Анош Ирани

Песня Кахунши

Посвящается моим родителям, Ади и Маруку Ирани

Пролог

Человек без предупреждения бьет железным прутом по лицу, мелькнувшему в окне. Раздается страшный хруст, и лицо исчезает. «Это и был Ханиф-таксивала», – думает Чамди. Человек с железным прутом ждет у окна, готовый нанести новый удар.

В переулке темно. В синей лачуге кричит женщина. Чамди цепенеет от ужаса, представляя себе, как корчится на полу Ханиф, как хлещет кровь из разбитого рта, как жена Ханифа в отчаянии бьется о запертую снаружи дверь.

Никто из соседей не спешит на помощь. Большинство попрятались по домам, а те, что остались, тоже оцепенели, как и Чамди.

Он не сводит глаз с Ананда-бхаи, замершего рядом с домом. Черная фигура словно соткана из ночной тьмы. Чамди не в силах понять, как можно улыбаться в такую минуту.

Глава 1

Чамди ощупывает свои ребра. Он старается вдавить их поглубже, но без толку. Ребра упрямо топорщатся под белой майкой. Может, потому, что ему всего десять лет. Вот подрастет, прибавит мяса, и будет не так заметно. С этой мыслью он спускается по ступенькам приюта.

Во двор он выходит босиком. Он никогда не надевает сандалии, ему нравится чувствовать пятками теплую землю. Сейчас начало января, до сезона дождей еще далеко. Хотя год новый, земля выглядит старой и растресканной сильнее прежнего. Солнце бьет по черным волосам Чамди, заставляет щуриться.

До стены, за которой кончается его мир и начинается чей-то другой, всего несколько шагов. Здесь лучше слышно город: далекие автомобильные гудки, приглушенный треск мотороллеров и мотоциклов. Чамди знает, что в Бомбее очень шумно, но приютский двор расположен в стороне от магистрали. За стеной есть базарчик, где женщины торгуют рыбой и овощами из корзин, а мужчины, сидя на корточках, чистят желающим уши за несколько рупий.

На стене рядком уселись голуби и о чем-то воркуют. По верху стена утыкана осколками стекла, чтобы нельзя было перелезть во двор. Чамди не понимает, чего ради лезть сюда – красть в приюте нечего.

Громкий звонок велосипеда вспугивает голубей, но они сразу возвращаются. Осколки им явно не мешают, голуби знают, куда ставить лапки.

Чамди трогает черные камни стены и улыбается, представляя, как на них вырастает мох. Дожди дадут камню жизнь. Но должно пройти несколько месяцев. Только тогда можно будет глубоко вдохнуть влажный воздух и ощутить любимый запах. Чамди весь год мечтает о запахе первого дождя, запахе омытой водой благодарной земли. Если бы так пахло внутри приюта, это был бы самый лучший приют в городе.

Десятый год жизни выдался трудным. Чамди начал многое понимать. В детстве у него было полно вопросов, на которые теперь он может получить ответы и боится, что ответы совсем не понравятся ему.

Он отворачивается от глухой ограды и бредет к серому бетонному колодцу. Разглядывая свое отражение в воде, Чамди размышляет, на кого похож – на мать или на отца. Наверное, глаза у него мамины, черные и большие. Кто оставил его в приюте, мать или отец? Хотелось бы знать, живы ли они.

Он ставит ногу на колодезный парапет и крутит головой. Вокруг бугенвиллеи. Это его любимые цветы. Розовые, красные, полные любви. Были бы эти цветы людьми, на свете не было бы никого красивей этих людей.

Он забирается обеими ногами на парапет, становится на носки и заглядывает в открытое окно. Дети сгрудились на одной кровати и играют в поезд.

Девочки ритмично повторяют «чух-чух, чух-чух», а мальчики распевно выкликают названия остановок: Мадхва – Кхадва, Райпур – Джайпур, Талгаон – Малгаон, Велур – Шолапур – Колхапур.

«Как же много разных городов в Индии, – думает Чамди, – а я не побывал ни в одном».

На парапете здорово. Сразу становишься выше ростом. Может быть, Чамди когда-нибудь и вправду будет высоким. Через сколько-то лет. Хотя какой в этом прок? Все равно некуда будет деваться. Наступит день, когда придется покинуть приют. Никто не попрощается с ним. Никто не будет по нему скучать.

Он всматривается в колодезную воду.

Она такая неподвижная. А если нырнуть? Глотать, пока хватит места в животе. Если родители когда-нибудь придут за ним, они найдут его спящим на дне колодца.

От этой мысли он сразу спрыгивает с парапета. Быстрым шагом идет к приюту, поднимается по трем ступенькам в переднюю, где в линеечку стоят детские резиновые сандалики, а на желтоватой обшарпанной стене свисает с крючка черный зонтик. От пяток Чамди на каменном полу остаются круглые следы. В спальне его встречает сердитый взгляд Джоти, которая моет на корточках полы. Она всегда ругает Чамди за то, что он ходит босиком.

В комнате двадцать железных коек, десять по одной стене, десять по стене напротив. На койках тощие матрасы под белыми простынками. Подушек нет. Все дети на кроватях, чтобы не мешать Джоти мыть полы.

На кровати у окна уже перестали играть в поезд и теперь поют антакшари. Игра в том, что один поет начало песни, а следующий должен запеть другую, но обязательно с той буквы, на которой тот закончил. Сейчас идет буква «В».

Не отводя глаз от Чамди, Джоти погружает большую грязную тряпку в ведро с водой и карболкой. Потом шлепает тряпкой об пол. Чамди наблюдает и улыбается. Джоти и ее муж Раман давным-давно работают в приюте, и Чамди знает, что человек она не злой. Ему хотелось бы, чтобы она отложила тряпку и дала ему чаю, но чай она будет разливать, когда кончит мыть полы. Сегодня Джоти смазала волосы душистым маслом, и аромат благовоний мешается с запахом карболки.

Чамди заглядывает в большое зеленое ведро; грязная вода заставляет вспомнить про колодец. Он быстро отворачивается и направляется в молельную. Он говорит себе, что никто не узнает, как он только что думал прыгнуть в колодец. Никто, кроме человека, который стоит в молельной и похож на прекрасного великана.

Чамди не в силах взглянуть на него. Чамди стыдно своих недавних мыслей, особенно потому, что этот человек выстрадал больше, чем все, кого Чамди знает.

Иисус.

Когда Иисус был живой, он наверняка видел много жестокостей, хотя по его глазам этого не скажешь. Но что Чамди больше всего нравится в Иисусе, это свет вокруг его головы, как будто Иисус изобрел электричество. Когда Чамди сгорает от зависти при виде ребенка, который счастлив и у которого не один родитель, а целых двое, он думает о том, как обижали Иисуса. Иисус пришел на землю полный любви, а обратно его отправили на кресте, в крови и проводили злыми словами.

Чамди ободряет мысль, что Иисус тоже когда-то был маленьким мальчиком, а потом вырос и повел людей за собой. Но хотя Чамди становится легче, когда он говорит с Иисусом, ему всегда неловко обращаться к нему с просьбой. По утрам собираясь в молельной, дети вместо молитвы закрывают глаза и что-то клянчат. Чамди не считает это настоящей молитвой. Настоящая молитва – это когда посылаешь небесам светлую мысль, например «благодарю тебя» или «я люблю тебя». Это молитва. А как только начинаешь просить, молельная превращается в базар.

Он оглядывается – не подсматривают ли? Не хочет, чтобы видели, как он молится. Иисус никогда ему не отвечает, но Чамди давно догадался: люди поступили с Иисусом плохо и теперь ему трудно им доверять. Поэтому Чамди не обижается, что Иисус молчит.

Чамди сообщает Иисусу, что отныне будет учиться жить со своей печалью как с лишним пальцем на ноге. И, произнося эти слова, знает, что Иисус будет гордиться им.

Чамди устал, ему хочется прилечь, но вместе с тем не хочется отдаляться от Иисуса. Он укладывается на каменный пол и обращает к Иисусу свои мысли: обещаю, что постараюсь быть счастливым. Чамди знает, что ему повезло больше, чем слепым, или детям-инвалидам, или даже бродячим собакам, у которых столько ран на теле.

Так-то лучше. Теперь можно закрыть глаза и заняться любимым делом. Любимым с самого рождения, ну, может, лет с трех. Чамди станет представлять родной город: Бомбей.

Бомбея он почти не видел. Он всю свою жизнь провел в приютских стенах. С недавних пор из Бомбея стали доходить тревожные слухи. Миссис Садык, воспитательница, последние три недели не разрешает воспитанникам и шагу сделать за пределы двора.

Она говорит, что индусы разрушили Бабри Масджид, мечеть в какой-то далекой Айодхье, а теперь индусы и мусульмане дерутся из-за этого в Бомбее. Выходить на улицу стало опасно, даже детям.

Но Чамди напоминает себе, что начался новый год.

Значит, больше не будут грабить лавки, не будут поджигать такси, не будут обижать людей. Если такое действительно происходило, Чамди должен сам перестроить Бомбей – кирпичик за кирпичиком.

Он закрывает глаза и видит красный резиновый мяч.

В его Бомбее дети играют красным мячом в крикет прямо на улицах, и если бэтсмен так сильно отбивает мяч, что тот влетает в окно и стекла со звоном осыпаются на землю, то никто не ругается. Осколки в одну минуту возвращаются на свои места, и игра продолжается. Матч судит старик из сигаретного киоска. И хотя он не может сосредоточиться на игре, поскольку должен продавать сигареты, бетель и супари, он умудряется держать в уме весь матч, удар за ударом. Спиннер придумывает необыкновенные подачи: отбегает от калитки и, даже не глядя на столбики, чуть не в небо ввинчивает мяч, а отбивающий – если опытный – терпеливо ожидает возвращения мяча, иногда минуту, а то и целых семь. А мяч, ударившись о землю, крутится так, что у всех аж в глазах рябит.

Чамди видит, как веселится город в весенний праздник Холи. Народ высыпает на улицы, все пляшут под перестук барабанов-дхолов, распыляют цветную пудру, бросаются в разноцветные облака и потом целый день или даже неделю ходят раскрашенными. Люди наконец поняли настоящий смысл Холи: если их лица окрасятся зеленым, то весь Бомбей зазеленеет, как сад, и все-все – мужчины, женщины, дети – легко перенесут свои беды. А если на груди осталась красная краска, значит, все будут влюбляться и будет много свадеб, ведь красный – это свадебный цвет. Все краски, известные человеку, соберутся в Бомбее, как друзья, и все жители Бомбея окрасятся в разные цвета.

Но тогда и город должен называться по-другому, рассуждает Чамди. Он придумывает городу новое имя и несколько раз произносит его вслух: Кахунша. Кахунша – пусть это слово означает «город без скорбей». Чамди верит, что придет время, когда исчезнут все скорби и Бомбей возродится как Кахунша.

Чамди идет в спальню. Там сидит на кровати маленькая Пушпа; она прислонилась к стене и тяжело дышит, потому что у нее астма. Как-то ночью она разбудила Чамди и сказала, что умирает. Чамди ответил, что никто не умрет, но сильно испугался, потому что не знал, как помочь Пушпе. Он стал гладить ее по головке и молиться Иисусу, хотя понимал, что молиться бессмысленно, раз ей не дано даже дышать. Потом он просто сидел в темноте и слушал, как Пушпа хватает воздух ртом. Сейчас Пушпа сидит в глубокой задумчивости и крутит свои кудряшки; Чамди рад, что она не страдает.

Спальня уже погружена в сумрак, хотя последние отблески дня еще просачиваются из молельной, самой солнечной комнаты в доме. Чамди рассматривает детей, которые существуют в этом заимствованном свете. «По нашим глазам видно, что мы сироты», – думает он. И говорит себе, что если бы ему привелось встретиться с кем-то из них через много лет, когда они станут взрослыми, он смог бы узнать их.

Его внимание привлекает Дхонду, мальчик-призрак, который всегда спит вполглаза. Хотя Дхонду самый крепкий из приютских детей, он ужасно боится призраков. Он уверен, что если крепко заснет, то в его тело заберется призрак, а самому Дхонду придется до утра мыкаться снаружи. По ночам Дхонду разговаривает на странном языке, которому, по его словам, он научился от призраков. Он слышит, как призраки ссорятся между собой за право завладеть его телом. По ночам, когда больше нечего делать, дети с удовольствием наблюдают, как Дхонду отбивается от призраков.

На полу лежит Кайчи. Он не похож на остальных детей. У него зеленые глаза и светлая кожа, потому что он из Непала. Чамди благодарит судьбу за то, что Кайчи уже заснул. Кайчи, конечно, не имя, а кличка, его прозвали Ножницами за длинный язык, который не мешало бы укоротить. Но сейчас он спит как убитый. Чамди перешагивает через него.

Бьют старинные часы, и Чамди вспоминает, что прозевал ужин. Им всегда дают шарик риса и немножко тушеных овощей, но это лучше чем ничего. Как же так, думает он, почему никто не заглянул в молельную и не разбудил его? Даже миссис Садык…

Кроме Иисуса, Чамди откровенно разговаривает, пожалуй, только с миссис Садык. Но ей он полностью не доверяет. У него есть ощущение, что она что-то скрывает от него. Все эти годы она и кормила, и купала его, но бывали времена, когда она не могла смотреть ему в глаза. Похоже, она что-то знает про его родителей. Когда-нибудь он это выяснит.

Как бы то ни было, Чамди благодарен ей за все, что она для него сделала. Миссис Садык всех детей научила читать и писать. Но Чамди она уделяет особое внимание. Однажды она при всех назвала его самым способным. Ярким, по ее словам. Сам Чамди объяснил детям, что «яркий» он потому, что верит в силу красок.

– Всем вам надо каждый день смотреть на бугенвиллеи, – важно объявил Чамди. – И тоже станете яркими, как я.

Но дети посмеялись над ним, будто он придурок какой-то.

С того дня он решил держать свои секреты при себе.

Чамди идет узким коридором в кабинет миссис Садык. Минует портрет дамы на стене. Она была из парсов. Раньше лицо парсской дамы казалось Чамди очень суровым. Но однажды миссис Садык рассказала детям, кто это такая, и Чамди изменил свое мнение. Даму звали Эйч Пи Кама. Когда она была жива, приют был ее домом. А теперь благодаря ее доброте у бездомных детей есть крыша над головой. Миссис Садык научила детей говорить «спасибо, леди Кама», проходя мимо ее портрета. Чамди не всегда благодарит леди Каму, потому что порой он очень торопится в туалет. Зато он рассказал про нее Иисусу и попросил: «Если увидишь ее на небе, присмотри за ней, пожалуйста».

Теперь же Чамди наблюдает из коридора за миссис Садык. Она сидит за коричневым деревянным столом и, надев очки в серебряной оправе, читает какое-то письмо. В открытом окне за ее спиной Чамди видит бугенвиллеи. Они покачиваются под ветерком. Чамди нравится, что красные цветы окружают голову миссис Садык, будто незаметно оберегая ее. Миссис Садык отрывается от чтения, смотрит на часы на стене, но Чамди не замечает. Она снова склоняется над письмом, и солнечный блик падает на ее седые волосы.

Чамди смотрит на длинные, худые руки миссис Садык, которые сейчас спокойно лежат на столе, и думает о том, сколько детей прошло через эти руки за долгие годы. Он знает, что когда-то миссис Садык очень хотелось иметь своего ребенка. Так же сильно, как Чамди хочется узнать своих настоящих родителей. Как-то раз миссис Садык разговорилась с Джоти – они под вечер сели попить чаю на ступеньках крыльца, а Чамди ненароком подслушал. То был один из редких случаев, когда миссис Садык обращалась к Джоти как подруга, а не как хозяйка.

Так Чамди узнал, что миссис Садык была замужем. Муж был против ее работы в приюте. Говорил, что если она не может иметь своих детей, то нечего ухаживать за чужими. Однажды он собрал ее пожитки и, когда миссис Садык возвратилась домой, сказал, чтоб она уходила. Она взяла вещи, села в такси и вернулась в приют. И с мужем больше не виделась. Миссис Садык думает, что, возможно, его уже нет в живых, поскольку он был на пятнадцать лет старше ее. Вот и все, что она рассказала Джоти.

Чамди удивило, что вся жизнь миссис Садык уложилась в несколько коротких фраз. Он принял решение совершить нечто замечательное, чтобы, если придется рассказывать о своей жизни, на это потребовались целые дни, может быть, и недели. А концовка обязательно будет счастливая, не такая, как у миссис Садык. Он хотел было рассказать миссис Садык о своих планах, но подумал, что она может накричать на него за то, что подслушивал.

Миссис Садык снова смотрит на часы. Приглаживает свои седые волосы, собранные в пучок. Она ходит в голубом сари, на ногах резиновые сандалии в цвет. По характерному «шлеп-шлеп» Чамди всегда может определить, в какой миссис Садык сейчас комнате. Выходя из приюта, она переобувается в кожаные сандалии, потому что однажды поскользнулась в резиновых и повредила спину. Бутылочка с аюрведическим средством для растираний стоит на столе рядом с пресс-папье из синего стекла. Миссис Садык берет пресс-папье и опять смотрит на часы. «К чему это? – недоумевает Чамди. – Она что, видит связь между часами и пресс-папье?»

Наконец она замечает Чамди. Когда миссис Садык поднимается со стула, зелененькая подушечка, которую она подкладывает под поясницу, соскальзывает на пол. Миссис Садык медленно тянется за ней, и по ее лицу Чамди видит, что ей больно. Он подбирает подушечку и кладет на место.

Миссис Садык улыбается ему, но он замечает, что она расстроена, потому что человек не должен выглядеть старше от улыбки. Она подходит к окну, облокачивается на подоконник. Чамди тоже смотрит в окно, видит колодец и дает себе слово больше никогда не подходить к нему.

Миссис Садык и Чамди молчат, прислушиваясь к редким автомобильным гудкам. «А как бы это было, – думает он, – если бы приют находился в центре Бомбея?» Пришлось бы целыми днями слушать мощный рев автобусов. Джоти как-то говорила, что бомбейские автобусы пешеходов не уважают. Чамди своими глазами видел, какие эти автобусы вредные – не дают пассажирам войти, а кто умудряется запрыгнуть на ходу, повисает на поручнях так, что страшно смотреть. Еще Джоти рассказывала, что, когда ехала в Бомбей из своей деревни, в автобусе ей места не нашлось, и она вместе с пятью незнакомыми мужчинами целый день ехала на крыше. Когда-то давно Чамди думал, как хорошо было бы покататься на крыше автобуса и увидеть все индийские деревни.

Но сейчас ему хочется узнать, что тревожит миссис Садык – она ведь до сих пор даже слова не проронила. Чамди заметил, что в последние три месяца миссис Садык все больше замыкалась в себе, и начал подумывать: уж не умирает ли она? Спросить напрямик боязно. Но поговорить с ней надо, потому что чем больше она будет говорить, тем дольше проживет.

Но ничего сказать он не успевает: миссис Садык проводит рукой по его волосам, садится за стол и снова берется за письмо. Снимает черную телефонную трубку, прикладывает к уху, будто хочет проверить, работает ли. Потом вешает трубку, снимает свои серебряные очки и трет глаза.

«Наверное, она ночью не спала», – думает Чамди. Глаза у нее красные. Но глаза краснеют и от слез. Он всегда удивлялся, почему слезы бесцветные, а глаза от них краснеют. О своих глазах он тоже задумывался. Если с утра до вечера смотреть на бугенвиллеи, станут ли зрачки такого же цвета? Тогда он будет единственным мальчиком с розовыми или красными зрачками во всем Бомбее, а может, и во всем мире.

Телефонный звонок прерывает его размышления. Миссис Садык не сразу поднимает трубку. Телефон все звонит, и Чамди понимает, что она не хочет говорить при нем. Если бы она была его мамой, он бы прижался к ее коленям и никуда не ушел.

Уходя, он с радостью замечает, что бугенвиллеи за окном танцуют от ветра. Это добрый знак – с миссис Садык не случится ничего плохого.

Глава 2

Миссис Садык потирает правую бровь. Потом левую. Это у нее привычка такая – Чамди давно заметил. Она всегда так делает, когда волнуется.

Но раньше она ни за что не стала бы волноваться из-за какого-то телефонного звонка. Похоже, миссис Садык опять что-то скрывает. Ведь скрывает же она от Чамди, кто его родители. И сколько бы она ни повторяла, что ничего про них не знает, Чамди все равно все выведает… В конце концов, это миссис Садык дала ему имя Чамди – «кожаный мальчик».

На этот раз, проходя мимо леди Камы, Чамди не забывает сказать «спасибо». Ему кажется, будто уши на портрете стали больше, хотя каждому ясно, что так не бывает. Может, они растянулись от благодарностей? Тогда у Бога, наверное, самые большие уши на свете.

В спальне у окна стоит Сональ, из приютских девчонок она старшая. На ней линялое зеленое платье: когда-то христианская семья, уезжавшая в Мадрас, пожертвовала приюту кучу вещей. Чамди тогда достались коричневые шорты и белая майка, в них он и ходит. Шорты спадают. С того мальчишки-христианина небось не спадали. Он явно был не такой худой, как Чамди. Наверное, и ел лучше, не одни только рисовые шарики с тушеными овощами. Скорее бы стать мужчиной. Скорее бы стать сильным. Сональ вот тоже не терпится повзрослеть. Ей не нравится, как она выглядит, а миссис Садык сказала ей, что девочки не сразу становятся красивыми. Чамди своими ушами слышал. Теперь Сональ верит, что будет красавицей, когда вырастет. Правда, она не знает, в каком возрасте расцветет ее красота, но готова подождать.

В углу трое мальчишек кидают круглые белые камешки – играют в «койбу». Мальчишки не братья, но очень друг на друга похожи. Все трое широкогрудые и тонконогие. Они такие одинаковые, думает Чамди, потому что всегда вместе и больше ни с кем не водятся. Один из них замахивается, приподнимает правую ногу, кидает камешек и попадает точно в цель.

На крыльцо выходит Джоти. Ей еще рано домой, значит, она собралась на базар за овощами или за маслом. Если бы не Джоти, воспитательнице пришлось бы все делать самой. А у миссис Садык уже нет сил ползать с тряпкой или готовить на двадцать человек. Получает Джоти мало, но приют все равно не бросает, не идет работать в какой-нибудь частный дом, где больше платят. Наверное, из-за своего мужа Рамана. Говорят, таких пьяниц никуда не берут. В приюте-то он хотя бы туалеты моет. Придет, помоет, а потом шляется где-то. Иногда Раман падает прямо во дворе, и тогда все ребята бегут смотреть, живой он или умер.

Чамди собирается гулять, но тут его хватают за руку. Пушпа. Держит растрепанный журнал «Чандамама» со всякими сказками вроде «Летучего носорога» или «Ребенка, который съел гору» и хочет что-то сказать, но никак не может продышаться. Да Чамди и без слов все понимает. Он берет у Пушпы журнал, и они вместе идут в тот угол, где стоит огромный шкаф для игрушек и одежды. Одна створка у шкафа зеркальная, а на другой нарисовано дерево с розовыми цветами. На ветке сидит птица. У птицы открыт клюв, и кажется, будто она поет, а песня разносится далеко-далеко. Очень славная картинка.

