Терри Биссон

Дорогое аббатство

Мы с Ли никогда не были настоящими друзьями, а это что-либо да значит, когда речь идет о периоде с конца октября до Конца Времени. Сначала мы просто вместе работали, были коллегами; если хотите, товарищами. И еще, конечно, попутчиками.

Если вам покажется странным, что знаменитый профессор высшей математики сидит в одном кабинете с человеком, имеющим неполное высшее образование в области американской культуры и истории, значит, вы просто никогда не работали в колледже, не говоря уже о Юго-Западном колледже Коннектикута. Частично из-за удобного расположения, но в гораздо большей степени благодаря либеральной кадровой политике колледжа он был перевалочным пунктом для профессуры из восточных штатов в ее скитаниях. Ли со своим высоким званием прибыл из Массачусетского технологического института, откуда его якобы попросили после не афишируемого им конфликта с деканом факультета (который, как потом выяснилось, был отвлекающим маневром). Но что поделаешь, у всех нас есть свои маленькие тайны. Я, с другой стороны, как и большинство моих коллег по «Свику» (так называли мы наш колледж в те редкие минуты, когда рядом не было посторонних), был принят на работу без какого-либо собеседования, просто по заполнении нескольких анкет, и мог вполне рассчитывать, что через год или около того, когда мою работу будут оценивать, меня уволят.

Хотя, если честно, меня это совершенно не волновало. Я ведь был тут проездом.

Но достаточно обо мне. Я говорил, что Ли китаец? Он был лет шестидесяти, то есть вполне годился мне в отцы (если вы можете себе представить моего старика с докторской степенью, да и вообще можете представить себе его, — но это другая история). Кроме того, он был китайским политическим беженцем, а это, как мне тогда казалось, могло означать все, что угодно.

Ли стал своего рода знаменитостью в кампусе[1] ведь в МТИ его выдвигали на премию Бэллентайн (своего рода премия Макартура в области математики). Но на аспирантских курсах в Университете Раиса[2] ему явно не пришлось сдавать экзамен по английскому языку, и говорил он на корявом пиджине[3] с резким своеобразным техасским протяжным акцентом. Как будто он учил английский по разговорнику для белых южан-бедняков.

Мы с ним занимали один кабинет на двоих, у нас был один стол, один стул, одна телефонная линия. Считалось, что в кабинете может находиться только один человек. По иронии судьбы нам приходилось пользоваться кабинетом по очереди. У каждого из нас было по небольшому ящику в столе. В своем я хранил бутылку бурбона[4] несколько книг. В ящике Ли — кто бы мог подумать? — лежала машина времени.

Все началось в пятницу, в последний день занятий перед выходными и праздниками, во время которых и без того спокойный кампус «Свика» совершенно вымирал.

С каких это пор Хэллоуин[5] стал выходным днем для студентов? Я терпеть не мог преподавательскую работу, но каникулы и праздники ненавидел еще больше. Особенно эти, предстоящие. Я пообещал Хелен, что не приду на квартиру, пока она не соберет все свои вещи в небольшую сумку на колесиках. Так же как ее нижнее белье, как, в сущности, и сама Хелен, сумка эта была дорогой и очень соблазнительной при всей кажущейся простоте. Ну и еще, конечно, была ее маленькая собачка. Но хватит о Хелен. Я закончил последнюю лекцию («Афро-американский фольклор в девятнадцатом веке»; в аудитории присутствовала лишь треть студентов, остальные таинственным образом исчезли, как всегда бывает перед каникулами) и заглянул в кабинет, чтобы немного выпить и придумать, чем занять вечер. Ничего особенного. Добро пожаловать в кинотеатр по телефону.

Когда я открыл дверь в кабинет и увидел на своем столе пару ковбойских сапог, сердце у меня чуть не выскочило. Неужели в Коннектикуте, как и в Нью-Джерси, остались шерифы? (Оказывается, остались, но они не бывают китайцами.) Но ничего криминального не произошло. Это был мой коллега Уон «Билл» Ли — он откинулся в кресле и читал книгу, держа ее в одной руке, а в другой — бумажный стакан.

— Доктора Коул! — приветствовал меня Ли, приподнимаясь и выливая содержимое бумажного стаканчика на свою белую рубашку, которая никогда не гладилась (и никогда не была по-настоящему белой); в кармане ее он всегда носил ручки. По запаху я узнал напиток — мой «Джек Дэниелс».[6] — Готовьсесь!

Книга была тоже моя — «Банда гаечного ключа».[7]

— Можно просто Коул, — ответил я. — Послушайте, Ли, сидите спокойно. Я заскочил на секунду. А вообще, что вы делаете тут так поздно в пятницу? — Я потянулся к телефону и уже набирал номер 777-КИНО, когда Ли одним пальцем нажал на сброс.

— Готовьсесь, — повторил он. — Только я и вы.

— Я? Чем я могу вам помочь?

— Как говорися в эта хорошая книга, — загадочно произнес Ли. Он вернул бутылку и книгу в мой ящик и вынул из своего мини-компьютер. Потом неожиданно и как-то криво улыбнулся и показал на дверь. — Промосим горло? «Сясливый тяс»?[8]

Я подумал — почему бы и нет? Хэллоуин случается лишь раз в году. Слава богу.

Ли был очень маленьким даже для китайца; волосы у него были темные и, несмотря на то, что короткие, казались нестрижеными. Поверх не требующей глажения рубашки с ручками в кармане на нем была отвратительного вида куртка-сафари. И сапоги — на такие сапоги даже смотреть не хочется. Так как кампус в буквальном смысле слова находился бог знает где, а машины у меня не было (я в них вообще не верю, и это было одним из главных аргументов Хелен), мы поехали на довольно странном автомобиле Ли. Маленький бар имел, как потом выяснилось, зловещее название — «Пеко».

— Два Джека, — бросил Ли, и тут же на стойке бара появились два стакана с янтарного цвета виски.

Меня всегда поражало, что иностранцы принимают «Джек Дэниелс» за первоклассное виски. Я-то пью его только в память о моей бабушке, которая была родом из Теннесси. Но сейчас — не все ли равно, как убить вечер.

— Ваше здоровье. — Я поднял свой стакан. — За китайско-американскую дружбу.

— Китайско-американская — нет-нет. — Ли с неожиданно серьезностью покачал головой, потом улыбнулся, как актер, который изображает смену настроения. — «Дорогое Аббатство» — да! Банда галетьного клютя — да!

«Дорогое Аббатство»? Я очень удивился, даже насторожился. Но потом решил — нет, так нельзя.

— Гаечного ключа, — поправил я. Я осушил стакан и заказал еще один. — А почему бы и нет? За старика Эда Эбби.[9]

Ли улыбнулся и поднял свой стакан, потом подмигнул и сказал:

— За Казинского из Джерси.

— Bay! — Я огляделся по сторонам. Кроме нас в баре сидела только еще одна парочка, да и то в дальнем углу, рядом с музыкальным автоматом. — Откуда ты знаешь?

Хотя я никогда не скрывал, почему меня исключили из Принстона,[10] но в «Свике» об этом особо не распространялся. С тех пор прошло уже почти пять лет. Я отсидел одиннадцать месяцев за то, что отказался давать показания относительно взрывов горных подъемников в Поконосе. Никто ничего не смог доказать или даже предъявить официальное обвинение. С тех пор я сознательно отдалился от движения в защиту окружающей среды.

— Пелл проболтася, — сказал Ли. — Не проблема.

— Проболтался, — повторил я. — Как же не проблема, этому Пеллу стоило бы заниматься своими делами, а рот держать на замке. Но я не думал, что ты вертишься в этих кругах.

Это была чистая правда. Я действительно никогда не слышал о том, чтобы Ли общался с «зелеными». По крайней мере, в Свике все «зеленые» были белыми и нарочито вели себя, словно представители богемы, — ни того, ни другого нельзя было сказать о Ли. Да и обо мне тоже.

Но, как всегда, я не смог сдержаться:

— Вся эта заварушка полная ерунда. Я никогда не имел от ношения к организации «За спасение Земли» или к тем людям, которых потом арестовали. Меня подозревали потому, что я распространял на своем курсе манифест Казинского.[11] Парни из ФБР схватили меня лишь потому, что им не хватило ума и сноровки найти тех, кто действительно стоял за всем этим.

Это было не совсем правдой, но близко к ней.

— Да и вообще могли бы не чесаться. — Я понемногу заводился, несмотря на то (а может, как раз потому), что Ли с трудом меня понимал. Или мне так казалось. — Движение за охрану окружающей среды это пустой звук. Говорить уже поздно. В арктической тундре бушуют торфяные пожары. В Африке поголовно вымирают слоны. В течение следующего века уровень воды в океане должен подняться на два-четыре фута. Ты хоть представляешь, что это означает?

— Я хоть отень представляю, да, — кивнул Ли. — Платевное затопление на уровне рек.

Мы выпили еще, и он объяснил мне, что имеет в виду, а я понемногу стал понимать его ломаный техасский английский. Оказывается, неделю назад был как раз завершен печально известный проект по постройке дамбы на реке Хуанхэ в Китае, а это означало затопление древних деревень. С каждым новым стаканом то ли Ли начинал лучше говорить по-английски, то ли я лучше понимать его, а может, и то и другое, но я вскоре узнал, что в течение одиннадцати лет Ли проработал инженером на этом проекте и только тогда понял, какую угрозу для населения представляет дамба. После этого он в течение двух лет всеми известными способами выступал против проекта, почему и вынужден был покинуть страну. Тайная полиция Китая преследовала его по пятам.

— Тють спасся, — промолвил он с таинственной улыбкой и с техасским акцентом, который, казалось, давался ему без особого труда. Я по-новому взглянул на своего коллегу. Одиннадцать месяцев в федеральной исправительной колонии Алленвуд ничто по сравнению с тем, что могут сделать с человеком в Китае, попадись он в руки тайной полиции. А я еще пытался его тут учить!

— Значит, за Теда, — сказал я.

Я и не старался говорить тихо. Кроме парочки в дальнем углу и нас с Ли в баре был еще лишь бармен, мрачный коннектикутский янки, вежливо державшийся подальше от посетителей. Он протирал стаканы и смотрел теленовости, если очередные убийства городских наркодельцов можно считать новостями.

— За Теда? — переспросил Ли, поднимая свой стакан.

— Теда Казинского. Потому что этот сумасшедший в общем-то прав, как это ни прискорбно. — Я заказал еще виски. — Мы живем в период, который правильно назвали Шестым Вымиранием. Продолжающееся сумасшествие — безжалостное, безудержное и безрассудное уничтожение планеты — сводит на нет те небольшие успехи, которые достигнуты в борьбе против расизма, национализма, жадности и невежества. Ведь они не могут даже договориться, чтобы остановить глобальное потепление; они даже не могут его признать как процесс, потому что…

— Тогда потему не Пелл? Потему не «зеленые»?

— Потому что, Ли, потому что.

— Потему тогда не «Гаетьный Клють», Коул? Потему не «Дорогое Аббатство»?

— У-ух! — громко вскрикнул я. Снова это «Дорогое Аббатство». Теперь это уже вряд ли можно было назвать случайностью. И Ли вдруг так загадочно улыбнулся, что я понял — он все знает.

«Наверное, он из полиции», — сразу мелькнуло в голове. Я держал в руках пустой стакан.

— Черт тебя побери. О чем это ты болтаешь?

— О том, о чем все мы говорим вот уже два с половиной года, — раздался знакомый голос из угла, где стоял музыкальный автомат.

Внезапно я протрезвел, или так мне показалось. Сердце (или то, что я привык считать сердцем) бешено колотилось в груди. Я обернулся и всмотрелся в лица тех двоих; они вышли из темного угла и направлялись к нам. Один из них был, конечно же, Пелл. Я мог бы и раньше догадаться. За Пеллом шел мой самый дорогой, самый беспокойный друг; вот уж кого я совершенно не ожидал увидеть.

Джастин?

Когда сталкиваешься с человеком, который прячется от властей, никогда не знаешь, как себя вести, особенно если при вашей встрече присутствуют и другие люди. Даже если ясно, что встреча не случайна, как обратиться к ним? Как они сами называют себя теперь? Кто из них кого знает? И что? В такой ситуации думать тоже бывает некогда.

— Джастин?

— Теперь меня зовут Фло, — поправила она. — Не обнимешь меня?

— Конечно, конечно. — Я тут же ее обнял. — Но что, черт побери, ты тут делаешь? Да еще вместе с…

Любой взгляд в сторону Пелла расценивался бы как грубость. Я взял себя в руки и посмотрел.

Пелл улыбался. Самодовольно? Глупо? И то и другое. Он подошел к стойке и встал рядом с Ли, но выпить себе не заказал. Естественно. Он ведь при исполнении.

Джастин, она же Фло, тоже. Если вы думаете, что я буду описывать ее внешность, вы ошибаетесь. Да и к чему? Выглядела она точно так же, как на фотографии в списке «Разыскиваются: самые опасные преступники Америки», только цвет волос изменила. Благодаря двум подросткам, которые вломились в здание Скайлайн, чтобы украсть мобильные телефоны, этот портрет видело не меньше шести миллионов людей.

Правда, подростки часто убивают сами себя или друг друга, им для этого не нужна помощь защитников окружающей среды. Но я отвлекся…

— Приятно видеть тебя снова, Коул, — сказала она, удостоверившись, что бармен нас не слышит. — Хотя встреча, конечно, не случайная.

— Ну, я не удивлен, — ответил я. — Но тоже рад тебя видеть. Надеюсь, все в порядке. Я ничего о вас не слышал. Наверное, это уже неплохо.

— Да, — согласилась она. — Все было спокойно. Мы ушли в подполье. Чтобы сбить с толку «этих идиотских шутников». Твои слова, Коул. Я знала, что тебе понравится. Бармен?!

— Я думал, вы пришли сюда не пить.

— Нет, но, хочешь — верь, хочешь — нет, виски играет у нас особую роль. Я хотела представить тебе доктора Ли, и такой способ показался мне самым подходящим.

— Представить? Мы сидим с ним в одном кабинете.

— Да, какое совпадение, не так ли? Но я имела в виду представить тебе его с политической точки зрения. В этой области вы тоже товарищи, хотя ты, наверное, уже догадался.

— Говори напрямую, Джастин. Что ему известно о «Дорогом Аббатстве»? Ведь все дело в этом, так?

— Меня зовут Фло. И конечно же, да, мой друг и товарищ, да.

Теперь уже вы, наверное, все знаете, и тогда, значит, знают все; а если вы не знаете, то это уже не имеет никакого значения. В общем, «Дорогое Аббатство» — это радикальный долгосрочный план спасения окружающей среды, на фоне которого даже Тед Казинский покажется матерью Терезой. По этому плану вследствие применения очень сложной генно-инженерной схемы у людей будет атрофирована способность загрязнять окружающую среду. Слово «атрофирована» используется как рабочий термин. Терроризмом это назвать нельзя — людей никто убивать не собирается, по крайней мере в привычном смысле; никто даже и не поймет вначале, что именно происходит, а потом, когда пройдет лет десять, уже невозможно будет ничего изменить. Цена велика, но гораздо хуже вообще ничего не делать или продолжать топтаться на месте, как делают эти недоумки из движения в защиту окружающей среды.

«Дорогое Аббатство» — это то единственное, что еще связывало меня с организацией «За спасение Земли». Идея плана была не моя, но я одним из первых оценил всю его дальновидность и всячески отстаивал. Я потерял интерес к нему лишь тогда, когда понял, что в ближайшее время ничего не выйдет — пройдут десятилетия, прежде чем наука будет достаточно развита для подобных задач. А мир, я считаю, не может ждать столько.

— В Китае «Дорогое Аббатство» вызвало большой интерес, — сказала Джастин, она же Фло. — Конечно, здесь «Дорогое Аббатство» тоже необходимо, и как можно быстрее, но в Азии вопрос стоит намного острее.

— Не забывай о маленькой, но существенной детали. Наука еще не созрела.

— Скажи это китайцам. Они утверждают, что смогут все сделать. Говорят, что нашли недостающее звено. И тут как раз в игру включается наш друг.

На меня вдруг нахлынула волна надежды, но я боялся поверить.

— Невозможно! Мне говорили, что для нашего плана необходима совершенно новая технология разработки последовательности аминокислотных отрезков в генах, а для этого требуются такие математические выкладки, которые еще не…

Она пожала плечами, улыбнулась и прервала меня:

— Ли нашел недостающее звено. Он знает, как сегодня можно выйти на уровень технологий завтрашнего дня.

— Ну да, как же. С помощью путешествия во времени.

— Не ехидничай, Коул. Никакой фантастики; если верить Ли, все дело в какой-то математической квантовой неопределенности. Китайцы намного опередили нас. Ведь Ли получил награду за компьютерную программу, которая выполняет все команды на несколько наносекунд раньше, чем эти команды подаются.

— Да, на несколько наносекунд, но…

— Да, но без «но». Вы с Ли должны с помощью специальной компьютерной программы заглянуть в будущее и узнать последовательность аминокислот в гене, с помощью которой можно будет запустить в действие план «Дорогое Аббатство». Недостающее звено. Спусковой крючок. То единственное, чего нам не хватает. Я не могу тебе все объяснить, но для выполнения этой операции нужны двое.

— Путешествие во времени. Научная фантастика. Но почему именно я?

— Мы тоже хотели принять в этом участие, а китайцы затребовали тебя. Кто их знает почему, — может, они считают, что так соблюдается расовое равновесие. Может, из-за того, что ты сидел, — значит, тебе можно доверять. Может, потому, что ты уже связан с Ли, хотя и тут я не уверена, что все произошло само собой.

Я тоже подумал об этом.

— И когда начало?

— Сегодня вечером. Осталось меньше часа. В девять.

— Ты шутишь.

— Нет, Коул. Может, шутишь ты. Может, шутил, когда сказал Большой Птице, что если, ты нам понадобишься для «Дорогого Аббатства», ты всегда готов.

Большая Птица — так назывался центральный комитет организации «За спасение Земли».

— Но вот ведь я, так?

— Тогда не задавай дурацких вопросов. Воспринимай это как по-восточному непостижимое. — Она убедилась, что Ли нас не слышит, — они с Пеллом сидели за стойкой спиной к нам, — и только тогда продолжила: — Мне все это тоже кажется немного странным. Может, просто Большая Птица хочет наладить отношения с китайцами, подольститься к чокнутому профессору. Ну и что? Если Ли не врет и все сработает, а меня уверяли, что так именно и произойдет, тогда мы сможем претворить «Дорогое Аббатство» в жизнь. Если же ничего не выйдет, что тоже возможно, у нас появится союзник, а ты потеряешь всего час времени.

— И попаду в полицию, а то и хуже. А что, если они замышляют какую-нибудь дурацкую кражу со взломом?

— Сомневаюсь. Ли ведь удалось сбежать из Китая, а после этого еще и попасть в Массачусетский технологический. Держись доктора Ли и смотри в оба, Коул. Твое присутствие означает, что они нам доверяют; это уже само по себе настоящий прорыв. И потерпеть-то всего час, о'кей?

Я уже решил, что соглашусь.

— О'кей. Но сначала ты должна ответить мне на один вопрос.

Она настороженно взглянула на меня.

— Какой?

— Почему ты в этом участвуешь под именем Фло?

Ли и Джастин, она же Фло, обговорили последние детали, а я тем временем допил свой последний стакан. Фло была такой надменной, такой таинственной. Ли совсем не был пьян, но кто может сказать, каким должен быть китайский революционер-математик после выпитого виски? Пелл выглядел как всегда: незначительным и ненадежным. Но разве я мог оспаривать решения Большой Птицы? Все уже продумано. Когда такая организация, как «Спасение Земли», уходит в подполье и находится под постоянной угрозой разгрома, о демократических решениях мечтать не приходится. Чем меньше знаешь, тем лучше.

Фло взглянула на часы.

— Пора, — сказала она. — Удачи тебе, Коул. — Она поцеловала меня в обе щеки и отошла.

— Что это, Сопротивление? — Я спрашивал не столько ее, сколько себя; ведь Фло с Пеллом уже вышли через заднюю дверь. На первый план выступило то единственное в моей жизни, что вообще имело смысл. Я со стуком поставил пустой стакан на стойку бара.

— Доктор Ли, я в вашем распоряжении. Давайте действовать.

— Идти за мной. — Китаец улыбался до ушей.

1

Мы с Ли вышли через главный вход. В руках у профессора был дипломат, исписанный формулами; от этого вид у него был еще более глупый. Когда он объяснял технические детали плана, его ковбойский английский становился вполне вразумительным.

— Согласно Барбуру, Хокингу и Лю Суню, — сказал он, когда мы сели в его автомобиль, — Время — это иллюзия. Мы живем в вечном настоящем, существуем каждую секунду во всех эпохах. Отдельные Вселенные, как бусины на нитке.

— Это я слышал, — ответил я. — Мы — бусины, Время — ожерелье. Но какое отношение имеет эта теория к нашей задаче?

— Ожерелье Времени петляет, — таинственно произнес Ли.

— Ну и что? — Я был не так уж пьян, но и не трезв. Мне было интересно узнать, куда мы направляемся, но я решил не задавать вопросов. Моя роль заключалась, насколько я понимал, в том, чтобы создавать иллюзию вестерна — стрелять, скакать и т. п.

Автомобиль Ли производил много шума. Мы ехали по булыжной мостовой назад в сторону кампуса. Я с трудом различал то, что говорил мне Ли, а он продолжал объяснять, что, так как Время понятие относительное, доступ к алгоритму должны иметь два человека — в связи с «субъективная фактора», как он выразился.

— Какому алгоритму? — просто ради вежливости спросил я.

— Математического проникновения в завтрашний день.

— Значит, наше путешествие во времени имеет какое-то отношение к математике?

— Именно так, — ответил Ли и повернул к кампусу.

— Понятно, — ответил я.

Китаец включил первую скорость, и машина задергалась. Китайцы, похоже, думают, что таким образом можно ехать быстрее. Оказавшись снова в кампусе, я почувствовал себя увереннее. Даже теория чокнутого профессора казалась тут более или менее связной. Час, потерянный в знакомой обстановке: и окажу услугу Большой Птице, и обещание, данное Хелен, выполню. Я же сказал ей, что не вернусь на квартиру до десяти часов. По крайней мере, тут реальное дело, а не какой-то там кинотеатр.

Но дальше я уже чувствовал себя не так уверенно. Ли проехал мимо здания факультета и остановил машину у студенческого корпуса. Здесь я редко бывал. Хотя занятия уже закончились и почти все разъехались на каникулы, но повсюду раздавалась громкая музыка в стиле рэп — еще одно доказательство того, что большинство студентов Свика истинные головорезы и хулиганы; словно это и так не ясно, вон, стоит лишь взглянуть на тех немногих, что еще бродят по кампусу.

Дальше — хуже. Оказалось, что у Ли есть ключ от подвала.

Мы спустились туда, он закрыл дверь и включил свет. Мы стояли в большом пустом помещении без окон, с бетонным полом, словно я вернулся в детство, в Теннесси, и попал в подвал церкви. И даже на стене висели большие часы, как и там; мальчиком я подолгу за ними наблюдал.

На часах было восемь сорок семь. Еще рано, впереди длинный-длинный вечер, самый длинный в моей жизни, как выяснится потом.

В центре подвала стоял знакомый предмет, но совершенно непонятно как тут оказавшийся. Планер — старинный, металлический; именно такой мы использовали вместо качелей на террасе в доме бабушки в Теннесси. Планер был выкрашен в тускло-оранжевый и голубовато-серый цвет, висел он на низко опущенной квадратной раме.

Сначала я решил, что попал на склад блошиного рынка или распродажу старья, но потом заметил загадочную улыбку Ли.

— Это она и есть? — Я пнул планер, он заскрипел. — Твоя машина времени?

— Нет. — Ли достал из дипломата мини-компьютер и постучал пальцем по маленькому дисплею. — Вот математика завтраснего дня. Планер просто для сидеть.

Я подумал, что наш час может затянуться, но все же забрался в планер и попробовал раскачаться, как на качелях. Я помнил этот скрипучий звук — звук моего детства. Он больше походил на жалобный, пронзительный визг. Мне он всегда напоминал мышиный писк.

— Субъективная фактора, — произнес Ли. Он поставил свой дипломат на пол рядом с планером и сел рядом со мной. — Сидим на одном металле. Одинаковые уравнения полей. Двигаемся, но остаемся на месте. Все хоросо для математики завтраснего дня.

Математика завтрашнего дня.

— Пусть будет так, — ответил я. — И что теперь — раскачиваемся? — Я пнул планер.

— Придерзи лосадей. — Ли затормозил ногами, планер закрутился вокруг своей оси и остановился. Ли показал на часы. — Петля начинается в девять.

— Пусть так. — Было восемь пятьдесят шесть.

