и самых богатых людей Флоренции. Он участвовал в заговоре врагов республики.

И потому должен предстать перед судом, дабы под пыткой признать истинность выдвинутых против него обвинений.

В специальной камере, охраняемой солдатами, Салути руководил своими подчиненными. Дыбу уже подготовили, механик проверил все колесики, тяги, блоки, грузы.

Никаких поломок не обнаружил. В красном чреве печи лежали разнообразные щипцы. От идущего в камеру жара Салути прошиб пот. А может, потому, что он знал, что этот день принесет ему щедрое вознаграждение.

Салути гордился тем, что профессионально выполняет свою работу, пусть она ему и не нравилась. Не нравилось и то, что никто не знал, чем он зарабатывает на жизнь, пусть это и делалось для его безопасности. Во Флоренции месть считалась обычным делом. Домой он всегда шел при оружии, с обеих сторон его дома стояли дома ближайших родственников, которые всегда пришли бы на помощь, если бы на него напали.

Желающих занять его место хватало. Ему платили шестьдесят флоринов в год, плюс он получал премию в двадцать флоринов за каждый допрос, который поручал провести Совет.

Салути был в обтягивающих шелковых рейтузах и блузе темно-синего, почти черного цвета, в такой цвет материю красили только во Флоренции. Он, конечно, понимал, что в пыточной камере яркоцветье неуместно, но лично его такая мрачность тяготила, потому что Салути, несмотря на частые боли в желудке и бессонницу, отличался веселым характером и живо интересовался происходящим вокруг. Посещал лекции о Платоне в университете, не пропускал ни одной проповеди Савонаролы, бывал в мастерских знаменитых художников и скульпторов, чтобы посмотреть на самые последние картины и скульптуры. Однажды его даже пригласили в сады Лоренцо Медичи, еще при жизни Великолепного. Тот день стал самым знаменательным в жизни Салути.

Он никогда не испытывал наслаждения от страданий его жертв. И гневно отвергал подобные обвинения. Однако не мучила его и совесть. В конце концов, непогрешимый Папа Иннокентий издал буллу, оправдывающую применение пыток в поисках ереси. Да, крики жертв рвали душу. Да, по вечерам сон не шел, пока он не выпивал полную бутылку вина.

Но более всего его раздражало необъяснимое упорство его жертв. Ну почему они отказывались сразу признать свою вину? Почему тянули и заставляли всех страдать вместе с ними? Почему не желали внять голосу разума?

Особенно во Флоренции, где красота и здравомыслие достигли небывалого расцвета, сравнимого разве что с древними Афинами.

Печально, конечно, что причинять им страдания приходилось Францису Салути. Но разве не говорил Платон, что на жизненном пути каждого человека, какими бы благими ни были его намерения, обязательно встречались люди, которых он заставлял страдать?

А главное, он действовал на основе юридических документов.

В великой Республике Флоренция ни один человек не мог подвергаться пыткам, если не имелось доказательств его вины. Документы подписывали ответственные чиновники Синьории, члены правящего Совета. Он читал их внимательно, не по одному разу. Их одобрил Папа Александр, даже посылал своих представителей для ознакомления с ситуацией на месте. Ходили слухи, что сам кардинал Чезаре Борджа тайно побывал во Флоренции, чтобы удостовериться в виновности Савонаролы. Конечно, теперь у святого монаха не осталось никаких надежд на спасение.

И человек, ответственный за пытку, про себя молился о том, чтобы монах как можно быстрее покинул этот мир.

Подготовившись душой и телом, Францис Салути ждал у открытой двери пыточной камеры, когда же к нему приведут поверженного Молота Господнего, монаха Джироламо Савонаролу. Наконец, знаменитого оратора втащили в камеру. Похоже, уже сильно избили, и Салути даже обиделся. Излишнее рвение тюремщиков принижало его заслуги.

Как и полагалась профессионалам высокого класса, Салуги и его помощник быстро и надежно закрепили Савонаролу на дыбе. Не полагаясь в столь ответственный момент на подчиненного, Салути сам повернул железное колесо, вращение которого через шестерни передавало движение на перекладину, медленно отрывающую руки от тела. Ни Салути, ни Савонарола не проронили ни звука.

Салути это нравилось. Он полагал пыточную аналогом исповедальни, где не пристало зазря сотрясать воздух.

Вскоре Салути услышал знакомый хруст: предплечья вышли из локтевых суставов. Кардинал Флоренции, сидевший поблизости от этого жуткого звука, побледнел, как мел.

— Признаешь ли ты, Джироламо Савонарола, что все твои призывы — ложь и ересь? — спросил Салути.

Савонарола, с мертвенно-бледным лицом, закатил глаза к небу, как мученики на религиозных фресках. Но не ответил.

Кардинал кивнул Салути, железное колесо пошло на новый оборот. Послышался более громкий хруст, сопровождаемый звериным криком: кости и мышцы рук Савонаролы оторвало от плеч.

Салути повторил вопрос:

— Признаешь ли ты, Джироламо Савонарола, что все твои призывы — ложь и ересь?

Едва слышный шепот слетел с губ Савонаролы:

— Признаю.

На том пытка и закончилась.

Савонарола признался в ереси, предопределив свою кончину. Флорентийцы протестовать не стали. Когда-то они носили его на руках, теперь с радостью избавлялись от него. Не прошло и недели, как Молота Господнего повесили, и его истерзанное тело дергалось на веревке, пока он не испустил дух. После этого его сняли с виселицы и сожгли на костре на площади перед церковью Сан-Марко, той самой, над которой разносились его проповеди, чуть не свергнувшие с папского престола Александра VI.

* * *

Все утро Папа Александр обдумывал судьбы мира, вероломство правителей, предательство ближайших родственников, сатанинские замыслы, зреющие в головах отдельных людей. Но не впал в отчаяние. О путях Господних он не рассуждал, поскольку был наместником Бога на Земле, и вера его не знала предела. Не было у него ни малейших сомнений в том, что Господь милосерден и простит всех грешников. Этот постулат лежал в основе его веры. Он лучше, чем кто-либо еще, понимал, что цель Господа — принести радость и счастье в земной мир.

А вот обязанности Папы заключались в другом. Его прежде всего заботило укрепление позиций святой церкви, чтобы нести слово Божье по всему миру как сейчас, так и в будущем. Величайшая беда ждала человечество в том случае, если бы смолк голос Христа.

И его сын Чезаре мог содействовать решению главной задачи. Да, кардинальскую шляпу он снимет, зато станет главнокомандующим и объединит разрозненные части Папской области, ибо никто не мог сравниться с ним в знании военной стратегии и патриотизме. Вопрос возникал только один: сможет ли он выдержать искушение властью? Знакомо ли ему милосердие? Если нет, он мог спасти многие души, но потерять собственную. Александра это тревожило.

Но на какое-то время о планах на будущее пришлось забыть и заняться текущими, рутинными делами. Предстояло решить, карать или миловать его старшего секретаря, Пландини, которого уличили в подделке папских булл, канонизировать ли представительницу богатой и знатной семьи и, напоследок, с Дуарте и Чезаре наметить конкретные меры для ускорения подготовки новой военной кампании.

Александр восседал на троне в простой белой сутане, отороченной красным шелком, в белой матерчатой митре на голове. На руку надел лишь перстень святого Петра, символ папской власти.

Сегодня он настроился демонстрировать милосердие церкви, а потому выбрал приемную, стены которой украшали картины с изображением Мадонны, ведь Дева Мария всегда вымаливала у Иисуса прощение грешникам.

Он призвал Чезаре, ибо понимал, что некоторых людей надо учить пользоваться милосердием.

Первым пред Александром предстал его верный помощник, прослуживший у него двадцать лет, Стири Пландини, виновный в подделке папских булл. Чезаре прекрасно его знал, потому что с самого детства часто видел у Папы.

Пландини вкатили в приемную на арестантском кресле, прикованным цепями. Их скрывала наброшенная сверху накидка, дабы не оскорблять видом кандалов великолепие ватиканских интерьеров.

Александр тут же приказал снять цепи с рук Пландини и дать ему чашу вина. Но когда Пландини попытался что-то сказать, с губ его сорвался только хрип.

— Пландини, — обратился к нему Александр, в голосе его слышалось сострадание, — тебя судили и вынесли приговор. Ты верно служил мне много лет, однако теперь я ничем не могу тебе помочь. Но ты молил об аудиенции, и я не смог тебе отказать. Так что говори.

Стири Пландини был типичным книжным червем.

Одного взгляда хватало, чтобы понять, что в руке он никогда не держал ничего тяжелее гусиного пера. Слабый, худосочный, он занимал в кресле совсем мало места. И голос его не отличался от шепота.

— Ваше святейшество, проявите милосердие к моей жене и детям. Уберегите их от страданий за мои грехи.

— Я прослежу, чтобы им не причинили вреда, — пообещал Александр. — Ты назвал всех своих сообщников? — Папа надеялся, что Пландини сможет указать на кого-то из особо нелюбимых им кардиналов.

— Да. Я полностью раскаялся и молю вас, во имя Святой Девственницы, сохранить мне жизнь. Позвольте мне жить и заботиться о семье.

Александр задумался. Помилование этого человека подтолкнет на предательство и других. Но он чувствовал жалость. Столько лет едва ли не каждое утро он диктовал письма Пландини, обменивался с ним шуткой, справлялся о здоровье детей. Тот был прекрасным секретарем и ревностным католиком.

— Тебе хорошо платили. Что толкнуло тебя на это отвратительное преступление? — спросил Папа.

Пландини закрыл лицо руками, тело сотрясалось от рыданий.

— Мои сыновья. Мои сыновья. Они молоды, необузданны, и мне приходилось платить по их долгам. Я не мог отпустить их от себя. Надеялся повернуть лицом к вере.

Александр взглянул на Чезаре, но его лицо оставалось бесстрастным. Так или иначе, Пландини сделал удачный ход. Все знали любовь Папы к своим детям. Он мог понять мотивацию человека, сидящего перед ним в кандалах.

Стоя у окна, залитый ярким солнечным светом, в окружении портретов милосердной Мадонны, Александр в очередной раз осознал, сколь велика лежащая на нем ответственность. В этот самый день сидящего перед ним мужчину могли повесить на площади, лишив его самого всех радостей жизни, а детей, пятерых сыновей и трех дочерей, повергнуть в горе. И уж конечно, трое остальных соучастников должны умереть, даже если он и помилует Пландини. А может, стоило казнить и его?

Александр снял с головы митру, даже матерчатая, легкая, очень уж сильно она давила. Приказал страже освободить узника от остальных кандалов и поставить на ноги.

Увидел изувеченные плечи Пландини, результат пытки на дыбе.

Сокрушенный печалью, вызванной не столько жалким видом этого грешника, как злом, которое переполняло мир, он шагнул к Пландини, обнял его.

— Святая мать сострадания говорила со мной. Ты не умрешь. Я тебя помилую. Но тебе придется покинуть Рим и оставить семью. Ты будешь жить в монастыре, расположенном далеко отсюда, и замаливать свои грехи перед Господом.

Он усадил Пландини на арестантское кресло и дал знак увезти его. Что ж, решение он принял соломоново: помилование останется в тайне, остальных соучастников казнят, он же сумел послужить и Богу, и церкви.

Внезапно его охватила радость, какую он испытывал нечасто. Почувствовал, что в этот момент его устами говорил сам Господь. Безмерно доверяющий ему, уверенный в его вере. Но оставалось только гадать, доступен ли Чезаре такой же экстаз от проявления милосердия.

* * *

Следующий проситель отличался от первого, как небо от земли. «С таким, — думал Александр, — негоже проявлять мягкость. Может оказаться себе дороже». Предстояла жесткая торговля, и он собирался до конца отстаивать свою позицию. Милосердия этот господин определенно не заслуживал. Папа решительно вернул митру на место.

— Мне подождать у секретарей? — спросил Чезаре, но Папа махнул ему рукой, предлагая следовать за ним.

— Возможно, тебе это будет интересно.

Для встречи Папа выбрал другую приемную, не настраивающую на милосердный лад. На стенах висели портреты Пап-воинов, поражающих врагов церкви мечом и святой водой. На других полотнах неверные обезглавливали святых, Христосы смотрели с крестов, в крови и терновых венцах. Приемная эта называлась залом Мучеников.

К Папе подвели главу знатной и богатой венецианской семьи Розамунди. Ему принадлежала сотня кораблей, развозивших товары по всему миру. Но об истинных размерах его состояния никто ничего не знал: в Венеции богатством не кичились.

Бальдо Розамунди, чуть старше семидесяти лет, одевался скромно, в черное и белое, но пуговицами на его костюме служили драгоценные камни. По лицу старика чувствовалось, что он настроился на деловой разговор, какие у них уже случались, когда Александр был кардиналом.

— Так ты предлагаешь канонизировать свою внучку? — весело спросил Папа.

Бальдо Розамунди заговорил уважительным тоном:

— Ваше святейшество, я бы не посмел обратиться к вам со столь дерзким желанием. Народ Венеции подал петицию с просьбой начать процесс канонизации. Священники, посланные курией, проверили изложенные в петиции факты и сочли их убедительными. Как я понимаю, все этапы уже пройдены, дело только за вашим окончательным одобрением.

Александр получил необходимую информацию от епископа, занимающего пост Защитника веры, который и рассматривал петиции о канонизации. Дора Розамунди относилась к категории белых, не красных, святых. То есть достигла святости благодаря абсолютной добродетели: жила в бедности, раздавала милостыню, заботилась о больных и убогих, возможно, совершила одно-два чуда. Каждый год в курию поступали сотни прошений о канонизации белых святых. Александр их не жаловал, отдавая предпочтение красным святым — мученикам, погибшим за веру.

Документы показывали, что Дора Розамунди не пожелала жить в достатке и благополучии, как остальные члены семьи. Помогала бедным, а поскольку в Венеции их практически не было, город лишал своих обитателей даже права на жизнь в бедности, путешествовала по маленьким городкам Сицилии, собирала беспризорных детей, заботилась о них. Помимо целомудрия и жизни в бедности, Дора бесстрашно ухаживала за жертвами эпидемий, которые постоянно обрушивались на Италию. И сама умерла во время одной из них в возрасте двадцати пяти лет. Семья начала процесс канонизации всего через десять лет после ее смерти.

Разумеется, доказательством ее святости служили чудеса. Во время одной из эпидемий некоторых заболевших признали мертвыми и уже положили на гору трупов, чтобы сжечь, но они чудесным образом ожили после того, как Дора помолилась над ними.

После ее смерти молитвы на ее могиле излечивали от смертельных болезней. А в Средиземном море моряки видели ее лик, появляющийся над их кораблями во время шторма. Чудеса, разумеется, подтверждались документами. Вот эти документы вкупе с неограниченными финансовыми ресурсами семьи Розамунди и позволяли продвигать петицию по церковным инстанциям.

— Ты просишь о многом, но моя ответственность еще больше, — изрек Александр. — Как только твоя внучка станет святой, она по определению будет восседать на небесах рядом с Господом и отмаливать грехи своих близких. В вашей церкви будут выставлены ее мощи, пилигримы со всего мира будут приходить, чтобы помолиться им.

Это очень ответственное решение. Что ты можешь добавить ко всем этим свидетельствам?

Бальдо Розамунди почтительно склонил голову.

— Мои личные впечатления. Когда она была маленькой девочкой, я уже обладал огромными богатствами, но они для меня ровным счетом ничего не значили. Не находил я радости в жизни. И вот семилетняя Дора, заметив мою грусть, убедила меня помолиться Богу и попросить счастья. Я помолился и стал счастливым. Она ничего не хотела для себя, ни ребенком, ни молодой девушкой.

Я дарил ей самые дорогие драгоценности, но она никогда их не носила. Продавала, а деньги тратила на бедняков.

После ее смерти я тяжело заболел. Врачи пускали мне кровь, пока я не стал прозрачным, как призрак, но состояние мое не улучшалось. И однажды ночью я увидел ее лицо, услышал обращенные ко мне слова: «Ты должен жить, чтобы служить Богу».

Александр воздел руки к небу, словно благодаря Господа за чудеса, укрепляющие веру, снял митру, положил на стол между ними.

— И как же ты стал служить Богу?

— Вы, должно быть, знаете, — ответил Бальдо Розамунди. — Я построил в Венеции три церкви. В память о внучке содержу дом сирот. Я отказался от плотских наслаждений, недостойных мужчины моего возраста, и вновь обрел любовь к Иисусу и Благословенной Мадонне, — он выдержал паузу, и на его губах промелькнула кроткая улыбка, которую Папа хорошо помнил. — Ваше святейшество, только скажите, как еще я могу послужить церкви, и я все исполню.

Александр сделал вид, что обдумывает его слова.

— Тебе, должно быть, известно, что после избрания на папский престол моя величайшая мечта — возглавить новый Крестовый поход. Привести христианскую армию в Иерусалим и вернуть христианам место, где родился Христос.

— Да, да! — с жаром воскликнул Розамунди. — Я использую все свое влияние в Венеции, чтобы вы получили в свое распоряжение прекрасный флот. Вы можете рассчитывать на меня.

Александр пожал плечами.

— Венеция, как ты знаешь, обхаживает турок. И венецианцы никогда не станут подвергать опасности свои торговые пути и колонии, поддерживая Крестовый поход.

Я это понимаю, как, разумеется, и ты. Что мне действительно нужно, так это золото на жалованье солдатам, на продовольствие и вооружение. Священный фонд недостаточно велик, несмотря на налоги со священнослужителей, несмотря на десятину, которую платит каждый христианин. С римских евреев я беру две десятины. Но денег на Крестовый поход все равно не хватает, — тут Александр улыбнулся и добавил:

— Вот тут ты и можешь послужить церкви.

Бальдо Розамунди задумчиво кивнул. Даже изобразил изумление, вскинув брови. И смиренно ответил:

— Ваше святейшество, скажите, сколько вам нужно, и я все сделаю, даже если мне придется заложить мои корабли.

Александр уже прикидывал, какую сумму можно потребовать с Розамунди. Наличие святой в семье привело бы к тому, что при любом королевском дворе христианского мира Розамунди принимали бы с распростертыми объятьями. Святая охраняла бы всю семью от могущественных врагов. И пусть в истории христианства насчитывалось почти десять тысяч святых, лишь несколько сотен из них утверждались Римскими Папами.

Александр заговорил медленно, роняя каждое слово:

— Твоя внучка, несомненно, благословлена Святым Духом. Она показала себя истинной христианкой, прославила царство Божие на земле. Но, возможно, прошло слишком мало времени после ее смерти, чтобы канонизировать ее. Очереди ждут и другие кандидаты, некоторые по пятьдесят и сто лет. Я не хочу торопиться. В таких делах спешка ни к чему.

Бальдо Розамунди, который только что лучился уверенностью в том, что все сложится как нельзя лучше, разом сник.

— Я хочу при жизни помолиться над ее мощами, — едва слышно прошептал он. — Так долго мне не прожить.

Я хочу, чтобы на небесах она замолвила за меня словечко.

Я искренне верю в Христа, как и в то, что моя Дора — святая. Я хочу поклоняться ей, пока сам нахожусь на земле.

Умоляю вас, ваше святейшество, скажите, что я должен для этого сделать.

Александр видел, что Бальдо не кривит душой, действительно верит в святость своей внучки. А потому, как азартный игрок, удвоил сумму, которую намеревался попросить.

— Нашему фонду недостает пятисот тысяч дукатов.

Получив их, христианский мир сможет взять Иерусалим.

Бальдо Розамунди аж подпрыгнул. На мгновение прижал руки к ушам, словно не хотел услышать ответ Папы.

Но быстро пришел в себя, и по его лицу разлилось блаженство.

— Благодарю вас, ваше святейшество. Но вы должны лично прибыть в Венецию и освятить ее мощи.

— Это моя обязанность, — спокойно ответил Александр. — Святой выше любого Папы. А теперь помолимся вместе и попросим ее замаливать наши грехи на небесах.

Глава 17

В то утро Чезаре проснулся с радостным предчувствием. Он уже ощущал начавшиеся в нем перемены. Днем ему предстояло предстать перед конклавом кардиналов, назначенным Папой с тем, чтобы «рассмотреть» его освобождение от данных им обетов и разрешить ему сложить с себя сан кардинала.

Конклав состоял из пятнадцати человек, но на заседание пришли тринадцать. Испанский кардинал заболел малярией, один из итальянских — свалился с лошади.

Никому из кардиналов ранее никогда не приходилось сталкиваться с такой просьбой, потому что для большинства людей в христианском мире сан кардинала казался пределом мечтаний. Еще бы, так высоко подняться в церковной иерархии, пользоваться всеобщим уважением, иметь возможность, пусть для многих и чисто номинальную, стать следующим Папой. Едва ли не для всех присутствующих кардиналов сан этот дался долгими годами изматывающей работы, молитвами… иной раз, и совершением грешного деяния, так что желание Чезаре сложить с себя сан удивляло и где-то обижало. Ни один из них не расстался бы добровольно с красной шляпой.

Члены конклава сидели на резных деревянных стульях, рядком поставленных в зале Веры. Длинная череда красных шляп казалась гигантской лентой, положенной перед картиной «Страшный суд». Бесстрастностью лица кардиналов напоминали маски.

Чезаре встал, чтобы обратиться к ним:

— Я стою перед вами, чтобы объяснить, почему решил обратиться к вам с просьбой сложить с меня сан кардинала. Я должен признать, что никогда не хотел быть священнослужителем. Мой отец, его святейшество Александр Шестой, сделал для меня этот выбор с самыми лучшими намерениями. Однако это не мой выбор, и ему никогда не стать моим призванием.

Кардиналы нервно переглядывались, изумленные откровенностью Чезаре. Он же продолжил:

— Мой выбор — вести в бой папскую армию, защищать церковь и Рим. И должен добавить, я хочу жениться и иметь законных детей. В этом мое истинное призвание, и я, дорогие коллеги, смиренно прошу освободить меня от моих обетов и позволить сложить с себя сан.

— Если мы на это пойдем, для церкви может возникнуть серьезная опасность, — запротестовал один из испанских кардиналов. — Ибо если кардинал Борджа станет принцем, а потом у него возникнет желание заключать новые союзы, служить новому королю, не обратится ли он во врага церкви и Испании?

Александр величественно поднялся с трона. Кардиналы знали, каким бы он хотел слышать решение комиссии, и теперь повернулись к нему, ожидая окончательного подтверждения.

— Просьба моего сына — благо для его души. Ибо, как он только что признал, его истинное призвание — жениться и быть солдатом, а не носить сутану. Его плотские аппетиты и отсутствие религиозных интересов причиняют папству немало хлопот, ибо он не может держать в узде свои страсти. И мы должны согласиться, что сие не идет на благо святой матери-церкви. Мы должны также учитывать, что при отставке кардинала освобождаются тридцать пять тысяч дукатов, положенных ему ежегодно, которые поровну делятся между остальными. Учитывая все положительные моменты, связанные со сложением сана кардиналом Борджа, и исходя из того, что наша главная цель — спасение душ, мы должны удовлетворить его просьбу.

Решение комиссия приняла единогласно.

На последующей короткой церемонии Папа Александр освободил сына от его обетов и разрешил жениться, даровав ему на то особое папское благословение.

Чезаре Борджа бережно положил перед комиссией лиловую сутану и красную шляпу, поклонился кардиналам и Святейшему Папе, а потом с высоко поднятой головой вышел из зала Веры в солнечный свет. Человеком мира — не церкви. Для него начиналась новая жизнь.

* * *

Александр, конечно, опечалился, поскольку строил свои планы в расчете на то, что Чезаре со временем сменит его на папском престоле. Но после гибели Хуана ему требовался главнокомандующий папской армией, которому он мог полностью доверять, поэтому он подчинился воле Господа и согласился с решением сына.

Он почувствовал, как на него накатывает депрессия, что случалось с ним крайне редко, и пришел к выводу, что ему необходимо немного развеяться, чтобы снять тяжесть с сердца. Решил, что массаж ему не повредит, ибо удовольствия тела всегда улучшали ему настроение.

Александр вызвал Дуарте и сообщил ему, что проведет вторую половину дня в бане и если кто будет особо рваться на встречу с ним, то примет его там. А чтобы никто не говорил, что он отлынивает от работы, Папа попросил Дуарте ненавязчиво дать знать о том, что массаж прописан ему личным врачом.

Александр не пролежал на массажном столе и часа, как вошел Дуарте, чтобы сообщить:

— Вас хотят видеть. По крайне срочному делу.

Папа, он лежал на животе, прикрытый лишь тонкой простынкой, ответил, не поднимая головы:

— Ах, Дуарте, ты должен отдаться в руки этих женщин после того, как они закончат со мной. Они изгоняют дьявола из тела, наполняют светом душу.

— Есть и другие способы расслабления, которые я нахожу более эффективными, — рассмеялся Дуарте.

— Кто желает получить у меня аудиенцию? — спросил Александр.

— Французский посол, Жорж д'Амбуаз, — ответил Дуарте. — Вы хотите, чтобы я попросил его подождать, пока вы оденетесь?

— Скажи ему, если дело действительно важное и срочное, он может поговорить со мной прямо здесь, потому что женщины еще не закончили. В конце концов, Дуарте, даже Папа должен хоть иногда ублажать свое тело. Разве его создал не Господь?

— Я не силен в теологии, ваше святейшество. Сейчас его приведу. Обычно радости плоти французов не ужасают.

Таким французский посол и застал Папу: голый, тот лежал на высоком столе, а две миловидные молодые женщины массировали ему спину и мускулистые ноги. Дуарте подвел посла к столу и быстро откланялся.

Зрелище это шокировало даже такого циника, как Жорж д'Амбуаз. Но его лицо, как и положено дипломату, не выдало чувств.

— Можете говорить, посол, — нарушил затянувшуюся паузу Александр. — Девушкам не до наших дел.

Но д'Амбуаз отказался.

— Король строго наказал, что, кроме вашего святейшества, никто этого слышать не должен.

Александр взмахом руки отпустил массажисток, соскользнул со стола, встал. Посол старался не смотреть на него.

— Д'Амбуаз, вы, французы, обожаете секретность, однако земля слухами полнится, и мы, конечно, все знаем.

Ваш двор не может хранить тайны, как и мой. Но теперь мы одни. Говорите.

Но Жорж д'Амбуаз, видя перед собой голого Папу, буквально онемел и когда попытался раскрыть рот, горло перехватило и он закашлялся, брызгая слюной.

Александр оглядел себя, улыбнулся.

— А французы вроде бы такие раскованные… — голос сочился сарказмом. — Я оденусь, чтобы к вам вернулся дар речи.

Вскоре, уже в сутане, Папа сидел с д'Амбуазом в своем кабинете.

— Король Карл умер, — сообщил ему посол. — Несчастный случай, ударился головой о потолочную балку, потерял сознание и через несколько часов скончался, несмотря на все усилия придворных врачей. На престол взошел его родственник, Людовик Двенадцатый. По его указанию я послан с тем, чтобы сообщить, что ситуация с Миланом и Неаполем изменилась, король теперь предъявляет на них свои права. Ибо по справедливости они принадлежат ему.

Александр на мгновение задумался, брови сошлись у переносицы.

— Правильно ли я понял, что ваш новый король предъявляет права на оба итальянских королевства?

— Да, ваше святейшество. Милан принадлежал его предкам, Неаполь — королю Карлу. Но он заверяет, что не собирается в чем-либо ущемлять вас или святую мать-церковь.

Папа изобразил удивление.

— Правда? И где гарантии?

Посол приложил руку к сердцу, дабы подчеркнуть искренность своих слов.

— Я надеялся, что порукой тому будет мое слово и слово короля.

Александр помолчал.

— Так чего хочет от меня король? Если вы пришли сюда, чтобы сообщить о происшедших изменениях, и с гарантиями, что на нас они не отразятся, значит, вам чего-то от меня надо…

— У него есть желание, исполнить которое может только ваше святейшество, — ответил д'Амбуаз. — Речь идет о его браке с Жанной Французской. Он просил меня сообщить, что брак этот его не устраивает.

— Мой дорогой д'Амбуаз, — в глазах Папы заплясали веселые искорки. — Его не устраивает брак с уродливой, увечной дочерью Людовика Одиннадцатого? Какой сюрприз! Он меня разочаровал, ваш новый король. Оказывается, ваш король не столь милосердный, как я себе представлял.

Голос посла стал холодным и официальным. Слова Александра задели его за живое.

— Дело не в ее внешности, ваше святейшество, уверяю вас. Они не жили, как муж и жена, а молодой король желает наследника.

— Он собирается жениться на ком-то еще? — спросил Александр, заранее зная ответ.

Посол кивнул.

— Он хочет жениться на Анне Бретонской, вдове его кузена Карла Восьмого.

Папа добродушно рассмеялся.

— Ага. Вот теперь что-то да проясняется. Он хочет жениться на своей невестке и просит разрешения от Святейшего Папы. В обмен он предлагает заключить договор о защите наших земель.

На лице Амбуаза отразилось облегчение.

— В принципе, да, ваше святейшество, хотя я бы выразился более деликатно…

— Вы пришли ко мне со сложной проблемой, — загремел голос Александра. — Ибо сказано в святых заповедях:

«Не возжелай жены брата своего».

— Но с вашим разрешением, ваше святейшество, — замямлил посол, — можно до определенной степени изменить даже заповедь.

Папа откинулся на спинку кресла, голос вернулся к нормальному тембру.

— Это правда, посол. Однако, прежде чем я соглашусь, я хочу получить нечто большее, чем безопасность наших земель, ибо ваш король требует многого. — Д'Амбуаз промолчал, и Папа продолжил:

— Вы, конечно, знаете, что мой сын Чезаре сложил с себя сан кардинала. И теперь, конечно же, должен жениться. Дочь неапольского короля Федериго, принцесса Розетта, представляется мне достойной парой. Ваш король может убедить ее выйти замуж за Чезаре, не так ли? Полагаю, мы можем рассчитывать на его поддержку?

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше святейшество, чтобы донести до короля ваши желание и убедить его пойти вам навстречу. И я молю вас рассмотреть просьбу короля, ибо он с нетерпением ждет результата.

Папа лукаво посмотрел на посла.

— Идите, Д'Амбуаз, и сообщите королю о моих желаниях. Очень хочется надеяться, что Франция и Папская область справят две свадьбы.

* * *

Чезаре отправил несколько писем Лукреции, которая все жила во дворце Санта-Марии в Портико, с просьбой о встрече, но всякий раз она отказывалась под предлогом занятости, обещая увидеться с ним, как только выдастся свободная минутка. Поначалу Чезаре обижался, но вскоре начал злиться.

Сестра была ему не только любовницей, но и самым близким другом. И теперь, когда столь многое в его жизни менялось, он хотел поделиться с ней своими мыслями, выслушать ее мнение. Однако долгие месяцы она проводила дни и ночи в компании своего мужа Альфонсо, они устраивали вечеринки, принимали у себя поэтов и художников, выезжали на загородные пикники. В ее дворце толпился творческий люд.

Чезаре удержался от того, чтобы представлять себе, как эта парочка занимается любовью. Судя по тому, что рассказывали о брачной ночи Лукреции, на этот раз, в отличие от ночи с Джованни Сфорца, ее не пришлось уговаривать исполнять супружеские обязанности.

Как только Чезаре расстался с кардинальской шляпой, у него появилась масса свободного времени. Он проводил его, изучая военную стратегию и стараясь определить, на ком ему следует жениться, чтобы помочь отцу максимально расширить Папскую область. И об этом он хотел поговорить с сестрой, посоветоваться с ней, а не с отцом или его помощниками… кто знал его лучше, чем она?

Теперь, когда кардинальский сан больше не сдерживал его, он частенько бывал у куртизанок и по неосторожности несколько раз цеплял «французскую оспу». Врач Чезаре использовал его, как подопытного кролика, неделями прикладывая к гнойникам примочки из различных травяных отваров. Врач вскрывал гнойники, чистил, промывал, но в конце концов подобрал нужный состав отвара, и все гнойники исчезли, оставив маленькие круглые шрамы, которые прятались под одеждой. К врачу сразу же выстроилась очередь страждущих.

Как только Чезаре поправился, он вновь послал за Лукрецией.

И два дня не получал ответа. Словно разъяренный зверь, кружил он по спальне, решив, что сам пойдет во дворец и настоит на встрече, когда услышал стук в дверь потайного хода. Сел на кровать.

И тут же перед ним возникла Лукреция, сияющая, еще более прекрасная, чем прежде. Она бросилась к нему, он поднялся ей навстречу, чтобы обнять со всей накопившейся страстью, но их губы встретились лишь на мгновение, а потом она отстранилась. В ее поцелуе, в объятиях страсть отсутствовала напрочь.

— И это все, на что я могу рассчитывать? — спросил ее Чезаре. — Теперь у тебя другой возлюбленный?

Отвернулся от нее, прежде чем она успела ответить, и, несмотря на ее просьбы, отказывался посмотреть на сестру.

— Чезаре, — взмолилась она, — мой дорогой брат, любовь моя, пожалуйста, не сердись на меня. Все меняется.

Теперь ты уже не кардинал и обязательно встретишь любовь, такую же, как нашла я.

Наконец Чезаре повернулся. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, глаза горели мрачным огнем.

— И ты это говоришь после стольких лет, которые мы провели вместе? За несколько месяцев ты отдала свое сердце другому? А что дал тебе он?

На глазах Лукреции навернулись слезы.

— Чез, он добр, с ним интересно говорить, он любит меня. Эта любовь наполняет мои сердце и жизнь, но главное, я не должна ее скрывать. Наша любовь не запретная, она благословлена церковью, чего у нас с тобой никогда не могло быть.

Чезаре пренебрежительно фыркнул.

— Все твои обещания любить меня, как никого другого… что с ними стало за столь короткое время? И лишь благодаря благословению церкви ты можешь полностью отдавать себя другому? Твои губы целуют так же, как целовал их я? Твое тело реагирует с той же страстью?

Голос Лукреции дрогнул.

— Такого, как ты, у меня никогда не будет, потому что ты моя первая любовь. С тобой я впервые разделила тайны моего тела, так же, как и самые сокровенные мысли. — Она шагнула к нему, и на этот раз он не отвернулся. Взяла его лицо в руки, заглянула в глаза. Голос звучал мягко, но решительно. — Но, дорогой Чез, ты — мой брат. И наша любовь всегда была запятнана грехом, потому что, пусть Святейший Папа и одобрил ее, Господь — нет. Не обязательно быть кардиналом или Папой, чтобы знать, что есть грех.

Она закрылась руками от его крика.

— Грех? Наша любовь — грех? Я никогда с этим не соглашусь. Это единственная радость, которую я видел в жизни, и я не позволю тебе умалять ее. Я жил и дышал ради тебя. Мог во всем подчиняться Папе, зная, что Хуана он любит больше меня, только потому, что ты любила меня больше всех. А теперь, когда ты любишь другого больше меня, как мне примириться с самим собой? — и он закружил по комнате.

Лукреция села на кровать, покачала головой.

— Я не люблю другого больше, чем тебя. Альфонсо я люблю иначе. Он — мой муж. Чез, твоя жизнь только начинается. Папа назначит тебя главнокомандующим папской армией, ты будешь участвовать в великих сражениях и побеждать в них, как ты и мечтал. Ты женишься, и у тебя будут дети, родившиеся в законном браке. Ты будешь хозяином собственного дома. Чезаре, брат мой, все пути открыты перед тобой, ибо ты наконец-то свободен. Не позволяй мне быть причиной твоих огорчений, потому что ты мне дороже самого Господа.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, нежно, как и положено брату целовать сестру… и какая-то часть его сердца обратилась в холодный камень. Что ему без нее делать. До этого разговора, думая о любви, думая о Боге, он всегда видел перед собой Лукрецию. Теперь он боялся, что образ этот будет возникать перед ним при мыслях о войне.

Глава 18

Последующие недели, весь в черном, Чезаре, злой и мрачный, как туча, бродил по залам Ватикана: ему не терпелось начать новую жизнь. Со дня на день он ожидал приглашения от Людовика XII, короля Франции. На месте не сиделось, хотелось как можно быстрее покинуть Рим, оставив в прошлом воспоминания о сестре, о кардинальской жизни.

В эти недели вернулись ночные кошмары, и поздними вечерами он с неохотой ложился в постель, из боязни проснуться в холодном поту с рвущимся из груди криком.

И как бы он ни стремился вырвать сестру из сердца и рассудка, ничего у него не получалось. Всякий раз, закрывая глаза, чтобы отдохнуть, он представлял себе, как занимается с ней любовью.

Когда Папа, светясь от радости, сообщил ему, что Лукреция вновь беременна, он целый день скакал на своем жеребце по полям и холмам, едва не обезумев от ревности и ярости.

В тот вечер, когда, совершенно обессиленный, он рухнул на кровать и тут же заснул, в его сны ворвалось ярко-желтое пламя. И тут же сквозь него проступило очаровательное личико его сестры. Чезаре понял, что это знак, символ их любви. Пламя это сначала согревало его, потом обожгло, но продолжало ярко пылать. Той темной ночью он дал обет сделать желтое пламя знаком отличия и поместить на свой герб и знамя рядом с красным быком Борджа. С этой ночи и до скончания жизни пламя любви стало огнем его честолюбия.

* * *

Кардинал Джулиано делла Ровере многие годы был злейшим врагом Александра. Но, находясь в ссылке во Франции, после неудачной попытки сместить Папу с престола руками Карла VIII, делла Ровере вдруг понял, что противостояние с Папой не приносит ему ничего, кроме несчастий. Он чувствовал себя гораздо уютнее в коридорах и залах Ватикана, где мог обстоятельно строить планы на будущее и усиливать свои позиции в непосредственном общении с друзьями и врагами. Там выражение лица, интонация голоса говорили ему куда больше, чем многостраничные, скрепленные подписями договоры.

Как только делла Ровере пришел к выводу, что продолжение войны с Папой не служит его интересам, он тут же предпринял попытку примириться. Благо такая возможность представилась: убийство сына Александра, Хуана, позволило делла Ровере отправить Папе письмо с соболезнованиями. Горе Папы, решимость реформировать как самого себя, так и церковь, заставили его с благодарностью принять письмо кардинала. В ответном письме Папа предложил кардиналу делла Ровере исполнять обязанности папского легата во Франции. Даже раздираемый отчаянием, Папа не забывал о том, каким влиянием пользовался делла Ровере при французском дворе, и предполагал, что настанет день, когда ему придется обратиться к кардиналу за содействием.

* * *

Когда Чезаре, наконец, получил приглашение короля Людовика посетить королевский двор в Шиноне, Папа дал ему два важных поручения. Во-первых, передать королю разрешение на повторный брак, во-вторых — убедить принцессу Розетту стать его женой.

Перед отъездом Чезаре во Францию Папа пригласил его в свои покои. Тепло обнял сына, потом вручил ему пергамент с красной восковой папской печатью.

— Этим документом я аннулирую прежний брак короля и разрешаю ему жениться на Анне Бретонской. Это важный документ, потому что король не только хочет поменять уродину на красавицу, но и решить деликатную политическую проблему. Ибо, если король не сможет жениться на Анне, она выведет Бретонь из-под контроля Людовика, и это будет серьезным ударом по его планам создания «La granreur de la France» [12].

— Разве он не может просто развестись с Жанной или доказать, что они не жили, как муж и жена?

Александр улыбнулся.

— К сожалению, вопрос не такой простой. Хотя Жанна увечная и уродливая, у нее решительный характер и ясный ум. Она привела свидетелей, которые клялись, что слышали, как Людовик публично заявил, что в брачную ночь трижды залезал на Жанну. Более того, он заявляет, что тогда ему не было четырнадцати, то есть он не достиг совершеннолетия, но не удалось найти ни одного свидетеля, который под присягой подтвердил бы дату рождения короля.

— И как ты решил эту проблему? — с улыбкой спросил Чезаре.

— Ах, — вздохнул Александр, — быть Папой, то есть непогрешимым, просто счастье. Я написал ту дату рождения, которую счел истинной, а все другие утверждения назвал ложью.

— Чем еще я смогу упрочить мои позиции во Франции? — спросил Чезаре.

Александр сразу стал серьезным.

— Красной кардинальской шляпой для нашего друга Жоржа д'Амбуаза.

— Д'Амбуаз хочет стать кардиналом? — удивился Чезаре. — Но он же прекрасный посол.

— Ужасно хочет, — кивнул Папа. — Но истинные причины известны только его любовнице.

На прощание Папа вновь обнял сына.

— Без тебя я остаюсь в полном одиночестве. Но я позаботился о том, чтобы тебе обеспечили теплый прием.

Наш легат во Франции, кардинал делла Ровере, встретит тебя и защитит от непредвиденных опасностей. Я дал ему четкие инструкции заботиться о тебе и относиться, как к сыну.

* * *

И действительно, когда Чезаре в сопровождении огромной свиты прибыл в Марсель, его встречал кардинал делла Ровере. В костюме Чезаре преобладали черный бархат и золотая парча, камзол и штаны украшали драгоценные камни. Расшитую золотом шляпу — белый плюмаж.

Даже его лошадей подковали серебряными подковами.

Папскую сокровищницу изрядно тряхнули, чтобы снарядить Чезаре в эту поездку.

Делла Ровере обнял его.

— Сын мой, я здесь для того, чтобы обеспечить тебе наилучший прием. Если у тебя есть какие-то желания, говори, все будет исполнено.

Делла Ровере удалось убедить Авиньонский совет взять ссуду, чтобы обеспечить достойную встречу дорогому гостю.

На следующий день, покидая замок, в котором провел ночь, Чезаре выглядел еще роскошнее, в белом камзоле, украшенном жемчугами и рубинами. Он великолепно смотрелся на сером в яблоках жеребце. Седло, уздечка и стремена сверкали золотом. Впереди, все в красном, ехали двадцать горнистов на белых лошадях. Сзади швейцарская кавалерия в алой с золотом форме папской армии. За ними следовали тридцать дворян, сопровождавших Чезаре, а уж потом многочисленные помощники, пажи, слуги, все прекрасно одетые. Замыкали колонну музыканты, жонглеры, клетки с медведями и мартышками и семьдесят мулов, навьюченных гардеробом Чезаре и подарками королю и придворным. Прямо-таки парад, кричащий и безвкусный.