Они усаживаются на пол подальше от «койбоев». Один из мальчишек выиграл три кона подряд, и теперь его распирает от гордости. Двое других мрачно трут камешки и целуют их на счастье.

Чамди любит читать Пушпе. Журнал он всегда открывает наугад, чтобы нужная сказка подвернулась сама. Взглянув на Пушпу, он уже не в первый раз замечает, какие у нее огромные глаза, круглые, словно камешки для «койбы», хотя она совсем еще маленькая, младше всех в приюте.

Сегодня выпадает «Голодная принцесса». Чамди знает эту историю и радуется, что попалась именно она. Это про любовь, про то, как в древней Индии, давным-давно, одной принцессе не разрешали выйти замуж за крестьянского сына. И принцесса решила заморить себя голодом. Король, ее отец, не поверил, что дочь решится на такое, а она все равно отказалась от еды. И такова была сила ее любви, что в королевстве перестали колоситься поля, и пришлось королю уступить дочери и дать согласие на свадьбу принцессы с крестьянским сыном.

Впервые эту сказку прочитала детям миссис Садык. Прочитала без удовольствия. И теперь Чамди понимает почему. Ведь у ее-то сказки был совсем другой конец. В ее голосе звучала нежность, но она не верила ни единому своему слову. Чамди это точно знает. Зато Пушпа всей душой верит всему, что слышит, и это здорово. Может быть, потом он расскажет ей про силу, которой обладают краски.

Чамди только успевает открыть журнал, и тут входит миссис Садык.

– Дети, – говорит она, – сядьте на пол и послушайте меня. Это очень важно.

Чамди откладывает журнал и обещает Пушпе дочитать сказку, когда миссис Садык уйдет. Пушпа восхищенно рассматривает картинку, на которой принцесса с распущенными черными волосами плачет по своему возлюбленному, крестьянскому сыну. Рядом с ними усаживается Дхонду, мальчик-призрак.

Койбои никак не могут остановиться. Один из них выиграл четыре раза подряд и объявил, что идет на рекорд: пять выигрышей. Миссис Садык строго смотрит в их сторону. Они нехотя разбирают камешки и садятся рядом с Сональ, которая уже приготовилась слушать, подперев щеку рукой.

В зеркале шкафа Чамди видит отражение миссис Садык. Она осунулась, на лбу проступили вены. Выглядит еще хуже, чем тогда, в кабинете. Значит, у нее плохие новости.

В последний раз она всех собирала, чтобы поговорить о мечети Бабри Масджид, которую разрушили шестого декабря, как раз в день рождения Пушпы. Миссис Садык им об этом через два дня рассказала, потому что в Бомбее начались беспорядки.

А потом Чамди случайно услышал, как Раман говорил с Джоти. Он сказал, мол, миссис Садык опасно появляться на улицах, потому что ведь она ходит в мечеть. В городе громили и жгли лавки мусульман. Избивали всех – мужчин, женщин, детей, а полиция даже не мешала. Раман посоветовал миссис Садык ходить в сари, а не в шароварах. Тогда она могла бы сойти за индуистку, хотя все равно в город лучше не соваться. Чамди Раману не поверил. Пьяницы всегда болтают ерунду.

Миссис Садык начинает говорить, и Чамди отвлекается от воспоминаний.

– Многие из вас попали сюда совсем крохами, а теперь вы такие большие, что мне уже вас не поднять.

Миссис Садык грустно улыбается и смотрит на Сональ. Та перебирает оборки зеленого платья. Сональ любит помечтать. Но сейчас надо слушать миссис Садык, а не витать в облаках.

– Сональ, – говорит миссис Садык, – тебе было два года, когда ты оказалась у нас. А теперь сколько?

Услыхав свое имя, Сональ смотрит на воспитательницу и поднимает руку. Миссис Садык приучила детей поднимать руку, когда они хотят что-то сказать.

– Так сколько тебе лет? – повторяет миссис Садык.

– Девять, – отвечает Сональ.

– Один из наших мальчиков скоро станет мужчиной, – продолжает миссис Садык. – Как думаете, о ком я говорю?

Пушпа показывает на Чамди. Чамди опускает глаза, он не любит, когда на него обращают внимание. Ну появился он на свет раньше других, что в этом замечательного? Его заслуги в этом нет.

– Вы ведь знаете, когда-то наш приют был открыт благодаря одной богатой даме. Леди Кама умерла тридцать лет назад. Говорят, у нее не было ни мужа, ни детей. И она завещала свой дом ребятам. Таким, как вы.

Мы и так это знаем, удивляется Чамди, зачем она повторяет? Значит, и вправду плохие новости. Вон как она тянет время, голову опустила и ни на кого не глядит.

– Но теперь все переменится.

Миссис Садык поднимает голову, но веселее ее слова от этого не становятся.

– Три месяца назад я получила письмо. От попечителей… от начальников нашего приюта. К ним пришел человек, который сумел доказать, что он – внук леди Камы.

Миссис Садык снова опускает голову и потирает локти.

– Попечители вынуждены передать ему этот дом. Он собирается построить на его месте новое здание. Я умоляла попечителей предоставить нам другое помещение, где угодно, пусть даже маленькое. Сегодня в три часа дня мне дали окончательный ответ.

Пушпа раскрывает «Чандамаму» и перелистывает страницы. Разглядывает картинку: мальчик держит в руках гору и собирается ее съесть. Пушпа смотрит на Чамди, показывает на раскрытый рот мальчика и хихикает. Но Чамди не до нее – он слушает миссис Садык.

– Дело в том, что попечители просили нас выехать. У нас есть месяц. Наш приют снесут и построят многоэтажный дом.

Чамди сердится на миссис Садык, ведь она узнала об этом три месяца назад! И ничего ему не сказала! Только все больше замыкалась в себе, а ведь молчанием делу не поможешь. И что за люди эти попечители? Как же они о детях не подумали?

– Скажите им, что мы никуда не поедем, – говорит он.

– У нас нет выбора, Чамди.

– Но это наш дом.

– Они – хозяева. Ничего не поделаешь. Такое случается в жизни. Нам и так повезло, мы ведь столько лет здесь прожили. А многие несчастные живут на улицах.

– Вы и нас туда же выгоняете.

– Никуда я вас не выгоняю. Не я принимаю решения. Но я стараюсь найти для нас другое место.

– Где?

– В Пуне.

– Где это?

– Отсюда три часа поездом. Я знаю одного священника. Его зовут отец Браганца. Он тоже содержит приют для детей. Я написала ему письмо.

– Значит, из Бомбея мы уедем?

– Я пыталась найти место в Бомбее, но ничего не вышло. К тому же от города сейчас лучше держаться подальше, там опасно. Время сейчас неспокойное. Вы же помните, что было в декабре. Многие считают, что грабежи и поджоги еще долго не закончатся.

Зачем она так говорит? У самой жизнь не сложилась, значит, пусть и у них не сложится? Не видел Чамди никаких беспорядков. Сколько раз он представлял себе Бомбей! Это чудесный город.

– А что, если отец Браганца нас не примет? – спрашивает Чамди.

– Примет, – отвечает миссис Садык. – Послушай, сейчас нет смысла об этом говорить. Мы найдем другое место. А пока остается только молиться.

Миссис Садык поправляет седые волосы и ведет детей в молельную. Пушпа и Чамди входят в молельную последними. Журнал остается лежать на полу.

Чамди видит, как напугана миссис Садык. Обычно перед молитвой она становится у ног Иисуса и беседует с детьми. Сегодня не так. Сегодня она вместе с ними опускается на колени и говорит:

– Расскажите Иисусу обо всем.

Тишина. Чамди не знает, как долго длится молитва, но чувствует, что все чуть-чуть сблизились.

Миссис Садык поднимается первой. Дети проходят мимо нее. Все молчат. Пушпа берет миссис Садык за руку, будто не хочет идти одна. Но миссис Садык не двигается с места. Чамди идет позади всех. Он наблюдает за воспитательницей. Миссис Садык отправляет Пушпу в соседнюю комнату.

Чамди сердится, потому что узнал правду. Раз миссис Садык так легко все им рассказала, значит, скажет и то, что много лет от него скрывала.

– Скажите мне правду, – начинает он.

– Это правда. У нас больше нет дома.

– Не про дом. Про меня.

– Чамди, ну сколько можно? Я ничего не знаю.

– Вы врете.

– Я ничего не знаю. Честное слово.

– Поклянитесь именем Иисуса.

– Я тебе уже клялась. И не раз.

– Положите на него руку и скажите.

Чамди знает, что раньше миссис Садык его обманывала. Да, она клялась именем Иисуса, говорила, что ничего не знает о родителях Чамди. Но руку на статую не клала. А если положит, то не сможет соврать.

Миссис Садык касается стоп Иисуса.

– Я ничего не знаю о твоих родителях, – говорит она.

– Вы опять врете.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что вы отвели руку, когда говорили!

– Чамди… Хватит!

– Тогда я спрошу про другое.

– Так-то лучше.

– Помните, вы меня спросили, пинал ли я койбоя, когда он спал?

– Помню.

– И что я ответил?

– Сказал, что пнул ногой одного из них.

– А знаете, почему я сознался? Потому что я не умею врать. И вы не умеете. Пожалуйста, скажите мне правду. Ну пожалуйста, миссис Садык, я должен знать хоть что-то о родителях!

– Почему именно сейчас?

– Я тогда перестану о них думать. Знаете, я по ночам лежу и переживаю: а вдруг они меня потеряли и до сих пор ищут?

– Чамди, нельзя жить в мечтах.

– Тогда скажите правду.

Миссис Садык долго молчит. Сейчас она в сотый раз скажет, что ничего не знает о его родителях.

– Чамди…

– Я знаю, почему вы отсылаете нас в Пуну.

– Ты что говоришь?

– Вы больше не хотите с нами возиться!

Он смотрит ей прямо в глаза. Она поражена.

Чамди никогда раньше не позволял себе такого.

– Чамди… Ну что я могу сделать? Это же не от меня зависит. Все решают попечители. Честное слово, это правда.

– Тогда скажите мне правду и про моих родителей.

– Она тебе может не понравиться.

– Все равно скажите.

– Подумай хорошенько. Ты точно этого хочешь?

Да он всю жизнь об этом только и думает! Иногда по ночам он стоит у окна и умоляет родителей прийти и забрать его из приюта. Он выбирает ветреные ночи, потому что только ветер сможет донести его просьбу до мамы с папой. А иногда он смотрит в зеркало и пытается понять, что же в его лице так не понравилось родителям. Много раз Чамди хочется, чтобы миссис Садык узнала, зачем он целыми днями торчит во дворе. Чамди снилось, как он стоит в приютском саду, а к нему идут мужчина и женщина. Он бросается навстречу, потому что сердцем узнал их. Они обнимают его, и весь двор счастлив, особенно бугенвиллеи…

– Твой отец принес тебя сюда, Чамди, – жестко говорит миссис Садык, – он не вернется. Я думала, что лучше тебе не знать.

Чамди поражен ее тоном. Миссис Садык подходит к окну и смотрит во двор, на колодец. Она снимает очки, прячет руки за спиной и продолжает:

– Я видела твоего отца. Я видела его в тот день, когда он оставил тебя. Я только-только успела пообедать. У нас тогда была собака, Рани. Она уже умерла. Ласковая такая. А тут она вдруг залаяла, будто увидела, что кто-то бежит. Рани почему-то не любила, когда люди бегают. И сама никогда не бегала. Собаки ведь любят поноситься, погоняться за кем-нибудь. Рани у меня никогда не бегала, она ступала степенно, как королева.

– И что вы видели?

– Действительно, мимо окна бежал человек. Перелез через забор и исчез. У меня сжалось сердце. Так всегда бывает, когда в приют подбрасывают детей. Никогда мне к этому не привыкнуть.

– Какой он был, миссис Садык?

– Я только взглянула на него, а потом повернулась к Рани. Она стояла у колодца, около белого свертка, и лаяла. В свертке был ты.

– Как он выглядел, тот человек?

Да что же она тянет?!

– Он был чем-то напуган. Лица его я не видела, только спину, но даже спина у него была испуганная.

– Это был мой отец?

– Да.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, потому что видела, как он бежал.

– Я не понимаю.

– Он бежал, Чамди. Может, он очень любил тебя и ему трудно было оставить ребенка здесь и спокойно уйти. А может, боялся, что его поймают. Бежал, а почему – это тебе решать.

– Вы видели его лицо?

– Нет.

– Уверены?

– Нет.

– То есть видели все-таки?

– Понимаешь… я так ясно вижу его спину… До сих пор вижу. И с годами понемногу начала видеть и лицо. Такое, как у всех мужчин на свете. Лицо моего мужа или продавца овощей на углу. Они все одинаковые.

– Я не понимаю, миссис Садык!

– Я не видела его лица. Прости.

Почему же она лица не разглядела? Самого важного и не увидела.

– Но я сохранила белую ткань, в которую ты был завернут. Хочешь, я тебе ее отдам?

– Белую ткань?

– Пусть она будет у тебя. И покончим с этим. Подожди, я сейчас принесу.

Чамди ждет. Гладит ноги Иисуса, всматривается в его лицо. Ведь Иисус должен быть живой, а это мертвая статуя.

Миссис Садык возвращается с белой тряпкой. Обыкновенная тряпка, думает Чамди. Белая мятая тряпка в руках старухи.

– Ты был в нее завернут.

– Почему вы ее сохранили?

– Потому что на ней кровь.

Миссис Садык протягивает лоскут, Чамди в глаза она не глядит.

Он разворачивает ткань, на ней три бурых пятна. Как будто эту кровь специально для него сохранили.

– Что это? – удивленно спрашивает Чамди.

– Не знаю. Я столько лет об этом думала и не знаю.

– Это моя кровь?

– Нет, на тебе крови не было.

– Значит, это кровь отца?

– Если он твой отец. Я поэтому и сберегла.

Чамди слушает, как она дышит. Сейчас он слышит любой, даже самый тихий звук.

– Сколько лет тебе, Чамди? – мягко спрашивает миссис Садык.

– Десять.

– Уже нет.

– Как это?

– Сколько тебе лет, уже неважно. Ты стал мужчиной. Ты стал таким, каким я тебя воспитала. Прости меня.

Миссис Садык выходит из комнаты. Чамди не в силах шелохнуться. Он замирает, точно глупый зверек.

В голове столько мыслей, что они и на мысли-то уже не похожи. Просто слова. «Кровь» и «бежит». Чамди видит себя – белый сверток у колодца. Сверток, от которого в ужасе бежит взрослый человек.

Глава 3

Глухая ночь, все дети спят. Чамди проголодался. Зря он не стал ужинать. Хотя тогда есть совсем не хотелось.

Теперь ему ясно: надо покинуть приют, прежде чем приют покинет его. Чамди встает с кровати и озирается. Спальню освещает только тусклая лампочка в углу. На цыпочках он пробирается к выходу, спотыкаясь о детские резиновые сандалики. Осторожно, чтобы никого не разбудить, отпирает дверь. Засов скрипит, и Чамди вздрагивает, но тут же успокаивается. Кого сейчас разбудишь?

Чамди выходит в ночь, спускается с крыльца и – прямиком к бугенвиллеям. Темно, цветов совсем не видно, но Чамди включает воображение, и уже через секунду во тьме проступают розовые и красные лепестки. Здорово, ночь – и вдруг появляются цвета.

Внезапно приходит страшная мысль: что, если бугенвиллеи вырвут с корнем, когда будут сносить приют? Он их так любил, любил всю свою жизнь! Нет-нет, говорит он себе, как-нибудь обойдется. Пускай построят большие дома. Ростки все равно расколют бетонные плиты и потянутся вверх. Это же бугенвиллеи, они сильные.

Так вот зачем он смотрит на цветы в темноте. Он прощается. И хорошо, что темно. Днем было бы труднее расстаться. Спасибо, спасибо им за чудесные краски! Чамди наклоняется, целует тонкие лепестки. И совсем не боится их колючек. «Они меня тоже любят, – говорит он себе, чувствуя щекой нежное прикосновение. – Они не сердятся, что их разбудили». Чамди решается попросить об одолжении. Можно ему сорвать несколько лепестков и взять с собой на память? Им же не будет больно?

Лепестки Чамди рассовывает по карманам.

Осталось одно последнее дело.

Чамди возвращается в приют. Собирать пожитки ему незачем – у него ничего нет. Только кусок белой ткани с тремя пятнышками крови. На счастье или на беду, но этот кусок надо обязательно взять с собой. Чамди повязывает ткань на шею, как шарф, и, сжимая в кулаке лепестки, крадется по коридору к комнате миссис Садык. Она спит на полу, он слышит ее тихое дыхание. Чамди не станет будить миссис Садык, а то что он ей скажет? «Спасибо»? Глупо. Она и так знает, как Чамди благодарен за все, что она для него делала.

Он кладет несколько лепестков на стол, потом передумывыет и оставляет их у ее ног. Чамди всем сердцем благодарит миссис Садык. Он ни разу в жизни не обнял ее, и ему очень хочется обнять ее сейчас. Нельзя, а то разбудит.

Теперь – по коридору и во двор.

Чамди уходит, не оглядываясь. Текут ли слезы, нет ли, ему все равно. Быстрее, еще быстрее. Вот уже и стена. А за ней другой мир.

«Отец убежал от меня, а я теперь за ним побегу», – думает Чамди. И он бежит, потому что отец пустился в путь гораздо раньше. Опередил его на многие мили и годы.

И еще Чамди боится, что если пойдет шагом, если не промчится во весь дух через узкие улочки, то миссис Садык проснется и назовет его предателем, ведь он бросил и ее, и ребят. В пятки впиваются осколки стекла, но Чамди несется вперед. Ему нужно догнать вон тот темно-зеленый грузовик.

На кабине нарисован белый лотос, под ним надпись: ИНДИЯ – ВЕЛИКАЯ СТРАНА. С заднего борта свисает здоровенная железная цепь. Чамди никогда не залезал в грузовик на ходу, но видел, как это делают другие ребята. Если не допрыгнуть, то плюхнешься на бетон и костей не соберешь. Не лучшее начало новой жизни. Чамди хватается за цепь, повисает, изо всех сил отталкивается от дороги…

…И попадает в мусоровоз. Вокруг вонючие объедки. Резкий поворот – и Чамди на грудь шлепается жующая крыса. Встать бы, но шофер может заметить… Наверняка разозлится и вышвырнет вон. Чамди вжимается в груды мусора, а крыса возвращается к недоеденному куску заплесневелого хлеба. Чамди видит в кузове щель, скорее даже большую дыру, и ползет к ней. Грузовик уже набрал скорость, оставляя на бетоне ошметки мусора.

Чамди едет по городу, но в щель почти ничего не разглядеть, одни разрозненные картинки. Вот мелькают магазинчики, стальные шторы на витринах опущены, вот спят на тротуарах бездомные. Вот бродячие собаки у дерева, некоторые хромают, некоторые вполне довольны жизнью. Вот котлован на обочине. В большом ржавом баке горит огонь, вокруг сидят рабочие и курят. Вот нищие с ведрами. Пока не видно ничего страшного, никаких признаков опасности, про которую говорила миссис Садык, и Чамди этому рад.

Грузовик опять сворачивает, Чамди падает на спину, сверху на него сыплется мусор. Теперь видно только небо. Уж небо-то везде одинаковое, успокаивает себя Чамди. Каким бы чужим ни был город, можно всегда посмотреть наверх и увидеть привычную картинку. Эти бесконечные просторы принадлежат и ему, и всем людям на свете.

Приют, наверное, уже далеко. Хорошо бы выбраться из кузова, подальше от этой вони, но на такой скорости прыгать глупо. Днем бы грузовик едва полз, пробираясь через пробки. Просто удивительно – по ночам улицы совсем пустые. Грузовик грохочет по мосту, теперь вокруг высоченные трубы, они, наверное, с облаками дружат. Потянулись жилые дома, можно даже заглянуть в освещенные окна. Вот старик бреется перед зеркалом. Чего это он, среди ночи? Грузовик съезжает с моста, улицы сужаются, справа двое полицейских сидят перед участком. Один курит, другой оседлал стул, положил голову на руки и дремлет.

Грузовик коптит дальше, полицейские все уменьшаются и уменьшаются, пока не исчезают из виду. Появляются мотоциклисты, человек пять. Ветер раздувает рубашки, мотоциклы опасно сближаются, обгоняя мусоровоз.

Чамди слышит музыку. Где-то стоят колонки. Здорово: ночь, а можно песню послушать. Грузовик притормаживает. Наверное, шоферу тоже нравится музыка. Надо решаться. Чамди перелезает через борт. Но из кузова, даже на тихом ходу, Чамди никогда не прыгал. Он теряет равновесие, падает навзничь и несколько секунд лежит без движения. Ничего не сломал, говорит он себе, ничего не сломал, все цело.

Впереди ярко освещенный дом. Старый дом, всего в три этажа, но на всех окнах красные и зеленые лампочки – огоньки вспыхивают и гаснут, бегут то в одну сторону, то в другую. Из колонок на балконе льется замечательная индийская музыка, Чамди в жизни такой не слышал. Хорошее место, правильное. Где музыка, там и счастье.

На раскладушке, прикрыв рукой глаза, лежит человек. Чамди смотрит на раскладушку и думает, где же он сам будет сегодня спать? Может, найдется добрый человек, пустит к себе, накормит. Чамди вытирает пот со лба. Кажется, все провоняло помойкой.

Музыка обрывается. Лампочки горят, но больше не мигают. Как будто дом облепили красные и зеленые звездочки. Вот бы в приют такие огоньки – хоть было бы на что посмотреть.

Нужно достать еды. Он не ел весь день. Ужин пропустил, потому что был в молельной и есть тогда совсем не хотелось. Интересно, который час? Хотя какая разница? У дома на стульях и табуретках, составленных в кружок, сидят и курят мужчины. Время от времени раздаются выкрики. Постоянно кашляет старик. Лучше к этой компании не подходить. Чамди не нравится, как они поднимают головы и выдыхают папиросный дым. Как будто совсем небо не уважают.

Наверху открывается окно, и голубой полиэтиленовый пакет медленно падает в коляску авторикши. Коляска старая, шин нет, наверное, она уже никому не нужна. Проржавевшее железо так глубоко ушло в землю, что кажется, будто колеса растут прямо из дороги.

Рядом высоченным штабелем аккуратно сложена бетонная плитка. На ней спят двое мальчишек примерно его возраста. Странно, что они так уютно устроились прямо на голом бетоне.

За спиной Чамди чихает и глохнет мотор. Из такси выскакивает водитель, одной рукой упирается в дверцу, другая на руле. Пассажир изо всех сил толкает машину сзади. На заднем сиденье женщина в зеленом сари, его краешек защемила дверь.