— Придерзи лосадей, Казинский из Джерси. — Он улыбнулся и достал из кармана своей ужасной куртки-сафари какой-то предмет, который я принял за зажигалку. Но оказалось, что это малюсенькая (и довольно милая) цифровая камера.

— Смотри! — сказал он.

Я сунул камеру в карман и пожал плечами. Часы на стене показывали восемь пятьдесят восемь. Я подумал, что если продержусь этот час, то в результате все останутся довольны, а я в десять ноль-ноль спокойно смогу пойти домой. Я представлял себе, каково будет в квартире без Хелен, но не мог представить, как там будет без ее маленькой собачонки.

Ли что-то крутил на своем ручном компьютере, на маленьком дисплее мелькали цифры.

— Три пути, — сказал он, не поднимая глаз. — Три возмозных слутяйностя. Первая слутяйностя — алгоритм не работает, никто нитего не теряет и нитего не полутяет. Самая вероятная слутяйностя. Второй алгоритм завтраснего дня слиском хоросий, а это знатит, сто мы улетим слиском далеко, до самого Конца Времени. Третий алгоритм правильной работы, в этой слутяйности мы пролетаем ссерез мультивселенную одну микросекунду, потом кусокь побольсе, потом ессе больсе и до трех…

— Ого, — сказал я. — Конец Времени?

— Вряд ли, — заметил Ли. — Только если квадратный кореня из квадратного кореня первой бесконетьной прогрессии раз делится на третье целое тисло нижнего равенства, сто вряд ли. Так сто нет проблем.

Нет проблем? Судя по часам на стене, было девять ноль-ноль.

— Ну вот, теперь вперед. — И я слегка раскачал планер.

— Придерзи лосадей! — Ли взял меня за руку. — Дерзи руки! Субъективная фактора.

Держи руки? Но я не успел ничего сказать — Ли нажал кнопку «ВОЗВРАТ» на компьютере. На экране одна за другой замелькали цифры.

Ли раскачивал планер изо всех сил, я пытался удержать его в равновесии (точно так же, как делал в детстве с бабушкой), и вот я снова услышал писк целого полчища мышей.

Цифры мелькали все быстрее и быстрее, пока экран жидкокристаллического дисплея не превратился в одно цветное пятно. Мы раскачивались туда и сюда, как обычно бывает на планере, — никакой дуги, никакого движения вверх-вниз, просто вперед и назад. Что-то стало мигать у меня перед глазами: то ли свет в помещении, то ли еще что. Часов на стене я уже не видел, да и стены самой тоже. Внезапно и скрип прекратился, а вот мигание — нет. Вдруг я почувствовал резкую боль в колене и старый, знакомый запах…

Затем планер снова заскрипел и почти перестал качаться; экран портативного компьютера Ли был чист, только в самом центре мигал курсор (я обратил внимание на него, потому что курсор не должен находиться в самом центре экрана). Я огляделся, все показалось мне совершенно незнакомым — так часто бывает, когда неожиданно просыпаешься от глубокого после обеденного сна в собственной комнате.

На часах было девять пятьдесят пять.

Ого! Я показал пальцем на часы и спросил:

— Как это тебе удалось?

Ли улыбнулся. Все той же таинственной улыбкой…

— Что произошло?! — спросил я, вытаскивая свою руку из руки Ли. Боль в колене прошла. Запах еще остался, но он быстро улетучивался, подобно сну. Такой знакомый, вот-вот, кажется, я вспомню, но нет, все прошло, и запаха не осталось.

+1

— Нитего не понимаю, — сказал Ли. — Ну да ладно. — Он уже набирал новые цифры. — Попробуем прыгнуть ессе один кусок.

Коул не успел возразить, как Ли снова нажал на кнопку «ВОЗВРАТ» и экран опять заполнился цифрами. Ли схватил Коула за руку и оттолкнулся одной ногой от пола.

Коул тоже оттолкнулся, чтобы выровнять планер, и опять послышался мышиный писк. Дружный мышиный писк. Сначала у часов исчезли стрелки, потом пропали и сами часы. Стены замигали. Коул попробовал закрыть глаза. Опять появился старый, такой знакомый запах, но затем исчез. И снова резкая боль в колене…

Планер перестал скрипеть. Остановился в самом заднем положении. Мир слегка накренился… но планер был неподвижен.

Коул посмотрел на часы, но стены вообще не было на месте. Где-то вдалеке он заметил нечто напоминавшее хребет динозавра. Он даже испугался, потом сообразил, что это всего-навсего Силл — небольшая базальтовая скала, проходящая по территории кампуса Свика.

— Фотографируйся, — промолвил Ли со своим неизменным техасским акцентом.

Коул совсем забыл о маленькой фотокамере. В камере был объектив, который мог изменять фокусное расстояние, но вокруг стояла такая темень, что различить можно было только неровные очертания базальтового холма. Коул щелкнул пару раз, надеясь, что что-нибудь да получится.

— Где мы находимся? — спросил он у Ли.

— Понятия не иметь! — Голос Ли звучал откуда-то издалека, будто он говорил через какую-то длинную трубу.

— Как мы оказались на улице? Что происходит?

— Силл! — Ли ткнул пальцем в сторону холма.

На улице было холодно. Коул принюхался, но запаха не было. Тут он сообразил, что они снова раскачиваются. Пока еще он видел Силл, но вскоре холм исчез. Ли выпустил его руку. Их снова окружали стены подвального помещения.

Часы показывали девять ноль семь.

— О'кей. Что происходит? — снова спросил Коул. Он и сам понимал, что задает глупые вопросы. — Теперь часы снова в порядке. — Или, может, он ошибся в прошлый раз?

— Силл. — Ли показал на камеру.

С обратной стороны фотокамеры был небольшой экран. Коул нажал на кнопку, и на экране появился темный силуэт Силла — настоящий стегозавр.

Но каким образом?

— Ли, черт побери, что происходит? Куда делась стена?

— Будуссее! — пожал плечами Ли. — Мозет, стены просто нет. Или мы видим терез кусок времени, как терез пропеллер. Не знаю.

— Bay! Здания нет? Ведь вместо него может быть парковка для машин, и тогда мы окажемся замурованными в бетон. — Коул вспомнил, что читал что-то подобное в старых комиксах о Супермене. Бабушка в Теннесси запрещала читать ему вся кую ерунду, но в Бруклине он хранил целую подборку журналов. Мать не обращала внимания на то, что он читал и читал ли вообще.

— Без паника! — Ли снова схватил Коула за руку. Коул попытался вырваться, но Ли крепко держал его. Его не поймешь. Настоящая китайская головоломка. — Ессе разок. Попробуем сразу три!

— Подожди! — До Коула постепенно стало доходить, что они действительно путешествуют по времени, и вся затея нравилась ему меньше и меньше. Но Ли уже нажал на кнопку «ВОЗВРАТ», снова раздался мышиный писк. Планер опять раскачивался. Коул выровнял его в воздухе, как мог.

Теперь он вспомнил про боль в колене. Он называл это старой футбольной травмой, полученной еще в колледже. На самом деле он просто упал с лестницы, когда они украшали спортивный зал к встрече выпускников. Но вот запах вспомнить он не смог…

Опять стало холодно. Планер остановился. Тишина, никакого скрипа, вообще ни звука. Стена, часы, подвал — все исчезло; их окружала холодная тьма. Коул видел снег, он даже чувствовал его запах. Он услышал хлопок и вспомнил, что в детстве так хлопали цепи качелей, но у планера не было цепей.

Самое странное заключалось в том, что ничто не казалось ему странным. Снег, часы, путешествие во времени.

— Мы действительно двигаемся во времени, — сказал Коул.

Теперь он уже не спрашивал.

— Всю зизня путесествуем по времени, — ответил Ли. — Только не взад-вперед.

— И где мы теперь? — И тут Коул снова увидел Силл. Неужели холм все время был у него перед глазами? Окружающий мир словно сворачивался. Красное, как огонь, солнце опускалось за Силл, где-то вдали раздавался заунывный вой сирен.

Коул уже хотел было сфотографировать все, как его остановил Ли.

— Смотри! — И он показал в сторону свободной правой рукой. Там была стена, — нет, окно. И кто-то лез в него. Сначала появилась нога в пластиковом ботинке. Потом автомат, его сжимала огромная рука в перчатке. Затем появился шлем, руки, плечи.

Мужчина, небольшого роста, белый. С короткой черной бородой. Он снял шлем, его лысая голова блестела от пота. Взглянув еще раз на мужчину, Коул сообразил, что они с Ли находятся выше уровня пола, где-то под потолком.

Лысый мужчина поставил автомат в сторону. Автомат был странного вида, сделан из пластмассы, но настоящий. Потом мужчина снял обе перчатки. Тут Коул вспомнил про камеру и сделал снимок.

Мужчина взглянул вверх. Он был азиатом, как и Ли, только бородка совсем небольшая. Может, он услышал щелчок камеры? Мужчина посмотрел прямо на Коула, но, совершенно очевидно, никого не увидел. Потом достал из нагрудного кармана лист белой бумаги и развернул его. Лист был исписан ровными рядами цифр. Мужчина обеими руками поднял развернутый лист, и Коул сообразил, что ему следует сделать еще один снимок. Но он не успел сфотографировать, голова мужчины вдруг резко дернулась в сторону, фонтаном брызнула кровь — кровь и осколки костей, бело-красное месиво — на стену, на пол.

Лист бумаги выпал из рук мужчины прямо на грязный, заваленный мусором пол. Коул чуть не выронил камеру…

— Черт побери!

«Кто это сказал: я или Ли?» — подумал Коул. Ли наклонился вперед, слишком далеко вперед. Коул поймал его и усадил назад. Они снова раскачивались, и снова вокруг стоял мышиный писк. Свет в помещении опять замигал, потом мигание прекратилось. Они вернулись. Часы на стене показывали девять одиннадцать.

— Терт побери! — Ли выхватил из рук Коула камеру и быстро проверил изображение на экране. — Терт побери!

— Что черт побери? Значит, это было то, что мы ищем? На том листе? Где мы были? Где мы теперь? — Коул вылез из планера и попрыгал по кругу на цементном полу. Он с трудом передвигал ноги. Очень болело колено. Часы работали как обычно. Девять двенадцать. Неужели раньше ему просто показалось, что они показывают девять пятьдесят пять? Сверху глухо доносилась музыка в стиле рэп; только низко звучащая мелодия, слова, слава богу, было не различить. Все казалось вполне обычным, но…

Они только что путешествовали во времени!

— Нет снимка! — Ли склонился над своим портативным компьютером. — Потеряли тисла. Математика завтраснего дня!

— Дай я посмотрю. — Коул взял камеру и просмотрел изображения. Вот Силл, вот мужчина пролезает в окно, а потом — пусто.

— Ли, что здесь происходит?

Коул уже собирался отдать камеру Ли, как тяжелая музыка наверху внезапно стала еще громче. Дверь в подвал отворилась, и показалась голова Паркера. Коул называл его Паркером лишь про себя. Это был начальник службы безопасности кампуса, полный негр с немыслимого вида прической, которую так любили поклонники Лэтрелла Спрюэлла.[12] Огромный детина, туповатый полицейский по найму с книжкой Стивена Кинга в одной руке и фонариком в другой.

— Доктор Ли! Мистер Коул? — Паркер открыто презирал Коула и всегда называл его «мистером»; видимо, этим он хотел подчеркнуть свое презрительное отношение к отсутствию у Коула научных званий. — Мне показалось, я слышал шум. Что, интересно, вы тут делаете в такое время? Вы случайно не…

— Нет, мы «не», — ответил Ли. — Нет проблема.

— Ну что ж. — Заслуженному профессору колледжа Паркер доверял. — Но в десять я должен буду все закрыть.

— Нет проблема! — ответил Ли. Как только дверь затворилась, он повернулся к Коулу и выругался: — Ну и болвана!

— Ну да, — согласился Коул. — Ли, но где все же мы были? И тот лист бумаги — это что? Формула или план «Дорогого Аббатства», который мы должны добыть?

— Будуссее. Все спутали. Все посло прахом.

Будущее. Спутали. Прахом. Словно это что-то объясняет. Но ведь объясняет же. Коул побывал в будущем, и самое удивительное, что ничего удивительного он там не заметил. Все как обычно. Шестое Вымирание. Обреченный, потерянный, умирающий мир, сам себя же и уничтожающий. Ирония заключалась еще и в том, что все выглядело, как и теперь. Просто еще одно убийство.

— Мы на самом деле путешествовали во времени. И вмешались в будущее, так?

Ли мрачно кивнул и еще внимательнее вгляделся в свой мини-компьютер.

Коул протянул камеру Ли, чтобы в этот раз она была у него.

— С меня довольно. Мы действительно путешествовали во времени. Как далеко? В каком мы были году?

— Три? Сесть? — таинственно пробормотал Ли и сунул камеру в один из многочисленных карманов своей жуткой куртки. Потом потряс мини-компьютер. — Тисла спутались. Но давай попробуем ессе.

— Ты говорил, что будет всего три попытки. Мы уже их сделали. К тому же мы ведь впутались в будущее и все испортили.

— Тисла спутались, — повторил Ли. — Нет формула. — Он показал на мигающий курсор на экране своего маленького компьютера. — Поехали.

— С меня довольно, — сказал Коул, но Ли схватил его за руку и усадил рядом с собой на сиденье. Может быть, Коулу надо было проявить физическую силу. Может быть, любопытство перевесило. Возможно, ему надо было уйти. Но и Хелен и другие, включая его собственную бабушку, всегда говорили, что ему не хватает решимости. А Время, подобно отливу, уносило их все дальше от берегов Настоящего, затаскивало в пучину Всего Того, Что Еще Должно Случиться.

1+

Вот они снова, мыши; и часы на стене опять исчезли.

А потом и сама стена.

Коул посмотрел на мини-компьютер Ли, но и его не смог найти. Все вокруг мигало. Нельзя сказать, чтобы все было не так, но как-то не совсем так. Сначала он почувствовал холодный ветер, а потом опять этот знакомый, но никак не поддающийся определению запах, и боль в левом колене. Мигание прекратилось, просто исчезло, и все, и Коул успел подумать: «Хорошо! Наверное, произошла ошибка, и мы никуда не попали», — ведь сверху раздавалась все та же навязчивая музыка рэп. Нет! Что-то не так. В воздухе кружит снег. Они вновь на улице, на каком-то невысоком холме, а перед ними расстилается длинная серая долина, и этот навязчивый звук… Барабан.

Траурный, ритмичный звук барабана подобен биению сердца.

Бум-бум-бум.

Подвальное помещение исчезло, он снова видел Силл — базальтовый холм темным силуэтом вырисовывался сзади на фоне желто-серого неба. Воздух был холодным и каким-то сладким. И вдруг Коул узнал этот запах. Это был запах гниющих остатков; запах моря во время отлива, запах смерти.

Маленькой смерти.

— Где мы теперь? — Коул крепко сжал руку Ли. Ли не противился.

— Нет понятия, — ответил он и уставился на экран своего компьютера. — Ну и прызек. Тифры просто бесеные!

— Я слышу звук барабана.

Ли показал рукой в сторону, даже не поднимая глаз от экрана. Коул вгляделся получше и рассмотрел цепочку всадников (сначала он принял их за некую изгородь или ряд деревьев). Всадники стояли на фоне желто-серого неба и заслоняли собой весь горизонт.

У камеры был объектив с переменным фокусным расстоянием, и сейчас он воспользовался им как подзорной трубой. Он разглядел, что каждого всадника сопровождают двое пеших, но не смог понять, что это за люди и во что они одеты. В руках они держали длинные шесты с черными флажками и черные знамена. В небе кружили черные птицы.

Коул щелкнул камерой и передал ее Ли.

— Какая-то траурная процессия, — сказал он.

— Темные века, — ответил Ли, взглянув в объектив. — Мир посел обратно. Грязь не водица.

Коул подумал было, что Ли вспомнил какую-то техасскую поговорку, но потом сообразил, что перед ними пролив Лонг-Айленд. Вместо воды в нем была грязь.

— Это значит, что на севере льды? А как же насчет глобального потепления?

— Нет понятия, — мрачно ответил Ли, протянул Коулу камеру и снова уставился на экран своего компьютера.

Планер остановился, но до земли Коул дотянуться не смог. Вблизи он вообще ничего не видел, только вдали, где на горизонте вырисовывались всадники. С севера надвигался туман.

Бум-бум-бум.

Холодный ветер. Коулу хотелось облегчиться, но выйти было некуда. Несомненно, они попали в будущее. Увиденное сначала забавляло его, потом вызвало презрение и скепсис, но в конце концов он поверил в его реальность, не переставая удивляться. Каков бы ни был алгоритм у Ли, но он работал. Все было более чем реально. И будущее оказалось именно таким, каким его со страхом представлял себе Коул.

Никогда еще он так не расстраивался оттого, что был прав; ученому подобное чувство незнакомо. Словно девятилетний ребенок случайно нашел под кроватью своего сумасшедшего дяди смертельное оружие и расстрелял из него всех своих родственников и знакомых, думая, что, как в телешоу, они сейчас встанут, отряхнутся и будут смеяться.

Но шоу закончилось, а никто на ноги не поднялся.

Коулу хотелось плакать. Он посмотрел на Ли, тот покачал головой, словно понимал, что творится в голове у Коула.

— Слиском поздно, — сказал Ли.

Именно все эти ужасы и должен был предотвратить план «Дорогое Аббатство».

Коул посмотрел вверх и заметил три дымных следа, тающих в воздухе. Этот неожиданный знак сохранившейся технической цивилизации расстроил его еще больше; он содрогнулся, вспомнив времена, когда по небу летали редкие гражданские самолеты. По крайней мере, в большей части света.

Он сделал снимок столбов дыма. Больше фотографировать было нечего. Сплошная грязь и люди в трауре. Кругом опустошение.

— Поехали, — сказал Коул. — Для нас тут ничего интересного нет. — Он попытался раскачать планер, но тот остался на месте. Он казался тяжелым, как автомобиль.

— Придерзи лосадей, — заметил Ли, глядя на экран компьютера. — Курсор отстал.

Коул ждал. Два всадника выехали вперед. Неужели они заметили их? Но даже с помощью объектива Коул не смог разглядеть их лица, одни лишь силуэты. Зато он точно знал, что всадники едут прямо на них, сначала медленно, потом все быстрее…

— Ли…

И тут, как кавалерийский спасательный отряд, опять явилась с писком армия мышей. Планер сдвинулся с места, небо замигало, а потом исчезло, превратилось в какое-то белое пятно.

Коул с облегчением вздохнул, возвращаясь «домой», в свое печальное и жалкое время.

Так он, по крайней мере, думал.

+500

Что-то было не так. Колено у Коула снова ныло; вокруг стоял сладковатый запах маленькой смерти, запах моря. Планер замедлил ход, мыши еще пищали, потом планер остановился, но…

Но они все еще были под открытым небом.

Их окружал туман. Холодный, редкий туман. Под ними был склон, поросший короткой, хотя и нестриженой травой. Коул почувствовал запах соли, услышал шум волн. Планер окончательно замер. Коул дрожал.

Никакого здания студенческого союза не было и в помине.

— Куда, черт побери, мы попали?

— Доктор Ли? Мистер Коул?

Коул обернулся и увидел вдалеке Силл; совсем рядом высились обвалившиеся стены разрушенного здания. Приминая пучки серо-зеленой травы, к ним быстро шли два человека. Один улыбался, другой хмурился, словно театральные маски комедии и трагедии.

— Фью! — присвистнул Коул; люди подошли ближе, и он заметил, что они действительно были в масках, стилизованных масках со свирепыми глазами и огромными ртами. У одной маски рот расплывался в широкой улыбке, у второй — в страшном оскале, наводившем скорее на мысль о ненависти, чем о трагедии и печали.

Страшная маска остановилась позади улыбающейся, а та подошла ближе, низко поклонилась и заговорила:

— Доктор Ли? — Голос был мужским.

Мужчина протянул руку Коулу.

Коул, не задумываясь, пожал руку и поразился тому, что она холодная, но настоящая. А что он ожидал, призрака?

— Ли — это я, — дрожащим голосом произнес сидевший рядом профессор.

— Bienvenido![13] — Мужчина пожал руку Ли, а потом снова Коулу. Говорил он медленно, с испанским акцентом: — Значит, вы Коул. И африканец!

— И что?

— Вы негр!

— Меня зовут доктор Коул, — сказал Коул. — И что из этого? Что, черт побери?

— Ну, мы просто не знали, — ответил мужчина в маске. — Вот и все. Это сюрприз. Наверное, мы много чего не знаем. Но вот вы и здесь. — Он потрогал подбородок маски. — Можно я открою вам свое лицо?

— Что?!

— Ну разумеется, — протянул с техасским акцентом Ли.

Мужчина снял маску. Он был азиатом, по крайней мере процентов на тридцать-сорок; черные волосы были собраны сзади в хвост, лицо украшала маленькая, редкая бородка. Мужчина был худощав, у него были длинные, изящные пальцы пианиста. Тут Коул обратил внимание, что мужчина одет в серый комбинезон и стеганую куртку с серо-розовыми рисунками в стиле пейсли.

Улыбка на его лице была не такой широкой, как на маске. Его серые глаза казались мертвыми.

— Элизам Хава. — Мужчина снова низко, по-японски, поклонился. — Из университета Майами. А это моя сотрудница Рут Лаваль.

Несколько слов на испанском лишь подчеркивали правильность его английского; мужчина говорил, тщательно подбирая слова, очень официально. Его коллега в маске со злобным оскалом поклонилась еще более натянуто, словно нехотя. Теперь Коул различил, что перед ним женщина: миниатюрная, с небольшой грудью. Она стояла, крепко упершись ногами в землю, словно прикидывала, куда лучше нанести первый удар. Чем-то она была похожа на Хелен, только ему она совсем не нравилась.

Тут он вспомнил, что и Хелен ему не очень-то нравилась. Да ее уже и нет, она собрала вещи и ушла; умерла, похоронена… сотни, а то и тысячи лет назад.

Женщина была одета в такой же серый комбинезон, что и мужчина; на руке, как официант полотенце, она держала две стеганые куртки. Маска у женщины была сделана аккуратнее, чем у мужчины, какой-то маниакальный оскал, суженные глаза, вся маска раскрашена в неистовые красно-бело-синие цвета — что-то среднее между американским флагом и задницей макаки, — в зависимости от настроения смотрящего.

Она не стала снимать маску и не проронила ни слова. Только натянуто поклонилась и снова отступила назад.

Так они молча стояли и смотрели, она в маске, он без. Чего-то ждали от Коула и Ли, но чего именно? Коул хотел сделать снимок, но побоялся. Мужчина с женщиной походили на дикарей. А что, если они решат, что камера — это особый вид оружия? Молчание прервал Ли. Он поднялся на ноги, поднял за собой и Коула и прежде, чем тот успел сообразить, что происходит, вытащил его из планера на поросший травой склон.

— У-у-ух! — Коул удивился, что земля под ногами твердая, и он не провалился сквозь траву, как сквозь облако. Вот он — в будущем, и все вполне реально. Теперь он не просто наблюдатель. Ли сунул маленький компьютер в один из карманов своей ужасной куртки. Он словно оцепенел.

Коул топнул ногой о землю — настоящая. Значит, и будущее, это будущее, тоже настоящее? Неизменное?

— Вот!

Элизам протягивал им две куртки, которые держала до этого женщина в маске. Коул надел куртку. Она была мягкая, как шелк, но тоньше. Даже небольшой карман для камеры имелся.

Ли взял куртку в руку. Очевидно, он не хотел расставаться со своей.

— Bienvenido, — повторил Элизам. — Нас послали встретить вас. Мы ждем уже два дня.

— Кто послал? — спросил Ли. — Teine ustedes algo роr nosotros?[14]

— Los Viejos.[15] — Элизам обнял Ли за плечи, и они стали подниматься по склону в сторону развалившегося здания. Женщина шла за ними. Коул почувствовал, что он выпадает из игры, будто во сне, только очень хотелось в туалет.

— Тут есть туалет? — спросил он. — Hay bafio?

Женщина обернулась и показала рукой вниз по склону. Коул пошел в ту сторону, откуда слышался плеск волн. Травяной склон переходил в каменистый уступ, который резко обрывался к воде. С высоты десятифутового утеса он увидел, как в воде играют с бревном тюлени.

Коул помочился на камни. Тюлени взглянули наверх, заметили его и начали лаять. Они были небольшого размера, серо-черного цвета, с черными глазами-пуговками, длинными усами и блестящими клыками.

Коул улыбнулся и пролаял им в ответ.

Но тут он разглядел, что играют они вовсе не с бревном, а с человеческим телом, серым и бескровным. У тела были оторваны руки и почти не было лица. Тюлени подбрасывали его мордочками, и тело переворачивалось в воде.

Коул содрогнулся, застегнул молнию на брюках и поспешил вверх по склону. На полпути он вспомнил про камеру и остановился, но потом пошел дальше.