При отъезде Дуарте предупреждал Чезаре, что на французов выпячивание богатства впечатления не производит.

Но тот остался при своем мнении.

Делла Ровере вместе с Чезаре въехал в город, украшенный по случаю его прибытия триумфальными арками.

В соответствии с указаниями кардинала сына Папы встречали как принца крови. Осыпали серебряными монетками и устроили в его честь пышный прием.

Делла Ровере пригласил множество красавиц, потому что все знали, что Чезаре падок на женщин. Перед гостями выступали лучшие артисты, их угощали лучшими винами.

И так продолжалось два месяца. В каждом городе. Чезаре не пропустил ни одной ярмарки, делал ставки на всех скачках, садился за карточный стол, где бы его ни приглашали.

Та осень во Франции выдалась холодной, с пронизывающим ветром, частыми дождями, однако везде Чезаре встречали толпы горожан. Скромностью он никогда не отличался, поэтому любопытство людей, пришедших поглазеть на сына Папы, воспринимал как обожание своей персоны и раздувался от гордости. Становился наглым и самоуверенным, отталкивая от себя тех французов, которые действительно могли ему помочь.

* * *

Наконец Чезаре прибыл ко двору короля Франции в Шиноне, и к тому времени Людовик XII уже кипел от ярости. Он с нетерпением ждал новостей о желанном разводе, но пребывал в полном неведении, подписал Папа столь необходимую ему буллу или нет.

В день прибытия Чезаре вновь сопровождала внушительная кавалькада. И каждую лошадь покрывала красно-желтая попона из дорогой материи, украшенная красным быком Борджа и новым знаком отличия Чезаре — желтым пламенем. Одежда свиты сверкала драгоценностями, а несколько мулов везли огромные сундуки, содержимое которых разжигало воображение горожан. Кто-то говорил, что в них хранятся драгоценности, которые Чезаре собирался подарить будущей жене, другие утверждали, что в сундуках — священные реликвии. Но на аристократию вся эта мишура не произвела ни малейшего впечатления.

В Италии подобная показуха могла служить критерием знатности и значимости положения в обществе, во Франции — вызывала презрение.

Король исповедовал бережливость, и двор следовал его примеру. И вскоре кавалькада Чезаре уже вызывала смех.

Но Чезаре, преисполненный собственной важности, которую во Франции не уравновешивали ни мудрость отца, ни благоразумие сестры, ничего не замечал.

Увидев Чезаре, король шепнул своему советнику: «Это уж слишком». Но тепло приветствовал сына Папы, с трудом сдержавшись, чтобы сразу не спросить, привез ли тот разрешение на развод.

Когда Чезаре, сопровождаемый Жоржем д'Амбуазом, знакомился с выстроившимися в ряд первыми лицами государства, его не волновали смешинки, которые он замечал в их глазах. Пусть смеются, если им того хочется, главное, что король принимал его с должным почтением, поскольку у него находился документ, столь важный для будущего Франции.

Молодых аристократов, у которых хватило бы ума открыто насмехаться над Чезаре, король столь строго одернул, что они даже удивились. И пришли к выводу, что Борджа чем-то очень дорог Людовику.

После завершения официальной части Чезаре, Людовик и посол, Жорж д'Амбуаз, уединились в одной из комнат королевских покоев, отделанной желтым шелком и дубовыми панелями. Французские окна выходили в прекрасный сад, у фонтана сидели яркоперые птицы, чье звонкое пение наполняло комнату.

Король Людовик прежде всего заверил Чезаре в своей лояльности.

— Вы понимаете, мой дорогой друг, что французская армия, которая войдет в Италию, не будет угрожать ни папским правам, ни территориям. Более того, если возникнут какие-то проблемы с правителями городов или викариями в Романье, я обещаю выделить вам на подмогу хорошо обученных солдат.

— Благодарю вас, ваше величество, — поклонился Чезаре и, воодушевленный поддержкой короля, тут же передал Людовику подписанное Папой разрешение на развод.

Король не мог скрыть радости, а Жорж д'Амбуаз просто просиял от счастья, получив свидетельство о том, что отныне он кардинал, князь святой матери-церкви.

Благодарность Людовика не заставила себя ждать. Чезаре тут же стал герцогом Валентине. Вместе с титулом он приобрел несколько прекрасных замков и земли, приносящие немалый доход. Что было весьма кстати, потому что путешествие по Франции обошлось ему в кругленькую сумму, а теперь требовались немалые средства, чтобы нанять войска для военной кампании в Романье. Подарок короля гарантировал, что о деньгах можно не беспокоиться.

Мужчины выпили отменного французского вина, а потом Чезаре спросил: «Как продвигаются переговоры о моей свадьбе?»

Людовик смутился.

— Видите ли, возникли проблемы с принцессой Розеттой. Да, она сейчас во Франции, фрейлина нашей любимой королевы Анны, но она — не моя подданная, а дочь короля Неаполя, по происхождению — испанка, а потому подданная дома Арагона. Девушка с характером. Я не могу приказать ей выйти за вас замуж.

Чезаре нахмурился.

— Могу я поговорить с дамой, ваше величество?

— Разумеется, — кивнул король. — Д'Амбуаз все устроит.

* * *

Во второй половине дня Чезаре и принцесса Розетта сидели на каменной скамье в саду под апельсиновыми деревьями.

Розетта, высокая, статная, черноволосая, не писаная красавица, но и не дурнушка, держалась очень уверенно и не стала ходить вокруг да около, сразу коснувшись предполагаемого бракосочетания. Она улыбалась, но говорила твердо:

— Дорогой герцог, я ни в коем случае не хочу умалить ваше достоинство или оскорбить вас, но до этого момента я никогда вас не видела. И беда в том, что я без памяти влюблена в одного бретонского аристократа, а потому не могу дать вам даже малую толику любви.

Чезаре попытался ее переубедить:

— Зачастую безумная влюбленность не слишком надежная основа семейной жизни.

Но Розетта стояла на своем:

— Я вижу, что вам можно доверять, а потому буду говорить честно. Вы — сын Папы, а мнение Папы, как и его армия, очень важны для моего отца. Я уверена, настолько важны, что он, если вы будете настаивать, заставит меня выйти за вас замуж. Но я умоляю вас не делать этого.

Я никогда не смогу любить вас, ибо мое сердце уже отдано другому, — и ее глаза наполнились слезами.

Чезаре не мог не восхититься девушкой, которая столь решительно отстаивала свое право выбора. Протянул ей носовой платок.

— У меня нет желания принуждать вас к замужеству.

Если мое обаяние не поможет мне завоевать ваше сердце, тогда я, конечно, не поведу вас под венец, — он улыбнулся. — Но мы же можем оставаться друзьями… и если я пойду на суд Божий, то попрошу вас быть моим адвокатом и вступиться за меня.

Розетта рассмеялась, на ее лице читалось безмерное облегчение. И несколько часов они провели вместе, наслаждаясь компанией друг друга.

* * *

В тот же вечер Чезаре встретился с королем и рассказал о том, что произошло. Людовика мнение Розетты не удивило, а вот реакция Чезаре порадовала.

— Я благодарю вас за доброту и понимание.

— Есть у нас другая принцесса, которая еще не успела влюбиться? — спросил Чезаре.

Все еще нервничая из-за того, что ему не удалось выполнить обещания, данного Папе, король ответил:

— Я решил предложить титул герцога Динуа и два больших поместья в дополнение к тому, что уже передал вам.

— Я, разумеется, очень признателен и благодарен, — Чезаре поклонился, — но поможет ли мне этот титул с женой?

Людовик определенно расстроился.

— Раз принцесса Розетта отказала вам окончательно, с вашего разрешения мы немедленно начнем активные поиски и найдем в королевских домах Франции подходящую вам принцессу.

Чезаре поднялся, чтобы уйти.

— Я продлю свой визит. И буду знакомиться с вашей страной, пока принцессу не найдут.

* * *

В Риме все мысли Папы занимала женитьба сына. Он вызвал кардинала Асканьо Сфорца и попросил поехать в Неаполь, чтобы вновь переговорить с королем.

Несколько недель спустя кардинал вернулся с пустыми руками. Розетта по-прежнему отказывалась выйти замуж за Чезаре, не нашел он согласия и у других достойных кандидаток. Привез Сфорца из Неаполя и тревожную весть. На юге ходили слухи о том, что Людовик XII готовит новое вторжение в Италию, чтобы силой подтвердить свои права на Милан и Неаполь.

— Это правда? — спросил Александра Асканьо Сфорца. — И что вы намерены в связи с этим предпринять?

Папу злило, что Асканьо смеет задавать ему вопросы.

Но он не мог ни солгать, ни сказать правду. И ушел от прямого ответа.

— Я бы предпринял какие-то действия, если бы мой сын не был заложником при дворе короля Франции.

— Заложником, которого хорошо кормят, которому ни в чем не отказывают, которого все устраивает, не говоря уж о том, что в его кофрах едва ли не вся казна святой матери-церкви, которую он может тратить по своему усмотрению. Заложником, который ищет себе жену, чтобы закрепить союз, ставящий под угрозу само существование Рима.

Тут уж Папа Александр вышел из себя.

— Мой дорогой кардинал, — проревел он, — именно твой братец Мавр, если ты помнишь, открыл зеленую улицу первому французскому вторжению. И предан сейчас именно Рим, потому что дом Арагона не желает предложить мне брачный союз. Так что выбор у меня невелик.

— Так это правда? Вы решили объединиться с Францией против Арагона? — спросил Асканьо.

Папе удалось взять себя в руки. Он поднялся, указал на дверь.

— Уйди немедленно, потому что твои слова недалеки от ереси. И я советую тебе молить о прощении за столь злостную клевету, а не то я отпущу тебе грехи и этой же ночью твое тело сбросят в темные воды Тибра.

Кардинал Асканьо в страхе ретировался. С гулко бьющимся сердцем сбежал по ступеням Ватиканского дворца, споткнулся, едва удержался на ногах. Тревога нарастала, он уже понимал, что скоро придется бежать и из Рима.

В последующие месяцы Папа забросил все дела. Думал только о новом брачном союзе. Отказывался принимать послов Венеции, Флоренции, Милана и Неаполя: они никого не предлагали в жены Чезаре.

* * *

Во Франции король Людовик вызвал Чезаре в свои покои и радостно объявил: «У меня для вас хорошие новости. Если вы и Святейший Папа согласитесь, я подобрал вам прекрасную пару: Шарлотту д'Альбре, красивую и умную женщину, сестру короля Наваррского».

Чезаре, очень довольный, немедленно отправил Папе письмо с просьбой разрешить ему жениться и продлить пребывание во Франции.

* * *

Отслужив мессу в соборе святого Петра, Александр в смятении чувств преклонил колени перед алтарем в часовне Девы Марии. Он получил письмо сына и теперь старался изложить Мадонне свои резоны…

За тридцать пять лет на посту вице-канцлера, за шесть — на папском престоле, да, пожалуй, за всю жизнь перед Александром не вставала столь ужасная дилемма. Его сила, как священнослужителя, да и просто человека, всегда зиждилась на союзе с Испанией. Ему удавалось играть на противоречиях этой страны с Францией, от обеих добиваясь поддержки папства.

Но после смерти Хуана его вдова Мария Энрикес убедила королеву Изабеллу и, следовательно, короля Фердинанда, что истинный убийца — Чезаре Борджа. В результате ни одна семья дома Арагона, ни в Испании, ни в Неаполе, ни в Милане не желала выдать одну из своих дочерей за сына Папы.

Александр «прочесал» все города, переговорил с множеством послов, сулил золотые горы, но никак не мог найти подходящую пару Чезаре.

Папству требовалась сильная поддержка, Папа нуждался в помощи армий Неаполя и Испании, чтобы объединить папские земли и сломить непокорных правителей, предъявляющих на них свои права. Даже Лукрецию он выдал за Альфонсо с тем, чтобы в дальнейшем еще больше укрепить союз с домом Арагона женитьбой Чезаре на принцессе Розетте.

Но она отказалась, и сын, которого он послал во Францию с тем, чтобы женить на испанской принцессе, намеревался взять в жены принцессу французскую. «Не теряю ли я хватку, — думал Александр, — не ускользает ли папство из моих рук?»

Он склонил голову пред мраморной статуей Мадонны, прося у нее совета.

— Как ты уже знаешь, святая мать, мой сын, Чезаре, спрашивает, может ли он взять в жены дочь Франции.

И его католическое величество, Людовик Двенадцатый, предлагает помощь в возвращении земель, принадлежащих твоей церкви. Он пошлет французских солдат, чтобы они сражались под знаменами Чезаре.

Александр просчитывал варианты, прикидывал, как могут развиваться события. Если он соглашается на свадьбу Чезаре и Шарлотты, должен ли он рвать отношения с Испанией, с Неаполем? И с его любимой дочерью Лукрецией? Ее муж, Альфонсо, неаполитанский принц, и союз с Францией, несомненно, разрушит ее семью. Однако, что случится с его семьей, если он откажет Франции? Король все равно вторгнется в Италию, с его разрешением или без… но тогда возведет на престол кардинала делла Ровере.

«Если французы пойдут через Милан, Лодовико сбежит, не пытаясь сопротивляться, — думал Папа. — А если Неаполь возьмется за оружие, что станет с Хофре и его женой Санчией?»

Папа отчаянно искал хоть один довод, который позволил бы ему выбрать Испанию, а не Францию и запретить Чезаре жениться на француженке. Долго стоял на коленях, вышагивал взад-вперед перед алтарем, но не находил.

С другой стороны, хорошо вооруженные и обученные французские солдаты очень помогли бы Чезаре в борьбе с местными царьками, и он мог стать герцогом Романьи. В этом случае были бы спасены и семья Борджа, и папство.

Всю ночь он провел у алтаря, под мерцающим светом свечей, в надежде услышать голос свыше. И под утро покидал часовню уже с принятым решением, пусть далось оно ему и нелегко.

Дуарте дожидался возвращения Папы в его покоях, прекрасно понимая, какую борьбу с самим собой тому пришлось выдержать.

— Дуарте, друг мой, я попытался рассмотреть этот вопрос как можно более обстоятельно. По моему разумению, сделал все, что мог. И пришел к решению. Теперь мне нужен кусок пергамента, чтобы я написал ответ, а потом положил бы голову на подушку и отдохнул.

Дуарте наблюдал, как Папа садится за стол. Впервые он выглядел уставшим стариком. Дуарте протянул ему перо.

Твердой рукой Александр написал несколько слов:

«Мой дорогой сын. Пара прекрасная. Женись».

* * *

Святой город Рим торжественно отметил день, когда во Франции Чезаре Борджа женился на Шарлотте д'Альбре. Папа приказал устроить фейерверки. На ночных улицах было светлее, чем днем. Народ ликовал!

Лукреция, в своем дворце в Портико, стоя у окна рядом с принцем Альфонсо, с ужасом наблюдала, как небо вновь и вновь окрашивается в яркие цвета. Конечно, она радовалась за брата, которого любила всем сердцем, но ее печалила судьба мужа, которому новый политический союз не сулил ничего хорошего.

А когда им стало известно, что кардинал Асканьо Сфорца вместе с несколькими другими кардиналами бежали в Неаполь, Альфонсо не на шутку обеспокоился.

— Моя семья в опасности, — сказал он Лукреции, обняв ее, наблюдая за буйством красок в небе. — Французское вторжение может начаться со дня на день. Я должен ехать в Неаполь, командовать войсками. Я нужен отцу и дяде.

Лукреция еще теснее прижалась к нему.

— Но Папа заверяет меня, что нам опасность не грозит, что он не позволит политическим конфликтам вмешиваться в нашу любовь.

Восемнадцатилетний Альфонсо с грустью посмотрел на Лукрецию. Откинул прядь волос, упавшую на глаза.

— И ты в это веришь, моя несравненная Лукреция?

В ту ночь, после любовных утех, они долго лежали без сна. Наконец Лукреция заснула, и Альфонсо тихонько выскользнул из постели и осторожно спустился в конюшню.

Вскочив на лошадь, поскакал на юг, к замку, принадлежащему семье Колонна, откуда утром намеревался уехать в Неаполь.

Но Папа послал следом стражников, и принцу пришлось оставаться в замке: выйди он за ворота, его доставили бы обратно в Рим. День за днем Альфонсо писал Лукреции, умоляя ее присоединиться к нему, но письма перехватывались и доставлялись не адресату, а Папе.

Лукреция страшно горевала. Она не понимала, почему Альфонсо не пишет, томилась одиночеством. Если бы не шестимесячная беременность, она бы наверняка последовала за ним в Неаполь. Но не решалась подвергать себя таким нагрузкам, помня о том, что уже потеряла одного ребенка, свалившись с лошади. И потом, как она могла ускользнуть от охраны, выставленной вокруг ее дворца Папой?

* * *

Чезаре остался во Франции и после свадьбы: перебрался с молодой женой в маленький замок в прекрасной долине Луары.

Как и обещал король, Шарлотта блистала и красотой, и умом, и Чезаре наконец-то обрел душевный покой. Ее любовные ласки утоляли страсть Чезаре, но ему приходилось бороться с собой, потому что его сердце жаждало Лукреции.

На какое-то время благодаря Шарлотте Чезаре забыл о том, что его призвание — воевать, побеждать и покорять.

Вдвоем они бродили по лесам, катались на лодке по тихой реке, читали. И много смеялись, когда Чезаре пытался учить Шарлотту плавать и ловить рыбу.

Как-то вечером Шарлотта призналась: «Я люблю тебя, как не могла бы полюбить другого мужчину».

Несмотря на свойственный ему цинизм, Чезаре ей поверил, но, как ни странно, признание Шарлотты его не тронуло. Он пытался влюбиться, но что-то ему мешало.

По вечерам, когда они занимались любовью у камина или просто сидели, обнявшись, Чезаре задавался вопросом, а может, он действительно проклят, как предполагала его сестра. Может, отец пожертвовал его змею в тот первый день в Саду?

В тот самый день, когда Шарлотта сказала ему, что беременна, он получил срочное послание от Папы.

«Немедленно возвращайся в Рим и приступай к выполнению своих обязанностей, — прочитал он. — Викарии плетут заговор, Сфорца позвали в Италию испанцев».

* * *

Чезаре сказал Шарлотте, что должен вернуться в Рим и возглавить папскую армию, чтобы вернуть земли Романьи и создать для Папы сильное централизованное государство. Потому что без этого ее жизнь и жизнь их детей будут в опасности. А поскольку в Италии начиналась большая война, она и еще не родившийся ребенок должны остаться во Франции.

В день отъезда Чезаре Шарлотта пыталась держаться бодрой, но не выдержала и разрыдалась, крепко прижавшись к мужу. Чезаре почувствовал, что ее всю трясет.

— Моя милая Лотти, я пошлю за тобой и младенцем при первой возможности, — пообещал он. — И не бойся.

Нет в Италии человека, который смог бы меня убить. — наклонился и нежно поцеловал ее.

Потом вскочил на белого жеребца, махнул на прощание рукой и выехал из ворот замка.

Глава 19

Александр терпеть не мог слез Лукреции. На людях она еще держалась, но стоило им остаться наедине, она практически с ним не общалась, на вопросы отвечала односложно и только хлюпала носом. Он даже переселил к ней Адриану и Джулию с первенцем Лукреции, но она по-прежнему пребывала в отчаянии. А Папе так не хватало ее живой болтовни, энтузиазма, звенящего голоса. Молчание дочери тяжело давило на него.

Вновь Лукреция осознала свою беспомощность перед судьбой.

Она не возлагала вину за случившееся на отца, решившего пойти на союз с Францией, понимала стремление мужа помочь семье. Скорбела она о другом: из-за политических интриг ее еще не рожденному младенцу предстояло жить без отца. А ей так хотелось, чтобы Альфонсо был рядом. Она пыталась урезонить свое сердце, но оно отказывалось прислушаться к логике. И она по сто раз на день спрашивала себя, почему ее дорогой муж не прислал ни единого письма.

Наблюдая из недели в неделю, как его дочь все глубже погружается в пучину отчаяния, Александр потерял покой. И придумал план, который, по его разумению, мог отвлечь Лукрецию от постоянных мыслей о разлуке с мужем. Дочери, помимо ума, передались от него и задатки лидера. И уж конечно, она унаследовала его обаяние, хотя в последнее время оно никак не проявлялось.

В будущем он все равно намеревался подарить Лукреции земли в Романье, после того, как Чезаре завоевал бы ее, и он решил, что практические навыки управления дочери не помешают, более того, со временем наверняка пригодятся, а главное, отвлекут. Ее глупый муж так и сидел в замке Колонна, отказываясь вернуться в Рим. Он, конечно, тоже тосковал по жене, но, долгие месяцы не получая от нее писем, решил, что она его забыла. Папе пришлось послать Севильона, испанского капитана, который держал над ними меч на церемонии бракосочетания, к королю Неаполя, чтобы тот убедил Альфонсо вернуться.

Александр не понимал такого упрямства. Да, в любовной жизни его отличало постоянство, но он все-таки менял женщин и, конечно же, переживал, но ведь не позволял себе вести себя так, как эти молодые люди. Одному только Богу известно, сколько раз человеку суждено влюбляться! Если всякий раз вот так переживать, не останется времени на работу.

В общем, посовещавшись с Дуарте, Александр решил отправить Лукрецию править в Непи, крошечное государство, которое он прибрал под свою руку после бегства в Неаполь кардинала Асканьо Сфорца.

Поскольку до родов Лукреции оставалось не так уж много времени, Александр понимал, что в поездке ей надо соблюдать предельную осторожность и уж никак нельзя спешить. Решил, что сопровождать ее будет большой отряд, поедет она в паланкине, отправится с ней и Мичелотто, чтобы побыть в Непи первые несколько недель, пока она будет привыкать к новой обстановке и входить в курс дел.

Папа Александр знал, что некоторые церковные иерархи с неудовольствием воспримут его решение, потому что Лукреция, в конце концов, была женщиной. Но она родилась и воспитывалась с тем, чтобы править людьми, и он не видел причин мешать ей реализовать таланты, заложенные природой, только потому, что она — женщина.

В ней текла кровь Борджа, а это говорило о многом.

А вот к младшему сыну, Хофре, Александр таких чувств не испытывал, а на его жену Санчию просто злился. Разумеется, он понимал, что злость эта отчасти вызвана обидой на ее дядю, короля Неаполя, дочь которого, Розетта, отказалась выйти замуж за сына Папы. Какая наглость!

Александр, естественно, понял, что дело не в Розетте. Король легко мог приказать дочери выйти замуж за Чезаре, но не воспользовался своим правом. Значит, заключил Папа, его сына отверг король, а не Розетта.

Санчия, принцесса из Неаполя, на которой женился его младший сын, всегда отличалась упрямством и своенравием. А главное, до сих пор не родила Хофре наследника. И при этом слыла соблазнительницей. «Пожалуй, — думал Александр, — мне следовало возвести Хофре в сан кардинала, а Чезаре женить на Санчии. Уж Чезаре точно смог бы ее укротить».

Александр вызвал в свои покои семнадцатилетнего Хофре. Его сын вошел, широко улыбаясь, но, пусть он и не жаловался, сильно прихрамывая.

— Что случилось? — спросил Александр. В голосе не слышалось отеческой заботы, сына он не обнял.

— Ничего страшного, отец, — Хофре склонил голову. — Получил рану в бедро, фехтуя на мечах.

Александр поморщился. Неумех он не жаловал.

Открытое лицо Хофре, под шапкой светлых волос, радовало взгляд, да только в глазах не просматривалось ни блестящего ума сестры, ни злобной хитрости Хуана, ни яростного честолюбия Чезаре. Собственно, заглядывая в глаза сына, Александр ничего там не видел. Это его тревожило.

— Я хочу, чтобы ты сопровождал свою сестру в Непи, — начал Александр. — Ей нужен человек, который ей не безразличен и может защитить ее. Она сейчас женщина одинокая, вот-вот должна родить, поэтому рядом должен быть мужчина, на которого она может рассчитывать.

Хофре улыбнулся и кивнул.

— Я поеду с радостью, ваше святейшество. Как и моя жена, которая нежно любит Лукрецию. Ей давно хочется сменить обстановку.

Александр пристально смотрел на сына, чтобы увидеть, как изменится выражение его лица, когда он нанесет следующий удар, хотя мог и поспорить, что никаких эмоций Хофре не проявит.

— Я ничего не говорил насчет того, что твоя жена, как ты ее назвал, составит тебе компанию. Она не поедет с тобой, у меня относительно нее совсем другие планы.

— Я ей об этом скажу, — пробубнил Хофре, — но уверен, что ей это не понравится.

Александр улыбнулся, ибо ожидал, что эмоциональной реакции не будет, и Хофре его не разочаровал.

С Санчией вышло иначе. В тот же день, услышав о решении Папы, она обрушилась на Хофре.

— Станешь ты когда-нибудь моим мужем, а не сыном своего отца? — бушевала она.

Хофре в недоумении посмотрел на нее.

— Он не просто мой отец. Он также и Святейший Папа. Так что мое неповиновение чревато большими неприятностями.

— Если он заставит меня остаться, а тебя — уехать, это тоже чревато, Хофре, — предупредила Санчия и от раздражения разрыдалась. — Я не хотела выходить за тебя замуж, меня заставили, но теперь полюбила тебя, так неужели ты позволишь своему отцу разлучить нас?

Хофре улыбнулся, и впервые в улыбке промелькнула усмешка.

— Бывало, что ты хотела держаться от меня подальше… чтобы проводить время с моим братом Хуаном.

Санчия застыла, даже слезы перестали течь.

— Ты тогда был ребенком, а я мучилась от одиночества. Хуан утешал меня, ничего больше.

— Я думаю, ты любила его, — голос Хофре оставался спокойным, — потому что на его похоронах плакала больше всех.

— Это чушь, Хофре. Я плакала, потому что боялась за себя. Я никогда не верила, что твой брат погиб от руки незнакомца.

Хофре весь подобрался. Глаза блеснули холодным умом, он словно стал выше ростом, шире в плечах.

— Так ты полагаешь, что знаешь, кто убил моего дорогого брата?

В этот самый момент Санчия заметила, как внезапно изменился ее муж. Перед ней стоял совсем не тот мальчик, которого она знала столько лет. Она шагнула к нему, обняла за шею.

— Не позволяй ему разлучить нас. Скажи, что я должна ехать с тобой.

Хофре погладил ее по волосам, поцеловал в нос.

— Ты можешь сказать ему сама, — про себя он отметил, что все еще злится на нее за роман с Хуаном. — Скажи, что считаешь нужным, и посмотрим, получится ли у тебя лучше, чем у тех, кто пытался спорить со Святейшим Папой.

Санчия действительно отправилась в покои Папы и потребовала аудиенции.

Когда она вошла, Александр восседал на троне, только что закончив беседу с послом Венеции, которая не прибавила ему хорошего настроения.

Санчия встала перед ним, едва поклонилась, не выказав ни малейшего желания поцеловать перстень или его святую ногу. Но он мог простить ей эти маленькие вольности, потому что собирался обойтись с ней очень сурово.

Заговорила Санчия, не дожидаясь разрешения, все-таки дочь и внучка королей. В тот день она очень уж напоминала своего деда, короля Ферранте: взлохмаченные волосы торчали во все стороны, зеленые глаза яростно сверкали, голос звенел.

— Что я слышала? Мне не разрешают поехать с моим мужем в Непи? Оставляют в Ватикане, лишив компании тех, кого я люблю?

Александр демонстративно зевнул.

— Дитя мое, тебе хочется, чтобы все было по-твоему, но, как ты сама понимаешь, так бывает далеко не всегда.

Санчия в ярости топнула ножкой, она уже не контролировала себя. На этот раз Папа зашел слишком далеко.

— Хофре — мой муж, а я — его жена. Мое место — рядом с ним, и приказывать мне должен прежде всего он.

Папа рассмеялся, но взгляд его остался суровым.

— Моя дорогая Санчия. Твое место в Неаполе. Рядом с твоим придурковатым дядюшкой и могилой того зверя, что был твоим дедом, короля Ферранте. Если ты немедленно не прикусишь свой язычок, я тебя туда и отправлю.

— Вам не запугать меня, ваше святейшество. Ибо я верю во власть, которая выше вашей. Власть моего Бога, которому я молюсь!

— Думай, что говоришь, дитя, — предупредил Александр. — Ибо за такие слова я могу повесить или сжечь тебя за ересь, и тогда ты очень нескоро увидишь своего драгоценного мужа.

Санчия выпятила челюсть, остановиться она уже не могла.

— Вы можете сжечь меня, если пожелаете, но это не помешает мне сказать правду. В Риме все блестит, но далеко не все — золото.

Александр поднялся во весь рост, и Санчия невольно подалась назад при виде этой грозной фигуры. Но тут же сжала волю в кулак и не отвела глаз, выдержала пепелящий взгляд Папы, чем окончательно разъярила его. «Раз сын не способен укротить ее, — решил Александр, — я сделаю это сам».

— Завтра ты уедешь в Неаполь. С посланием своему королю. Скажешь, раз ему не нужно ничего моего, мне не нужно ничего от него.

При отъезде, с минимальной свитой и почти без денег, она сказала Хофре: «У твоего отца больше врагов, чем ты только можешь себе представить. Его ждет дурной конец, и я молю Бога, чтобы Он позволил мне при этом присутствовать».

* * *

Король Людовик, в парчовом камзоле, расшитом золотыми пчелами, въехал в Милан бок о бок с Чезаре. Их сопровождали кардинал делла Ровере, кардинал д'Амбуаз, герцог Феррары, Эрколе д'Эсте, и сорокатысячная оккупационная армия.

Лодовико Сфорца, Мавр, потратил кучу денег на наемных солдат, но они не смогли противостоять отлично обученной французской армии. Зная, что поражение неминуемо, Лодовико отправил двух своих сыновей и брата Асканьо в Германию, под защиту мужа сестры, императора Максимилиана.

И после легкой победы король Людовик стал еще и герцогом Миланским. Папа Александр благословил короля на захват герцогства, его сын, Чезаре, принимал непосредственное участие в боевых действиях.

По прибытии в город король первым делом посетил дворец Сфорца. Отдал приказ отыскать дубовые сундуки с секретными замками конструкции Леонардо да Винчи, по слухам, набитые золотом и драгоценными камнями. Сундуки нашли, но пустые. Покидая Милан, Лодовико прихватил с собой и драгоценности, и двести сорок тысяч дукатов. Но в замке и городе осталось достаточно ценностей, чтобы поразить воображение короля. Чего стоили только конюшни Сфорца с портретами лучших скакунов или «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи в монастыре Санта-Мария.

Но при этом король не остановил своих лучников, когда те приспособили под мишень знаменитую глиняную лошадь Леонардо, установленную на центральной площади, и полностью ее уничтожили. Культурные горожане Милана приняли французов за варваров, потому что те плевали на пол во дворцах и выбрасывали мусор на улицу.

Будь территории Романьи объединены, вторжение французов удалось бы остановить на границе Миланского герцогства. Но местные правители не желали договариваться, и Александр понимал, что это тот самый момент, когда он должен напомнить, что Романья входит в Папскую область и лишь благодаря его великодушию и всепрощению он так долго терпел тех, кто полагал себя правителями.

А на Чезаре возлагалась задача изгнать этих правителей, объединив Италию, и принести славу и богатство своей семье и Риму.

В Непи Лукреция с энтузиазмом взялась за управление городом. Учредила законодательный орган, созвала стражу, дабы обеспечить исполнение принятых законов и порядок на улицах. Как и ее отец в Риме, по четвергам она приглашала горожан в замок, выслушивала их жалобы и, по возможности, находила взаимоприемлемые решения.

Похоже, она родилась для того, чтобы править, и горожане вскоре полюбили ее всем сердцем.

В это время Хофре помогал Лукреции бороться с тоской по Альфонсо, а Лукреция утешала Хофре, который скучал по Санчии, пусть они и не всегда жили душа в душу. Пока Лукреция училась управлять государством, Хофре охотился или просто ездил верхом по великолепным окрестностям города, так что время для обоих текло быстро.

Словно в награду за ее усердие через месяц после приезда Лукреции в Непи Папе удалось уговорить Альфонсо присоединиться к ней. За это он подарил молодой паре город, замок и земли, окружавшие Непи. Лукреция и Альфонсо очень радовались тому, что они вновь вместе, и даже не спросили, а что Папа хотел получить взамен.

Александр выждал несколько недель, а потом приехал в Непи.

И уже на второй день, на семейном обеде, спросил Лукрецию, не хочет ли она вернуться в Рим и рожать там.

Очень убедительно объяснил, что стареет, и новый внук значительно скрасит ему жизнь. Переполненная счастьем — Альфонсо сидел рядом с ней, предвкушая встречу с Адрианой и Джулией, — Лукреция согласилась. Поскольку она и Альфонсо дали друг другу клятву никогда больше не расставаться, последний поехал вместе с ней.

* * *

Лукреция вернулась в Рим с мужем и братом. У городских ворот их встречали музыканты, мимы, жонглеры.

В ее отсутствие дворец Санта-Марии в Портико отремонтировали, стены украсили шелком и дорогими гобеленами. Папа тут же приехал к дочери.

— Какой счастливый день! — воскликнул он, обнимая Лукрецию. — Моя дорогая дочь вернулась, а скоро прибудет Чезаре, наш победоносный герой, — он так радовался приезду дочери, что даже обнял Хофре. Ему казалось, что все его молитвы услышаны.

И действительно, вскоре пришло сообщение, что Чезаре уже в Милане. А потом Лукреция родила здоровенького мальчугана, названного Родриго в честь ее отца, и Александр от радости даже упал в обморок. По настоянию врачей день пролежал в постели, а потом начал готовиться к крещению младенца.

Глава 20

Чезаре Борджа, в черной броне и на белом жеребце, встретился со своими командирами у ворот Болоньи. Его армия состояла из швейцарских и немецких наемников, итальянских артиллеристов, испанских офицеров и большого отряда французских пехотинцев.

Король выполнил свое обещание.

Под белым знаменем с вышитым на нем красным атакующим быком пятнадцать тысяч солдат армии Чезаре двинулись к городам Имола и Форли.

Золотой бык ярко сверкал в солнечных лучах на черном панцире Чезаре. Броню командующему армией выковали легкую. Она обеспечивала свободу движений, но при этом надежно защищала. В ней он мог сражаться как конным, так и пешим.

Тяжелая кавалерия Чезаре представляла собой грозную силу. Легкая, с кожаными панцирями, вооруженная мечами и копьями, обладала отличной маневренностью.

Пехота состояла из массивных швейцарцев, вооруженных четырехметровыми пиками, итальянцев и немцев с арбалетами и длинноствольными ружьями.

Но главным оружием арсенала Чезаре являлась мощная артиллерия итальянского капитана Вито Вителли.

В Романье Имола и Форли всегда являлись яблоком раздора. Одно время оба города управлялись Джироламо Рарьо, жестоким и своевольным наследником влиятельной северо-итальянской семьи, сыном Папы Сикста. Джироламо женился на Катерине Сфорца, племяннице миланского Лодовико Сфорца, когда та была еще девочкой.

Двенадцать лет спустя, когда Джироламо убили, Катерина уже выросла и ужасно разозлилась. Вместо того, чтобы спрятаться в монастыре, она вскочила на лошадь и со своими солдатами помчалась в погоню за высокородными убийцами.

Их поймали, привели к Катерине, которая воздала им по заслугам. Отрезала половые органы, собственноручно подняла с земли, завязала в носовые платочки, выплела ленты из волос и на них повесила пенисы им на шею, полагая, что такие негодяи не должны плодить детей.

— Эти земли мои, — заявила она, стоя над ними. — Нет у меня желания быть вдовой.

А потом наблюдала, как кровь ручейками вытекает на землю, пока убийцы не покинули этот мир. Отомстила же она потому, что всей душой любила Джироламо.

Вернувшись в замок, Катерина объявила правителем своего сына, Отто Рарьо, крестника Александра. Как только весть о том, как Катерина расправилась с убийцами мужа, разнеслась по Романье, Катерина стала знаменита не только красотой, но и жестокостью. И действительно, в бою силой и ловкостью она не уступала любому воину, оставаясь невероятно женственной. Длинные светлые волосы обрамляли классическое лицо, она гордилась своей кожей, нежной и шелковистой. Ростом превосходила большинство мужчин, обладая при этом прекрасной фигурой.

Много времени уделяла детям, придумывала особые мази для своей белоснежной кожи, осветлители для белокурых волос, лосьоны для больших, упругих грудей, которые любила едва ли не полностью выставлять напоказ. Она использовала уголь, чтобы чистить и без того белые зубы, и вела дневник, в который заносила магические заклинания.

И в городах, и в окрестных деревнях знали, что Катерина охоча до сексуальных удовольствий. По всем параметрам она была настоящей амазонкой, женщиной, достойной восхищения за смелость и образованность, обладающей острым умом и железной волей.

Она вновь вышла замуж, ее второго мужа тоже убили, и она опять жестоко отомстила убийцам. Приказала вырвать им руки и ноги, а то, что осталось, порубить на куски.

Тремя годами позже она вышла замуж за Джованни Медичи, у них родился сын. Младенца назвали Бандо Нейр, и он стал ее любимчиком. Джо она тоже любила всей душой, пусть красотой он не отличался. Зато по ночам, в спальне давал фору любому мужчине. За год до описываемых событий она опять стала вдовой. Ей исполнилось тридцать шесть лет, и за жестокость и необузданность ее прозвали Волчицей.

Катерина Сфорца обиделась на семью Борджа, потому что Александр ничем не помог ей после убийства ее мужа, Рарьо, и не собиралась отдавать Чезаре контроль над территориями, которыми правила от лица своего сына, Отто Рарьо. За несколько месяцев до начала боевых действий она получила буллу от Папы с требованием уплатить налоги со своих территорий. Понимая, к чему идет дело, она уплатила все сполна, но Папа все равно пожелал присоединить ее земли к Романье. И теперь Катерина готовилась к битве.

Ее информаторы, хорошо оплачиваемые, но недостаточно верные, сообщили ей, что Чезаре собирает армию, чтобы захватить ее города. Она, в свою очередь, послала Папе подарок: кусок черного савана, в который заворачивали умершего от чумы. Материю она засунула в выдолбленную в трости полость и заткнула пробкой. Она надеялась, что Александр откроет ее подарок, заболеет и умрет, а вместе с ним уйдут и планы по объединению Романьи.

Но под пыткой курьеры выдали зловещий замысел Катерины. Они, конечно, умерли, но Папа остался жив.

* * *

Чезаре решил сначала взять Имолу, потом Форли.

Когда папская армия подходила к городу, Чезаре выдвинул вперед артиллерию, прикрыв ее авангардом из легкой кавалерии и пехоты. Сам он, во главе тяжелой кавалерии, ехал за орудийными расчетами.

Но подготовка к штурму оказалась напрасной, потому что при появлении солдат городские ворота распахнулись и из них высыпала толпа горожан. Чтобы спасти себя, свои дома и город от разграбления, они предпочли сдаться.

Катерину Сфорца, из-за ее жестокости и крутого нрава, подданные не любили. И не испытывали ни малейшего желания сражаться за нее. В первый же день двое французских уланов нашли местного плотника, которого обидела Катерина, и теперь он хотел отомстить. Он попросил отвести его к Чезаре, которому и указал слабые места в крепостных стенах замка.

Замок защищал Дино Нальди, опытный, умелый капитан.

— Мы будем сражаться! — крикнул он с крепостной стены.

И армия Чезаре стала готовиться к штурму.

Вито Вителли установил свои орудия в ряд, каменные ядра полетели в стены. Дино Нальди, осознав, чем все закончится, попросил перемирия, пообещав сдаться, если через три дня не подоспеет подмога.

Понимая, что переговоры сэкономят деньги и спасут жизни, Чезаре выждал три дня.

На помощь осажденному гарнизону никто не пришел.

Нальди, опытный офицер из знаменитой семьи военачальников, сбросил орудия в ров и распустил своих солдат. Он бы сражался, не щадя жизни, если бы верил в своих правителей, но правда состояла в том, что Катерина Сфорца держала в заложниках его жену и детей в крепости Форли. Нальди сдал замок Имолы при одном условии: он присоединится к Чезаре и его армии, когда она войдет в Форли.

Так Чезаре завершил первый этап своей кампании, не потеряв ни единого человека… и не столкнувшись с Катериной Сфорца.

* * *

В Форли находилась главная крепость Катерины, и именно там Чезаре предстояло сойтись лицом к лицу с Волчицей. Сын Папы не обладал таким опытом, как бесстрашная Катерина, поэтому его войска с осторожностью подступали к воротам. Но вновь они распахнулись, и толпа горожан выкатилась из них, чтобы объявить, что сдаются на милость победителя.

На крепостной стене замка за всем этим наблюдала Катерина Сфорца, закованная в броню, с мечом в одной руке, соколом — на другой. Вокруг расположились лучники.

Увидев своих подданных, бегущих к Чезаре, Катерина пришла в ярость и закричала солдатам: «Перестреляйте их!

Перестреляйте трусов, которые бросили наш город!»

Стрелы полетели тучей, горожане попадали у ног Чезаре.

— Боже мой! — Чезаре повернулся к Вителли. — Эта женщина безумна. Она убивает своих.

Один из командиров Катерины прокричал через бойницу, что графиня хочет встретиться с Чезаре Борджа, чтобы обсудить условия сдачи.

— Перейдите подъемный мост, — добавил командир. — Графиня встретится с вами под аркой за воротами.

Чезаре наблюдал, как опускается подъемный мост, раскрываются ворота. В сопровождении своего капитана, Порто Диаса, перешел мост, направился к воротам. И когда уже входил в них, услышал над головой какой-то скрежет. Обернувшись, увидел, что солдаты Катерины поднимают мост. И тут же дорогу им перегородила сброшенная сверху кованая решетка.

Чезаре схватил Порто Диаса за плечо.

— Назад! Быстро! Ловушка!