Двое курильщиков бросают папиросы и идут на помощь. Заходят сзади, вместе с пассажиром налегают на машину. Таксист садится за руль.

Чамди решает, что тоже помог бы обязательно, если бы только был сытый и сильный. Болит нога. Вся пятка в крови. Это он на стекло наступил, когда бежал из приюта. Чамди ковыляет к светлому пятну под ярко освещенным окном, садится на землю и осматривает порезы. Из ранок торчат осколки. Чамди осторожно вытаскивает один и считает, сколько осталось. Еще четыре. Времени у Чамди полно, но он устал и проголодался.

Надо отвлечься, осколки вот вытащить. Хотя вот сейчас закончит – и опять есть захочется.

Нужно быть сильным, внушает себе Чамди. Ему уже десять лет, и он должен найти отца. Это дело непростое, и отвлекаться на пустяки вроде голода никак нельзя.

Наутро дом без красных и зеленых огоньков выглядит совсем по-другому. Стали видны провода, они соединяют лампочки и бегут от одной квартиры к другой. Стены выщерблены, будто их сверлили. Сточные трубы уходят в бурьян.

Ночью Чамди почти не спал. Голод не отпускает. Чтобы о нем не думать, Чамди подходит к белой стене, на которой красуется киноафиша – полицейский в темных очках высоко поднимает пистолет. Пистолет так сверкает, будто он и есть герой фильма. Рядом наклейка с тигром. С трудом оторвавшись от созерцания тигра, Чамди замечает торчащий из стены водопроводный кран. Чамди со скрипом поворачивает вентиль, и на землю льется прохладная вода. Он озирается, боясь, что его увидят, но на улице никого. Еще совсем рано, даже магазины не открылись. Тишина. Чамди подставляет ладошку, но так не напьешься, поэтому он наклоняется и жадно глотает воду прямо из-под крана. Пьет и пьет, пока живот не раздувается. Переводит дух и разглядывает вола. Вол везет телегу, на ней громадный куб льда, обсыпанный опилками. Чамди припадает к крану и опять пьет. Потом подставляет под струю воды голову, мочит волосы, трет лицо, а напоследок старательно моет ноги, трет одну пятку о другую, чтобы смыло все осколки.

Надо тут все осмотреть. Вот дом, у которого ночью сидели кружком и дымили в небо курильщики, – пару табуреток так никто и не убрал. Вдоль дороги выстроились мотоциклы. А вот и поломанная коляска. При дневном свете она кажется совсем развалюхой, сбоку огромная вмятина – наверное, авария была.

На главной улице, где ночью заглохло такси, две кокосовые пальмы поднимаются выше уличных фонарей. Листья замерли, потому что ветра совсем нет. Дальше автобусная остановка. Какой-то человек прислонился к решетке и вытирает платком потный лоб. За остановкой, рядом с закрытой еще лавкой, сидит продавец газет и журналов. Он развесил их, как белье, на веревке между двумя водосточными трубами. Чамди нравится, как колышутся страницы – будто собрались улететь.

Он снова поворачивается к дому. Стены совсем старые и обшарпанные, зато окна нарядные. Где-то рамы покрашены в розовый цвет, а стекла отливают голубым. На веревках сушатся бордовые полотенца и зеленые простыни. Рядом висит красное ведерко. А его-то зачем сушиться повесили?

На первом этаже – мандир, индуистский храм. Чамди сразу сообразил, что это храм, потому что нижний этаж оранжевый, а весь дом коричневый. И еще возле него старуха гирлянды продает. Сидит на корточках в будке и плетет гирлянды из красивых бархоток и белых лилий. Закончит плести одну и вешает ее на гвоздь. Интересно, сколько она их сделает? В конце концов получится целая цветочная занавеска, а старуха будет выглядывать из-за нее, как невеста из-под покрывала, и общаться с покупателями. На Чамди старуха не смотрит.

Дальше – киоск с папиросами и едой. Чамди заставляет себя отвернуться от батона хлеба и рассыпчатого печенья в стеклянных банках. Лучше сходить вон к тому бесплатному медпункту. Каждому ясно, что это медпункт, потому что на двери красный крест. Чамди знает: названия на доске – это список болезней, которые доктор умеет лечить. А вдруг он какую-нибудь из них на самом деле лечить не умеет? «Ой, надеюсь, мне его помощь никогда не понадобится!» – думает Чамди.

Очень важно как следует изучить новый район. В приюте-то он каждую дырку знал!

Чамди возвращается к храму. Вдруг там найдется добрый человек, который даст ему поесть?

Но дверь храма заперта на железный замок. Чамди заглядывает внутрь сквозь решетку на окне. Теперь старуха с гирляндами следит за ним. Даже роняет бархотку на землю. Чамди хотел было подобрать цветок, но тот упал в сточную канаву.

Чамди заглядывает в окошко, хочет рассмотреть, какой там внутри бог, но ничего не видно. И что это за бог такой, если он даже храм осветить не может? Спасибо хоть не холодно, значит, по крайней мере, у бога теплое сердце.

По ступенькам дома торопливо сбегает человек с черной папкой в руках. Волосы у него смазаны маслом и аккуратно расчесаны на пробор. Он поднимает руку, смотрит на запястье и прибавляет ходу. Вот только часов у него на запястье нет.

Опять этот голод. Надо скорее найти еду, а то голова закружится и тошнить будет. Чамди не привык голодать, да и здоровье у него слабое. В приюте все время давали одно и то же и вообще кормили мало, но хоть кормили, а от пищи были силы. Пусть – говорит голод – ребра у Чамди видны даже под майкой, но пока они все-таки внутри тела. А вот если он сегодня не поест, ребра станут еще заметней, а ночью прорвут кожу. Жители района их увидят и испугаются. Будут говорить: «У этого мальчика ребра превратились в бивни и вылезли наружу».

Чамди вздыхает и возвращается к лавочке, где торгуют папиросами и едой. У лавочника узкое лицо, подбородок и щеки заросли седой щетиной. Он почти такой же тощий, как Чамди. С чего бы? Ведь лавка битком набита сладостями, хлебом и папиросами. Ах вот оно что! Наверное, вместо того чтобы есть, он все время курит!

– Чего тебе? – спрашивает лавочник.

– Я… можно мне немножко еды? Пожалуйста.

– А деньги у тебя есть?

– Нет, денег нет, но мне бы хоть маленький кусочек хлеба…

– Денег нет?

– Нет.

– И кусочка хлеба тебе хватит?

– Я со вчерашнего дня не ел.

– Ладно. Бери что хочешь.

Чамди не верит своим ушам.

– Бери что хочешь, – повторяет лавочник. – Печенье будешь?

И, не дожидаясь ответа, начинает открывать банку с печеньем. Крышка сидит плотно и не поддается. Хоть бы банка побыстрее открылась, а то вдруг лавочник передумает. Открыл…

– Ну бери, – говорит лавочник.

– А сколько можно взять? – спрашивает Чамди.

– Сколько хочешь.

– Я три штучки возьму, можно?

– Бери, бери.

Чамди запускает пальцы в банку. Лавочник с силой захлопывает крышку.

Чамди вопит от боли.

– Воришка! – кричит лавочник. – Сначала воруешь с прилавка, потом еще клянчить приходишь!

Чамди от изумления даже перестает чувствовать боль.

– Вчера один из ваших масло у меня стащил! Еще подойдешь к лавке, я с тебя шкуру спущу!

Лицо лавочника перекошено от злости, и Чамди даже не пытается оправдываться. Он бросается наутек, мимо храма, даже на бога в окошке не глядит, и останавливается только у крана. Рука сильно болит. Первый день в городе, а он уже наслушался обидных слов, и никто ему не помогает. Может, сердце лавочника почернело от папирос, поэтому он так и поступил? Вдруг на Чамди наваливается страшная усталость. Он садится на корточки под краном и подставляет голову под струю воды, прохладную как дождь.

Кран всхлипывает. Вода больше не течет.

Глава 4

Солнце обжигает шею, по спине бегут струйки пота. Хочется прикорнуть под навесом или под деревом, но теперь Чамди понял: чтобы поесть, надо скорее найти работу.

Он озирается, ищет лавку, где нужен был бы уборщик. Он же помнит, как Джоти мыла в приюте полы. Когда она болела, он сам помогал миссис Садык. Он и подметать умеет. Чамди останавливается перед вывеской «Новый ресторан Ширин: могольская, пенджабская и китайская кухня». Но лысый человек за кассой ругает официантов – сейчас к нему лучше не подходить. Рядом магазин одежды «Коллекции Пушпам». Там даже кондиционер есть, но сюда Чамди точно не пойдет: просто не решится войти. Его белая майка продрана и давно не стирана, и резинка на шортах совсем растянулась.

Чамди подтягивает шорты и замечает старика, который читает объявление на доске. Написано на маратхи, так что Чамди не может разобрать ни слова, зато узнает наклейку с тигром. Дочитав, старик поднимается по ступенькам в винный магазин «Пуджа». Старика тут явно знают, ему и говорить ничего не надо – продавец сразу уходит, возвращается с бутылкой и кладет ее в коричневый бумажный пакет. Может, старику стыдно, что он купил бутылку, вот и прячет ее в пакете? Чамди глядит на витрину и вспоминает Рамана. Если собрать все бутылки, которые Раман выпил за свою жизнь, так они, наверное, на этих полках не поместятся. В магазине есть большие старинные часы, очень похожие на те, что в приюте. Стрелки показывают три. А в приюте сколько? – думает Чамди, и ему сразу становится стыдно. Конечно, там такое же время. Просто ему кажется, что приют в какой-то другой стране.

Вот еще один магазин, но он закрыт, и стальная штора опущена. Перед магазином устроился старик-нищий. Растянулся на большом джутовом мешке, в ногах миска с парой монеток. Солнце изо всех сил бьет ему прямо в лицо, а он изо всех сил щурится в ответ. По щекам ползают мухи, но он вроде и не замечает. Нищий не спит, он пытается встать и не может. Чамди хочется ему помочь, но страшно: а вдруг старик сумасшедший, вдруг он его ударит? Лучше не рисковать – один раз его уже назвали вором!

Чамди шагает обратно к храму.

Окошко бесплатного медпункта забрано решеткой. Похоже на большую коричневую клетку. Наверное, по ночам люди забираются и крадут лекарства. Чамди жалко больных. Когда у Чамди поднимается температура, на небо смотреть нельзя, не пускают. А ведь синее небо – самое лучшее лекарство для воспаленных глаз.

Почему медпункт до сих пор не открылся? Вдруг доктор сам заболел? Тогда он никому не может помочь. Миссис Садык тоже случалось болеть. Она лежала в постели и ужасно кашляла, а больных детей никто не лечил и не утешал.

Чамди не хочет думать о приюте и быстро уходит от медпункта. Внезапно у него начинает кружиться голова, и Чамди падает. В ушах оглушительно дребезжит велосипедный звонок, Чамди пытается встать, но нет сил.

– Ты что, ослеп? – орет велосипедист, еле-еле успевший вильнуть в сторону.

Чамди тоже сердится, только на себя – за слабость, за то, что и дня не может продержаться без пищи. Это все от жары, говорит он себе. Он обращается к небу, просит дождя, хоть и знает, что все напрасно.

Впереди водопроводный кран. Нельзя терять сознание посреди улицы. Чамди выставляет вперед руки и рывком поднимается. Перед глазами все плывет, но Чамди дотягивается до крана и хватается за него, чтобы не упасть снова.

По счастью, из крана опять течет вода, и один только ее вид придает Чамди сил. Он пьет и пьет, уговаривая себя, что водой тоже можно наесться. Еще бы живот в этом убедить, тогда и ноги не будут подкашиваться. И никакого вранья – живот теперь и правда полный.

Пить Чамди больше не хочется, а вот есть – еще как. Он совсем ослабел. Как и прошлой ночью, он сидит под краном, закрыв глаза, и слушает улицу. Непонятно, какая от звуков польза, но глаза закрыты, и кроме звуков больше ничего не осталось. Сначала приходится напрягаться: вокруг очень много звуков сразу. Но Чамди слышит звонок велосипеда и вдруг понимает, что делать. Надо слиться с этим треньканьем. Подняться с ним, отправиться туда, где звонок побывал, на городские улицы или проселочные дороги. Чамди чувствует, что летит. Это невозможно, говорит ему разум. Да ну этот разум к черту! Велосипедный звонок становится тише, удаляется, его сменяет автомобильный гудок, похожий на крик ослабевшего, израненного носорога. И все же его мощи хватает, чтобы унести Чамди подальше от крана и киноафиши. Чамди улыбается, не открывая глаз. Автомобильный гудок сменяется ревом грузовика, а это целых десять носорогов. Они унесут Чамди так далеко, что даже полицейский с киноафиши, хоть он и привык гоняться за гангстерами, его не поймает. Пожалуй, Чамди повезло, ведь голоду тоже его не догнать.

Красные и зеленые огоньки погасли. Без них дом сливается с небом, темный на темном. Ветра нет, рубашки, штаны, простыни, полотенца, нижнее белье на провисших от тяжести веревках даже не колышутся. Жалко, что нет огоньков. Они так красиво бегали то в одну, то в другую сторону. Черные гудроновые разводы на стенах складываются в узоры. Интересно, когда этот дом построили? А люди, которые в нем родились, они до сих пор тут живут? Неужели можно всю жизнь просидеть на одном месте? Чамди нарочно об этом думает, чтобы отвлечься от мыслей о голоде. Вторая ночь без еды.

Он сидит возле крана и рассматривает улицу. Вот проезжает такси, водитель выставил в окно руку с папиросой. Визг тормозов – это старуха шмыгнула через дорогу перед мотоциклом, мотоциклист громко ругает старуху, она что-то сердито кричит в ответ.

Двухэтажный автобус, накренившись, ползет по улице. Внутри сияют огни, время позднее, пассажиров мало. Длиннобородый мужчина спит, уткнувшись в спинку переднего сиденья. Может, он уже и остановку свою проспал, думает Чамди.

Он разматывает с шеи белую тряпку с тремя пятнами крови. За день она насквозь пропиталась потом. Чамди стелет ее прямо на грязную землю и укладывается. Раз за разом он закрывает глаза и открывает снова – у него болит живот.

Мимо грохочет грузовик. Чамди вспоминает мусоровоз, на котором приехал меньше суток назад. Ведь мог бы захватить кусок хлеба из приюта. Миссис Садык поняла бы. В приюте сейчас уже спят. Чамди целый день дышал выхлопными газами. А вот Пушпа не смогла бы дышать, если бы жила на улице.

Глаза сами собой закрываются, в голове мелькают картинки: голуби на приютской стене, цветы бугенвиллей, Иисус. Чамди не успел попрощаться с ним. Интересно, он знает, что Чамди сбежал из приюта? Наверное, скоро заметит, когда Чамди не придет на молитву.

Что-то мокрое касается его уха. Он открывает глаза – это собака. С белой тряпкой в зубах. Собака на миг замирает – и бросается наутек. Чамди кидается следом. Голодный, не до конца проснувшийся, он гонится за собакой, потому что только эта белая тряпка связывает его с отцом.

Хотя собака бежит трусцой, а Чамди отличный бегун, расстояние между ними увеличивается. Он видит собаку в свете уличного фонаря, видит, как топорщится и блестит шерсть на ее спине, видит, как она скрывается за углом. Пятна крови, быть может отцовской крови, придают ему сил. Чамди делает рывок – но собаки нет. Старые двухэтажные домишки, узкие проулки. Собака могла спрятаться где угодно. Ночью ее не найти.

Чамди сгибается пополам, его рвет желчью. Он подвывает, как больное животное. Вытирает рот ладонью, ладонь – о коричневые шорты. Переводит дух. И слышит, как скулит собака. Она прячется за мусорным контейнером на задворках дома. Тряпка по-прежнему у нее в зубах. Собака пытается запрыгнуть в бак, но контейнер слишком высокий. Чамди подкрадывается к ней сзади, но собака чует его приближение. Чамди широко расставляет руки. Собака ощеривается, готовясь наброситься на него. Только теперь Чамди замечает, какая она тощая и грязная. На земле валяется синий полиэтиленовый пакет с чем-то мокрым. Чамди предлагает его собаке, но та не двигается с места. Чамди тихонько свистит и подносит пакет к самому носу животного. А потом подбрасывает пакет высоко в воздух. Собака прыгает – и роняет тряпку. Чамди подхватывает лоскут, а псина шумно обнюхивает свою добычу, высунув язык.

«Больше никогда его не сниму, пока не найду отца», – решает Чамди, снова повязывая тряпку на шею.

Он спиной чувствует чей-то взгляд. Резко повернувшись, замечает крысу, удирающую в водосток. Если бы рядом был Дхонду, любитель призраков, он бы обязательно сказал, что за Чамди следит привидение. Чамди потуже затягивает узел на шее и шагает прочь.

Посреди улицы валяется бочка с гудроном. Были бы силы, он откатил бы ее в сторонку, чтобы никто не наткнулся. Откуда-то доносится кашель, кашель очень больного человека. В темном доме слева светится одно окно. Чамди сразу вспоминает, как кашляет миссис Садык. Она не больна, это просто она постарела, когда узнала, что приют закроют. Чамди молится за миссис Садык, но никто не отвечает ему. Только героиня какого-то фильма таращится на него с афиши. Глаза у нее – каждый размером с луну.

Чамди опять чудится, будто кто-то стоит за спиной, но он не отрывает глаз от актрисы. Кожа у нее светится даже в темноте. Он читает название кинотеатра: «Страна мечты». Огромная витрина, за стеклом – кадры из фильма. Чамди подходит поближе. Человека в черном отбрасывает взрывной волной от горящего грузовика. Мать прижимает к груди ребенка и с ненавистью смотрит на парня, наставившего на них пистолет. Полицейский мотоцикл перепрыгивает через джип. На мотоцикле – женщина. Надо же, бывают женщины-полицейские.

За спиной раздаются шаги. Значит, за ним действительно следят. Вот и миссис Садык говорила – в Бомбее теперь небезопасно. Но Чамди-то кому понадобится? Миссис Садык просто пугала, не хотела, чтобы дети выходили на улицу.

Впереди пятно тусклого света: на проводе болтается лампочка, окутанная паром от железного противня. За прилавком киоска старик-продавец. Покупателей у него, похоже, нет, можно попробовать подойти. Хотя запах пищи до ноздрей еще не добрался, желудок уже беснуется и заставляет ноги шагать быстрей. Чамди собирает волю в кулак. Нужно вести себя прилично, подойти и вежливо попросить у повара еды.

– Даже не надейся, – говорит кто-то сзади.

Он поворачивается. Девочка, одного с ним роста. Одета в старое коричневое платье, слишком большое для нее. Ноги босые. На запястьях оранжевые пластмассовые браслеты. Девочка склоняет голову набок, и вьющиеся волосы падают ей на лоб.

– Даже не надейся, – повторяет она.

– Это ты за мной шла? – спрашивает Чамди.

В переулке тихо. Издалека доносится автомобильный гудок и пыхтение мотора на повышенной передаче.

– Этот хрыч ни за что не поделится.

– Откуда ты знаешь, что я собираюсь попросить?

– Да ты на себя посмотри. В жизни не видела таких тощих. Ты, наверное, целый месяц не ел.

Чамди сердится, ему хочется ответить, что ел он совсем недавно. Эх, был бы он чуточку потолще!

– А чего ты за мной следила?

Девочка внимательно рассматривает каждый дюйм его тела, и Чамди вдруг становится неловко – что он, единственный мальчик в Бомбее, что ли? Была бы вода, он пил бы литр за литром и стал бы огромным и толстым. Но кран далеко.

– Пошли, – говорит девочка.

– Куда?

Она поворачивается и уходит. Чамди не знает, что делать. Ему ужасно хочется есть, он смотрит на противень – может быть, попросить старика дать хоть самую малость?

– Старый жмот ничего не даст, – говорит девочка. – А я дам.

Чамди верит ей, сам не зная почему. Но ведь до нее ему никто еще доброго слова не сказал. Может, это начало полосы везения? Чамди идет вслед за девочкой по переулку. По обеим сторонам нависают темно-синие дома. Он поднимает голову к небу – где-то там должна быть луна, но ее закрыли облака.

– Ты под ноги смотри, – говорит девочка.

– Зачем?

– Чтоб ни на кого не наступить.

Чамди опускает глаза и видит людей, спящих прямо на земле. Никто не шевелится, не переворачивается с боку на бок. Им спокойно тут, думает Чамди. А может, им снятся такие кошмары, что они боятся шелохнуться.

Неожиданно девочка снова выводит его на широкую улицу совсем рядом с винным магазином «Пуджа». Едва ступив на тротуар, Чамди теряет равновесие, ослепленный фарами разворачивающейся машины. И мгновенно просыпается разъяренный желудок. Чамди и не подозревал, что между глазами и желудком есть связь. Есть, оказывается.

– Посиди, – говорит девочка. – Я сейчас вернусь.

Рядом тут же появляется мальчишка, голый по пояс, кожа гладкая. Он обрит наголо, на правой щеке шрам от губы до уха. Чамди с ужасом замечает, что и само ухо искалечено – целого куска не хватает. На вид мальчишка года на два-три старше Чамди. Такой же худой, но улица закалила его, сделала сильным. Коричневые штаны закатаны до колена.

– Это еще кто? – спрашивает мальчишка.

Девочка что-то шепчет ему и уходит.

– Ясно, – говорит мальчишка. – Да, сгодится. Тощий-то какой.

– Я не тощий, – огрызается Чамди. И прикусывает язык. Конечно, тощий. В приюте койбои прозвали его щепкой. Но Чамди не расстраивался – он представлял себе, как щепка превращается в дубинку и койбоям приходится туго.

Мальчишка достает сигарету. Закуривает, но горелую спичку не выбрасывает, а прячет в карман. Затягивается, выпускает дым в небо – совсем как те люди прошлой ночью. Интересно, зачем он курит? Зачем запрокидывает голову, когда выдыхает? Ведь дыму, наверное, все равно, куда лететь?

– Значит, жрать хочешь? – спрашивает мальчишка.

– Да.

– А еды нет. Все съели.

Он делает глубокую затяжку, огонек сигареты на миг освещает черные глаза. Узкие, не такие, как у Чамди.

– Сам откуда?

– Отсюда.

Правды лучше не говорить. Пусть думает, что Чамди не первый день на улице.

– Откуда отсюда?

– На улице живу. Как ты.

Мальчишка протягивает ему сигарету.

– Не надо, я не курю.

– Как это? Ты мужчина или где?

– Я бросил.

– Так ты откуда все-таки?

– Я же сказал, я тут живу, на улице.

– Да? А как эта улица называется?

– Я как захочу, так ее и называю. Какая разница?

Нехорошая у него усмешка. Чамди явно проверяют.

– Скажешь, как называется улица, дам поесть, – говорит мальчишка.

– Ты же сказал, что еда кончилась.

– Я наврал.

Он снова затягивается. От сигареты уже половина осталась.