Ему совсем не хотелось снимать такое.

В развалинах за обрушившимися низкими стенами стояла геодезическая палатка, натянутая в виде тента на два изогнутых шеста. Ли вместе с мужчиной и женщиной зашли под ее навес и сели на землю у небольшого очага. Коул сфотографировал эту уютную сценку, а потом присоединился к ним. Куртка либо была электрической, либо содержала какое-то специальное химическое вещество — в ней становилось очень тепло.

Низкие бетонные стены не пропускали ветра. Несомненно, это развалины студенческого союза — все, что от него осталось спустя сто, пятьсот, а может, и тысячу лет. Но почему же тогда не было ощущения чего-то странного? Почему все вокруг, даже тюлени, казалось ему, Коулу, совершенно нормальным и обыденным?

Может, все дело в Силле, который, как и прежде, вырисовывался на фоне неба, подобно спине динозавра. Или в тишине.

Туман рассеялся; на юге (если только они действительно находились в районе пролива Лонг-Айленд) океан сливался с небом. На севере, за Силлом, в небе собирались серые тучи.

Элизам аккуратно подбросил ветку в огонь.

— Простите за такой маленький костер, — сказал он по-испански. — У нас мало дров. — Хотя он снял маску, в глаза Ли или Коулу он не смотрел.

— А что это за тюлени-убийцы? — по-английски спросил Коул.

— Тюлени-убийты? — в ужасе переспросил Ли.

Коул рассказал ему все, что видел.

— Тюлени-вампиры, — пояснила женщина в маске. — Самое великое ваше изобретение.

— «Мое» изобретение?

— Вода открывает все новых мертвецов, — каким-то безжизненным голосом сказал Элизам. — Вы не будете возражать, если я снова надену маску? Мне так легче говорить.

— Как хотите, — ответил Коул. Какая, к черту, разница. Элизам снова надел маску. Идиотская улыбка выглядела лучше, чем его безжизненное лицо.

— Во время приливов, — сказал он, — вода вскрывает могилы, отпирает двери. В отличие от других крупных млекопитающих, тюлени-вампиры процветают. Здесь, в Новой Англии, осталось много мертвых, одни только мертвецы. Ледники все еще за сотни миль на севере, но жить здесь уже невозможно.

— Y ustedes?[16] — спросил Ли. Испанским он владел ненамного лучше английского.

— Мы живем в Майами, но нас послали сюда, чтобы встретить вас. Мы оба специалисты по поздней английской культуре и языку. У нас есть записи, фильмы. Мы знаем, как люди говорили в ваше время, как писали.

— Envian роr quienes? — снова на испанском спросил Ли. — Кто послал вас?

— Los Viejos, — ответил Элизам. — Из будущего.

— А что это за Старики? — продолжал Ли по-испански.

— No lo sabemos.[17]

Никто не знает, кто такие Старики, что им нужно. Элизаму и его спутнице в маске с оскалом просто велели встретить здесь Ли и Коула и отправить их дальше.

— Отправить нас куда? — спросил Коул, но ему никто не ответил. Они сделали вид, что не услышали его, и продолжали болтать по-испански. Коул понимал смысл их разговора. На одном из академических серверов появилось послание.

— Nos da sus nombres,[18] - сказала женщина. — Доктор Ли. Коул.

— Доктор Коул, — поправил ее Коул. — Доктор Уильям Веллингтон Коул.

— Lo siento.[19]

— Да, хорошо. — Коула все это стало утомлять. Что это за люди? Почему они говорят по-испански, ведь он его почти не понимает? Женщина сидела по другую сторону костра. Коул дотронулся до щеки и ткнул в нее пальцем. — А к чему эти чертовы маски?

— Это выражение нашей печали, — ответил по-английски Элизам.

— За ними мы прячем свой гнев, — добавила женщина.

— Гнев? На что вы разгневаны?

— На вас. — Она сняла маску. Ее глаза были такими же серыми и безжизненными, как у Элизама. На вид ей было около двадцати пяти лет. Цвет лица у нее был белый, но волосы жесткие, а скулы широкие. Бабушка Коула, которая сама была наполовину белой, называла подобный тип «африканская примесь».

— Мы разгневаны на вас за то, что вы сделали. И что не сделали. — Говорила она бесстрастно.

Что сделали и что не сделали. Женщина поднялась на ноги.

— Можно я скажу? — спросила она, ни к кому в частности не обращаясь.

Ли кивнул. Коул пожал плечами. Какая разница. Женщина обошла вокруг костра и заговорила по-английски. Было видно, что она готовила эту речь. Движения ее были размеренны, как в танце, слова продуманны, словно она выносила обвинение в суде.

— Вы убили собственных детей. Разрушили их дома, весь окружающий мир. Вы оставили их плакать и рыдать на обломках этого мира. Они потеряли все, но именно они стали нашими родителями. Их жизнь стала сплошным горем и печалью, мы унаследовали эту печаль.

— Мы унаследовали эту печаль, — подтвердил Элизам.

— Они так и умерли со слезами на глазах, не зная за что. Но они знали, что их рыдания слышим мы, их дети. И мы передаем эту печаль дальше.

— Мы передаем их печаль дальше, — вторил ей Элизам.

— Уууф, — вздохнул Коул. Все это напоминало церковную проповедь. — Вы обращаетесь не по адресу! Разве вы не знаете, кто мы такие? — Он попробовал объяснить, что они с Ли «зеленые», настоящие активисты (каждый в своей области) и пытаются бороться с тем, что происходит вокруг; их послали сюда, чтобы…

Но после нескольких слов (на английском) он замолк. Какая разница? Ведь видно было, что им ничего не удалось сделать. Будущее показало, что их усилия абсолютно ничего не значили. Точно так же в прошлом были хорошие немцы, были честные торговцы-квакеры, отказывавшиеся потакать работорговле, некоторые даже пытались (вежливо) высказываться против, но работорговля все равно процветала.

Если у Коула и были какие-то сомнения относительно «Дорогого Аббатства» (а они были, хотя он никогда не осмеливался высказать их вслух даже самому себе), теперь они окончательно рассеялись. Теперь, когда он увидел, какой мир оставят они своим потомкам. Неужели для предотвращения подобного не оправданы любые средства, любые усилия?

— Позалуйста, продолзайте, — промолвил Ли.

Рут (так звали женщину) ходила вокруг костра с маской в руке, а Коул и Ли не отрываясь смотрели на огонь. И Элизам в маске тоже.

— Мы видели, как вымирают животные, — продолжала женщина. — Один за другим, потом целыми стадами, потом снова поодиночке. Даже те, что жили в зоопарках. Теперь от крупных млекопитающих остались одни воспоминания. О слонах, китах, носорогах, моржах.

— Одни воспоминания, — повторил Элизам.

— Одни воспоминания, — сказал Ли. Он был все еще в своей жуткой куртке-сафари, но положил тонкую куртку-грелку на колени, как плед.

— Мир природы был разрушен, опустошен, — продолжала Рут, — исторические, культурные ценности человечества тоже. Города были сожжены, музеи разорены. Библиотеки погибли под натиском морей и океанов. Из-за глобального потепления погибли не только города, но и память человечества, его наследие. Такие языки, как голландский, сингапурский, полинезийские, исчезли без следа.

Женщина говорила то, о чем всегда хотел сказать сам Коул; ему так хотелось внушить это своим студентам. Но совсем другое дело было слышать все это из чужих уст. Особенно от этой женщины.

Женщина села. Элизам очень осторожно подбросил в огонь еще одну ветку.

— А как насчет глобального потепления? — спросил Коул в надежде сменить тему. — Ведь у вас так холодно!

— Гольфстрим пропал, — приглушенно ответил Элизам из-под маски. — Европа и Новая Англия непригодны для жилья. На Среднем Западе[20] стоит жара. В Техасе жара невыносимая. Умеренные зоны остались только в Азии, по берегам Тихого океана, на севере Южной Америки и кое-где на побережье Калифорнии.

— А как же Африка?

— Африка? — Рут приподняла маску и посмотрела своими пустыми глазницами на Коула. — Африка исчезла, частично затоплена, частично превратилась в прах. Леса сгорели, люди погибли. Четвертый холокост. Сначала было рабство, тогда на континенте почти не осталось молодежи; потом колониализм, который лишил Африку природных богатств. Затем пришел СПИД, и целое поколение детей осталось без родителей…

— Два поколения, — поправил Элизам.

— Ирония заключается в том, что именно в эмигрантских диаспорах и сохранилась Африка. Почти половина африканского населения жила уже в других местах. Вместе с собой они увезли свою культуру и наследие.

— Теперь понимаете, почему мы так были удивлены, что вы африканец? — спросил Элизам. — Мы считали, что в ваше время африканцы были людьми необразованными, лишенными всяческих прав, что они стояли на нижней ступени социальной лестницы…

— Не совсем так, — поправил Ли.

— Без таких крайностей, — добавил Коул. — Но вы сказали «четвертый холокост». Значит, был еще и четвертый?

— Пожары, — пояснил Элизам? — Сначала засуха, а потом пожары.

— А что Китай? — поинтересовался Ли.

— Китай процветает, — ответила женщина. — Там все строят заново. Мы тоже все строим все заново. Мы стараемся изо всех сил, чтобы восстановить то, что разрушили вы, но на это требуется немало времени. А кое-что вообще невозможно. Вы убили всех крупных животных или почти всех.

— Не всех. — Элизам поднялся, чтобы принести дров, которые были аккуратно сложены у одной из стен. — Не всех. Уже было несколько сообщений о том, что в Западной Африке видели слона.

— Недостоверно, — ответила Рут. — Как Лохнесское чудовище или летающие тарелки.

Сообщение о слоне она сравнивала с летающими тарелками. Впервые в жизни Коул понял, что на самом деле значит выражение «сердце ушло в пятки». Неужели людям так будет недоставать животных? Он почувствовал, что его захлестывает такая же волна печали и горя, что и Элизама и Рут. Коул еще никогда не встречал таких бесстрастных людей, лишенных жизни, чувств, радости, смеха. А теперь и он становился таким же.

— Значит, у вас все еще есть телефоны и компьютеры? — по-испански спросил Ли.

— Да, конечно, — ответил Элизам. — Поэтому мы здесь. Знание не так скоро исчезает. Создавать новые компьютеры теперь, правда, сложнее, но зато можно чинить старые. Мы вполне в этом преуспели.

— Мы делаем это с той же легкостью, что и вы, — вставила Рут. — Не так бездумно и беспечно. Ведь все, что сделано вами, не продумано и недоделано. Именно этого не понимали вы и ваши родители. И именно в этом кроются корни того опустошения, которое вы обрушили на наши головы.

Коул отвернулся. Он устал от этой ханжеской самоуверенности. К своему ужасу, он обнаружил, что стоит на стороне беспечных жизнерадостных разрушителей, которых так яростно критиковала женщина. А что в этом странного? Ведь после всего, что произошло (а если осмотреться внимательно, то сразу поймешь, что ни говорить, ни делать больше нечего), он, конечно, тоже был одним из разрушителей.

Разговор затих. Они сидели молча у затухающего костра. Говорить больше было нечего. Разрушенным оказался не только мир; вместе с ним погибли невинность, энтузиазм и надежда. «Что же творится в других частях света? — подумал Коул. — Увидят ли они с Ли всю планету? Лучше не надо…»

Он задремал, а когда проснулся, огонь уже потух. Элизама и Рут не было видно. Ли сидел внизу в планере и держал на коленях свой маленький компьютер. Коул быстро спустился к нему, — а вдруг китаец оставит его здесь. Волновался он зря. Ли тряс головой.

— Тертовы тифры. Дома нет. А снимки есть?

— Да, да. — Коул похлопал по карману куртки. — Снимки чего? Масок? Костра? Ну и холод же здесь. Давай убираться отсюда к чертовой матери!

— К тертовой матери, — промолвил Ли; теперь он уже тряс свой компьютер.

Коул посмотрел наверх, по холму к ним спускались Элизам и Рут; маски они держали в руках.

— Что это значит? — спросил он. — Вы испортили нашу машину времени?

— Инфракрасный порт. — Элизам протянул небольшое устройство, похожее на фонарик. — Я ввел цифры, которые дали нам Старики.

Коул посмотрел на Ли.

— Кто? Что? Ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Придерзи лосадей, — проворчал по-английски Ли и нажал на кнопки.

Уже почти стемнело. Коул не знал, бояться ему или плюнуть на все. Он снова хотел в туалет, но не хотел еще раз увидеть трапезу тюленей. Тем более снимать эту трапезу камерой. Он вернулся в развалины здания и помочился на затухший костер.

Рут и Элизам шли за ним следом и наблюдали за всем из-за стены с таким видом, будто ничего другого от него и не ожидали.

— Можете оба катиться к черту, — сказал им Коул и застегнул молнию на брюках. — Понятно? Capiche? Comprende?[21]

Они спустились вместе с ним к планеру.

— Gracias para venire,[22] - обратился Элизам к Ли. — Мы гордимся, что познакомились с вами.

— Черт бы побрал вас и ваш проклятый мир, — ответил им Коул и тут же замолчал — он услышал негромкий, но настойчивый звук: бип-бип.

Мини-компьютер Ли.

— Придерзи лосадей, — сказал Ли. — Появился курсор. Все по местам. — Он похлопал рукой по сиденью.

Второй раз ему повторять не пришлось. Коул быстро забрался в планер, и Ли взял его большую руку в свою маленькую.

Элизам и Рут молча стояли, надев маски на лица и подняв руки, будто в прощальном жесте. А может, так только казалось. И тут Коул понял, чего они хотят на самом деле. Надо вернуть куртки. Куртка Ли лежала у него на коленях; Коул быстро стащил свою и бросил обе куртки Рут.

Ли нажал кнопку «ВОЗВРАТ», снова раздался мышиный писк. Коул раскачивал планер, чтобы выровнять его.

— Терт побери! — бросил Ли; их окружали какие-то огоньки.

Коул тоже почувствовал — что-то не так; как и в предыдущий раз, что-то было не так.

Они двигались не домой. Они падали. Падали все дальше и дальше в будущее…

+1000

И кружились.

Коула чуть не вырвало. Наверное, это от виски. Но вот неожиданно кружение прекратилось. В воздухе мерцали какие-то голубоватые полоски. Они снова оказались на берегу моря.

На этот раз было намного теплее, над головами простиралось голубое небо. Но Коулу здесь не нравилось. Совсем не нравилось.

Ли выпустил его руку. Коул сам схватил его и спросил:

— Лонг-Айленд? — Но сам уже знал, что это другое место. Неподалеку виднелся пирамидальный остров; казалось, что на его крутых склонах по спирали растут деревья. Все выглядело неестественно.

— Камера? — спросил Ли.

Коул отпустил руку Ли и сунул руку в карман. Но кармана не было, не было и камеры.

— Черт побери, — выругался он. — Камера была в куртке.

Ли пожал плечами.

— Она нузна формально, так, на всякий слутяй.

— Все равно глупо получилось, — сказал Коул. — Я виноват. — Сделал снимки будущего и сам же потерял их. — Мы сможем за ней вернуться?

— Не думаю, — ответил Ли. — Снимки — не страсно.

— Правда, но жалко. — Он уже и говорил почти как Ли. Пора было менять тему. Он откинулся в кресле и осмотрелся вокруг. — А где это мы? То есть хотелось бы знать, где мы находимся.

— Попробую сосситать, — ответил Ли и согнулся над своим мини-компьютером. — На острове Кэппс, — раздался голос сзади.

Коул выпрямился и встревоженно обернулся. За планером стоял мужчина. Интересно, как давно он там стоит? Было такое ощущение, словно мир вокруг них начинает медленно проявляться, — так в старину, когда связь была медленной, постепенно открывались веб-сайты.

Мужчина был высоким, белым, без маски (это Коул заметил в первую очередь); одет он был в мягкий вельветовый костюм. По крайней мере, ткань была очень похожа на вельвет. Но что-то было в ней такое, что наводило на мысль об искусственности.

— Добро пожаловать, доктор Ли, — произнес мужчина. — Очень рад, доктор Коул. Вы, наверное, успели заметить, что нам предстоит переправиться на другой берег. Если, конечно, вы желаете осмотреть остров. Времени у нас немного. Вам требуется отдых?

— Осмотреть остров? Без проблем, — ответил Ли и встал. Коул тоже поднялся.

— Меня зовут Хэллам, — представился мужчина. Говорил он по-английски немного странно, но без акцента. Он слишком тщательно выговаривал каждое слово, будто впервые говорил на этом языке. Мужчина протянул руку, и Ли взял ее. — Рад встретиться с вами.

Мужчина пожал руку Ли и протянул ее затем Коулу.

— Меня зовут Хэллам, — снова повторил он. — Рад встретить вас на вашем пути…

— На каком пути?! — вскричал Коул. — Ли, где мы? Ты хотя бы знаешь?

Ли промолчал, вместо него ответил Хэллам. Он показал на скалистый остров и снова сказал:

— Кэппс-Айленд.

Почти с самой вершины острова в этот момент взлетал то ли самолет, то ли какой-то другой летательный аппарат. Из-за большого расстояния трудно было точно сказать, что это и какого размера.

— По всему миру сто двенадцать подобных станций Охраны Земли, — продолжал Хэллам. — Все они объединены одной сетью…

— У-у-у-х! Погоди, — прервал его Коул. — В каком мы году? Пожалуйста.

— Году? Ах, ну да, конечно, — ответил Хэллам. — В семьсот двадцать четвертом. По-вашему, от Рождества Христова, это будет… — Хэллам засучил рукав и взглянул на наручные часы. — Простите… это получается три тысячи сто двадцать четвертый год. Я мог бы и сам догадаться, что вы захотите узнать эту цифру.

— Бог ты мой! — Коул снова сел.

— Мы не пользуемся вашим летосчислением. — Хэллам постучал пальцем по наручным часам. — Но здесь у меня оно есть.

Планер не двигался; он опять, как с ним уже было раньше, застыл на месте, словно весил как большая машина.

Ли постукивал по кнопкам компьютера, и вид у него был крайне озабоченный. Коул уже нисколько не волновался. Тысяча лет. Что с ним может случиться через тысячу лет? Он давным-давно умер, он это прямо-таки нутром чуял. Даже кости его уже сгнили под землей, на которой он теперь стоит. Если только их не выкопали тюлени.

Коулу стало неуютно, и он встал на ноги. Земля под ногами казалась вполне твердой, даже, пожалуй, слишком твердой. Так реально ли данное будущее?

Да. Реально. Несмотря на яркое солнце, Коул дрожал.

— Мы пользуемся гонконгским календарем, — продолжал объяснять Хэллам. — Летосчисление ведется от Гонконгского Коллоквиума, который имел место семьсот двадцать четыре года тому назад. Но это только в политике. А что касается духовной жизни, то мы считаем года от Великой Переправы. Тогда получается сто четырнадцать тысяч восемьсот сорок четвертый год. Но пойдемте. — И он двинулся по тропинке к воде.

Ли и Коул последовали за ним. А что им еще оставалось.

Коул не удержался и спросил:

— Великой Переправы? Какой Великой Переправы?

— Давным-давно была война, — ответил Хэллам. — Сплошной огонь кругом, потому что в те годы огонь был основным оружием, а потом начался какой-то мор. Тогда в первый, хотя и не в последний, раз наши предки чуть не истребили самих себя. Их тогда было не так уж и много, сколько-то тысяч, но и погибали они тысячами. Несколько женщин собрали всех оставшихся в живых — эти первые люди делились на три клана, и они воевали между собой. Выжили в основном дети, и женщины повели их на север, прочь из Долины Костей. Тогда-то они и перешли через Великий Бассейн, который впоследствии стал Средиземным морем. Но в то время там не было воды.

— Сто тысяч лет тому назад? Откуда вы знаете? — спросил Коул.

— Сто четырнадцать тысяч, — поправил его Хэллам. — Восемьсот сорок четыре — это приближение, на котором сошлись все. Мы установили дату с помощью анализа ДНК и углерода; многое восстановили по легендам и наскальным изображениям; но люди всегда помнили об этих временах — это было началом начал.

Внизу на воду спустился небольшой самолет. Коул даже не слышал, как он подлетел. Не тот ли это аппарат, что поднялся в воздух с острова?

Тем временем свой вопрос задал и Ли:

— Гонконг?

— Да, тогда люди объединились, — ответил Хэллам. — Встреча, после которой человечество начало принимать меры, приведшие впоследствии к созданию Охраны Земли. Именно это помогло остановить Шестое.

— Шестое? — переспросил Коул. — Вы имеете в виду Шестое Вымирание, как вы это называете?

Хэллам пожал плечами.

— Мы называем все своими именами. В шестой раз на планете все шло к полному истреблению живого. Погибли тысячи биологических видов, они навсегда были стерты с лица Земли. Продолжалось все это более пятисот лет, во многом этот процесс был даже хуже тех войн, которые привели к Великой Переправе, потому что по вине человечества погибали другие виды. Далее были периоды Траура и Восстановления. Во времена Переправы людей на Земле оставалось около двух сотен. После Шестого Вымирания немногим более двух миллионов.

— А сколько сейтяс? — спросил Ли.

— Скоро увидите, — ответил Хэллам.

Они подошли к самой воде. Небольшой самолет по воде приблизился к ним.

У самолета были короткие толстые крылья, словно он был сделан из картона, но с отверстиями вдоль длинного края, что, видимо, увеличивало подъемную силу аппарата. Спереди у самолета крепился большой пропеллер, дистанционно управляемый, как пояснили им, с помощью магнитного поля. Поэтому отсутствовал мотор и летал аппарат бесшумно.

На месте пилота никого не было. И места, как такового, тоже не было.

Они поднялись на борт, самолет со свистом взлетел. По мере того как он набирал скорость и высоту, свист исчез. Никаких ремней безопасности. Почему-то Коул вспомнил о Хелен. Когда он в последний раз взглянул на часы, было девять одиннадцать, а ему казалось, что с тех пор прошло как минимум несколько дней. Сейчас Хелен уже на полпути к Лондону. Между ними к тому же тысяча лет.

Ли снова таинственно улыбался. Коул тоже улыбнулся. В этом небольшом самолете было что-то умиротворяющее и надежное; солнечный свет, голубая вода внизу, приближающийся остров.

— Сто тысяч лет. Если так, мы почти современники, — сказал Коул Хэлламу.

— Мы и есть современники, — ответил Хэллам. — Тысяча лет всего лишь мгновение в жизни целого биологического вида. И того меньше для камней, воды, самой Земли. Даже сотня тысяч лет всего лишь несколько коротких мгновений. Мы от считываем свою духовную историю с начала расселения, которое закончилось всего тысячу лет тому назад, в ваше время.

Духовную. Коулу никогда раньше не нравилось это слово. Самолет летел достаточно медленно. Казалось, тут никто никуда не спешит. Вот он аккуратно сел на воду, и Хэллам начал объяснять, что они сейчас увидят:

— Мы восстанавливаем Землю с момента Шестого…

«Которое все-таки произошло, несмотря на все наши усилия», — мрачно подумал Коул.

— Мы собрали воедино все климатические пояса, популяции животных и растений, метеорологическую и тектоническую информацию. Получилась самоуправляемая глобальная система, которая ведет наблюдение за окружающей средой, дает нам знать о готовящихся серьезных переменах и так далее.

Они подплыли к берегу, там их встретила женщина. Она представилась — Дана. Одета она была в такой же вельветовый костюм, только оранжевого цвета и более изящного покроя.

— Вы африканец! — воскликнула она, взяв Коула за обе руки. Она тоже была негритянкой, причем намного более ярко выраженной, чем женщина в маске и даже сам Коул.

— Боюсь, что так, — ответил Коул.

Женщина казалась озадаченной, и он пожалел, что выбрал такой тон. Несмотря на то, что быть негром в Америке не так-то легко, он много раз воздавал хвалу Господу, что не родился белым. Но как объяснить такое женщине, рожденной спустя тысячу лет?

— Я пошутил, — сказал он, а она вежливо улыбнулась.

Они поднимались по эскалатору без ступенек к туннелю, расположенному выше по склону.

Туннель вел внутрь горы и заканчивался в большой овальной комнате со встроенными в стены жидкокристаллическими мониторами. По экранам, как вода, плыли цифры и другие данные.

Больше никого в комнате не было.

— Кто ведет все хозяйство? — спросил Ли.

— Сама система, — ответила Дана. Ковбойский английский Ли нисколько ее не удивлял. — Существует пятьдесят пять подобных станций Охраны Земли, все они связаны в единую систему. Одна находится в глубине Северного Ледовитого океана. Шапка полярных арктических льдов, которая в ваше время исчезла, теперь снова на месте.

Коул хотел возразить, сказать, что в его дни арктические льды еще не исчезли, но что именно имела в виду эта женщина, говоря «в ваше время»?