В мгновение ока забрался на один из воротов с железными зубьями, на которые наматывались канаты, поднимающие мост, и едва успел спрыгнуть в ров. Десятки арбалетных стрел вспенили воду вокруг Чезаре, но он сумел добраться до берега, где трое дюжих швейцарцев помогли ему выбраться из воды.

А вот Порто Диасу не повезло. Он остался между железной решеткой и поднятым мостом. Катерина приказала облить Диаса кипящим маслом. Стоя на берегу, Чезаре слышал жуткие крики капитана и дал клятву, что Катерина заплатит за его мучения сполна.

Теперь он точно знал, что добровольно она не сдастся.

И вернулся в лагерь, чтобы продумать штурм цитадели.

В какой-то момент решил, что у него есть средство воздействия на нее, поскольку в Имоле в плен попали двое сыновей Катерины. Чезаре подвел их к краю рва, окружающего крепость.

— Катерина, — крикнул он, — посмотри, кого я привел.

Она показалась на стене, он указал на детей.

— Если ты не сдашь замок и не перестанешь мучить моего капитана, я убью детей у тебя на глазах.

Катерина злобно расхохоталась. Потом вскинула юбки, обнажившись до пояса.

— Смотри, сын шлюхи, — она указала на треугольник волос. — Видишь? Можешь их убить, печь-то у меня. Испеку еще. Сколько пожелаю. Так что делай с ними, что хочешь.

Катерина взмахнула рукой, и Чезаре услышал всплеск воды: в ров сбросили обезглавленное, обожженное тело Порто Диаса.

Чезаре Борджа, герцогу Валентине, сыну Папы, не осталось ничего другого, как отдать приказ открыть огонь.

И пушки Вито Вителли начали крушить крепостные стены.

Уже стемнело, когда к Чезаре подошел Дино Нальди.

— Ты собираешься убить детей? — спросил он.

На лице Чезаре отразилось изумление: он забыл. Тут же успокоил Нальди:

— То была лишь угроза, которая сработала бы с любой нормальной матерью. Тогда мы спасли бы многие жизни.

Но теперь, из-за этой сумасшедшей, погибнут люди. А убивать детей смысла нет. Уведи их.

— А что мне с ними делать? — спросил Нальди.

— Оставь у себя, — ответил Чезаре. — Воспитай, как своих.

Нальди благодарно улыбнулся и перекрестился. Он не мог представить себе, почему этого человека называли чудовищем, поскольку женщина, которая держала в заложниках его сыновей, была во сто крат ужаснее.

* * *

Наутро, как только поднялось солнце, бомбардировка возобновилась. Однако Катерина все стояла на стене с обнаженным мечом. Чезаре приказал своим людям рубить деревья и строить квадратные плоты.

— Каждый должен вмещать тридцать солдат, — прокричал он. — Чтобы они могли переправиться через ров, когда появится брешь.

Стены оказались на диво крепкими. Но в конце концов каменные ядра Вито Вителли сделали свое дело. Послышались крики: «Брешь! Брешь!» И вскоре северная стена рухнула.

Французский капитан повел своих солдат на плоты, которые уже спустили на воду. Плоты высаживали солдат у стен крепости и тут же возвращались назад за подмогой.

Скоро уже триста человек штурмовали замок.

Как только солдаты опустили подъемный мост, Чезаре и тяжелая кавалерия галопом ворвались в замок.

И вот тут Катерина, удерживавшая одну из крепостных стен, бросила горящий факел в гору бочек с порохом, сложенных посреди крепости. Она предпочла взорвать себя и весь город, но не сдаться врагу. Взрыв потряс замок, разрушил многие дома и лавки, убил более четырехсот горожан. Но Чезаре и большинство его солдат остались целыми и невредимыми. Раненые, изувеченные защитники крепости сдались.

К несчастью для Катерины, она тоже не пострадала. Ее взял в плен французский капитан, чтобы тем же вечером, за картами после обеда, продать Чезаре за тридцать тысяч дукатов.

Теперь Катерина Сфорца принадлежала Чезаре Борджа, и он мог делать с ней все, что хотел.

* * *

После ужина Чезаре долго лежал в горячей ванне, потом надел черный шелковый халат. Большая спальня в замке Форли не пострадала при штурме, и теперь он устроился на широкой кровати, раздумывая, как поступить с Катериной.

Ее поместили в маленькую камеру в подземелье замка.

Двое особо доверенных солдат Чезаре постоянно охраняли ее. Он приказал ни на минуту не спускать с нее глаз.

После полуночи, по-прежнему в халате, Чезаре спустился в подземелье. Еще издали до него донеслись крики и проклятья Катерины. Он вошел в маленькую, сырую камеру, освещенную одной свечкой. Катерина нагишом лежала на кровати, на спине, с руками и ногами, привязанными к стойкам. Но никак не могла смириться и отчаянно мотала головой.

Чезаре молча встал перед ней. Увидев его, кричать Волчица перестала, зато подняла голову и, как могла далеко, плюнула в него. Не попала.

— Моя дорогая графиня, — заговорил Чезаре с обаятельной улыбкой. — Вы спасли бы себя и ваших людей, если б вняли голосу разума.

Она встретилась с ним взглядом, синие глаза ярко сверкнули. А потом прекрасное лицо перекосила гримаса ярости.

— Какаю пытку ты припас для женщины, трусливое отродье римской шлюхи?

Чезаре распахнул халат, взгромоздился на нее и с силой вогнал в нее свой конец, глубоко, до упора. Ждал ее криков, проклятий, но она молчала. В камере слышалось лишь перешептывание охранников.

Чезаре долбил и долбил ее, и неожиданно она начала двигаться, подстраиваясь под его ритм. Полные бедра ходили из стороны в сторону, живот поднимался ему навстречу, и Чезаре начал понимать, что доставляет ей удовольствие. Продолжал свое дело в полной уверенности, что наконец-то взял над ней верх. И когда кончил, щеки ее пылали, а волосы взмокли от пота.

— Тебе следовало бы поблагодарить меня, — пробурчал он, слезая с Катерины.

Волчица смотрела на него горящими глазами.

— Это все, что ты можешь мне дать?

Чезаре в ярости выскочил из камеры. Но две следующие ночи возвращался, чтобы продолжить укрощение строптивой. Результат оставался прежним. После всего, с пылающими щеками, потная, она спрашивала: «Это все, что ты можешь мне дать?»

Чезаре намеревался продолжать в том же духе, пока она не сдастся, но на четвертую ночь, через несколько минут после того, как он овладел Катериной, та скомандовала: «Развяжи меня, в эту игру играют двое».

Катерина лежала голая, спрятать где-либо кинжал не могла. У кровати стояли два крепких охранника. Чезаре понимал, что опасность ему не грозит. Сам снял цепи с ног, развязал руки. Она благодарно кивнула, и впервые ее глаза потеплели. Вновь он взгромоздился на нее. А она обхватила Чезаре руками и ногами, глубже и глубже загоняя в себя его член. Пробежалась языком по его губам, потом жадно впилась в них своими, и ее язык проскользнул ему чуть ли не в горло, отчего по телу Чезаре побежала сладострастная дрожь. Вскоре Катерина начала постанывать от наслаждения, еще больше заводя Чезаре. И, наконец, они кончили, вместе поднявшись на вершину блаженства.

* * *

На следующий день Катерина отказалась от еды, требуя, чтобы ей позволили помыться. В цепях ее привели к ванне, одна из служанок, уцелевших при взрыве, искупала ее, помыла волосы, но то был единственный раз, когда Катерине позволили встать с кровати.

В течение двух последующих недель Чезаре приходил в ее камеру и залезал на Катерину. По ходу развязывал ее, и она обвивала его руками и ногами. Но охранники по-прежнему стояли около кровати, потому что у Чезаре не было уверенности, что у Катерины не возникнет желания выцарапать ему глаза. Впрочем, и он, и Волчица их игнорировали.

В одну из ночей пылкие любовники заговорили друг с другом.

— Ты должна признать, что даже изнасилование может быть приятным, — поддел ее Чезаре.

Катерина рассмеялась, хитро взглянула на него.

— Ты веришь, что изнасиловал меня? Ты ошибаешься, римский ублюдок, сын Папы. Когда я стояла на крепостной стене и ты впервые попался мне на глаза, я дала себе слово или убить тебя, или изнасиловать. Если бы я взяла тебя в плен, то привязала бы точно так же, как ты — меня.

А потом оседлала бы. Но значения это не имеет. Результат тот же.

Катерина была блестящим стратегом. Выдав его желание за свое, она изменила баланс сил. Безоружная, легко и непринужденно выбила оружие из его рук. Ибо теперь Чезаре уже не чувствовал себя победителем.

В тот день, когда они выступали в Рим, Катерина спросила Чезаре: «Ты поведешь меня по улицам города в тяжелых цепях, как плененную королеву, чтобы твои горожане могли смеяться и оскорблять меня, как это делалось в Древнем Риме?»

Чезаре рассмеялся. Катерина в этот день выглядела особенно прекрасной, учитывая, что после взятия Форли ее держали в подземелье.

— Мне эта мысль не приходила в голову, но…

— Я знаю, ты сожжешь меня на костре за попытку покушения на жизнь Папы. Не с теми людьми я послала свой «подарок».

— На жизнь Папы покушаются часто, — ответил Чезаре. — Он редко мстит, особенно если попытка проваливается. Но если он собирается повесить тебя или сжечь на костре, я ему скажу, что ты несешь наказание с того самого дня, как попала в плен.

— И он тебе поверит?

— Он считает, что изнасилование более суровое наказание, чем смерть, потому что калечит душу, а он любит женщин, как я никогда любить не смогу.

Катерина сухо улыбнулась.

— Но надо верить в душу, чтобы считать, что ее можно покалечить.

— Так Папа и верит, — на полном серьезе ответил Чезаре. — И поскольку ты все-таки Сфорца, я приказал, чтобы тебя держали в Бельведере. Без цепей. Замок принадлежит мне. Там чудесный сад, прекрасный вид на город.

Тебя будут принимать как почетную гостью… и, разумеется, держать под неусыпным наблюдением.

Глава 21

Чезаре въехал в Рим героем-победителем. Такое удивительное шествие жители Рима увидели впервые. Все солдаты Чезаре, и легкие кавалеристы, и швейцарские копьеносцы были одеты в черное. Даже обозные повозки задрапировали черной тканью. И Чезаре, в черной броне, возглавлял колонну в сопровождении четырех кардиналов, чьи красные и лиловые одежды создавали разительный контраст. Даже красный атакующий бык Борджа на этот раз реял не на белом, а на черном полотнище. Верхом на великолепном черном жеребце Чезаре смотрелся принцем крови.

Сквозь толпы горожан длинная колонна медленно продвигалась к Ватикану. Там Чезаре приветствовал отца на испанском, когда преклонил колено, чтобы поцеловать папский перстень, и передал ему ключи от покоренных замков и городов.

Александр, сияя от гордости, поднял Чезаре, тепло обнял на глазах ликующей толпы.

По окончании церемонии Чезаре оставил отца и прямиком направился в свои ватиканские покои.

За время своего отсутствия в Риме Чезаре разительно переменился. Улыбки французов, которые полагали его дураком, неудачная попытка очаровать Розетту, воспоминания о сестре, омрачавшие найденное было семейное счастье, привели к тому, что он дал зарок скрывать истинные чувства. И с тех пор его лицо редко освещала улыбка, а в глазах не мелькало и намека на бушующую в нем ярость.

Увы, лицо не давало Чезаре покоя. Он вновь подхватил «французскую оспу», и на этот раз гнойники выскочили на щеках, носу и лбе, оставив круглые шрамы. На поле боя их никто не замечал, но вот в городе, на торжественных приемах, за праздничным столом или даже в постели куртизанок они очень нервировали. В свои двадцать пять лет Чезаре Борджа привык к тому, что все восхищались его красотой, и тут такой удар! В своих покоях он завесил все зеркала черной материей и строго наказал слугам не прикасаться к ним.

Ночные кошмары вернулись, страшась их, он спал днем и работал по ночам. И вновь многие часы скакал в темноте по окрестностям Рима.

Ему не терпелось вновь увидеть Лукрецию. Слишком долго длилась разлука. Побеждая, он всегда видел перед собой ее лик.

Почти два года прошло с тех пор, когда они в последний раз были вместе, и ему оставалось только гадать, как она изменилась. Поразит ли по-прежнему в самое сердце, несмотря на то, что он женился на Лотти, а она давно замужем за Альфонсо? В глубине души Чезаре надеялся, что Лукреции наскучил муж, особенно теперь, когда Папа нашел себе других союзников и Альфонсо превратился в угрозу семье Борджа.

Разные мысли роились в его голове, пока он ждал у дверей покоев Лукреции. На поле боя, в повседневной жизни он никого и ничего не боялся, а тут его мучила тревога. Что подумает о нем сестра? Будет ли меньше любить?

Увидев Чезаре, Лукреция бросилась к нему, обхватила шею руками, лицом прижалась к груди.

— Святой Боже, как мне тебя недоставало! — воскликнула она со слезами на глазах.

Когда она подняла голову, чтобы посмотреть на него, она испытала шок, увидев, как сильно он переменился.

Коснулась щек руками.

— Мой дорогой Чез, как жизнь обошлась с тобой…

Он отвел глаза. Его сердце колотилось, как и прежде, никто не вызывал у него такой любви.

— Ты хорошо выглядишь, Креция, — и в его взгляде читался восторг. — Ты по-прежнему счастлива?

Она взяла его за руку, повела к дивану.

— Только небеса могут принести мне больше счастья.

С моими детьми, с Альфонсо я купаюсь в счастье и живу в страхе, что все это — божественный сон, за которым, не дай бог, последует горькое пробуждение.

У него сжалось сердце.

— Ко мне приводили юного Джованни. И наш сын больше похож на тебя, чем на меня. Светлые волосы, синие глаза.

— Похож, но не всем, — Лукреция рассмеялась. — У него твои губы, твоя улыбка, и руки, как у тебя, как у Папы, — она взяла его за руки, развернула ладонями вверх, чтобы показать. — Адриана каждый день приходит с ним ко мне. Он — умный, хороший мальчик, хотя иной раз взрывается, совсем как ты, — вновь она рассмеялась, и Чезаре видел, что его сестра лучится от счастья.

— А как твой малыш? Он тоже тебя радует?

Лукреция энергично кивнула, тряхнув золотыми кудрями.

— Родриго еще младенец, но уже можно сказать, каким он будет. Таким же красавцем, как его отец, с таким же отзывчивым характером.

Чезаре всмотрелся в сестру.

— Так ты довольна своим мужем?

Лукреция понимала, как тщательно она должна выбирать слова. Любой намек на то, что она несчастна, привел бы к однозначному результату: Альфонсо терял ее защиту и мог потерять свободу. А вот если бы она призналась, что без памяти любит его, он мог потерять и жизнь.

— Альфонсо — достойный и добродетельный человек, — ответила она. — Он добр ко мне и детям.

— Если бы Папа попытался развести вас, ты бы согласилась? — бесстрастно спросил Чезаре.

Лукреция нахмурилась.

— Чезаре, если Папа подумывает об этом, передай ему, что я скорее умру. Я не хочу жить без Альфонсо… как я не хочу жить без тебя.

Чезаре покидал ее в замешательстве. Он все не мог смириться с тем, что она любит мужа, но его утешало, что она подтвердила свою любовь к нему.

В ту ночь, лежа в постели, в лунном свете, вливающемся в окно, он вспоминал, как она выглядела, какой тонкий шел от нее аромат, что говорила. Перед его мысленным взором возникла та гримаска, что промелькнула на ее лице, когда она подняла голову, чтобы посмотреть на него.

Услышал наполненный жалостью голос: «Мой дорогой Чез, как жизнь обошлась с тобой…» Он знал, что она увидела шрамы и на лице, и более глубокие, в душе.

И поклялся, что с этого дня будет носить маску, чтобы никто не мог заглянуть ему в душу. Поклялся, что окутает свою жизнь тайной и будет продолжать войну, уже не за Бога его отца, но против Него.

* * *

Папа, наместник Христа на земле, в праздничных одеяниях, горой возвышался у торжественно украшенного алтаря базилики святого Петра.

Перед ним стоял Чезаре Борджа, французский герцог Валентине. Папа снял с него мантию герцога и заменил плащом гонфалоньера и главнокомандующего папской армией, а голову украсил алым беретом. И, наконец, протянул ему командирский жезл.

Чезаре опустился перед Папой на колени, положил руку на Библию и принес присягу, поклялся верно служить Папе и даже под пыткой и страхом смерти не выдавать известные ему секреты.

После чего Александр благословил его Золотой Розой и дал последнее напутствие: «Прими эту розу как символ радости, дорогой сын, ибо ты уже проявил и благородство, и храбрость. Да благословит тебя Господь и убережет от беды!»

После церемонии, принимая Чезаре в своих покоях, в присутствии одного Дуарте, Александр сообщил сыну, что дарит ему земли и повышает жалованье.

— Ты заслужил награду своими победами. И теперь пора обсудить продолжение кампании. Имола и Форли наши, но предстоит покорить Фаэнцу, Пезаро, Кармарино и даже Урбино. Как главнокомандующий, ты должен их захватить, а потом обеспечить эффективное управление всей Романьей, которая станет одним государством.

С этим Александр удалился в спальню, где его уже ждала любимая куртизанка.

* * *

Юбилейная Пасха отмечалась раз в двадцать пять лет, поэтому Александр резонно предположил, что второго юбилея в период его правления не будет. Пасхальная неделя всегда приносила церкви огромный доход, ибо паломники со всей Европы стекались в Рим, чтобы послушать пасхальную проповедь Папы, а потому Александр посчитал необходимым подготовить Рим к Пасхе и гарантировать наполнение церковной сокровищницы. Благо, деньги на финансирование военной кампании требовались немалые.

Папа Александр хотел отметить юбилей с максимальной пышностью, чтобы верующие ощутили величие Господа. Для этого требовалось проложить новые улицы, широкие и чистые, по которым могли проехать кареты. Предстояло снести трущобы, построить на их месте новые дома, в которых могли найти приют паломники.

Александр призвал к себе Чезаре и поручил ему подготовку юбилейной Пасхи, поскольку он более всего выигрывал от финансового успеха мероприятия.

Чезаре согласился, но сообщил отцу неприятные новости.

— Я получил информацию из надежного источника, что два человека на твоей службе — предатели. Первый из них — церемониймейстер Иоганнес Бурхард.

— И что ты слышал о герре Бурхарде? — полюбопытствовал Папа.

Чезаре откашлялся.

— Делла Ровере платит ему второе жалованье, и он ведет дневник, в который заносит все сплетни о нашей семье, включая самые скандальные.

Александр весело улыбнулся.

— Мне уже давно известно об этом дневнике, но Бурхард прекрасно справляется со своими обязанностями.

— Прекрасно? — переспросил Чезаре.

— Не только с официальными. Он ценен для меня и другим. Если хочу, чтобы делла Ровере что-нибудь узнал, я говорю об этом Бурхарду. Пока этот канал связи не давал сбоев.

— И ты читал его дневник? — спросил Чезаре.

Александр долго смеялся.

— Читал. Тайком от Бурхарда, разумеется. Некоторые записи интересные. У меня, мол, мало радостей в жизни, мне надо бы больше развлекаться. Другие нелепы, показывают недостаток ума. Третьи просто смешные.

Чезаре нахмурился.

— Я уверен, что делла Ровере намерен когда-нибудь предать гласности этот дневник, охарактеризовав его подлинной хроникой твоего пребывания на папском престоле. Тебя это не тревожит?

Александр пристально посмотрел на сына.

— Чезаре, здесь так много сплетников, услуги которых оплачиваются нашими врагами, что один лишний ничего не меняет.

— Но ты мог бы их остановить, — заметил Чезаре.

Папа надолго задумался, прежде чем ответить.

— Рим — свободный город, сын мой. А я ценю свободу.

Чезаре подозрительно глянул на отца.

— Клеветники и лжецы остаются на свободе, отец, тогда как те, кто правит и служит, не могут защитить себя.

Ибо правде уже никто не верит. Если бы я судил сплетников, то выносил бы им самые суровые приговоры. Им бы не сошли с рук ни оскорбления, ни ложь.

Папу Александра забавляла горячность сына. Как будто он, Папа, мог удержать людей от формирования собственного мнения и изложения своих мыслей на бумаге.

Лучше знать, что они говорят, чем заставлять их таиться!

— Свобода — это не право, а привилегия, которую я в данный момент дарую Бурхарду. Возможно, со временем мое отношение к данной проблеме изменится, но пока идея свободы мне нравится.

Когда Чезаре заговорил о втором подозреваемом, Папа встревожился, потому что сразу понял, что дело касается его дочери.

— Несколько человек говорили мне о том, что в нашей семье предатель, который сошелся с нашими врагами, чтобы уничтожить нас.

Выражение лица Александра не изменилось.

— Ты не собираешься сказать мне, что это твой бедный брат Хофре?

— Нет, отец. Разумеется, нет. Я говорю о муже Лукреции, принце Альфонсо.

Папа вдруг хищно подобрался, но мгновение спустя вновь расслабился.

— Гнусная сплетня, Чезаре. Я в этом уверен. И мы не должны спешить с выводами, потому что Креция очень его любит. Однако я разберусь.

В этот момент с улицы донеслась громкая, развеселая музыка. Александр подошел к окну, чуть отодвинул портьеру, рассмеялся.

— Подойди сюда, Чезаре. Посмотри.

Чезаре посмотрел. По мостовой шагали более пятидесяти мужчин, в масках, одетые в черное. Каждой маске нос заменял огромных размеров стоящий пенис.

— Что это? — в недоумении спросил Чезаре.

Александр хохотнул.

— Думаю, парад устроен в твою честь, сын мой. Надеюсь, ты не служил моделью для этих масок?

* * *

В последующие месяцы, готовясь к очередному этапу военной кампании, Чезаре писал письма жене, Лотти, в которых клялся в любви и обещал, что скоро они будут вместе. Но пока считал небезопасным ее приезд в Рим.

Им двигало неестественное честолюбие, его мучили страхи. Обладая невероятной силой, он постоянно стремился доказать всем и себе, что достойного соперника ему нет.

Переодевшись, он разъезжал по окрестным городкам и вызывал на поединок местных силачей. И побеждал всегда, как в кулачном бою, так и в борьбе.

Чезаре, как и многие особы королевской крови, верил в астрологию и однажды посетил самого знаменитого придворного астролога, который, изучив звезды и планеты, сделал вывод, что в скором будущем над ним сгустятся тучи. Однако Чезаре этот прогноз нисколько не опечалил.

Он знал, что ему хватит ума обмануть даже звезды.

После встречи с астрологом, за обедом у сестры, он наклонился через стол, накрыл ее руку своей и рассказал о том, что услышал от астролога.

— Теперь я знаю, что в возрасте двадцати шести лет мне будет грозить смерть от оружия. Поэтому ты должна воспользоваться возможностью любить меня, пока я жив.

Лукреция одернула его.

— Не говори так, Чезаре. С этим не шутят. Без тебя я останусь совершенно беспомощной. Как и дети. Будь осторожнее, ибо Папа рассчитывает на тебя, как и мы.

Но не прошло и недели, как Чезаре, решив испытать судьбу, устроил бой быков на специально выгороженной арене, которую построили на площади Сан-Петро.

Один за другим Чезаре противостояли шесть быков.

Он выехал на арену на своем любимом белом жеребце, вооруженный лишь легким копьем. Им он и сразил пятерых быков. Оставшийся, размерами больше остальных, черный, как ночь, превосходил их и силой, и скоростью. Чезаре сменил копье на двуручный меч и вернулся на арену.

А потом одним ударом отсек голову быка от туловища.

Каждый день он устраивал все новые проверки свой силе, ловкости, смелости, совершая невероятные подвиги.

Его лицо в маске, полное отсутствие страха, зачастую необъяснимое поведение наводили ужас на Рим.

Когда Дуарте Брандао пришел к Папе, встревоженный тем, что происходило с Чезаре, Александр ему ответил:

«Действительно, в мести он ужасен и не терпит оскорблений.

А в остальном мой сын Чезаре — добродушный, добропорядочный молодой человек».

Глава 22

Принц Альфонсо Арагонский, гордый сын королей, держался величественно, даже когда выпивал слишком много вина, как в тот лунный вечер. Отобедав в Ватикане с Папой, Лукрецией и ее братьями, он ушел домой, сославшись на неотложные дела. Поцеловав на прощание Лукрецию, сказал, что с нетерпением будет дожидаться ее возвращения.

По правде говоря, он чувствовал себя неловко, сидя за одним столом с Папой и его сыновьями, потому что тайком встречался с кардиналом делла Ровере. В двух случаях делла Ровере, понукаемый вновь проснувшимся честолюбием, просил Альфонсо о поддержке и предупреждал об опасности, которой чревата для него сложившаяся ситуация. Делла Ровере убеждал молодого принца ориентироваться на будущее, когда Борджа лишатся власти, а он, кардинал, станет следующим Папой. Неаполю, говорил делла Ровере, опасаться в этом случае будет нечего, потому что он отберет корону у французского короля и вернет законным владельцам. И со временем ее наденут на его, Альфонсо, голову.

Но теперь Альфонсо смертельно боялся, что Александр прознает об этих тайных встречах. Вернувшись в Рим из замка Колонны, он частенько ловил на себе настороженные взгляды братьев и знал, что они подозревают его в предательстве.

Когда Альфонсо пересекал площадь перед собором святого Петра, его шаги гулко отдавались от каменных плит. В какой-то момент луна спряталась за облаком и площадь внезапно погрузилась в чернильную тьму. Альфонсо услышал за спиной какие-то непонятные звуки, оглянулся, чтобы посмотреть, не преследует ли кто его, но ничего не увидел. Глубоко вдохнул, пытаясь успокоить гулко забившееся сердце. Но чувствовал: что-то сейчас должно произойти.

И действительно, как только луна выглянула из облаков, он увидел нескольких мужчин в масках, которые бросились к нему, вооруженные примитивным оружием улиц: скроти, кожаными мешками, набитыми кусками железа, с кожаной же рукояткой. Он бросился бежать, но трое преследователей схватили его и повалили на землю. А потом принялись избивать его. Он пытался прикрыть голову руками, увернуться от ударов в живот, но один из мужчин обрушил скроти на его нос, и от боли Альфонсо потерял сознание.

Другой нападавший достал кинжал и полоснул Альфонсо от шеи до пупка, когда раздался крик папского гвардейца. Бандиты, испугавшись, метнулись в одну из улиц, выходящих на площадь.

Гвардеец, склонившись над лежащим на каменных плитах молодым человеком и оценив тяжесть ран, понял, что должен делать выбор: или тащить бедолагу к врачу, или преследовать бандитов. И тут узнал в избитом Альфонсо, зятя Папы.

Конечно же, позвал на помощь. Скинул плащ, попытался остановить кровь, хлещущую из раны на груди.

Продолжая звать на помощь, гвардеец поволок Альфонсо в ближайшее караульное помещение, где его осторожно уложили на койку.

Ватиканский врач прибыл незамедлительно. К счастью, нож не задел жизненно важных органов, а благодаря расторопности гвардейца молодой принц не истек кровью.

Врач, которому приходилось иметь дело и с куда более тяжелыми ранениями, оглядевшись, попросил одного из гвардейцев передать ему фляжку с коньяком. Вылил алкоголь на открытую рану и начал ее зашивать. А вот лицу молодого человека, когда-то очень красивому, он мало чем мог помочь. Разве что приложить компресс к сломанному носу да помолиться Богу о том, чтобы косточки срослись, особо принца не изуродовав.

Дуарте вызвал Александра из-за стола и сообщил о случившемся.

Папа приказал, чтобы Альфонсо отнесли в его покои, положили в кровать в одной из спален и охраняли круглые сутки. Затем дал указание Дуарте послать срочное письмо королю Неаполя, объяснить, что произошло с его племянником, и попросить прислать врача, а также Санчию, чтобы та ухаживала за Альфонсо и утешала Лукрецию.

Александру очень уж не хотелось говорить дочери о том, что случилось в этот злосчастный вечер, но ничего другого не оставалось. Вернувшись к столу, он встал рядом с ней.

— На площади произошел несчастный случай. На твоего любимого мужа Альфонсо напали какие-то негодяи.

На лице Лукреции отразился ужас, она вскочила.

— Где он? Его сильно поранили?

— Раны серьезные, — не стал скрывать Александр. — Но мы надеемся, что не смертельные.

Лукреция повернулась к братьям.

— Чез, Хофре, сделайте хоть что-нибудь! Найдите злодеев, бросьте их в темницу, пусть собаки разорвут их на куски, — она разрыдалась. — Папа, отведи меня к нему.

Александр повел Лукрецию в свои покои, Чезаре и Хофре последовали на ними.

Альфонсо лежал без сознания, прикрытый простыней, раны на лице сочились кровью.

Только увидев его, Лукреция горестно вскрикнула и лишилась чувств. Хофре успел подхватить ее, отнес к креслу, осторожно усадил в него. Лицо Чезаре прикрывала карнавальная маска, но у Хофре тем не менее сложилось впечатление, что его старший брат не особо удивлен.

— Брат, — спросил он, — кто мог на него напасть?

Глаза Чезаре сверкнули в прорезях маски.

— Малыш, у каждого из нас больше врагов, чем мы можем себе представить, — потом с неохотой добавил:

— Пойду посмотрю, вдруг удастся найти этих негодяев, — и покинул комнату.

Как только Лукреция пришла в себя, она приказала слугам принести бинты и теплую воду. Осторожно приподняла простыню, чтобы посмотреть, что сделали с ее любимым, увидела рану на груди, ей стало нехорошо, и она вернулась в кресло.

Хофре оставался с ней, и вместе они провели ночь, ожидая, когда же Альфонсо откроет глаза. Но произошло это лишь через два дня, когда уже прибыли и врач из Неаполя, и Санчия. Последняя, вне себя от горя, наклонилась, чтобы поцеловать брата в лоб, но не нашла места, свободного от ссадин или синяков, поэтому взяла его руку и поцеловала синюшные пальцы.

Потом поцеловала Лукрецию и мужа, который, несмотря на трагизм ситуации, не скрывал, что безумно рад ее видеть. Хофре показалось, что Санчия стала еще прекраснее. Густые черные волосы, обрамлявшие раскрасневшееся от тревоги за брата лицо, глаза, блестящие от слез… он любил ее даже сильнее, чем прежде.

Санчия села рядом с Лукрецией, взяла ее за руку.

— Как ужасно, что какие-то бандиты могут напасть на принца. Я здесь, ты можешь отдохнуть, я позабочусь о брате.

Лукреция так обрадовалась приезду Санчии, что снова заплакала. Санчия гладила ее по голове, плечам.

— Где Чезаре? Он узнал что-нибудь важное? Поймал бандитов?

Лукреция от слабости смогла только покачать головой.

— Мне надо поспать, хоть чуть-чуть. Потом я вернусь, чтобы ждать, когда Альфонсо откроет глаза. Я хочу, чтобы первым делом он увидел меня.

Ее брат Чезаре. Выражение его лица, когда он услышал дурную весть. Вернее, отсутствие всякого выражения. Что же скрывалось под маской?

* * *

Несколькими днями позже Хофре и Санчия наконец-то остались одни в своей спальне. Ему не терпелось побыть с ней наедине, но он понимал ее тревогу за судьбу брата и стремление облегчить его страдания.

Теперь же, когда Санчия разделась, чтобы лечь в постель, Хофре подошел к ней, обнял.

— Мне очень тебя недоставало. И я так огорчен случившимся с твоим братом.

Обнаженная Санчия обвила руками шею Хофре, в редком приливе нежности положила головку ему на плечо.

— Мы должны поговорить о твоем брате.

Хофре отступил на шаг, чтобы видеть ее лицо. Ослепительно красивое, смягчившееся под влиянием трагедии.

— Чезаре чем-то тебя тревожит? — спросил он.

Санчия скользнула в постель, знаком предложила Хофре присоединиться к ней.

— Чезаре многим меня тревожит. А от этих идиотских масок, которые он не снимает, просто мурашки бегут по коже.

— Маски скрывают отметины от оспы, Санчия. Чезаре они действуют на нервы.

— Хофре, дело не только в масках. После возвращения из Франции он стал совсем другим. То ли его пьянит собственная власть, то ли оспа повредила ему не только лицо, но и мозг, но я боюсь за нас всех.

— Он более всего хочет защитить нашу семью, сделать Рим сильным, объединить маленькие города-государства, чтобы они получили достойного правителя в лице Святейшего Папы.

— Это не секрет, что нет у меня любви к твоему отцу.

После того, как он отослал меня. И если бы не забота о брате, ноги моей в Риме бы больше не было. Если ты хочешь жить со мной, тебе придется поехать в Неаполь, ибо твоему отцу я не доверяю.

— Ты все еще злишься на него, и не без причины. Но вполне возможно, что со временем злость твоя пройдет.

Санчия знала, что такому не бывать, но прекрасно понимала, что и ей, и Альфонсо грозит опасность, а потому на этот раз прикусила язычок. Однако ей хотелось знать, что думает Хофре о своем отце… какие чувства испытывает по отношению к нему.

Он уже улегся рядом, оперся на локоть, чтобы смотреть на нее. И вновь она остро почувствовала его наивность.

— Хофре, — Санчия коснулась его щеки. — Я всегда признавала, что, выходя замуж, считала тебя слишком молодым и тугодумом. Но с тех пор узнала тебя ближе, начала понимать, увидела доброту твоей души. Я знаю, что ты способен на любовь, которая недоступна другим членам твоей семьи.

— Креция умеет любить, — возразил Хофре. Вспомнил, как Чезаре не выдал его тайну, и уже хотел добавить:

«Чезаре тоже», — но передумал.

— Да, Креция умеет любить, и это для нее беда, потому что безграничное честолюбие отца и брата разорвет ей сердце. Неужели ты не видишь, какие они?

— Отец верит, что его миссия — укрепить церковь, — объяснил Хофре. — А Чезаре хочет, чтобы Рим стал таким же могучим, как и во времена Юлия Цезаря, в честь которого его и назвали. Он считает, что его призвание — сражаться на священной войне.

Санчия улыбнулась.

— А ты никогда не думал, каково твое призвание? Кто-нибудь тебя об этом спрашивал? Как ты можешь не испытывать ненависти к брату, который перетянул на себя все внимание отца, или к отцу, который так редко вспоминает о твоем существовании?

Хофре провел рукой по ее смуглому плечу. Прикосновение к бархатистой коже доставило ему огромное удовольствие.

— В детстве я мечтал о том, чтобы стать кардиналом.

Запах одежд отца, когда совсем маленьким он брал меня на руки и сажал на шею, наполнял меня любовью к Господу и желанием служить ему. Но прежде чем я мог выбирать, отец отправил меня в Неаполь. Чтобы женить на тебе. Поэтому тебе досталась вся та любовь, которую я берег для Бога.

Влюбленность Хофре только прибавила Санчии желания раскрыть глаза мужу, показать, сколь многого его лишили.

— Святейший Папа часто безжалостен в достижении своих целей. Ты же видишь эту безжалостность, пусть она и задрапирована Целесообразностью. И честолюбие Чезаре граничит с безумием… или ты этого не понимаешь?

Хофре закрыл глаза.

— Любовь моя, я вижу больше, чем ты думаешь.

Санчия страстно поцеловала его, и они слились воедино. С годами он стал нежным, опытным любовником, потому что она оказалась хорошей учительницей. И в первую очередь старался доставить ей удовольствие.

Потом они лежали рядышком, Хофре молчал, но Санчия посчитала необходимым предупредить его с тем, чтобы обезопасить себя.

— Хофре, любовь моя, если твоя семья попытается убить моего брата или не помешает этому и отошлет меня ради политических выгод, будешь ли ты в безопасности?

Как долго они позволят нам быть вместе?

— Я никому не позволю разлучить нас, — в голосе Хофре слышалась угроза. То было не признание в любви, а обещание мести.

* * *

Чезаре провел утро на улицах Рима, спрашивая горожан о нападении на Альфонсо. Не слышал ли кто о появлении в городе заезжей банды? Не видел ли кто чего-то такого, что может помочь следствию? Усилия его не дали результата, и он возвратился в Ватикан, где Александр напомнил ему, что он должен встретиться с кардиналом Рарьо и обсудить подготовку к юбилейной Пасхе.

Встретились они за обедом на террасе кардинальского дворца, Чезаре предложил оплатить многие из запланированных праздничных мероприятий и силами солдат провести расчистку города.

Потом по предложению кардинала они отправились в лавку, торговавшую антиквариатом. Кардинал Рарьо собрал великолепную коллекцию античной скульптуры, и владелец лавки, репутация которого не вызывала сомнений, сообщил, что ему есть чем порадовать постоянного покупателя.

Через несколько минут узкая улочка привела их к крепкой дубовой двери. Кардинал постучал. Улыбчивый пожилой мужчина с длинными седыми волосами открыл дверь.

Кардинал представил своего спутника:

— Джованни Коста, я привел к тебе великого Чезаре Борджа, главнокомандующего папской армией. Он хочет посмотреть твои статуи.

Коста рассыпался в приветствиях, через лавку провел дорогих гостей во внутренний дворик, забитый как старинными скульптурами, так и их частями. На столах и на земле лежали и стояли руки, ноги, торсы. В дальнем конце дворика одну из скульптур прикрывал кусок материи.

В Чезаре проснулось любопытство.

— А что там? — спросил он.

Коста подвел их к скульптуре. Театральным жестом рывком сдернул материю.

— Это, наверное, самое великолепное творение рук человеческих, которое ко мне попадало.

У Чезаре перехватило дыхание, когда он увидел высеченного из белого мрамора Купидона. Полузакрытые глаза, полные губы, мечтательность и страсть, отразившиеся на лице. Скульптура словно светилась изнутри, изящные крылышки заставляли поверить, что Купидон того и гляди сорвется с места и полетит. Действительно, красота скульптуры просто завораживала.

— Сколько? — спросил Чезаре.

Коста сделал вид, что не хочет продавать Купидона.

— Когда станет известно, что скульптура у меня, цена взлетит до небес.

Чезаре рассмеялся, но не отступил.

— Сколько она стоит сейчас? — он подумал, что Купидон очень понравится Лукреции.

— Сегодня, ваше высочество, две тысячи дукатов, — ответил Коста.

Прежде чем Чезаре успел произнести хоть слово, вмешался кардинал Рарьо, который уже обошел скульптуру, потрогал ее.

— Мой дорогой друг, — обратился он к Косте, — но это же не античная скульптура. Мои чувства подсказывают мне, что сработали ее совсем недавно.

— У вас острый глаз, кардинал, — улыбнулся Коста. — Но я и не говорил, что это — антик. Правда, работу над ней закончили не вчера, а в прошлом году. Ее автор — молодой, очень талантливый скульптор из Флоренции.

Кардинал покачал головой.

— Современное искусство меня не интересует, ему нет места в моей коллекции. Тем более по такой запредельной цене. Пошли, Чезаре.

Но Чезаре не мог оторвать взгляд от скульптуры. Не стал ни советоваться, ни торговаться.

— Мне без разницы, сколько она стоит, когда сделана.

Я ее беру.

Коста начал извиняться.

— Прибыль идет не только мне, большую часть денег я должен отдать скульптору и его представителю. Да и перевозка обошлась недешево.

Чезаре улыбнулся.

— Твоя работа закончена, я уже сказал, что беру скульптуру. За названную тобой цену. Две тысячи… — тут в голове мелькнула другая мысль. — А как звать этого молодого скульптора?

— Буонарроти. Микеланджело Буонарроти. Он безусловно талантлив, не так ли?

* * *

Рим гудел от слухов. Сначала говорили, что Чезаре убил еще одного брата, но, поскольку он публично заявил о своей непричастности к нападению на Альфонсо, этот слух быстро сменился другим. Теперь горожане судачили о том, что Орсини, разозленные правлением Лукреции в Непи, отомстили ее мужу, союзнику их врагов, семьи Колонна.

Но Ватикан занимали совсем другие проблемы. Папа, который несколько раз падал в обморок, заметно ослабел, его даже пришлось уложить в постель. Лукреция, которая раньше не отходила от мужа, теперь все чаще уступала свое место Санчии, а сама уходила к отцу. Александр сильно похудел, но присутствие дочери придавало ему бодрости.

— Скажи мне правду, папа, — как-то раз обратилась она к нему. — Ты не имеешь никакого отношения к нападению на Альфонсо, не так ли?

— Дитя мое, — Александр сел. — Я никогда бы не поднял руку на того, кто принес тебе столько радости. Твое счастье для меня превыше всего, поэтому я и выставил надежную охрану у дверей его комнаты.

У Лукреции словно гора свалилась с плеч. Она не знала, как бы повела себя, узнав, что отец приложил руку к покушению на жизнь ее мужа. Но в тот самый момент, когда Папа уверял дочь в своей непричастности к случившемуся, двое смуглолицых неаполитанцев, знакомых Санчии, входили в комнату Альфонсо. Здоровье его шло на поправку, в тот день он чувствовал себя особенно хорошо, хотя прошло только полмесяца с того трагического вечера. Он уже мог стоять, но не ходить.

Альфонсо тепло приветствовал мужчин, а потом попросил сестру оставить их, чтобы они могли побеседовать о том, чем занимаются мужчины в отсутствие женщин, а такие разговоры, объяснил Альфонсо, не предназначаются для женских ушей. Своих друзей он не видел уже несколько месяцев, так что поговорить им было о чем.

Довольная тем, что брат рад визиту друзей, Санчия покинула Ватикан, чтобы навестить детей Лукреции. Она знала, что времени на это много не уйдет. А в том, что в компании этих двух мужчин Альфонсо будет в полной безопасности, Санчия не сомневалась.

* * *

Тот золотой август в Риме выдался особенно жарким, и ватиканские сады утопали в цветах. Чезаре прогуливался один, любуясь стройностью высоких кедров, прислушиваясь к журчанию фонтанчиков, пению птиц. Редко он испытывал такую умиротворенность. Жара ему нисколько не мешала, наоборот, нравилась, сказывалась испанская кровь. Он обдумывал новую информацию, только что полученную от дона Мичелотто, когда увидел у тропинки удивительно красивый экзотический красный цветок. Наклонился, чтобы более внимательно рассмотреть его, и тут услышал шорох арбалетной стрелы, пролетевшей в опасной близости от головы. Несколько мгновений спустя она вонзилась в соседний кедр.