– Так я жду, – говорит он.

– Собачий переулок.

– Сам знаешь, нет такого названия.

– А я ее так назвал. Потому что здесь бродячих собак полно.

– А ты не лох, – говорит мальчишка. На Чамди он не глядит, изучает окурок в руке. – Бегать умеешь?

– Все умеют.

– Я не умею.

– Чего это?

– Смотри.

Он затаптывает окурок босой пяткой, сует в рот горелую спичку и шагает вперед. Чамди сразу понимает, в чем дело: правая нога у мальчишки высохла, он сильно хромает, держится правой рукой за бедро, смешно раскачивается, делает вид, будто бежит. И улыбается, очень довольный собой. Прямо клоун.

– Ну как? – спрашивает мальчишка, выплевывая спичку.

У Чамди так и вертится на языке что-нибудь вроде «отлично, просто замечательно», но лучше, наверное, ничего не говорить. Кто его знает, можно над этим уродом смеяться или нет?

– Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? – спрашивает мальчишка. – Или у тебя лицо вроде моей ноги? Ничего не чувствует?

– Так ведь я тебя в первый раз вижу.

– Ты же говоришь, мы рядом живем. Как же ты меня не знаешь?

Он внимательно разглядывает Чамди. Совсем как та девочка.

– Я Сумди, – говорит он. – А девчонка – моя сестра. Гудди.

– Сумди и Гудди.

– Точно.

– А что с ногой?

– Ты что думаешь, раз ты знаешь, как меня зовут, можно и вопросы задавать?

– Я же…

– Да ладно тебе! Это я так, дурака валяю. С ногой что? Полиомиелит. Да какая разница? Просто такое название.

– Как Собачий переулок.

– Собачий переулок! Ну ты даешь! Тебя-то как зовут?

Девочка возвращается, и Чамди не успевает ответить. В одной руке у нее горячий стакан чаю, судя по всему, с молоком, в другой – ломоть черствого хлеба. Ну и что, что черствый! Чамди выхватывает у нее хлеб, запихивает в рот и наслаждается чудесным вкусом. Но недолго, потому что торопится скорее проглотить кусок.

Теперь чай. Он подносит стакан ко рту, но рука дрожит. Дует, чтобы чуть-чуть остудить, делает первый глоток. Чай жиденький, зато горячий. Чамди чуть было не попросил сахару, но вовремя вспомнил, что здесь не приют.

Сумди следит за тем, как Чамди ест, Гудди стоит рядом с братом.

– Да, он подходит, – решает Сумди. – Тощий как смерть.

– Главное, чтобы бегал быстро, – отвечает Гудди.

– Я быстро бегаю, – говорит Чамди, хотя он все равно не понимает, почему это так важно.

– Покажи, – требует Гудди.

– Сейчас?

– Да.

– Сейчас у меня сил нет.

Чамди не нравятся эти рассуждения. Его отец тоже бегал быстро. Вот и миссис Садык говорила: «Он бежал от тебя, как от привидения». Может, слова были другие, но он так понял. Что отец убежал из-за него. А теперь эти двое выспрашивают, быстро ли он бегает. Это не к добру. Но хоть живот успокоился.

– Тебе есть где спать? – спрашивает Сумди.

– Нет.

– Спроси, как его зовут, – просит Гудди.

Она больше на него не смотрит. Вообще отворачивается. И Чамди это очень не нравится.

– Так как тебя зовут?

– Чамди.

– Как?!

– Чамди.

– Ничего себе имечко! Но мне нравится. На мое похоже. Сумди и Чамди. Из нас получится отличная команда.

Сумди ковыляет к Чамди и обнимает его за плечи:

– Все будет как надо.

– Я работаю один.

Чамди сам не знает, почему он так сказал. Ему хочется показать, что он человек бывалый. Гудди смеется.

– Он говорит, как в кино! И платок у него на шее. Кто в жару платок носит? Зря я с ним связалась.

– Я его натаскаю, – говорит Сумди. – Пошли с нами. Мы под деревом живем.

И Чамди идет за Сумди, потому что тот впервые за весь вечер сказал что-то понятное: они живут под деревом. Дерево у них какое-то чудное – ни листик не шелохнется. А самое странное – оно будто прямо из асфальта растет. Чамди подходит ближе. Нет, все-таки есть земля вокруг корней. Наверное, дерево очень старое и дорожку просто проложили вокруг. На стволе при помощи бамбука и веревок закреплен навес из драной мешковины, картона и прочего хлама. Чамди разглядел в темноте пару железных мисок, пакет с четырьмя ломтями хлеба, ржавую жестяную коробку, керосинку и старый деревянный ящик, на котором нацарапано слово «ОМ».

– Добро пожаловать в наш кхоли, – приглашает Сумди.

Гудди вытягивается на земле под навесом из мешковины. Чешет пальцы на ногах и морщится. Сумди тоже укладывается прямо на дорожке, сует руки под голову и смотрит в небо.

Чамди старается делать все, как Сумди. Правда, Сумди этого не видит, его глаза закрыты, небось через минуту уже заснет.

Чамди-то сегодня не уснуть. В приюте у него и кровать была, и простыни чистые. А здесь, на дорожке, в спину впиваются камешки и мусор. Остается только таращиться на темное небо в надежде уснуть от скуки.

Может, мама там? Может, она на небе живет?

Чамди и раньше об этом думал, а вот сейчас всем сердцем поверил: она и вправду на небе. «Наверное, поэтому меня папа и оставил, – думает он. – Я ему маму напоминал. Теперь она на небе живет, и когда-нибудь я ее увижу».

Чамди ищет на темном небе силуэт матери. Проводит линию от одной звездочки к другой, и получается живое тело. Самая яркая звездочка – это мамина голова. Вот черные пряди – у нее ведь обязательно должны быть длинные волосы. Для глаз звезды не нужны: он видел маму во сне, у нее глаза, как у него, большие и черные. Чамди смотрит на маму в небе.

Потихоньку он погружается в дрему. До него доносится дыхание Бомбея: автомобильные гудки, скулеж собак, а еще кто-то стонет.

Да, точно, это стон.

Чамди приподнимается на локте и в темноте различает на земле у дома напротив женщину. Она стонет от боли. Чамди смотрит на Сумди и Гудди.

«Разбудить их? А вдруг они решат, будто я испугался?»

Отвлечься не получается. Чамди встает и медленно переходит улицу. Наступает на что-то острое и морщится. Хоть бы не стекло – стекол у него в пятках и так достаточно. Нет, это красная пробка от газировки. Женщина полулежит с закрытыми глазами, привалившись к стене. Что-то бормочет, но слов не разобрать.

Чамди хочет погладить ее, успокоить – и вдруг замирает. На руках у нее – ребенок, совсем крошечный. Ребенок не шевелится. Лицо женщины в грязи, часть волос вырвана.

Чамди наклоняется так близко, что даже чувствует ее дыхание. Морщинки вокруг глаз еще заметнее от пыли, смешавшейся с потом. Губы сухие и белые. Чамди все смотрит на голого младенца, трогает его щеку. Младенец не двигается. «Иди спать», – говорит себе Чамди. Дрожащим пальцем касается детского животика. Тишина…

– Ты чего? – спрашивает вдруг Сумди.

Чамди быстро оборачивается.

– Да не бойся ты. Свои.

– А я и не боюсь, – лепечет Чамди.

– Чего ты делаешь?

– Я просто… мне показалось, что с ребенком… что-то не то.

Сумди вид женщины и младенца не беспокоит.

– Иди спать, – говорит он.

– Но он не дышит…

Сумди кладет палец на ротик ребенка.

– Дышит, я же чувствую. Он просто спит. Расслабься!

Сумди кладет ладони женщине на лицо.

– Амма, – зовет он.

Осторожно трясет ее за плечо пару раз, и женщина перестает стонать.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Чамди.

Сумди обнимает Чамди и ведет его к навесу. Интересно, он опереться хочет, чтоб легче было идти, или просто так, по-дружески?

– Ложись спать. Нам еще завтра работать.

– А что мы будем делать?

– Завтра узнаешь.

Они снова укладываются на дорожке.

– Чамди…

– Что?

– Ты ведь быстро бегаешь, да?

– Сколько можно одно и то же спрашивать?

– Ну скажи. Пожалуйста.

– Да, я быстро бегаю.

– Это хорошо.

Сумди закрывает глаза. Рукой задевает спящую сестру. Та ворочается, но не просыпается. А Чамди все думает о женщине. Почему она стонет, о чем бормочет себе под нос? Он приподнимается и смотрит на нее. В лунном свете блестят ее зубы. Младенец у нее на руках застыл, как изваяние.

Чамди снова ищет на небе силуэт матери. Ищет и не находит. Наверное, она сейчас занята. Тогда он просит ее переставить звезды так, чтоб получилось имя отца. Ведь в городе живут тысячи тысяч людей, а Чамди нужно найти среди них одного-единственного. Так пускай небеса хоть имя его подскажут.

Глава 5

Рано утром улица просыпается. На деревьях и на крышах домов каркают вороны, и Чамди открывает глаза. Сколько же народу ночует на улице! Молодой парень, зевая и потягиваясь, вылезает из тачки. Садится, расчесывается пятерней и глядит по сторонам. Мимо идут двое, несут ведерки с водой. Улыбаются, – наверное, один из них пошутил. Кто-то подметает улицу длинной метлой, сгребает мусор с дорожки. Старуха садится на корточки и чистит пальцем зубы. На губах пенится густая черная паста. Старуха полощет рот водой из полосатой кружки и сплевывает прямо на дорожку. Ей и дела нет до того, что парень тут уже подмел. Лысый толстяк в белой рубахе идет босиком через дорогу. В одной руке у него джазве, в другой букет бархоток. На лбу красный кружок. «Значит, в храм собрался», – думает Чамди.

Гудди кашляет и тоже сплевывает на дорожку, прямо как та старуха. При свете дня ее лицо еще грязнее, но щеки круглые. Она так и спала в оранжевых браслетах. Платье у нее дырявое. Гудди об него руки вытирает, словно это полотенце.

– Нет, ты посмотри на него, – говорит она, – он так и спал в своем платке. Я ж тебе говорила – полный идиот.

– Да оставь ты его! – отмахивается Сумди.

Сумди, наверное, проснулся раньше всех. Он бодр и полон сил. Достает спички из ржавой жестянки, разжигает керосинку, ставит на нее кастрюльку. Чамди не может оторвать глаз от глубокого шрама. Как будто кожу просто разорвали. А уха-то как он лишился? Может, крыса откусила? Ребята ведь прямо на улице спят. Хорошо еще, что Чамди об этом вчера ночью не подумал! На ухо он старается не смотреть.

– Чай будешь? – спрашивает Сумди.

– Нечего его кормить! Пусть сначала поработает! – кричит Гудди.

Чамди заглядывает под навес и удивляется. Под навесом сидит Амма. Она по-прежнему бормочет и по-прежнему раскачивается взад-вперед. У ее младенца вздулся животик.

– Чего это она? – спрашивает Чамди.

– А тебе-то что?

– Да ничего, я же не со зла, я так.

Просто ведь вчера ночью Сумди до нее никакого дела не было, вот Чамди и удивился.

– Куда мне сходить? – спрашивает он Сумди, стараясь не встречаться с Гудди глазами.

– В смысле?

– Ну, это… – смущается Чамди.

– Ты же только хлеб вчера ел, – вмешивается Гудди. Она сообразила, в чем дело, быстрее брата. – Или ты врал, что с голоду помираешь?

– Куда хочешь, – отвечает Сумди, – выбирай любое место.

– А если меня увидят?

– Попроси, чтоб не фотографировали! – фыркает Гудди.

Брат и сестра заливаются смехом.

– И он нам будет говорить, что на улице живет!

– Да я просто…

– Пошли, – говорит Сумди.

Чамди плетется следом.

Три разбитые ступеньки. В углу колонна, из которой торчит ржавая арматура. Плиты какие-то валяются.

– Тут дом сгорел, а ступеньки остались. Это наш сортир. Садись на край ступеньки, и все само на землю упадет.

Он уходит, Чамди снимает шорты, и тут Сумди оборачивается.

– Главное береги, а то крысы утащат.

Он хохочет, хлопает себя по ноге и исчезает.

Чамди старается побыстрее сделать свои дела. Сумди он, конечно, не верит, но все равно неприятно. Миссис Садык удар бы хватил, увидь она Чамди в этой позе! А койбои вообще на весь свет бы растрезвонили. Чамди вспоминает, какие в приюте туалеты. Пару лет назад миссис Садык ушла на рынок, а Раман пошел в уборную и заснул. Чамди хотел его разбудить, нагнулся и чуть не закашлялся от перегара. Чамди плеснул Раману водой в лицо, тот вскочил, стал размахивать руками и кричать. Чамди пулей вылетел на улицу.

Что же теперь с попой делать? Он озирается, сидя на корточках. В приюте он мог бы листиком подтереться. А тут только одно дерево, там, где навес. И до листьев все равно не достать.

Выручает круглый камень. Чамди вытягивает руку, подтаскивает его поближе и подтирается. И опять вспоминает койбоев: им бы вот таким камушком поиграть.

Надев шорты, он возвращается к навесу, где Сумди и Гудди пьют чай из одного стакана.

– Ну что, балласт сбросил? – спрашивает Сумди.

– Да.

– Тогда пей чай.

– Спасибо, я не хочу.

– Может, наш чаек для раджи не годится?

– Я же вижу, вам самим не хватает.

– Просто у нас посуды другой нет. Пей давай.

Сумди протягивает ему стакан. Чамди не знает, как быть.

– Ты стесняешься, что ли? Стесняешься, что она касалась стакана губами, а теперь ты должен будешь…

Гудди хлопает его по руке:

– Господи, с утра-то не начинай!

– Не обращай на нее внимания, – говорит Сумди.

Гудди наливает молоко из пакета в крышечку от бутылки, похожей на ту, из каких пил Раман, идет к Амме и осторожно капает молоко ребенку в рот.

– Что она делает?

– Кормит его.

– А почему она, а не мать?

– Амма больна. – А…

– Нет у нее молока. И кончай с вопросами.

Чамди отхлебывает чай и отдает стакан Сумди. Тот подливает кипятку из кастрюльки. Амма снова принимается стонать. Она смотрит на ребенка и как будто не видит его.

Чамди оглядывается на Сумди.

– Это наша мама, – неожиданно говорит Сумди, не поднимая глаз от кастрюльки. – Она все время куда-то уходит с ребенком. Мы уже устали волноваться. Она почти ничего не понимает. Садится в угол и рвет на себе волосы. Ненавижу, когда она так делает.

– А отец где?

– Умер.

«Вот я идиот», – думает Чамди.

– Видишь персидскую пекарню напротив? – спрашивает Сумди.

Чамди видит вывеску: «Ростами. Пекарня и булочная». А над ней реклама пепси-колы. Усатый продавец протирает тряпкой витрину с хлебом. Из-под расстегнутой рубахи видна волосатая грудь. Рядом с пекарней кафе «Густад». Сонный мальчишка подметает полы. Черные стулья составлены один на другой, столики с мраморными столешницами сдвинуты в угол.

– Три года назад отца сбила машина, – говорит Сумди. – Прямо перед этой пекарней.

Странно, отец погиб три года назад, откуда же у Аммы грудной младенец? Наверное, лучше об этом не спрашивать.

– Мне очень жаль, – говорит Чамди.

– Тут уж ничего не поделаешь. Мать совсем спятила после его смерти. Теперь мы за ней присматриваем. Ничего не поделаешь. Что тут поделаешь?

Чамди не понимает, надо ли ему отвечать.

– Ты можешь нам помочь, – говорит Сумди.

– Я?

– У нас и план уже есть.

– Какой план?

– Как ловчее красть.

Чамди приходит в ужас. Он в жизни ничего не крал. Ни разу. Чамди прекрасно знал, где миссис Садык хранит вкусное сливочное печенье, но брал только то, что ему давали.

– Я не буду воровать.

– Что, в штаны наложил? – говорит Гудди.

– Не переживай! – Сумди очень серьезен. – У нас отличный план. Понимаешь, Амма очень больна. Ей к доктору надо, а то помрет. И что тогда нам с ребенком делать?

– Ничего с ней не случится! – сердится Гудди. – Я все для нее сделаю!

– Понял? Нам надо украсть деньги, отправить ее к доктору и убраться отсюда!

– Насовсем! – говорит Гудди.

– Куда? – спрашивает Чамди.

– К себе в деревню, – объясняет Гудди. – В нашу деревню. Так ты нам поможешь?

Карие глазищи уставились на Чамди. Вчера она его пожалела. А сегодня терпеть не может. Непонятно.

– Чего молчишь? – злится Сумди. – Мог бы я бегать, я бы тебя не просил! Ты посмотри на меня – ну как я побегу? Меня поймают и шкуру спустят.

– И меня поймают.

– Ты ж хвалился, что быстро бегаешь! – говорит Гудди. – Или ты трепло, или умеешь быстро бегать!

Чамди и правда бегает быстро. Когда он был маленький, ему читали сказку про мальчика, который так вопил, что потерял голос.

Его выручил джинн. Джинн сказал – беги скорей, тогда и голос догонишь. Так Чамди и бегал по приютскому двору, ловил голос, пока не сообразил, что ничего не получится. Зато бегать научился.

– Помоги нам. Пожалуйста, – тихо говорит Сумди.

В этот момент младенец начинает плакать. Амма раскачивается взад-вперед и что-то говорит, но получаются только бессвязные звуки. Чамди становится страшно. Сумди морщится и трет виски, как будто у него внезапно заболела голова, а Гудди бросается успокаивать ребенка.

Чамди смотрит на Амму не отрываясь. Она закатывает глаза, словно пытается что-то разглядеть в небе, не поднимая головы. «Наверное, она не любит, когда автомобили гудят, – думает Чамди, – ведь ее муж погиб под машиной. Может, каждый раз, как кто-то сигналит, ей чудится новая беда?» Если бы Амма хоть словечко сказала по-человечески… Но она только воет.

«Неважно, побирается мой отец или туалеты чистит, как Раман в приюте, – думает Чамди, – лишь бы он был жив. И лишь бы помнил, что у него есть сын». Лишь бы не забыл про него, как Амма про Сумди.

Солнце уже взошло, и Чамди видит розовые пролысины на голове Аммы. Он представляет себе, как ее руки рвут пучками волосы, а разум ничего не замечает. Чамди передергивает, но он тут же ловит на себе взгляд Гудди. А невдалеке Сумди раскорячился на ступеньках сгоревшего дома. «Чем же он подотрется, тоже камнем?» – думает Чамди.

– Ну что, поможешь нам? – спрашивает Гудди.

Если он откажется, девчонка опять назовет его трусом. Лучше помолчать.

– Мы решили украсть деньги, которые в храме оставляют. Эй, ты меня слышишь?

– Да, – говорит Чамди. – В храме на соседней улице?

– Ну да. Где медпункт.

– Какие деньги в таком храме? Он же маленький совсем.

– Через два дня там будет пуджа в честь бога Ганеши. Тут у нас есть такой политик – Намдео Гирхе. Говорят, когда мать носила его, у нее ни денег, ни дома не было. Прямо под дверью храма спала. Люди видели, что она на сносях, и подавали ей. Там она и родила. Молодой пуджари[1] ей сказал, что ее ребенок – сын храма Ганеши и, значит, станет большим человеком. Так и вышло. Теперь в этот храм много народу ходит. Намдео Гирхе в день своего рождения всегда молится и кладет деньги к ногам Ганеши. Благодарит его. Деньги лежат в пластмассовом ящике, пуджари их не забирает до самой ночи, чтобы все видели, как Намдео Гирхе чтит Ганешу и какой у нас чудотворный храм. Поэтому сюда приходят люди, очень много людей, и пуджари там жиреет с каждым годом.

– Я не могу красть деньги у бога.

– Мы его дети. Он нам простит.

– Что ж вы сами не крадете?

– Я толще тебя.

– Ну и что?

– Знаешь, почему я тебя привела сюда? Потому что ты тощий. Прямо спичка.

– И что?

– Ты сможешь пролезть сквозь решетку на окне.

– Куда?!

– А ты думал, они специально дверь откроют в честь твоего прибытия? Мы тебя намажем маслом с головы до ног, чтобы легче было лезть. Если тебя и поймают, то не удержат, потому что ты будешь скользкий.

– И сколько раз вы так делали?

– Ни разу.

– Тогда откуда вы все знаете?

– Отец… он воровал. Сам рассказывал маме, а мы слышали. Это он придумал, как ограбить храм. Но отец погиб в день большой пуджи.

– Прости меня. Я не смогу украсть, – говорит Чамди.

– Почему?

– Это неправильно.

– Неправильно? А что у нас отец погиб? А мама ума лишилась и молока лишилась тоже и не может собственного ребенка накормить, это правильно?

– Нет.

– Значит, украсть будет правильно. Нам бы только отсюда убраться. Ничего плохого в этом нет. Если бы мой брат мог бегать, мы бы тебя не просили.

Гудди смотрит ему в глаза, и Чамди почему-то кажется вдруг, будто он давно знает Гудди. Он хотел бы отвернуться, но не может. Гудди трет нос, и оранжевые браслеты на ее руке вспыхивают в лучах утреннего солнца. Жизнь прекрасна.

Вот только Гудди просит его украсть деньги.

Миссис Садык всегда говорила: «Запомните, украдешь один раз, а вором останешься на всю жизнь». И еще пальцем при этом грозила. Внезапно Чамди видит руку миссис Садык, и у него перехватывает дыхание.

Нет, это рука Аммы. Она что-то ест. Гудди охает и хватает мать за руку – та нашла на земле клок собственных волос и приняла его за еду.

Чтобы этого не видеть, Чамди принимается изучать дерево, под которым они спали. Кажется, будто оно боится дотянуться до неба или просто не знает туда дороги. Вот бы забраться на него. Может, Чамди хоть крышу приюта увидел бы и с Иисусом поговорил. Спросил бы его, можно ли красть, если очень нужно помочь ближнему.

– Ты чего туда уставился? – спрашивает Сумди. – Думаешь, на тебя еда прямо с неба свалится?

Чамди улыбается. Странные они, эти брат с сестрой. Вчера только познакомились, а Чамди кажется, будто он знает их лучше, чем всех приютских ребят. В приюте он только Пушпу любил. Как она там, интересно? Чамди перед ней виноват – обещал прочитать сказку про голодную принцессу, а сам взял и убежал. Может, миссис Садык сможет объяснить Пушпе, что он должен был уйти.

– Пошли, – зовет его Сумди.

Чамди послушно шагает следом. На пути развалилась корова. Лежит и загораживает дорогу мужчине, который тащит кондиционер. Мужчина пытается согнать корову с места, но та и ухом не ведет.

– Мы куда идем? – интересуется Чамди.

– Попрошайничать.

– Попрошайничать?!

– Что вас так изумило, махараджа? Ты же говоришь, что живешь на улице. Чего тогда пугаешься? Это наш семейный бизнес.