— Экраны всего лишь для обозрения. Система сама контролирует себя. И следит за всем происходящим.

— Значит, она обладает разумом? — спросил Коул.

— Конечно. — Дана смерила его взглядом. — Зачем придумывать систему без разума?

— Равновесие на Земле, — кивнул головой Ли. — Знает, сто надо делать. Выссый класс.

— На самом деле, — уточнил Хэллам, — она не сообщает нам, что нужно делать; система доводит до нашего сведения, что она уже делает. «Охрана Земли» взяла на себя почти всю работу, в природных системах вне зоны синхронизации успешно работают наноботы. Система действует всего лишь сто сорок лет и все еще совершенствуется.

«Значит, у планеты все-таки есть шанс, — подумал Коул. — Ее можно восстановить, хотя бы частично. Даже без помощи „Дорогого Аббатства“, даже если им с Ли ничего не удастся сделать…»

А может, и удастся.

— И поэтому вы привезли нас сюда? — спросил Коул. — Чтобы показать нам все это? Предупредить нас о том, что произойдет в случае нашей неудачи… или удачи?

У Даны был озадаченный вид.

— Это не мы. Вас привели сюда Старики.

— А вы не Старики?

— Конечно же нет. Это они предупредили нас и сообщили, что вы скоро будете тут, — ответил Хэллам. — Поэтому мы выучили ваш язык. Кроме нас двоих, никто не может говорить на нем.

— Когда настанет время, Старики отошлют вас домой. — Дана повела их назад, к выходу из туннеля. — А пока вам еще предстоит сделать, по-моему, пять остановок. Но сейчас мы должны вернуться.

— И без промедления. — Ли смотрел на свой мини-компьютер.

Курсор уже мигал.

Спускаясь вниз по эскалатору без ступенек, Коул испытал странный прилив грусти. Здесь, в будущем, так покойно, но какой ценой.

— В наше время население планеты было почти восемь миллиардов, а теперь меньше двухсот миллионов, — бросил он Дане, поднимаясь на борт небольшого самолета. — Скажите, было что-то такое, с чего все началось? Какая-нибудь катастрофа — «бомба замедленного действия»?

— Катастрофа? — переспросил Хэллам. — Да их были сотни. Голод, наводнения, войны, болезни — все это уносило тысячи жизней.

— И убивало души, — добавила Дана. — Эпоха Восстановления тянулась много сотен лет.

— Маски, — промолвил Коул.

— Им было трудно смотреть друг другу в глаза. Было трудно даже с самими собой. Мир пережил столько насилия, столько разрушений.

— В эпоху Восстановления они думали, что Траур закончился, — вставил Хэллам. — Мы же теперь, глядя назад, считаем, что он был в самом разгаре.

— Так же как некоторые считают, что и теперь мы еще живем в эпоху Восстановления, — добавила Дана.

Самолет бесшумно поднялся в воздух, они почувствовали лишь струю воздуха. Во время полета Коул спросил Хэллама об их местоположении.

Оказалось, Африка.

— По вашим картам это примерно побережье Мозамбика. А вон тот город вдалеке…

Хэллам тихонько сказал что-то в сторону пульта управления. Язык по звучанию был похож на китайский. Самолет поднялся выше. Теперь между двумя невысокими горами они увидели скопление зданий, выкрашенных в неяркие, пастельные цвета, — словно скопление диких цветов.

— … это Аруба, а вон там…

На горизонте показалось облако или подобие облака — снежные пики Килиманджаро. Снова в снегу. Хотя Коул никогда в жизни не видел легендарную гору (он вообще не бывал в Африке), но знал ее по множеству изображений — гора ни капли не изменилась. Что такое тысяча лет для гор и льдов.

Самолет опустился, Килиманджаро исчезла из виду — как прошлое… или будущее.

У подножия холма Хэллам и Дана поцеловали их обоих, по-французски, в обе щеки. «Как странно целоваться с людьми, живущими через тысячу лет, — подумал Коул. — Словно целуешь сон или надежду, а им, наверное, кажется, что они поцеловались с призраком».

— Прощайте.

— Прощайте.

— Пока, — бросил Ли.

— Когда нажмете на кнопку «ВОЗВРАТ», попадете на следующую ступень, — сказал Хэллам. — Вам предстоит еще пять. Так сказали нам Старики. И просили передать вам.

Ли мрачно кивнул и пошел по тропинке наверх. Коул догнал его на самом верху.

— Еще пять? — спросил он. — Я думал, что наша задача добыть материал для «Дорогого Аббатства». Что все это значит? И кто такие эти Старики?

— Нет понятия, — ответил Ли. — Пора!

Он показал Коулу свой компьютер. Курсор мигал, вокруг прыгали цифры, они медленно поднимались вверх по экрану.

— Клянусь Богом, Ли, мне кажется иногда, что ты просто притворяешься, что плохо говоришь по-английски! Я ничего не понимаю. Как нам попасть назад в наше время? И что мы тут вообще делаем?

Но Ли лишь улыбнулся своей таинственной восточной улыбкой. Спорить с ним было бессмысленно. Они подошли к планеру; неожиданно подул сильный ветер. Коул пожалел, что отдал теплую куртку. Ли застегнул свою жуткую куртку-сафари. «Если он считает, что близость Килиманджаро хоть как-то оправдывает эту куртку, — подумал Коул, — то он действительно чокнутый». Куртка дурацкая, и сам Ли выглядит в ней нелепо.

— Тогда поехали. — Неизвестно почему Коул чувствовал себя отвратительно. Он усадил Ли рядом с собой и взял его маленькую бледную руку в свою большую и темную. — Ты главный.

— А?

— Нажимай «ВОЗВРАТ».

+10 000

Но никуда они не вернулись. То есть не сразу.

Они летели дальше.

Дальше по спирали Времени — так казалось им в тот «момент времени», хотя, как им еще предстояло узнать, Путешествие во Времени возможно лишь один раз в самом Конце Времени, когда ничего впереди вас не ждет. Только там можно вернуться назад по временной петле, ибо Конец Времени один-единственный.

Но тогда они еще ничего об этом не знали. «Тогда» — как странно теперь звучит это слово. «Теперь»…

И вот они летели вперед сквозь Время. Морской запах маленькой смерти исчез, хотя «футбольная травма» в колене все еще напоминала о себе. Огни мигали, превращались в настоящие полосы света: то холодные, то горячие. Ли сжимал руку Коула все крепче и крепче; наконец планер замедлил ход и остановился, остановился в крайнем переднем положении. Неожиданно стало тепло, почти жарко. Вокруг все было белым, как будто в тумане; но вот туман начал исчезать — они оказались в рощице небольших деревьев с серебристой полосатой корой.

Играла музыка. Коул огляделся; их окружали люди, большей частью молодые, в черно-белых одеждах. Все аплодировали. Ли тоже аплодировал; казалось, самому себе. Они с Коулом переглянулись, расхохотались, встали и поклонились. Остальные ответили дружным радостным смехом и провели их к столу под деревом, где смеющийся официант уже разливал вино в бокалы.

Все говорили по-французски. Коул с трудом понимал этот язык, пока одна из женщин не положила ему на правое плечо небольшой кусок толстой ткани.

— Pardonnez-moi,[23] — сказала она. — Вы не возражаете?

Ткань прилипла к его плечу, она была тяжелой, но не жесткой, похожей на прорезиненный фартук, который одевают пациенту, когда делают рентген.

— Нормально, — ответил он.

— Прекрасно, — сказал Ли; он только что получил такую же ткань. — Это какой-то мгновенный переводчик, так? А вы все еще разговариваете на французском?

— Да, да, — ответил кто-то из окружающих.

У-у-ух!

— Эй, Ли, ты на каком языке разговариваешь: на английском или на французском? — спросил Коул.

— Ни на том ни на другом, — ответил Ли. — На мандаринском диалекте. А теперь на кантонском.[24] А теперь вообще по-русски…

— О'кей, о'кей, — ответил Коул. — Я понял. — Потрясающе. Голос Ли звучал немного неестественно, как будто он разговаривал с ним по междугороднему телефону; но, слава богу, никакого техасского акцента.

Они оказались в Париже. Старики, кто бы там они ни были, доставили их в небольшой парк в Марэ, в год 12679 по гонконгскому летосчислению (год 15242 от Рождества Христова). Окружали их студенты-историки, которые собирались раз в году, чтобы изучать и обсуждать проблемы Современного мира (так они называли древний мир, наш мир), а сегодня еще и для того, чтобы встретиться с представителями этого мира.

— Старики предупредили нас, что вы прибудете сегодня, 23 июня, и пробудете с нами всего несколько часов. Собралось много народу, все хотели посмотреть на материализацию. И правда, получилось здорово.

— Ни секунды не сомневаюсь! — вскричал Ли.

— Но мы попросили их не вмешиваться, чтобы самим иметь возможность побеседовать с вами. Хотите еще вина? Это хорошее эльзасское вино. — Все это Ли и Коулу объясняла белая женщина примерно сорока лет, в короткой черной юбке и белой с полосками блузке. У нее были длинные, худощавые и, по мнению Коула, красивые ноги. Они сидели за столиком на улице под платаном, вместе с женщиной было еще трое друзей. Двое мужчин, один из них негр (кожа у него была намного темнее, чем у Коула), и молодая женщина — на вид ей было не больше лет, чем Хелен. Коулу совсем не понравилась натянутая, вежливая улыбка этой женщины.

Коула гораздо больше интересовало то, что не было известно модернистам (так называли себя эти люди), чем то, что им было известно. Они знали, кто такие Моцарт, Эллингтон, Лист, но никогда в жизни не слышали живого оркестра. Они понимали, что такое капитализм, но совершенно не представляли себе это с практической точки зрения.

— Вы можете жить где захотите? — спросили они, а когда Ли ответил отрицательно, а Коул положительно, все рассмеялись и снова наполнили бокалы. Очень хорошим эльзасским вином.

Стоило Ли разговориться, и остановить его было уже невозможно. Да модернисты и не пытались. Они с радостью слушали все о нашей прегонконгской эре (они считали, что длилась она с 1500 по 2500 год нашей эры, то есть от Рождества Христова). Они задавали много вопросов о Китае и США, о «ядерной войне, которая так и не разразилась» (Коул был несказанно рад услышать это!) и так далее. Ли отвечал на все вопросы.

— Это было похоже на взрыв, — объяснял он. — И с технической, и с культурной точки зрения. И удивительно, и ужасно одновременно. Это…

Длинные, подробные ответы. Коул теперь думал, что ему гораздо больше нравился прежний Ли со своими краткими ответами в ковбойском стиле. Кроме того, он и сам готов был задать несколько вопросов Ли, например: кто такие Старики; что сталось с основной целью их миссии, касающейся «Дорогого Аббатства»; но самое главное, как же им вернуться в свое время?

Странно, но он не спешил задавать эти вопросы. Он чувствовал себя необыкновенно расслабленным, словно оцепеневшим.

Возможно, с ним происходило нечто подобное перелету на обычном реактивном самолете в другой часовой пояс. Они сидели в саду ресторана, люди приходили и уходили, кое-кто пристально смотрел в их сторону, но Коула это нисколько не трогало. Вино действительно было «очень хорошим», сыр — острым, хлеб — пышным и вкусным. Интересно, как давно он не ел?

Он огляделся, но часов нигде не было. Кейт протянула руку с наручными часами. Аналоговые, дата на французском языке: 11:00, Juin 23, Juedi.[25] Коул спросил, путешествуют ли местные жители во времени; Кейт казалась шокированной. Такого не может быть. Это просто невозможно.

— А как же мы?

— Вы аномалия, — ответил мужчина-негр. — В любом невозможном случае существует своя аномалия. — Все рассмеялись, хотя Коулу слова негра были не совсем понятны.

— Вы специальный проект Стариков, — проговорила молодая женщина, Коулу так и не удалось запомнить ее имя. Она сидела рядом с Ли и с восхищением взирала на него. Ей нравилась даже жуткая куртка-сафари. Им всем нравился Ли; они подливали ему вина, отрезали сыр, ловили каждое его слово.

Коула все это раздражало. Наверное, ему не удалось этого скрыть, потому что Кейт потянула его за рукав и прошептала:

— Пойдем пройдемся вдвоем.

Париж выглядел таким, каким помнил его Коул (по фотографиям и одному короткому визиту вместе с Хелен, — не с нынешней, а с предыдущей), разве что машин стало меньше. Те, что были, остались такими же небольшими, как и прежде, и так же противно гудели.

Париж, в котором он теперь очутился, с одной стороны, был живым городом, но с другой — собственной копией. Он постоянно перестраивался, но в основном по старым планам восемнадцатого-двадцатого веков эры Рождества Христова. На улицах встречалось много народу, большинство из них показались Коулу туристами. Они никуда не спешили, просто спокойно прогуливались.

Примерно четвертая часть людей на улице были африканцами, некоторые, так же как и Коул, лишь наполовину. Продавцы в магазинах и магазинчиках вели себя вежливо, но особого интереса не выказывали. Ничего особенного они и не продавали. Один-два вида сигарет; один или два сорта жевательной резинки. Все газеты умещались на одной странице, но стоило нажать на квадрат в верхней его части, как текст менялся. В них все, казалось, может меняться: и язык, и текст, и шрифт. Коул встретил лишь два знакомых ему языка: французский и китайский; английского не было и в помине. Кейт купила Коулу книгу в мягкой обложке, которая увеличилась вдвое, как только Коул открыл ее. Книга заинтересовала его из-за фотографии автора, напечатанной на задней обложке. Заплатила Кейт за книгу самым необычным путем — она дважды мигнула в маленькое зеркальце продавца.

Многие, как и Коул, ходили с переводчиком на плече. Большинство мужчин были одеты в мешковатые брюки и длинные рубахи, но кое-кто ходил в брюках-хаки и спортивных куртках, некоторые даже в спортивных костюмах. Коул заметил, как двое мужчин мочились прямо на улице, в специальные отверстия в асфальте. Видимо, так было принято.

— Я подумала, вам интересно будет взглянуть на ваш мир, — промолвила Кейт. — Я посмотрю презентацию вашего друга потом на видео.

— Мой мир?

— Мир, который вы сотворили, — пояснила она. — Вы наши предки, мы здесь благодаря вам.

Коул спросил ее, как они путешествуют. Те, кому нужно быстро добраться из Европы в Азию или Америку, могут сделать это за два-три часа, ответила Кейт, но большая часть торговли и коммерции идет по морю. Люди работают по четыре-шесть часов в день и имеют полугодовой отпуск. Вокруг Парижа, по словам Кейт, расположено множество маленьких ферм, хотя большая часть Европы не заселена. Они прошли вниз по набережной Сены в сторону Эйфелевой башни (каждые 1200 лет, по контракту, ее заменяли новой). Коул боялся слишком удаляться от садика-ресторана в Марэ, где «приземлился» их планер. Он уже смирился с мыслью, что теперь они не просто наблюдают будущее, но еще и прогуливаются по нему. Он верил, что Ли не улетит отсюда без него (и полагал, что у Кейт должно быть что-то типа мобильного телефона или другого средства связи — на случай, если курсор у Ли снова замигает). И все же он слегка нервничал…

Кафе и кинотеатры Парижа были странным образом похожи на кафе и кинотеатры нашего времени. Коул узнал, что сделано это специально. В других городах другие развлечения. Лондон, к примеру, город клубов и театров, а Мексико-сити — центр керамики и автогонок.

Они остановились у видеокиоска, и Кейт показала ему карты Северной Америки и Африки — там тоже были огромные незаселенные пространства. Промышленность в основном занималась переработкой вторсырья; добыча нефти и минералов из земли считалась противозаконной.

Коул не знал, как принято себя вести в их будущем. Может ли он спросить о том времени в прошлом, которое для него являлось будущим и о котором он, следовательно, не имел представления? Он решил рискнуть.

— Имела ли место в Современную эпоху большая катастрофа? Катастрофа, спровоцированная человеком и приведшая к хаосу?

— Вся Современная эпоха — это одна большая катастрофа, — ответила Кейт. — И всему виной сам человек, не так ли? Но вот мы выжили.

Коул решил идти напрямик.

— Вы когда-либо слышали что-нибудь о… событии… стратегии… под названием «Дорогое Аббатство»?

Она посмотрела на него непонимающе, и он даже не был уверен, как переводчик перевел эту фразу на французский, тем более его не слишком удачные попытки объяснить, что он имеет в виду. Может, Кейт считает, что «Дорогое Аббатство» — это монастырь, как гора Сан-Мишель? Что сталось за эту тысячу лет с французским языком?

— Извините, — сказала Кейт. — Многие наши исследования далеко не исчерпывающи. В прошлом году мы обследовали один золотой рудник. Я знаю, что вы любили золото.

— Лично я — нет, — ответил Коул (и вспомнил кольцо, о котором так мечтала Хелен; та Хелен). — Но, конечно, в эпоху, которую вы называете Современной, золото было в чести.

— Мне тот золотой прииск показался даже красивым, что-то в нем было притягательное, хотя и мрачное. Многие ратовали за то, чтобы давным-давно закрыть все прииски, но я рада, что кое-какие оставили. Они похожи на шрамы, татуировки — показывают след, который оставило человечество на лице земли. Своего рода любовь. Воспоминание о временах, когда наши взаимоотношения с матерью-землей были гораздо более близкими.

— И более разрушительными, — вставил Коул.

— Материнство всегда наносит определенный вред матери, — ответила она. — В наше время тяжелые металлы, как железо или никель, которые нельзя получить путем переработки отходов и вторсырья, добывают на астероидах.

— Значит, в космос вы все-таки летаете?

— С определенными целями. Конечно, люди побывали уже на всех планетах и даже в некоторых соседних системах. На Марсе, Венере и Луне есть научно-исследовательские станции, там постоянно живут люди. Но большую часть работ по добыче ископаемых и доставке их на Землю делают роботы.

По словам Кейт, еще одна научная станция была расположена на планете Титан, а совсем недавно люди отправились на планету одной из «близких» звезд, чтобы основать там постоянную колонию. Но интерес к космическим исследованиям был невелик — в связи с тем, что жизнь в космосе оказалась большой редкостью, а многоклеточная жизнь — тем более.

— Значит, никаких прямых контактов, — заметил Коул. — А мы так об этом мечтали. Главный смысл космических исследований заключался именно в этом; было написано так много научно-фантастических романов — и все на одну тему. Люди мечтали встретить себе подобных.

— Ну, это, наверное, нам удалось, — ответила Кейт. — Только не в космосе, а здесь. И это оказалась она. АРД.

Ард?

— АРД — так сама себя называет Земля. После Шестого Вымирания и эпохи Восстановления была разработана сеть контроля и наблюдения, которая объединила все экологические, геологические и климатические системы Земли. Это было сделано с той целью, чтобы никогда больше не допустить уничтожения биологических видов, не говоря уже о самой планете.

— Это мне известно, — сказал Коул. — «Охрана Земли».

— Сеть была самоконтролирующей и самодостаточной. А несколько тысяч лет тому назад мы обнаружили, что она обладает собственным разумом. После того как сеть уже проработала почти полтысячелетия, АРД вышла на контакт с несколькими правительственными органами (социальным, политическим, экономическим — все они работали во взаимодействии, все были выборными). Тогда человечество впервые столкнулось с посторонним разумным существом.

— Которое мы сами и создали, — добавил Коул.

— И да, и нет. В каком-то смысле АРД наше дитя, но она же и наша мать. Если верить ей, она вела осознанное существование с самого начала Времен, мы же только подтолкнули ее к контакту и снабдили ее соответствующими средствами связи. Но любая сознательная сущность считает, что существовала всегда. Тогда возникло много споров. Многие люди вспомнили о религии, потом о войне, ведь оба понятия тесно связаны. Но и радости было много. Ведь жизнь во Вселенной может быть очень одинокой.

— Да, — промолвил Коул; они как раз поднялись на Монмартр. Внизу перед ними расстилался весь Париж, он не выглядел ни старым, ни новым — вечный город. — И на что похожа эта АРД?

— Мы не так много о ней знаем, — ответила Кейт. — Она вышла на контакт с нами, но никогда не проявляла особого интереса к нам самим. Она общалась лишь с определенными группами или организациями, но не с отдельными людьми. Она и сейчас следит за всеми системами, поддерживает их правильное функционирование и говорит, что всегда это делала, с самого момента зарождения жизни на Земле и даже раньше — только никогда не говорила об этом. Так утверждает она. Кое-что она изменила. Она сообщила нам, например, что на планете имеются закрытые для людей места; люди не должны появляться там. Мы это понимаем. Но она почти никогда не разговаривает с нами, а мы с ней.

Они спустились с холма и вернулись в ресторан. Ли вместе с тремя модернистами все так же сидел под деревом и пил абсент. Кейт и Коул заказали бутылку бордо.

Коул хотел задать Ли несколько вопросов, ведь теперь с помощью переводчиков они могли легко общаться. Но Ли все еще распространялся об ужасах Шестого Вымирания. Коул был поражен красноречием Ли, хотя все это было ему давно известно. И потому он занялся тем, что открывал и закрывал свою новую книгу, а она то увеличивалась в размере, то снова уменьшалась.

— Честер Хаймз, — прошептал один из мужчин, белый. — Очень популярный автор. В ваше время его тоже знали?

— Даже не слышали, — ответил Коул.

— Этот наш визит к вам так неожидан, — произнес Ли. — Мы думали, что к этому времени вся Земля превратится в пепел. Или в кучу мусора.

— Теперь мы живем намного проще, — сказала Кейт. — И в городах, и в деревнях запросы людей стали скромнее. Совсем не обязательно, чтобы все постоянно росло и увеличивалось.

— Ерунда! — бросил африканец. — Все уже устали от того, что для поездки в Париж или в Лагос нужно получать специальные разрешения. Я хочу ездить, когда и куда хочу.

— Жди пятидесяти, — ответил молодая женщина, которую звали Мишель. Она же и объяснила, что в жизни каждого человека существует два периода — от восемнадцати до двадцати лет и от пятидесяти до пятидесяти пяти, — когда они могут свободно путешествовать по планете (естественно, кроме тех мест, на которые наложила запрет сама АРД); в это время люди могут не работать. Самой Мишель было двадцать четыре года.

— А дети? — спросил Ли.

— Никаких ограничений относительно числа детей, — ответила Кейт. — Хотя смертность устанавливается с учетом ограничения населения планеты.

— И каковы эти ограничения? — снова спросил Ли.

— Примерно шесть-семь миллиардов. Этот предел установила АРД. Она не сообщила нам конкретную формулу, но таковая имеется; она же указывает, сколько детей следует отменить. Если человек доживает до пятнадцати лет, значит, он может рассчитывать дожить и до семидесяти пяти или восьмидесяти, — если, конечно, ничего непредвиденного не случится.

— Что вы имеете в виду под словом «отменить»? — спросил Коул.

— Вам вряд ли это понравится, — ответила Мишель; она смотрела в бокал с абсентом, словно это был магический кристалл. Потом подняла глаза, рассмеялась, откинула волосы назад и заказала еще по бокалу fee vert.[26]

Коул обрадовался, когда Ли прикрыл ладонью свой бокал.

— Наш курсор замигал, — промолвил Ли. — Боюсь, что настал момент прощаться. — Он вышел из-за стола, за ним и Коул. Они расцеловались со всеми в обе щеки. Последней была Кейт.

— Куда мы направляемся? — шепотом спросил Коул.

— Вперед, — ответил Ли. — Эти Старики отправляют нас еще дальше вперед.

— А как насчет «Дорогого Аббатства», формулы, которую мы разыскиваем?

— Очевидно, именно так и надо, — сказал Ли. — Может быть, именно это и приготовили для нас Старики.

Модернисты махали им на прощание. Так показалось Коулу. Но выяснилось, что на самом деле они хотят взять назад свои переводчики.

Пришлось бросить их, Мишель поймала оба.

Неожиданно Коул вспомнил, что оставил на столе под платаном книгу Хаймза. Но Ли уже нажал кнопку «ВОЗВРАТ», и вот снова запищали мыши…

1+

По рокочущим звукам музыки Коул догадался, что они опять оказались в здании студенческого союза. Музыка рэп материализовалась намного раньше самого подвального помещения, но вот знакомые пол, стены, дверь, часы… девять семнадцать.

Значит, они отсутствовали всего десять минут? А ему казалось, что прошло так много дней! Коул чувствовал себя более чем странно, словно что-то было не в порядке. Потом вдруг он заметил рукав куртки-сафари Ли и понял, в чем дело.

— Ли, почему мы вернулись? Я думал, мы летим дальше.

Ли посмотрел на Коула.

— Домой…

Он не успел договорить, как отворилась дверь. Они увидели огромную голову Паркера. Вид у Паркера был очень недовольный (словно у Элмера Фадда из комиксов о Багз Банни).

— Доктор Ли! Мистер Коул. Недаром мне показалось, что я что-то услышал. Что, черт побери, вы тут делаете, тем более в такое позднее время? То есть вы не…

— Нет-нет, — ответил Ли. — Нет проблема.