Инстинктивно он бросился на землю, и вторая стрела прошуршала над ним. Зовя гвардейцев, Чезаре перекатился на спину, чтобы посмотреть, откуда же летят стрелы.

На балконе Ватиканского дворца, поддерживаемый неаполитанцами, стоял Альфонсо, муж его сестры. Один перезаряжал арбалет, а Альфонсо как раз выстрелил в Чезаре. Эта стрела угодила в землю в нескольких дюймах от его ноги. Чезаре вновь позвал гвардейцев, крича: «Предатель! Предатель! Посмотрите на балкон!» Автоматически схватился за меч, хотя и не знал, как сможет зарубить Альфонсо до того, как тот пронзит его стрелой.

Гвардейцы, что-то крича, уже бежали к нему, а Чезаре наблюдал, как неаполитанцы чуть ли не уносят Альфонсо с балкона. Потом вырвал из земли стрелу, вторую вытащить из кедра не смогли, на поиски третьей не было времени, и отнес ее ватиканскому химику, большому специалисту в металлах и других субстанциях. Химик подтвердил предположение Чезаре: наконечник стрелы смазали смертельным ядом, любая царапина становилась фатальной.

Чезаре поднялся в комнату Альфонсо, его Лукреция омывала раны мужа. Альфонсо лежал, не шевелясь, на белой коже багровел шрам от бандитского кинжала. Неаполитанцы, бывшие с ним, успели покинуть Ватикан, но Чезаре отправил за ними погоню.

Сестре Чезаре ничего не сказал. Альфонсо в тревоге смотрел на шурина, не зная, узнал ли Чезаре стрелявшего в него с балкона. Чезаре улыбнулся, наклонился, шепнул Альфонсо на ухо: «Начатое за обедом завершится за ужином».

Выпрямился во весь рост, сурово глянул на распростертого на кровати принца и поцеловал сестру, прежде чем уйти.

* * *

Через несколько часов, сидя рядом с кроватью Альфонсо, Лукреция и Санчия обсуждали скорый переезд в Непи. Там они могли проводить время вместе с детьми, пока Альфонсо окончательно не поправится, благо они долго не общались из-за ссылки Санчии в Неаполь. Лукреция прониклась уважением к Санчии за ее бойцовский характер, и молодые женщины прекрасно ладили.

Альфонсо заснул, поэтому говорили они шепотом. Но тут его разбудил громкий стук в дверь. Открыв ее, Лукреция, к своему изумлению, увидела на пороге дона Мичелотто.

— Кузен Мигуэль, — улыбнулась она. — Что ты тут делаешь?

— Пришел поговорить с твоим мужем по одному ватиканскому делу, — ответил он, с удовольствием вспоминая, как ребенком носил Лукрецию на плечах. Поклонился. — Ты уж меня прости, но твой отец послал за тобой. А я воспользуюсь возможностью переговорить с твоим мужем с глазу на глаз.

Лукреция если и колебалась, то мгновение.

— Конечно же, я пойду к отцу, а Санчия посидит здесь, потому что Альфонсо сегодня очень слаб.

С лица Мичелотто не сходила обаятельная улыбка, когда он повернулся к Санчии.

— Разговор этот очень личный.

Альфонсо молчал, притворялся, что спит, надеялся, что Мичелотто уйдет: не хотелось ему объяснять, что он этим днем делал на балконе дворца.

Лукреция и Санчия покинули комнату, направились к покоям Папы, но не дошли до конца коридора, как услышали, что их зовет Мичелотто.

Бегом вернулись, чтобы обнаружить, что Альфонсо лежит весь синий, мертвый.

— Должно быть, внутреннее кровотечение, — пояснил Мичелотто. — Внезапно он перестал дышать, — о том, что дыхание прервали его могучие пальцы, перехватившие шею Альфонсо, он не упомянул.

Лукреция истерично зарыдала, рухнула на тело мужа.

Санчия же дико закричала и кинулась на Мичелотто, барабаня крошечными кулачками по его широкой груди.

Когда в комнату вошел Чезаре, Санчия набросилась на него.

— Мерзавец! Безбожный сын дьявола! — кричала она.

Начала рвать на себе волосы, которые черными клочьями падали у ее ног.

Появился Хофре, метнулся к ней, перехватил ее руки, держал, пока у нее не осталось сил ни вырываться, ни кричать. Потом прижал к себе, стараясь успокоить. А когда ее перестало трясти, увел в их спальню. Лукреция же оторвалась от бездыханного мужа лишь после того, как Чезаре отпустил Мичелотто, посмотрела на брата. Слезы ручьем текли по ее лицу.

— Этого я никогда не прощу тебе, брат мой. Ибо ты вырвал у меня часть сердца, которая уже никогда не будет любить. Никогда не сможет стать твоей, потому что уже не принадлежит мне. И даже наши дети будут за это страдать.

Чезаре хотелось переубедить ее, объяснить, что Альфонсо ударил первым, но столь велико было отчаяние Лукреции, что слова застряли в горле.

Лукреция же выбежала из комнаты, влетела в покои отца.

— Никогда более я не буду относиться к тебе так же, как и раньше, отец мой, — в голосе слышалась угроза. — Ибо ты причинил мне больше горя, чем даже можешь себе представить. Если кто свершил это злое деяние по твоему приказу, тогда не жди от меня больше любви. Если это была рука моего брата, тебе следовало его остановить. Но я никогда не буду любить вас, как прежде, потому что вы растоптали мое доверие к вам.

Папа Александр оторвал голову от подушки, на лице его отразилось удивление.

— Креция, что ты такое говоришь? Что с тобой случилось?

Ее глаза затуманились от горя.

— Вы вырвали сердце из моей груди и порвали узы брака, заключенного на небесах.

Александр поднялся, подошел к дочери, но обнимать не стал, не сомневаясь, что она отпрянет от его прикосновения.

— Мое дорогое дитя, твоему мужу никто не собирался причинять вреда, но он попытался убить твоего брата Чезаре. Я приказал охранять твоего мужа. — Он опустил голову, добавил. — Но я не мог приказать твоему брату Чезаре забыть о собственной безопасности.

Лукреция видела боль на лице отца, упала на колени у его ног. Закрыла лицо руками, разрыдалась.

— Папа, ты должен меня понять. Сколько же зла в этом мире? Какой же у нас Бог, если он разрешает погаснуть такому факелу любви? Это же безумие! Мой муж пытается убить моего мужа, мой брат убивает моего брата! Их души будут гореть в аду, они прокляты! Я больше никогда их не увижу, одно злое деяние, и я навеки потеряла их обоих.

Александр положил руку на голову дочери, попытался остановить ее слезы.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Бог милосерден. Он может простить их обоих. Иначе нет смысла в его существовании.

И однажды, когда эта земная трагедия завершится, мы снова будем вместе.

— Я не могу ждать целую вечность, чтобы обрести счастье! — выкрикнула Лукреция, поднялась и убежала.

* * *

На этот раз сомнений ни у кого не возникло. Все знали, что убить Альфонсо приказал Чезаре. Однако стало известно и о нападении в саду, поэтому большинство римлян одобрили реакцию Чезаре. Очень скоро обоих неаполитанцев поймали, а после признания в содеянном повесили на городской площади.

Оправившись от первоначального шока, Лукреция пришла в ярость. Ворвалась в покои Чезаре, крича, что сначала он убил своего брата, а теперь зятя. Александр попытался удержать Чезаре от ответных выпадов, потому что не хотел, чтобы пропасть между двумя его любимыми детьми еще больше расширилась. Однако Чезаре очень обидело, что сестра возлагала на него вину за смерть Хуана. У него и в мыслях не было оправдываться, но, с другой стороны, он и представить себе не мог, что она числит его убийцей Хуана.

Через несколько недель и Александр, и Чезаре больше не могли видеть ее слез, а потому начали избегать встреч с ней. Когда Александр попытался отправить ее и детей в дворец Санта-Мария в Портико, Лукреция настояла на отъезде в Непи, вместе с детьми и Санчией. Добавила, что будет рада видеть там Хофре, но никак не Чезаре. А перед тем, как покинуть Ватикан, прямо заявила Александру, что никогда в жизни больше не заговорит с Чезаре.

* * *

Чезаре рвался поехать следом, все объяснить. Но понимал, что проку от этого не будет, поэтому с головой ушел в подготовку новой военной кампании. Первым ее этапом стала поездка в Венецию, с тем чтобы исключить ее вмешательство, поскольку Римини, Фаэнца и Пезаро находились под защитой венецианцев.

Путешествие по морю заняло несколько дней, но наконец перед ним возник огромный, красивый город, поднимающийся из черных вод, как сказочный дракон. Он увидел площадь святого Марка, потом дворец Дожей.

Из гавани его отвезли в Мавританский дворец, расположенный рядом с Большим каналом, где его встретили несколько венецианских аристократов и помогли устроиться. В тот же день Чезаре попросил о встрече с членами Великого совета. Сообщил им предложение Папы: папская армия защищает Венецию в случае нападения турок, в обмен Венеция отказывается от защиты Римини, Фаэнцы и Пезаро.

На красочной церемонии Совет одобрил предложения Папы, а Чезаре накинули на плечи мантию почетного гражданина Венеции, каковым он стал по решению Совета.

* * *

Два года, проведенные Лукрецией с Альфонсо, стали счастливейшими в ее жизни, временем, когда обещания отца, данные ей в детстве, обернулись явью. Но горе, в которое погрузилась она после смерти мужа, перекрыло светлые воспоминания. Тогда она верила в отца, доверяла брату, считала, что Святейший Папа вправе решать, что есть грех, а что — нет. Со смертью Альфонсо все это ушло.

Она чувствовала, что ее покинул отец, как покинул и Бог.

Она приехала в Непи с Санчией, Хофре, сыновьями Джованни и Родриго. Сопровождали их лишь пятьдесят самых доверенных придворных.

Здесь, всего годом раньше, она и Альфонсо любили друг друга, выбирали мебель, драпировки, чтобы украсить замок, гуляли по дубовым лесам и апельсиновым рощам.

Непи не поражал размерами: маленький городок, крошечная центральная площадь, узкие улочки, несколько замков, в которых жили аристократы, одна церковь, очень красивая, построенная на месте храма Юпитеру. Она и Альфонсо ходили по этим улочкам, держась за руки, смеясь от переполняющей их радости. Но теперь Непи словно накрыла волна меланхолии, в которой пребывала и Лукреция.

Куда бы она ни посмотрела из окон замка, на черный вулкан Браччано или на синеву Сабинских гор, на глаза у нее наворачивались слезы. Ибо везде она видела Альфонсо.

В один из солнечных дней Лукреция и Санчия, с детьми на руках, отправились на прогулку. Лукреция чувствовала себя бодрее, даже улыбалась, но где-то неподалеку заиграл на рожке пастух, и она вновь впала в депрессию.

Иногда по ночам она могла поклясться, что происходящее с ней — кошмарный сон, а на самом деле ее красавец-муж лежит рядом с ней в постели. Она протягивала руку, но находила лишь холодные простыни и особенно остро ощущала, что осталась одна. Ее тело и душа жаждали его. Она потеряла аппетит, ничто ее не радовало. Каждое утро она просыпалась уставшей, словно не спала, а выполняла тяжелую работу. Те редкие улыбки, которые она выдавливала из себя, предназначались детям. За первый месяц, проведенный в Непи, она смогла только попросить портного сшить кое-что из одежды для детей. Даже игры с сыновьями утомляли ее.

Наконец Санчия решила помочь невестке прийти в норму. Заставила себя забыть собственную боль и посвятила себя детям и Лукреции. Изо всех сил старался и Хофре, утешал Лукрецию, когда она плакала, гулял с детьми, читал им сказки, по вечерам пел колыбельные.

Именно в это время Лукреция начала переоценивать свои чувства к отцу, брату, Богу.

* * *

Чезаре пробыл в Венеции больше недели и готовился к отъезду в Рим, чтобы продолжить военные действия. Последний вечер в Венеции он провел с давними друзьями по университету в Пизе. Они пили вино, вспоминали годы учебы, наслаждались неспешной беседой.

Если днем Венеция с толпами людей на улицах, дворцами, золочеными крышами, величественными церквями и арочными мостами поражала великолепием, то с заходом солнца город погружался в зловещий мрак. Влага, испаряющаяся с поверхности многочисленных каналов, затягивала город густым туманом, в котором дорогу домой с трудом находили и местные жители. Проулки между домами и набережные каналов превращались в ловушки, где горожан поджидали воры и злодеи, не решавшиеся появляться на улицах при свете дня.

Чезаре направлялся к своему дворцу, когда боковым зрением уловил полосу света, упавшую на канал. Обернулся: за его спиной кто-то открыл дверь.

Увидел троих мужчин в деревенских одеждах, быстро приближающихся к нему. В темноте поблескивали кинжалы.

Чезаре уже бросился к своему дворцу, но увидел, что путь ему преграждает еще один мужчина, который тоже держит в руке кинжал, и понял, что попал в западню.

Без раздумий, головой вперед прыгнул в канал, который протекал параллельно улице, его поверхность покрывал густой слой мусора и городских отходов. Плыл под водой, пока грудь едва не разорвалась от недостатка воздуха. Вынырнул на поверхность у противоположного берега.

Увидел, как двое мужчин перебегают канал по арочному мостику. В руках они держали не только кинжалы, но и факелы.

Чезаре глубоко вдохнул и, вновь уйдя под воду, заплыл под мост, где покачивались на воде две привязанные к пристани гондолы. Затаившись между их бортами, молил Бога, чтобы его не увидели.

Мужчины бегали по обоим берегам канала, заглядывали во все проулки, выходящие на набережные. И всякий раз, когда они оказывались рядом с мостом, Чезаре уходил под воду и оставался там, сколько мог.

Наверное, прошла вечность, прежде чем мужчины собрались на мостике у него над головой. Он услышал, как один пробурчал: «Римлянина нигде нет. Должно быть, утонул».

— Лучше утонуть, чем плавать в таком дерьме, — заметил второй.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — по тону чувствовалось, что говорит главарь. — Неро заплатил нам за то, чтобы мы перерезали ему горло, а не гонялись за ним по улицам.

Чезаре вслушивался в их шаги, пока они не затихли.

Опасаясь, что ему устроили засаду, Чезаре поплыл вдоль берега, добрался до Большого канала, потом до пристани у своего дворца. Ночной сторож, приставленный дожем, удивился, что почетный гость прибыл не по суше, а по воде, дрожащий от холода и дурно пахнущий, но, конечно же, помог ему выбраться на берег.

Во дворце Чезаре принял горячую ванну, надел теплый халат, выпил горячего хереса. Долго сидел, глубоко задумавшись. А потом приказал подготовиться к раннему отъезду, чтобы с восходом солнца отправиться в Венето. Там начиналась суша и он мог пересесть с гондолы в дожидающуюся его карету. Спать в эту ночь от так и не ложился.

Едва солнечные лучи окрасили бухту в розовый цвет, Чезаре ступил с пристани в большую гондолу. Его сопровождали трое охранников, вооруженных мечами и арбалетами. Они уже собирались отплыть, когда на пристань спустился широкоплечий, коренастый мужчина в темно-синей форме.

— Ваше высочество, — обратился он к Чезаре, — позвольте представиться перед тем, как вы покинете нас.

Я — капитан городской стражи, охраняющей этот район.

Приношу извинения за случившееся этой ночью. В Венеции полно воров и бандитов, которые грабят всех, кто по ночам попадается у них на пути.

— Так, может, и вам следует держать на улицах больше людей, чтобы горожане смогли обратиться к ним за помощью, — голос Чезаре сочился сарказмом.

— Вы окажете нам большую услугу, — продолжил капитан, — если отложите отъезд и пройдете со мной туда, где на вас напали. Ваши охранники могут подождать здесь. Мы проведем обыск в соседних домах, и вы, возможно, опознаете кого-нибудь из нападавших.

Чезаре не знал, что и делать. С одной стороны, хотелось уехать, с другой — найти тех, кто покушался на его жизнь. Однако поиски бандитов отняли бы слишком много времени, которого и так не хватало. В том, чтобы ловить их самому, необходимости не было. В Риме ждали дела поважнее.

— Капитан, при обычных обстоятельствах я бы обязательно вам помог, но меня ждет карета. Я хочу до заката солнца добраться до Феррары, потому что сельские дороги не менее опасны, чем ваши улицы. Поэтому прошу меня извинить.

Стражник улыбнулся, коснулся рукой шлема.

— Вы собираетесь в скором времени побывать в Венеции, ваше высочество?

— Надеюсь на это, — кивнул Чезаре.

— Тогда, возможно, вы нам и поможете. Если не возражаете, я свяжусь с вами. Я — Бернардино Нероцци, но все зовут меня Неро.

По пути в Рим Чезаре долго размышлял о том, кто нанял капитана городской стражи, чтобы убить его в Венеции. Но понял, что ответа ему не найти. Слишком многие хотели его смерти. «А если бы покушение удалось, — с улыбкой подумал он, — подозреваемых было бы столько, что заказчика точно бы не нашли».

И все-таки хотелось понять, откуда исходила угроза.

От родственников Альфонсо, которые хотели отомстить за его смерть? От Джованни Сфорца, униженного и оскорбленного разводом, причиной которого признали его импотенцию? Или от одного из Рарьо, разъяренного пленением Катерины Сфорца? Или от Джулиано делла Ровере, который ненавидел всех Борджа, пусть и прикидывался цивилизованным человеком? Конечно же, послать убийц могли и правители Фаэнцы, Урбино или любого другого города, не желавшие терять власть. Или сотни людей, затаивших зло на отца.

Когда карета привезла Чезаре к воротам Рима, с уверенностью он мог сказать только одно: кто-то очень хотел его смерти, а потому следовало почаще оглядываться.

* * *

Изгнание из рая далось Лукреции нелегко. Ранее она жила и любила в волшебных, сказочных мирах, теперь пелена наивности спала с ее глаз. И как же она горевала!

Пыталась вспомнить, когда все началось, но получалось, что вокруг все оставалось как прежде, изменилась только она…

В детстве отец, посадив ее на колено, рассказывал ей захватывающие истории об олимпийских богах и титанах.

И не видела ли она в нем Зевса, величайшего из богов Олимпа? Разве не у него голос гремел, как гром, слезы текли реками, улыбка сияла, как солнце? И не себя ли она считала Афиной, дочерью-богиней, которая уже взрослой выступила из его головы? Или Венерой, самой богиней любви?

Ее отец читал Библию, размахивая руками, меняя тембр и интонации голоса. И тогда она отождествляла себя с прекрасной Евой, искушаемой змеем, а также с благочестивой Мадонной, давшей жизнь самому Иисусу.

В объятьях своего отца она чувствовала себя защищенной от напастей, Святейшего Папы — от зла, поэтому она никогда не боялась смерти, в полной уверенности, что ей будет хорошо и в объятьях Отца Небесного. Разве все трое не сливались в одном?

И только теперь, когда она надела черную вуаль вдовы, от этих иллюзий не осталось и следа.

Когда она наклонялась, чтобы поцеловать холодные, застывшие губы мертвого мужа, она испытала ужас смертного, осознавшего, что жизнь — страдания, а впереди нет ничего, кроме смерти. У отца, у Чезаре, у нее самой. До этого момента в своем сердце она считала всех близких бессмертными. И теперь оплакивала всех.

Ночами она не могла уснуть, а днем кружила по комнатам, не в силах обрести покой. Тени страха и неуверенности в себе накрыли ее. Она чувствовала, что теряет остатки веры. Сомнения охватывали ее. Она лишалась точки опоры.

— Что со мной происходит? — спрашивала она у Санчии в те дни, когда ужас и отчаяние охватывали душу. Целыми днями она не поднималась с кровати, горюя по Альфонсо. Боялась за свой рассудок.

Санчия сидела рядом, гладила по волосам, целовала щеки.

— Ты начинаешь понимать, что являешься пешкой в игре твоего отца, — объясняла она невестке. — Как и победы Чезаре, ты служишь утверждению позиций семьи Борджа. С этим трудно смириться.

— Но папа не таков, — пробовала протестовать Лукреция. — Его всегда заботило мое счастье.

— Всегда? — с издевкой спросила Санчия. — Что-то я не замечала, чтобы твой отец, он же Святейший Папа, пытался кого-то осчастливить. Но ты должна перебороть отчаяние, набраться сил. Потому что ты нужна твоим детям.

— А твой отец добр? — спросила Лукреция. — Он относится к тебе с уважением?

Санчия покачала головой.

— Теперь я не вижу с его стороны ни доброты, ни жестокости, потому что после вторжения французов он заболел, некоторые говорят, сошел с ума, однако мне кажется, что он стал добрее. В Неаполе его держат в башне фамильного дворца, и вся семья заботится о нем. Если он пугается, то начинает кричать: «Я слышу Францию. Деревья и скалы зовут Францию». Но при всем его безумии, думаю, он добрее твоего отца. Потому что, когда он был здоров, он не задействовал меня в своих интригах. Я жила своей жизнью, а он был мне только отцом. Но моя любовь никогда не была столь большой, чтобы смениться жестоким разочарованием.

Лукреция снова расплакалась, но не могла не признать, что рассуждения Санчии были не лишены логики.

Свернувшись калачиком под одеялами, она попыталась разобраться, в чем и как изменился ее отец.

Ее отец говорил, что Бог милосердный и веселый, но Святейший Папа представлял Бога, который наказывал и часто творил жестокости. Ее сердце учащенно забилось, когда она решилась задать себе вопрос: «Как могло случиться, что столько зла совершается во имя добра, во имя Господа?»

Именно тогда она наконец-то поставила под сомнение мудрость отца. Учили ли ее добру? Действительно ли ее отец является наместником Христа на Земле? Всегда ли мнение Папы совпадает с мнением Господа? Ей вдруг стало предельно ясно, что великодушный Бог, которого она носила в сердце, разительно отличался от карающего Бога, который шептал в ухо отца.

* * *

Не прошло и месяца после смерти Альфонсо, как Александр начал подыскивать Лукреции нового мужа. Кому-то он мог показаться бессердечным, но Александр думал о будущем, не хотел, чтобы в случае его смерти дочь осталась беззащитной вдовой, которой придется есть не с серебряных, а с глиняных тарелок.

Александр вызвал к себе Дуарте, чтобы обсудить возможных кандидатов.

— Что ты думаешь о Луи де Линьи? — спросил он. — Все-таки кузен короля Франции.

— Я не верю, что Лукреция согласится.

Папа послал письмо в Непи.

Лукреция ответила: «Я не буду жить во Франции».

Следующим Александр предложил Франциско Орсини, герцога Гравину.

Лукреция ответила: «У меня нет желания выходить замуж».

В следующем письме Папа поинтересовался ее резонами. Она ответила просто: «Всем моим мужьям уготована несчастливая судьба. Я не хочу еще больше обременять свою совесть».

Папа вновь вызвал Дуарте.

— С ней просто невозможно иметь дело. Такая злобная, раздражительная. Я же не буду жить вечно, а после моей смерти заботиться о ней будет только Чезаре.

— Она, похоже, неплохо ладит с Хофре, да и с Санчией тоже, — заметил Дуарте. — Ей нужно больше времени, чтобы отойти. Вызовите ее в Рим, и тогда у вас будет возможность попросить ее обдумать ваше предложение.

Она еще не забыла старого мужа, чтобы думать о новом, а Непи слишком далеко от Рима.

* * *

Недели текли медленно. Лукреция старалась справиться со свалившимся на нее горем, понять, ради чего жить.

Как-то поздним вечером, когда она лежала в постели и читала при свечах, в ее спальню заглянул Хофре, сел в кресло рядом с кроватью.

Светлые волосы он убрал под шапочку из зеленого бархата, глаза покраснели от недосыпания. В этот вечер он рано отправился спать, а потому Лукреция удивилась, увидев, что он полностью одет, словно собрался на прогулку. Но прежде чем успела задать вопрос, он заговорил, словно слова с силой срывало с его губ:

— Я стыжусь поступков, которые совершил. И за них сужу себя. Никакой Бог не сможет так меня судить. Я совершал поступки, за которые меня осудил бы наш отец…

Лукреция села, с опухшими от слез глазами.

— Что же ты сделал, маленький брат, если тебя может, осудить наш отец? Из нас четверых только тебя он оставлял в покое, и ты остался самым чистым.

Хофре смотрел на нее, и Лукреция видела идущую в нем внутреннюю борьбу. Он так давно хотел облегчить душу, а ей доверял больше всех.

— Я больше не могу носить в душе этот грех. Мне так тяжело…

Лукреция протянула руку, увидела, что глаза его переполнены смятением и чувством вины, поняла, что Хофре, скорее всего, еще более несчастен, чем она.

— Что же тебя тревожит?

— Ты будешь презирать меня, узнав правду. Если я расскажу об этом кому-либо, кроме тебя, жизнь моя будет кончена. Однако я боюсь, что сойду с ума, если не выговорюсь, и моя душа будет обречена на вечные муки. Этого я боюсь еще больше.

Лукреция ничего не могла понять.

— Что за ужасный грех заставляет тебя трепетать? — спросила она. — Ты можешь мне довериться. Я клянусь, что не причиню тебе вреда, ни одно сказанное тобой слово не покинет моих губ.

Хофре посмотрел на сестру, а потом выпалил:

— Нашего брата Хуана убил не Чезаре.

Лукреция быстро прижала пальцы к его губам.

— Больше ничего не говори, брат мой. Не произноси слов, которые я слышу своим сердцем, ибо я знаю тебя с той поры, как младенцем держала на руках. Но позволь спросить, что заставило тебя решиться на такое?

Хофре склонил голову на грудь сестры и зашептал, когда она нежно обняла его:

— Санчия. Моя душа связана с ее неведомыми мне узами. Без нее мне не жить.

Лукреция подумала об Альфонсо и поняла. Подумала о Чезаре. О том, как, должно быть, он мучился от любовных терзаний. Теперь она жалела всех тех, кто пострадал от любви, в тот момент она вдруг осознала, что любовь — более разрушительная сила, чем война.

* * *

Чезаре не мог продолжить объединение Романьи, не повидавшись с сестрой. Он хотел объясниться, попросить прощения, вернуть ее любовь.

Когда он прибыл в Непи, Санчия попыталась не пропустить его к Лукреции, но он отстранил ее и прошел в покои сестры.

Лукреция наигрывала на лютне какую-то простую мелодию. При виде Чезаре ее пальцы застыли на струнах, слова песни — на губах.

Он подбежал к ней, опустился перед ней на колено, опустил голову.

— Я проклял день, когда родился, причинив тебе такое горе. Я проклял этот день, когда понял, что люблю тебя больше жизни, но хотел увидеть тебя, прежде чем идти в бой, потому что без твоей любви никакая победа мне не мила.

Лукреция положила руку на его каштановые волосы, гладила их, пока он не поднял голову. Но ничего не сказала.

— Ты сможешь простить меня? — спросил он.

— А разве может быть иначе?

Его глаза наполнились слезами, ее — нет.

— Ты по-прежнему меня любишь больше всех на земле?

Она глубоко вдохнула, ответила после короткой паузы:

— Я люблю тебя, брат мой. Потому что ты не игрок в этой игре, а та же пешка, и я жалею нас обоих.

Чезаре встал, в недоумении посмотрел на нее, но поблагодарил.

— Теперь, когда я повидался с тобой, мне будет легче сражаться за новые земли для Рима.

— Будь осторожен, — напутствовала его Лукреция. — По правде говоря, еще одной потери я не вынесу.

Прежде чем он ушел, она позволила ему обнять себя и, несмотря ни на что, почувствовала, что ей с ним покойно.

— Я иду расширять Папскую область. И когда мы встретимся вновь, думаю, я добьюсь всего, что обещал.

Лукреция улыбнулась.

— Иди с миром, придет день, когда мы все вернемся в Рим.

* * *

В последние месяцы, проведенные в Непи, Лукреция пристрастилась к чтению. Читала жизнеописания святых, героев и героинь, произведения великих философов. Наполняла себя знаниями. И, наконец, поняла, что должна принять одно-единственное решение: жить ли ей дальше или уйти из этого мира?

Если жить, то сможет ли она обрести покой? Она уже пришла к однозначному выводу, что, сколько бы раз отец ни выдавал ее замуж, она никого не полюбит, как любила Альфонсо.

Но Лукреция понимала: чтобы обрести покой, она должна простить тех, кто причинил ей вред. Иначе злоба будет копиться в ее сердце, отравляя жизнь ненавистью.

Через три месяца после прибытия в Непи она открыла двери дворца для своих подданных, чтобы выслушивать их жалобы, создавать систему управления, которая служила бы не только богатым, но и бедным. Она решила посвятить себя и свою жизнь беспомощным, настрадавшимся, как и она сама. Тем, чья судьба находилась в руках правителей, более могущественных, чем они.

Она убедила себя, что ее жизнь не будет лишена смысла, если она возьмет власть, дарованную ей отцом, и использует имя Борджа для добрых дел, как Чезаре использовал его для войны. Как святые, посвящавшие свою жизнь служению Христу, отныне она посвящала свою служению другим, отдавая им жар сердца и пыл души, с тем чтобы Господь, когда она покинет этот мир, встретил бы ее улыбкой.

Именно тогда отец и настоял на возвращении Лукреции в Рим.

Глава 23

В Риме Чезаре вновь готовил армию к походу, но на этот раз большинство солдат составляли итальянцы и испанцы. Итальянские пехотинцы отличались строгой дисциплиной, носили металлические шлемы и алые камзолы с вышитым гербом Чезаре. Руководили армией талантливые испанские капитаны, а также опытные кондотьеры, включая Джана Бальони и Паоло Орсини. Начальником штаба Чезаре назначил Вито Вителли, который привез с собой двадцать одно великолепное орудие. Под свое начало Чезаре собрал две тысячи двести конников и четыре тысячи триста пехотинцев. Дино Нальди, бывший капитан Катерины, привел свой отряд, чтобы участвовать в военной кампании Чезаре.

Первым городом, к которому выдвинулись войска, стал Пезаро, где по-прежнему правил бывший муж Лукреции, Джованни Сфорца. Александр отлучил его от церкви, когда выяснилось, что он, чтобы остановить папскую армию, обратился за помощью к туркам.

В Пезаро, как и Имоле и Форли, жители не горели желанием жертвовать жизнью или собственностью ради своего грубого и своенравного правителя. Группа влиятельных горожан арестовала брата Джованни, Галли, услышав о приближении армии Чезаре, и сам Джованни, в страхе перед бывшим свояком, помчался в Венецию, чтобы предложить республике свои территории.

Чезаре вошел в Пезаро в дождь, с отрядом в сто пятьдесят человек, одетых в красно-желтую форму, и его приветствовали толпы людей и грохот орудий. Горожане с почтением преподнесли ему ключи от города. Отныне правителем Пезаро был он.

Поскольку обошлось без сражения, Чезаре разместил свой штаб во дворце Сфорца, а сам расположился в покоях, где жила его сестра. Две ночи спал в ее кровати, грезя о ней.

Из арсенала Пезаро Чезаре и Вителли конфисковали семьдесят орудий, а когда армия достигла Римини, Чезаре получил еще двадцать стволов. Главным препятствием, с которым пришлось столкнуться войскам на длинной дороге, протянувшейся вдоль берега, стали дожди. Но еще до того, как передовые отряды вышли к воротам Римини, горожане, услышав о приближении папской армии, выгнали ненавидимых всеми правителей, братьев Пана и Карло Малатеста. Еще один город сдался без боя.

Чезаре бурно радовался своим победам, но впереди лежала куда более трудная цель. Теперь армия шла на Фаэнцу, где правил любимый подданными Асторре Манфреди.

Город окружала мощная крепостная стена, а населяли его храбрые и верные Асторре люди. Кроме того, Фаэнца располагала лучшей в Италии пехотой. В том, что город не сдастся без яростного сопротивления, сомнений не было.

* * *

Сражение началось для Чезаре неудачно. Орудия Вителли без устали бомбардировали стены, но смогли пробить лишь маленькую брешь. Когда солдаты Чезаре попытались ворваться в город, их серьезно потрепала пехота Асторре Манфреди. Атакующие понесли тяжелые потери и откатились от стен города.

В лагере Чезаре начались ссоры между наемными итальянскими кондотьерами и испанскими капитанами, которые винили в поражении друг друга.

Погода становилась все хуже, дождь сменился снегом, наступила зима. Солдаты начали роптать. Джана Бальони, одного из кондотьеров Чезаре, так разозлили упреки испанцев, что он увел своих людей в Перуджу.

Чезаре понял, что в такой ситуации зимой ему Фаэнцу не взять и штурм надо отложить до весны. Оставил у города небольшой отряд, а основные силы разбросал по деревням и городкам, расположенным вдоль дороги на Римини, сказав командирам, что боевые действия начнутся весной.

Сам Чезаре поехал в Чезену. В этом городе, ранее находившемся под управлением семьи Малатесты, члены которой удрали при его приближении, стоял огромный замок. Жители города считались одними из лучших воинов Италии, но при этом славились веселым нравом. Чезаре занял дворец Малатесты и получал удовольствие, приглашая горожан в великолепные залы, где жили и любили прежние правители, чтобы показать, куда шли заработанные горожанами деньги.

В отличие от прежних правителей Чезаре постоянно общался с простым людом. Днями принимал участие в различных турнирах и даже посмеивался над теми аристократами, которые оставались в стороне. Ему нравились фестивали, танцы, ярмарки, а горожанам Чезены льстила его компания.

Как-то вечером Чезаре нашел большой зал, в котором состязались борцы. Пол устилала солома, в центре построили деревянный ринг, на котором двое молодых мускулистых борцов, мокрые от пота, никак не могли выяснить, кто же из них сильнее.

Чезаре оглядел толпу зрителей в поисках достойного соперника. Взгляд его остановился на лысом здоровяке, огромном, как шкаф. На голову выше ростом, в два раза шире. Когда Чезаре навел справки, ему сказали, что это Заппитто, городской чемпион.

Но при этом горожанин, к которому обращался Чезаре с вопросом, добавил: «Сегодня он в состязаниях не участвует».

Чезаре все-таки решил подойти к Заппитто.

— Мой дорогой друг, я слышал о ваших успехах. Не смогли бы вы оказать мне честь, выйдя на поединок со мной, раз уж вы — городской чемпион?

Заппитто заулыбался, показав почерневшие зубы. Победитель сына Папы наверняка пользовался бы в городе всеобщим уважением. Он согласился.

Чезаре и Заппитто разделись до пояса, сняли сапоги, Чезаре отличали крепкие мышцы, но бицепсы Заппитто были в два раза больше. Главнокомандующему папской армией достался достойный соперник.

Мужчины вышли на ринг.

— Две схватки из трех — победа, — объявил судья, и внезапно толпа притихла.

Соперники кружили по рингу, приглядываясь друг к другу, а потом здоровяк бросился на Чезаре. Но тот поднырнул, прошел в ноги Заппитто. Используя вес и инерцию соперника, приподнял и перебросил через себя, и Заппитто с маху ударился спиной об пол. Пока лежал, приходя в себя, Чезаре уселся у него на груди.

— Одна схватка за претендентом! — прокричал судья.

На мгновение изумленная толпа притихла, потом закричала, зааплодировала.

Чезаре и Заппитто вновь встали напротив друг друга.

— Начали! — скомандовал судья.

На этот раз в атаку пошел Чезаре. Обвил ногами колени здоровяка, в попытке сшибить его с ног. С тем же успехом он мог пытаться вырвать из земли вековой дуб. Ничего не вышло.

А вот Заппитто отреагировал быстрее, чем ожидал Чезаре. Ухватил за ступню и пошел по кругу, заставляя Чезаре поворачиваться вокруг своей оси на второй ноге, пока не закружилась голова. Потом перехватил за бедро, поднял над головой и бросил лицом вниз на солому. Прыгнул на своего плохо соображающего соперника и перевернул на спину.

Под восторженный рев толпы судья объявил: «Одна схватка за чемпионом!»

Чезаре потребовалась пара минут, чтобы прочистилась голова. Наконец он поднялся, готовый к продолжению поединка.

— Начали! — скомандовал судья.

Чезаре собирался поймать пальцы и кисть Заппитто в захват, которому его обучили в Генуе, заводя руку за спину. А затем, когда Заппитто попытался бы отступить на шаг, чтобы уменьшить давление на пальцы, быстро выставить ногу под колени Заппитто и сбить на пол.

Схватить огромную кисть горожанина Чезаре удалось.

Со всей силой он начал выгибать пальцы. И вдруг обнаружил, что они жесткие, как железо.

А Заппитто, переламывая силу силой, сумел сжать кисть Чезаре. И тот почувствовал, как хрустят костяшки его пальцев. С трудом удержался от крика, попытался свободной рукой ухватить Заппитто за шею, но здоровяк поймал и вторую его руку. И начал крушить костяшки пальцев уже обеих рук.

От боли Чезаре едва не потерял сознание, но, в последнем усилии, обхватил ногами талию Заппитто. Ноги у него были сильные, мускулистые, и он надеялся, что под их нажимом здоровяк ослабит хватку, но тот просто повалился вперед.

Чезаре оказался на соломе, Заппитто — на нем.

— Вторая схватка и победа за чемпионом! — объявил судья.

Поднял руку Заппитто, зрители радостно зааплодировали. Их чемпион победил.

Чезаре пожал Заппитто руку, поздравил его.

— Достойная победа, — поднял камзол, достал кошелек, с поклоном и обаятельной улыбкой протянул Заппитто.

Тут уж толпа обезумела от восторга. Их новый правитель не только относился к ним хорошо, но и разделял их радости. Танцевал с ними, боролся, а что более важно, проявлял благородство даже в поражении.

Чезаре участвовал в фестивалях и турнирах не только ради собственного удовольствия, хотя, конечно, это нравилось. Главную свою задачу он видел в завоевании сердец своих новых подданных. Он понимал, что правителя, который ближе к народу, любят больше. Немало сделал Чезаре и для наведения порядка. А прежде всего строго-настрого запретил войскам насиловать, грабить, причинять хоть какой урон жителям городов и деревень захваченных им территорий.

Поэтому очень разозлился, когда холодным зимним утром, всего через неделю после поединка с Заппитто, охрана привела к нему трех пехотинцев, закованных в кандалы.

Сержант охраны, Рамиро да Лорка, прослуживший Чезаре много лет, доложил, что эти трое пехотинцев пили весь прошлый день.

— Но дело в другом, — продолжил Рамиро. — Они ворвались в мясную лавку, украли двух куриц и баранью ногу и избили сына мясника, который хотел их остановить.

Чезаре подошел к мужчинам, жмущимся друг к другу на ступенях дворца.

— Вы признаете обвинения сержанта?

Ему ответил самый старший, мужчина лет тридцати:

— Ваше высочество, мы всего лишь взяли немного еды. Мы проголодались, ваше высочество, мы всего лишь…

— Ерунда, — оборвал его да Лорка. — Эти люди регулярно получают жалованье, как и все остальные. Им не было нужды воровать.

Александр всегда говорил Чезаре, что одна из обязанностей лидера — принимать решения. Зачастую трудные решения. Глядя на троих пехотинцев, на толпу горожан, собравшуюся на площади, Чезаре приказал:

— Повесить их.

Мужчина, который говорил за всех арестованных, словно и не расслышал Чезаре.

— Взяли-то две курицы да кусок мяса, ваше высочество. Ничего особенного.

Чезаре шагнул к нему.

— Ты чего-то не понимаешь, дорогой мой. Дело не в двух курицах. Всем, кто служит в армии Святейшего Папы, хорошо платят. Зачем? Чтобы они не грабили и не причиняли вреда жителям городов, которые мы покоряем.

Мои солдаты получают достаточно еды, у них есть крыша над головой, с тем, чтобы они не покушались на имущество и жизнь тех, кто живет здесь. Мне не остается ничего другого, если я не хочу, чтобы население завоеванных нами земель ненавидело папскую армию. Они могут нас не любить, хотя я надеюсь, со временем и полюбят, но уж по крайней мере не будут считать нас врагами. А вот такие дураки, как вы, мешают осуществлению моих планов и идут против воли самого Папы.

В тот же вечер, на закате, троих солдат папской армии вздернули на площади в назидание остальным.

А уж потом в тавернах и городах как Чезены, так и окрестных городков и деревень люди радовались и соглашались в том, что наступают лучшие времена. Потому что новый правитель, Чезаре Борджа, стоит на страже справедливости.

* * *

С наступлением весны армия Чезаре усилилась французским контингентом, посланным королем Людовиком.

Кто-то из миланских друзей порекомендовал Чезаре воспользоваться услугами художника, скульптора, инженера и изобретателя Леонардо да Винчи, который считал себя экспертом и в военных делах.

Когда да Винчи прибыл во дворец Малатесты, Чезаре задумчиво рассматривал план укреплений Фаэнцы.

— От этих стен ядра отскакивают, как капли воды — от шерсти собаки. Как же нам пробить достаточно широкую брешь, чтобы бросить в бой кавалерию и пехоту?

Да Винчи улыбнулся. Его длинные вьющиеся каштановые волосы едва не закрывали лицо.

— Это нетрудно. Совсем нетрудно.

— Так объясните, маэстро, — предложил ему Чезаре.

Да Винчи не заставил просить себя дважды.

— Вы просто используете мою передвижную осадную башню. Я знаю, вы сейчас скажете, что осадные башни используются уже сотни лет и толку от них никакого. Но моя башня отличается от прочих. Она состоит из трех отдельных частей и подкатывается к стенам крепости перед самой атакой. Внутри лестницы ведут к закрытой площадке, на которой могут разместиться тридцать человек. Она защищена шарнирной деревянной перегородкой, которая падает на стену, как подъемный мост. Как только они покидают площадку и вступают в бой, их заменяют еще тридцать человек. В течение трех минут на стене будут сражаться уже девяносто ваших солдат. Через десять — триста. Именно столько вмещает моя башня, — и да Винчи замолчал, чтобы перевести дух.

— Маэстро, это великолепно! — Чезаре расхохотался, предчувствуя победу.