– Я… А что делать надо?

– Для начала, выкладывай все как есть.

– Что выкладывать?

– Откуда ты взялся. Или я тебя по башке больной ногой стукну.

Пожалуй, и правда пора признаваться. В таком большом городе он без Сумди пропадет. Они подружатся, и Чамди расскажет Сумди про отца. Про то, что он хочет его найти. А вдруг эти двое будут над ним смеяться – особенно она? Вот если бы ее отца не сбило машиной, если бы он не умер, а просто пропал, Гудди ведь тоже надеялась бы его отыскать.

– Ну? Я тебя что, уговаривать должен? – не унимается Сумди. – Нам друг друга уговаривать незачем. Вон врагов будем уговаривать, тех, которые на такси катаются.

– Я из приюта.

– А что такое приют?

– Ты правда не знаешь?

– Не-а, не знаю!

– Приют – это дом, где живут дети, у которых нет родителей. Сироты.

– Не, это место по-другому называется.

– Как?

– Бомбей. Чего ты улыбаешься, я серьезно. Бомбей наш дом, мы тут все кормимся как можем. А кормиться-то нечем. Не город, а блядь.

Чамди всегда коробило от таких слов. Койбои только так и говорили, но понятнее от этого не становилось.

– Что такое? – спрашивает Сумди. – Не нравится, как я Бомбей назвал?

– Нет, просто я…

– А, ты ругани не любишь?

– Ну да.

– Ничего, поживешь у нас пару дней – так на всю округу ругаться будешь! Ладно. Ну хоть признался, что ты не с улицы.

– Как ты догадался?

– Легко. У тебя все не так. Взять хоть зубы твои. Белые, ровные, ухоженные. Ты их небось чистишь.

– Чищу.

– А вот на мои посмотри.

Сумди широко разевает рот. Зубы у него выщербленные, неровные, один на другой налезает, как будто им места мало. И еще изо рта у Сумди воняет так, что Чамди поскорее отворачивается.

– В жизни зубы не чистил. Они у меня, конечно, гнилые и корявые – но руку я тебе перекушу в два счета! Ну, перекусить, может, и не перекушу, но сломаю запросто, только попробуй на меня наехать!

– Да я верю…

– И ведешь ты себя странно.

– А что не так?

– Как принц. Сначала думаешь, потом говоришь. А из меня слова сами льются. Как блевотина.

Мальчишки идут и болтают. Навстречу катит свою тележку продавец сока. Под стеклом лежат апельсины и сладкие мозамби. Сверху миксер с апельсиновым соком, а рядом – пирамидка из апельсинов. Чамди восхищенно любуется аккуратной пирамидкой и продавцом, который с цирковой ловкостью толкает тележку, не давая фруктам рассыпаться. Интересно было бы поглядеть на его тележку вечером. Наверное, красиво получается, когда в стеклянном кубе лампочка горит.

– Хорошо бы там было побольше машин, – рассуждает Сумди.

– Почему?

– Движение встанет, и у нас будет больше времени на светофоре. Тебе что, все разжевывать надо? Не можешь сам мозгами пошевелить?

– Но еще рано совсем.

– И что?

– Так рано пробок не бывает. В приюте мы только после полудня гудки слышали.

– Откуда он взялся, твой приют? Чему вас там только учили?

– Читать и писать учили.

– Ты что, грамотный?

– Да.

– И гордишься этим?

– Очень.

– Ну и дурак! Какой в этом толк? Когда тянешь руку в окно такси, у тебя автограф просить не будут.

– А что надо делать?

– Надо изобразить, что ты страдаешь.

– Но мы и вправду страдаем.

– Эй, герой! Не забывай, ты в Бомбее! Здесь твоя правда никому не нужна. Главное – спектакль. Слезы. Заплакать сможешь?

– По заказу?

– Да ладно, шучу!

Сумди кладет ему руку на плечо и останавливается. Впереди они видят старика, он отпирает маленькую часовую мастерскую.

– Ну, значит, так. Побираться не стыдно. Мы с тобой ребята башковитые. Была бы у нас жизнь попроще, мы бы милостыню не просили. Но работу нам никто не даст, а жить надо. Так что ничего стыдного в этом нет.

Сумди теперь говорит мягче, чем прежде, но в то же время настойчивее.

– Значит, слушай. Заплакать очень просто. Слезы сами потекут. Я, например, думаю об отце, как его машиной сбило, как мама кричала и бежала к нему, как я в сестру вцепился, потому что испугался даже больше, чем она. Мы с ней к телу даже не подходили. Или думаю про Амму, как она по ночам сидит в темноте одна и рвет на себе волосы. Знаешь, я каждый день про это думаю и все равно плачу.

Сумди плюет на ладонь и приглаживает волосы, хотя приглаживать ему почти нечего. При солнечном свете шрам на лице еще темнее и страшнее, будто кожу с лица сдирали по кусочку.

– Я и с такой физиономией очень даже ничего, – хвастается Сумди. – Знаешь, сколько раз меня звали в кино сниматься, пока я милостыню просил? Только на черта мне слава? Кому она нужна? Да я в любую минуту могу снять штаны и напрудить полную улицу, и никто мне и слова не скажет! А звездам так нельзя.

Чамди глаз не сводит со шрама – края уха неровные, как рваная бумага. Бедняга, наверное, переживает из-за этого.

– Главное, понравиться теткам, – продолжает Сумди, – этим коровам деньги девать некуда.

Сумди шагает на проезжую часть и устремляется к черно-желтому такси, которое остановилось на светофоре. Пассажиров в нем нет. Чамди вдруг замечает, что дома на этой улице гораздо выше и на каждом балконе спутниковая антенна.

– Бхайя[2], подай на хлебушек… – жалобно ноет Сумди.

– Нечего мне тут плешь проедать с утра пораньше! – отвечает таксист.

– Так ведь еды-то нету. Вот плешь и проедаю.

– Ишь, остряк нашелся! Гляди, языком не обрежься.

– В том-то и беда! Острого языка еда боится. В рот не лезет. Смотри, какой я худой!

– По мне, так ничего.

– И нога совсем высохла. Полиомиелит.

– Ну-ну. Еще какие болячки припас?

– Любовь, вот главная болезнь!

– Ха! – фыркает таксист и достает рупию из нагрудного кармана серой рубашки.

– Что я куплю на одну рупию? – Проваливай. И чтоб я тебя больше не видел.

– Значит, до встречи через неделю?

Таксист ухмыляется. Загорается зеленый, и Сумди возвращается на тротуар.

– Здорово!

– Ты давай лучше сам работай! Поздравления оставим на потом.

– А можно я сначала просто посмотрю?

– На кого? На меня? На такого неграмотного?

– Клянчить – это тоже целая наука.

– Ладно, возьму тебя в ученики.

– Заметано.

– Учителя полагается уважать. Зови меня «сэр».

– Да, сэр.

– Первый урок – никогда не проси у таксистов.

– Но ты же…

Сумди щелкает его по лбу:

– Не спорь с учителем. Таксисты редко подают. Но этот – постоянный. Я его почти два года знаю. У него один и тот же маршрут. Когда в настроении – подает. А вообще-то таксистов разжалобить невозможно, у них жизнь не лучше нашей. Ну, если только чуть-чуть. Так что слезам они не верят. И не вздумай хвастаться, что умеешь читать и писать. А вдруг они неграмотные? Им надо чувствовать, что они умнее тебя. Ты нищий, а нищим положено быть тупыми.

– Ладно, буду тупым.

– Иногда полезно прикинуться, будто у тебя мозги набекрень. Особенно с чувствительными дамочками. Сведи глаза в кучку и мычи. Разок-другой стукнись башкой о машину. Подойди к окну и покашляй им прямо в лицо. Тогда точно подадут.

– Понял.

– Теперь парочки. Что такое парочки, знаешь?

– Вроде.

– Объясни.

– Ну, это когда парень с девушкой…

– Чего ты мнешься? Влюбленные всегда прекрасны. Так им и говори. «Боже мой, вы прямо как Лейли и Маджнун[3], ваша любовь будет жить в веках».

– И пусть у вас будет много-много детей.

– Дурак! Никаких детей, а то можно и по уху получить! Какому парню захочется, чтобы его девушка раздулась, как футбольный мяч? Если ему нужен мяч, он пойдет и купит себе мяч. Никаких детей. Говори, что они просто созданы друг для друга. Если повезет, дадут монетку. Лучше всего просить, когда они целуются. Нуди, не отставай: «Подайте несчастному, подайте несчастному». И так, пока парень не сунет тебе пять рупий.

– Пять рупий?!

– Любовь – штука дорогая. Теперь самое главное. Иностранец. Человек из другой страны. Вот тут бей на жалость. Побольше грязи, рожу слюнями перемажь, особенно под глазами, пусть думает, что ты плачешь. Подойди поближе и смотри ему прямо в глаза. Это непросто, они всегда в темных очках, но ты постарайся. Если сразу денег не дают, скажи: «Меня отец бьет», или «Мама умирает», или «У меня машина сломалась».

– Машина сломалась?

– Говори что угодно, они все равно по-нашему не понимают. В основном. Но некоторые соображают хорошо. И язык знают. Это я тебе еще не обо всех рассказал. Тут много тонкостей. Но на сегодня хватит. Урок закончен, можешь идти домой.

– Я дома. Улица – мой дом.

– Во даешь! Молодец! Все, ты созрел. Иди деньги зарабатывай.

Сумди ковыляет прочь. Мимо проезжает фургон и обдает его клубами дыма и копоти. Вместо того чтобы отвернуться, Сумди вдыхает поглубже и орет:

– Дыши глубже, легкие крепче будут!

И кашляет.

– Ничего, зато слезы потекут, если дым в глаза попадет. Чего это ты такой чистый? Надо срочно перемазаться. Я бы тебе и одной рупии не дал, ишь, принцем тут расхаживает. Ходи так, словно мир на плечах тащишь. Через пару дней так и будет, кстати. И сними ты этот белый шарф, тут тебе не горный курорт!

Сумди заливается смехом, а Чамди думает: как странно, этот парень хромой, чумазый – и ничего, улыбается до ушей.

Чамди только собирается сойти с тротуара, как подкатывает безногий на тележке. Опираясь на руки, переносит тело на землю, переставляет эту штуку на тротуар, садится и едет дальше. Над левым глазом у него глубокая рана, в которой ползают мухи. На затылке шишка размером с крикетный мяч. Чамди оглядывается на Сумди, но тот исчез, зато появился темноволосый малыш лет четырех, он сердито смотрит на Чамди. Мальчик совсем голый, только черный шнурок на поясе. И сопливый. Мальчик так таращится, что Чамди закрывает глаза.

Он представляет себе приютский двор. Дует легкий ветерок. Бугенвиллеи тянут к нему лепестки, гладят его по лицу. Их ветви разрастаются, заполняют весь двор, взбираются на черную стену, тянутся к улочке, по которой он бежал из приюта. Просто удивительно, как быстро они перемещаются. «Скоро и сюда доберутся», – думает Чамди.

Совсем рядом проносится грузовик, но он не слышит рева мотора.

Красивая машина с тонированными стеклами. В машине играет музыка. Чамди бежит, вспоминая наставления Сумди. Надо заплакать. Чамди старается вспомнить, когда он в первый раз ясно понял, что у него нет родителей. Нет, ничего не получается. Кажется, он шел через двор, а миссис Садык сидела на камне у колодца. Чамди посмотрел на нее и вдруг осознал, что она не его мать. Ему было очень грустно в тот день, но он не плакал. Значит, и сегодня вряд ли заплачет.

Чамди стучит по стеклу. Ничего. Он стучит сильнее. Стекло опускается, молодой парень сердито кричит:

– Вали отсюда! И клешни свои убери, а то получишь!

Все ясно, этот ничего не даст. Чамди идет к следующей машине, такси, оглядывается на светофор, чтобы посмотреть, горит ли еще красный свет, и тут порыв ветра бросает ему в глаза пригоршню пыли. Глаза слезятся. Чамди трет их кулаками, вслепую пытается выбраться на тротуар и налетает на мотоцикл. Мотор оглушительно ревет, отовсюду летят гудки. «Светофор переключился», – понимает Чамди.

– Вот говнюк!

Наверное, это про него. Чамди старается проморгаться, но без толку. Серые стены и покосившиеся фонарные столбы словно окутало дымом. Чамди спотыкается о бордюр, охает, выбирается, прихрамывая, на тротуар и тут же садится.

– Эй, герой! – слышит он голос Сумди. – Чего разлегся?

– У меня с глазами что-то.

– Ага, все в ресницах! Давай поднимайся!

– Я ничего не вижу…

– Нежный ты у нас, – ворчит Сумди, помогая ему встать. – Открой глаза.

– Если бы я мог их открыть, я бы так и сделал, как думаешь?

Сумди грязными пальцами с черными ногтями разжимает веки.

– А, вот в чем дело. Сейчас, погоди. – Сумди дует ему в глаз.

– Что там?

– Песок, что же еще?

Сумди снова дует, но легче не становится.

– Не дергайся. Сейчас ногтем достану.

– Что?!

– У меня на мизинце длинный ноготь. Нарочно отрастил. Знаешь зачем? Чтоб удобней было чесать в…

Он замолкает, но Чамди и так все понял.

– А теперь ты этим ногтем мне в глаз полезешь?

– Шутка! Пошутить нельзя?

Сумди осторожно ведет ногтем по глазу и поддевает песчинку. Чамди ойкает.

– Все. Теперь открывай второй.

Второй глаз Чамди открывает сам. Прошло… Глаза покраснели и слезятся.

– Повезло! – радуется Сумди. – Теперь ты как будто зареванный. Чеши за деньгами! И помни – учитель за тобой наблюдает.

На светофоре загорается красный свет.

Чамди полон решимости доказать, что способен выжить на улице. Он ждет, пока первые ряды машин остановятся, заглядывает в салоны и в одном видит раскрасневшуюся от жары толстуху. Сумди говорил, у толстых тетенек толстые кошельки. Чамди сам себе желает удачи, обаятельно улыбается и подходит к окну. И только тут замечает рядом с толстухой мальчишку, года на два младше, чем он сам.

– Ма, – говорит мальчишка, – смотри, нищий.

Чамди сразу же перестает улыбаться. Он не ожидал столкнуться с ровесником. А главное, мальчишка сразу понял, что Чамди нищий. Может, Чамди и сирота, но он умеет читать и писать, а нищим он стал временно. А вот мальчишка сразу сказал – нищий. Можно подумать, на Чамди спецодежда, как на полицейском или на докторе. Он опускает голову. Наверное, дело в его грязной майке. Мальчишка кричит:

– Смотри, какой он худой!

Чамди боится поднять голову. Он хотел понравиться толстухе, сказать что-нибудь веселое и остроумное. Стать похожим на Сумди.

Он пытается втянуть ребра, хоть и знает, что ничего не получится.

– На-ка, дай ему денежку, – слышит он голос толстухи, и в протянутую руку ложится монетка.

Чамди не знает, сколько ему подали, он глядит себе под ноги. Замечает сломанный ноготь на большом пальце. Это он его о бордюр сломал. Зажав монетку в кулаке, Чамди отходит от машины.

Глава 6

Старик смахивает пыль с витрины часовой мастерской и что-то бурчит. Интересно, может, он бурчит, потому что часы показывают разное время? На прилавке ползают мухи, и старик колотит по ним пыльной тряпкой.

Вдали виднеются небоскребы. Каково это, жить на двадцатом этаже? А приют оттуда видно? На этой улице дома гораздо ниже, этажей в четыре-пять. Наверное, окрестным ребятам совсем негде играть. Зато с балконов можно воздушных змеев запускать.

Солнце палит вовсю, заливая светом оживленную улицу. Перед магазином игрушек выстроились в ряд оранжевые и серебристые машинки, над ними развешаны прозрачные коробки с куклами. В углу пластмассовая бита, совсем маленькая, для детей, а рядом лежит игрушечный пистолет. Чамди пистолетик не нравится, хотя понятно, что из такого никого не убьешь. Хозяин сидит на табуретке, в руках у него заводная кукла о двух головах. Он вытаскивает ключ, и обе головы смешно дергаются. Похоже, хозяин сам с удовольствием играет со своими игрушками, а вот прохожие спешат мимо, и никто ничего не покупает.

Дальше портняжная мастерская, какой-то человек развешивает у входа цветочные гирлянды. Может быть, их та старуха, что сидит возле храма, сплела? Чамди скучает по своим бугенвиллеям. И почему из них гирлянды не плетут? Чамди не видел их всего два дня и уже чувствует, как цвет лепестков ускользает от него. Может, удастся найти какой-нибудь садик и там подзарядиться? Тут он вспоминает про лепестки в кармане, достает их и сжимает в кулаке. Какой-то человек в грязной рубахе потерял сознание и упал прямо на дорожку. По его ногам ползают черные муравьи. Вот было бы здорово, если бы лепестки сделали этот мир прекрасным, таким же, каким был двор в приюте. Нет, ничего не получается. Наверное, сорванные, они уже не действуют. Чамди снова прячет лепестки в карман.

Сумди возвращается и хлопает Чамди по плечу.

– Они все нищие, – говорит Сумди. – Богачи в машинах, они и есть самые настоящие нищие. Четыре часа пахал, а собрал только шестнадцать рупий. Плохой день.

А вот Чамди, наоборот, удивлен, что его новому другу подали так много.

– А ты как? Сколько собрал?

– Четыре рупии.

– С лицом у тебя беда. Сам ты вроде и тощий, а лицо довольное. Попробуй в следующий раз прикинуться больным. Ничего, двадцать рупий мы собрали, и ладно.

– Значит, можно поесть?..

– Не гони, герой. Не сейчас.

– Почему?

– Сначала покажи деньги.

Чамди очень расстраивается. Неужели Сумди ему не верит? Он вытаскивает из кармана свой заработок: четыре монетки по пятьдесят пайс и две рупии.

Сумди забирает деньги.

– Ладно. Двадцать есть.

– Почему ты мне не веришь?

– Я верю.

– А деньги почему пересчитываешь?

– Потому что они не наши.

– Как это?

– А так. Это деньги Ананда-бхаи.

– Кто такой Ананд-бхаи?

– Наш босс. Все попрошайки в этом районе должны отдавать деньги ему. А он потом немножко нам обратно отдает.

– Это же наши деньги!

– Глянь на мое лицо, – отвечает Сумди. – А?

– Глянь, говорю. Ты все спрашивал, откуда у меня шрам и почему пол-уха как отгрызено.

– я…

Чамди не в силах смотреть ему в глаза. Он разглядывает рубашку Сумди, кремовую, в жирных пятнах.

– Это Ананд-бхаи меня порезал. Расписался, как он говорит. Ножом.

– По лицу?!

– После смерти отца я в иранском ресторане работал. Посуду убирал со столов, полы подметал. Однажды по пути домой меня остановил какой-то человек. Сказал, что он папин друг. Мы пошли дальше, и вдруг он меня ударил. Я от страха даже про свою ногу забыл и рванул от него. Далеко не убежал. Он схватил меня за шиворот, полоснул ножом по лицу и говорит:

– Я Ананд-бхаи, твой отец мне денег должен был, так что ты теперь будешь отрабатывать.

Больно было ужасно, и страшно тоже, но я рассердился и обругал его. Тогда он и половину уха еще отхватил. Теперь понятно, почему эти деньги не наши?

Чамди смотрит в небо. Он так ошибался! Раз небу все равно, что на земле творится, значит, это другое небо, не такое, как у него во дворе.

– Я тогда зарабатывал честным трудом, – сердито продолжает Сумди. – А теперь я жалкий попрошайка. Я ведь уже взрослый, Чамди. А побираются только малыши, прокаженные и калеки. Взрослые ребята продают газеты и журналы или чай разносят.

– А ты почему тогда не работаешь?

– Кто мне работу даст, с моей-то рожей?

Даже ты на меня все время таращишься.

– Извини…

– Да ладно. Мне в любом случае нельзя работать. Наверное, так мне и быть всю жизнь глазами Ананда-бхаи.

– Глазами?

– Шпионить. Я высматриваю. Подслушиваю. Наводки даю.

– Наводки? А это что?

– В нашем городе главное – это информация. Я кручусь у чайных, у ювелирных магазинов, на стоянках такси. Всюду, где народ болтает. Как увижу что интересное, сразу Ананду-бхаи рассказываю. Ладно, скоро сам поймешь.

Сумди позвякивает монетками в кармане:

– Маловато. Вечером опять работать пойдем.

Чамди хочется поговорить про Бомбей. Почему тут нет ни красок, ни песен, почему тут никто не улыбается и никто друг друга не любит? С другой стороны, он ведь еще не видел города. Наверняка скоро выяснится, что Бомбей все-таки похож на город его мечты.

– Ну хоть чуть-чуть, совсем чуть-чуть мы потратить можем? – спрашивает он.

– Ни пайсы! Я должен отдавать Ананду-бхаи не меньше двадцати рупий в день. Кровь из носу. Он без этих денег проживет, конечно, но если не принесу – искалечит. Просто так, для порядка.

– А мою часть можно потратить? Ананд-бхаи ничего обо мне не знает.

– К вечеру узнает.

– Как это?

– Красавчик скажет. Видел безногого с дырой на лбу и шишкой на затылке?

– Ага.

– Это он, Красавчик. Он здесь милостыню просит. И заодно докладывает Ананду-бхаи о новеньких. Про тебя уже все знают, друг мой.

Сумди снова роется в карманах. Щелкает языком, что-то бурчит под нос – похоже, ругается, только Чамди таких слов никогда не слышал. Ну точно как койбои. Нет, все-таки у Сумди сердце чистое, нельзя про него так говорить.

Очень жарко, денег нет, хотя с утра и удалось заработать. Чамди опять страшно хочет есть. Сумди рассеянно тянет руку к губам, будто папиросу держит.

Они минуют ряд велосипедов и магазинчик, где торгуют трубами и сантехникой. Полуголый рабочий положил железяку на наковальню и колотит со всей дури. Вот сапожник уснул на корточках перед мастерской.

Уже видно их дерево. Чамди становится очень стыдно, ведь Амма и Гудди останутся голодными. Впереди ресторанчик восточной кухни. Хозяйка разговаривает по телефону на непонятном, но очень красивом языке. Женщина вроде бы ругает кого-то, но не сердится, скорее даже смеется. Как будто ей приятель шину проколол или развязал ленту в косичке.

Сколько же на свете языков? Когда-нибудь он свой собственный придумает. Чамди сразу веселеет. В его языке слова будут только хорошие, чтобы утешать и радовать, а обидных не будет. Непонятно только, смогут ли люди всегда говорить красиво? И чтобы слова «нет» вообще не было. Попросишь еды – и никто тебе не откажет.

– Ты знаешь хозяина булочной? – спрашивает он Сумди.

– Усаму?

– Его Усама зовут?

– Это я его так прозвал. Он усатый. Тебе зачем?

– Может, он нам хлеба даст?

– Ха. Да этот жмот ни крошки не дал, даже когда отец погиб. Жуткий гад! И жену свою колотит.