— Через полчаса мне нужно начинать уборку помещения!

— Нет проблема, — снова повторил Ли.

Паркер с шумом закрыл дверь.

— Почему он все время с таким удивлением сюда заглядывает? — спросил Коул. — Он что, думает, что сегодня День сурка?[27]

— Нет проблема.

— Нет проблем? А мне кажется, что есть. — Коул высвободил свою руку и поднялся на ноги. — Что тут вообще происходит? Кто такие эти Старики? Где формула «Дорогого Аббатства», которую нам нужно получить?

— Придержи лошадей! — Ли снова говорил с техасским акцентом. Он внимательно смотрел на экран своего маленького компьютера, потом начал вводить цифры.

— Ли, черт бы тебя побрал, ответь мне! Я думаю, может, стоит все хорошенько обдумать заново? Я имею в виду «Дорогое Аббатство»!

— Не нам, — ответил Ли. — Придерзи лосадей!

Бип-бип. Звуки издавал компьютер. Пустой экран, только в самом центре мигал курсор.

— Открылся новый кусок времени. — Ли похлопал рукой по сиденью. — Мы не закончили.

— Может, ты и не закончил, — ответил Коул, — но я, черт бы все это подрал, закончил. — Он собирался уйти, но почему-то стоял на месте. Ли схватил его за руку и усадил рядом с собой в планер.

— Не надо, — сказал Коул, но Ли его не слушал. Он нажал на кнопку «ВОЗВРАТ», и вот снова… Мышиный писк.

+100 000

Падение…

Кружение…

Теперь Коул стал настоящим ветераном путешествий во времени; одним из двух самых опытных путешественников в истории человечества (по крайней мере, он никогда не слышал о других). Теперь он знал, что лучше держать глаза закрытыми (по крайней мере, он думал, что его глаза закрыты). Цветные полосы кружились перед глазами, вот они стали белыми, и он решил (или понадеялся), что они снова вернулись в Париж. Тут он открыл глаза — а может, они были открыты и до того? Они находились в пустом помещении с деревянным полом, свет поступал снаружи через застекленные створчатые двери. Где-то вдали раздавались музыка, странные нежные звуки струн, барабанов и колокольчиков. Никакой тревоги, никакой паники. Он совсем не спешил выходить из планера. Он помнил, что была какая-то проблема, но какая именно, вспомнить не мог. Ну так и что? Воздух был теплый и какой-то сонный. Он прикрыл глаза, откинулся назад и прислушался к голосу — кто-то что-то бормотал на китайском языке.

Это был Ли. Он стучал пальцами по экрану своего компьютера, закусив губу, как ребенок, пытающийся развязать узел на шнурке.

— Проснись, Коул, — сказал он, не отрывая взгляд от компьютера. — Мы прошли еще один кусок.

— Я знаю, — ответил Коул. Тут только он заметил, что ни у Ли, ни у него самого на плече не было переводчиков. — Ты снова говоришь по-английски!

— Нет, это ты стал понимать мандаринский диалект.

Это было действительно так. Когда Ли говорил, в воздухе рядом с его правым ухом образовывалась небольшая прозрачная складка. Ли говорил своим обычным голосом (не как в Париже), а если Коул краешком глаза наблюдал за складкой, то прекрасно понимал все, что говорил Ли, хотя, естественно, китайского не знал.

— Где мы? — спросил Коул. — Или правильнее спросить «в каком времени»?

— В этом я как раз и пытаюсь разобраться. Тут совсем другие алгоритмы. А тем временем…

— Тем временем мы тут совсем одни, — продолжал Коул. — Ты говоришь по-английски, или я понимаю мандаринский диалект, или ты понимаешь английский, или…

— Я всегда понимал английский, — улыбнувшись, заметил Ли.

— Пусть будет так. Но давай же поговорим. Почему ты мне не рассказываешь, что происходит, без увиливаний и хитростей? Где мы? Куда направляемся? Как дела с «Дорогим Аббатством»?

Ли кивнул.

— Я просто ничего этого не знаю, — сказал он и, встав, положил мини-компьютер в карман. — Кто-то что-то добавил к нашим алгоритмам с помощью инфракрасного порта. Дополнительные действия. Но пойдем. Сначала попробуем разобраться, где мы.

— То есть в каком времени. — Коул вслед за Ли вышел через створчатые двери на узкий балкон. Перед ними расстилался город, но не Париж. Город был тихий, он раскинулся на невысоких холмах; почти никакого шума, кроме шороха пальмовых листьев об окна.

Они стояли на балконе второго этажа, который выходил на широкую, многолюдную улицу. Машин почти не было, в основном рикши. Немногочисленные автомобили напоминали скорее мототележки; они осторожно двигались в толпе неспешно прогуливавшихся людей в ярких, свободных одеждах. Кожа у людей варьировала от бледного до темно-коричневого цвета. Воздух был тропическим — сыроватым, но приятным. Коул чувствовал запах рыбы, дыма, свежесрубленного дерева и еще какой-то незнакомый аромат.

Будущее? Коулу казалось, что они попали в прошлое — спокойное, мирное прошлое. Но он не поддался очарованию этой жизни.

— Зачем мы здесь? — спросил он снова. — И самое главное — где то звено ДНК или что там еще, за чем нас послали?

— Может, Старики поведают нам об этом, — высказал предположение Ли. — Я так же ничего не знаю, как и ты.

— Вот как? А я думал, ты сам все это придумал.

— Только начало, — ответил Ли. — Давай я тебе кое-что расскажу. Начну с далекого прошлого.

И улыбнулся, чтобы показать, что шутит. Коул тоже улыбнулся — из вежливости, хотя совершенно не хотел даже казаться вежливым.

— Я работал в Массачусетском технологическом, — начал Ли. — Исследовал определенные математические аномалии, над которыми начал работать еще в Китае: межпространственные квантовые конгруэнтности, с помощью которых математика прослеживает закономерности пространства и времени, пусть «только» иногда. Несмотря на мой статус беженца, я поддерживал связь с коллегами в Китае; вы, европейцы, называете подобных людей странным словосочетанием «защитники окружающей среды»…

«Вы, европейцы»! Но Коул решил промолчать.

— Они действовали подпольно, разумеется, но поддерживали связи с организациями по всему миру. В Поднебесной есть много такого, о чем вы, европейцы, даже не догадываетесь, — в чем-то законы намного строже, в чем-то мягче. Они, то есть мы, так же как и вы, пришли к идее о «Дорогом Аббатстве». И название нам очень понравилось — Банда гаечного ключа; это название популярно в Китае, хотя не все остальное, что с этим связано, было нам так же близко.

— И вы… не сомневались?

— Конечно, сомневались. Но нас не волновали, как вас, хаос и страдания, которые должны были проявиться вначале. Мы пережили Культурную революцию. Поэтому, когда стало ясно, что последняя последовательность генов, необходимая для приведения плана в действие, может быть получена лишь после целого века интенсивных исследований в области клеточной генетики, мы были разочарованы не меньше вашего. Мы прекрасно знали, что нам нужно, знали даже, где именно это искать, — в будущем, ровно через сто лет от нашего времени. Словно нужная нам вещь лежит себе на полке, но дотянуться до нее невозможно.

— И тут на сцене появились вы.

Ли улыбнулся.

— Я работал в МТИ над логарифмом квантовых аномалий, и вот получаю некое послание по электронной почте. Крайне необычное.

— Из будущего.

— Еще более необычное. Из будущего от самого себя. Оно пришло из Парижа, хотя это я обнаружил много позже, когда сам попал туда и «модернисты» показали мне его в садике ресторана. Я послал его сам себе, пока ты бродил по les arrondise-mants.[28] Я знал, что надо послать письмо, потому что знал, что получил его. Какое странное чувство, Коул! Представляешь, что испытывает человек, когда на короткое время становится временной аномалией, которую сам же вычислил и предсказал; причина и следствие сосуществуют в одной орбитальной гейзенберговской траектории!

— Ужас просто, — закивал Коул. — Значит, «модернисты» объясняли тебе математическую подоплеку путешествия во времени. Почему же они не дали тебе звено ДНК для «Дорогого Аббатства»?

— У них его не было; они даже никогда о нем не слышали. Они снабдили меня алгоритмами и координатами, которые нужны были мне для путешествия в будущее; конечно, в квантово-аномальной математике координаты и алгоритмы — это одно и то же. Поэтому-то, когда я увидел электронное послание от самого себя, то сразу понял, что это такое и для чего предназначено.

— Ты получил его до того, как отправил.

— С разницей в десять тысяч лет, Коул. Только подумай. Я сразу вышел на своих коллег и на твоих тоже, а потом принялся готовить это путешествие. Мне пришлось уйти из МТИ. С профессиональной точки зрения это было труднее всего.

— Представляю, — поддержал его Коул. — Ты сделал это, чтобы тебе никто не мешал?

— Нет. В Свике, конечно, работать легче, ведь никому нет дела до того, что ты делаешь. Но меня больше всего интересовало местоположение Свика. Местоположение не влияет на время, но временные петли, через которые можно совершать прыжки, доступны лишь в определенных точках пространства. Все остальное тебе известно. В результате нашего небольшого путешествия мы должны были войти во временную петлю и получить последовательность генов. Я думал, мы не сможем сами побывать в будущем, потому и взял камеру. И все шло по плану, пока… ну ты сам видел, что произошло.

— Видел, — ответил Коул. — И кто же был тот человек, которого застрелили, прежде чем он успел передать нам эти сведения?

— Не знаю. Может, один из Стариков. Тот, кто хотел, чтобы мы их получили. Хотел, чтобы план «Дорогое Аббатство» был успешно воплощен.

— А застрелили его те, кто был против «Дорогого Аббатства»?

— Не знаю, — ответил Ли. — Знаю только, что мы не получили то, за чем прибыли. И что мы сами попали в будущее, а не просто наблюдаем за ним. Нас ведут вперед в будущее через определенные промежутки времени. На каждой стадии мне меняют цифры, иногда при помощи инфракрасного порта, иногда другими способами. Эти Старики, кто бы они ни были, все дальше затягивают нас в будущее. Я надеюсь, это для того, что бы сообщить нам последовательность генов.

— А может, они хотят предупредить нас, — сказал Коул. — Может, прежде чем дать нам информацию, хотят показать нам, чем чреват план «Дорогое Аббатство». Может…

Тук! Тук!

Кто-то постучал сзади по стеклу. Они повернулись и увидели очень высокого и очень темнокожего мужчину в ярко-голубом одеянии. Стоя в открытых дверях, он снова вежливо постучал по стеклу.

— Добро пожаловать… — Рядом с его ухом появилась такая же прозрачная складка. — Доктор Коул, доктор Ли. Надеюсь, путешествие прошло хорошо.

Он говорил на мелодичном китайском языке, или так показалось Коулу, — сам он следил за складкой и понимал каждое слово.

— Да, не без приятности, — ответил Ли на мандаринском диалекте. — Но у вас есть преимущество: вы знаете, как нас зовут, а мы не знаем вашего имени. Вы один из Стариков, которых мы ищем?

— Нет-нет. — Мужчина улыбнулся. — Меня зовут Амаду Пессоа, я ваш гид; Старики велели мне встретить вас и послать вас дальше.

— Дальше? — Коулу это совсем не нравилось. — Скажите, какой сейчас год?

Услышав ответ, он даже покачнулся. Он хотел было сесть, но побоялся, что может показаться грубым, и потому прислонился к перилам балкона и закрыл глаза, пока голова не перестала кружиться. Тогда он спустился вслед за Ли и их гидом по лестнице и вышел на улицу. Они оказались в 116157 году по гонконгскому летосчислению (то есть в 118520-м от Рождества Христова). Уехали на сто тысяч лет в будущее.

Их гид Амаду провел их по городу, который назывался Бахия и был расположен на восточном побережье Южной Америки, ставшей уже отдельным континентом. Они ехали по ухабистым улицам в небольшой открытой машине на трех толстых колесах. Казалось, что машина едет сама по себе, но, возможно, Амаду управлял ею каким-то непонятным для них образом. Многие люди на улице были в таком ярком гриме, что напоминали сбежавших из цирка клоунов, но встречались прохожие вообще без грима.

Страхи Коула о возможности полного исчезновения африканской расы развеялись сами собой, потому что по улицам Бахии бродили люди с самым разным цветом кожи — от черной до самой светлой, хотя темный цвет преобладал. Рост и цвет волос у людей тоже были разнообразными.

На первый взгляд никто не работал. Ли даже поинтересовался, не попали ли они на какой-нибудь курорт, но «складка» Амаду то ли не перевела вопрос, то ли попросту он не захотел отвечать. Ли не настаивал.

— Может, мы оказались в таком далеком будущем, — шепнул ему Коул, — что все человечество ушло на пенсию.

— Ты, видимо, шутишь, — ответил Ли. Его больше интересовали Старики. Кто они такие? И что им нужно?

Амаду ничего не мог ответить.

— Они никогда не общаются с нами напрямую. Место и время вашего прибытия нам сообщили по РВР, послание было передано из далекого будущего. Меня выбрали для того, чтобы встретить и сопровождать вас. Это большая честь.

— Скорее честь для нас, — заметил Ли. — Но расскажите нам про РВР.

Амаду так и сделал. Оказывается, Ли так легко заговорил, а Коул мог спокойно все понимать именно благодаря РВР — тем самым прозрачным «складкам», которые были объединены в мировую коммуникационную сеть с базой данных, облегчавшую в этом далеком будущем все задачи общения, перевода, архивации, бухгалтерского учета и регистрации всех аспектов человеческой жизни. Эта система была для каждого человека чем-то вроде личного джина и напомнила Коулу высказывание Артура Кларка о том, что любая продвинутая технология будет казаться людям волшебством.

— РВР пытается предугадать наши желания и исполнить их, — продолжал Амаду. — Он даже пробует развеселить человека, когда тому становится грустно.

— Значит, вам все-таки бывает грустно, — заметил Ли, — даже в вашем на первый взгляд идеальном мире?

— Конечно, — ответил Амаду. — Ни сам мир, ни существа, живущие в нем, не совершенны и не все способны к совершенствованию.

— Как я всегда и подозревал, — ответил Ли.

Они с Амаду принялись обсуждать эту тему, которая, по всей видимости, интересовала обоих, а Коул узнал от РВР («складка» сама нашептывала все ему на ухо, причем по-английски!), что система была изобретена и разработала сама себя при помощи необиологических наноботов 19376 лет тому назад.

— Официальное название системы — РВР, что означает… — И «складка» произнесла слова на каком-то совершенно непонятном Коулу диалекте, а так как у «складки» своей «складки» не было, то слова так и остались нерасшифрованными.

Амаду забрал из школы дочку и ее подругу. Школа располагалась в невысоком здании, встроенном в скалу прямо у небольшого морского залива. Им навстречу выбежали две маленькие девочки семи лет в ярких платьицах и ботинках, которые с каждым шагом меняли цвет.

Если вам интересно узнать, что думали эти маленькие девочки о пришельцах из далекого прошлого, то можете быть уверены — абсолютно ничего. Коул и Ли были для них просто двумя новыми взрослыми, которые, подобно деревьям, маячили где-то на горизонте их юных жизней. Девочки прыгали и щебетали, бегали и кружились, играя друг с другом и не обращая никакого внимания на взрослых, в том числе и на Амаду. Коула интересовала глобальная система коммуникации, РВР.

— РВР все запоминает, — продолжал Амаду. — Предположим, вы хотите выйти на того флейтиста, с которым повстречались во время музыкального фестиваля в Норвегии четыре года тому назад…

— Ага, значит, у вас все еще есть страны и нации, — прервал его Коул.

— Да, конечно, — ответил Амаду. — Это матрицы языковых групп и культур. Без наций откуда взялись бы музыка и искусство? Сначала семья, потом племя, а затем и нация. Мы тщательно храним это. Люди существа социальные, а общество состоит из разных личностей. Просто мы переросли конфликты, которые раньше возникали между различными племенами и нациями. У нас не было выбора: либо перерасти их, либо умереть.

— Так что там насчет парня из Норвегии…

— А кто сказал, что это был парень? — Амаду рассмеялся. — Но РВР запоминает все подобные встречи и выдаст вам имя, адрес и даже сообщит, хочет ли человек встречаться с вами или нет.

— А если я ни с кем не хочу видеться? — спросил Коул.

— Об этом тоже позаботится РВР, — ответил Амаду. — Насчет идей у РВР бывают просчеты, но с чувствами он ошибок не допускает. Потому что РВР сам все чувствует. Дотроньтесь до него, вот так. — И Амаду поднял руку и приставил ее к уху, как человек, который внимательно к чему-то прислушивается.

Коул повторил его жесты.

— Видите?

Видите? Коул чувствовал. Такое теплое, потрясающее ощущение — от самых кончиков пальцев, по всей руке, через сердце и голову вниз, к пальцам ног. Как первая струя табачного дыма после долгого воздержания; Коул даже покраснел.

— Это РВР, — сказал Амаду.

— Но РВР меня даже не знает! — воскликнул Коул.

— Уже знает. РВР знает нас, людей. Знает всю нашу историю на протяжении миллиона лет. И любит нас. Всех нас. — Дальше РВР вместе с Амаду объяснили, что РВР — это ответ на потребность людей в теплоте, участии и дружбе. РВР даже разделял разочарование относительно того, что АРД, другое разумное существо Вселенной, абсолютно не заинтересована в людях, которые одновременно были и ее создателями, и ее же творениями.

— РВР любит нас, — продолжал Амаду. — Что доставляет боль нам, причиняет боль и ему. АРД холодна. Мы все любим АРД, но она нас не любит. А от этого становится больно.

— А этот РВР любит? — спросил Ли. — Любит вас? Любит нас?

— Попробуй, Ли, — предложил Коул. — Ты сам увидишь.

Ли попробовал и «увидел». Он закрыл глаза, поднял руку и лишь произнес:

— Боже мой!

День тянулся долго и медленно; постепенно становилось понятно, что Амаду просто убивает время, развлекает своих гостей, пока не настанет время провожать их. В отличие от «модернистов» в Париже, живших почти за сто тысяч лет до него (неужели их всех так давно нет в живых? Оn sont les neiges?[29]), Амаду почти не интересовали Ли с Коулом или их время. «Может быть, человечество просто уже не волнует его прошлое и оно живет только будущим?» — подумал Коул.

И это очень встревожило его.

— Нам пора возвращаться, — сказал он Ли. — Не надо так далеко отходить от планера. Нам надо вернуться до десяти.

— Мы ничего не можем сделать, пока не замигает курсор, — сказал Ли и показал на мини-компьютер. — А пока давай радоваться жизни, радоваться завтрашнему дню сегодня.

«Радоваться завтрашнему дню сегодня». Ли надо сочинять афоризмы. Самое смешное, что сказал он правду: они имеют возможность радоваться завтрашнему дню. Время здесь было таким же свободным, как и одежды людей. Человечество, видимо, оставило свою навязчивую привычку делить день, час и минуты на еще более мелкие доли; день начинался с утра, постепенно переходил в полдень, потом в вечер. Дни, недели и месяцы сохранились, их сменой управляли солнечные и лунные ритмы.

Ли с интересом узнал, что день удлинился по сравнению с прошлым примерно на целую минуту. РВР помогал ему с вычислениями. Наверное, предположил Коул, все дело в неспешности ритма жизни в Бахии.

— А как насчет болезней? — спросил Ли. — Или бактерии исчезли?

— Нанодоктора, — ответил РВР. — Люди умирают либо в результате несчастных случаев, либо от старости.

— В каком возрасте?

— Девяносто-сто лет.

Они подошли к морю, оставив машину на улице. Кто-то сразу ее взял. Коул пропустил вперед Ли, Амаду и скачущих девочек, а сам остановился покурить с престарелой четой, которая сидела на плоском камне и любовалась морем.

Старики поведали ему, что курение разрешалось (даже поощрялось) только с шестидесятипятилетнего возраста.

— До этого можно курить потихоньку, но больше пачки в неделю вам не продадут. Так что многие с нетерпением ждут старости. — Старикам было семьдесят три и семьдесят семь, они возвращались с похорон его предыдущей жены, которая погибла при пожаре в семидесятилетнем возрасте.

— Она умерла слишком рано, — заметила женщина, которую звали Перл (так же, как и ее маленькую собачку).

— По мне, можно было бы и раньше, — сказал мужчина. Его звали Роб. Он принялся возбужденно рассказывать историю любви и сумасшествия, но Коул извинился и ушел. Он никогда не любил стариков, разве что своих бабушку с дедушкой. А сейчас он в некотором смысле был самым старым здесь.

Нет, вторым по старшинству. Он догнал Ли, Амаду и девочек у спуска к морю. Море за сотню тысяч лет нисколько не изменилось. Наверное, оно было точно таким же и миллионы, и сотни миллионов лет назад. Такой же маленький запах смерти. На волнах качались парусники. Далеко, у самого горизонта, Коул заметил большой корабль с белыми парусами; когда он снова взглянул в том направлении, корабля уже не было.

Коул дернул Ли. Но никаких сигналов не было, курсор не мигал.

Небо сияло чистой голубизной. В городе, простиравшемся сзади, деревьев было гораздо больше, чем домов. Коул спросил о других городах планеты. Больше всего Амаду нравились Каир, Париж и Пекин. Они с женой бывали во всех этих городах. Его предыдущая жена жила в Гонконге, которого он не любил. Слишком высокие здания, слишком много людей.

Амаду спросил о Нью-Йорке, где жили его тетка и мать. Коул ответил, что хорошо знает этот город… грубый, тяжелый, шумный, старомодный даже в далеком прошлом.

— Но величественный, — подытожил он. — Великий город.

Амаду отнесся к этому скептически.

А войны?

— Да, бывают конфликты, — ответил Амаду. — Даже иногда убивают друг друга, но, пока конфликт не зашел слишком далеко, его улаживают в Холле, нашем правительстве, которое заседает раз в месяц. Ежедневные административные вопросы решает РВР, а если вопрос касается планеты в целом, что случается часто, то участвует и АРД.

АРД и РВР неплохо ладят друг с другом, уверил их Амаду, несмотря на то, что АРД не разделяет любви РВР к человечеству. Коул решил, что это связано с поведением людей в далеком прошлом, которое для него было настоящим, то есть в эпоху Шестого Вымирания. Но Амаду возразил, сказав, что АРД не то чтобы ненавидит человечество, просто не проявляет к нему никакого интереса.

— Это еще хуже. — Ли бросил камешек в море, тот подпрыгнул восемь раз. Коул был удивлен — как же мало он знает о своем спутнике. Даже дочка Амаду захлопала в ладоши. Девочки босиком бродили по мелководью, а Коул держал их туфли — маленькие, голубенькие, они свернулись у него в руке, словно котята.

Ли интересовался сельским хозяйством. Оказалось, что основные фермы находятся в море. Коула это совершенно не интересовало, и он не стал слушать. Мимо проехали верхом на слоне дети.

— Слоны вернулись? — воскликнул Коул.

— А что, они исчезали? — Впервые Амаду, казалось, что-то заинтересовало в далеком прошлом планеты. — У вас не было слонов?

— Были, — ответил Ли, — но мы плохо заботились о них.

Вид у Амаду был озадаченный.

— Разве они сами о себе не заботятся?

— Они пытались, — ответил Коул.

— Не все слоны погибли в эпоху Шестого Вымирания, — подсказал РВР. Он был прекрасным источником информации. — В джунглях Африки осталось несколько штук. Но индийские слоны действительно пропали навсегда. Очень грустно.

Очень грустно. При виде слона Коул не развеселился, как можно было бы ожидать, а загрустил еще больше. Тени постепенно удлинялись, и они направились назад, туда, где оставили планер, в дом на Главной улице. Карманный компьютер Ли все еще не подавал никаких признаков жизни, а день клонился к концу.

— Мне бы хотелось так много еще спросить перед отъездом, — сказал Коул. — Расскажите об Африке. О США. Об уровне моря.

Африка была заселена вновь, ответил РВР. Сахара исчезла. Уровень моря оставался примерно прежним; таким он, скорее всего, будет и всегда. США разделились на этнические и языковые сообщества. Разве это произошло не во времена Коула? Распад мегагосударств…

«Не совсем», — ответил Коул.

На планете живет около шести миллиардов человек (5 987 097 543 — шепнул ему на ухо РВР), большинство — в городах. Небольшая часть людей живет в «дикой местности», но АРД старается сохранять подобные уголки для существования других биологических видов. Люди бывают там лишь с целью охоты.

— Разве охота разрешена? — спросил Ли.

Коул удивился, он был уверен, что Ли даже не слушает, а РВР общается с ним одним. Разговор с РВР казался ему таким личным.

— Именно эту часть человеческой натуры АРД понимает лучше всего, — ответил Амаду, который, оказывается, тоже прислушивался к разговору. — Сам я рыбак, но другим больше нравится охота. Думаю, что это заложено у нас в генах.