— На самое главное достоинство моей башни заключается в том, что строить ее не надо, — добавил да Винчи.

— Не понял, — на лице Чезаре отразилось недоумение.

А вот да Винчи улыбнулся.

— Ваша схема показывает, что высота стен Фаэнцы — тридцать пять футов. За несколько дней до штурма вы должны распустить слухи, что собираетесь использовать мою новую башню. Которая позволит захватить крепостную стену высотой до сорока футов. Сможете это сделать?

— Разумеется, — кивнул Чезаре. — В каждой таверне до самого Римини сидят люди, которые со всех ног бросятся с такими новостями в Фаэнцу.

— Потом вы действительно начнете строительство, причем на виду у противника, — да Винчи достал сложенный лист пергамента с детально прорисованным чертежом башни. Рядом шли надписи на незнакомом Чезаре языке.

Заметив выражение его лица, да Винчи рассмеялся.

— Это мой фирменный прием, призванный обмануть воров и плагиаторов. Никогда не знаешь, у кого возникнет желание обокрасть тебя. На большинстве моих чертежей комментарии я пишу так, чтобы прочесть их можно было лишь в зеркале. Тогда все становится ясным.

Чезаре одобрительно кивнул, он восхищался предусмотрительными людьми.

Да Винчи же продолжил:

— Итак, враги узнают о проекте осадной башни. Увидят собственными глазами, что строительство уже началось. Поймут, что времени у них в обрез. Башня подкатится, и солдаты ворвутся на их тридцатипятифутовую стену.

Как они поступят? Начнут наращивать стены, наваливая камень на камень, чтобы поднять их еще на десять футов.

Вот тут они и допустят роковую ошибку. Что они забыли?

Имеющаяся стена потеряет в прочности, потому что ее основание не рассчитано на столь высокую дополнительную нагрузку. И прежде чем они сообразят, что к чему… заработает ваша артиллерия.

Чезаре собрал армию из окрестных городков, в каждой таверне его люди рассказывали всем, кто хотел слушать, о новой осадной башне.

Следуя рекомендациям да Винчи, строительство началось в непосредственной близости от Фаэнцы. Когда войска изготовились к атаке, а орудия выкатили на боевые позиции, Чезаре увидел, что на крепостных стенах началась дикая суета. Мужчины громоздили один на другой громадные камни, лихорадочно наращивая высоту стен.

Восхищаясь проницательностью да Винчи, Чезаре отложил атаку, чтобы дать возможность защитникам города натаскать побольше камней. Потом вызвал капитана Вито Вителли. Стоя у своего шатра, глядя на обреченный город, Чезаре отдал Вителли последние указания:

— Вот что я от тебя хочу, Вито. Направь все орудия в основание стены между двумя этими башнями, — он указал на участок стены, достаточно широкий, чтобы через него в город могла ворваться вся армия.

— В основание стены? — в недоумении переспросил Вителли. — Мы стреляли туда прошлой зимой и зазря. Давайте лучше нацелим орудия на зубцы. Тогда, по крайней мере, мы нанесем им урон в живой силе.

Чезаре не хотел делиться с кем-либо секретом башни да Винчи, резонно полагая, что он может потребоваться и при штурме других городов.

— Вито, сделай, как я сказал. Пусть все твои орудия бьют в основание.

Артиллерист спорить больше не стал, пусть и не понял смысла полученного им приказа. Поклонился и отбыл.

Чезаре видел, как, следуя его команде, артиллеристы передвигают и перенацеливают орудия.

Приказал пехоте и легкой кавалерии построиться непосредственно за орудийными позициями. Сам давно надел броню и дал команду изготовиться к бою тяжелой кавалерии. Всадники ворчали. Осада могла затянуться на месяцы. Никто не хотел сидеть в седле до лета.

Убедившись, что армия к штурму готова, Чезаре дал сигнал Вителли начать обстрел.

— Огонь! — прокричал Вителли.

Громыхнул один залп, второй, третий. Чезаре видел, как ядра ударяются о стены в трех-четырех футах над поверхностью земли. Канонада продолжалась. Дважды Вителли смотрел на Чезаре, как на безумца. Дважды Чезаре давал сигнал продолжать обстрел.

И внезапно они услышали низкий гул. Он становился все громче и громче, а потом пятидесятифутовый участок стены опустился на землю в огромном облаке пыли. Они слышали крики солдат, защищавших эту часть городских укреплений, тех немногих, кто остался в живых.

И тут же Чезаре послал свои войска на штурм.

С дикими криками легкая кавалерия ворвалась в пролом, за ней последовала пехота. Выждав четыре минуты, Чезаре бросил в бой тяжелую кавалерию. К этому времени защитники подтянули к пролому резервы, но кавалеристы Чезаре просто втоптали их в пыль. И вскоре мечи, пики и арбалеты солдат Чезаре убедительно доказали защитникам оставшихся стен, что сопротивление бесполезно.

— Мы сдаемся, сдаемся! — закричал один из офицеров гарнизона Фаэнцы.

Чезаре увидел, как обороняющиеся складывают оружие и поднимают руки. Кивнул, дал сигнал командирам прекратить бойню. Вот так Фаэнца перешла под контроль папской армии.

Правитель, принц Асторре Манфреди, получил от Чезаре охранную грамоту и разрешение уехать в Рим. Однако, охваченный жаждой приключений, захотел вступить в армию. Чезаре удивился, но не отказал шестнадцатилетнему юноше. Он понравился главнокомандующему умом и здравомыслием.

После нескольких дней отдыха Чезаре готовился двинуть армию дальше.

Он дал да Винчи большой кожаный кошель, набитый золотыми дукатами, и предложил ему ехать с армией. Но да Винчи покачал головой.

— Я должен вернуться в искусство. Ибо этот потливый молодой камнетес Микеланджело Буонарроти получает отличные заказы, тогда как я трачу время на полях сражений. Он талантлив, признаю, но нет у него глубины, тонкости. Я должен вернуться.

Вскочив на белого жеребца, Чезаре уже собрался попрощаться с да Винчи, когда маэстро протянул ему лист пергамента.

— Тут перечислено все, что я умею… картины, фрески, системы канализации… всякое разное. О цене мы всегда сможем договориться, — он улыбнулся, что-то вспомнив. — Ваше высочество, в Милане я написал фреску «Последняя вечеря». Мне бы хотелось, чтобы Святейший Папа взглянул на нее. Как вы думаете, сможет?

Чезаре кивнул.

— Я видел ее, когда был в Милане. Великолепная работа. Святейший Папа понимает и ценит прекрасное.

Я уверен, его заинтересуют ваши новые проекты, — он осторожно сложил пергамент, сунул в карман плаща. Отсалютовал да Винчи и поскакал по дороге, уходящей на север.

Глава 24

Когда армия Чезаре продвигалась от Фаэнцы к Болонье, Асторре Манфреди ехал рядом с ним. Асторре отличала приятная наружность и редкостное трудолюбие.

По вечерам он ужинал с Чезаре и его командирами, развлекая всех фривольными песнями крестьян Фаэнцы. После еды слушал, как Чезаре анализирует сложившуюся ситуацию и намечает планы на ближайшие дни.

В тот период перед Чезаре возникли серьезные стратегические проблемы. Он установил контроль практически над всей Романьей, но не мог помышлять о взятии Болоньи, поскольку город находился под защитой французов.

У него не было ни малейшего желания настраивать против себя короля Людовика, да и Папа не одобрил бы такого решения.

По правде говоря, Чезаре нацелился не на саму Болонью, а на Болонский замок, мощную крепость, расположенную вне городских границ. Держал Чезаре и туза в рукаве: Бентивольо, правитель Болоньи, знал только о том, что Чезаре и его армия движутся в направлении города.

Даже командиры Чезаре понятия не имели об истинных намерениях главнокомандующего и тревожились из-за того, что он может приказать штурмовать Болонью.

После долгих раздумий Чезаре остановил войска в нескольких милях от городских ворот. Джованни Бентивольо, мужчина видный, здоровяк, выехал ему навстречу на громадном коне. Его сопровождал оруженосец с флагом: красная пила на белом поле.

— Чезаре, — обратился к нему Бентивольо, сильный лидер, но здравомыслящий человек, — друг мой, так ли нам необходимо вступать в бой? Маловероятно, что ты одержишь победу, а если такое и случится, подставишься под удар французов. Нет ли у меня способа отговорить тебя от этой глупой затеи?

После двадцатиминутного торга Чезаре согласился не штурмовать Болонью, а Бентивольо — отдать Чезаре Болонский замок. Договорились они и о том, что Болонья будет предоставлять войска для дальнейших папских кампаний.

На следующий день люди Чезаре заняли Болонский замок.

Мощные стены охраняли их от врагов, в просторных подземных складах хранилось немало военного снаряжения, жилые помещения отличались удобствами. Чезаре и его командиры остались очень довольны.

В тот же вечер Чезаре устроил войскам роскошный пир. Все ели, пели, разговаривали, отдавая должное густому красному вину.

Чезаре ходил среди солдат, благодарил их за службу, поздравлял с победой. Армия любила Чезаре, хранила ему верность, как и жители покоренных им городов.

После еды Чезаре и его командиры отправились в серные ванны замка, вода поступала туда из подземного источника. Расслабившись, они плескались в горячей, мутной воде, от которой шел запах тухлых яиц.

Позже командиры один за другим вылезали из бассейна, окатывая себя ведрами чистой воды. Наконец, в бассейне остались только Чезаре и Асторре Манфреди.

И тут Чезаре почувствовал чью-то руку у себя на бедре.

Он крепко выпил, а потому сразу не отреагировал, когда пальцы начали поглаживать его детородный орган.

Но потом разом протрезвел и мягко отвел руку Асторре.

— Я не такой, Асторре. Дело не в тебе. Просто мальчиками я не интересуюсь.

— Чезаре, ты понимаешь. Это же не похоть, — говорил Асторре искренне. — Я люблю тебя, и уже давно.

Чезаре сел в мутной воде, пытаясь собраться с мыслями.

— Асторре, я считаю тебя своим другом. Ты мне нравишься, я восхищаюсь тобой. Но тебе этого мало, не так ли?

— Да, — Асторре печально вздохнул. — Мало. Я влюблен в тебя так же, как Александр Великий любил персидского мальчика. Как английский король Эдуард Второй любил Пирса Гавестона. Я в этом уверен, и пусть мои слова покажутся тебе глупыми, но это истинная любовь.

— Асторре, — говорил Чезаре мягко, но слова его трактовались однозначно, — тут я ничего не могу для тебя сделать. Я знаю многих достойных людей, воинов, атлетов, даже кардиналов, которые наслаждаются такими отношениями. Но это не для меня, Асторре. Я могу остаться тебе верным другом, но и только.

— Я понимаю, Чезаре, — в печали Асторре поднялся из воды. — Завтра я уезжаю в Рим.

— В этом нет необходимости, — возразил Чезаре. — Ты не упал в моих глазах, признавшись мне в любви.

— Нет, Чезаре, — покачал головой Асторре. — Остаться я не смогу. Мне будет слишком больно ежедневно видеть тебя. Или я буду тешить себя ложными надеждами.

Стараться привлечь к себе твое внимание, а в итоге ты разозлишься на меня или, хуже того, я стану тебе противен.

Нет, я должен уехать.

На заре следующего дня Асторре пожал руку всем командирам. Повернулся к Чезаре, обнял его и прошептал на ухо: «Прощай, друг мой. Мои грезы всегда будут наполнены тем, что могло бы быть».

Тепло улыбнувшись ему, Асторре Манфреди вскочил на лошадь и поскакал на юг, к Риму.

* * *

Всю ночь Чезаре просидел в своем шатре, обдумывая, куда вести армию. И, осознав, что все цели, намеченные отцом, достигнуты, понял, что пора возвращаться в Рим.

Однако Чезаре не до конца утолил разыгравшийся аппетит к победам. Как, впрочем, и его командиры, Вито Вителли и Паоло Орсини. И теперь они убеждали его взять Флоренцию. Вителли презирал флорентийцев, а Орсини хотел вернуть город Медичи, давним союзникам его семьи.

У Чезаре остались самые приятные воспоминания о Флоренции Медичи, ему не нравилась нынешняя Флоренция, но он колебался.

Когда же золотые лучи утреннего солнца проникли в шатер, Чезаре принял решение. Возможно, Орсини и Вителли были правы, возможно, им удалось бы взять город и восстановить власть Медичи. Но Чезаре прекрасно понимал, что атака на Флоренцию есть атака на Францию.

Такая авантюра могла обойтись очень дорого. Даже если бы его армия захватила город, французы никогда не позволили бы ему удержать Флоренцию. Вот Чезаре и решил не идти на штурм, а воспользоваться тактическим приемом, проверенным в Болонье.

Он двинул армию на юг, в долину Арно, остановив войска, как и в случае с Болоньей, в нескольких милях от городских ворот.

И когда на переговоры, в сопровождении небольшого эскорта, под развевающимися флагами, прибыл командующий флорентийской армией, Чезаре заметил, с какой опаской смотрел он на выставленные напоказ орудия Вителли. И понял, что флорентийцы используют все возможности, чтобы избежать сражения. На этот раз крепости Чезаре не требовались. Он согласился на ежегодную выплату крупной суммы на содержание армии и обещание поддержки в борьбе с врагами Папы.

Да, ему не удалось одержать громкой победы. Медичи во Флоренцию не вернулись. Но он чувствовал, что принял правильное решение. А территорий для покорения еще хватало.

Армия пошла на юго-запад, к портовому городу Пьомбино. Не имея возможности противостоять грозной силе, город сдался без сопротивления.

Потом, разгоряченный очередной победой, Чезаре прогуливался по пристани Пьомбино, глядя на лежащий вдали остров Эльбу, знаменитый железорудными копями.

Очень ему хотелось захватить этот остров. Такая победа дорогого стоила. И отец остался бы доволен! Но Чезаре понимал, что это желание из разряда невыполнимых: не было у него опыта сражений на море.

И он уже собрался выкинуть эту мысль из головы, как увидел трех всадников, скачущих к нему по дороге, ведущей в Рим. Когда он увидел, кто к нему пожаловал, удивлению его не было предела: Хофре, Мичелотто и Дуарте Брандао.

Хофре соскочил с лошади, направился к нему, чтобы приветствовать брата. Чезаре показалось, что он раздался в плечах и повзрослел. Зеленый бархатный камзол Хофре дополняли желто-зеленые рейтузы. Светлые волосы выбивались из-под зеленого бархатного берета. Причину своего приезда от изложил сразу же, передав слова Александра: «Отец поздравляет тебя с твоими блестящими успехами. И ждет твоего возвращения. Просит передать, что ему тебя очень не хватает. Поэтому приказывает тебе без задержки возвращаться в Рим, ибо твои тактические уловки, использованные с Болоньей и Флоренцией, вызвали недовольство французского короля. Чезаре, отец настоятельно просит, чтобы такого больше не повторилось».

Чезаре, конечно, не понравилось, что отец решил отчитать его устами младшего брата, и он понял, что Брандао и Мичелотто прибыли на случай, если он заупрямится.

Отозвал Брандао в сторону. Когда они пошли вдоль причалов, указал на кутающийся в дымку остров.

— Вы знаете, сколько железа в тамошних копях, Дуарте? Достаточно для того, чтобы финансировать войну со всем миром. Я бы хотел захватить остров для моего отца.

Сделать достойный подарок к его грядущему дню рождения. Редко предоставляется такая удачная возможность преподнести ему сюрприз. Что еще я могу подарить Святейшему Папе? В последнее время он стал очень уж серьезным, а мне бы хотелось видеть его покатывающимся от хохота. Если сидеть сложа руки, в следующем году остров может уйти к французам. Однако при всем желании у меня нет достаточных навыков для того, чтобы захватить Эльбу.

Дуарте молчал, вглядываясь сквозь дымку. Его тронуло горячее желание Чезаре преподнести Папе действительно роскошный подарок. Он повернулся, посмотрел на восемь генуэзских галеонов, покачивающихся в бухте.

— Я думаю, что смогу тебе помочь, Чезаре, если твои люди готовы сражаться. В свое время, давным-давно, я командовал кораблями и воевал на море.

Впервые на памяти Чезаре в голосе Дуарте послышалась тоска по прошлому. После короткой заминки Чезаре спросил: «В Англии?»

Почувствовал, как напрягся Дуарте, и понял, что сболтнул лишнее. Обнял советника отца.

— Простите меня. Это не мое дело. Просто помогите мне захватить остров.

Дуарте расслабился. Еще с минуту они постояли, глядя на остров. Потом Дуарте указал на генуэзские корабли.

— Они, конечно, старые, неповоротливые, но вполне надежные, если команда опытная. И я уверен, что защитники острова ждут нападения пиратов, а не армии. Поэтому средства обороны, орудия, железные сети, корабли-брандеры сосредоточены в порту, на который прежде всего могут напасть пираты. Мы же найдем тихую бухту на другой стороне острова. И высадим там твоих солдат, которые возьмут город с суши.

— А что будет в таком вот плавании с лошадьми и орудиями?

— К сожалению, ничего хорошего. Лошади создадут хаос и могут потоптать друг друга. Орудия будут кататься по трюму и могут пробить борта, после чего наши корабли тут же и затонут. Но мы обойдемся без первых и без вторых. Нам вполне хватит одной пехоты.

На изучение генуэзских карт и подготовку вторжения ушло два дня. Потом восемь галеонов, под завязку загруженных пехотой, подняли паруса. Кавалерия и артиллеристы со своими орудиями остались в Пьомбино. Отплывающие радостно махали им руками.

Но радость эта быстро угасла. Качка делала свое дело, и корабли еще не вышли из бухты, как на палубах не осталось живого места от блевотины. Тошнило и Чезаре, но он яростно кусал губы, скрывая свое недомогание. А вот Мичелотто и, что удивительно, Хофре оказались нечувствительными к морской болезни.

Корабли обогнули остров, и Дуарте, на котором качка совершенно не отражалась, направил их в тихую бухту, берег которой покрывал сверкающий на солнце белый песок. На обрыве росли кусты и оливы, тропа уходила в холмы. Вокруг не было ни души.

Галеоны максимально близко подошли к берегу, но от песка их все-таки отделяла полоска воды. Глубина не превышала пяти футов, но пехотинцам очень не хотелось добираться до берега вброд. Видя их страх, Дуарте приказал положить на нос по бухте крепкого каната, а концы сбросить в воду. Потом с каждого галеона в воду прыгнул матрос, умеющий плавать, с канатом доплыл до берега и привязал его к одной из растущих на берегу олив.

Далее Дуарте попросил Чезаре приказать половине солдат привязать оружие на спине. Второй половине предстояло оставаться на кораблях до получения сигнала о взятии города.

Приказ солдаты выполнили, но не без ворчания. После чего Дуарте ухватился за канат и оторвался от борта.

Перебирая руками, добрался до берега, едва замочив сапоги.

Чезаре последовал за ним и тоже добрался до берега практически сухим и невредимым. Ободренные его примером, солдаты один за другим хватались за канаты и перебирались на берег, облегченно вздыхая, вставая ногами на твердую землю.

Как только все солдаты оказались на берегу и оправились от волнения, вызванного необычной переправой, Чезаре повел их по уходящей в холмы тропе. Не прошло и часа, как они достигли гребня. Перед ними, как на ладони, лежали город и бухта.

Как и предсказывал Дуарте, огромные, стационарные орудия держали под прицелом вход в бухту. За час, проведенный на гребне, Чезаре не обнаружил ни более легких, переносных пушек, ни малейших признаков тревоги. Лишь маленький отряд стражи промаршировал по центральной площади.

Чезаре двинул свои войска вниз. Как только они вышли на окраины, закричал: «Атакуем! Атакуем!» — и солдаты ворвались в город.

Стражники, захваченные врасплох, тут же сдались.

Перепуганные горожане заперлись в домах. Один отряд захватил орудия, второй — железорудные копи, третий, под командованием Дуарте, — порт. Наконец Чезаре приказал поднять свой флаг с атакующим быком Борджа на центральной площади города.

Когда дрожащие от страха представители городских властей прибыли на площадь, Чезаре сообщил им, что отныне остров Эльба находится под контролем папской армии, и заверил, что опасаться им нечего.

К этому времени восемь галеонов обогнули остров и вышли на траверс бухты.

Солдаты разожгли на берегу огромный костер — сигнал о том, что город взят и путь в бухту открыт. Галеоны вошли в нее под флагом Борджа, пришвартовались к пристани и высадили остальных солдат.

Ознакомившись с состоянием железорудных копей и определившись с численным составом оставляемого на острове гарнизона, Чезаре отдал приказ остальным грузиться на корабли.

Захват острова занял всего четыре часа. Теперь Мичелотто, Хофре, Чезаре и Дуарте могли возвращаться в Рим со спокойной душой и чувством выполненного долга.

Глава 25

Кардиналы делла Ровере и Асканьо Сфорца тайно встретились за поздним завтраком. На столе стояла нежная ветчина, поджаренные красные перцы поблескивали оливковым маслом, белели головки чеснока, золотился корочкой свежеиспеченный хлеб. Красное вино помогало развязать языки.

Асканьо заговорил первым:

— Я допустил ошибку, отдав голос за Александра на последнем конклаве. Я больше не могу быть его вице-канцлером. Да, он превосходный администратор, но уж слишком любящий отец. И он так балует своих детей, что церковь станет банкротом к тому времени, когда на престол взойдет новый Папа. Стремление Чезаре захватить и объединить Романью опустошило папскую казну. Оплата войск стоит бешеных денег. И ни у одной королевы или принцессы нет такого роскошного гардероба, как у младшего сына Папы.

Кардинал делла Ровере доверительно улыбнулся.

— Мой дорогой Асканьо, ты же пришел не для того, чтобы обсуждать грехи Папы, которые и так всем известны. Должно быть, есть и другая причина, пока скрытая от меня.

Асканьо пожал плечами.

— Что тут можно сказать? Мой племянник Джованни унижен Борджа, а Пезаро теперь принадлежит Чезаре.

Моя племянница Катерина, настоящая амазонка, заточена в одном из замков Борджа, ее земли также захвачены.

Мой брат, Лодовико, пленен и брошен в подземелье французами, а Милан принадлежит им. И теперь я слышу, что Александр подписал секретный договор с Францией и Испанией, чтобы разделить Неаполь и отдать корону Чезаре. Это возмутительно!

— И какой ты предлагаешь выход?

Делла Ровере ожидал, что Асканьо придет к нему раньше, но теперь чувствовал необходимость проявить бдительность, потому что во времена, когда предавали все и вся, лишняя осторожность еще никому не мешала. Хотя слуги и клялись, что у них нет ни глаз, ни ушей, и делла Ровере, и Асканьо прекрасно знали, что несколько золотых дукатов могли вернуть слух глухому, а зрение — слепому. Ибо с теми, кто познал нищету, золото творило чудеса куда чаще, чем молитва.

Поэтому Асканьо перешел на шепот.

— Когда Александр покинет престол, есть надежда, что все наши трудности разрешатся. Потому что нет сомнений, что следующий конклав выберет тебя.

Темные глаза делла Ровере превратились в щелочки на его бледном, одутловатом лице.

— У меня нет оснований думать, что у Александра есть желание сойти с престола. Я слышал, что он в добром здравии, а если говорить о другом варианте, так всем известно, что его сын — безумец. Кто решится причинить Александру вред?

Асканьо приложил руку к груди, чтобы подчеркнуть искренность своих слов.

— Кардинал, не следует забывать, что у Папы есть враги, которые с благодарностью примут нашу помощь. И младший сын… который действительно жаждет кардинальской шляпы. Я же не предлагаю принять участие в деянии, которое навеки запятнает наши души. Не предлагаю ничего такого, что может поставить нас под удар. Просто хочу рассмотреть альтернативы нынешнему Папе… ни больше ни меньше.

— То есть ты говоришь о том, что Папа внезапно может заболеть? От глотка вина, несвежего моллюска? — спросил делла Ровере.

Асканьо возвысил голос, чтобы слуги услышали его.

— Никому не дано знать, когда Господь призовет к себе одного из своих детей!

Делла Ровере обдумал сказанное Асканьо, мысленно составил список врагов Борджа.

— Александр действительно собирается встретиться с герцогом Феррары, чтобы предложить выдать свою дочь за его сына?

— Я об этом практически ничего не слышал, — ответил Асканьо. — Если это правда, мой племянник, Джованни, наверняка даст мне знать, потому что в последнее время находится в Ферраре. Но я уверен, что Феррара откажется от любого брачного союза, если речь будет идти о Лукреции. Она — отработанный материал.

Делла Ровере встал.

— Чезаре Борджа захватит Романью и поставит ее под контроль Папы. Феррара — последнее государство, остающееся свободным, и, если этот брачный союз будет заключен, мы все будем принадлежать Борджа. Я уверен, что Александр предпочтет добиться победы через любовь, а не войну. Поэтому будет стараться изо всех сил заключить этот союз. А мы должны приложить все силы, чтобы ему помешать. Ибо его надобно остановить!

* * *

Теперь, когда все дети собрались в Риме, Александр сосредоточился на критически важных переговорах, на которых шла речь о возможном бракосочетании его дочери Лукреции и двадцатичетырехлетнего Альфонсо д'Эсте, будущего герцога Феррары.

Д'Эсте по праву числились среди самых древних и наиболее уважаемых аристократических семей Италии, и все думали, что попытка Александра в очередной раз выдать замуж свою дочь провалится. А вот сам он не сомневался, что все будет с точностью до наоборот.

Герцогство Феррара занимало важное стратегическое положение. Служило буфером между Романьей и венецианцами, причем последние зачастую вели себя враждебно и не заслуживали доверия. Кроме того, Феррара располагала обученной армией, сильными укреплениями и потому могла стать желанным союзником.

И все-таки большинство римлян не верили, что аристократические, влиятельные, могущественные д'Эсте пойдут на брачный союз всеми обожаемого наследника гордого герцогства с невестой из семьи Борджа, испанских выскочек, несмотря на то что Александр восседал на папском престоле, а Чезаре располагал огромными богатствами и проявил себя блестящим военачальником.

Но Эрколе д'Эсте, отец Альфонсо и правящий герцог Феррары, был прежде всего реалистом. Агрессивность и военный талант Чезаре не составляли для него тайны. Он прекрасно понимал, что со всеми ее укреплениями Ферраре придется нелегко, если мощная армия Чезаре перейдет в наступление. А он не мог гарантировать, что такого не случится на следующий год, когда Чезаре начнет очередную военную кампанию.

Он также знал, что союз с Борджа превратит потенциально опасного врага в сильного союзника против венецианцев. И он помнил, что Папа, в конце концов, наместник Бога на Земле и глава святой матери-церкви. Все эти факторы в значительной мере компенсировали недостаточную аристократичность и отсутствие культуры семьи Борджа.

При этом д'Эсте во многом зависели от французов, и Эрколе, конечно же, хотел жить в мире с королем Людовиком. А последний ценил союзнические отношения с Папой, благожелательно относился к перспективе бракосочетания Альфонсо и Лукреции и в последние недели настоятельно рекомендовал Эрколе согласиться на этот союз.

Трудные и сложные переговоры продолжались не один день, и в конце концов, как случалось довольно часто, нерешенным остался только один вопрос — денежный.

В тот день Дуарте Брандао позвали в папскую библиотеку, где уже сидели Александр и Эрколе д'Эсте. Все надеялись, что на этом совещании удастся достичь окончательных договоренностей.

— Ваше святейшество, — начал Эрколе, — проходя по вашим великолепным покоям, я заметил, что их украшают работы одного лишь Пинтуриккьо. Нет ни Боттичелли, ни Беллини, ни Джотто. Не нашел я ни Перуджино, ни картин Фра Липпо Липпи.

Слова герцога не произвели ни малейшего впечатления. Александр не собирался менять сложившиеся взгляды на искусство.

— Мне нравится Пинтуриккьо. Со временем его признают величайшим из всех.

Эрколе покровительственно улыбнулся.

— Я думаю, что нет, ваше святейшество. Подозреваю, что во всей Италии вы — единственный, кто придерживается такой точки зрения.

Дуарте понял, что разговор об искусстве, заведенный Эрколе, — тактический ход, призванный подчеркнуть богатство художественной коллекции семьи д'Эсте и показать плебейские вкусы и культурное невежество Борджа.

— Возможно, вы правы, дон Эрколе, — сухо заметил он. — В городах, которые мы захватили в этом году, есть творения многих упомянутых вами художников. Чезаре предлагал прислать их сюда, но его святейшество отказался. Я все еще надеюсь убедить его в ценности этих произведений искусства, доказать, что они украсят Ватикан.

Кстати, совсем недавно мы говорили о том, что ваш родной город, Феррара, располагает великолепной коллекцией, не говоря уже о золоте и серебре.

Эрколе на мгновение побледнел, уловив намек Дуарте.

— Может, нам пора обсудить приданое, — разом переменил он тему разговора.

— На какую сумму вы рассчитываете, дон Эрколе? — спросил Александр, предчувствуя, что не услышит в ответ ничего приятного.

— Я думаю о трехстах тысячах дукатов, ваше святейшество, — без запинки ответил Эрколе д'Эсте.

Александр, собиравшийся начать торг с тридцати тысяч, аж поперхнулся вином.

— Триста тысяч дукатов — это немыслимо, — отрезал он.

— Но это самое меньшее, что я готов принять, ибо мой сын, Альфонсо, — обаятельный молодой человек с прекрасными перспективами, и желающих выйти за него замуж не счесть.

Торговались они не меньше часа, приводя всевозможные аргументы в свою пользу. Александр старался сбить цену, Эрколе не желал уступать. В какой-то момент даже поднялся, чтобы уйти.

Александр предложил компромиссную сумму.

Эрколе отказался, тогда уйти пригрозил Александр, но Дуарте убедил его продолжить переговоры.

В итоге Эрколе удовлетворился двумястами тысячами дукатов, суммой, которую Александр все равно посчитал чрезмерной, поскольку Эрколе добился и снятия с Феррары ежегодного налога, выплачиваемого святой церкви.

Вот так стороны договорились о брачном союзе десятилетия.

* * *

Вернувшись в Рим, Чезаре чуть ли не в первый день встретился с отцом наедине, чтобы справиться о своей узнице, Катерине Сфорца. Александр сообщил, что она пыталась бежать из Бельведере и в наказание ее перевели в замок Сант-Анджело, уже не в столь комфортабельные апартаменты.

Чезаре немедленно поехал к ней.

В замке Сант-Анджело, массивной крепости, помимо роскошных помещений находилась и подземная тюрьма, камеры которой не отличались удобствами. По приказу Чезаре охранники привели Катерину в один из больших залов. Она щурилась от яркого света, потому что давно уже не видела солнца. Красота осталась при ней, но пребывание в темнице, конечно, сказалось на ее облике.

Чезаре тепло приветствовал ее, наклонился, чтобы поцеловать руку.

— Дорогая моя, — он улыбался, — неужели ты глупее, чем я думал? Я обеспечил тебе наилучшие условия, а ты отплатила мне попыткой побега? Похоже, ты не так умна, как я себе представлял.

— Ты не мог не знать, что я попытаюсь сбежать, — мрачно ответила она.

Чезаре сел на обитую парчой кушетку, предложил Катерине занять место рядом, но она отказалась.

— Признаю, мысль о том, что тебе захочется сбежать, приходила мне в голову, но я надеялся на твое здравомыслие, полагал, что ты предпочтешь уютную спальню подземной камере.

— Даже самая комфортабельная тюрьма остается тюрьмой, — холодно ответила Катерина.

Чезаре находил ее очаровательной, пусть в поведении Катерины и сквозила отчужденность.

— И каковы теперь твои планы? Я сомневаюсь, чтобы тебе хотелось провести остаток дней в Сант-Анджело.

— А что ты можешь предложить? — полюбопытствовала она.

— Откажись от прав на Имолу и Форли. Дай обязательство не пытаться их отвоевать. Если ты подпишешь эти бумаги, я тут же отдам приказ освободить тебя, и ты поедешь, куда тебе вздумается.

Катерина лукаво улыбнулась.

— Я могу подписать любую бумагу, которую ты мне дашь, но с чего ты решил, что она удержит меня от попытки вернуть мои земли?

— Другой правитель, менее достойный, пошел бы на это. Но мне трудно поверить, что ты подпишешь такую бумагу без согласия со своей совестью. Да, конечно, вероятность того, что ты нарушишь данное тобой слово остается, но мы сможем доказать любому суду, что являемся законными владельцами. И твоя нечестность только усилит наши позиции.

— Ты на это рассчитываешь? — она рассмеялась. — Как-то не верится. Что-то ты от меня утаиваешь.

Чезаре одарил ее обаятельной улыбкой.

— Во мне говорит сентиментальность, а не здравый смысл, но я не могу допустить, чтобы такая красавица заживо гнила в подземелье. Это просто кощунство.

Катерина, к своему изумлению, нашла, что компания Чезаре ей очень даже нравится, но она заглушила голос сердца. У нее тоже был секрет, которым она могла бы поделиться с Чезаре, но не знала, стоит ли. Ей требовалось время на раздумья.

— Приходи завтра, Чезаре, — она мило ему улыбнулась. — Позволь мне обдумать твои слова.

Когда Чезаре появился в Сант-Анджело на следующий день, к нему вновь привели Катерину. Она воспользовалась услугами служанок, которых он ей послал, приняла ванну, расчесала волосы. Даже одежду постаралась привести в порядок, чтобы произвести на него наилучшее впечатление.

Он шагнул к ней, а она не отступила назад, наоборот, качнулась к нему. Чезаре обнял ее, увлек на кушетку, страстно поцеловал. Но когда она отстранилась, не попытался навязать ей свою волю.

На этот раз первой заговорила она, пробежавшись пальцами по его каштановым волосам.

— Я сделаю все, как ты предлагаешь. Но другие скажут, что ты сошел с ума, если доверился мне.

Чезаре с нежностью посмотрел на нее.

— Уже говорят. Если бы я дал волю своим командирам, ты бы сейчас плавала в Тибре. Куда ты решила поехать?

Они сидели на кушетке, прижавшись друг к другу, он держал ее руку.

— Во Флоренцию. В Имолу и Форли мне путь заказан, а мои миланские родственники такие зануды. Во Флоренции, по крайней мере, интересно. Возможно, я даже найду там нового мужа… да поможет ему Господь!

— Я буду завидовать этому счастливчику, — Чезаре улыбнулся. — Бумаги привезут сюда вечером, завтра ты сможешь отправиться в путь… разумеется, под надежной охраной.

Он встал, направился к двери, обернулся.

— Береги себя, Катерина.

— Ты тоже, — ответила она.

После ухода Чезаре на нее внезапно накатила тоска.

Она не сомневалась, что больше они не встретятся и он никогда не узнает, что эти бумаги не стоили и выеденного яйца. Потому что под сердцем она носила его ребенка.

И могла востребовать свои земли, как мать его наследника.

* * *

Филофила считался одним из самых скандальных поэтов Рима. Его услуги тайно оплачивала семья Орсини, и он находился под личной защитой кардинала Антонио Орсини. Филофила придумывал чудовищные преступления для самых добропорядочных людей. А уж особенно давал себе волю с теми, кто действительно замарал себя, особенно если они принадлежали к высшим эшелонам власти. Доставалось от него и целым городам. Флоренцию он характеризовал, как толстомясую, широкозадую шлюху, упрекал город за то, что там полно богатств и людей искусства, но нет воинов. Граждане Флоренции обвинялись в том, что ссужали деньги под бешеные проценты, в дружбе с турками, в содомии. И, как и положено шлюхе, Флоренция шла на поклон к любому иностранному государству, которое соглашалось защитить ее, вместо того, чтобы объединяться с братьями-итальянцами.

Венецию он характеризовал, как помешавшийся на секретности, никому ничего не прощающий город дожей, который торговал бы и кровью своих горожан, и казнил тех, кто сообщал иностранцам, по сколько дукатов шел фут шелка на Дальнем Востоке. Сравнивал Венецию с гигантской змеей, затаившейся в Большом канале, готовой урвать любой кусок цивилизованного мира, который обещал принести прибыль. Город без поэтов и художников, без великих книг и библиотек, город, навеки закрытый для гуманизма. Но знающий толк в предательстве, казнящий всех преступников, независимо от тяжести совершенных ими преступлений.

Неаполь Филофила прозвал рассадником сифилиса, «французской оспы», Милан — французским прихвостнем, населенным такими же содомистами, как и Флоренция.

Но главной мишенью своих скабрезных виршей Филофила выбрал семью Борджа.

Он расписывал в стихах оргии в Ватикане, убийства в Риме и других городах Италии. Недостатком красноречия он не страдал, так что его поэтический сказ о преступлениях Папы производил должное впечатление и убеждал многих. По утверждению Филофилы Александр и купил папский престол, и нарожал двадцать детей, и предал Крестовый поход, и украл деньги из сокровищницы собора святого Петра, чтобы заплатить солдатам Чезаре Борджа с тем, чтобы его сын стал правителем всей Романьи.

А для чего? Да чтобы содержать незаконнорожденных детей, любовниц, устраивать оргии. Противоестественными отношениями с дочерью дело не ограничивалось. Папа, оказывается, учил ее подсыпать яд влиятельным и богатым врагам в коллегии кардиналов, торговал ее телом, заключая брачные союзы с могущественными семьями Италии. Одно ее замужество закончилось разводом, второе — вдовством, к чему приложил руку ее единоутробный братец, Чезаре Борджа.

В тех стихотворениях, где главным героем выступал Чезаре, Филофила прыгнул выше головы. Любовно, с мельчайшими подробностями он описывал, что Чезаре всегда носит маску, чтобы скрыть гноящиеся язвы, вызванные «французской оспой», рассказывал, как он обманывал французского и испанского королей, одновременно предавая им Италию, много строк уделил инцесту, как с сестрой, так и с невесткой. Стараниями Чезаре один его брат стал рогоносцем, а второй — хладным трупом. Изнасилование доставляло ему особое удовольствие, убийство он полагал тонкой дипломатией.

А уж когда стало известно о скором бракосочетании Альфонсо д'Эсте, Филофила излил весь свой яд на Лукрецию. Она спала с отцом и братом, сначала с каждым, потом с обоими. А также занималась этим делом с собаками, мартышками и лошадьми. Когда же лакей поймал ее за этими извращениями, отравила его. Не вынеся сладострастия дочери, отец продал ее в Феррару, чтобы скрепить союз с самой достойной семьей Италии. Филофила полагал, что именно стихи о Лукреции стали вершиной его творчества.

Во всяком случае, славу они ему принесли. Их переписывали, развешивали на стенах Рима, они циркулировали по Флоренции, богатые венецианцы присылали курьеров за новыми творениями. Конечно же, Филофила не решался подписывать их своим именем, но под каждым стихотворением красовались две вороны, каркающие друг на друга, его фирменный знак. Так что люди знали.

* * *

Во второй половине солнечного дня поэт нарядно оделся, надушился, готовясь провести вечер при дворе своего патрона, кардинала Орсини. Кардинал выделил ему маленький домик на территории, примыкающей ко дворцу Орсини. Как и все влиятельные государственные деятели того времени, кардинал предпочитал, чтобы его сторонники и родственники жили поблизости, чтобы при необходимости они могли защитить своего покровителя. А Филофила владел кинжалом не хуже, чем пером.

Услышав цокот копыт и металлическое звяканье доспехов, выглянул из окна спальни. Дюжина всадников подъехала к его дому и окружила его. Все в легкой броне, за исключением командира. Тот был весь в черном: камзол, рейтузы, перчатки, берет. И маска, от одного вида которой у Филофилы засосало под ложечкой: он понял, что перед ним Чезаре Борджа. Проверил, при нем ли меч и кинжал.

Облегченно выдохнул, когда к домику направился отряд пеших солдат Орсини. Но Чезаре не обратил на них ни малейшего внимания и направился к дому. Филофила вышел ему навстречу.

Поэту Чезаре показался высоким и мускулистым, как немец. Широко улыбнувшись, он обратился к Филофиле с подчеркнутой вежливостью.

— Маэстро, я приехал, чтобы помочь вам с рифмами.

Но здесь не самое удобное место для сочинения стихов.

Вам придется поехать со мной.

Филофила низко поклонился.

— Мой господин, я вынужден отказаться от такой чести. Меня вызвал мой кардинал. Я поеду с вами в другой раз, когда буду свободен, — он злился из-за того, что Борджа заявился к его дому, но не решался взяться за меч или кинжал.

А вот Чезаре сразу перешел к действию. Поднял поэта, словно тряпичную куклу, и бросил поперек лошади. А когда запрыгнул в седло, ударил только раз, но Филофила потерял сознание.

* * *

Когда поэт открыл глаза, он увидел низкие, потемневшие от времени балки потолка и развешенные по стенам головы животных, кабанов, медведей, оленей. Понял, что находится в охотничьем домике.

Оглядел комнату и увидел знакомого ему человека.

Вскрикнул бы, да горло перехватило от страха: компанию ему составлял знаменитый душитель, дон Мичелотто. Он точил длинный нож.

Дар речи не сразу, но вернулся к Филофиле:

— Вы, должно быть, знаете, если кардинал Орсини и его стража найдут меня здесь, они сурово накажут того, кто причинит мне вред.

Мичелотто ничего не ответил, продолжая точить нож.

— Наверное, вы собираетесь меня задушить, — голос Филофилы дрожал.

Вот тут Мичелотто соблаговолил ответить:

— Нет, синьор поэт. Отнюдь. Это слишком легкая, слишком быстрая смерть для столь жестокого человека, как вы. Я собираюсь сделать следующее, — тут он широко улыбнулся. — Сначала отрежу вам язык, потом уши и нос, половые органы и пальцы, по одному. После чего, возможно, вырежу что-нибудь еще. А может, пожалею, окажу вам услугу и убью.

Следующим днем через стену, окружающую дворец Орсини, перебросили большой, в бурых пятнах запекшейся крови мешок. От вида его содержимого стражников Орсини вывернуло наизнанку. В мешке лежал обезглавленный, лишенный пальцев труп. А рядом — отрезанные половые органы, язык, пальцы, нос и уши, аккуратно завернутые в пергамент со стихами Филофилы.