– Откуда ты знаешь?

– Они прямо над булочной живут. По ночам слышно, как он ее бьет, а она плачет. Нет, от такого добра не жди.

– Хочешь, я попробую? Ну вдруг?

– Без толку.

– Ничего, я попробую.

Сумди хватает его за руку.

– Надо попытаться, – твердит Чамди. – Амма и Гудди голодные сидят.

– Я на ту сторону улицы не пойду.

– Почему?

– После смерти отца мы Амме обещали туда не ходить. Она сказала, что это проклятое место. Наверное, боялась, что с нами тоже что-нибудь случится. А потом она с ума сошла.

– Зачем же вы тут остались?

– Амма не хотела уезжать. Она все на дорогу смотрит… на кровь. Там до сих пор пятно. Так и не стерлось. Въелось в камень.

– Но еду все равно нужно добыть, – не сдается Чамди.

– Добыть – не проблема. Тут недалеко закусочная Гопалы. Отец там подрабатывал, помогал хозяину понемножку. Гопала иногда отдает нам то, что после обеда осталось. Не в этом дело. Мы с голоду не умираем.

– А что тогда?

– Мы не живем, а выживаем. Еды хватает только-только, и конца-края этому кошмару не видно.

Откуда-то выползает нищий, Чамди уже видел его вчера у винного магазина. Мухи на месте, вьются и жужжат у старика над головой. Глаза у него закрыты, он что-то бормочет себе под нос. И Амма тоже сама с собой разговаривает. Столько людей в Бомбее, а они ни с кем, кроме самих себя, и словом перекинуться не хотят.

Чамди глаз не может оторвать от плюшек на прилавке булочной. Чуть выше, на втором этаже, крошечное окошко. Чамди ужасно жалко жену Усамы, она там сидит целыми днями взаперти, как звери в зоопарке. А внизу дорога. Крови на асфальте не видно, но Чамди почему-то уверен, что тут все и случилось. Хорошо хоть, что звуки следов не оставляют. Так и висел бы тут в воздухе визг тормозов и дикий крик Аммы. Просыпаешься с утра и слушаешь. Кошмар!

Сумди снимает рубашку, вытирает ею пот на груди и под мышками, комкает ее и швыряет под навес. Сумди сильный. Все мускулы видны. Сумди садится на землю, вытянув вперед искалеченную ногу.

– Сними ты свою майку, – говорит он, – жарко же.

– Ничего, мне и так хорошо.

– Чего ты стесняешься? Сними.

Майку снять очень хочется, жара страшная, но Чамди стыдно за свои торчащие ребра – даже мальчишка в такси его пожалел.

– Все нормально, мне хорошо, – повторяет он.

– Потом обливаться хорошо? Ты что, в прошлой жизни свиньей был? Снимай давай, а то я сам с тебя ее сниму!

Чамди живо стаскивает майку. Он никогда голым не ходил, а сейчас вот стоит посреди улицы, и все на него смотрят.

– Мама дорогая! Ты же тоньше прутьев решетки! Пролезешь в окно без проблем, – восхищается Сумди.

– Я же говорил, что ребра у меня…

– Ладно тебе, я же пошутил! Надо же, какой чувствительный! В этом городе нужно быть харами.

– Кем?

– Бесстыжим уродом. И нечего стесняться! Ты посмотри на меня – нога искалечена. Так что мне теперь, прятать ее или делать вид, будто это тросточка такая?

– Ногу не спрячешь.

– Спрятать что хочешь можно. Тебе просто воображения не хватает.

– Хватает, неправда!

– Докажи. Докажи, что ты не тютя, что у тебя есть воображение.

– Если докажу, ты мне мои деньги отдашь! Идет?

– Поглядите-ка на него, он уже торгуется! Какой прыткий!

– Вот смотри, майку я снял, хожу, всем ребра показываю. Значит, я не тютя.

– Ничего это не значит. Нужно представление.

– В смысле?

– Ладно, учись.

Сумди оглядывается по сторонам. По другую сторону толстого ствола стоят двое, молодой парень и мужчина постарше. Молодой выдыхает папиросный дым за ворот рубахи – думает, так будет прохладнее.

– Эй, – кричит Сумди, – отгадайте загадку! Кто отгадает, тому приз!

Тот, что постарше, выдувает дым в небо. Чамди небо жалко. Мало того, что приходится дым вдыхать и слушать, как кричит жена Усамы, так еще внизу вместо цветов одни нищие.

Тот, что постарше, вроде в хорошем настроении, а вот молодой сердито сплевывает.

– Ну-ка, сколько у меня ног? – спрашивает Сумди.

Старший молча курит.

– Что, думаете, простой вопрос?

– Ну, две.

– Мимо! Спросим твоего друга. Сколько у меня ног?

Молодой отмахивается.

– Что-то он не в духе. Жена бросила? Или девушке в постели не понравился?

– Вали отсюда, пока по роже не получил!

– И у тебя рука поднимется на невинного хромого ребенка?! Это не по-мужски как-то.

Старший смеется. Глаза у него маленькие и зеленые, как у Кайчи из приюта. Наверное, тоже непалец.

– Ладно, дядя, лучше я у тебя еще раз спрошу. Ну, сколько у меня ног? Даю подсказку: одна нога не ходит. Которая?

– Правая.

– В точку. А другая какая?

– Левая.

– А где еще одна? Самая сильная и самая важная? Ее не видно. Та самая, которая вроде у твоего друга не работает? Он из-за этого злится?

– А ну вали отсюда, бхадва! – огрызается молодой.

– У тебя средняя нога без дела болтается, а сам меня пиписькой обзываешь? Короче, дядя, ты не угадал, так что приз тебе не полагается. Плати давай!

– Денег не дам, – отвечает старший.

– Денег? Не в деньгах счастье. Главное – любовь. Ведь не перевелись еще на свете сердца, способные любить. Полюби меня, вот и вся плата. Не можешь полюбить, так хоть папироской угости!

Старший лезет в карман серой рубашки и бросает Сумди папиросу. Поймать ее Сумди не успевает. Он поднимает папиросу с земли и поворачивается к Чамди.

– Вот так можно куревом разжиться. Понял? Теперь твоя очередь.

Чамди молчит.

– О чем задумался?

– Я… я загадку не понял.

– Что?!

– Что это за средняя нога?

– Ослиная твоя голова! Всю жизнь провел в приюте, читать и писать научился, и никто ему о его скрытой ноге не рассказал! Мне стыдно ходить с тобой по одной земле! Ничего, сегодня же ночью ты найдешь свою третью ногу. И то будет волшебная ночь, недотепа! Руку не сможешь оторвать от своей третьей ноги! Но сначала – уговор. Ты обещал устроить представление. Давай, развлекай меня, а я буду смотреть, как король, и курить папиросу.

– Я расскажу тебе историю.

– Не, историй не надо.

– Мою историю.

– Да ну. На фига мне твоя нудятина? Ладно, можешь просто рядом посидеть.

Сумди ищет спички.

Поначалу Чамди собирался рассказать ему сказку из журнала «Чандамама», но потом решил придумать историю сам. Обидно ведь, когда говорят, что у тебя воображения нет. Твои фантазии – это твои фантазии, но сейчас, пожалуй, можно ими и поделиться. Надо рассказать историю своей жизни, только кое-что добавить или опустить. Тогда Сумди развлечется и отдохнет, как король.

– Ну так слушай, – начинает Чамди. – История про мальчика, у которого ребра превратились в бивни и проросли наружу.

Сумди чуть спичку не уронил.

– Рассказываю, пока ты куришь. И давай так. Если рассказ понравится, ты отдашь мне мою выручку.

– Согласен.

– Жил-был мальчик, и был он худой-прехудой. Что ни съест, все в мысли превращается, потому что самой сильной мышцей у него были мозги. И еще потому, что он думал про такое, про что другие и думать не решались.

– Например?

– Еще раз встрянешь – сделаю из твоей ноги плетку и всыплю как следует.

– Круто! – радостно визжит Сумди. – Да ты молодец!

– Мальчик этот все время мечтал, хотя денег у него не было, и родителей тоже. Мечтал о Бомбее, о прекрасном городе, где люди помогают друг другу, не дерутся и не воруют. И каждый раз, когда он видел на улице что-нибудь страшное, какую-нибудь жестокость, ребра у него выпирали все сильней. Сначала мальчик не понимал, в чем дело. «Почему у меня ребра торчат?» – спрашивал он себя. Но однажды ребра ему все объяснили. «Мы не ребра, мы бивни, – сказали они, – и мы хотим изменить мир». Мальчик испугался: а вдруг кто-нибудь заметит, что у него ребра говорящие? И велел им замолчать. Но он ничего не смог с ними поделать, так же, как люди ничего не могут поделать со своей жестокостью. Однажды он встретил другого мальчика, больного полиомиелитом. И на голову тоже больного, потому что курил. Но зато у него было доброе сердце. И вот подходит к нему страшный человек, Ананд-бхаи, достает нож и говорит: «Сколько ни заработаешь денег, они все мои!» Храбрый мальчик сопротивлялся, он сражался как хромой тигр, но Ананд-бхаи стал одолевать. И вдруг первый мальчик заметил, что ребра его прорываются наружу. Они стали острыми, как слоновьи бивни, и полезли из груди, а мальчик даже боли не почувствовал. Один бивень воткнулся в Ананда-бхаи и говорит: «Отпусти хромого мальчика, он наш друг». Ананд-бхаи перепугался и бросился бежать, он бежал, а бивень торчал у него из спины. И стали бивни гоняться за всеми плохими людьми. Напали на усатого Усаму. Разбили стекло в булочной, набросились на Усаму и говорят: «Дай нищим хлеба, не то мы тебе горло продырявим». И так продолжалось до тех пор, пока плохие люди не поняли, что поступают неправильно. И тогда ребра обрадовались и вернулись в тело мальчика, потому что они изменили мир.

От папиросы почти ничего не осталось, а Сумди так ни разу и не затянулся. Застыл с открытым ртом.

Чамди переводит дух. Ему ужасно хочется, чтобы ребра и вправду могли защитить добро.

– Погасла твоя папироса, – наконец говорит он.

– Что?.. Нет, не погасла.

– Давай деньги.

– Как это ты такое выдумал?

– Мозги – великая сила.

– Ну ты даешь! Главное, на ночь глядя ее не рассказывай, а то вдруг мне покажется, будто бивень мои кишки рвет.

– Деньги давай.

– Кончай ныть. Не могу. Ананду-бхаи надо минимум двадцать рупий в день отдать. Двадцать с носа.

– А если я столько не собрал?

– Ты же тут первый день. Обойдется как-нибудь.

Может, Сумди выдумал этого Ананда-бхаи? Нет, Сумди добрый. Он ворует, это да, но ведь не врет. А врать гораздо хуже.

Ребра Чамди блестят на солнце, как настоящие бивни. Чего он, как дурак какой-то, придумывает сказки? Одно расстройство. Нет в этом городе никакого волшебства. Здесь кричат только от боли, а не от радости.

Из развалин сгоревшего дома выходит Амма с ребенком на руках. За ней следом – Гудди с бумажным свертком. Судя по масляным пятнам, в пакете еда. В другой руке у Гудди тот самый ящичек с надписью «ОМ», Чамди видел его прошлой ночью.

– Как дела? – спрашивает Гудди.

– Двадцать рупий на двоих, – отвечает Сумди.

– У меня пятнадцать. Продала одну Лакшми и одного Ханумана.

Она опускает ящичек на землю и открывает крышку. Вот это краски! Чамди кажется, будто он снова видит бугенвиллеи в приютском саду. Там, в этом ящичке, маленькие глиняные боги. Желтые, розовые, красные, голубые, зеленые, оранжевые и пурпурные. Вот длинноногий Хануман, бог-обезьяна с булавой в руке. Вот слоноголовый Ганеша. Вот Кришна, играющий на флейте. Чамди узнает их всех. Почему же здесь нет Иисуса?

– Ты сама их делаешь? – спрашивает он Гудди.

– Нет. Их одна старуха лепит, а я продаю. Половина выручки моя.

– Так ты не просишь милостыню?

– Нет. У меня есть работа.

– А почему ты не работаешь, Сумди?

– Я же тебе говорил. Ананд-бхаи не разрешает. Без его разрешения работать нельзя. И потом, я работаю. Шпионом.

Амма усаживается под навесом и кладет ребенка на землю рядом с собой.

– Что принесли? – спрашивает Сумди.

– Бутерброды.

– Класс!

– Какая-то тетка дала. Я уже поела.

– На всех хватит?

– Каждому по штучке. Амма не стала есть. По-моему, ребенок скоро умрет.

Чамди поражает, как спокойно Гудди об этом говорит. Есть уже не хочется.

– С чего ты взяла? – спрашивает Сумди.

– Губы у него совсем белые. Как у привидения. И как у Аммы.

– Налетай, – говорит Сумди.

Чамди снова надевает майку. Сумди берет у Гудди бутерброды и осматривает их. Поворачивается к Амме. Она глядит на Сумди, будто перед ней не сын, а каменное изваяние. Гудди ложится на горячий асфальт и щурится на солнце.

Один бутерброд Сумди протягивает Чамди. Картошка внутри булки еще теплая. С зеленым соусом чатни.

Сумди запихивает булку в рот целиком. Достает последний бутерброд, комкает и выбрасывает обертку. Подносит бутерброд к губам Аммы, но та отворачивается. Неожиданно Амма протягивает руки, словно хочет принять из рук сына драгоценный подарок. Сумди кладет бутерброд ей на ладони. Амма бросает еду на землю, вываливает в грязи и только после этого съедает.

Глава 7

Ночная мгла окутывает дерево. Сумди пересчитывает выручку – они с Чамди весь вечер побирались. Сумди собрал двадцать пять рупий, а Чамди всего семь. Но тратить их нельзя: Ананду-бхаи полагается отдать все, а уж он определит долю каждого. Но главное не это, главное – Чамди надо показаться Ананду-бхаи. Ведь если он обнаружит, что кто-то побирается без спросу на его территории, он может отрезать нарушителю палец руки или ноги.

Сумди уходит к трем ступенькам. Чамди остается наедине с Гудди, но девочка на него даже не смотрит. Ему очень хочется спросить, куда делась Амма, но он не решается. Будь она его матерью, он бы о ней обязательно заботился. Ну и пусть у нее с головой не все в порядке, все равно не бросил бы.

Чамди нюхает белую тряпку. Но чувствует свой запах, а вовсе не запах отца. Неужели когда-то его, Чамди, можно было целиком завернуть в этот лоскут?

– Отстань ты от своего платка, – сердится Гудди. – Зачем он тебе в такую жару?

Гудди заглядывает в свою жестянку. Там, наверное, деньги. Наконец она поднимает голову:

– Завтра пуджа.

– Завтра?

– Так что ты больше до завтра не ешь.

– Почему?

– Чтоб не потолстеть. А то в решетку не пролезешь.

– Я и не буду туда пролезать. И мандир грабить я не обещал.

– Тогда чего ты тут расселся? Вали отсюда.

Обидно. Зачем она так? Гудди совершенно уверена, что Чамди согласится украсть деньги. И напрасно. А правда, почему он не уходит? Чего он с ними сидит? Ему ведь обязательно надо найти отца. Тряпка промокла от пота. Вот бы налетел ветерок, сорвал ее и унес высоко в небеса. Поплыла бы она над трубами, над высокими домами, а Чамди помчался бы следом. У него ноги быстрые. А потом тряпка упала бы к ногам отца, и Чамди тоже. Но ветра нет, зато он слышит голос Гудди.

– Посмотрела я на твои ребра, – говорит она. – Запросто можно застрять. Лучше бы ты их втягивать научился.

– Не буду.

– Давай-давай, попробуй! Тебе же на пользу пойдет, – приказывает она. – Пузо втяни! Выдохни и не дыши, сколько сможешь. Начни сейчас и тренируйся, пока время есть.

Чамди глядит на нее: маленькая девочка в коричневом платье не по росту, оранжевые браслеты на запястьях, темные круги под карими глазами. Выгоревшие на солнце кудряшки, нестриженая челка. Даже в темноте Гудди выделяется на общем фоне. С другой стороны, чего бы ей не выделяться, если за ней – обуглившиеся стены и тускло освещенные лавочки. Нет, пожалуй, она бы выделялась даже на фоне деревьев в густом лесу. Трудно не заметить в траве свирепого тигренка, пусть даже кругом воет ветер и падают ветки. Сердце все равно замирает.

– Чего вытаращился? – спрашивает Гудди.

– Ничего. Просто слушаю.

– Я минут пять как замолчала вообще-то!

Возвращается Сумди, и очень кстати. Лицо у него мокрое. Умылся, наверное. Под тем самым краном.

– Готов?

– К чему?

– К встрече с Анандом-бхаи.

– А что, я тоже пойду? – спрашивает Чамди.

– Ты же новенький. Надо ему показаться. Иначе у тебя некоторые части тела пропадать начнут. Как по волшебству.

– Там этого тела – кот наплакал, – бурчит Гудди.

– А, уже подружились, – усмехается Сумди. – Гудди, а ты знаешь, что он читать и писать умеет?

Глаза у Гудди округляются, но она молчит. Прячет свою коробочку в ямку под деревом и прикрывает камнем.

– Пошли.

– Она тоже идет? – шепчет Чамди на ухо Сумди. – Это не опасно?

– Эй, ты чего там шипишь? – спрашивает Гудди.

– Чамди тобой восхищается, говорит, что ты просто ангел, – фыркает Сумди.

– Особенно когда рот откроешь, – поддакивает Чамди.

– Не нравится, заткни уши, – огрызается Гудди. – А лучше попроси Ананда-бхаи их оттяпать.

– Не обращай внимания, Чамди. Это она в тебя втюрилась. Увидела твои ребра и пропала, теперь так и будет все время в любви признаваться.

– Помолчи, Сумди, – просит Чамди. – Можно просто молча пройтись?

– Пройтись? – взвивается Гудди. – Ты что думаешь, мы гулять идем? Сейчас погуляем, цветочками полюбуемся, а потом зайдем в гости к доброму дяде Ананду-бхаи.

– Он же новенький, ничего не понимает, – старается угомонить сестру Сумди. – Ты лучше не очень болтай, а то наш юный воришка испугается и удерет.

«Запомните: украдешь один раз, а вором останешься на всю жизнь». Нет уж, лучше б не запоминать.

Ребята доходят до сгоревшего дома, обнесенного серой стеной. В стене – дыра, в нее легко пролезть. С той стороны школьная спортивная площадка. На дорожке в гравии остались три ямки, наверное, тут стояли крикетные ворота. Чамди сразу веселеет. Ростом он не вышел, мяч забить не может, и сил выбить его с поля тоже не хватает, но бегает-то он здорово! Чамди будет когда-нибудь лучшим полевым игроком в мире. Если противник битой пошлет мяч за линию, Чамди успеет добежать, прыгнуть, упасть. Сделает что угодно, но мяч остановит. А потом бросит обратно на поле с такой силой, что весь стадион взорвется аплодисментами. Чамди так и слышит восторженный рев толпы.

По другую сторону площадки тоже стена, дыры нет, зато есть железная калитка. Рядом спит бездомный пес. Он тяжело дышит, из пасти капают слюни, шерсть свалялась. Заслышав шаги, пес приоткрывает один глаз, но тут же засыпает снова. Гудди наклоняется и гладит его по грязному брюху.

– Заболел наш Моти.

Положив ладонь на собачий лоб, Гудди что-то шепчет. Что – не слышно. Потом обирает с Мотиной шерсти мусор. Постояв несколько секунд с закрытыми глазами, поворачивается и открывает калитку.

Они выходят на тесную площадь, скорее даже большой двор.

Уже совсем темно. Пятачок земли обступили дома, в желтых окнах однокомнатных квартир мелькают силуэты жильцов. Воняет табаком. Где-то громко плачет младенец. В дальнем углу двора блеет привязанная к колышку коза. Как-то тут слишком спокойно. Даже страшно.

– Мы пришли?

– Ага, – отвечает Сумди.

– А где Ананд-бхаи?

– Он живет под землей, – шепчет Гудди. – Сейчас земля разверзнется, и он появится, как злой дух.

– Не валяй дурака, Ананд-бхаи все слышит, – говорит Сумди. – Козу видишь, Чамди?

– Вижу.

– Это он и есть.

Брат и сестра давятся от смеха. Мимо ковыляет старик с папиросой в зубах. Он тычет пальцем в Сумди, хочет что-то сказать, закашливается, хватаясь за грудь, но папиросу не роняет. Откашлявшись, он сердито плюет в их сторону, пересекает двор и усаживается возле козы.

– Этот гад моего отца ненавидел, – бурчит Сумди.

– За что?

– За то, что не получилось Амму полапать. Она тогда красавица была.

Чамди трудно представить, что Амма когда-то была красавицей. Он видит только ее исхудавшее лицо.

– Отец бесился, даже когда на нее просто пялились, – продолжает Сумди, – а этот к ней полез и огреб по полной. Когда-нибудь и я так Ананда-бхаи отметелю.

– Не отметелишь, – говорит Гудди. – Мы скоро отсюда уедем.

– Специально вернусь, – сердито обещает Сумди.

Некоторое время они стоят молча. В темноте мерцает огонек стариковой папиросы.

– Всё, не болтайте лишнего, Ананд-бхаи сейчас придет, – тихо предупреждает Сумди.

– Смотри, вон Чотту и Мунна! – шепчет Гудди.

Приближаются двое ребят. У обоих что-то в руках, но что – не разглядеть. На нищих они не похожи: чистые джинсы, рубашки, крепкие сандалии.

– Это кто? – спрашивает Чамди с завистью.

– Который толстый – это Мунна, он газетами торгует. А тощий – Чотту. Он слепой. Продает журналы про кино. Оба профессиональные воры. Мы тут каждый вечер собираемся. Через пару минут народу будет – не протолкнуться.

И правда, тут же появляются еще четверо мальчишек. Таких уродов Чамди в жизни не видел. У одного нет руки, у другого нос провалился. Чамди становится не по себе, и он отворачивается.

А вот и Красавчик. Чамди изо всех сил старается не думать о мухах, ползающих в ране над правым глазом старика.

Ветра нет. Ребенок перестал плакать. С той стороны, где привязана коза, катит безногий мальчик на тележке. На руках у него тапочки, на поясе веревка, за которую тянет девочка года на два старше его. Мальчик помогает ей, отталкиваясь руками от земли.

– Джекпот его зовут, – шепчет Сумди.

– Джекпот?

Чамди впервые слышит это слово.

– В смысле, что он везучий. Пацану четыре года, и ему иностранцы хорошо подают. Он в Колабе работает, это такой район для богатых. Джекпот у Ананда-бхаи в любимчиках. Ему даже разрешают в Колабу на такси ездить.

Чамди смотрит на Джекпота. Бедняга! Это надо же, назвать везунчиком безногого калеку! А Красавчик? Его-то кто так назвал? «В моей Кахунше калек не будет», – решает Чамди. Он сжимает кулак, будто хочет уберечь город мечты, лежащий у него на ладони.