— У меня нет генов, — сказал РВР, — но я предпочитаю быть с тобой, когда ты охотишься. Только во время охоты АРД бывает тобой довольна.

— А как же убитые животные? — спросил Ли. — Разве им нравится, что их убивают?

— Ничто живое не любит, когда его убивают, — ответил РВР. — Но все живое должно умирать.

— И ты тоже? — спросил Коул.

— Я не думаю об этом, — ответил РВР. — Я не думаю о том, о чем я не думаю. Но вот охота — мне нравится думать об охоте. Погоня, выстрел, добыча. Только во время охоты мы все объединяемся: и АРД, и я, и люди.

Коул вдруг понял, что с точки зрения РВР все они, все человечество — одно существо. Он обиделся, но лишь слегка.

Солнце садилось за синие холмы на окраине города, который был таким тихим, что и городом-то его трудно было назвать (по мнению Коула). Девочки остались в центре под открытым небом, где проводилась какая-то вечеринка. В сонном городе любили устраивать вечеринки, наряжаться, хорошо поесть и получать от жизни максимум удовольствия.

— А почему бы и нет? — спросил у Коула Ли. Они медленно шли следом за Амаду. — Почему бы и нет, они ведь пережили технологический взрыв, который начался в тысяча пятисотом году, а я был уверен, что человечество не переживет его. Почему бы им теперь не расслабиться и не посвятить свою жизнь удовольствиям?

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — ответил Коул.

— Но я китаец, — сказал Ли. — Мы знаем цену терпению и времени, и знаем, как медленно происходят любые перемены. Не забывай, что у нас стабильное общество, которое существует в два-три раза дольше вашей Римской империи. Вы, европейцы, признаете лишь перемены. Нестабильность.

— Наша Римская империя? — переспросил Коул. — Но я не европеец!

— Нет, европеец.

Они подошли к ларьку, в котором продавались дары моря, и полакомились устрицами — их подавали прямо на половинке раковины. Амаду расплатился, мигнув глазом. Счета помечались с помощью кода сетчатки глаз, и поступал в экономическую базу данных РВР. Ли и Коул поделили блюдо на двоих, а потом запили его ледяным пивом из бутылок. Пиво охлаждалось, стоило открыть бутылку. Коул уже подумывал, не заказать ли еще пива, когда услышал долгожданный звук.

Бип-бип.

Ли показал ему на курсор — тот замигал.

Они поймали пустую машину и направились через город к планеру. Машина сама знала дорогу, хотя сюда они приехали совсем по другой.

Амаду ехал сзади, он с трудом сдерживал зевоту. Такой обходительный, но видно, что он устал, скучает и рад тому, что они улетают.

— Попрощайтесь за нас с девочками, — сказал Коул. Потом забрался в планер и почувствовал, как рука Ли, еще холодная после пива, сжала его собственную руку.

Ли нажал на кнопку «ВОЗВРАТ», снова запищали мыши… и по мертвой тишине Коул догадался, что они далеко, далеко, далеко от дома.

+1 000 000

В этом временном промежутке Коул впервые почувствовал себя полностью дезориентированным — не потому, что оказался в будущем, спустя миллион лет после собственной смерти, а потому, что весил в шесть раз меньше обычного. Фунты оказались важнее лет.

Впервые он чувствовал себя действительно странно. Хотя и понял сразу, где они оказались. Через прозрачный купол он смотрел на голубую планету, которая висела на пепельно-сером горизонте и казалась такой близкой, словно до нее можно дотянуться рукой.

Он был на Луне.

— У-у-ух, — тихо сказал он. — На такое я не подписывался.

— Я тоже, — ответил Ли. — Но вот мы здесь. — Коул с облегчением заметил, что их переводчик, РВР, все еще с ними — вот он висит около уха Ли и около его уха тоже.

Они с Ли одновременно поднялись, держась за руки. Они так мало весили, что казалось, будто кто-то их поддерживает, помогает. Они находились в какой-то оранжерее, которая освещалась яркими полосками света на полу и еще голубовато-белой Землей.

— Эй! — крикнул Ли. — Кто-нибудь тут есть?

— Да, конечно, — ответил РВР. Его отрывистый шепот прямо над ухом успокоил Коула. — Она уже здесь. Обернитесь.

Помещение было длинным и узким, кругом стояли растения с крупными листьями. Они услышали высокий поющий звук. Коул обернулся: по длинному проходу между двумя рядами растений к ним приближалась седая женщина в инвалидной коляске. В колесах были невидимые спицы, которые и издавали поющий звук.

— Доктор Ли, доктор Коул, вот вы и прибыли, — сказала женщина. — Хотите кофе? Мы тут выращиваем лучшие сорта.

«Мы» было явным преувеличением, потому что женщина оказалась единственной представительницей человечества на Луне. Звали ее Зуи Зуисдоттер, а волосы у нее были вовсе не седые, а светло-желтые. Одета она была в мягкий спортивный костюм светло-кремового цвета, похожий на детскую пижаму. На вид ей было не больше шестидесяти. Кофе оказался превосходным, почти таким же замечательным, как вино в Париже и пиво в Бахии. Лунная станция Лоренс была основана триста семьдесят тысяч лет тому назад. Почти всю вторую половину срока она была в запустении, но потом Старики попросили восстановить и заселить базу, потому что она попадала в траекторию полета Ли и Коула.

— Значит, вы можете рассказать нам, кто такие Старики? — спросил Ли.

Нет. Зуи и ее община лишь получили послание, как и в предыдущих случаях. Эта лунная станция являлась промежуточной базой на пути Ли и Коула туда, куда их собираются отправить дальше Старики.

Зуи находилась здесь уже целый год, она ждала именно их.

— Мне нравится жить в одиночестве, — сказала она. — А снижение силы тяжести в моем возрасте даже на пользу. — На самом деле ей был девяносто один год. Она попала в аварию еще на Земле, одиннадцать лет тому назад, и с тех пор не может ходить. Ее муж тогда погиб. Травмы позвоночника лечить научились, но нанотехнологии были слишком дорогостоящими и длительными. — Мне осталось жить не так уж много. Мне нравится здесь с Ровером и растениями. Я устала от людей.

Люди жили общинами по сто-сто пятьдесят человек; общины были языковые, рабочие и семейные. Но насильно людей там никто не удерживал, и Зуи ушла из своей.

Она провела Ли и Коула по оранжерее. Ли спросил, откуда берутся воздух и вода. Зуи показала на гряду остроконечных гор с белыми вершинами. Там около двухсот тысяч лет тому назад упала комета.

— Большая ошибка, — сказала Зуи. Луна оказалась легче, чем предполагали люди, и в результате столкновения сошла со своей орбиты. Теперь был нарушен ритм приливов и отливов на Земле. Лед кометы обеспечивал колонию на Луне воздухом и водой, но сама колония долго не просуществовала.

— Вообще ни одна колония не выдержала проверки временем, — продолжала Зуи. — На Ганимеде тоже были колонии, и еще на Марсе. В результате все они были закрыты. В космос летают лишь горнодобывающие бригады, да и их не так уж много. Посылали экспедицию на планету другой звездной системы, чтобы они основали там колонию, но от них ничего не слышно вот уже сотню тысяч лет.

Говорила она с помощью РВР, который называла Ровером. Они все говорили с помощью этих устройств: и Ли с Коулом, и Коул с Зуи, и она с ними обоими. Без помощи РВР Коул не смог бы понять ни Зуи, ни Ли. РВР объединил их, помог найти общий язык. Коул теперь и представить не мог, как обойтись без РВР.

Он постепенно привыкал даже к жуткой куртке-сафари Ли. На Луне она уже не казалась такой нелепой. Может быть, из-за снижения гравитации она стала лучше сидеть.

Зуи никогда не слышала о гонконгском летосчислении, и Ли решил определить время с помощью звезд. Они улетели в будущее на 1–1,3 миллиона лет. Почему-то это сообщение произвело на Коула такой же расслабляющий эффект, как и снижение силы тяжести. Он чувствовал себя призраком. Зуи повела их наружу. Скафандры были не нужны; она сказала, что они окружены коконом «плотного хорошего воздуха» и его хватит часов на шесть-семь. Уже через два часа Коул замерз, а на планете не было ничего интересного, только серый пепел и одинаковые грубые камни, которых никогда не касались ни воздух, ни вода.

Зуи снова привела их в оранжерею, там они разделись, приняли горячую ванну, а потом напились кофе. Обычно Коул стеснялся обнаженного тела, но на Луне, в условиях пониженной гравитации, он не испытывал никаких неудобств. «Может быть, тела просто помнят те простые времена, когда они были маленькими, — подумал он, — гуманоидами или детьми». Они сидели в теплой воде под куполом оранжереи и смотрели на голубую Землю, на Тихий океан с белыми прожилками, словно мраморный шарик, в который обычно играют мальчишки. Миллион лет! Наша планета выглядела как гениальная мысль, пронзившая мертвую Вселенную.

Ли сидел на краю ванны, опустив ноги в воду. Он снова и снова проверял цифры на компьютере. Вид у него был оживленный.

— Миллион лет — это лишь начало в жизни удачного биологического вида, — сказал он. — Динозавры жили в течение сотен миллионов лет. Мы тоже можем просуществовать так долго. Пока мы еще младенцы.

Младенцы? Коул нащупал под водой руку Зуи. Она стара, а он еще старее.

— По крайней мере, нам удалось пережить свое собственное безумие, — промолвил он. — Но значит ли это, что мы не нуждаемся в «Дорогом Аббатстве»?

— Не знаю, — ответил Ли. — Может, и выжило-то человечество только благодаря «Дорогому Аббатству».

— Может, для них теперь это и не имеет значения, — ответил Коул.

— Что такое «Дорогое Аббатство»? — спросила Зуи.

Миллион лет — теперь уже можно было и рассказать.

— Ужас какой. Неужели все было действительно настолько страшно?

— Казалось, что да, — ответил Коул, а Ли согласно кивнул.

— Значит, «Дорогое Аббатство» должно было спасти Землю, но не человечество.

— Можно сказать и так, — ответил Коул.

— Они слишком крепко связаны друг с другом, — поправил Ли.

— Ну, вряд ли АРД скажет вам спасибо, — сказала Зуи. Она показала наверх — или вниз? — на голубую планету, которая медленно двигалась в невесомости. — АРД такая холодная, такая бездушная. Ровер совсем другой. — И она дотронулась до «складки» у своего уха. — Думаю, на Луне было бы очень одиноко, не будь со мной его. Да и во Вселенной тоже, правда, Ровер?

В отличие от Амаду, Зуи нравилось говорить. Коул даже подумал, что когда она остается одна, то, наверное, беседует с РВР. Его РВР без запроса подтвердил это. Ли что-то мудрил с цифрами, а Зуи и Коул пили сладковатую лунную граппу.

Зуи рассказывала ему историю своей жизни. Она родилась в Исландии почти сто лет тому назад.

— Обычно люди живут меньше, — заметила она. — Мне помогла низкая гравитация. Да еще горе закалило.

Она похоронила троих детей и троих мужей. Эти голые просторы, покрытые серым пеплом и освещаемые светом голубой планеты, напоминали ей родной дом.

Ли ушел посмотреть растения. Он ходил по проходам оранжереи, трогал листья, нюхал большие цветы, покачивающиеся на узких низкогравитационных стеблях. Многие растения представляли собой совершенно новые виды, выведенные на Луне. Хотя Зуи заботилась о них, но в определенном смысле они ее мало интересовали. С растениями беседовал РВР, и сейчас он присоединился к Ли, оставив Зуи и Коула нежиться в воде, которая в условиях низкой гравитации напоминала жидкое серебро или ртуть.

Лунная станция совсем не означала возрождения интереса к космическим исследованиям.

— Космос никогда особо не притягивал людей, — сказала Зуи. — Космос — это просто дыра. Как только мы поняли, что мы одни во Вселенной, что, кроме нас, здесь никого нет, пропал смысл космических исследований.

Нет блестящих враждебных космических городов, нет галактических империй, которые могут превратить нас в друзей, рабов, пусть даже просто заметить. Никаких суперинтеллектов, никаких злобных сущностей. Никаких фей, ангелов, богов, — все это оказалось детскими фантазиями.

— И неудивительно, — сказала она, снова ткнув пальцем вверх. — Взгляните на Землю. Старый добрый дом. Она прямо кишит жизнью миллионов видов. Что бы мы ни делали, ничто не смогло ее сломить. Жизнь так и бьет ключом из каждой расселины, из каждого уголка. На этой планете идеальная атмосфера и окружающая среда: тепло, достаточно влаги и пищи, и все же…

Все же?

— Все же даже там жизнь возникла лишь однажды. Лишь однажды. Весь этот клубок разнообразных животных, растений, плесени, жуков, лошадей, птиц, червей, слизи — все это вариации одной-единственной жизненной формы. Один-единственный, таинственным образом повторяющийся виток ДНК. Даже на родной Земле, нашей старой, доброй, родной планете это произошло лишь один раз. Как же мы могли рассчитывать, что найдем нечто подобное где-то еще во Вселенной?

Они держались за руки. Зуи подняла свою, а вслед за ней и руку Коула из воды, и они с удивлением и нежностью смотрели на собственные руки, словно перед их глазами свершалось некое чудо. Чудо, которое подходит к концу.

Голубая планета Земля повернулась к ним Африкой. «Бедная Африка», — подумал Коул. Очертания континента почти не изменились. В конце концов, миллион лет — это всего лишь мгновение.

Он рассказал Зуи, каково было африканцам миллион лет тому назад.

— Частично из-за предрассудков, но частично и из-за того, что Африка действительно развивалась медленнее других континентов.

Ли вернулся после осмотра растений и снова сел на край ванны, опустив свои маленькие, белые ноги в воду. Он с грустью покачал головой и произнес:

— Дурацкое объяснение, особенно если взглянуть на него с расстояния в миллион лет. Африка казалась отсталой только сквозь узкое окошко нашей собственной эпохи.

— Извини, — сказал Коул. — Наука развивалась в Европе. Европа первая полетела в космос. Европа первая пересекла Атлантический океан. Может быть, Китай тоже был на это способен, но он этого не сделал. Африка же оказалась далеко позади.

— Ты зря так уверенно говоришь, — парировал Ли. — Существуют признаки того, что африканцы могли переплывать Атлантический океан за пять веков до Колумба. Европейцы тоже переплывали, но они даже не заметили этого. Потому что мир был еще не готов. Когда же он стал готов, человеческая культура повсеместно запылала огнем науки. Пять веков от тысяча пятисотого года до двухтысячного были кратким мигом в истории нашего вида. Даже короче мига. Наука просто не могла не зародиться в этом тесно переплетенном клубке человеческих культур. Мир созрел для этого, и это случилось, случилось в Европе, а не в Китае, Индии или Африке. Ну и что? Когда бросаешь палку в огонь, один из ее концов загорается первым. Но безразлично, какой именно конец, ведь палка та же самая.

— Огонь. — Зуи перевела разговор в другое русло. — Вот единственное, чего мне не хватает на Луне. Огня. Будь у меня возможность развести тут костер и смотреть на пламя, я бы никогда не чувствовала себя одинокой.

— И я тоже, — поддакнул РВР.

Зуи протянула руку и погладила его. Коул заметил это и сделал то же самое. Как будто дотронулся до живого существа. Ли поставил свой мини-компьютер так, чтобы было видно, когда замигает курсор.

— Думаю, лучше отказаться от этого вашего «Дорогого Аббатства», — сказала Зуи. — И так в жизни каждого человека достаточно горя и катастроф, зачем сознательно усугублять все это?

— Интересно, — заметил Коул. — Ли, а что скажешь ты?

— Я думаю, что первые сто пятьдесят тысяч лет человеческой истории так изобиловали катастрофами и страданиями, что какая разница — одной больше, одной меньше? К тому же в данном случае эффект может оказаться положительным.

Коул содрогнулся, несмотря на то что вода была теплой.

— А что думаешь ты, РВР?

— Не знаю. — РВР явно был в замешательстве. — Вы хотите, чтобы я дал четкий ответ?

— Это все равно решать не нам, Коул, — сказал Ли. — Мы здесь всего лишь туристы, мы члены организации.

— Отвечай за себя, Ли. Я ведь говорил тебе раньше…

Словно специально, чтобы оборвать разговор, раздался предупреждающий сигнал компьютера: бип-бип.

Ли был уже одет, он мгновенно поднялся на планер и похлопал рукой по сиденью. Рука его, как курсор, ритмично отбивала такт.

— О'кей, о'кей! — вскричал Коул. Ему не хотелось расставаться с Зуи, он ведь знал, что никогда больше ее не увидит. Но ей, казалось, было все равно; она принадлежала к тем людям, которые с удовольствием говорят «до свидания», а тем более «прощай».

Ли нажал кнопку «ВОЗВРАТ», а остальное вам уже известно.

+10 000 000

Независимо от того, как далеко продвигались они вперед во Времени, путешествие всегда происходило одинаково. Свет, который на самом деле не свет, шум, который на самом деле не шум, — все напоминало взлет воздушного лайнера, и, как любой пассажир, Коул постепенно привыкал к новым ощущениям.

Путешествие во Времени уже не казалось ему странным. Разве он не занимался этим и раньше? Умение представлять будущее человечества — это определенный дар. Неужели это далекое и мирное будущее — результат той последовательности генов, которую они разыскивают? Несомненно, им расскажут об этом Старики, Los Viejos. Зачем же еще они разыскали Ли и Коула в таком далеком прошлом и провели их через миллионы лет в будущее?

Миллион лет! Вместе со своим спутником он несся по белоснежным волнам-барашкам Времени… Он открыл глаза, когда почувствовал, как остановился планер. Ли высвободил свою руку.

Они не дома. Первая мысль, которая пронзила все существо Коула: они не дома.

Они были на деревянной террасе, с которой открывался вид на широкую равнину и горы вдали. Силуэт гор был ему незнаком. До определенной высоты горы были покрыты травой золотистого и янтарного цвета, выше — снегом. Никаких камней, никакого льда, никаких деревьев. Жизнь здесь была не намного разнообразнее жизни на Луне.

— Куда, черт побери, нас теперь занесло, доктор Ли?

— Ты же видишь, что я занят цифрами, доктор Коул. У нас опять новый набор цифр.

Планер остановился перед круглым столом, за которым могли разместиться четыре человека. За столом сидел мужчина и улыбался им. Коул уже стал привыкать к тому, что миры, в которые они попадали, появляются в их сознании постепенно. Он догадывался, что мужчина сидел тут с самого начала и наблюдал за ними, как обычно наблюдают за пробуждающимся ребенком.

— Привет, — сказал ему Коул.

— Привет, — ответил мужчина. — Добро пожаловать. Хотите чашку чая?

— Может, у вас есть кофе? — спросил Ли.

— Конечно.

— Мы оба предпочли бы кофе, если это вас не затруднит.

— Нет, нисколько.

Мужчина был не белым и не черным, он принадлежал к желтой расе; лицо у него тоже было азиатское. Темные волосы стянуты сзади в хвост. На ногах вышитые шлепанцы, которые негромко зашаркали по полу, когда мужчина пошел в дом за кофе. Звали мужчину Хилари, на вид ему было лет шестьдесят. Коул уже не стеснялся спрашивать возраст людей, но люди перестали вести точный счет.

Нет, он не Старик. Коул знал, что спрашивать бесполезно, но все равно спросил.

На улице постепенно темнело. Сначала исчезли из виду горы, потом потемнело небо, свет горел только в доме за спиной. Коул почувствовал волну теплого воздуха, когда дверь открылась и закрылась за Хилари. Он слышал тихую, приглушенную музыку — странно, но она показалась ему знакомой.

— Может, вы расскажете нам, кто такие эти Старики? — спросил Ли. — И где нам найти их… и когда?

— Ага. — Хилари поставил чашки на стол. — А мы надеялись, что это известно вам! — И он объяснил, что Старики всего один раз вышли с ними на связь, чтобы сообщить о прибытии Ли и Коула. Для встречи были выбраны Хилари и его жена Брин, их отправили сюда, в местность без названия; они должны были принять гостей и направить их дальше. Брин уехала на день в Эдминидин в гости к их старшей дочери Пленти. К ужину она должна вернуться.

Хилари не закрыл за собой дверь, и Коул узнал музыку, которая доносилась из дома. Он слышал ее и в Париже. Майлс Дэвис,[30] медленные, грустные звуки «Элегии в голубом».

Он спросил про Париж. Хилари никогда о нем не слышал. Европа — это сплошной девственный лес, совсем тихим шепотом сообщил РВР. Крупные города расположены по берегам Тихого и южной части Атлантического океана. Лагос, Бонэр, Горал и другие.

Похоже, РВР усовершенствовался. Теперь он отвечал на вопросы Коула до того, как тот успевал их задавать.

— Ты читаешь мои мысли? — нервно спросил Коул.

— Нет, нет, — ответил РВР. — Ты просто, видимо, проговариваешь вопросы про себя. Но если тебе это не нравится…

Нет, нет. Коул вполне доверял РВР.

В сумерках на равнине он различал какие-то формы. Что это — антилопы? Олени? Лошади? Они то бежали, то снова останавливались, снова бежали и снова останавливались — тени, мечущиеся по траве.

Ли все еще подсчитывал координаты их последнего прыжка, а РВР уже нашептывал Коулу на ухо точные цифры. Они улетели в будущее на десять миллионов лет (10 521 022); с момента Великой Переправы и начала истории человечества прошло 10 634 123 года.

«Почему ты просто не сказал эти цифры Ли?» — тихо спросил Коул.

«Потому что доктору Ли нравится самому доходить до всего», — так же тихо ответил РВР.

Кофе был крепким и сладким, Хилари подал его в маленьких фарфоровых чашечках. На чашке Коула был изображен дракон, вылетающий из тучи. Чтобы кофе был горячее, надо было провести пальцем по часовой стрелке по краю чашки, тогда дракон изрыгал красное пламя. Таким же способом можно было остудить напиток.

— Десять миллионов лет! — Ли закрыл свой мини-компьютер и сложил губы трубочкой, словно готовился присвистнуть. Хилари мрачно кивнул; действительно немало. Коул вдруг сообразил, что они с Ли для Хилари почти что первобытные люди, только что вышедшие из пещер.

Он оторвался от дракона на своей чашке и сказал:

— Десять миллионов лет! А мы все еще на Земле!

— Ну да, естественно! — ответил ему Хилари.

Коул был поражен, что человечество все еще существует, а Хилари решил, что он имеет в виду освоение космического пространства. Он объяснил им, что других планет, пригодных для жизни, просто нет. Иногда люди летают на Луну, на Марс же совсем редко, а колонии на лунах Сатурна и Юпитера вообще давно пришли в запустение. Добыча ископаемых на астероидах тоже сошла на нет; тяжелые металлы добывают путем переработки вторичного сырья.

Вселенная оказалась практически пустой. Ничего интересного, делать там нечего. Даже спустя десять миллионов лет никаких братьев по разуму…

Продолжительность человеческой жизни слегка увеличилась (но все еще не достигла отметки ста лет), соответственно уменьшилась рождаемость. Население планеты составляет примерно четыре миллиарда человек. (АРД вела точный подсчет, РВР сообщил Коулу цифру: 3 978 098 356.)

— А вот и один из них. — Хилари показал в сторону гор, голос его повеселел. Небольшой летательный аппарат перелетел через горную гряду и спускался в долину. Но Коул с Ли не смотрели на аппарат, они в изумлении наблюдали за тем, как волосы на голове Хилари вдруг улеглись длинными темными полосами.

Спустя несколько минут аппарат приземлился, из него вышла жена Хилари. Брин. Она очень грациозно проскользнула через какую-то жидкокристаллическую дверь, и лицо ее расплылось в улыбке.

Короткие тупые крылья аппарата были прозрачными; как только пропеллер остановился, они исчезли, как и дверь. Коул вспомнил о Женщине-Волшебнице, к тому же Брин была почти такой же красавицей. Даже, пожалуй, еще красивее; одета она была, по крайней мере, уж точно лучше: струящиеся шелковые брюки и кожаная куртка в стиле Амелии Эрхарт.[31]

— Доктор Коул! Доктор Ли! — Она была моложе Хилари (так было принято и раньше), на вид можно было предположить, что ее предки родом из Индии, но кто знает, играет ли теперь наследственность какую-нибудь роль? Существует ли сама Индия? Интересно, подумал Коул. (РВР ответил ему: нет, хотя несколько языков индийской группы осталось.) Кожа у Брин была светло-коричневого цвета. Волосы были красиво уложены на голове, и Коул подумал, что, может быть, ее прическа тоже изменилась при приземлении, как у Хилари.

— Мы с Хилари не можем уезжать вместе, — сказала она и пригласила их в дом. — Это главная проблема в данный момент.