Это происшествие не стало достоянием широкой общественности. Новые стихотворения Филофилы более не появлялись. По слухам, он уехал в Германию, поправлять здоровье на тамошних минеральных источниках.

Глава 26

Той весной Серебряное озеро выглядело особенно прекрасным. Чезаре и Лукреция составляли отличную пару, прогуливаясь по его берегу, она — в украшенном драгоценными камнями плаще с капюшоном, он — весь в черном, от рейтузов до берета с плюмажем и бриллиантами. Они вернулись в то место, где провели счастливейшие дни своей жизни. Вместе им оставалось пробыть совсем ничего: дата бракосочетания Лукреции с Альфонсо д'Эсте стремительно приближалась.

Каштановые волосы Чезаре блестели на солнце, и, пусть маска закрывала лицо, улыбка показывала, что он очень рад встрече с сестрой.

— На следующей неделе ты станешь д'Эсте, — подтрунивал он над ней. — На тебя ляжет ответственность члена выдающейся семьи.

— Я всегда буду Борджа, Чез, — ответила Лукреция. — И на этот раз тебе нет нужды ревновать. Никто не поверит, что это брак по любви. Этому Альфонсо совсем не хочется брать меня в жены, а мне его — в мужья. Но, как я — дочь моего отца, он — сын своего.

Чезаре с любовью смотрел на нее.

— После всех своих несчастий ты стала еще прекраснее. И это замужество принесет тебе много радостей. Д'Эсте любят искусство, у них собираются поэты и скульпторы.

Феррара — центр культуры и гуманизма, для тебя там начнется совершенно новая жизнь. Опять же, хорошо, что Феррара граничит с моей Романьей, да и герцог выполняет все указания короля Людовика.

— Ты будешь приглядывать за Джованни и Родриго, находясь в Риме? Я буду очень скучать без них. Почаще обнимай их и не выделяй кого-то одного, ради меня, хорошо?

— О чем ты говоришь. В одном побольше от тебя, во втором — от меня, поэтому они оба могут рассчитывать на мою любовь, — заверил ее Чезаре. — Креция, если бы отец не решил выдать тебя за д'Эсте, ты бы так и осталась вдовой, живя и правя в Непи?

— Я долго обдумывала мое решение, прежде чем согласиться, — ответила Лукреция. — Конечно, отец мог не посчитаться со мной, но, будь я категорически против, я бы укрылась в монастыре, может, постриглась в монахини. Но я научилась управлять людьми, и мне представляется, что в Ферраре я найду применение моим новым навыкам. Опять же, я не могла не помнить о тебе и детях.

Монастырь — не лучшее место для детей, а я не могла даже представить себе, что никогда больше их не увижу.

Чезаре остановился, с восхищением посмотрел на сестру.

— А может, ты чего-то не учла? Может, в новой жизни тебе будет что-то мешать?

Тень озабоченности проскользнула по ее лицу.

— Есть одна маленькая проблема, разрешить которую я так и не смогла. И хотя это сущий пустяк в сравнении с остальным, меня это печалит.

— Мне подвергнуть тебя пытке, чтобы вызнать правду, или ты скажешь добровольно, а я, возможно, смогу помочь?

Лукреция покачала головой.

— Я не смогу называть моего нового мужа Альфонсо, не вспомнив прежнего, который навсегда остался в моем сердце. И я так и не решила, как изменить его имя, обращаясь к нему.

Глаза Чезаре весело блеснули.

— Не такая уж это и проблема, и я, возможно, знаю, как тебе поступить. Ты говоришь, что он сын своего отца, так почему бы тебе не называть его Сонни [13]? Первый раз назови его так в супружеской постели, с любовью, и он поверит, что это ласковое прозвище.

Лукреция наморщила носик, громко рассмеялась.

— Аристократа до мозга костей, д'Эсте, назвать Сонни? — но чем дольше она об этом думала, тем более привлекательным казалось ей предложение Чезаре.

Они дошли до конца старого пирса, на котором детьми ловили рыбу, с которого прыгали в воду, плескались, наслаждаясь полной свободой, доступной только детям.

Здесь сидел их отец, наблюдая за ними, оберегая их, в его присутствии они чувствовали себя в полной безопасности.

И теперь, много лет спустя, они сидели на том же пирсе, смотрели на подернутую рябью воду, сверкавшую миллионами маленьких бриллиантов в лучах послеполуденного солнца. Лукреция привалилась к брату, он обнял ее.

— Чез, — голос ее звучал серьезно, — я слышала, что случилось с Филофилой.

— Да? — бесстрастно ответил Чезаре. — Его смерть огорчила тебя? Он не питал к тебе любви, иначе не писал бы столь мерзкие стишки.

Лукреция повернулась, коснулась его лица.

— Я это знаю, Чез. И, полагаю, должна поблагодарить тебя за все то, что ты делаешь, чтобы защитить меня. После долгих раздумий я могу даже понять смерть Альфонсо.

Но я боюсь за тебя. Не слишком ли легко ты в последнее время убиваешь? Не следует ли тебе подумать о спасении души?

Чезаре объяснил ей, что к чему:

— Если есть Бог, как описывает Его Святейший Папа, Он не запрещает убивать, иначе не было бы войн за веру.

Заповедь «Не убий» означает одно: убийство без достаточной на то причины — грех. Мы же знаем, что повесить убийцу — совсем не грех.

— Чез, а мы это знаем? — Лукреция отодвинулась, чуть повернулась, чтобы смотреть ему в глаза, этот разговор имел для нее особую важность. — Не много ли мы на себя берем, когда решаем, какая причина достойная, а какая — нет? Неверные считают, что достойно убивать христиан, христиане — неверных.

Вновь Чезаре ответил не сразу, взгляды сестры, как обычно, забавляли его.

— Креция, я стараюсь не убивать ради удовлетворения личных амбиций, только ради нашего общего блага.

Глаза Лукреции наполнились слезами, но голос остался твердым.

— Значит, будет еще много убийств?

— На войне — обязательно, Креция. Но и помимо войны иногда приходится забирать жизнь, ради доброго дела и, разумеется, чтобы уберечь нас от беды, — и он рассказал ей о том, как принимал решение повесить солдат, укравших двух куриц в Чезене.

Лукреция замялась, прежде чем продолжить. Доводы Чезаре не убедили ее.

— Меня это тревожит, Чезаре, потому что «добрые дела» ты можешь использовать как предлог для убийства неудобных тебе людей. А таких очень много.

Чезаре оглядел гладь озера.

— Нам всем повезло, что ты не мужчина. Сомнения стреноживают тебя, Креция, а это мешает принимать решения и действовать на их основе.

— Ты совершенно прав, — задумчиво ответила Лукреция. — Я действительно не уверена, какое дело надо считать плохим, а какое… — она и впрямь уже не знала, что есть зло, особенно если оно пряталось в темных закоулках души тех, кого она любила.

* * *

Когда розовый закат разлился над озером, Лукреция взяла брата за руку, и по тропе они пошли к охотничьему домику. Раздевшись донага, легли на белый пушистый ковер перед камином, в котором уютно потрескивал огонь.

Чезаре наслаждался, лаская полные груди сестры, ее мягкий живот. Она превратилась в зрелую женщину, и его еще сильнее тянуло к ней.

— Чез, сними маску перед тем, как поцелуешь меня, — нежным, любящим голосом попросила Лукреция. — С маской у меня нет уверенности, что это ты.

Улыбка сбежала с его губ, глаза потемнели.

— Я не смогу любить тебя, если увижу, что твои глаза наполняет жалость при виде моего изрытого оспинами лица. Мы с тобой, возможно, последний раз, и я не хочу портить удовольствие, которое могу получить.

— Клянусь, что не буду смотреть на тебя с жалостью, — заверила его Лукреция. — Может, даже засмеюсь, и ты, наконец, прекратишь этот дурацкий маскарад. Я же люблю тебя с того момента, как открыла глаза, а ты стоял надо мной, улыбаясь. Я играла с тобой, купалась, когда мы росли вместе. Ты казался мне таким красавцем, что я отворачивалась, боясь ослепнуть. Я видела тебя, когда у тебя было тяжело на сердце, а в глазах стояла такая грусть, что мне самой хотелось плакать. Но я никогда не буду любить тебя меньше, ценить меньше из-за каких-то шрамов на лице.

Она наклонилась над ним, и, когда их губы встретились, по ее телу пробежала дрожь. Она подняла голову, вновь заглянула ему в глаза.

— Я хочу прикасаться к тебе, видеть твои веки, сомкнутые в экстазе, пробежаться пальцами по носу, почувствовать сладость твоих губ. Я не желаю, чтобы между нами оставалась преграда, брат мой, возлюбленный, друг.

Ибо с этой ночи вся оставшаяся во мне страсть достанется только тебе.

Чезаре сел и медленно снял маску.

* * *

Лукреция вышла замуж за Альфонсо д'Эсте через представителя последнего. Вместе с брачным контрактом он прислал свой маленький портрет. Лукреция увидела на нем высокого, сурового вида мужчину, симпатичного, но держащегося очень сдержанно. Художник изобразил его в темной форме армии Феррары, с медалями и орденскими ленточками. Полоска усов под красивым длинным носом.

Черные, курчавые волосы, словно приклеенные к голове: не выбивалась ни одна прядка. Она не могла представить себе этого Альфонсо полностью, без остатка предающегося любви.

По достигнутой договоренности встретиться с ним ей предстояло в Ферраре, где молодые и собирались жить.

Однако свадьба праздновалась и в Риме, куда более пышно, чем когда она выходила замуж за Джованни и за своего любимого Альфонсо. Чего уж тут говорить, горожане никогда не видели такого празднества.

Дворцы аристократов сияли огнями, в каждом устраивался роскошный пир. Пировали на деньги Папы. Он, похоже, решил как следует тряхнуть ватиканскую сокровищницу, чтобы отметить удачное замужество дочери. Все римские рабочие его указом получили лишний выходной, а шествия и фестивали продолжались еще неделю. Костры горели в Ватикане и перед замками, а самый большой — перед дворцом Санта-Марии в Портико.

В день подписания брачного контракта Лукреция надела плащ из золотой парчи, украшенный драгоценными камнями, который по завершении церемонии сбросила в толпу с балкона. Плащ упал на придворного шута, который бегал в нем по улицам и кричал: «Долгих лет герцогине Феррары! Долгих лет Папе Александру!»

Чезаре принимал более активное участие в праздновании бракосочетания сестры. Даже выиграл уличные скачки, устроенные в ее честь.

Вечером, в кругу семьи и самых близких друзей, Лукреция станцевала несколько испанских танцев, чем доставила отцу несказанное удовольствие.

Александр, с сияющим лицом, восседал на троне и хлопал в ладоши. Чезаре, с глазами, сверкающими в прорезях золотой, украшенной жемчугом маски, стоял справа от отца. Хофре — слева.

Александр, в великолепных одеждах Папы, вдруг встал, спустился со ступеней, пересек бальный зал, направляясь к дочери. Все разговоры и смех смолкли.

— Ты окажешь отцу честь потанцевать с ним? — спросил Александр. — Ибо очень скоро ты будешь далеко от меня.

Лукреция поклонилась и взяла его за руку. Повернувшись к музыкантам, Александр назвал им танец и встал в исходную позицию. Лукреция поразилась, какой он сильный, как легок его шаг. Она вспомнила, как ребенком вставала своими крохотными розовыми туфельками на ноги отца, а он кружил ее в танце. Тогда она любила отца больше, чем саму жизнь. Тогда ей казалось, что все возможно, она еще не знала, что жизнь требует жертв.

Внезапно она подняла голову и увидела, что за спиной Александра стоит ее брат, Чезаре.

— Ты позволишь, отец? — спросил он.

Александр обернулся, с некоторым удивлением посмотрел на сына, но тут же ответил: «Разумеется, сын мой», — однако не отдал Лукрецию Чезаре, а приказал музыкантам сыграть… веселый детский танец.

Встал между детьми, одной рукой держа за руку сына, второй — дочь, и с мальчишеской улыбкой пустился с ними в пляс. Лицо его светилось счастьем.

Зрители рассмеялись, зааплодировали, а потом присоединились к ним, и вскоре танцевали все.

За исключением одного человека, который не принимал участия в общем веселье. Младший сын Папы, Хофре, стоял за троном, высокий, задумчивый, и наблюдал за происходящим без тени улыбки.

* * *

Перед самым отъездом Лукреции в Феррару Папа устроил мальчишник, на который пригласил цвет римского высшего света. Развлекали их танцовщицы, тут же стояли карточные столы.

Александр, Чезаре, Хофре сидели за главным столом, вместе со стареющим герцогом Феррары и двумя его племянниками. Альфонсо д'Эсте, жених, остался в Ферраре, замещал отца.

Отменная еда и большие кувшины отличного вина, поданные на обед, способствовали веселью.

Когда слуги унесли тарелки, сын Александра, Хофре, пошатываясь, поднялся с чашей в руке.

— В подарок от моей семьи в Неаполе и в честь моей новой семьи, д'Эсте, предлагаю вам новое развлечение… которого в Риме не видели уже многие годы.

Александр и Чезаре в недоумении переглянулись. Их покоробило упоминание Хофре «новой семьи». Но им, как и всем остальным, оставалось только гадать, какой сюрприз приготовил Хофре.

Высокие резные деревянные двери распахнулись, вошли четверо лакеев. Молча разложили по центру комнаты золотые грецкие орехи.

«Боже мой», — подумал Чезаре, вновь посмотрев на отца. В ужасе он понял, что за этим последует.

— Хофре, — крикнул он брату, — не делай этого!

Но было поздно.

Под звуки фанфар Хофре открыл другую дверь, и в зал вошли двадцать обнаженных куртизанок, с распущенными волосами, умасленные, надушенные. У каждой на пояске висел маленький шелковый кошелек.

Хофре качало от выпитого вина, но говорил он громко и отчетливо:

— На полу лежат грецкие орехи из чистого золота.

А эти очаровательные дамы сейчас нагнутся, чтобы вы могли взглянуть на них под другим углом. Это и есть новое угощение… во всяком случае, для некоторых из вас.

Гости захохотали. Но Чезаре и Александр попытались прекратить этот разврат, который мог нанести немалый урон репутации Папы.

Хофре, однако, игнорировал знаки отца и брата.

— Господа, вы можете оседлать этих кобылок в любое время. Но только пристраиваться вам придется сзади. После того, как к даме пристроится кто-то из вас, она получит право поднять с пола золотой орех и положить в свой кошелек. Разумеется, нет нужды упоминать о том, что орешки достанутся дамам в награду за доставленное нам удовольствие.

Куртизанки начали сгибаться и сексуально вертеть голыми задами перед сидящими за столами мужчинами.

Эрколе д'Эсте, шокированный этим вульгарным зрелищем, побледнел.

Однако римские аристократы один за другим поднимались из-за столов и направлялись к куртизанкам. Некоторые не пускали в ход свой детородный орган, а лишь лапали обнаженную плоть.

В юности Александр обожал такие развлечения, но сейчас пришел в ужас, понимая, что время и место выбраны крайне неудачно. Выходка Хофре бросала тень на всю семью, показывала, какая пропасть отделяет Борджа от утонченной итальянской аристократии.

Папа подошел к д'Эсте, попытался извиниться. Но Эрколе, качая головой, говорил себе, что, не будь брачный договор подписан, он бы все отменил и предпочел попытать удачи в бою с французской и папской армиями.

Однако золото он уже получил, а потому ему не оставалось ничего другого, как уйти, бормоча: «Эти Борджа так и остались крестьянами».

В тот же вечер Чезаре сообщили тревожную и печальную весть. Из Тибра выловили тело Асторре Манфреди.

Чезаре обещал ему полную безопасность после взятия Фаэнцы, и теперь все выглядело так, будто он нарушил данное слово. Чезаре знал, что подозрения вновь падут на него. Многие скажут, что убил он, пусть и руками Мичелотто. Возможности у Чезаре действительно были. Но кто убил Асторре? И почему?

* * *

Через два дня в зале, который назывался «Паппагалло», Папа прощался с дочерью. Она с грустью покидала отца, несмотря на все горести, причиной которых он стал.

Папа не подавал вида, что отъезд дочери его печалит, но веселье его было кажущимся, ибо он прекрасно знал, как ему будет ее недоставать.

— Если тебя не примут должным образом, — напутствовал он дочь, — пошли мне весточку, и я в полной мере употреблю свое влияние, чтобы все уладить. Насчет детей не тревожься, Адриана о них позаботится. Как ты знаешь, ей доверять можно.

— Знаешь, папа, я многому научилась в Непи, но мне все-таки боязно. Новый город, где никто меня не знает, никто ко мне не благоволит.

— Со временем они полюбят тебя так же, как любим мы, — уверенно заявил Александр. — Тебе надо только подумать обо мне, чтобы я тебя услышал. И ты будешь слышать меня всякий раз, когда я буду думать о тебе, — он поцеловал дочь в лоб. — Иди. Негоже Папе проливать слезы при отъезде его детей.

Александр наблюдал за дочерью из окна. Когда она подняла голову, помахал ей рукой и крикнул: «Счастливого пути. И ни о чем не волнуйся. У тебя есть все, чего бы ты только ни захотела».

Лукрецию сопровождала тысяча аристократов, слуг, музыкантов, артистов. Аристократы ехали на лошадях и в каретах. Лукреция — на изящной испанской кобылке с седлом и уздечкой, инкрустированными золотом. Остальные довольствовались ослами и телегами. Некоторые шли пешком.

Они останавливались в каждом городе, захваченном Чезаре, где Лукреция могла вымыть волосы и принять ванну. Везде их радостно приветствовали дети, одетые в красное и желтое, цвета Чезаре. Губернаторы, назначенные Чезаре, устраивали в честь Лукреции грандиозные пиры.

Из Рима до Феррары Лукреция и ее свита добирались больше месяца. Губернаторам пришлось изрядно потратиться на прием дорогой гостьи.

* * *

Эрколе д'Эсте, герцог Феррары, славился скаредностью, и в течение нескольких дней большая часть свиты Лукреции отправилась в Рим. Ей пришлось бороться за каждую служанку и пажа, которых она хотела оставить при себе в новом феррарском доме.

Когда большинство разочарованных римлян и испанцев, сопровождавших Лукрецию, отбыли, следуя приказу герцога, Эрколе преподнес ей наглядный урок, показав, какие порядки царят в Ферраре. По узкой спиральной лестнице он провел ее в комнату на вершине замковой башни. Указал на большое бурое пятно на каменном полу.

— Один из моих предков отрубил голову жене и приемному сыну, когда обнаружил, что они — любовники.

Смотри, моя дорогая, — он хохотнул. — Это их кровь.

Лукреция содрогнулась, глядя на бурое пятно.

* * *

Прожив несколько месяцев с Альфонсо д'Эсте, Лукреция забеременела. Феррарцы искренне радовались, молились о наследнике. Но, к несчастью, то лето выдалось в Ферраре жарким и влажным, что привело к бурному размножению малярийных комаров. Лукреция заболела.

Альфонсо д'Эсте послал срочное письмо в Рим, Папе, в котором сообщил, что у его дочери лихорадка, ее бросает то в жар, то в холод. Недавно она упала в глубокий обморок, и, возможно, Александр захочет прислать из Рима хорошего врача.

Александр и Чезаре пришли в ужас от мысли, что могут потерять Лукрецию. Оба боялись, что ее отравили.

И Папа собственноручно написал, что отныне лечить ее должен только один врач.

В тот самый вечер, переодевшись испанским крестьянином, в плаще с капюшоном, затемнив кожу, Чезаре выехал в Феррару вместе с врачом.

Не зная, кого прислал Папа, Альфонсо и Эрколе остались в своих покоях, когда слуга провел Чезаре и врача в комнату Лукреции.

Даже в полузабытьи Лукреция сразу узнала Чезаре.

Кожа ее стала бледной, почти прозрачной, губы потрескались, последние две недели ее постоянно рвало. Она попыталась приветствовать Чезаре, но так ослабела, что ни звука не слетело с губ.

Как только слуга вышел, Чезаре наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Моя принцесса сегодня очень уж бледненькая, — прошептал он. — Это тебе не к лицу. Неужели в этом месте тебя покинула любовь?

Лукреция попыталась улыбнуться, показать, что понимает его шутку, но не смогла даже поднять руку, чтобы коснуться его лица.

Чезаре и сам понял, что состояние ее критическое, но еще больше расстроился, когда врач подтвердил его догадку.

Шагнул к умывальнику, откинул капюшон, смыл грим с лица.

Потом приказал слуге вызвать герцога.

Эрколе прибыл через несколько минут, встревоженный тем, что его зовут в спальню Лукреции. При виде Чезаре глаза его широко раскрылись.

— Чезаре Борджа! Что ты тут делаешь?

В голосе Чезаре не чувствовалось тепла.

— Приехал навестить свою сестру. Мне не рады? Или я могу увидеть лишнее?

— Нет, нет, — занервничал герцог. — Просто… я удивился, увидев тебя.

— Надолго я не задержусь, дорогой герцог, — заверил его Чезаре. — Только передам несколько слов от моего отца… и от меня.

— Да? — глаза Эрколе хищно сузились.

Чезаре положил руку на рукоять меча, словно готовился сразиться со всей Феррарой. Шагнул к Эрколе д'Эсте, голос его оставался холодным.

— Святейший Папа и я более всего хотим, чтобы здоровье моей сестры пошло на поправку. Если она умрет, мы возложим вину на тех, кто оказывал ей гостеприимство, их город. Я ясно выразился?

— Я должен воспринимать эти слова как угрозу? — спросил Эрколе.

— Я уверен, что вы меня поняли, — голос Чезаре стал жестче. — Моя сестра не должна умереть. Если такое случится, она умрет не одна!

Чезаре и врач пробыли у постели Лукреции несколько дней. Наконец врач решил, что для выздоровления необходимо кровопускание. Лукреция отказалась.

— Не хочу, чтобы из меня выпустили всю кровь! — кричала она, мотая головой, пытаясь вырваться, хоть сил совсем и не было.

Чезаре сидел рядом, держал, успокаивал, взывал к голосу разума.

— Ты должна жить для меня. Иначе для чего жить мне?

Лукреция, наконец, перестала сопротивляться и уткнулась лицом в грудь Чезаре, чтобы не видеть, что с ней будут делать. Врач сделал несколько надрезов на лодыжке и выпустил столько крови, сколько посчитал необходимым для выздоровления.

Уезжая, Чезаре пообещал Лукреции вскорости вновь навестить ее, потому что теперь он жил в Чезене, всего в нескольких часах езды от Феррары.

* * *

Лукреция не умерла. После кровопускания начала медленно поправляться. Стала вновь ощущать тепло своего тела, уже не обливалась потом, больше бодрствовала, не проваливалась в долгий, глубокий, без сновидений сон, больше похожий на обморок. И хотя ребенок родился мертвым, здоровья и энергии у нее прибавлялось с каждой неделей.

Об утрате ребенка она грустила только ночью, ибо пришла к выводу, что время, ушедшее на оплакивание чего-либо, — потерянное, потому что в ее жизни было слишком много горя. И если ей хочется реализовать заложенное в нее Господом, хочется творить добро, она должна сконцентрироваться на том, что ей под силу, и не пытаться изменить недоступное. Вот так она и начала вести добродетельную жизнь.

К концу первого года пребывания в Ферраре она сделала первые шаги к завоеванию любви и уважения своих подданных, так же, как и любви этой странной и могущественной семьи, д'Эсте, в которой она теперь жила.

Старый герцог, Эрколе, первым оценил ее блестящий ум. И с течением времени стал прислушиваться к ее советам чаще, чем к советам своих сыновей, и доверял ей все более важные дела.

Глава 27

Глубокой ночью, когда Хофре и Санчия крепко спали в своих ватиканских покоях, в спальню ворвались несколько папских гвардейцев и безо всяких объяснений вытащили Санчию из их кровати. Санчия отбивалась ногами и кричала, Хофре ринулся ей на помощь.

— Это возмутительно! — заявил он молодому лейтенанту, командующему гвардейцами. — Мой отец вас за это накажет!

— Мы выполняем приказ Святейшего Папы, — ответил ему лейтенант.

Хофре бросился в покои Папы, где и нашел Александра сидящим за столом в кабинете.

— Что все это значит, отец?

Папа оторвал взгляд от бумаг, ответил сурово:

— Я мог бы сказать, что причина — аморальное поведение твоей жены, ибо слишком уж слаба она на передок, или в твоей неспособности держать ее в узде. Но на этот раз дело не в личном. Я, похоже, не могу доказать королю Неаполя, который вступил в союз с Фердинандом, важность французских интересов во вверенном ему королевстве. Людовик требует от меня принятия мер, доказывающих, что я уважаю заключенные с ним договоры.

— Но при чем здесь Санчия? — воскликнул Хофре. — Она всего лишь женщина и не причинила никакого ущерба Франции.

— Хофре. Пожалуйста! Не веди себя, как евнух, — нетерпеливо бросил Александр. — На кону благополучие твоего брата. Способность папства выполнять взятые обязательства. На данный момент Франция — наш самый сильный союзник.

— Отец, — глаза Хофре зажглись мрачным огнем. — Я не могу этого допустить, Санчия не будет любить мужчину, который не способен уберечь ее от темницы.

— Она может послать письмо своему дядюшке, королю, и попросить помощи.

В этот момент Хофре отвернулся, ибо боялся, что отец увидит ярость, перекосившую его лицо.

— Отец, я прошу еще раз, уже как сын. Ты должен освободить мою жену, иначе ты разрушишь нашу семью. А я этого не хочу.

Александр в недоумении воззрился на Хофре. Что он такое говорит? С самого дня приезда от Санчии были одни хлопоты, и он ничего не сделал, чтобы укротить ее. И каков наглец! Решается указывать отцу, более того, Святейшему Папе, как вести дела святой матери-церкви!

Но, отвечая сыну, Папа изгнал из голоса все эмоции:

— Именно потому, что ты — мой сын, я прощаю тебе это прегрешение. Но если ты посмеешь еще раз заговорить со мной в подобной манере, твою голову поднимут на пике и я лично обвиню тебя в ереси. Ты понял?

Хофре глубоко вдохнул.

— Сколько времени моя жена проведет в тюрьме?

— Спроси короля Неаполя, — ответил Александр. — Решать ему. Как только он согласится, что корону Неаполитанского королевства должен носить Людовик, твоя жена выйдет на свободу. — Хофре повернулся, чтобы уйти, когда его догнали слова отца. — С этой минуты тебя будут охранять день и ночь, чтобы уберечь от искушения.

— Могу я повидаться с ней? — только и спросил Хофре.

На лице Александра отразилось изумление.

— Что же я за отец, если буду запрещать сыну встречаться со своей женой? Или ты думаешь, что я — чудовище?

Хофре не пытался скрыть слез, катящихся по щекам.

За одну ночь он потерял не только жену, но и отца.

* * *

Санчию отвезли в подземелье замка Сант-Анджело и поместили в отдельную камеру. Из соседних до нее доносились стоны и крики других заключенных, проклинающих охранников.

Те, кто узнал Санчию, смеялись над ней, остальные удивлялись, каким образом эта молодая, красивая, роскошно одетая женщина оказалась в столь незавидном положении.

Санчия обезумела от ярости. На этот раз Папа перешел все границы. В прошлый раз, когда он выслал ее из Рима, она еще стерпела, но теперь не собиралась давать ему спуску. Поклялась, что сделает все возможное, чтобы скинуть его со Святого престола, даже если ради этого ей придется отдать жизнь.

К приходу Хофре она уже перевернула койку и разорвала матрас, вытрусив солому на пол. Еду, воду и даже вино вместе с посудой швырнула в маленькую деревянную дверь, которая вела в камеру, и теперь глиняные осколки устилали пол.

К удивлению Хофре, она подошла к нему, нежно обняла.

— Муж мой, ты должен мне помочь. Если ты меня любишь, немедленно отправь письмо моей семье. Дай знать моему дяде, что со мной сталось.

— Обязательно отправлю, — Хофре прижимал ее к себе, гладил по волосам. — Сделаю все, что в моих силах.

А пока буду сидеть с тобой в камере, если ты мне позволишь.

Хофре поставил койку на ножки, и они сели рядышком, он обнял ее за плечи, успокаивая.

— Ты принесешь мне бумагу, чтобы я могла немедленно написать письмо? — спросила она.

— Принесу, но я не могу без тебя.

Санчия улыбнулась, и в нем затеплилась надежда.

— Мы — одно целое, — заверил он ее, — и то, что выпадает на твою долю, достается и мне.

— Я знаю, что это грех кого-то ненавидеть, — Санчия нахмурилась, — но я ненавижу твоего отца и готова запятнать душу грехом. И неважно, что он — Святейший Папа.

Для меня он — зло, такое же, как падшие ангелы.

Хофре и не собирался защищать отца.

— Я напишу своему брату, Чезаре. И не сомневаюсь, что он поможет нам, как только вернется.

— Почему? — удивилась Санчия. — Что-то я не заметила, что он способен на сочувствие.

— У меня есть основания в это верить, — ответил Хофре. — Мой брат Чезаре все поймет и освободит тебя из этого ада.

Когда они прощались, он чуть дольше прижимал ее к себе. Она позволила.

В тот же вечер, после его ухода, охранники один за другим входили в камеру Санчии и насиловали ее. Раздели догола, целовали в губы, дышали зловонными ртами, овладевали ею, не обращая внимания на попытки сопротивления. Раз ее поселили к проституткам и ворам, значит, Папа Борджа лишил невестку своего покровительства, а потому они ничего не боялись.

К тому времени, когда утром ее муж пришел в камеру, Санчию помыли и одели, но она словно лишилась дара речи. Что бы ни говорил ей Хофре, она не реагировала, свет, сиявший в ее зеленых глазах, потух, они стали болотно-серыми.

* * *

Чезаре Борджа теперь полностью контролировал Романью, но следовало покорить и другие города, если он хотел объединить всю Италию. К примеру, Камерино, где правила семья Варано, или Сенигалью, находящуюся под рукой делла Ровере. А то и Урбино, где сидел на престоле Гвидо Фелтра. Казалось, Урбино с его мощными укреплениями и хорошо обученным гарнизоном не по зубам армии Чезаре, но это герцогство закрывало путь к Адриатике, и войска Фелтры могли без труда перерезать коммуникации между Пезаро и Римини, отсекая боевые части Борджа от тылов.

Так что Чезаре не оставалось ничего другого, как продолжать военную кампанию…

Первый удар он решил нанести по маленькому городу-государству Камерино. Армию он собирал к северу от Рима. Там к нему должны были присоединиться отряды испанских капитанов и войска, расквартированные в Романье.

Для того, чтобы начать штурм Камерино, ему пришлось просить Гвидо Фелтру пропустить Вито Вителли и его орудия через территорию Урбино. В Италии все знали, что Гвидо Фелтра не жалует Борджа. В Италии Фелтру почитали опытным и умелым кондотьером, но он прекрасно понимал, что с Борджа ему не справиться, и стремился избежать конфронтации, а потому Чезаре получил желаемое. Но при этом Фелтра собирался помочь Алессио Варано защищать Камерино. Если бы его замысел удался, армия Чезаре оказалась бы зажатой с двух сторон.

К несчастью для герцога, шпионы Чезаре раскрыли этот план, и артиллерия Вителли, вместо того чтобы проследовать к Камерино, взяла на прицел Урбино. Без всякого предупреждения к городских воротам подошли войска как из Рима, так и из Романьи.

Увидев огромную папскую армию, Чезаре в черной броне на вороном жеребце, Гвидо Фелтра в страхе бежал.

А город тут же сдался Чезаре, к изумлению не только Италии, но и всей Европы, ибо и там, и там полагали, что герцог Урбино сможет защитить свои владения.

Потом Чезаре, как и планировалось, двинул войска к Камерино. Без помощи Гвидо Фелтры и этот город сдался, оказав минимальное сопротивление.

После падения Урбино создалось впечатление, что никому не под силу остановить Чезаре и папскую армию. Он мог захватить любой город Италии.

* * *

Яркое летнее послеполуденное солнце заливало Флоренцию жарким светом. От невыносимой жары во дворце Синьории открыли все окна, в которые залетало множество мух, но ни единого дуновения ветерка. В стоячем воздухе члены Синьории нетерпеливо ерзали и потели, дожидаясь окончания тяжелого заседания, чтобы, наконец, добраться до дома, принять холодную ванну и выпить чашу ледяного вина.

Наиболее важным вопросом заседания являлся доклад Никколо Макиавелли, посла по особым поручениям при Ватикане. Решался вопрос будущего города.

Ситуация в Папской области становилась все более тревожной. В прошлую кампанию Чезаре Борджа угрожал Флоренции, и члены Синьории опасались, что на этот раз им не удастся так легко откупиться.

Макиавелли поднялся, чтобы обратиться к Синьории.

Несмотря на жару, он был в камзоле из перламутрово-серого атласа и ослепительно белой блузе.

— Господа, — он выдержал театральную паузу, — как вам известно, Урбино пал, герцога застали врасплох. Некоторые говорят, что имело место предательство. Может, так оно и было, но в этом случае Гвидо Фелтра лишь получил по заслугам. Он готовил заговор против Борджа, но угодил в вырытую им яму. Так что в этом я бы не стал упрекать Чезаре Борджа, — он прошелся перед членами Синьории.

— Что мы можем сказать о нынешней ситуации? У Чезаре Борджа большая, хорошо организованная армия, он может доверять своим людям. По информации из захваченных городов и деревень, солдаты Чезаре обожают его.

Он взял под контроль Романью, теперь Урбино. До смерти запугал Болонью… и, если уж смотреть правде в глаза, до смерти запугал и нас, — вновь пауза, дабы члены Синьории прониклись важностью момента, впитали в себя слова, которые им предстояло услышать. — Мы не можем рассчитывать на то, что французы помешают Чезаре в реализации его планов. Действительно, Франция выразила недовольство как бунтом в Ареццо, так и угрозами Чезаре Болонье и нашему городу. Но помните, Людовику необходима поддержка Папы в борьбе с Испанией и Неаполем… и, учитывая силу армии Чезаре, позиция невмешательства выглядит вполне разумной.

Макиавелли понизил голос.

— А теперь я хочу поделиться с вами конфиденциальной информацией. Чезаре тайно нанес визит Людовику, приехал один, переодевшись, без охраны. Отдав себя во власть французского короля и попросив прощения за безответственное поведение Вителли в Ареццо, Чезаре заделал ту брешь, которая начала разваливать крепкую стену отношений Папы и Франции. Поэтому, если он и в этот раз атакует Болонью, я предсказываю, что король Франции поддержит его. А если он атакует Флоренцию, французы могут и не вмешаться.

Один из членов Синьории, мокрый от пота, поднялся, промакнул лоб льняным носовым платком.

— Ты говоришь нам, Макиавелли, что остановить Чезаре Борджа невозможно и те из нас, у кого есть виллы в горах, должны немедленно бежать?

— Я сомневаюсь, что дела обстоят так плохо, — поспешил успокоить его Макиавелли. — Пока наши отношения с Чезаре Борджа самые дружеские, он искренне любит наш город.

Но есть еще один фактор, который может изменить сложившийся баланс сил. Чезаре Борджа победил и унизил многих опасных людей, вышвырнул с подвластных им территорий, и, хотя армия ему верна, а солдаты обожают его, я очень сомневаюсь, что то же самое можно сказать о его кондотьерах, людях жестоких, непредсказуемых, завистливых, которые не остановятся перед убийством.

Я опасаюсь, что придет день, когда они попытаются расправиться с Чезаре Борджа. Видите ли, становясь самым могущественным человеком в Италии, Чезаре нажил себе врагов… каких я не пожелаю никому из нас.

* * *

В Маджони, на землях, контролируемых Орсини, заговор начал обретать более четкие очертания. Возглавить его решил Джованни Бентивольо из Болоньи. Крепко сложенный здоровяк с тронутыми сединой жесткими волосами и грубым лицом часто улыбался и говорил масляным голосом, но и улыбка, и голос могли обмануть только тех, кто плохо его знал. В молодости он убил сотню человек, находясь в составе банды, бесчинствующей на дорогах.

Потом, правда, исправился, стал хорошим правителем, былая кровожадность, казалось, исчезла бесследно, но все вернулось на круги своя после того, как Чезаре угрозами добился передачи ему замка-крепости, чем унизил Бентивольо в глазах всей Италии.

Бентивольо пригласил в Болонью Гвидо Фелтра, изгнанного из родного города герцога Урбино. Естественно, тот кипел от ярости. Говорил Фелтра тихо, приходилось напрягать слух, чтобы расслышать слова, но каждое несло в себе угрозу.

К заговору присоединились и кондотьеры армии Чезаре: Паоло и Франко Орсини, и герцог Гравины, который приобрел репутацию безжалостного солдата, многие дни возя на пике голову поверженного врага. Орсини всегда использовали возможность подставить ножку Борджа.

Враждебность этих людей по отношению к Чезаре не удивляла, сюрпризом стало участие в заговоре командиров, которые ранее служили ему верой и правдой. В Маджони прискакал Оливер да Фермо и даже сам Вито Вителли. Последний злился из-за того, что его заставили уйти из Ареццо. Эти люди знали все планы Чезаре, командовали значительной частью его армии.

Собравшись, они наметили план действий. Прежде всего решили найти себе и других союзников. А потом встретиться вновь, на этот раз чтобы договориться, где и когда нападать на Чезаре. По всему выходило, что дни Чезаре Борджа сочтены.

* * *

Не подозревая о нависшей над ним опасности, Чезаре сидел у камина в герцогском дворце Урбино и пил прекрасный портвейн из погребов Гвидо Фелтра, когда ему доложили, что его хочет видеть только что прибывший из Флоренции член Синьории Никколо Макиавелли.

Макиавелли провели в комнату. Когда он сбросил длинный серый плащ, Чезаре отметил его бледность и усталость, предложил сесть в удобное кресло, протянул чашу портвейна.

— И что в столь поздний час привело в Урбино звезду флорентийской дипломатии? — с улыбкой полюбопытствовал хозяин.

На лице Макиавелли отразилась озабоченность.

— Дело первостепенной важности, Чезаре. Буду откровенен. Флоренции предложили участие в заговоре против тебя. Среди заговорщиков — несколько твоих лучших командиров. Многих ты, возможно, подозреваешь, но одного едва ли. Я говорю о капитане Вито Вителли, — и Макиавелли перечислил всех, кто участвовал в совещании в Маджони.

— Почему ты мне все это рассказал, Никколо? — спросил Чезаре. — Разве прекращение моей военной кампании не в интересах Флоренции?

— Чезаре, — ответил Макиавелли, — мы долго обсуждали этот самый вопрос. Кто большее зло, заговорщики или Борджа? Решение было нелегким и принималось оно не на общем собрании Синьории, а на специальной сессии Совета десяти.

Я объяснил им, что ты — человек здравомыслящий, по крайней мере, цели твои понятны. И я верю, что ты учтешь пожелания Франции и не будешь атаковать Флоренцию.

А вот заговорщики, с другой стороны, со здравомыслием не в ладах. Паоло Орсини если не совсем, то наполовину безумен. Семья Орсини ненавидит флорентийскую государственность, а Вито Вителли просто хочет стереть наш город с лица земли. Одному Богу известно, почему.

Мы знаем, к примеру, что именно Орсини и Вителли уговаривали тебя напасть на Флоренцию в ходе прошлогодней кампании, а ты отказался. Эта демонстрация благоразумия произвела на нас должное впечатление.

Если эти люди смогут уничтожить тебя, они скинут и твоего отца и на престол сядет воинствующий Папа, которого они же и выберут. А потом безо всяких колебаний набросятся на Флоренцию.

Кроме того, я сказал Совету, что о заговоре ты так или иначе узнаешь, эти люди не умеют хранить секреты, а потом, используя свое тактическое превосходство, разобьешь заговорщиков, — на лице Макиавелли мелькнула довольная улыбка. — Вот я им и сказал: «Давайте предупредим его сами. Возможно, он проникнется к нам еще более теплыми чувствами».

Чезаре рассмеялся, хлопнул флорентийца по спине.

— Клянусь Богом, Макиавелли, тебе нет равных, просто нет. От твоей искренности на глаза наворачиваются слезы, а твой цинизм выше всяких похвал.

Несмотря на кажущуюся безнадежность ситуации, Чезаре действовал без промедления. Вывел верные ему войска из Урбино и Камерино, сосредоточил на севере, среди хорошо защищенных замков Романьи.

Разослал гонцов по всей Италии, чтобы найти замену кондотьерам, которые предали его. Ему требовались новые капитаны, обученные войска, орудия. Он хотел мобилизовать пехоту Вала ди Ламоне, лучших пехотинцев Италии. Жили они в окрестностях Фаэнцы, жителей которой радовало его правление. Он даже попросил Людовика прислать французские войска.

Не прошло и недели, как Макиавелли в очередной раз докладывал Совету десяти:

— Есть твердая уверенность, что король Франции поможет Борджа с людьми, а Папа снабдит деньгами. Колебания заговорщиков позволили Чезаре перехватить инициативу. Теперь он практически неуязвим, потому что все важные города и замки укомплектованы опытными солдатами и командирами.

Заговорщики пришли к тому же выводу, что и Макиавелли.

Их коалиция начала разваливаться.

Бентивольо явился к Чезаре первым, прося прощения и клянясь в нежной дружбе. Затем Орсини выразили желание наладить отношения и, при необходимости, разобраться с остальными заговорщиками. Только Гвидо Фелтра не пришел на поклон к Чезаре.

Наконец, Чезаре встретился с ними и предложил врагам прекрасные условия перемирия. Прежде всего заверил, что наказывать никого не будет. Но настоял на возвращении Урбино и Камерино, которые удерживали войска заговорщиков. Пообещал Бентивольо, что Болонья останется за ним, поскольку Папа, под давлением короля Людовика, подписал с Бентивольо договор о мире. В обмен Бентивольо согласился обеспечить армию Чезаре вооружением и лошадьми, а для следующей кампании предоставить и солдат.

Кондотьеры Орсини, Вителли, Гравина и да Фермо сохранили свои посты и продолжили командование войсками.