Постепенно во дворе собирается целая толпа. Чотту, мальчик с серебряными глазами, к каждому, с кем разговаривает, становится вполоборота: у него вместо зрения – слух. Сумди тоже все время выставляет одно ухо, словно что-то недослышал.

Старик, сидевший возле козы, волочет к центру двора большую плетеную корзину, ставит ее на землю и отходит в сторонку. Кто-то бросает в корзину пару новеньких женских туфель. Туда же отправляются большие наручные часы. Связка ключей. Мужские семейные трусы, совсем неношеные.

– А это кто притащил? – спрашивают из толпы.

– Это папаши твоего. Они ему без надобности, яйца-то ему отрезали, в трусы класть нечего!

Хохот.

В корзину летит толстый бумажник.

В дверном проеме одного из домов появляется темный силуэт. Кто-то стоит, уперев руки в косяки, ссутулив плечи. Вот человек спускается с крыльца и быстро приближается, на ходу застегивая белую рубаху и откидывая волосы со лба. Когда он оказывается совсем рядом, Чамди видит, какие у него черные пустые глаза, какие красные белки, какие мешки под глазами.

Сумди толкает Чамди локтем в бок. Наверное, это и есть Ананд-бхаи.

Ананд-бхаи заглядывает в корзину, оглаживая густую черную бороду и вытирая потную шею.

– Кто принес бумажник? – спрашивает он.

Слепой мальчик поднимает руку.

– Расскажи, как взял, Чотту. А вы, придурки, учитесь.

– Просто нашел.

– Чего?!

– Он на земле валялся. Я посрать пошел за видеопрокат и наступил на бумажник. Наверное, выронил кто-то.

– А я-то думал, что сказываются годы тренировок. Гляди-ка, слепой, как дальнобойщик, а туда же, бумажник нашел, – улыбается Ананд-бхаи.

В толпе раздается смех. Но Чамди чувствует – они боятся и готовы замолчать по первому слову босса.

– О, ключи. А их кто притащил? – продолжает Ананд-бхаи.

– Это ключи от машины, – сообщает Мунна.

Мунна торгует газетами – вспоминает Чамди. А слепого зовут Чотту, он журналы продает. Чамди вдруг понимает, что зачем-то составляет список имен и занятий. Ни к чему этот список, лучше слушать внимательно.

– Ключи от белого «премьера 118 NE», – продолжает Мунна с улыбкой. – Того, что возле лавки «Сари Мохана». Я их у старика Мохана вытащил, когда он машину и лавку запер уже. Машина всегда там стоит, потому что он живет над лавкой, на втором этаже. Я уронил газеты прямо ему на ноги, он и разозлился. Стал орать, вот и прозевал. Теперь осталось машину забрать, Мохан только утром ключей хватится.

– Молодец, Мунна. А какой идиот трусы украл?

– Тоже я. Вы машину угоните, и Мохан останется без штанов. А вы ему трусы в подарок пошлете. Это я так, чтоб поржать.

– В другой раз не рискуй из-за трусов.

– Хорошо, Ананд-бхаи.

– Дамские туфельки, ха! Я их Рани отдам. Мунна, отнеси их ко мне в комнату. Только не шуми. Рани там голая, в постели валяется. Можешь пялиться на нее сколько хочешь, а потом постучись. Это тебе премия за машину.

– Спасибо, Ананд-бхаи.

– Я бы тоже пошел, – говорит Чотту.

– Ты же слепой.

– Да мне хоть понюхать.

– Вот поганец! В другой раз.

– Я же кошелек принес.

– Сказал – в другой раз.

– Хорошо, Ананд-бхаи.

Мунна ковыляет к дому. Какой из него вор, он же неуклюжий!

– Бегом! – кричит Ананд-бхаи. – Бегом, а то она оденется!

Мунна пускается бежать.

Ананд-бхаи смотрит ему вслед, поглаживая бороду.

– Бегать за шлюхами в таком нежном возрасте! Ах, как нехорошо!

И тут что-то падает на землю из-под рубашки Мунны. Мунна останавливается и смотрит на хозяина.

– Что это? – спрашивает Ананд-бхаи.

Мунна стоит как вкопанный и молчит. Вокруг тишина, только коза блеет. Чамди силится разглядеть, что там упало, но не может – слишком темно.

– Я спрашиваю, что это?

– Ничего. Я просто…

– Дай сюда.

Мунна подбирает предмет и отдает его Ананду-бхаи.

– Нож, – горделиво и нарочито небрежно говорит он.

Ананд-бхаи рассматривает нож в кожаном чехле.

– Большой, – замечает он.

– Это для мяса.

– Украл?

– Да. Мясник в дом пошел, мясо отнести, а велосипед оставил. И сумку. А в сумке нож. Мне понравилось, что он большой, и я его взял.

– Взял, значит?

– Хорошо, когда есть нож.

– И когда же ты собирался мне его отдать?

– На ваш день рождения.

Ананд-бхаи с размаху бьет его по лицу. Мунна удерживается на ногах. Ананд-бхаи спокоен. Не глядя на Мунну, он осторожно проводит по лезвию пальцем.

– Сколько раз я вам говорил – нельзя носить оружие. Попадетесь полицейскому – и придется откупаться. Сколько мне вам это повторять, ублюдки?

– Подумаешь, полиция… – равнодушно отвечает Мунна.

Чамди и охнуть не успевает. Кровь брызжет струей. Мунна роняет туфли и молча перегибается пополам, закрывая руками глаз, по которому полоснул Ананд-бхаи. Чотту скрипит зубами. Видеть он ничего не видел, но понял, что случилось страшное.

– А-а-а, – протяжно выдыхает Мунна, и его стон сливается с блеянием козы.

– Отведите его к Дарзи, – говорит Ананд-бхаи, ни к кому в особенности не обращаясь.

Он вытирает нож о белую рубаху. Чотту ведет Мунну в дом, что стоит слева, в нескольких шагах. Дверь открывает молодой парень. Смотрит на Мунну, потом на Ананда-бхаи.

– Навин, скажи Дарзи, пускай им займется, – приказывает Ананд-бхаи.

– Что случилось? – сонно спрашивает Навин.

– Мунна решил, что он настоящий бандит. Займись им, брат.

Интересно, он и правда брат Ананда-бхаи или просто к нему так обращаются? Совсем не похож. Гладко выбритый и очень худой.

– Ладно, Ананд, – говорит он.

Наверное, все-таки братья, решает Чамди.

Назвал его просто по имени. Навин пропускает Мунну и Чотту внутрь и закрывает дверь.

– Слушайте внимательно, – говорит Ананд-бхаи. – Прошлой ночью в городе был пожар. Кто-нибудь знает, где Радхабаи Чоуль?

Никто ему не отвечает.

– Это в Джогешвари, – продолжает Ананд-бхаи. – Пожар был в доме, где жила семья индуистов. Они легли спать. Шесть человек. Хотя некоторые говорят, что девять. Известно, что в семье было двое детей и девушка-калека. Так вот. Их заперли снаружи и бросили в окно бутылку с зажигательной смесью. Люди сгорели заживо. Говорят, увечная девушка осталась жива.

Ананд-бхаи проводит языком по зубам, как будто к ним что-то прилипло.

– Кто, по-вашему, это сделал?

Все молчат. Чамди думает о миссис Садык. Наверное, она была права. Люди в Бомбее сошли с ума и убивают друг друга самыми ужасными способами.

– Даю подсказку, – говорит Ананд-бхаи. – Соседи слышали крики «Аллах Акбар». Так кто это сделал?

– Мусульмане, – отвечают из толпы.

– Правильно. Мусульмане.

– А зачем они сожгли их? – спрашивает безногий Джекпот.

«Да он же совсем маленький», – понимает вдруг Чамди.

Джекпот собирается почесать нос, но спохватывается и снимает с руки тапочек.

– Из-за Бабри Масджид, – объясняет Ананд-бхаи.

Точно! Миссис Садык рассказывала, что где-то далеко, в какой-то Айодхье, индуисты разрушили мечеть Бабри Масджид, а теперь из-за этого индуисты и мусульмане убивают друг друга в Бомбее.

Потом, когда Раман мыл туалеты, Чамди спросил его, зачем индуисты разрушили мечеть. Раман объяснил, что в Айодхье родился бог Рама. Давным-давно, сотни лет тому назад, там построили храм в его честь. А потом, тоже очень давно, правитель Бабур, мусульманин, снес храм и построил Бабри Масджид, то есть «мечеть Бабура». Теперь индуисты хотят восстановить свой храм. Вот они мечеть и разрушили. Чамди тогда решил, что Раман опять приврал спьяну.

Ананд-бхаи вынимает из нагрудного кармана пачку дорогих сигарет, щелкает золотой зажигалкой и закуривает. Чамди кажется, что сигарета вот-вот выпадет.

– Мусульмане должны понести кару за содеянное. Помяните мое слово, искры от пожара в Радхабаи разлетятся по всему Бомбею. Приказ поступил с самого верха. Будут новые беспорядки. Убийства, изнасилования.

Чамди испуганно отступает на шаг, но Сумди крепко держит его за плечи. Надо стоять спокойно и не двигаться.

– Я собрал отряд взрослых бойцов, и вы, мелюзга, тоже должны примкнуть к нему. Потренируетесь заодно. Позабавитесь с мусульманскими девчонками. Магазины тоже будем грабить. Полиция на нашей стороне, так что все отлично.

Чамди не по себе. Он понял не все, что сказал Ананд-бхаи, но слово «убийство» Чамди знает.

– Ладно, валите отсюда. Только сдайте, что наклянчили. Мне еще надо угнать машину Мохана. Надеюсь, она хоть на ходу, а то еще не продашь быстро. Хочешь машину купить, Джекпот?

Калеки смеются.

Выстраивается очередь. Красавчик в самом хвосте – на его колесах по гравию не поездишь. Ананд-бхаи оглядывается на старика, опять усевшегося возле козы. Старик живо бросает только что прикуренную папиросу, хватает железный сундучок, на котором сидел, и несет его к центру двора.

Красавчик говорит, сколько собрал. Ананд-бхаи отсчитывает его долю. Остальное кладет в сундучок. Красавчик чешет затылок обеими руками – будто давно не мылся. Когда приходит черед Джекпота, Ананд-бхаи гладит его по голове. «Этот Джекпот младше Пушпы, – думает Чамди, – а уже столько всего повидал». Чамди таращится на потную грудь и налитые кровью глаза Ананда-бхаи. Душно, в воздухе неподвижно висят клубы табачного дыма.

Красавчик показывает на Чамди.

– Ты кто такой? – спрашивает Ананд-бхаи.

– Это новенький, – отвечает Сумди. – Мы привели его просить у вас благословения.

– Я не тебя спрашиваю.

– Меня зовут Чамди.

– Чамди? Имя какое-то дурацкое.

Чамди понимает, что отвечать надо коротко. Здесь не шутят.

– Меня так назвал отец.

– Где он?

– Умер. – Чамди сам удивился тому, как быстро придумал ответ. Но признаваться, что он ищет отца, нельзя.

– Сумди объяснил тебе наши правила?

– Да.

– Повтори.

– Сколько ни соберем, все ваше.

– Отличное правило.

– А вы потом даете нам, сколько сочтете нужным.

– Видел, что с Мунной случилось? Он нарушил правило. Ходил с ножом. И невежливо со мной разговаривал. Пока будешь милостыню просить. Присмотришься, оглядишься хорошенько. Потом потихоньку научишься воровать. Пока не научишься – не воруй. Ясно?

– Да.

– Что «да»?

– Да, Ананд-бхаи.

– Так-то. Ты тут первый день, а я сегодня добрый. Бери все, что наклянчил.

Здорово! Хотя чего ж хорошего? Деньги-то не заработанные.

Ананд-бхаи поворачивается к Сумди:

– Ага, вот и мои глаза! Что интересного видел?

– На Ламингтон-роуд есть ювелирный магазин, – докладывает Сумди. – Каждый понедельник, часа в три, туда приходит женщина покупать украшения. Похоже, она недавно замуж вышла. Ее привозит шофер, с виду довольно хилый. Я целый месяц там торчал – она ни одного понедельника не пропустила.

– Ага. Ладно, надо будет подумать.

Сумди отдает двадцать рупий, получает свою долю, остальные монетки летят в сундучок.

Ананд-бхаи поворачивается к Гудди:

– Ну как, что-нибудь продала?

– Одну Лакшми, одного Ханумана и одного Ганешу.

Из дома слева доносится вой. В раскрытом окне мерцает свет керосиновой лампы.

Ананд-бхаи прищелкивает языком.

– Это Дарзи зашивает Мунну, – говорит он Гудди. – Ты туда сейчас не ходи. Старуха уже новых богов тебе слепила, но заберешь их утром.

– Хорошо, Ананд-бхаи.

– Ничего, Мунна парень крепкий, – бормочет себе под нос Ананд-бхаи. Наверное, жалеет, что изувечил Мунну.

Все молча слушают, как кричит Мунна.

Чамди глаз не сводит с освещенного окна. Там по стенам мечутся тени. Теперь понятно, кто такой этот Дарзи. Он портной, шьет для Ананда-бхаи одежду, ну и вообще штопает что придется. Вот сейчас вдел нитку в иголку и зашивает рану, а Чотту, должно быть, держит Мунну. А может, Дарзи и правда доктор? Вряд ли. Хоть бы Мунне лекарство от боли какое-нибудь дали.

– Пойду посмотрю, как там Мунна, – говорит Ананд-бхаи. – А вы все – марш отсюда! Не забудь Даббу-Коробка покормить. (Это он Сумди.) Вот деньги, купи бараньих отбивных. К нему небось со вчерашнего дня никто не заглядывал. Скажешь, я попозже приду, узнаю, какие новости. Но сначала пускай поест.

Он уходит.

Двор озаряется светом фар, подъезжает большой белый автомобиль. Шофер не выключает двигатель. Из машины выходит мальчик. «Хорошо хоть этот не калека», – радуется Чамди. Мальчик чистенький и нарядно одет – новенькая синяя футболка и белые шорты. Ровесник Чамди, симпатичный, с челкой до бровей. Его, наверное, можно даже за девочку принять.

Ананд-бхаи возвращается и подходит к машине. Тонированное стекло опускается, Ананд-бхаи забирает конверт. Стекло поднимается снова, машина разворачивается и уезжает. Ананд-бхаи кладет конверт в карман.

Мальчик секунду стоит на месте, потом делает шаг вперед, смотрит на Чамди, может быть, потому, что впервые видит его. Чамди улыбается, но мальчик не улыбается в ответ. Он медленно делает несколько шагов и вдруг падает. Чамди бросается на помощь, наклоняется. На белых шортах расползается кровавое пятно. Красные капли текут по ногам. Чамди в ужасе глядит на эти капли. Он не понимает, что случилось. Ананд-бхаи садится на корточки, легонько похлопывает мальчика по щекам, смотрит на Чамди и улыбается. Чамди отводит взгляд. Аанад Бхаи поднимает мальчика и уносит его к себе.

Они возвращаются другой дорогой. Сумди и Гудди впереди, Чамди плетется следом, не глядя по сторонам. Он старается не думать о мальчике. За вечер он всего насмотрелся, и уродов видел, и зверства всякие, но вот парнишку этого жальче всего. И чего это Ананд-бхаи вдруг так нехорошо улыбнулся?

– Кто это был? – спрашивает Чамди.

Гудди молча подбирает веточку и швыряет ее через каменную ограду. На ограде висит щит с рекламой мыла «Лайфбой».

– Кто он? У него кровь текла, – не отстает Чамди.

– Это Куколка.

Странные все-таки у них прозвища. Красавчик, Джекпот, а теперь еще Куколка.

– А почему Куколка?

– Слушай, – взрывается Гудди, – тебе прямо обязательно все на свете знать?

– Да я просто…

– Ничего, – говорит Сумди. – Пусть знает. Куколка, потому что с ним взрослые мужики играют. В грязные игры. И калечат по-всякому. А кровь пошла, потому что…

– Сумди! – одергивает его Гудди.

– Да ладно! Он принадлежит Ананду-бхаи. С виду такой паинька, а на самом деле – гнойный…

– Хватит! – выходит из себя Гудди.

Сумди презрительно сплевывает. Кажется, Чамди понял, что он имел в виду. Хотя и не вполне. Ему и мальчика жалко, и за себя страшно, хотя чего бояться, неясно.

Ребята идут молча. Со строительной площадки доносится размеренный стук – это калека-охранник обходит территорию, опираясь на бамбуковую палку. Он замечает их, и стук становится громче. Сумди замедляет шаг. Охранник настораживается, но пока ничего не предпринимает.

– Я хочу покормить Моти.

– Моти сам как-нибудь разберется.

– Он заболел.

– Не сейчас. Потом покормишь.

Гудди не спорит. Опускает голову и идет дальше.

Вот зачем Чамди начал спрашивать про Куколку? Только Сумди разозлил. Лучше бы Чамди вообще этого Куколку никогда не видел. Нет, но с чего это Ананд-бхаи так улыбнулся? Чамди старается отвлечься, смотрит на висящий в витрине булочной пакет сливочного печенья. На прилавке разложен нарезанный хлеб.

Перед табачным киоском пылает жаровня, над ней хлопочет потный толстяк, жарит бараньи отбивные. Чамди всматривается в его темное, распаренное лицо. Сумди здоровается с толстяком и дает ему десять рупий, полученных от Ананда-бхаи.

– Что с тобой? – спрашивает Гудди, не глядя на Чамди.

– Ничего, просто я…

– Привыкнешь. Уж коли живешь на улице, так за несколько дней всего насмотришься. Многие взрослые и за всю жизнь такого не увидят. Папа всегда так говорил. Не переживай.

– Ладно. Спасибо тебе.

За все время знакомства Гудди первый раз говорит с ним по-человечески.

Толстяк вертит шампуры и утирает пот рукавом рубахи.

– Сейчас с Даббой-Коробком познакомишься, – улыбается Гудди. – Он славный.

– А кто это?

– Нищий. Он давно на Ананда-бхаи работает.

– Почему Ананд-бхаи велел Сумди его накормить?

– Сейчас увидишь.

Чамди думает: «А этого почему Коробком зовут? Он что, на коробок похож?» Лучше не спрашивать. Сдались ему их имена!

Все готово. Толстяк заворачивает отбивные в газету и отдает Сумди. Тот сразу сует кусок мяса в рот и тут же выплевывает его на газету.

– Горячо! – пыхтит он.

Толстяк хохочет, обливаясь потом над шипящими углями. Гудди тоже берет кусок, на ходу перекидывает его с ладони на ладонь, дует и откусывает. Отбивная еще дымится. Сумди уже прожевал свою и протягивает кулек Чамди:

– Ешь, пока не остыло.

– Это же для Даббы!

– А нам за доставку? Хватай, святоша!

– Не корми Чамди, – строго предупреждает Гудди, – он в решетку не пролезет.

– Пусть ест, а то в обморок грохнется, пока удирать будет.

У Чамди слюнки текут от запаха. Не дожидаясь ответа Гудди, он хватает кусок. Мясо так и тает во рту.

– Первый раз в жизни ем баранину, – говорит он.

– Да ты что?

– В приюте нам давали только овощи, рис и чечевицу.

– Жуть! Прямо как в тюрьме.

– Нет, там хорошо было. Мы спали на кроватях. И читать и писать нас учили.

– Опять он со своей грамотой! Только время попусту тратили. Вот скажи, умей Мунна читать и писать, ему бы что – глаз не выкололи?

– Так ему глаз выкололи? Он теперь без глаза?!

– Надеюсь.

– Почему?! – ужасается Чамди.

– А я Мунну терпеть не могу. Он бандитом хочет стать. У него все разговоры о том, как убить да как зарезать.

– Но ведь он ослепнуть может?

– Кто его знает. Ты лучше скажи, понравилась тебе отбивная?

– Да.

– А ты знаешь, из чего она?

– В каком смысле?

– Ну, из коровы, из козы, из ягненка?

– Не знаю.

– Из собачатины. Они бродячих собак убивают – и на отбивные.

Чамди цепенеет. Может, Сумди так шутит? Он поворачивается к Гудди. Она не смеется.

– Стала бы я собачатину есть? – спрашивает Гудди. – Ты же видел, как я Моти люблю. Моти я есть не стану.

– Слава богу, – переводит дух Чамди. – А то меня чуть не вырвало.

– Я только чужих собак ем, – продолжает Гудди.

Сумди хохочет. Он заворачивает в газету оставшееся мясо и хлопает сестру по спине. Она толкает его в ответ. «Такого насмотрелись – и веселятся», – удивляется Чамди.

– Одного я не понимаю, – говорит он Сумди.

– Чего?

– Ананд-бхаи ведь может красть машины и хорошие деньги зарабатывать. Так зачем ему нищие?

– Зачем? Это большой бизнес, вот зачем.

– И что, очень он разбогател на нашем подаянии?

– Неважно, разбогател ли он. Главное, что мы нищие. С голоду не умираем, хоть и хотели бы. Таким, как Ананд-бхаи, важно держать всех в подчинении. Мы боимся искать работу, потому что он нас накажет. Мы отдаем ему деньги, собираем для него информацию. Раз попадаешь в этот капкан, уже не выбраться. Потому-то мы и хотим ограбить храм. Хотим уехать из этой помойки.

– А если он нас поймает?

Сумди молчит.

Они снова выходят на широкую улицу. Магазины дорогих шелков, ювелирные лавки. И полицейский участок имеется, с колоннами в синюю и желтую полоску.

«Странный тигр получился бы, – думает Чамди. – Полицейский тигр. Наверное, настоящим полицейским нужны сильные тигры – охранять порядок в городе. В один прекрасный день стены участка задрожат, из полосатых колонн выскочат тигры и отправятся патрулировать улицы. Тогда уж не будет никаких убийств», – весело думает Чамди.

Ему хочется рассказать про тигров Сумди и Гудди, но девочка неожиданно сворачивает в переулок. Сумди молча идет за сестрой. Она, похоже, все еще переживает за Моти. Здорово, что она заботится о больной собаке, хотя сама ходит голодная.

Сумди останавливается перед ювелирной лавкой «Шри Шьям». На запертых коричневых дверях магазина лежат длинные тени. Ставни и тяжелый замок тускло мерцают в свете уличных фонарей. Сумди ведет Чамди по узкому проулку. Стена опутана проводами, из водосточной трубы капает вода. Капает прямо кому-то на голову.

Глаза Чамди привыкают к темноте, и он различает на земле человеческий обрубок. Ни рук, ни ног. И волос тоже нет. Только голова и туловище. Нищий лежит на спине и не может отклонить голову от капающей воды – если это, конечно, вода. Он слышит шаги, открывает глаза и поворачивается. От него нестерпимо воняет.

– Дабба, еда! – говорит Сумди.