Коул понял, что они сидели на террасе, только чтобы дождаться ее. Она была намного разговорчивее Хилари, да и он в ее присутствии разговорился. Момент прибытия Ли и Коула был рассчитан с точностью плюс-минус четыре месяца. Брин объясняла все это, пока они с Хилари готовили вместе обед. Это ожидание оказалось для них обоих приятным отдыхом, возможностью провести вместе несколько месяцев в далекой и красивой местности, в которую АРД не допускала людей. Поэтому местность не имела названия; названия считались тоже неким насилием над землей, ненужной отметиной.

— Мы просто зовем это место «домом», — сказала Брин. Дома вырастали сами собой за несколько месяцев; этот дом сразу после отъезда Хилари и Брин быстро превратится в компост, подобно прошлогодней траве.

В жизни семейных пар наблюдается любопытный феномен. Коул это давно заметил. Огонь юной любви иногда повторяется заново после того, как дети уже выросли, а тело утратило былую молодость. Он помнил, как сверкал этот огонь любви между бабушкой и дедушкой в Теннесси (но никогда он ничего подобного не видел между матерью и кем-либо из мужчин); теперь он снова наблюдал тот же огонь между Хилари и Брин. Да, они, конечно, не оставляли без внимания его и Ли; они приготовили замечательный ужин. Но все время, пока они резали, мешали, колдовали над плитой, они не сводили друг с друга глаз, а руки их сами собой тянулись к другому. Коул был тронут до глубины души, но тем острее почувствовал свое одиночество.

Пили темное солодовое виски. Как и Майлс Дэвис, виски сохранился в своем первозданном виде. Десять миллионов лет! Плиты не было, только одна большая кастрюля, которая сама нагревалась, стоило Хилари бросить в нее кусочки мяса (Коулу сказали, что едят они конину), картофель и лук-порей.

РВР сообщил, что блюдо монгольское, и даже умудрился «показать» Коулу карту — она спроецировалась прямо у него в голове. Коула этот новый трюк впечатлил, но и встревожил одновременно.

Континенты остались почти такими же, как и в его время, разве что Северная и Южная Америка отделились друг от друга, но это им уже было известно. Шотландия тоже стала отдельным островом, а Европа уменьшилась в размерах. Великие озера исчезли. Африка была готова вот-вот разделиться на две части — на месте Конго теперь далеко в глубь континента вдавался морской залив. Равнина, которая лежала перед их взором, находилась неподалеку от высокогорий Тибета.

Коул хотел «увидеть» города, но потом понял, что нельзя вести себя так невежливо по отношению к хозяевам, и снова принял участие в беседе за столом.

— Что случилось с вашими волосами? — спросил Ли.

— РВР, — ответил Хилари и протянул руку к уху, чтобы погладить РВР. — Он уловил мое возбуждение и радость оттого, что Брин возвращается домой, и позаботился о том, чтобы я выглядел красиво.

— Я имею в виду, как именно это произошло физически? — уточнил Ли.

— Физически? То есть как были произведены движения? Наверное, это электрическая плазма. Вам лучше спросить у РВР. В основном все работает от электричества или чего-то в этом духе.

Коул протянул руку и дотронулся до РВР.

— С волосами очень просто, — прошептал тот ему на ухо, словно больше ничего и объяснять было не надо. — Я скопировал древнеафриканскую прическу.

— Еще до моего времени, — заметил Коул.

— Нет, после.

Был подан ужин: маленькие заостренные хлебцы с кониной и пенистое пиво, которое становилось холодным прямо во рту. За кофе Хилари показал Ли и Коулу фотографии их детей; фотографии были трехмерными, они прямо-таки плавали в воздухе. Коул обнаружил, что при помощи глаз может поворачивать фотографии туда-сюда. Их дочь Пис занималась медициной, в основном травматологией, потому что за диагностикой и лечением следили наноботы, которых внедряли прямо в кровь пациенту. Пленти жила в Эдминидине, на берегу моря, она помогала налаживать работу морской фермы и «пробовала себя в литературе».

— Она писательница?

— Нет, нет, — замотал головой Хилари. — Уже так много всего написано, представляете? Нам и это все не прочитать, так зачем писать еще?

Хилари и Брин показали Коулу и Ли свою библиотеку. Книги открывались с обратной стороны, а шрифт был какой-то смесью кириллицы с китайскими иероглифами, но напечатано все было чернилами (или чем-то очень похожим на чернила) на бумаге (или на чем-то очень похожем на бумагу).

Когда Коул пробежал пальцем по странице, шрифт превратился в английский. Но он захлопнул книгу, ему вовсе не хотелось читать.

— Руки похожи на книги, — с одобрением заметил Ли. — Руки и глаза. — Авторы были в основном знакомые: Тассо, Цицерон, Кинг, Бруно, Шекспир, Лафферти, Драйден, Уильве, Гург, И. Лун.

Коул попытался найти своих любимых авторов: Дика, Хаймза, Эбби, Сандоза. Но их либо уже забыли совсем, либо в этой библиотеке не было их книг.

По словам Брин, музыка, как и литература, исчерпала себя, хотя на деле никто не говорил слова «исчерпала». Брин сама играла на гитаре, лишь для себя. Коул решил, что она, скорее всего, скромничает, но потом она сыграла для него — действительно ничего особенного. Они снова вышли на террасу и, сидя за столом и наблюдая заход солнца, раскурили трубку. Коул думал, что курить будут марихуану или какую-нибудь новую, не известную раньше травку, но в трубке был обыкновенный табак. Отказываться было неприлично. Он не курил уже лет одиннадцать (бросить его заставила та, предыдущая Хелен), и потому от первой же затяжки его бросило в жар.

Заходящее солнце казалось больше обычного. Хилари объяснил им, что за последние полтора миллиона лет усилилась звездная радиация, такого не наблюдалось вот уже три миллиарда лет. Человечество совместно с АРД разработало проект атмосферной компенсации.

— Выпьете чего-нибудь еще? — спросила Брин.

— Виски замечательное, — заметил Ли. — Это единственное, что прекрасно удалось вам, европейцам. — Он подмигнул, давая понять, что специально поддразнивает Коула, которому было ровным счетом наплевать. В этот вечер Коул уже выпил немало виски, но ведь это было десять миллионов лет тому назад, и он подставил свой стакан Хилари.

Солнце село, теперь светились только заснеженные вершины гор. Коул заметил, как высоко в небе блеснул самолет, но никакого белого следа видно не было. Эти люди, казалось, вообще не оставляли никаких следов ни на Земле, ни на небе. А какая тут земля! Какое небо!

— Прекрасно! — сказал он своему РВР, но ответил ему Ли:

— Прекрасно?

— Ты сказал тогда, в Париже, — Коул передал трубку Ли, — что человечество получило дар — жить в таком красивом, прекрасном мире, да еще миллионы лет. Оно этого не заслужило.

— Прекрасно то, что человек умеет меняться, — ответил Ли. — Человек лишь тростинка, но тростинка думающая. Он может выбирать, принимать решения.

Выбирать? Коул совсем не был в этом уверен. Он считал, что если человеку дается возможность выбора, он всегда выбирает худшее.

— Это ваших рук дело, — сказал Хилари. — Именно вы прошли путь от выживания в этом мире к контролю над ним и далее к сотрудничеству с ним. Вы были жертвой, добычей, потом стали хищником, а потом заботливым другом, и все это меньше чем за сто поколений.

— Тогда это казалось ужасно медленным процессом, — ответил Коул. — И до сих пор так кажется.

— Сто поколений — это ничто, — сказала Брин. — Мы особый биологический вид, единственный вид, который — к добру или нет — имеет такую власть над окружающей средой. Но мы и сами являемся составной частью окружающей среды. Мы все же биологический вид, все наши желания заключены не только в голове, ими пропитано все, до последней косточки.

— А хотим мы… — Коул замолчал, все посмотрели на него. — Вот это. — Он обвел рукой все вокруг себя: и небо, и заход солнца, и виски, и сидевших с ним людей, и табак, и утопающую в сумерках равнину…

— Все это принадлежит нам и будет всегда принадлежать нам, только если мы научимся не разрушать, а сосуществовать с ним, — промолвил Ли.

Как может он говорить о будущем, находясь здесь, в далеком-далеком будущем? Коул совсем запутался. Но если судить по словам Ли, то человечество только-только начало свой жизненный путь.

— Тогда мы сможем наслаждаться жизнью, жизнью долгой и счастливой, как живут все благополучные биологические виды, — где-то от десяти до сотни миллионов лет.

Коул слышал все это и раньше, но совсем не возражал против того, чтобы Ли снова высказал свою теорию. Десять миллионов лет. Значит, если человечеству суждено прожить сотню миллионов лет, сейчас ему всего десять. Люди только начинают жить. Он ощущал себя бессмертным. А может, все дело в хорошем виски, табаке и прекрасном закате?

— Взрыв начался в ваше время, — сказала Брин, — в сельском хозяйстве, городах. Переизбыток. Мы прекратили мотаться по всему свету. Ваше поколение, жившее с тысяча пятисотого года по две тысячи пятисотый, видело самый его конец. И пробовало что-то сделать. Наверное, вам пришлось туго.

— Да, — ответил Ли. — Пять тысяч лет или пять сотен. Из вашего далекого будущего разница небольшая.

— Но самое главное, что вам все-таки удалось это, — сказала Брин; она снова раскурила трубку и передала ее Коулу. — Были ведь люди, которые считали, что человечеству лучше прожить короткую, но яркую жизнь — как Джими Хендрикс.[32]

Коул усмехнулся:

— Вы слышали о Хендриксе?

— Естественно, — ответила Брин. — Эпоха Империй. Перед тем как отправиться сюда, мы с Хилом специально изучали ее. А это не так-то просто. Я даже могу немного говорить по-английски. Не переводи, РВР. Дай я попробую сама.

Она произнесла что-то, но понять ее слова было невозможно. Коул и Ли вежливо улыбнулись. Коул узнал улыбку Ли — та самая таинственная улыбка, которой он всегда улыбался Коулу до появления РВР.

Этот вечер Коулу никогда не забыть — так красиво было тут, так приятно было рядом с любящими друг друга Хилари и Брин, которые сами были несказанно рады, что могут, пусть и недолго, пожить в нетронутом природном уголке.

— АРД лишь изредка позволяет делать краткие вылазки в так называемые «Открытые зоны» (которые закрыты для нас), — продолжала Брин. — Нас выбросили из Эдема десять миллионов лет тому назад. Можно было бы уже и привыкнуть. Мы живем в городах, а в «Открытые зоны» выезжаем на охоту, в походы или чтобы приглядывать за скотом.

— На охоту? — спросил Ли. — Неужели вы все еще этим занимаетесь?

— Врожденный инстинкт, — ответил Хилари. — Часто говорят, что АРД не любит нас, но я с этим не согласен. АРД любит древних людей, тех, что ее убивали. Человека кровопускающего. АРД поддерживает убийства. Мы поняли это во время войн АРД.

Войны АРД начались около двухсот шестидесяти тысяч лет тому назад с движения против РВР. Группа людей из бывшей Индии на основе видений и предсказаний выдвинула идею, что РВР — это злобная, недоброжелательная сущность. Они перебрались жить в дикие края. За ними двинулось множество пилигримов, сотни тысяч. С разрешения АРД они основывали колонии в самых отдаленных точках земного шара, им помогали и оставшиеся в городах люди. В больших городах и небольших поселениях проживало около семи миллиардов людей (6,756 миллиона). Прошло примерно двести тысяч лет, и о «пилигримах» забыли все, кроме историков (и конечно, самих АРД и РВР), но после нескольких землетрясений и наводнений вдруг появился поток беженцев. АРД не поладила с колонистами и разрушила их поселения. Повторялись Содом и Гоморра. Некоторые беженцы добрались до городов, но никто не понимал их языка, да и на людей они уже мало походили. Они опустились до стадии гуманоидов (вот откуда появляется, подумал Коул, мусор в наших ДНК) и не могли вступать в брак с людьми. Они умерли от тяжелых болезней и от разрыва сердца. Это был последний процесс видообразования в истории человеческой расы, и он оказался регрессивным.

— И больше никаких разумных форм жизни?

Коул знал ответ, но не мог не спросить. На небе одна за другой появлялись звезды. Знакомых созвездий он не нашел; но он и раньше плохо в них разбирался. Сейчас не было видно даже ковша Большой Медведицы. Исчез со Временем.

— Даже говорить не о чем, — ответил Хилари. — А тем более не с кем. В основном плесневые грибки и слизи. Не слишком интересные собеседники.

— Кстати… — Коул заметил, что рядом с домом пасутся пони.

— Они любят людей, — заметила Брин.

— Как собаки, — сказал Ли.

Оказалось, что ни Хилари, ни Брин никогда не видели и не гладили собак. Собаки давным-давно вымерли.

— Расскажите нам о собаках, — попросил Хилари, и Коул рассказал все, что знал, — начиная с того момента, когда те впервые увидели костры людей и подкрались поближе, чтобы узнать, что это такое. Хилари и Брин слушали, как показалось Коулу, без особого интереса. Долгая дружба между человеком и животным давно закончилась. Люди забыли о собаках.

— Прекрасная история, — сказал РВР.

Пони собрались у террасы — маленькие, тихие и бесформенные в сгустившейся тьме, а люди курили и продолжали разговор. Другие животные любят человека-разрушителя не меньше, чем он любит их, а иногда даже больше). Так думал Коул. Хотя мы убиваем их и едим их плоть, они все равно любят нас. Разве это плохо? Жизнь тоже убивает нас, потихоньку съедает, но мы по-своему преклоняемся перед ней. И из кожи вон лезем ради нее.

Вино было первоклассным. Ничего удивительного, решил Коул. Разве за десять миллионов лет могло остаться плохое вино? Потому и одежда на них так прекрасно сидит. Интересно, какими показались они с Ли Хилари и Брин, особенно Ли в его жуткой куртке-сафари (к которой сам Коул уже привык)? Этого они, конечно, никогда не узнают. Замечательная пара из будущего отличалась не только искренней и глубокой любовью, но еще и прекрасными манерами. Оба держались предельно тактично и доброжелательно, в их поведении был стиль, не исключавший и некоторую «изюминку» в поведении.

Преступления, печаль, даже катастрофы — все это до сих пор присутствовало в жизни людей. Но войн больше не было. Война — это санкционированные преступления, а такое было немыслимо и неприемлемо. Коул посмотрел на звезды, они показались ему еще более холодными, более далекими, чем обычно, ведь теперь он знал наверняка, что там никакой жизни нет. Раньше ему, как и всем нам, как и первым людям на Земле, звезды казались огнями далекого большого города. Мы всегда так стремились к ним, так мечтали, что нас встретят с радостью. А теперь Коул знал, что все наши надежды и мечты оказались пустыми. Людям осталась лишь маленькая планета Земля. Мы оказались в таком одиночестве, о котором даже не подозревали.

Коул загрустил. Даже собака, друг человека, исчезла в темных водах океана Времени.

— Совсем ничего, — промолвил Коул, глядя вверх. — Никого. Трудно поверить, что во всей этой бесконечности…

— Уже поздно, — прервала его Брин. — Хотите покататься?

Пони любили, когда люди ездили на них верхом. Это хоть как-то оправдывало их фокусы. Коул вспомнил неутомимых исландских пони, на которых они вместе со второй Хелен ездили во время медового месяца. Тогда чернокожий мужчина в Исландии был большой редкостью. Исландцы думали, что Коул джазист. Его спрашивали о Майлсе Дэвисе, а он делал вид, что знает великого музыканта. В какой-то степени это было правдой; однажды, будучи еще ребенком, он действительно видел его — Коул тогда ходил со своим дядюшкой Уиллом, который продавал мечты в виде наркотиков богачам и знаменитостям.

Интересно, это облака на Луне? Да. Брин объяснила, что это результат столкновения Луны с кометой, которое произошло много лет тому назад. Комету тогда сохранили ради ее запасов льда, их использовали на Луне, но в результате оба полюса Луны окутал прозрачный туман. Ли сказал, что это ему известно. Он сказал, что заметил белые шапки на горах; Брин и Хилари захотели послушать о Зуи, которая жила около десяти миллионов лет тому назад. Для них Зуи была почти современницей Коула и Ли.

Брин и Хилари придержали своих пони и пустили их шагом, чтобы взяться за руки. Скоро Коул и Ли улетят, а им придется вернуться в Эдминидин, приморский город на побережье Китая. Они с удовольствием снова будут жить среди друзей и знакомых, рядом со своими детьми. Но им будет так недоставать этих пони, этих звезд, этого океана травы.

Коулу тоже. Он ехал верхом на пони по равнине, пропахшей травой, без седла — как настоящий индеец. На небе сияли звезды. Он не знал этих созвездий — те, старые созвездия его эпохи были утрачены навсегда. Короткий путь из Африки в Америку за сотню тысяч лет до его рождения ничто по сравнению с десятью миллионами лет после того — за это время преобразились и Солнечная система, и вся Галактика. Он снова посмотрел на небо — дыру в космос — и впервые осознал всем своим нутром необъятность и необозримость пути, на который встало человечество, когда оно впервые взглянуло вверх на звезды.

А что, если бы люди знали тогда то, что знает он теперь, — подумал Коул, — что Вселенная пуста? Что люди подобны ребенку, который остался один в огромном пустом доме? Все о нем забыли… даже хуже чем забыли. Хуже чем бросили. Он один, один навечно — с самого начала до самого конца. Из пепла восстал, в пепел превратится, но все время будет один, один. Неужели человечество все равно выжило бы, нашло бы в себе силы?

— Коул. Труба зовет.

Бип-бип. Ли показал Коулу свой мини-компьютер. Курсор мигал — пора лететь.

Впереди ехали Хилари и Брин. Они ехали обнявшись — не совсем удобно, но так трогательно. Дом светился, как маяк, как далекий корабль в океане травы, как ближняя звезда.

— Что случится, — принялся размышлять вслух Коул, пока они ехали в сторону дома, — что случится, если мы не нажмем кнопку «ВОЗВРАТ»? Если мы останемся здесь?

— АРД не допустит этого, — ответил Ли.

— Я не имел в виду конкретно это место. Я имел в виду эту Землю и этих замечательных людей.

— И забудем, зачем мы оказались здесь, зачем нас послали?

— Ты имеешь в виду «Дорогое Аббатство»? Я теперь очень сомневаюсь в том, стоит ли вообще проводить в жизнь этот план, даже если мы найдем то, что ищем, и благополучно вернемся в наше время.

— Мне кажется, что не нам это решать, Коул, — ответил Ли и пришпорил своего пони.

Коул опять посмотрел вверх на такие вечные, спокойные, такие незнакомые звезды и содрогнулся, а потом тоже пришпорил пони.

1+

Снова послышался мышиный писк. Вскоре Коул, даже не открывая глаз, понял, что они вернулись в здание студенческого союза. Сверху раздавалась громкая музыка, доносился запах угля и кока-колы.

Открылась дверь, и они увидели огромную голову Паркера.

— Доктор Ли! Мистер Коул? Мне показалось, я что-то слышал. Что вы тут делаете, да еще в такое время? То есть вы не…

— Все в порядке. — Ли открыл глаза и выпустил руку Коула.

— Мне нужно все закрывать в десять часов, — сказал Паркер раздраженным тоном и многозначительно посмотрел на часы на стене. Было девять сорок шесть.

— Все в порядке, — снова сказал Ли.

Дверь со стуком закрылась.

— Почему он все время так удивляется, когда видит нас? — спросил Коул.

— Временная петля — до десяти. — РВР остался там, в далеком будущем, которое настанет лишь через десять миллионов лет, и Ли опять говорил на своем ломаном английском языке.

— Надеюсь, что с нами не разыгрывают шуток, как в День сурка, — сказал Коул.

— День чего?

— Ничего. Мне казалось, ты говорил, что мы еще не все сделали. Так зачем мы опять вернулись?

— Нет понятия. — Ли вытащил из кармана куртки-сафари мобильный телефон и нажал какую-то кнопку.

— Погоди! Кому ты звонишь?

— Ты знаешь. Таймер.

— Погоди, Ли! — Коул потянулся к телефону. — А как же Старики? Как «Дорогое Аббатство»? Сначала нам с тобой надо поговорить.

— Все соберутся. — Ли протянул Коулу телефон. Коул услышал один звонок. Потом щелчок.

— Черт побери! — воскликнул он. — И что теперь, Ли? Будем ждать Пелла и Фло, или как там ее теперь, чтобы они решили, что именно мы видели и что именно мы думаем? Но с кем я тогда разговариваю? С тобой!

Коул набрал номер своего телефона. Можно заодно проверить автоответчик. Пока набирался номер, стрелка часов перескочила на следующее деление: девять сорок восемь. Время здесь, в настоящем, тянется так медленно. Настоящее теперь представлялось ему малюсеньким островком в безбрежном океане. И себя он ощутил жителем этого малюсенького островка — находясь вдали от дома, немного скучает, а дома места себе не находит.

— Вы позвонили… — Коул не верил, что слышит собственный голос. Неужели он всегда такой мрачный? — «Если желаете, оставьте свое сообщение».

Коул ввел пароль. Искусственный голос автоответчика понравился ему куда больше, чем его собственный. «Вам оставлено ОДНО сообщение».

Что-то напоследок от Хелен? Коул уже собрался ввести второй пароль, когда услышал телеметрический сигнал: бип-бип-бип.

Курсор мини-компьютера Ли снова замигал.

— Я думал, что уже все! Что мы все сделали!

— Еще один прыжок, — таинственно улыбаясь, произнес Ли. — Старики? Los Viejos? Поехали.

Коул сложил телефон. Он не заставил себя долго ждать. Ему гораздо больше нравилось путешествовать, чем сидеть дома, на острове. К тому же в будущем с Ли хоть поговорить можно. Он покорно взял Ли за руку, вторую поднял к уху, но РВР еще, конечно, не появился. Еще рано.

— Еще один прыжок, — повторил Ли, и вот опять раздался мышиный писк. Полетели век за веком, засасывая их в свое нутро, как зыбучие пески.

+225 000 000

Темно.

Холодно.

Что-то странное с воздухом. Коул чувствовал запах дыма, пепла, озона и страха — отвратительный запах. Он прекрасно знал этот запах. Так пахло в центре Нью-Йорка после бомбежки зданий Мирового торгового центра. Он тогда помог одной своей знакомой (не Хелен) потихоньку пробраться в ее же квартиру и ограбить ее — как давно это было, сколько веков тому назад?

Планер со скрипом остановился. Они оказались на большом уступе, с которого открывался вид на долину, погруженную в тень. Далеко внизу Коул различил несколько движущихся огоньков. С другой стороны над грядой холмов висело огромное, темно-красное Солнце. Коул решил, что Солнце садится. Оно казалось приплюснутым и огромным, словно было совсем близко. Но это, скорее всего, просто иллюзия, мираж. За их спиной стояло каменное здание. В одном окне зажегся свет.

Кто-то открыл дверь.

— Контакт!

На улицу вышли трое, все были одеты в серо-голубую униформу с капюшонами. Главной была женщина, она держала сложенную кольцами светящуюся веревку, похожую на мягкий неоновый шланг.

— Вот они! — выкрикнула она резким голосом на каком-то непонятном языке. Рядом с ухом женщины Коул различил складку РВР, благодаря которой он и понял, что она сказала.

Он протянул руку и потрепал свою «складку». Привет, старина.

— Доктор Коул, доктор Ли! — произнесла женщина. — Проходите в дом, здесь холодно. — Было действительно холодно. Солнце казалось слишком большим и слишком оранжевым; но смотреть на него было легко, глаза совершенно не болели. Ветер тоже был какой-то неправильный, слишком жесткий, слишком резкий.

Они с радостью прошли внутрь.

— Должно быть, они и есть Старики, — прошептал Коул. — Спроси, что они хотят сообщить нам. Спроси, зачем они нас вообще сюда затащили.

Ли ничего не ответил. Он внимательно следил за своим мини-компьютером и качал головой.

— Если ты не спросишь, то спрошу я!

Женщина с блестящей веревкой обернулась к Коулу и улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ и начал спрашивать, но она и двое других уже повернулись к нему спиной. Они склонились над кронштейном с плазменным экраном, который все время менял размеры и окраску и, казалось, фотографировал то ли одно, то ли несколько разных Солнц.

— Это конец, — мрачно заметил Ли, обращаясь больше к самому себе, чем к Коулу. — Люди могут смотреть на Солнце.

— Что ты такое говоришь?

— Я говорю, что люди могут спокойно смотреть на Солнце. Оно состарилось и потускнело.

— Значит, это они. — Коул тряс Ли за руку. — Старики. Какой это год, ты знаешь?

Ли кивнул и показал свой мини-компьютер. +231 789 098. У Коула закружилась голова. Двести пятьдесят миллионов лет. Четверть миллиарда раз все камни обернулись вокруг Солнца, а теперь и само Солнце стало холодным.