Следующие шесть недель в армии Чезаре царил мир.

Когда прибыли французские части, Чезаре с благодарностью отослал их назад.

Заговор канул в Лету.

* * *

В Риме Александр, без ведома Чезаре, также постарался помочь своему сыну. Он знал, что Паоло и Франко Орсини не понесут никакого наказания, пока жив кардинал Антонио Орсини, поскольку патриарх семьи позаботился бы о том, чтобы их смерть не осталась безнаказанной, а Папе очень уж не хотелось терять еще одного сына.

Вот Александр и пригласил кардинала в Ватикан, под тем предлогом, что собирается дать высокий церковный сан одному из его племянников.

Антонио Орсини принял приглашение не без опасений, пусть в ответном письме и поблагодарил Папу.

По приходу кардинала в покои Папы подали роскошный обед, с бесчисленными деликатесами, несколькими марками вина. Разговор шел очень доброжелательный.

Они обсудили текущие политические вопросы, вспомнили куртизанок, услугами которых пользовались. Вроде бы оба наслаждались беседой и посторонний никогда бы не догадался о том, что лежало на сердце каждого святого человека.

Единственное, что позволил себе кардинал, понимавший, что с Борджа надо держать ухо востро, так это отказаться от вина, из страха, что его отравят. Однако, увидев, что Папа ест с аппетитом, не отставал от него, запивая пищу холодной, прозрачной водой, в которую никто ничего не мог подсыпать.

После обеда Папа предложил кардиналу пройти с ним в кабинет, но Антонио Орсини внезапно схватился за живот, согнулся пополам и упал на пол, его глаза закатились, как у мучеников на фресках в покоях Папы.

— Я же не пил вина, — хрипло прошептал он.

— Зато съел черного моллюска, — ответил Папа.

В ту самую ночь гвардейцы вынесли тело кардинала Антонио Орсини из Ватикана и похоронили. Во время мессы на следующее утро Папа помолился за душу кардинала и со своим благословением отправил ее на небеса.

Александр послал гвардию, чтобы конфисковать имущество кардинала Орсини, включая дворец, потому что военная кампания Чезаре требовала все больше денег. Во дворце гвардейцы обнаружили живущую там седую старуху, мать кардинала, и вышвырнули ее на улицу.

— Я не могу без слуг! — в страхе закричала она, опираясь на палку.

Следом выгнали и слуг.

В тот день в Риме шел снег, дул пронизывающий ветер. Но никто не приютил старуху, опасаясь недовольства Папы.

Двумя днями позже Папа отслужил еще одну мессу, в память матери кардинала Орсини, которую нашли в дверной арке, с палкой в руке: она умерла от холода.

В декабре, по пути в Сенигалью, Чезаре остановился в Чезене, чтобы узнать, как справляется со своими обязанностями губернатор, Рамиро да Лорка. Чезаре сам назначил его, но до него дошли слухи, что жители недовольны новым правителем из-за его жестокости.

Чезаре решил провести дознание на городской площади, в присутствии горожан, чтобы да Лорка мог оправдаться, если обвинения не имели под собой оснований.

— Я слышал, ты наказываешь жителей Чезены с чрезмерной жестокостью, — начал Чезаре. — Это правда?

— Едва ли я проявляю излишнюю жестокость, ваше высочество, — ответил да Лорка. Его рыжие волосы торчали во все стороны, толстые губы презрительно кривились, голос у него был очень пронзительный, и казалось, он не говорит — кричит. — Никто не желает меня слушать, мои приказы не выполняются.

— Мне сообщили, что одного пажа по твоему приказу бросили в костер и ты ногой прижимал его к горящим поленьям, пока он не сгорел заживо.

Да Лорка замялся с ответом.

— Но, разумеется, на то была причина…

Чезаре поднялся, положил руку на рукоять меча.

— Тогда я должен ее услышать.

— Юноша был нагл… и неуклюж, — ответил да Лорка.

— Губернатор, я нахожу ваши доводы неубедительными, — сурово отчеканил он.

Чезаре также слышал, что Рамиро заигрывал с заговорщиками, но главную роль в его решении сыграло желание сохранить добрые отношения с жителями Чезены. Недовольство населения ослабляло контроль Борджа над Романьей, поэтому Чезаре не оставалось ничего другого, как примерно наказать да Лорку.

По его приказу бывшего губернатора бросили в темницу, а Чезаре послал за своим добрым другом Заппитто и назначил его губернатором Чезены, подарил кошель с золотыми дукатами и подробно проинструктировал, как надобно вести себя в новой должности.

К удивлению горожан, как только Чезаре покинул Чезену, Заппитто освободил безжалостного и жестокого Рамиро да Лорку. И хотя это решение они встретили с неудовольствием, за свои зверства да Лорка безусловно заслуживал тюрьмы, их радовало, что новому губернатору, Заппитто, не чуждо милосердие.

Но утром после Рождества Рамиро да Лорку нашли на рыночной площади, без головы, в нарядном красно-золотом плаще, привязанным к лошади.

Вот тут все согласились с тем, что освобождение из тюрьмы не пошло да Лорке на пользу.

* * *

Чезаре готовился к взятию Сенигальи, в которой правила семья делла Ровере. Он давно собирался присоединить к своим владениям этот порт на Адриатике, поэтому двинул верные ему войска к побережью, чтобы соединиться у стен города с отрядами заговорщиков. Верные кондотьеры и те, кто участвовал в заговоре, радовались тому, что вновь могут действовать заодно, поэтому все приказы Чезаре выполнялись точно и быстро.

Когда вся армия собралась под стенами Сенигальи, город незамедлительно сдался. Лишь Андреа Дориа, который командовал крепостью, заявил, что сдаст ее только Чезаре.

В ожидании встречи с Дориа Чезаре расположил верные ему войска у крепости, а отряды, которыми командовали мятежные кондотьеры, чуть дальше.

По приказу Чезаре все командиры, включая Паоло и Франко Орсини, Оливера да Фермо и Вито Вителли, встретились у ворот крепости с тем, чтобы вместе принять капитуляцию Андреа Дориа.

Вместе они прошли в ворота и направились ко дворцу, чтобы подписать необходимые документы.

Массивные ворота захлопнулись, как только они миновали их, и Чезаре со смехом сказал, что жители Сенигальи, похоже, боятся, что папская армия разграбит город, пока будут подписываться документы о сдаче крепости.

Во дворце они, ведомые Чезаре, прошли в большой восьмигранный зал приемов с четырьмя дверьми, большим столом посередине и стоявшими вокруг стульями, обитыми, как и стены, бархатом персикового цвета.

Разговор шел непринужденный, слуги наливали в чаши местное вино, Паоло и Франко Орсини, Оливер да Ферма и Вито Вителли, бывшие заговорщики, радовались тому, что Чезаре их простил, тем более что эта военная кампания проходила очень успешно.

Чезаре вышел на середину зала, вытащил свой меч, отдал одному из своих оруженосцев и предложил своим командирам последовать его примеру до прибытия Андреа Дориа, дабы тот не сомневался в их намерениях. Никто не возражал, разве что по лицу Вито Вителли промелькнула тень тревоги: ворота закрылись, а его войска стояли в сотнях ярдов от стен крепости.

— Господа, присядем, — скомандовал Чезаре. — Сенигалья всегда считалась важным портом, но теперь ее значение только возрастет. Вы все заслужили награду, и вы ее получите. Прямо сейчас!

На слове «сейчас» двери распахнулись и в зал ворвались два десятка вооруженных людей. Не прошло и минуты, как Паоло и Франко Орсини, Оливера да Фермо и Вито Вителли опутали крепкие веревки.

Глаза Чезаре горели мрачным огнем.

— А вот и ваша награда, господа. Позвольте представить вам моего доброго друга дона Мичелотто.

Мичелотто поклонился, улыбнулся. Предательства он терпеть не мог. Взяв у своего помощника гарроту, он переходил от одного мятежного кондотьера к другому и душил каждого на глазах еще остававшихся в живых.

* * *

По возвращении в Рим Чезаре тепло приветствовали как горожане, так и Папа, который встретил его у городских ворот. После покорения Романьи Чезаре улыбался куда чаще. Чувствовалось, он доволен собой и не сомневается, что скоро станет правителем всей Италии.

При личной встрече Папа даже предложил передать ему тиару, по крайней мере, провозгласить королем Романьи. Но сначала Чезаре хотел завоевать Тоскану, в чем ранее отец ему отказывал.

Вечером, в своих покоях, Чезаре, наслаждаясь воспоминаниями об одержанных победах, взял в руки большую коробку с запиской от Изабеллы д'Эсте, сестры изгнанного им герцога Урбино.

Когда Чезаре занимал дворец герцога, он получил от нее письмо, в котором Изабелла слезно молила вернуть ей две особенно дорогие ей статуи, которые он конфисковал во дворце, Купидона и Венеру. Она писала, что они дороги ей как память, не упомянув о том, что собирала античную скульптуру.

Поскольку Лукреция теперь приходилась Изабелле невесткой, Чезаре откликнулся на просьбу и в тот же день отослал ей статуи. В записке Изабелла благодарила его и сообщала, что прислала маленький подарок.

Развязывая ленты и снимая крышку, он напоминал ребенка, которому не терпелось посмотреть, а что же ему подарили. В коробке лежали сто разных масок. Карнавальных, украшенных золотом и драгоценными камнями, из красного и желтого атласа, загадочных серебристо-черных, изображающих драконов, демонов, святых.

Чезаре громко смеялся, внимательно разглядывая каждую, время от времени подходил к зеркалу, чтобы примерить их.

* * *

Месяц спустя Чезаре и Александр сидели в папских покоях, дожидаясь Дуарте, который только что вернулся из поездки во Флоренцию и Венецию.

Александр с энтузиазмом рассказывал Чезаре о своих планах по преображению Ватикана.

— С огромным трудом я убедил Микеланджело взяться за проектирование новой базилики святого Петра. Я хочу что-нибудь великолепное, чтобы потрясти христианский мир.

Вот тут и появился Дуарте, поздоровался, поцеловал папский перстень.

— Итак, Дуарте, ты нашел злодеев в Венеции? — спросил Чезаре. — А добрые граждане Флоренции, узнав о событиях в Сенигалье, опять увидели во мне чудовище, пожирателя младенцев?

— Нет, Чезаре, они склонны полагать, что ты все сделал правильно, ловко и с умом. Блестяще обвел их вокруг пальца. Месть людям нравится… чем эффектнее, тем лучше.

Когда же Дуарте повернулся к Александру, лицо его стало серьезным.

— Ваше святейшество, я считаю, что в сложившихся условиях опасность остается.

— А что тебя тревожит, Дуарте? — спросил Александр. — Слухи, сплетни или настораживающие факты?

— Заговорщики, конечно, мертвы, а вот их семьи — нет.

— Теперь они обозлены и, без сомнения, ищут возможность отомстить, — он взглянул на Чезаре. — Они не могут ответить силой на твою силу, Чезаре, но они никогда тебя не простят. А поскольку тебя поддерживает Папа, он тоже в опасности.

Глава 28

Кардинал Джулиано делла Ровере метался по своему дворцу в Остии, обезумев от ярости. Он только что получил известие о том, что Чезаре захватил Сенигалью, и теперь Борджа воцарились там, где всегда правила его семья. Но худшее заключалось в другом.

Как только Чезаре уехал в Рим, оставшиеся в Сенигалье войска начали крушить все подряд, грабить и насиловать. Ни одной женщине не удалось избежать позора, даже его очаровательной племяннице Анне. А ведь ей только исполнилось двенадцать.

Вне себя от ярости, кардинал не мог даже молиться.

Вместо этого взял перо и написал коротенькое письмо Асканьо Сфорца:

«Если добро в нас будет брать верх и склонять к добродетельности, победа останется за злом. Ради блага Господа и святой матери-церкви теперь мы должны исправить то, что сделано не так».

И указал место и время встречи.

Трясущимися руками подержал воск над свечой, наблюдая, как красные капли падают на сложенный пергамент. Взял печатку и выдавил на теплом воске голову мучающегося Христа.

Кардинал делла Ровере уже собрался кликнуть гонца, когда голову пронзила такая резкая боль, что он упал на колени. Закрыл лицо руками, согнулся чуть ли не до пола.

Попытался позвать на помощь, но слова застряли у него в горле, потому что внезапно взор его прояснился.

Как наяву он увидел развевающееся папское знамя, красного атакующего быка на белом поле. А потом наблюдал, как знамя упало и тысяча лошадей проскакала по нему, их копыта рвали знамя в клочья, втаптывали в землю.

Когда делла Ровере поднял голову и огляделся, знамя и лошади бесследно исчезли. Смысл увиденного он понял мгновенно: бык Борджа повержен.

Потрясенный, облокотился на стол, постоял, приходя в себя. А когда дрожь ушла из пальцев, взялся за перо, написал еще несколько писем. И, запечатывая их, над каждым произнес молитву. Одно ушло королю Неаполя, второе — Фортунато Орсини, который стал патриархом семьи после смерти кардинала Орсини. Третье — кардиналу Коронето в Рим, четвертое — кардиналу Малавольи в Венецию, еще одно — Катерине Сфорца во Флоренцию и последнее — испанской королеве Изабелле.

Теперь он твердо решил положить конец правлению Борджа!

* * *

Как и во все дни последних нескольких недель, тем утром Хофре спустился по длинной спиральной лестнице в подземелье замка Сант-Анджело, к той его части, где находилась тюрьма. Прошел мимо сонных охранников, которые более не обращали на него никакого внимания, направился к маленькой камере в углу.

Там, на матрасе, набитом соломой, нечесаная, грязная, сидела Санчия, застыв, как статуя. Всякий раз глаза Хофре наполнялись слезами, но она, похоже, его не видела.

Охранник отпер замок, Хофре вошел. Когда сел рядом и взял ее за руку, она никак не отреагировала, не отдернула вялую и холодную руку, не сжала его своими пальцами.

— Санчия, Санчия, — молил Хофре. — Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не уходи просто так, без борьбы. Я отослал письмо твоему дяде, я уверен, что он приедет за тобой. Но сам я уехать не могу, боюсь, что они отыграются на тебе.

Санчия начала что-то напевать себе под нос, но не сказала ни слова.

Хофре знал, что он должен сделать. Но как?

С того дня, как по приказу отца Санчию бросили в темницу, его охраняли постоянно, наблюдали за каждым его движением. Оставляли в покое, лишь когда он спускался в подземелье замка Сант-Анджело.

Чезаре только что вернулся и заверил брата, что в самом скором времени попытается убедить Папу освободить Санчию.

А теперь Хофре смотрел на жену и по его щекам текли слезы. Он понимал, что она освободит себя сама, если он не поторопится. А он просто не представлял себе жизни без нее.

Аккурат в этот момент к нему подошел охранник и позвал по имени. Хофре его не узнал, хотя голос определенно показался знакомым. Шапка темных волос, синие глаза, волевое решительное лицо…

— Я тебя знаю? — спросил Хофре.

Охранник кивнул, но, лишь когда протянул руку, Хофре вспомнил.

— Ванни, — он обнял молодого человека. — Ванни, как ты проник сюда? Тебя же могут схватить.

Охранник улыбнулся.

— Только не в этом наряде. Пойдем, нам надо поговорить, пока есть время.

* * *

Несколькими днями позже, когда оранжевое солнце уже скатывалось за холмы, двое мужчин стояли у ворот конюшни. Тот, что повыше, в кардинальской сутане, давал последние указания четырем всадникам, одетым в черные плащи с капюшонами, с масками на лицах.

— Сделайте все, как я приказал. И чтоб никаких следов. Никаких. Все должно быть кончено… раз и навсегда.

Четверо всадников поскакали через песчаные дюны к домику старухи, которую звали Нони. Тяжело волоча ноги, она вышла им навстречу, опираясь на сучковатую палку, с плетеной корзинкой в другой руке.

Один всадник низко наклонился и что-то ей тихонько сказал, словно делясь важным секретом. Она кивнула, огляделась и, все так же волоча ноги, поплелась в сад. Вернулась с пригоршней черных ягод. Зашла в дом, ссыпала ягоды в маленький кожаный мешочек, протянула всаднику, который уже спешился и дожидался ее в доме.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил он старуху. А потом выхватил меч и одним ударом развалил ее череп надвое.

Через несколько минут дом Нони пылал.

А всадники ускакали в ночь.

* * *

В день банкета, устраиваемого в честь побед Чезаре и одиннадцатой годовщины восхождения на папский престол Александра, тот проснулся с предчувствием беды. Да и спал он плохо, проворочавшись всю ночь. А когда сел, первым делом потянулся к амулету, чтобы потереть его, а уж потом прочитать молитву. Поначалу, не нащупав его, ничего не понял. Потеряться амулет не мог, потому что еще много лет тому назад по его приказу ватиканский ювелир заварил цепь, и с тех пор амулет ни разу не падал с шеи. Но в то утро его найти не могли, и Александр встревожился. Кричал на слуг, вызвал Дуарте, Чезаре, Хофре.

Его покои тщательно обыскали, но амулет исчез.

— Я не выйду отсюда, — заявил Папа, сложив руки на груди.

Но его заверили, что поиски будут продолжены по всему дворцу, в саду, в окрестностях, пока амулет не будет найден.

К вечеру амулет так и не нашли, однако кардинал Коронето, переговорив с Александром, известил всех гостей, что Папа согласился прийти на праздник. Но Александр предупредил: «Если к утру амулет не найдут, вся церковная жизнь остановится».

В роскошном загородном дворце кардинала Коронето столы поставили в великолепном саду на берегу озера.

Сверкали подсвеченные струи фонтанов, зарядивший с утра дождь давно прекратился, еду подавали отменную.

Большие креветки, переложенные травами и ломтиками лимона, телятину в соусе из ягод можжевельника, а венчал все огромный торт с фруктами и медом. Развлекали пирующих многочисленные артисты, включая исполнителя народных песен и танцоров с Сицилии.

Слуги разливали вино в большие сверкающие серебряные чаши. Коронето, невероятно толстый римский кардинал, в очередной раз поднял тост за Борджа.

Александр, на какое-то время забыв об амулете, пребывал в превосходном расположении духа, много смеялся, шутил с сыновьями. Чезаре сидел по одну его руку, Хофре — по другую. В какой-то момент от избытка чувств Папа обнял обоих сыновей и прижал к себе. Хофре как раз наклонился к Чезаре, чтобы что-то ему сказать, и неловким движением выбил из его руки чашу. Яркое, как кровь, вино выплеснулось на золотистую шелковую рубашку Чезаре.

Подскочивший слуга попытался вытереть пятно, но Чезаре сердито оттолкнул его.

По ходу вечера Александр почувствовал нарастающие усталость и жар. Скоро попросил его извинить. Чезаре тоже стало как-то нехорошо, но его больше заботило состояние отца, который мертвенно побледнел и начал обильно потеть.

Александра увезли в ватиканские покои. Теперь он весь горел и едва мог говорить.

Немедленно вызвали врача, Микеле Маррудзи.

Осмотрев Александра, он покачал головой. Повернулся к Чезаре.

— Боюсь, что малярия, — приглядевшись к сыну Папы, добавил:

— Чезаре, тебе, похоже, тоже нездоровится.

Приляг, утром я вернусь, чтобы осмотреть вас обоих.

Наутро стало ясно, что отец и сын серьезно больны.

Оба горели в лихорадке.

Доктор Маррудзи никак не мог понять, имеет ли место малярия или отравление, но решил поставить больным пиявок, которых принес с собой. Заглянув в кувшин, Чезаре увидел, как они ползают по дну, длинные и тонкие.

Сосредоточенно сведя к переносице густые темные брови, доктор Маррудзи сунул в кувшин длинные металлические щипцы, осторожно ухватил одну из пиявок и вытащил наружу. Положил на латунную тарелочку, показал Чезаре со словами: «Это лучшие пиявки Рима. Куплены за большие деньги в монастыре святого Марка. Там их разводят в кристально чистой воде».

Чезаре передернуло, когда врач приложил пиявку к шее отца. За ней последовала вторая. Первая тем временем потемнела от крови, ее тело все разбухало, одновременно укорачиваясь. К тому времени, когда доктор Маррудзи положил на шею Александра четвертую пиявку, первая насосалась до отвала и, став круглой и лиловой, как слива, отвалилась и упала на чистую шелковую простыню.

Чезаре мутило, а доктор Маррудзи, зачарованный и пиявками, и собственным мастерством, вещал: «Мы должны дать им время насытиться. Они высосут из тела твоего отца плохую кровь и помогут ему поправиться».

Когда доктор Маррудзи решил, что крови высосано достаточно, он снял пиявок с тела Александра.

— Мне представляется, что его святейшеству уже лучше.

И действительно, Александр уже не горел в жару, наоборот, похолодел, побледнел.

Маррудзи повернулся к Чезаре.

— Теперь твоя очередь, сын мой, — и потянулся к нему с пиявкой.

Чезаре отказался: пиявки вызывали у него отвращение. Откуда он мог знать, что в современной медицине они считались одним из наиболее действенных лекарственных средств?

Но к вечеру, несмотря на оптимизм доктора Маррудзи, не осталось никаких сомнений в том, что Александру становится все хуже. Некоторые опасались, что он не дотянет до утра.

Дуарте, придя в спальню Чезаре, сообщил, что его мать, Ваноцца, навестила Папу и ушла от него, вся в слезах. Хотела заглянуть и к Чезаре, но тот спал, и она не решилась будить его.

Чезаре настоял, чтобы его принесли к отцу. Ходить он не мог, поэтому пришлось воспользоваться паланкином.

С большим трудом Чезаре перебрался на кресло, поставленное у кровати отца, взял его руку, поцеловал.

Папа Александр лежал на спине, его живот раздуло от газов, легкие наполнились мокротой, не дававшей дышать. Он постоянно то ли впадал в сон, то ли терял сознание, но иногда голова его прояснялась.

В один из таких моментов он повернул голову и увидел сидящего у кровати Чезаре, бледного, осунувшегося, с грязными, спутанными волосами. Его тронула тревога, которую он прочитал на лице сына.

Подумал о детях. Хорошо ли он учил своих сыновей?

Или, наоборот, подавлял, лишал самостоятельности, навязывая свою волю, отца и Папы?

Едва он задал себе этот вопрос, как со всей ясностью и отчетливостью вспомнил все грехи, совершенные его детьми благодаря ему. И внезапно понял все, что ранее скрывала пелена тайны. Получил ответы на все вопросы.

Александр вновь посмотрел на Чезаре.

— Сын мой, я подвел тебя и теперь прошу прощения.

Чезаре не отрывал от отца взгляда, полного сострадания и тревоги.

— За что, папа? — спросил он с такой нежностью, что на глазах Александра навернулись слезы.

— Я учил тебя, что власть — зло, — говорил Александр прерывисто, жадно хватая ртом воздух. — Но, боюсь, не объяснил все до конца. Я советовал остерегаться власти, вместо того, чтобы поощрять изучать ее механизмы. Никогда не говорил, что есть только единственный благой повод употреблять власть — когда она служит любви, — дыхание со свистом вырывалось из груди Александра.

— Что это значит, отец? — спросил Чезаре.

Внезапно время для Александра сместилось в прошлое. Он стал молодым кардиналом, поучал обоих сыновей и дочь, тогда как младенец Хофре играл в колыбели.

Ему даже стало легче дышать.

— Если человек не любит, власть для него — отклонение от нормы, угроза остальным. Ибо власть опасна и в любой момент может обернуться против людей.

Он провалился в полузабытье, грезил о битвах, в которых его сын, главнокомандующий папской армией, одержал победы, видел кровавые раны, жестокие убийства, страдания побежденных.

Услышал, что Чезаре зовет его, услышал вопрос, донесшийся из далекого далека: «Власть — не благо? Она не помогает спасать души многих и многих?»

— Сын мой, — пробормотал Александр. — Сама по себе власть — ничто. Наложение воли одного человека на волю других. Добродетели в этом нет ни грана.

Чезаре накрыл руку отца своей, сжал.

— Отец, поговоришь позже, слова отнимают у тебя последние силы.

Александр улыбнулся, как полагал, ослепительно, во весь рот, но Чезаре увидел только гримасу. Как мог, набрал в легкие воздуха и продолжил:

— Без любви власть сдвигает человека ближе к животным, а не к ангелам. — Кожа Папы посерела, он побледнел еще больше, а когда доктор Маррудзи окликнул его, взмахом руки погнал прочь. — Твоя работа здесь закончена. Знай свое место, — и вновь повернулся к сыну, стараясь не закрыть глаза, потому что веки стали уж очень тяжелыми. — Чезаре, сын мой, любил ли ты кого-нибудь больше, чем себя?

— Да, отец, — кивнул Чезаре. — Любил.

— Кого же? — спросил Александр.

— Мою сестру, — признал Чезаре, склонив голову, глаза заблестели от слез. Говорил он, как на исповеди.

— Лукрецию, — Папа улыбнулся, для его ушей это имя звучало лучше всякой музыки. — Да, это мой грех. Твое проклятие. Ее добродетель.

— Я передам ей, что ты любишь ее, ибо горе Лукреции будет безмерным, потому что в час беды ее не оказалось рядом.

— Скажи ей, что она всегда была самым драгоценным цветком в моей жизни, — со всей искренностью попросил Александр. — А жизнь без цветов — и не жизнь вовсе. Зачастую мы и представить себе не можешь, сколь необходима нам красота.

Чезаре посмотрел на отца и впервые увидел его, каким он и был на самом деле, сомневающимся, делающим ошибки. Никогда раньше они не говорили откровенно, а теперь ему так много хотелось узнать о человеке, который был его отцом.

— Отец, а ты кого-нибудь любил больше себя?

С усилием Александр заставил себя ответить:

— Да, мой сын, да… — и в голосе звучала неподдельная страсть.

— Кого же? — повторил Чезаре вопрос, который отец задавал ему.

— Моих детей. Всех моих детей. Однако боюсь, что это тоже ошибка. Во всяком случае для того, кто милостью Божьей избран Папой. Мне следовало больше любить Бога.

— Отец, — Чезаре возвысил голос, — когда ты поднимал золотую чашу над алтарем, когда ты возводил очи горе, ты наполнял блаженством сердца верующих, ибо твои глаза сияли любовью к Спасителю.

По телу Александра пробежала дрожь, он закашлялся.

Но в голосе его слышалась ирония.

— Когда я поднимал чашу с красным вином, когда благословлял хлеб и выпивал вино, эти символы тела и крови Христа, мысленно я представлял себе, что это тело и кровь моих детей. Я, как Господь, создал вас. И, как Он, я жертвовал вами. Гордыня, что тут скажешь. Но ясно мне это стало только сейчас, — он хохотнул, но тут же вновь закашлялся.

Чезаре попытался утешить отца, но сам находился на грани обморока.

— Отец, если ты считаешь, что я должен тебя простить, я прощаю. А если ты нуждаешься в моей любви, знай, она вся твоя…

В этот момент Папа вдруг встрепенулся.

— А где твой брат, Хофре? — его брови сошлись у переносицы.

Дуарте отправился на поиски.

Придя, Хофре встал за креслом старшего брата, подальше от отца. В его холодных глазах горе отсутствовало напрочь.

— Подойди ближе, сын мой, — прошептал Александр. — Возьми меня за руку, хоть на мгновение.

Кто-то отодвинул кресло с Чезаре, Хофре с видимой неохотой взял руку отца.

— Наклонись ниже, сын мой. Ниже. Я должен тебе кое-что сказать…

Хофре не сразу, но наклонился.

— Я подвел тебя, сын мой, но я не сомневаюсь, что ты — мой сын. Только до этой ночи мои глаза видели не то, что следовало.

Хофре всмотрелся в пелену, которая застилала глаза Александра.

— Я не смогу простить тебя, отец. Потому что из-за тебя я не смогу простить себя.

Александр смотрел на младшего сына.

— Это придет позже, я знаю, но прежде чем я умру, ты должен услышать от меня что-то очень важное. Тебя следовало произвести в кардиналы, потому что ты — лучший из нас.

Хофре покачал головой.

— Отец, ты совсем меня не знаешь.

Вот тут Александр лукаво улыбнулся, потому что ему открылась истина.

— Без Иуд сам Иисус остался бы простым плотником, который проповедовал бы тем немногим, кто соглашался его слушать, и умер бы от старости, — Александр хохотнул. Внезапно жизнь показалась ему такой абсурдной.

Но Хофре выбежал из комнаты.

Чезаре вновь занял место у кровати отца. И держал его руку, пока не почувствовал, что она стала холодной, как лед.

Александр, уже в забытьи, не услышал легкий стук в дверь, не увидел Джулии Фарнезе, которая вошла в комнату в черном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном.

Откинув капюшон и сняв плащ, она повернулась к Чезаре.

— Я не могла не прийти, — объяснила она и наклонилась, чтобы поцеловать Александра в лоб.

— Как поживаешь? — спросил Чезаре, но она не ответила на его вопрос.

— Знаешь, он был мужчиной моей жизни, стержнем моего существования. За долгие годы у меня было много любовников. В основном мальчишек, воинственных, жаждущих славы. Но при всех его недостатках, — она вновь повернулась к Александру, — он был мужчиной.

Слезы полились из ее глаз, она прошептала: «Прощай, любовь моя», — подобрала плащ и быстро вышла.

Часом позже пришел духовник Александра и отпустил ему грехи.

Чезаре вновь склонился над отцом.

Александр почувствовал, как умиротворенность разливалась по его телу, когда лицо Чезаре начало растворяться в темноте, застилавшей глаза…

Он вдруг перенесся в «Серебряное озеро», шел по апельсиновой роще, перебирая в руке золотые четки. Никогда он не был так счастлив. Никогда не испытывал такой благодати…

Его тело почернело и так раздулось, что его пришлось втискивать в гроб. Крышку пришлось приколотить гвоздями, потому что, сколько мужчин ни прижимали ее, она все равно приподнималась.

Даже в смерти Александр не желал укладываться в привычные рамки.

Глава 29

В ночь смерти Александра вооруженные толпы носились по Риму, избивая и убивая всякого, кто говорил с испанским акцентом, и грабя их дома.

В своем римском замке Чезаре, более молодой и крепкий, чем Папа, боролся с ядом, но никак не мог взять над ним верх. Он пролежал в постели не одну неделю, изо всех сил сопротивляясь зову Смерти. Но лучше ему не становилось. И в конце концов доктор Маррудзи по совету Дуарте поставил ему пиявки, пусть и без согласия Чезаре.

И в последующие несколько дней Чезаре не мог даже встать, не говоря уже о том, чтобы защищать завоеванные им территории. Прежние правители проводили интенсивные переговоры, заключали новые союзы, а он с трудом разлеплял глаза и вскоре вновь проваливался в сон. Враги собирали войска, чтобы захватить Урбино, Камерино, Сенигалью, бывшие правители возвращались в свои города и замки, а Чезаре не мог оказать им ни малейшего сопротивления. Даже когда семьи Колонна и Орсини объединились и послали войска в Рим, в надежде повлиять на исход выборов Папы, Чезаре не смог подняться с кровати.

Конечно, Чезаре и Александр разрабатывали планы, которые следовало привести в действие после смерти последнего, с тем, чтобы сохранить семью, богатства, титулы, территории. Но сын Папы был слишком слаб, чтобы реализовывать эти планы.

Здоровый Чезаре в течение нескольких дней сконцентрировал бы верные ему войска около Рима. Проследил бы за тем, чтобы замки и города Романьи во всеоружии встретили врага, укрепил бы отношения с союзниками. Но в нынешнем состоянии ничего такого он сделать не мог. Попросил Хофре заменить его, но тот отказался, пребывая в глубоком трауре не только по отцу, но и по жене.

Санчия умерла в темнице перед тем, как ее освободили.

Чезаре вызвал Дуарте и попытался собрать армию, но коллегия кардиналов, которую он более не контролировал, потребовала, чтобы все войска немедленно отвели от Рима.

Выборы нового Папы являлись задачей первостепенной важности, нахождение войск в непосредственной близости от Рима, сказали ему, могло оказать влияние на исход голосования. Кардиналы столь жестко поставили вопрос, что подчинились даже Колонна и Орсини. И вскоре в окрестностях Рима не осталось ни одного солдата.

Конклав кардиналов превратился в грозную силу. Чезаре послал письма французскому и испанскому королям в надежде заручиться их поддержкой. Но ситуация решительным образом изменилась. Ни Франция, ни Испания больше не желали однозначно взять его сторону. Они предпочитали дожидаться решения коллегии.

Дуарте Брандао часто бывал у Чезаре, сообщал о новых условиях, которые предлагали его враги.

— Они не такие уж кровожадные, — говорил он. — Тебе останется все твое состояние, но вот города и территории придется вернуть прежним правителям.

Правителями двигало не великодушие, а осторожность. Они боялись больного, но живого Чезаре. Они даже опасались, что он всего лишь симулирует болезнь, расставляя очередную западню, как в Сенигалье.

А главное, жителей покоренных городов Романьи вполне устраивало правление Чезаре. Он показал себя более справедливым и щедрым, чем герцоги и графы, которых он выгнал, и жизнь горожан за время его правления изменилась к лучшему. Если бы Чезаре принял предложение бывших правителей, народ мог бы и взбунтоваться.

Чезаре тянул с решением, но понимал, если не произойдет чуда, предложение придется принимать. Выхода он не видел.

В тот вечер он заставил себя подняться, смог сесть за стол. Первым делом написал письмо Катерине Сфорца во Флоренцию. Если уж пришлось бы отдавать захваченные замки и города, он хотел, чтобы она получила свои первой. К письму он приложил приказ, возвращающий Форли и Имолу Катерине и ее сыну, Отто Рарьо. Но утром почувствовал себя лучше и убрал письмо и приказ в ящик стола. Решил подождать исхода выборов.

* * *

«Папа умер! Папа умер!» — донеслись крики с улиц Феррары. Сонная Лукреция села на кровати, посмотрела на распахнутое окно. Но еще не успела окончательно проснуться, как распахнулась дверь ее спальни и перед ней возник Мичелотто. Он мчался из Рима без остановки и прибыл практически одновременно с печальной вестью.

— Мигуэль? — спросила Лукреция. — Это правда? Он умер?

От горя Мичелотто не смог ответить, лишь склонил голову. Лукреции почудилось, что ее крики слышны по всей Ферраре, но ни звука не сорвалось с губ.

— Кто это сделал? — даже ее удивило спокойствие собственного голоса.

— Говорят, малярия, — ответил Мичелотто.

— Ты в это веришь? Чезаре верит?

— Твой брат тоже заболел. И был на волосок от смерти.

Дыхание Лукреции участилось.

— Я должна ехать к нему, — громким голосом она позвала служанок. Ее отец умер, брат нуждался в уходе. — Принеси одежду и обувь, — приказала она вошедшей служанке. — Все черное.

Но Мичелотто запротестовал:

— Твой брат просил держать тебя подальше от Рима.

Там опасно. На улицах неспокойно, горожан грабят, насилуют. Тебе туда нельзя.

— Мигуэль, ты не сможешь удержать меня вдали от него, от моих детей. Я должна увидеть Папу до того, как его опустят в землю… — ее глаза наполнились слезами раздражения.

— Твои дети в Непи, в полной безопасности, — ответил Мичелотто. — Адриана с ними, скоро приедет Ваноцца. Как только Чезаре поправится, он встретится с тобой там.

— Но Папа? — воскликнула Лукреция. — Как же Папа?

Мичелотто не хотелось даже думать о том, как отреагировала бы Лукреция, увидев почерневшее тело отца. Зрелище это произвело неизгладимое впечатление даже на него. Что ж говорить о нежной женской душе?

— Ты можешь помолиться за упокой Папы и в Ферраре. Ибо Господь знает, где ты, и он слушает.

Тут в спальню вошли Эрколе и Альфонсо, оба попытались утешить ее. И однако утешения она не находила. Отправила Мичелотто отдыхать, чтобы на следующий день он мог возвратиться к Чезаре. Заверила, что приедет в Непи, как только брат пошлет за ней.

Эрколе и Мичелотто вышли, Альфонсо, к удивлению Лукреции, остался. За время их совместной жизни Альфонсо практически не уделял ей внимания, лишь изредка разговаривал, отдавая предпочтение своей коллекции оружия да куртизанкам. Она же открыла свой дом художникам, поэтам, музыкантам, которые собирались у нее по вечерам, а днем выслушивала жалобы обычных граждан.

А теперь Альфонсо подошел к ней, на его лице читалось сострадание.

— Могу я помочь справиться с горем? Или моя компания тебе не мила?

Лукреция не могла думать, не могла ничего решать. Не могла даже сидеть или ходить. Ноги ее подогнулись, темнота стерла все мысли.

Альфонсо успел подхватить ее на руки. Сел на кровать, но вместо того, чтобы уложить на нее жену, держал в объятиях, осторожно покачивая.

— Поговори со мной, Сонни, — прошептала она, когда ее глаза открылись. — Наполни мою голову мыслями, которые выгонят те, что роятся там сейчас, — плакать она еще не могла, слезы запрятались слишком глубоко.

Альфонсо оставался с ней всю ночь и потом долгие дни и ночи, когда ее сердце разрывалось от горя.

* * *

Откладывать выборы нового Папы более не было никакой возможности. Однако Чезаре решил во что бы то ни стало нанести поражение Джулиано делла Ровере, давнишнему врагу Борджа.

Он остановил свой выбор на Жорже д'Амбуазе, которого, разумеется, поддержали все французские кардиналы. Но итальянские кардиналы в большинстве своем не желали иметь с Чезаре никаких дел и заранее отдали свои голоса делла Ровере. Чезаре попытался склонить испанских кардиналов на сторону д'Амбуаза, но они выдвинули своего кандидата. Но оставались верные Чезаре кардиналы, которые намеревались проголосовать против его врага.

Флорентийцы обожали азартные игры и в те дни с особой охотой делали ставки на исход выборов Папы. Одни горожане спорили друг с другом, другие делали ставки через флорентийские банки. И суммы на кон ставились немалые.

Поставивший на д'Амбуаза один дукат, мог выиграть пять, на делла Ровере, очевидного фаворита, только три.

Должно быть, банки полагали, что других реальных претендентов просто не было, потому что ставки на остальных кардиналов превышали двадцать к одному. Но выборы Папы отличались непредсказуемостью. Очень часто фаворит на момент созыва конклава оставался кардиналом и по окончании его работы.

Этот конклав не стал исключением. После двух первых туров стало очевидно, что ни д'Амбуаз, ни делла Ровере не получат достаточно голосов.

Но после еще двух туров из ватиканской трубы повалил белый дым. К всеобщему изумлению, коллегия избрала Папой пожилого и нерешительного кардинала Франческо Пикколомини. Чезаре, узнав о результатах голосования, почувствовал облегчение, пусть его кандидат и не прошел.

Пикколомини, восходя на престол, взял имя Пий III.

Он не во всем соглашался с Александром, но отличался справедливостью и мягкостью характера. Чезаре знал, что преследовать семью Борджа он не будет, наоборот, постарается защитить, пока защита эта не войдет в противоречие с интересами святой матери-церкви. Каким-то чудом угрозу появления на престоле враждебного Борджа Папы удалось отвести.

В последующие после выборов недели Чезаре медленно, но верно поправлялся. Сначала начал ходить по своим покоям, потом гулять в саду, наконец, начал садиться на коня и совершать длительные прогулки по окрестностям Рима. Даже начал строить планы по удержанию Романьи.

Но в один день, когда Чезаре возвратился после долгой загородной прогулки верхом, его уже поджидал Дуарте Брандао.

По выражению его лица Чезаре понял, что произошло непредвиденное.

— Плохие новости, Чезаре. Папа Пий Третий умер.

Папой он пробыл всего двадцать семь дней.

* * *

Теперь перспективы Чезаре стали совсем мрачными.

Со смертью Пия о защите со стороны Папы, даже о справедливом отношении, пришлось забыть. Враги Чезаре поняли это, как и он сам, и начали действовать. Орсини убедили Колонну выступить против Чезаре.

С верными частями, находящимися в Риме, Чезаре укрылся в замке Сант-Анджело, который по-прежнему считался неприступной крепостью. Ваноццу он отправил в Непи, полагая, что ее жизнь важнее принадлежащих ей таверн и виноградников.

* * *

Остановить кардинала Джулиано делла Ровере более не представлялось возможным. В промежутке между конклавами он остался единственным претендентом, не имеющим серьезных соперников. С приближением выборов поставившие дукат на делла Ровере могли рассчитывать разве что на получение двух. Чезаре знал, что на этот раз ему придется смириться с поражением, и прилагал максимум усилий, чтобы смягчить удар.

В итоге Чезаре Борджа встретился с Джулиано делла Ровере и заключил договор, напирая на свое влияние на испанских и французских кардиналов и мощь замка Сант-Анджело.

Чезаре пообещал поддержку на выборах в обмен на сохранение за собой замков и городов Романьи. Остался он и гонфалоньером церкви, и главнокомандующим папской армией.

Чтобы гарантировать, что после выборов кардинал не откажется от своих обещаний, Чезаре потребовал публичного объявления достигнутых договоренностей. Делла Ровере согласился, уж очень ему хотелось без помех стать Папой.

И с поддержкой Чезаре делла Ровере выбрали в первом же туре, безо всяких обсуждений, едва за кардиналами закрылись двери, отсекшие их от мирского влияния.

* * *

Кардинал делла Ровере, как и Чезаре, боготворил Юлия Цезаря. И при вступлении на папский престол взял имя Юлий II. Господи, как же долго он ждал этого мига, сколько идей хотел претворить в жизнь, реформируя святую мать-церковь.

Хотя Папа Юлий был уже далеко не молод, его отличало отменное здоровье, и злости и угрюмости в нем заметно поубавилось, как только он занял пост, которого, по своему разумению, давно заслуживал. Ирония судьбы, но его планы относительно Папской области практически не отличались от планов Александра и Чезаре: объединение всех входящих в нее территорий и создание централизованного государства. Разница, разумеется, была лишь в одном: план делла Ровере не предусматривал правления Борджа.

Взойдя на папский престол, Юлий не смог сразу решить, как поступить с Чезаре. Разумеется, его не сдерживало данное им слово, о таких мелочах он и не думал. Но Юлий понимал, что первым делом должен сконцентрировать в своих руках власть, укрепить свои позиции и отвести удары врагов.

В это время он опасался Венеции больше, чем Чезаре, и прекрасно понимал, что последний окажется сильным союзником, который поможет остановить захват венецианцами Романьи. С учетом того, что Чезаре мог ему понадобиться, Юлий принял меры к тому, чтобы отношения между ними, а ведь всю жизнь они враждовали, выглядели дружескими.

Чезаре тоже не терял времени. Постоянно контактировал с капитанами оставшихся под его управлением замков и городов, убеждая их, что позиции у него сильные, несмотря на многолетнюю вражду с новым Папой. А в поисках новых союзников связался с Макиавелли, рассчитывая через него обеспечить себе поддержку Флоренции.

* * *

Мужчины встретились в холодный декабрьский день в садах Бельведере, из которых открывался прекрасный вид на соборы и замки Рима. Погуляли меж высоких кедров, присели на каменную скамью, любуясь видом лежащего под ними Вечного города. Ветер унес пыль и дым, под ярким солнцем сверкала мраморная облицовка зданий.

Макиавелли отметил, что говорит Чезаре возбужденно, на щеках краснеют пятна румянца. Он все время жестикулировал, часто и громко смеялся. Макиавелли даже подумал, а не лихорадка ли у него.

— Смотри, Никко, — Чезаре обвел рукой Рим. — Этот город недавно принадлежал Борджа. И будет принадлежать вновь, обещаю. Вернуть сданные крепости будет сложнее, чем завоевать их. А вот с защитой тех, что остались у меня, никаких проблем не будет. У меня сильные и верные командиры. Народ их поддерживает, и я собираю новую армию, в которую войдут отряды наемников и пехота Вала ди Ламоне. Как только мои позиции в Романье укрепятся, Рим сам упадет мне в руки, вот увидишь. Да, раньше Папа Юлий был моим врагом, но все это в прошлом.

Он публично поклялся горожанам, государственным и церковным чиновникам, что будет поддерживать меня.

Я по-прежнему гонфалоньер. Мы даже обсуждали брачный союз, который еще сильнее сблизит нас. К примеру, моя дочь Луиза может выйти замуж за его племянника Франческо. Началась новая жизнь, Никко, новая жизнь!

«Что сталось с умнейшим, здравомыслящим стратегом, которого я боготворил», — думал Макиавелли. Да, он действительно боготворил этого человека. Считал себя другом Чезаре. Но когда дело доходило до политики, у него оставался только один друг: Флоренция. В тот же вечер он ускакал во Флоренцию, чтобы как можно скорее добраться до родного города. И на этот раз в докладе Совету десяти, который собрался в маленьком, закрытом от посторонних глаз и ушей зале заседаний, его позиция кардинальным образом переменилась.

Одежды Макиавелли не сияли чистотой, голосу недоставало привычной убедительности, выступал он без свойственного ему напора. Ему не нравилось то, что он говорил, но Макиавелли знал, что по-другому нельзя.

— Господа, я считаю, что оказывать любую поддержку Чезаре Борджа — верх глупости. Да, Святейший Папа Юлий Второй публично обещал оставить за Чезаре все завоеванные им территории и своей буллой подтвердить его звание гонфалоньера. Но я убежден, что Папа отнюдь не считает себя связанным этими обещаниями. Он по-прежнему ненавидит Борджа. И предаст Чезаре. Для себя он уже принял такое решение.

Что же касается самого Чезаре, то я заметил в нем тревожные изменения. Этот человек, который раньше хранил свои планы в строжайшем секрете, не давая ни малейшего намека на то, что он собирается предпринять, теперь рассказывает всем и вся о своих намерениях, которые ему никогда не удастся реализовать. Дюйм за дюймом, Чезаре Борджа сползает в могилу. Флоренция не должна сползти туда вместе с ним.

* * *

Макиавелли не ошибся в своем прогнозе. Папа Юлий, убедившись, что угроза венецианцев и могущество Чезаре сильно преувеличены, аннулировал все договоренности с Чезаре. Потребовал, чтобы тот немедленно сдал все замки. И тут же арестовал Чезаре и отправил в Остию в сопровождении пожилого кардинала и вооруженной охраны, для гарантии, что его приказ будет точно выполнен.

Чезаре Борджа сдал два замка и написал губернаторам остальных, что ему приказано возвратить их прежним владельцам. Он надеялся, что губернаторы не будут ими руководствоваться, во всяком случае, выждут какое-то время.

Потом попросил кардинала разрешить ему съездить в Неаполь, который находился под испанским контролем.

В уверенности, что Чезаре выполнял приказ Папы, и полагая, что, находясь вне Романьи, он бессилен, кардинал лично проводил Чезаре в порт Остии и усадил на испанский галеон, отплывающий в Неаполь.

В Неаполе Чезаре разыграл еще одну карту: Гонсалво де Кордобу.

Испанцы к этому времени стали полноправными хозяевами Неаполя, и их влияние распространялось на значительную часть Италии. Чезаре незамедлительно обратился за помощью к Фердинанду и Изабелле, полагая их союзниками Борджа. С их поддержкой, говорил он де Кордобе, он и верные ему люди удержат крепости в Романье и заставят Юлия согласиться на более выгодные для него, Чезаре, условия.

Де Кордоба согласился помочь Чезаре добиться поддержки монархов Испании. На территории, контролируемой испанцами, Чезаре наконец-то вздохнул свободно: тут Юлий не мог его достать. Ожидая ответа от Фердинанда и Изабеллы, Чезаре отправил письма своим командирам, убеждая их не сдавать вверенные им крепости. Начал также собирать наемников, которые могли сражаться бок о бок с испанскими частями, возглавляемыми де Кордобой.

Чезаре ждал три недели, но их католические величества все не присылали ответа. Он начал нервничать, у него появились дурные предчувствия. Не мог он больше сидеть сложа руки, хотелось перейти к решительным действиям.

По прибрежным холмам, окружавшим Неаполь, он поскакал в военный лагерь испанцев. Там его проводили в штаб.

Гонсалво де Кордоба с улыбкой поднялся из-за стола с расстеленной на нем картой, чтобы обнять Чезаре.

— Ты выглядишь встревоженным, amigo [14].

— Да, Гонсалво, ты прав, — кивнул Чезаре. — Я стараюсь изо всех сил, чтобы набрать войска и удержать мои крепости. Но мне нужна поддержка короля и твои люди.

— Пока ответа нет, Чезаре. Но завтра в полдень из Валенсии прибывает галеон. Если нам повезет, капитан привезет письмо от их величеств.

— Ты говоришь «нет ответа». У тебя есть сомнения, что они мне помогут? — в голосе Чезаре слышалось недоумение.

— Все не так просто, — ответил Гонсалво. — И ты это знаешь. Мои монархи должны учесть многие факторы.

Папа — твой заклятый враг, и он злопамятный и мстительный человек.

— Это безусловно, — кивнул Чезаре. — Но, Гонсалво, Фердинанд и Изабелла — давнишние друзья нашей семьи, благодаря непосредственному участию моего отца был заключен их брак. Он — крестник их первого ребенка. И ты знаешь, я всегда их поддерживал…

Де Кордоба положил руку на плечо Чезаре.

— Успокойся, Чезаре, успокойся. Я все это знаю. Как и мои католические величества. Они полагают тебя другом, верным другом. Завтра, во второй половине дня, мы, скорее всего, получим их ответ, и я молю Бога, чтобы они позволили мне поддержать тебя всеми имеющимися в моем распоряжении силами.

Слова де Кордобы действительно успокоили Чезаре.

— Я уверен, что завтра их ответ будет у нас, и мы сразу перейдем к делу.

— Абсолютно, — заверил его де Кордоба. — Не привлекая излишнего внимания. У Папы везде шпионы, даже среди тех, кто работает в моем лагере. Мы должны встретиться в более тихом месте. Ты знаешь старый маяк к северу отсюда?

— Нет, но я его найду.

— Отлично, — кивнул капитан. — Тогда встретимся там завтра, на закате. И спланируем наши дальнейшие действия.

* * *

Следующим вечером, когда золотое солнце скатывалось к горизонту, Чезаре шел по берегу к старому каменному маяку.

Когда он приблизился, из здания ему навстречу вышел де Кордоба.

— Гонсалво, есть новости? — в нетерпении прокричал Чезаре.

Испанский капитан приложил палец к губам, ответил хриплым шепотом:

— Тише, Чезаре. Зайдем внутрь. Осторожность не повредит.

И следом за Чезаре вошел в здание маяка. Как только Чезаре очутился в темной комнате, его схватили четверо мужчин. Разоружили, связали руки и ноги крепкой веревкой. Сорвали с лица маску.

— Ты меня предал, Гонсалво? — только и спросил Чезаре.

Де Кордоба зажег свечу, и Чезаре увидел, что его окружают двенадцать вооруженных испанских солдат.

— Никакого предательства, Чезаре. Я лишь выполняю приказ моих короля и королевы. Они признают, что ты давний друг, но помнят и о твоем союзе с французами, а также считают, что власть Борджа в прошлом. Теперь она сосредоточена в руках Юлия. И Святейший Папа не числит тебя в друзьях.

— О Боже! — воскликнул Чезаре. — Они забыли, что во мне течет испанская кровь!

— Наоборот, Чезаре, — возразил де Кордоба. — Они по-прежнему полагают тебя своим подданным. По этой причине мне приказано отправить тебя в Испанию. Они предоставляют тебе убежище — тюрьму в Валенсии. Мне очень жаль, друг мой, но ты знаешь, что их католические величества очень набожны. Они убеждены, что Господь и Папа будут довольны их решением, — де Кордоба уже двинулся к двери, но обернулся. — Ты также должен знать, что вдова твоего брата, Мария Энрикес, обвиняет тебя в его убийстве. А она — кузина короля.

Потрясенный тем, что его предал тот, кого он считал одним из самых близких друзей, Чезаре ничего не ответил.

Де Кордоба отдал короткий приказ, вырывающегося Чезаре вынесли из каменного здания маяка и бесцеремонно бросили на мула. Затем в сопровождении де Кордобы и солдат доставили в испанский лагерь.

На рассвете Чезаре, по-прежнему связанному, заткнули рот кляпом, потом его завернули в саван и уложили в деревянный гроб. На телеге гроб доставили в порт и погрузили на испанский галеон, отплывающий в Валенсию.

Чезаре едва не задохнулся в тесном гробу. Он изо всех сил боролся с паникой, понимая, что сойдет с ума, если уступит.

Де Кордоба выбрал столь бесчеловечный метод транспортировки, потому что не хотел, чтобы верные Чезаре неаполитанцы узнали о его аресте. Конечно, у него хватало людей, чтобы отбить любую попытку вызволения Чезаре, но он сказал своему лейтенанту: «Зачем рисковать?

А так любой шпион решит, что какого-то испанца отправили для похорон на родной земле».

Через час после выхода в море капитан галеона отдал приказ вытащить Чезаре из гроба, освободить от савана и кляпа.

Бледного, жадно хватающего ртом воздух, связанного, его бросили в маленькую каморку на корме.

Размерами каморка чуть превосходила гроб, но в двери хотя бы было отверстие, через которое поступал свежий воздух.

* * *

Во время путешествия по морю раз в день матрос кормил его изъеденными червями галетами и давал кружку воды. Добрый и, очевидно, опытный моряк выбивал червей из галеты, постукивая ею по палубе, а потом маленькими кусочками клал Чезаре в рот.

— Веревки снять не могу, — извинялся он перед Чезаре. — Приказ капитана. Вы будете связанным до прибытия в Валенсию.

После достаточно длительного плавания — мешали сильные встречные ветры — галеон прибыл в Вильянуэва дель Грао. По иронии судьбы шестьдесят лет тому назад именно из этого порта отплыл в Италию брат деда Чезаре, Алонсо Борджа, позднее ставший Папой Каликстом III.

Порт кишел солдатами Фердинанда и Изабеллы, поэтому не имело смысла далее прятать пленника.

Чезаре вновь бросили на спину мула и по вымощенной булыжниками улице повезли к высокому замку, превращенному в тюрьму. На этот раз он не сопротивлялся.

Чезаре поместили в маленькую камеру на самом верху башни и только там, в присутствии четырех солдат, развязали.

Он встал, потирая запястья. Оглядел камеру, матрас на полу, ржавую миску для еды, вонючее ведро, чтобы справлять нужду. «Неужели здесь мне предстоит провести остаток дней?» — подумал он. И решил, что долго ему жить здесь не придется, ибо набожные Фердинанд и Изабелла, жаждущие ублажить как нового Папу, так и вдову Хуана, наверняка сначала предадут его пытке, а потом казнят.

* * *

Проходили дни, недели. Чезаре сидел на полу камеры, боролся с помутнением рассудка, считая все, что считалось: тараканов на стене, мух на потолке, открытия маленького глазка на двери за день. Раз в неделю ему разрешали час погулять по внутреннему дворику. По воскресеньям приносили бадью затхлой воды, чтобы он мог помыться.

Недели уже складывались в месяцы, а для Чезаре ничего не менялось. Иногда плотный туман затягивал сознание. В такие моменты он забывал, где находится, видел себя прогуливающимся с отцом по берегам Серебряного озера, о чем-то с ним спорящим. Он старался не думать о Лукреции, но случалось, что она возникала рядом с ним, гладила по волосам, целовала, шептала нежные, успокаивающие слова.

Теперь у него появилось время подумать об отце и понять его, осознать, чего он хотел добиться, не винить за ошибки. Был ли отец таким великим, как казался Чезаре?

И хотя он понимал, что связать его и Лукрецию неразрывными узами — блестящий тактический ход, этого он простить отцу не мог, потому что и ему, и Лукреции пришлось заплатить слишком высокую цену. Но хотелось бы ему пройти по жизни, не любя Лукрецию? Такого он не мог себе и представить, хотя любовь к ней не позволила ему полюбить кого-то еще. И бедный Альфонсо… в какой степени смерть принца предопределила его, Чезаре, ревность? Он плакал в ту ночь, лил слезы как за себя, так и за убиенного мужа сестры. И, естественно, мысли эти привели к воспоминаниям о дорогой жене, Лотти. Она так любила его…

В тот вечер он дал себе зарок вырвать из сердца страсть к Лукреции и стать добропорядочным мужем Лотти и отцом их дочери, Луизе. Если, конечно, ему удалось бы покинуть тюрьму… если Господь соблаговолил бы оказать ему в этом поддержку.

Чезаре вспомнил слова отца, произнесенные много лет тому назад, когда он заявил, что не верит ни в Бога, ни в Деву Марию, ни в святых. Он словно вновь услышал голос отца: «Многие грешники говорят такое, потому что боятся наказания после смерти. Вот они и пытаются отвергать истину, — Александр тогда взял руки Чезаре в свои, долго их разглядывал. — Послушай, сын мой. Люди теряют веру, когда более не могут выносить жестокостей этого мира.

Именно тогда они и ставят вопрос о существовании вечного и любящего Бога. Они сомневаются в его бесконечном милосердии. Сомневаются в святой церкви. Но веру можно оживить активностью. Даже святые были людьми энергичными. Я не могу представить их сидящими сложа руки и долгие годы размышляющими о загадочных путях, по которым идет человечество. Такие люди бесполезны для вечно развивающейся церкви, они ничем не помогают выносить тяготы бренного мира. Как ты, как я, святые видели свое предназначение в выполнении конкретных дел.

Даже если, — Папа поднял указующий перст, — выполнение предназначенного приведет к тому, что нашим душам придется провести какое-то время в чистилище. Но ты подумай, сколько еще нерожденных христианских душ мы спасем в последующие сотни лет. Душ, которые найдут спасение в лоне святой католической церкви. Когда я произношу молитву, когда я каюсь в грехах, в этом я нахожу утешение, пусть и не все мои деяния праведные. И пусть наши гуманисты, эти последователи греческих философов, думают, что кроме человечества никого не существует. Есть высшее существо, Господь, милосердный и понимающий. В этом наша вера. И ты должен верить. Живи со своими грехами, хочешь — кайся, не хочешь — нет, но никогда не теряй веры. Кроме нее у нас ничего нет».

В тот момент истовая речь Папы не произвела на Чезаре ни малейшего впечатления. Теперь, пусть он и сомневался в своей вере, Чезаре покаялся бы в своих грехах любому Богу, который согласился бы его выслушать. Тогда же он услышал только одну фразу: «Помни, сын мой, все надежды на благополучное будущее семьи Борджа я связываю только с тобой».

* * *

Однажды, уже за полночь, Чезаре увидел, как осторожно открылась дверь его камеры. Ожидал увидеть охранника, но на пороге появился Дуарте Брандао с бухтой веревки в руке.

— Дуарте, как вы тут очутились? — спросил Чезаре, его сердце учащенно забилось.

— Пришел тебя спасти, друг мой, — ответил Дуарте. — Но поторопись. Мы должны уйти немедленно.

— А как же охрана?

— Они подкуплены… эту науку я в совершенстве освоил в стародавние времена, — Дуарте начал разматывать веревку.

— Мы собираемся спуститься по ней вниз? — нахмурившись, спросил Чезаре. — Она коротка.

— Конечно, — Дуарте улыбнулся. — Она нужна лишь для того, чтобы отвести подозрения от охраны. Их начальник поверит, что ты удрал, спустившись вниз по веревке, — Дуарте привязал веревку к железному крюку, вбитому в стену, выбросил бухту в окно, повернулся к Чезаре. — Мы пройдем более легким путем.

Чезаре следом за Дуарте спустился по спиральной лестнице, из замка они вышли через маленькую дверцу в задней стене. Ни один охранник не попался им на глаза. Дуарте подбежал к тому месту, над которым чуть покачивался свободный конец веревки, сунул руку в карман плаща, достал терракотовую фляжку.

— Куриная кровь. Я разолью ее по земле, потом оставлю след, ведущий на юг. Они подумают, что ты поранился, спрыгнув на землю, и захромал в этом направлении.

А на самом деле ты поскачешь на север.

Чезаре и Дуарте пересекли поле, поднялись на холм, где маленький мальчик держал под уздцы двух оседланных лошадей.

— Куда вы поедете, Дуарте? Есть очень мало мест, где каждый из нас будет в безопасности.

— Ты прав, Чезаре, очень мало. Но они есть. Ты поскачешь в замок своего шурина, короля Наварры. Он примет тебя с распростертыми объятьями и никому не выдаст.

— А вы, Дуарте? — спросил Чезаре. — Куда поедете вы? Италия для вас закрыта. Испания, после этой ночи, тоже. Французам вы никогда не доверяли. Да и они — вам.

Так куда?

— Неподалеку отсюда меня ждет маленькая шхуна, — ответил Дуарте. — Я поплыву в Англию.

— В Англию, сэр Эдуард? — Чезаре улыбнулся.

Дуарте в изумлении вскинул на него глаза.

— Так ты знал? Все время?

— Отец многие годы подозревал об этом. Но там вас ждет враждебно настроенный король… не отрубит ли он вам голову?

— Возможно. Но Генрих Тюдор — прагматик, который старается собрать вокруг себя умных и знающих людей, чтобы они советовали и помогали ему. Мне стало известно, что недавно он справлялся о моем местопребывании.

Дал понять, что я могу рассчитывать на амнистию и, возможно, восстановление моего прежнего статуса, если вернусь к нему на службу. А пост я занимал, должен отметить, очень высокий. Конечно, велика вероятность того, что я угожу в ловушку. Но если смотреть правде в глаза, есть ли у меня выбор?

— Полагаю, что нет. Но, Дуарте, вы сможете доплыть до Англии? Это же ужасно далеко. Вам будет так одиноко.

— Я плавал и на куда большие расстояния, Чезаре. А к одиночеству я привык, оно меня не пугает, — Дуарте помолчал. — Друг мой, близится рассвет. Нам пора разъезжаться.

Они обнялись на вершине холма, освещенные яркой испанской луной. Потом Чезаре отступил на шаг.

— Дуарте, я вас никогда не забуду.

Он повернулся, вскочил на лошадь и поскакал в направлении Наварры прежде, чем Дуарте увидел струящиеся по щекам слезы.

Глава 30

Чтобы не попасться испанским солдатам, прочесывающим окрестности, Чезаре избегал городов и деревень, ехал только по ночам, а днем отсыпался в лесу. Грязный, голодный, измотанный, в конце концов добрался до Наварры, которая располагалась в северной части Иберийского полуострова.

Шурин Чезаре, король Наварры, ждал его, предупрежденный Дуарте. Чезаре быстро провели во дворец и разместили в просторной комнате, окна которой выходили на реку.

Едва он принял ванну и переоделся в присланную ему одежду, прибыл солдат, чтобы отвести его в королевские покои.

Там Чезаре тепло обнял Жан, король Наварры, загорелый, высокий, широкоплечий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой.

— Мой дорогой брат, как я рад тебя видеть. Разумеется, я много слышал о тебе от Шарлотты, и ты здесь — желанный гость. Да, время от времени у нас бывают мелкие стычки с непокорными баронами, но ничто не будет угрожать твоей безопасности и спокойствию. Так что отдыхай, расслабляйся, наслаждайся жизнью. Но прежде всего мы пришлем к тебе королевского портного, чтобы он сшил достойную одежду.

Чезаре испытывал безмерное чувство благодарности к этому человеку, увиденному впервые, который форменным образом спасал ему жизнь. Он не собирался оставлять этот долг неоплаченным, учитывая, что так давно ушел воевать, покинув свою обожаемую Лотти.

— Благодарю вас, ваше величество, за ваше радушие и гостеприимство, — ответил Чезаре. — Но я хотел бы помочь вам в упомянутых вами «мелких стычках». Военный опыт у меня есть, и я с радостью использую его на вашей службе.

Король Жан улыбнулся.

— Разумеется, есть. Мне известно о твоих подвигах, — он вытащил меч и коснулся плеча Чезаре. — Назначаю тебя командующим королевской армией. Должен сказать, что прежнего командующего на прошлой неделе разнесло в клочья, — король засмеялся, продемонстрировав ослепительно белые зубы.

Два дня Чезаре отдыхал, ибо дорога в Наварру совершенно его вымотала. Спал чуть ли не круглые сутки, вставая с кровати лишь для того, чтобы поесть, но, отоспавшись, надел новый костюм, который доставили ему вместе с броней и оружием, и отправился инспектировать армию, которой теперь командовал. Начав с кавалерии, обнаружил профессионалов, хорошо подготовленных, отлично вооруженных, которыми командовали опытные командиры. На них он мог положиться в любом сражении.

Затем Чезаре занялся артиллерией. Двадцать три орудия поддерживались в боевом состоянии. Артиллеристы, как и кавалеристы, похоже, знали свое дело и не раз доказывали это на практике. Конечно, у Вито Вителли и пушки, и люди были получше, но он мог воевать и с этими.

А вот с пехотой вышла совсем другая история. Состояла она из местных крестьян, которых время от времени призывали на военную службу. Воевать они, может, и хотели, но выучка и вооружение никуда не годились. Так что в случае боевых действий он мог рассчитывать только на кавалерию и артиллерию.

Несколько недель прошли мирно. В памяти Чезаре они остались одним из счастливейших периодов его жизни, как дни, проведенные на Серебряном озере и с Шарлоттой. Наконец-то его жизни ничего не угрожало. Не было необходимости готовиться к нападению на кого-либо или отражению чьей-то атаки, потому что никто не собирался на него нападать.

С королем Жаном они отлично ладили, тому, похоже, очень нравилась компания Чезаре. Он излучал доброту, Чезаре не боялся, что Жан может его предать. Целыми днями они были вместе, ездили верхом, охотились, и Чезаре думал о том, что ему хотелось бы иметь такого брата.

По вечерам, после ужина, они обсуждали прочитанные ими книги, методы управления государством, ответственность лидеров. Даже как-то устроили борцовский поединок. И хотя Чезаре победил, он знал, что мускулистый, невероятно сильный король поддался ему, чтобы доставить удовольствие.

Впервые за долгие годы Чезаре ощущал полную безопасность. И даже сказал королю: «Думаю, мне пора послать за женой и дочерью. После нашего расставания я писал Лотти, отправлял подарки ей и ребенку, но, как только хотел вызвать их к себе, случался какой-то кризис, и я уже не мог рисковать их жизнями».

Жан, брат Шарлотты, а теперь и Чезаре, с радостью согласился. Они выпили за ее прибытие.

В полночь, в своих покоях, Чезаре взял гусиное перо и написал жене в шате де ла Мотт Фейи в Дофине.

«Моя драгоценнейшая Лотти!

Наконец-то у меня есть новость, которую мне так хотелось тебе сообщить. Я уверен, что тебе пора приехать ко мне в Наварру, с крошкой Луизой. Разумеется, Жан принял меня, и сложившаяся здесь ситуация позволяет нам быть вместе… наконец-то! Я знаю, что поездка будет долгой и изнурительной, но после того, как ты доберешься сюда, мы уже никогда не расстанемся.

Влюбленный в тебя, Ч.».

На следующий день Чезаре отослал письмо с королевским гонцом. Он понимал, что пройдет не один месяц, прежде чем Шарлотта и их дочь смогут присоединиться к нему, но от этой мысли его сердце пело от радости.

* * *

Несколько дней спустя, присоединившись к королю за ужином, Чезаре заметил, что король Жан мрачен и еле сдерживает ярость.

— Что случилось, брат? — спросил Чезаре.

От злости у короля сводило скулы, и он просто не мог говорить. Но, начав, выложил все:

— Граф Луи де Бьомонт многие месяцы причиняет нам неприятности. Его люди воруют зерно и скот из наших деревень, обрекая крестьян на голод. Его епископ делает вид, что занимается церковными делами, а на самом деле изыскивает возможности встретиться с моими офицерами, предлагает им деньги и земли, чтобы они предали меня. Но на этот раз он перегнул палку. Зашел слишком далеко. Сегодня его солдаты сожгли целую деревню, перебили всех мужчин и, разумеется, изнасиловали всех женщин. И сделано это с одной целью, Чезаре. Бьомонт претендует на значительную долю моих земель. И его тактика — сеять ужас. Он хочет запугать крестьян, чтобы они ушли от меня к нему, с тем чтобы спасти свои жизни и дома.

«Опять предательство, — подумал Чезаре. — Дракон, поднявшийся из глубин и разверзший пасть». Он не хотел, чтобы и Жан стал очередной его жертвой.

Король ударил кулаком по стулу, расплескав вино.

— Я его остановлю! Немедленно! Как правитель Наварры, я обязан защищать своих подданных! Не должны они жить в страхе. Завтра я поведу армию на его замок в Виане. Прогоню его прочь или убью.

— Ты настоящий король, Жан. Ты должен послать армию, но тебе совершенно не обязательно возглавлять ее.

Сражение будет тяжелым, ты не должен рисковать жизнью, потому что нужен своим подданным. Я искренне благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, без тебя меня ждала смерть. Я умоляю тебя позволить мне возглавить штурм замка. Для меня это не в диковинку, и мы победим.

В конце концов король согласился, убежденный доводами Чезаре. Вечер мужчины провели за картой, изучая укрепления замка Бьомонта, разрабатывая планы штурма.

Чезаре поднялся до зари. Армия короля прибыла и ждала приказа выступать. Его конь, гнедой жеребец, нетерпеливо бил копытом у ворот. С Чезаре во главе длинная колонна двинулась по дороге, петляющей меж полей и холмов и наконец прибыла к стенам замка Луи де Бьомонта.

Чезаре оглядел замок. Стены высокие, сложенные с умом. Но Чезаре доводилось штурмовать и повыше, и покрепче. В сравнении с Форли или Фаэнцей штурм замка не представлялся ему сложной задачей.

Чезаре надел легкую броню, готовясь вновь принять участие в бою. Он решил сам возглавить атаку кавалерии.

Учитывая уровень подготовки пехотинцев, Чезаре понимал, что исход сражения могла решить именно кавалерия.

Вспомнив уроки, полученные от Вито Вителли, Чезаре расставил орудия по периметру. Каждое из них защищали кавалеристы и пехота. После этого приказал стрелять по верхней части крепостных стен, с тем чтобы убить или ранить как можно больше защитников и облегчить задачу тем, кто пойдет на штурм. Офицеры-артиллеристы выполнили приказ, загремели орудия.

Все шло прекрасно. Каждый залп обрушивал крепостные зубцы. До Чезаре доносились крики раненых: защитники несли потери.

Час спустя он решил, что пора изменить тактику. Приказал собрать все орудия у одной стены, участка, шириной в пятьдесят футов между двумя башнями. Тут, решил Чезаре, кавалерия нанесет решающий удар.

Замок был не чета тем, которые Чезаре приходилось брать в Италии. Стены трясло после каждого залпа, и Чезаре понял, что ждать осталось недолго.

Отдал приказ кавалерии приготовиться к атаке. Офицеры дублировали приказ, и конники наклонили копья, готовые ринуться в бой. Каждый был вооружен еще и мечом, и даже спешенный представлял собой грозную силу.

Чезаре вскочил на жеребца, приготовил копье, проверил меч, притороченную к седлу булаву с железными остриями, которой мог бы воспользоваться, спешившись, если бы остался без меча.

Чезаре рвался в бой. Речь шла не просто об очередной победе. Он сражался за доброго короля, хорошего короля, который спас ему жизнь, стал другом. Чезаре хотелось отплатить добром за добро.

Более того, Чезаре знал, что случается, если не обуздать таких вот злобных, своевольных баронов, как Бьомонт. Он считал, что поставить Луи де Бьомонта на колени — его долг перед королем Жаном.

Наконец Чезаре услышал знакомый крик: «Брешь, брешь!» Гигантская иззубренная дыра образовалась в стене, достаточная для того, чтобы кавалеристы ворвались в замок и захватили его.

С гулко бьющимся сердцем Чезаре приказал своим войскам атаковать. Опустил забрало шлема и пришпорил жеребца, направив его к бреши.

Но, мчась к стене, вдруг понял: что-то не так. За спиной не слышалось грохота копыт.

Не останавливаясь, обернулся.

Кавалерия стояла там, где он ее и оставил. В ужасе он осознал, что ни один конник не следует за ним.

Солдаты резерва уже наверняка бежали к бреши, и без кавалерийской атаки опрокинуть их не представлялось возможным.

Чезаре натянул поводья, вновь повернулся к кавалеристам, поднял забрало, крикнул: «В атаку, трусы!»

Но кавалеристы так и не сдвинулись с места.

Тут Чезаре все понял. Этих негодяев купили с потрохами. Они предавали своего короля… его друга, спасителя, Жана Наваррского.

Но он-то не предавал!

Более Чезаре не колебался. Опустил забрало, выставил вперед копье и помчался к бреши… один.

В пыли беспорядочно бегали люди, вооруженные пиками, копьями, мечами. Увидев Чезаре, бросились к нему.

Двоих он пронзил копьем. Враги рассыпались, а потом накинулись на него со всех сторон. Чезаре сражался, как лев, с мечом в одной руке, булавой в другой. Нападающие падали один за другим, кто разрубленный мечом, кто с разможженной от удара булавы головой.

Но лошадь Чезаре повалилась на землю, он откатился в сторону, чтобы избежать удара острой пики. Вскочил на ноги, уже без булавы, замахал мечом.

Но их было много, слишком много. И внезапно они все надвинулись, с пиками, копьями, мечами. Острая боль пронзила руку. Он слабел, теряя кровь. Услышал голос:

«От оружия и с оружием…» Подумал о Лукреции. Осел на землю, мысли оборвались.

Чезаре Борджа умер.

Эпилог

Чезаре Борджа, кардинал, герцог, гонфалоньер, удостоился пышных похорон в Риме, в которых участвовали его брат, кардинал Хофре Борджа, и сам Папа Юлий.

Его сожгли, а прах захоронили под огромным монументом в церкви Санта Марии Маджори. Говорили, что Папа Юлий хотел приглядывать за Чезаре и после его смерти.

Но по просьбе Лукреции Мичелотто, каким-то чудом он остался жив, выкрал прах Чезаре и доставил в Феррару, где его пересыпали в золотую урну.

На следующий день Лукреция в сопровождении трехсот аристократов и под охраной солдат возглавила траурный кортеж, двинувшийся к Серебряному озеру.

На берегу стояли палатки. Смывать грехи пришли паломники из Талфы и любовницы высокопоставленных церковников. Люди Лукреции прогнали их.

С холмов над озером она видела шпили и купола Рима, которые напомнили ей о том времени, когда грешила сама, боялась за отца и брата, поскольку знала о них слишком многое. Как и многие другие грешники, она приехала к этому озеру, чтобы очиститься от греховных желаний, искренне веря, что его воды смоют искушения, ибо озеро это приносило умиротворенность душе, направляло на путь истинный тех, кто творил зло и теперь в этом раскаивался.

Но ее отец, Папа, с его лукаво-добродушной улыбкой, напомнил ей, что нет большего предателя, чем злодей, жаждущий искупления своих грехов. В конце концов, это свидетельство слабости характера, указывающее на переменчивость настроения под влиянием обстоятельств.

Лукреция сидела у озера в золотистом шатре и чувствовала, как серебристые воды окутывают ее покоем, какого она никогда не знала. Ее будущее определилось. Она будет снова рожать детей, помогать управлять Феррарой, будет справедливой, а главное, милосердной, до конца своих дней. У нее не возникнет желания соперничать с отцом и братом в глобальности их успехов, но из-за этого она не огорчится, поскольку будет такой, какими не были они. С грустью она призналась себе, что милосердием они не отличались. Она вспомнила, как Чезаре наказал римского сатирика Филофилу, который своими виршами позорил семью Борджа. Какое теперь это имело значение?

Разве слова наносили урон? Да кто им верил?

Она привезла прах Чезаре к Серебряному озеру, словно опасалась, что грешить будут даже его останки. А может, с тем, чтобы искупить собственные грехи плоти, единственные грехи, за которые она чувствовала вину, но знала, что больше вины этой на ней не будет. Потому что далее ей предстояло идти только по одному пути, искупления грехов.

Мысли эти навеяли воспоминания об отце. Кардинал святой церкви, когда она родилась, любящий и заботливый отец, ставший Папой и Викарием Христа. Неужели его душа будет вечно гореть в аду за совершенные им грехи? Если она испытывала потребность в милосердии, то почему ее не мог испытывать всемогущий Господь? Она вспомнила, что сказал отец, когда она оплакивала мужа, убитого по приказу Чезаре.

«Бог милосерден. Он может простить их обоих, — сказал он. — Иначе нет смысла в Его существовании. И однажды, когда эта земная трагедия завершится, мы снова будем вместе».

Сумерки посеребрили водную гладь. Лукреция медленно шла по старому причалу, около которого они плавали детьми, с которого прыгали в воду. В голове звучал голос Чезаре, из тех времен, когда она была маленькой девочкой: «Нет, Креция, тут слишком мелко… Не бойся, Креция, я тебя спасу». Из другого времени, когда они стали старше и многие грезы разбились о жизненные реалии:

«Если ты этого хочешь, Креция, я постараюсь тебе помочь». И, наконец, слова, нет, мольба, обращенная к ней при их последней встрече: «Если меня убьют, Креция, ты должна жить ради меня». И она ему это пообещала.

Когда она достигла конца причала, ночь окутала ее мерцающей темнотой, она увидела бледную луну, поднимающуюся над кедрами. Именно тогда Лукреция сняла крышку с урны и высыпала прах Чезаре в Серебряное озеро.

Позже, на берегу, она повстречалась с несколькими паломниками, направляющимися к своим палаткам после дня, проведенного в молитвах и покаянии.

Одна молодая женщина, повернулась к мужчине, шедшему с ней рядом, и спросила: «Кто эта очаровательная дама?»

— Лукреция д'Эсте, добрая и милосердная герцогиня Феррарская, — ответил он. — Неужели ты о ней не слышала?

Послесловие

Моя первая встреча с Марио Пьюзо преподнесла мне сюрприз: выяснилось, что он не имеет ничего общего с героями его книг. Со временем я узнала Марио — мужа, отца, возлюбленного, учителя, настоящего друга. От него шли верность, справедливость, сострадание, которые читатели находили в его книгах, но не жестокость. Ее истоки лежали в его кошмарах, а не грезах. Этот застенчивый, с мягким голосом, великодушный человек крайне редко позволял себе суждения о других людях. Мы провели вместе двадцать лет, любя, играя, работая.

Марио зачаровывала Италия эпохи Возрождения, особенно семья Борджа. Он клялся, что именно Борджа были первой криминальной семьей и в сравнении с их деяниями меркнут все истории, рассказанные им о мафии. Он искренне верил, что Папы были первыми Донами… а Папу Александра полагал величайшим Доном из всех.

Большую часть тех лет, что мы провели вместе, Марио рассказывал истории, связанные с семьей Борджа. Их выходки шокировали и забавляли его, некоторые он даже использовал, разумеется, осовременив, в книгах о мафии.

Марио обожал путешествовать, поэтому мы много ездили по свету. После нашего посещения Ватикана в 1983 году он так вдохновился ощущениями Италии, так проникся ее историей, что захотел написать об этом книгу. И первые строчки книги о Борджа легли на бумагу. Тогда он говорил, что пишет «еще одну семейную историю». За эти годы он написал еще несколько романов, но всякий раз, когда возникали трудности с сюжетом, что-то не складывалось или он чувствовал творческую неудовлетворенность, Марио возвращался к книге о Борджа как к источнику вдохновения и убежищу.

— Я хотел бы написать книгу на этом материале и заработать кучу денег, — как-то раз сказал он мне, лежа на диване в привычной позе: глядя в потолок.

— Так что тебе мешает?

— Я не мог заработать на жизнь писательским трудом, пока мне не исполнилось сорок восемь лет, дорогая, — ответил он. — Я написал два романа, которые рецензенты назвали классикой, но они принесли только пять тысяч долларов. И лишь после публикации «Крестного отца» я сумел прокормить свою семью. Я слишком долго был беден, чтобы что-то менять на излете жизни.

* * *

После его инфаркта в 1992 году я вновь обратилась к нему с тем же вопросом:

— Не пора ли браться за книгу о Борджа?

— Сначала я должен написать еще два романа о мафии, а потом смогу взяться и за Борджа, — ответил он. — А кроме того, мне нравится общение с этими господами.

Я не уверен, что готов отпустить их от себя.

Когда мы жили в Малибу, после операции на сердце, Марио, если плохо себя чувствовал или хотел отвлечься, читал книги об Италии эпохи Ренессанса и писал отдельные главы романа о Борджа, которые потом читал мне, чтобы мы могли их обсудить.

Марио далеко не всегда соглашался с экспертами.

— Лукреция была хорошим человеком, — как-то раз, когда мы работали в кабинете, заявил он мне.

Я рассмеялась.

— А остальные?

— Чезаре был патриотом, которому хотелось стать героем, — очень серьезно ответил Марио. — Александр — любящим отцом, образцовым семьянином. Как и большинство людей, они далеко не всегда творили добро, но из-за этого их нельзя зачислять в злодеи, — разговор этот затянулся, но тем же вечером Марио завершил главу, в которой Чезаре убеждает Александра позволить ему сложить с себя кардинальский сан.

Желание покинуть дом и выйти в свет Марио высказывал в одном-единственном случае: если в наш город приезжал Берт Филдс, выдающийся историк, адвокат Марио и один из ближайших друзей. Всякий раз, когда мы встречались, на Восточном побережье или на Западном, по ходу обеда разговор обязательно переходил на Борджа. Берта величие и предательства Ренессанса захватывали не меньше, чем Марио.

— Когда ты закончишь книгу о Борджа? — всегда спрашивал он.

— Я над ней работаю, — отвечал Марио.

— Он действительно много сделал, — подтверждала я.

И лицо Берта освещала довольная улыбка.

Время шло, Марио часто звонил Берту, чтобы поделиться мыслями, задать вопрос, поинтересоваться его мнением. После разговора с Бертом Марио обычно обсуждал со мной книгу о Борджа, работа над которой шла полным ходом.

* * *

— Я готова помочь тебе закончить книгу о Борджа, — предложила я в 1995 году, после того, как мы целый день обсуждали природу любви, человеческих взаимоотношений, предательства.

— Соавторы у меня могут появиться только после смерти, — с улыбкой ответил он.

— Хорошо, — кивнула я. — Но что мне тогда делать с незавершенной книгой?

Он рассмеялся.

— Дописать ее.

— Не смогу, — ответила я. — Не вспомню, чему ты меня учил, — я и представить себе не могла, как сумею жить без него.

Он похлопал меня по плечу.

— Сможешь. История тебе знакома. Я написал большую часть, и мы говорили об этой книге не один год. Тебе останется лишь заполнить пропуски, — он коснулся моей щеки. — Я же научил тебя всему, что умею сам.

За две недели до смерти, несмотря на то, что сердце сдавало, Марио оставался бодр и активен. Я сидела у его стола, когда он вытащил из нижнего ящика стопку листов линованной желтой бумаги, исписанной красным фломастером. Я думала, это отрывок «Омерты», но, как выяснилось чуть позже, ошиблась.

— Прочти, — он протянул мне стопку.

Читая, я начала плакать. То была последняя глава книги о Борджа.

— Допиши ее, — попросил он. — Обещай мне.

И я дописала.

Кэрол Джим.

Примечания

1

«Великий схизм» — разделение католической церкви (1378–1417).

2

Родриго Борджа (1431–1503) — кардинал, затем Папа Александр VI.

3

Инвеститура — церемония возведения в сан.

4

Шapлeмaн — Карл Великий, франкский император (ок. 742–814).

5

Гордость, высокомерие (греч.).

6

Sala dei Misteri — Зал Таинств (итал.).

7

Sala Reale — Зал реального мира (итал.).

8

Каликст III, римский Папа (1378–1458).

9

Гетто — районы Рима, населенные преимущественно богемой и, естественно, жрицами любви.

10

Консистория — совещание при Папе Римском.

11

Интердикт — в католицизме временный запрет совершать богослужение на какой-нибудь территории.

12

«La granreur de la France» — великая Франция (фр.).

13

Сонни — от английского Sonny — сынок.

14

Друг (исп.).

Content

Марио Пьюзо
Первый дон

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Послесловие

Примечания