Солнце. Вон оно, его видно в окно. Смотреть на него было так грустно, но и взгляда Коул отвести не мог.

— Нас притащили сюда, чтобы дать формулу «Дорогого Аббатства»? Или чтобы сказать, что ни к черту оно не нужно — никакой разницы?

Ли ничего не отвечал, он просто переводил взгляд со своего мини-компьютера на умирающее Солнце, туда-сюда, туда-сюда.

Наконец открылась дверь (в глухой стене, где до этого не было никакой двери), и мужчина в униформе принес им по чашке горячего шоколада. Коул предпочел бы что-нибудь покрепче, но шоколад, по крайней мере, был горячий.

— Вы Старики? У вас что-нибудь есть для нас? — спросил Коул у мужчины, который с удивлением выслушал его вопрос. Он представился. Его тоже звали Коул — в честь самого Коула.

— Старики послали за вами, — сказал мужчина, — и мы сочли это за знак: значит, мы чего-то достигли. Значит, человечество выжило. И потому мы приветствуем вас.

Он извинился и ушел через ту же дверь, из которой появился. Пока дверь не закрылась и не превратилась снова в глухую стену, Коул успел разглядеть детей — они стояли рядами и то ли танцевали, то ли делали какие-то гимнастические упражнения… под музыку чуть ли не Моцарта. Но нет, слишком много смычковых инструментов.

И на Майлза Дэвиса, которого он слышал двести миллионов лет тому назад, не похоже.

В окно он видел, как из долины тихо поднялись остроконечные корабли — словно стрелы.

— Разве идет война? — спросил Коул у РВР и протянул руку к уху. — В этом все дело?

— Нет, не война. Все дело в Солнце, — ответил РВР. — Человечество пытается остановить процесс образования новой звезды-солнца. Солнце уже взорвалось, явление это даже получило название Гелиевой Вспышки; при взрыве погибло два миллиарда человек, а еще три миллиарда умерли от пожаров и голода, явившихся следствием Вспышки. Все это произошло почти тысячу лет тому назад. С тех пор удалось стабилизировать ядерные пожары при помощи так называемых «прививок» (тех самых кораблей, которые заметил Коул), но это мера временная. Она только на какой-то период сдерживает бушующий процесс. Солнце израсходовало весь свой запас водорода, и если сейчас не вмешаться, то наше светило превратится в гелиевого гиганта. Население Земли снизилось до полутора миллионов человек, все они живут в узком, пригодном для жилья поясе планеты. Атмосфера планеты претерпела сильные изменения, откуда и возник такой неприятный запах. Состав кислорода снизился в какой-то момент до четырнадцати процентов и даже ниже, но сейчас его удалось поднять до восемнадцати. Города? О них остались одни лишь воспоминания. Люди живут в длинных туннелях под землей. Несколько сотен тысяч покинули Землю на большом космическом корабле, но об их судьбе ничего не известно.

АРД погибла. Даже РВР не мог точно сказать, как именно, почему и когда. Сначала начались сбои в ее сообщениях, они становились все более странными и капризными, а потом и вовсе прекратились. Никто не помнил точно когда; люди давно перестали обращать внимание на даты, а РВР в основном занимался проблемами людей.

— Так где же Старики, те, что посылали за нами? — спросил Коул. — Эти люди нас почти что не замечают.

— Может, Старики — это те, что улетели в космос? — высказал предположение Ли. — Может, их и на Земле-то давно нет.

— Они умерли, — ответил РВР. — В космосе нет людей. Я давно говорил об этом, но люди постоянно все забывают.

— А что случилось?

— Они просто умерли. В межзвездном пространстве ничего нет. Пустота. Слишком большая пустота. Ни люди, ни РВР не могут там жить.

Конец оказался слишком грустным. Человечеству четверть миллиона лет. Люди прожили на Земле дольше, чем динозавры, столько же, сколько крабы-отшельники или тараканы; они стали настоящими долгожителями. Других долгожителей нет. День теперь длился сорок четыре часа, сорок четыре старых часа; хотя что такое час, как не часть дня? А что такое день или год?

Теперь звезды уже не казались Коулу странными, жуткими, притягательными или таинственными. Они были такими же временными, такими же малозначительными, как отблеск света на волнах океана.

— А как насчет «Дорогого Аббатства»? — спросил Коул. — Если эти люди не знают формулы, то кто же ее знает?

— Наверное, мы упустили свой шанс, — ответил Ли. — Может, ты прав, и это к лучшему. Какая разница?

Коул не мог не согласиться. И все же… они залетели в такое далекое будущее.

— Но решение должны были принять мы, а мы так ничего толком и не поняли.

— Ты уверен, что мы? Ты и я? Мне кажется, что нет.

— А мне кажется, что да, — ответил Коул. — Но ты, наверное, прав — какая разница? Все уже потеряно. С другой стороны, ведь даже эти люди все равно пытаются что-то спасти. Может, кто-то все время должен спасать этот мир заново?

Люди будущего были заняты отправкой ракет с инъекциями на Солнце, их не очень интересовали пришельцы из прошлого. Ли и Коул наблюдали за ними и ждали, когда снова замигает курсор. Перед ними была еда, но есть они не хотели. Коул нетерпеливо ходил взад-вперед, Ли молча сидел, уставившись на умирающее Солнце. Даже РВР замолчал. Но когда Коул поднес пальцы к уху, тот сразу оживился.

— И что, это все? — спросил Коул. — Для нас, я имею в виду? Это последний прыжок?

Он надеялся, что так. Может, ему и понравилось в Париже, в Бахии, даже на той равнине без названия, но уж никак не здесь, не на этих голых скалах, которые и Землей-то назвать нельзя. И АРД больше нет.

— Нет еще, — ответил ему Ли. — Если верить моему компьютеру, нам остался один, последний прыжок.

— Как так? И что там насчет Джастин, то есть Фло? Разве ты уже не подал ей сигнал?

— Пеллу. Он знает, что мы вернулись. Но вряд ли он уже приехал. Там прошло всего несколько минут. — Ли поднял свой маленький компьютер. Курсор мигал. — К тому же ты понимаешь, что выбора у нас нет. Ведь мы оба хотим вернуться домой. Значит, нужно следовать по логарифму, по пути, который наметили для нас Старики.

— Как скажешь. — Коулу было все равно, что их ждет впереди. Оставаться тут и ждать, когда Солнце погибнет окончательно, ему совсем не хотелось. Он сел в планер и следил, как Ли нажал кнопку «ВОЗВРАТ». Оба надеялись, что этот прыжок будет последним.

Снова, как всегда, раздался мышиный писк.

+2,4 миллиарда

Коул уже знал, что, пока не закончится кружение, нужно держать глаза закрытыми.

Когда он открыл их, то первое, что увидел, были звезды. Потом камни. Потом уже свои руки, ступни, колени. Ли сидел рядом. Они остановились на каменном уступе, внизу расстилалась широкая долина, вся в тени. Та же самая долина? Трудно сказать.

«Если я пойду и долиною смертной тени…»

Но Солнце не то. Это было краснее и меньше, почти такого же размера, что и «нормальное» Солнце, знакомое Коулу. Солнце стояло невысоко над округлыми холмами, похожими на волны океана. Из седловины между холмами поднималось несколько башен. Там светились огни. Там же видна была дорога или что-то, очень похожее на дорогу, но она была совершенно пуста. Коул почувствовал запах дыма. Он встал и поднял Ли.

— Пойдем, надо познакомиться со Стариками.

— Да, — согласился Ли. — Это, видимо, Конец Времени. Может, и нет, но кто знает?

Внизу горел костер, всего в нескольких футах от них. К нему вела тропинка. Коул пошел по ней. Ноги не слушались его. Ничего удивительного. Крутой, узкой и каменистой тропинке, ведущей к Концу Времени, было 2,4 миллиарда лет.

Ли показал ему цифры на экране своего компьютера.

У костра сидел мужчина, он тыкал палкой в огонь. Мужчина кивнул подошедшим Коулу и Ли и показал палкой, куда им сесть. Они сели.

— Добро пожаловать назад, Ли и Коул, — сказал мужчина.

— Назад? — переспросил Ли. — Кто вы? Вы один из тех, что призвали нас?

— Вы были здесь раньше или еще будете, — ответил мужчина. — Все пересекается или пересечется, как видите. Или увидите.

И он протянул Коулу бутылку. Виски, но не шотландское. Коул отпил и передал бутылку Ли, тот тоже сделал глоток и передал дальше по кругу, мужчине. Мужчина был африканцем, но с более светлой кожей, чем у Коула. Тонкие и редкие седые волосы были завязаны сзади в хвост; лицо окаймляла короткая седая борода. Мужчине было немало лет: семьдесят, восемьдесят, а то и все сто — трудно было сказать. Одет он был в темный комбинезон и высокие ботинки, покрытые пеплом.

— Вы один из Стариков? — спросил Коул.

Мужчина тихо рассмеялся и ткнул палкой в огонь. Дров в костре не было, лишь темно-серые камни, похожие на уголь. Они еле горели и давали совсем мало тепла.

— Стариков нет. Остался один я. Ну и конечно, РВР. Это он привел вас сюда, ради меня. Я хотел встретиться с вами, хотел попрощаться и поблагодарить. Это так тяжело. Мне не хотелось умирать в одиночестве.

— Значит, это был ты? — Коул протянул руку к уху.

— Не совсем, — ответил РВР. — Люди давным-давно поняли, как путешествовать во времени, я тогда еще не родился или, точнее, меня еще не создали. Именно те люди открыли временные петли, а я просто воспользовался их петлей.

— А как же «Дорогое Аббатство»?

— Бумага, которую берегли для вас, — ответил РВР. — Я привез ее сюда, чтобы вы пришли за ней.

— Значит, все-таки ты, — сказал Ли.

— Вот ваш Старик, — промолвил мужчина и потрепал «складку» у уха. — Не такой старый, как мы с вами, но все же не молодой.

— Каким образом? — Коул никак не мог облечь РВР в физическую, материальную форму.

— Он послал меня, — сказал старик. — Отсюда, если все правильно рассчитать, можно перелететь во времени в любую точку, но только лишь один раз. Я принес бумагу сюда. Вот она. — И он постучал по нагрудному карману комбинезона.

— Ты убил того человека, — выдавил Ли.

— На самом деле нет. Они и без меня убивали друг друга. Я просто подобрал то, что мне было нужно. Но, глядя отсюда, все уже мертвы, и вы в том числе.

— Где она? — спросил Коул. — Мы ее получим?

— Конечно. — Старик снова похлопал по карману, но бумагу не достал. — Вы получите все. — Он расшевелил огонь и еще раз глотнул из бутылки, потом передал ее дальше и откашлялся — такой человеческий звук, гораздо более человеческий, чем слово или смех. Коул вдруг сообразил, что перед ними самый последний человек. Больше уже не будет. Много людей улетело в космос, чтобы основать жизнь там, но все они умерли — если верить РВР. Они пролетели лишь половину расстояния, которое разделяет одну малюсенькую звезду от другой. Вселенная была не для них. Не для нас.

Коул содрогнулся. Ему стало холодно, так холодно, как ни когда. Он знал, что этот холод не согреть никаким огнем, но все равно подсел ближе к еле горевшему костру и протянул руки вперед — древний жест, древний… как он сам. Он не знал, что сказать, и потому кивнул в сторону Солнца.

— Садится?

— Оно больше не садится и не встает, — ответил последний человек.

— Земля застряла на синхронной орбите, — пояснил РВР на ухо Коулу. — Как когда-то Луна. Теперь уже давным-давно и Луны нет.

Значит, Солнце садиться не будет. Оно просто исчезнет. Казалось это Коулу или оно действительно тускнеет? Коул посмотрел на звезды. Они были такими же, как всегда.

— Люди пытались стабилизировать Солнце, — сказал Ли. — У них ничего не вышло?

— Нет, вышло, и даже очень хорошо, — ответил последний человек. — Но это было так давно. Мы пережили тот кризис, как переживали многие кризисы и раньше. Первый был во время Великой Переправы, когда несколько сотен людей вышли из Африки и заселили всю планету. Потом, спустя некоторое время, настала эпоха Шестого Вымирания, люди в своем невежестве погубили много биологических видов, чуть не уничтожили нашу родную планету и все хорошее, что на ней было. Тогда тоже удалось миновать кризис, иначе человечество можно было бы сравнить с неудавшимся экспериментом, подобным пятилапой лягушке. Но мы выжили. Благодаря вам.

— Нам? — Коул сел на корточки рядом со стариком. Когда-то в Теннесси он видел, что так сидел его дед, а было это несколько сотен миллионов лет тому назад.

— Да, вам, — подтвердил последний человек. — Именно вы переменили ход событий. Вы сумели пережить и надежды, и ужасы того времени и не потеряли рассудок. А когда переломный момент был пройден, человечество уже могло спокойно наслаждаться долгой жизнью благополучного биологического вида. Конечно, были и новые страхи, и новые эпидемии, и катастрофы, и разочарования…

— Одно большое разочарование, — промолвил Коул. Он думал о Вселенной, о пустой Вселенной. Но теперь она опустеет еще больше. Навсегда. Навечно.

— Последний кризис был связан с Солнцем — гелиевая вспышка, но и ее человечество сумело пережить, — сказал РВР. — Люди следили за Солнцем, они сумели замедлить процесс его разрушения. Земля снова была заселена от одного полюса до другого. Но численность населения Земли уже не превышала трех с половиной миллиардов человек.

Последний человек ткнул в небо своей палкой.

— На короткое время люди даже снова заселили Марс, правда, длилось это всего несколько миллионов лет. Это было время расцвета нашей эпохи. Сейчас подошло время заката, все угасает, как этот костер, как я сам. Всему приходит конец, даже человечеству. Понимаете?

— Наверное, — ответил Коул.

— Да, — сказал Ли. — Кажется, я понял. Бип-бип.

Последний человек поднялся на ноги.

— Курсор замигал, — сказал он.

Он проводил их вверх по тропинке. Солнце совсем не грело, лицо и руки мерзли. Позади поднималось светящееся матовое кольцо, оно словно ножом прорезало небо. Луны уже давно не было. Перед ними стоял планер.

— Еще один вопрос, — сказал Коул.

— Ах да, — откликнулся последний человек. Он сунул руку в нагрудный карман и достал сложенный лист бумаги. — Вы прибыли за этим.

— А это нам нужно? — спросил Ли.

— Не знаю. Разве отсюда что-либо имеет значение? — Последний человек протянул бумагу Ли. — Вам решать, вашему миру. Что бы вы ни сделали, конец будет здесь. Здесь последнее прощание.

— Тогда — прощай. — Коул обнял последнего человека.

— Прощайте, и спасибо за все. Не каждому человеку выпадает сказать «прощайте» своим далеким-далеким предкам. Спасибо, что прилетели сюда.

У них не было выбора. Но Коул промолчал. Вместо этого он протянул руку и погладил РВР. Пока, старина…

— Прощай, и спасибо, — сказал Ли. Он тоже обнял последнего человека, потом взял Коула за руку, усадил рядом с собой в планер и нажал кнопку «ВОЗВРАТ». Последний человек исчез, словно и не существовал вовсе.

Никаких огней, никакого мышиного писка, вообще никаких звуков на этот раз не было. Планер дернулся, как будто что-то толкнуло его в бок.

Они были на том же каменистом уступе. Никуда они не улетели.

— Что случилось? — спросил Коул, но Ли уже вскочил на ноги и вылез из планера.

Коул пошел вместе с ним вниз по тропинке. Кольцо, похожее на нож, то ли зашло, то ли еще не взошло.

Вот и костер, но угли уже холодные. А вот и последний человек. Коул вдруг сообразил, что даже не спросил, как его зовут. Он уже был мертв. Молча, с большим трудом из-за недостатка кислорода, они похоронили старика в каменной могиле. На этом последнем каменистом склоне, освещенном умирающим Солнцем, почти не было пыли.

— О'кей, — промолвил Ли, отряхивая руки. — Пошли.

— Погоди, — сказал Коул. — А как же «Дорогое Аббатство»?

— Что с «Дорогим Аббатством»?

— Это было целью нашего путешествия, помнишь? Мы хотели изменить будущее, но будущее от нас не зависит. Теперь мы знаем, что будущее у нас есть. «Дорогое Аббатство» уже не кажется мне гениальным планом.

— Может, будущее есть лишь благодаря «Дорогому Аббатству». — Ли похлопал себя по левому накладному карману. — Это было круто. Добыть его.

— Еще круче будет его остановить. — Но что-то было не так, почувствовал Коул. — Почему ты снова говоришь на своем дурацком ковбойском английском? Где РВР?

Ли пожал плечами. Коул протянул руку к уху. Там ничего не было.

— Конец пути, — сказал Ли и потянул Коула за собой по тропинке в сторону планера. — Последний сбор.

— То есть?

— Поехали. Домой. — Курсор мигал. Ли взял Коула за руку и усадил рядом с собой в планер.

— Мы не можем оставить РВР в одиночестве, — запротестовал Коул.

— Уже сделано, — ответил Ли. — Слушай внимательно.

И Коул услышал. Далекий, слабый вначале вой, чем-то похожий на фоновую радиацию во Вселенной, долгий, протяжный и печальный, то громче, то тише. Он наполнял собой все межзвездное пространство. В нем сосредоточилось все одиночество, все устремления, все потери. Это был похоронный плач РВР, плач по людям, по всему человечеству, по мне, по тебе, по всем, кто еще не родился, по всем, кто еще не умер.

— Прощай, старина, — прошептал Коул, снова протянув руку к уху, но там, конечно, ничего не было. Неожиданно, как раз в тот момент, когда Ли нажал на кнопку «ВОЗВРАТ», Коул вытащил из его кармана сложенный лист бумаги и положил себе в карман.

— Эй, — сказал Ли.

Коул ничего не ответил, Ли тоже промолчал. Они оба слушали печальный одинокий вой, который заглушил даже мышиный писк. РВР неутешно оплакивал Человечество.

1+

У-у-ух! Я показал на часы. Девять пятьдесят пять.

— Как тебе это удалось?

Ли улыбался. Своей загадочной, таинственной улыбкой…

— Что случилось? — спросил я и высвободил руку. Колено уже не болело. Запах остался, но и он быстро таял, как сон. Знакомый, очень знакомый запах, Коул так и не успел вспомнить.

— Нет понятия, — ответил Ли. — Цифры исчезли. — Он тряс свой маленький компьютер.

— Все кончилось, — сказал я. Но что «все»? Что кончилось?

Я посмотрел на часы. Девять пятьдесят шесть. Потом услышал стук. В дверь просунул свою противную большую голову Паркер.

— Пора закрывать, доктор Ли, — сказал он. За ним стоял Пелл.

Паркер исчез, Пелл вошел в подвал и закрыл за собой дверь.

— Что случилось? — громким шепотом спросил он. — Вы нашли ее?

Ли пожал плечами и ответил:

— Кажется, нет.

— Что ты хочешь этим сказать — «кажется, нет»?

— Извините, доктор Ли. — Снова в дверях показался Паркер. — Мне пора закрывать.

— Пойдем. — Ли поднялся на ноги.

Я тоже встал. У меня еще кружилась голова, а колени дрожали.

— То есть все впустую? Не повезло, черт побери, — сказал Пелл. — Я думал, дело выгорит. Ведь все было проверено-перепроверено.

— Всякое случается, — ответил Ли, собирая свои вещи. — Алгоритм не сработал, такое всегда возможно. Высокая степень вероятности. Алгоритм завтрашнего дня слишком хорош, слишком далеко утащил нас, до самого Конца Времен.

— Конец Времен, — промолвил Пелл. — Но раз вы достигли Конца Времен, значит, вам все известно?

— Наверное, так. — Ли опустил свой мини-компьютер в кожаный дипломат. Я удивился, когда заметил, что рисунки на нем — это вовсе не формулы, а клейма скота.

— Значит, это конец «Дорогого Аббатства», — сказал Пелл. — Очень жаль. Мне этот план всегда так нравился, хотя я и не очень в него верил. Ну и как там, в будущем? Вы что, просто сидели и раскачивались?

— Ни на что не похоже, — сказал я.

— Тогда почему вы оба такие грустные, словно только что потеряли лучшего друга?

— Тебе лучше не знать, — ответил я. — А где Фло?

— Не спрашивай, — самодовольно ответил Пелл.

Мне захотелось ударить его, но я передумал. Вместо этого помог ему и Ли оттащить планер в дальний угол, за пианино. Планер был тяжелый и без колес.

— Спасибо! — сказал Ли, когда Паркер запер за нами дверь в подвал.

На стоянке машин я попросил у Ли разрешения позвонить по его телефону. Услышав собственный голос на автоответчике, поморщился. Никогда не думал, что мой голос может быть таким холодным.

— Вы позвонили… если желаете, оставьте сообщение.

Я ввел пароль доступа.

— Вам оставлено ДВА сообщения.

Два?

Первое оказалось от Хелен:

«Сюрприз. Собака осталась дома. В последнюю минуту новый дом накрылся. Извини, но мне надо успеть на самолет, а вы друг друга стоите». Ни пока, ни до свидания, ни прощай.

Второе тоже от Хелен:

«И черт тебя побери».

Я выдавил улыбку. Хелен расстроилась бы, узнав, что я очень рад, что дома меня кто-то ждет. Телефон у Ли был одноразового пользования, и я, видимо, исчерпал его лимит. Когда я отдал ему телефон, он просто выбросил его.

В кармане у меня оказалась какая-то бумага. Я развернул ее. Домашняя работа по математике, запятнана… кровью? Наверное. Я снова сложил лист.

Мне было очень грустно, но я не знал почему. «Дорогое Аббатство»? Хелен? Нет, что-то другое, что-то еле ощутимое, но более глубокое. Мне хотелось остаться одному.

Пелл уже сидел за рулем своего «БМВ» и разогревал мотор. Ли ждал меня в своей машине, но я отказался садиться. Он бесшумно отъехал, словно призрак. Всю дорогу до дома я с удовольствием шуршал листьями, гоняя их ногами.

Я осторожно открыл дверь. Хелен всегда умела преподносить сюрпризы. Но меня ждал не сюрприз, тем более не неприятный.

— Ровер! Дружище! Рад мне? Ну да!

Я прошел в туалет и помочился. Почему-то вспомнились тюлени. Потом я развернул лист бумаги, обагренный кровью, и аккуратно сжег его, а пепел спустил в унитаз. Привычка заметать следы.

Примечания

1

Кампус — территория университета или колледжа.

2

В Хьюстоне, штат Техас.

3

Пиджин-инглиш — смешанный англо-китайский язык; создан для облегчения межэтнического общения по пути упрощения языка-источника.

4

Бурбон — сорт виски.

5

Хэллоуин — канун Дня всех святых (31 октября).

6

«Джек Дэниелс» — разновидность бурбона.

7

«Банда гаечного ключа» — роман Эдварда Эбби, известного американского писателя, видного философа, идеолога и практика радикальной природоохраны.

8

«Счастливый час» — время, когда алкогольные напитки в баре продаются со скидкой.

9

Игра слов: по-английски «Эбби» и «аббатство» пишутся одинаково — Abbey.

10

Принстонский университет — один из старейших и наиболее престижных американских университетов. Находится в Принстоне, штат Нью-Джерси.

11

Казинский Тед — террорист-одиночка. С 1918 года отправлял бомбы-посылки известным американским ученым и бизнесменам. В качестве цели своей деятельности называл борьбу с индустриализацией, свержение экономической и технологической основы современного общества.

12

Спрюэлл Лэтрелл — американский баскетболист. Носит дреды.

13

Добро пожаловать! (исп.)

14

У вас есть что-нибудь для нас? (исп.).

15

Старики (исп.).

16

А вы? (исп.).

17

Мы не знаем (исп.).

18

Нам сообщили ваши имена (исп.).

19

3д: Извините (исп.).

20

Средний Запад — район в центральной части США.

21

Понятно? (ит.; исп.).

22

Спасибо за то, что приехали (исп.).

23

Извините (фр.).

24

Диалекты китайского языка.

25

23 июня, четверг (фр.).

26

Зеленого зелья (фр.).

27

2 февраля в США называют Днем сурка. По тому, как ведет себя вылезший из норы сурок, предсказывают погоду на весну.

28

3д.: по городу (фp.).

29

Где вы снега прошедших дней? (фр.)

30

Дэвис Майлс (1926–1991) — один из ведущих джазовых музыкантов США.

31

Эрхарт Амелия (1898–1937) — первая женщина-авиатор, перелетевшая через Атлантический океан.

32

Хендрикс Джими (1942–1970) — американский рок-музыкант, гитарист-виртуоз.

Content

Терри Биссон
Дорогое аббатство

1

+1

1+

+500

+1000

+10 000

1+

+100 000

+1 000 000

+10 000 000

1+

+225 000 000

+2,4 миллиарда

1+

Примечания