Услышав слово «еда», Дабба мгновенно жмурится и раскрывает рот. Сумди дает ему мясо, Дабба быстро жует, глотает и снова открывает рот. Бедра Даббы прикрывает грязный лоскут, единственная его одежда. Он доедает третий, последний, кусок мяса, облизывает губы и широко открывает глаза. Вода стекает по его груди.

– Можешь меня подвинуть? – просит он Сумди. – Со вчерашнего вечера капает. Прямо пытка какая-то!

– Помоги, – Сумди оборачивается к Чамди.

На вид Даббе лет пятьдесят. «Глаза у него добрые, – думает Чамди, – это потому, что он вынужден целый день на небо таращиться. Они и цветом такие же, серо-голубые, как небо под вечер».

– Берись со своей стороны и поднимай, – командует Сумди.

Чамди держит Даббу за плечи, Сумди ниже пояса. Вдвоем они с трудом приподнимают тело. Чамди задыхается от вони.

– Дальше нам не оттащить, – говорит Сумди. – Лежи здесь, Дабба.

Они кладут нищего недалеко от трубы. Чамди смотрит на руки. Чистые.

– Это новенький? – спрашивает Дабба.

– Это Чамди. Мой друг.

– Спасибо, ребята.

Чамди кивает. Не может он смотреть Даббе в глаза, хоть они и похожи на небо.

– Сумди, почеши мне грудь. А то с ума сойду.

– Где почесать?

– Хоть где. Замучился, сил нет.

Чамди смотрит на грязное тело. Как же Сумди будет его чесать? Гадость какая!

– Тут где-то крышечка должна быть от бутылки, – говорит Дабба, будто услышав его мысли.

Сумди скребет ему грудь.

– М-м-м, – стонет Дабба, – сильней чеши, сильней!

– Скажи где.

– Везде. Сильней давай! Хоть шкуру сдирай, только чеши, я тебя очень прошу!

Сумди скребет крышкой – где нажимает, где чуть отпускает. Наверное, не первый раз он это делает, а потому знает, когда Дабба стонет от наслаждения, а когда от боли. Еще Чамди догадывается, что Даббе приходится ходить под себя.

– Теперь рожу чеши, – просит Дабба и закрывает глаза в предвкушении удовольствия.

Сумди убирает руки от груди Даббы, и Чамди видит кровавые расчесы.

– Ананд-бхаи велел передать…

– Я весь внимание, – отзывается Дабба, подставляя лицо.

– Он придет к тебе попозже. Ему нужна информация.

– У меня хорошие новости. Очень хорошие. Но с меня хватит. Попробую-ка я с ним поторговаться. Сколько можно? Пора и в покое пожить.

– Понимаю, – вздыхает Сумди.

– И уши почеши, уши тоже.

– Мне пора. Еще надо Амму накормить.

– Хорошо. Только наклонись. Дело есть одно.

Он что-то шепчет на ухо Сумди и тяжело вздыхает.

– Обещай, что поможешь, – говорит Дабба. – Если Ананд-бхаи не согласится, мне без тебя не обойтись.

– Я… я постараюсь.

– Спасибо, Сумди. Теперь я смогу поспать. Наконец-то…

Сумди выбрасывает крышку и похлопывает Даббу по груди:

– Ну, мы пошли.

Сумди подталкивает Чамди к выходу из проулка. Чамди оглядывается и видит, как человеческий обрубок червем извивается на земле.

– Что он тебе сказал?

– Не лезь куда не просят.

– Пахнет от него ужасно. Как он в туалет ходит? – осторожно спрашивает Чамди.

– Где лежит, там у него и туалет.

– А кто его моет?

– Ананд-бхаи не разрешает его мыть. Говорит, чем сильнее вонь, тем больше от него народ шарахается. Когда Ананд-бхаи разрешает, мы Даббу водой из ведра обливаем. И все.

– Бедный!..

– Он, может, и бедный, но Ананду-бхаи большие деньги приносит.

– Милостыней?

– Настоящие деньги Ананд-бхаи грабежами добывает. Он пристроил Даббу возле ювелирного, чтобы тот всякие важные разговоры подслушивал. Ювелиру на него наплевать – лишь бы клиентов не распугал. А они Даббу и не замечают, он для них вроде прокаженного. А Дабба лежит и запоминает – когда товар привозят, во сколько, где деньги для поставщика. Короче говоря, все. Когда Ананд-бхаи хочет какой-нибудь магазин ограбить, Даббу запихивают в джип и отвозят туда.

– Значит, если ты – глаза Ананда-бхаи, то Дабба – уши?

– Точно.

– Почему же Ананд-бхаи вас не бережет?

– А зачем? Умрет один Дабба, он себе другого сделает.

– Как это – сделает?..

– Ты что думаешь, Дабба таким родился? Он был нормальный мужик. Работал официантом в персидском ресторане. Потом его сбил таксист. Дабба остался без ног. Он и сейчас меню наизусть читает, просто так, чтобы время убить.

Чамди собирается спросить, что случилось с руками Даббы, но тут же догадывается сам. Так вот почему его Коробком зовут.

Ананд-бхаи делает из людей коробки.

Глава 8

Чамди не может заснуть. Ему мерещится Дабба, как он извивается по земле, стараясь почесаться.

Ярко горят фонари на большой улице. Свет падает на стоянку такси, на предвыборный плакат с политиком в белом костюме. Какой-то таксист загнал машину на пешеходную дорожку и заснул на заднем сиденье, высунув в окно босые ноги. Мимо такси проносится стайка маленьких оборванцев. Впереди всех, задыхаясь, бежит мальчонка со свертком в руках. Он спотыкается, плюхается на дорожку и надрывает бумагу. Внутри печенье. Остальные подбегают и набрасываются на еду. Мальчонка получает подзатыльник от девочки постарше, но не отбивается, а только беспомощно улыбается в ответ.

Чамди собирается перейти через дорогу и познакомиться с ребятами, но тут внезапно слышит голос. Он настороженно замирает. Может, этот теплый, как ночь, голос ему просто почудился?

Нет, кто-то на самом деле поет.

Чамди идет на звук. Проходит мимо сгоревшего дома, вот уже и дыра в ограде, совсем недавно он пролезал здесь по дороге в логово Ананда-бхаи. Позади стены школьная площадка. Может, это привидение поет, какая-нибудь умершая девочка из этой школы? Она скучает по друзьям и поэтому поет ночью, а отзвук песни сохраняется до утра, до первого школьного звонка. Чамди тихонько пролезает в дыру, но едва ступает на гравий, как песня смолкает. На земле, прислонясь спиной к ограде, сидит Гудди.

– Чего тебе? – спрашивает она.

– Так это ты!

Неподалеку валяется старая резиновая сандалия и потерянная кем-то красная ленточка для волос. В школьное окно стучит ветка.

– Это ты пела?

– Не-а.

– Но здесь больше нет никого.

– Ты почему не спишь?

– Не спится. У тебя красивый голос. Я же знаю, это ты пела.

Чамди садится рядом, вытянув и скрестив ноги, как она.

– Ты чего придвигаешься?

– Просто… темно. Мне тебя не видно.

– Да не бойся ты, не съем.

– Могу уйти, ты только скажи.

– Как хочешь.

– Тогда я посижу. Ты мне споешь?

– Нет.

– Пожалуйста!

– Я по заказу не пою.

– Тогда я наемся так, что раздуюсь как шар. И придется тебе искать другого тощего мальчика.

– Ты мне угрожаешь, что ли?

– Ага.

– Да я тебя на куски порежу, гадина паршивая! На дольки покромсаю и продам, будет всем на обед чамдятина! Только попробуй еще мне угрожать!

– Ты чего?!

Гудди что-то ищет на земле. Ветер пригнал красную ленточку к самым ее ногам, но Гудди не обращает на нее внимания. Она нащупывает сучок и принимается что-то чертить на дорожке.

– Спой, ну пожалуйста!

– Спою, если ты пообещаешь украсть деньги из храма.

– Не могу.

– Посмотри на меня, – говорит Гудди.

Чамди смотрит на девочку. Она наверняка его ровесница, но кажется гораздо старше. Ее дольше жгли солнечные лучи, она дольше дышала пылью, слушала автомобильные гудки. И она единственная из его знакомых, кто видел, как отец погибает под колесами машины.

– Посмотри мне в глаза, – говорит Гудди. – Обещай, что ты украдешь эти деньги во что бы то ни стало. Если дашь слово, глядя в глаза, то его нельзя нарушить. Давай, посмотри на меня.

У Чамди сосет под ложечкой, но деваться некуда – придется дать слово.

– Обещаю, – говорит он и мысленно добавляет: «Я обещаю достать для тебя деньги. А вот украсть, наверное, не смогу».

Гудди бросает сучок, вытирает ладонь о платье и начинает петь.

Чамди никогда прежде не слышал такой волшебной мелодии. Наверное, у Гудди и горло волшебное.

Кажется, будто краски ожили и запели и каждая стала нотой. У Чамди мурашки бегут по телу. Если бы он умел летать, он влетел бы в окно ближайшего класса и с легкостью вернулся сквозь стекло обратно. Вот такой у Гудди потрясающий голос.

Нежно колышется листва, будто и деревья откликаются на песню, в воздухе кружатся и танцуют пылинки.

Гудди замолкает. Чамди уже понял, что эта песня – начало чего-то удивительного, неземного. Значит, и он должен говорить на неземном языке, должен рассказать Гудди, как прекрасна ее песня.

И он шепчет ей на ухо:

– Кхиле сома кафузаль.

– Что? – переспрашивает Гудди.

– Кхиле сома кафузаль, – ласково повторяет он.

– Что это значит?

– Это язык Садов. Когда-нибудь я расскажу тебе, что это значит.

– И где на нем говорят?

– В Кахунше.

– В Кахунше?

– Это город без несчастий. Наступит день, когда все несчастья умрут. И тогда родится Кахунша.

Чамди шепотом рассказывает Гудди о своей тайне и на миг забывает, что сейчас ночь. Все вокруг наполняется светом: листва, красная ленточка, даже гравий готов взорваться цветными лучами.

Гудди откидывает со лба челку и смотрит на Чамди, широко раскрыв глаза. Ресницы удлиняются, кажется, будто и они тянутся к Чамди.

– Да ладно тебе! – говорит Гудди. – Ты что, дурак, что ли? Такого места не бывает.

– Бывает. Оно родится из твоей песни.

– Совсем с ума сошел?

– Да. И буду сходить, снова и снова, пока мы не будем счастливы. Ты, я, Сумди, Амма с малышом и даже Дабба. Когда-нибудь мы все вместе поселимся в Кахунше.

Глава 9

Мальчишки курят на тележке. Сумди сидит рядом с бритым карапузом. Ребята по очереди затягиваются, передают папиросу дальше по кругу и ждут, пока она к ним вернется. Один выстукивает какой-то ритм на жестяной банке. Бритый тоже стучит, но только по высохшей ноге Сумди. Стукнув, он прикладывается к ней ухом, будто надеется услышать звук. Все смеются. Сумди что-то рассказывает. Ну конечно. Про ребра, которые неожиданно превращаются в слоновьи бивни. Чамди хихикает, потому что Сумди рассказывать совсем не умеет.

Свет уличного фонаря играет в волосах Гудди, она улыбается Чамди. Фонарь сейчас – как будто солнце, его свет отражается от ее волос. Тускло светится окно комнаты над булочной Усамы. Хорошо, что там тихо. Может, там уже спят крепким сном и жена Усамы видит то, что снилось ей в детстве.

– Пошли, – зовет Гудди.

– Куда?

– Покатаемся.

– На чем?

Гудди молча поворачивается и шагает прочь. Здорово, что она позвала только его. Чамди больше ее не боится, ведь раз Гудди так поет, значит, сердце у нее очень доброе.

Гудди, не оглядываясь, идет мимо запертых лавок. Чамди в двух шагах позади – дороги-то он не знает. Светофоры мигают красными бессонными глазами. На перекрестке, совсем рядом с тротуаром, разворачивается такси. На асфальте устроились бездомные, спят и не шелохнутся. Даже свет фар им не мешает.

У дверей запертого бара маячит темная фигура – руки сложены на груди, вид свирепый. Каждому ясно, что бар под охраной. Рядом курят двое. Они пытаются подняться, но у них ничего не получается, видно, что они совсем пьяные. На крышах хлипких лавок разложены камни, чтобы ветром не унесло жестяные листы.

На ступеньках аптеки спят трое ребятишек. Гудди легонько пинает одного, он сердито подскакивает, но при виде девчонки улыбается, перестает ругаться и снова кладет голову на бетонную «подушку». Наверное, потому-то Сумди и говорил, что Бомбей – огромный приют. Здесь полно сирот, таких же, как Чамди.

Вот здорово было бы, если бы на улицах фонари поставили разноцветные – розовые, красные, фиолетовые, оранжевые. А что такого? Все равно столбы кренятся над крышами, точно деревья.

Гудди останавливается у разбитого такси, которое врезалось в дерево на тротуаре, и ныряет под днище. Осторожно, чтобы не напороться на стекло, Чамди лезет за ней.

– Это зачем? – спрашивает он.

– Мы тут спрячемся.

– И что?

– Лошадей ждать будем.

– Здесь есть лошади?

– Да. Тебе какие нравятся, каурые или вороные?

– Не знаю… Я их ни разу не видел.

– Сейчас покатаемся.

Она что, смеется? Очень может быть. Будут потом с братом ухохатываться: вот, мол, балда, поверил, что на улицах бывают лошади!

– Надо только чуть-чуть подождать. Они обязательно прискачут, – говорит Гудди.

– Что, сами?

– Во дурак-то! В упряжке. Гхора-гади называется.

– Лошади, ночью, в упряжке?

– Ну да. На них катаются у моря, по Марин-драйв. А потом они отдыхают. Тут недалеко у них конюшня, и старик-кучер всегда проезжает по этой дороге. Обратно, правда, придется своим ходом. Ну что, идет?

– Идет.

– Надо будет прыгать. Если старик увидит, может и кнутом огреть. Так что ушами не хлопай.

– А ты уже каталась с Сумди?

– Нет. Сумди не может бегать.

– А! Ну да…

– С минуты на минуту появятся.

Чамди ужасно нравится, что они поедут на лошадях. Самый отважный поступок, на который он мог решиться в приюте, это ночью тихонько побродить по двору. Выйти в город он никогда не отваживался. А теперь он гуляет по улице, да еще и прокатиться собирается. В настоящем экипаже.

Чамди лежит, распластавшись под разбитой машиной, и ему становится не по себе. Темная дорога, вокруг только дома, лавки и бары. Но рядом Гудди. Воспоминание о том, как она пела, придает Чамди сил.

– Твоя песня… такая красивая, – говорит он. – От кого ты ее услышала?

– Сама придумала.

– Из нее родится новый город.

– Нет, – обрывает его Гудди. – Не родится.

– Почему?

– Я придумала ее после смерти отца. Он в тот день переходил улицу, я его окликнула, и он оглянулся. Еще рукой мне помахал. Тут-то машина и выскочила… Я придумала песню, потому что он погиб. Как же теперь из нее может родиться город?

Чамди смотрит на дырявую шину. Диск колеса треснул. На левой передней дверце вмятина. Кажется, будто корпус сделан из черного картона.

Гудди неожиданно хватает его за руку и шепчет:

– Едут!

Чамди ничего не слышит. Он только видит грязные руки Гудди с обкусанными ногтями и оранжевые браслеты, которые она никогда не снимает. Локоть, расчесанный в кровь, рукав коричневого платья. Лицо.

Ну и пусть эта песня – память о погибшем отце. Все равно будет так, как он говорит.

– Уже совсем близко, – шепчет Гудди.

Она держит Чамди за руку. А он не может отвести от нее глаз. Гудди чувствует его взгляд и поворачивает его лицом к дороге.

Они выглядывают из-под машины и видят черных-пречерных лошадей. Старик курит, на коленях у него кнут. Огромные колеса вращаются, точно галактики, экипаж приближается.

Вот он проезжает мимо, и дети бросаются вдогонку. Гудди вспрыгивает на запятки, усаживается, протягивает Чамди руку. А ему совсем не хочется прыгать. Он готов всю жизнь бежать за этой девочкой, потому что, как только он окажется рядом, она перестанет тянуться к нему. Никто никогда не протягивал ему руки, а он столько раз мечтал об этом! Чамди представлял себе мать и отца, как он бежит в их объятия через приютский двор. Он никогда не представлял себе девочку с каштановыми волосами и желтыми зубами, а так ведь даже еще лучше. Экипаж набирает скорость, но Чамди этого не замечает. Ему хочется одного – на всю жизнь сохранить в душе образ девочки, которая тянется к нему.

Гудди беспокоится. Она машет ему. Очнувшись, Чамди мчится во весь дух и в один прыжок взлетает на сиденье рядом с Гудди. Они вместе смотрят, как убегает назад город. Небоскребы отступают, но их огни продолжают сиять. Густые, тяжелые ветви смыкаются над дорогой. Лошади бегут резво, Чамди слушает цоканье копыт. Он счастлив. Вот бы лошади так везли их до самого приюта! И чтобы не было никакой конюшни!

Интересно, что это за улица? Вон кинотеатр, на нем написано «Супер-синема», напротив еще один, «Шалимар». Хорошие названия. Может, они братья? Два брата – Супер и Шалимар.

Чамди глядит в темно-синее небо. Лунный свет падает на головы, плечи, носы, коленки ребят – и вот уже они оба окутаны сиянием. Гудди хлопает в ладоши, а Чамди улыбается во весь рот. Жестяные крыши лавок тоже блестят в лунном свете, смывающем с улиц ночную усталость. Пусть он впитывается в кожу, пока не потечет сверкающими каплями.

Чамди хочется поскорее рассмотреть лошадей, пока и они не утонули в сиянии. Их атласные вороные бока заблестят, и от этого на улице станет светлее. Может, тогда люди пробудятся ото сна, распахнут все окна и увидят детей, мальчика и девочку, глотающих свет. Пусть взрослые выйдут на улицы, чтобы побегать под ласковым серебристым дождем. Гудди откидывает челку и смеется. Чамди не знает – чему, но смех этот так же прекрасен, как и ее песня.

– Сегодня тебя зовут не Гудди. Я буду звать тебя Соловушкой. – Чамди и сам не ожидал, что скажет это.

Они хохочут. Наверное, старик знает, где они прячутся, но не сердится, и лошади тоже знают, но продолжают бежать вперед. Возможно ли, чтобы во всем мире остались только они? Ему кажется, что так и есть. Чамди очень хочется рассказать об этом Гудди.

Мальчики давно разбежались. Только Сумди ждет у тележки, почесывая ногу. Чамди понятия не имеет, который теперь час, но, должно быть, очень поздно, потому что улица совсем пустая. Удивительно, как она меняется утром, точно животное, просыпающееся на рассвете.

– Вы где были? – спрашивает Сумди.

– Мы катались.

– Чамди, а ты заметил, какая у этого жеребца огромная средняя нога?

– Чего ты его дразнишь? – вступается Гудди.

– Я его дразню?

– Отстань от него!

– Что такое, Чамди тебя приворожил?

– Отстань, кому говорю!

– Чамди, ты что сделал с моей сестрой? Она ж тебя терпеть не могла! Ты что, достал ребро и превратил его в волшебную палочку? С чего вдруг такая перемена? Смотри не увлекайся! Она моя сестра! Только тронь ее – я тебе быстренько третью ногу отрежу! Понял?

– Где Амма? – спрашивает Гудди.

– Спит.

Чамди молчит. После поездки в лунном свете унылый квартал выглядит совсем убого. Лавчонки-развалюхи, обшарпанные стены, разбитые стекла, зелени мало, а та, что есть, подползает к окнам, словно воришка. Что же это за город, если здесь даже цветы становятся преступниками?

– И весь Бомбей такой? – вдруг спрашивает Чамди. – Лачуги, лавки, бродячие собаки, нищие?

– Да нет, – усмехается Сумди, – тут еще есть огромная свалка, ты пока ее не видел.

– Тут много разного, – вмешивается Гудди. – Отец всегда говорил, что другого такого города не сыскать.

– Он прав, – кивает Сумди, – и бардака тоже.

– Да заткнись ты! – огрызается Гудди. – Есть Марин-драйв, широкая набережная, там растут кокосовые пальмы и стоят красивые дома, они по ночам так и светятся.

– А сады? – интересуется Чамди. – Где тут ближайший сад?

– Есть «Висячие сады», – рассказывает Гудди, – тебе понравится. Там все деревья подстрижены, и получаются звери. Представляешь – деревья в виде тигров или слонов. Там высокий холм, оттуда весь Бомбей видно.

– Да, дыра у нас что надо. Вход свободный. А вот выбраться отсюда нельзя.

– Сумди!

Сумди замолкает.

Гудди теребит оранжевые браслеты.

– Есть еще одно место. Самое мое любимое.

– Какое?

– Аполло Бандер. У моря. Там «Ворота Индии». Меня отец туда водил. Мы сидели на парапете, ели орешки, кормили голубей, и папа рассказывал, что если забраться на арку «Ворот Индии», на самый верх, то оттуда видна соседняя страна. Она за морем.

– Какая?

– Не знаю. Папа не сказал.

Гудди смотрит в землю. «Наверное, об отце думает», – говорит себе Чамди. Прямо дух захватывает от ее рассказа. Вот бы съездить туда! Посидеть у моря, полюбоваться на блики солнца в волнах! На то, как колышутся на ветру кокосовые пальмы. Он бы глядел на них часами. Аполло Бандер – это тоже интересно. Какая же там страна по другую сторону моря? Они с Гудди сели бы на самом верху арки и увидели море до самого горизонта. А вдруг они смогут разглядеть других ребят, таких же, как они? Чамди и Гудди махали бы им, а те махали бы в ответ. И «Висячие сады» с деревьями в форме животных – это так здорово! Чамди представляет себе лошадь из бугенвиллей! Скорей бы на все это посмотреть! Значит, он все правильно придумал. Где-то там лежит город его мечты.

– А давай прямо сейчас сходим? – просит Чамди.

– Куда?

– В «Висячие сады».

– Нет, – отвечает Сумди. – Надо отдохнуть. Ну-ка, оба спать.

Гудди послушно укладывается на землю. Она касается Аммы, но та даже не вздрагивает. Ребенок лежит на клеенке, прикрытый грязной тряпицей. Мимо пробегает крыса.

Чамди ищет чем бы в нее запустить, но крыса успевает нырнуть в трещину. Чамди страшно за ребенка. Найти бы безопасное местечко для него, а то ведь он среди крыс так и будет хворать.

Гудди затыкает банкой крысиную дыру, закрывает глаза и негромко говорит:

– Завтра!

Если бы рядом была миссис Садык! Она посоветовала бы Чамди, как поступить. Она сказала бы, что воровать плохо. От Иисуса в этом деле толку мало. Иисус всегда отмалчивается.

– Спи, – говорит Сумди.

– Не сейчас.

– Это что значит?

– Мне надо подумать.

– О чем?

– О разном. Придумаю себе сны.

– Как же ты будешь придумывать сны, если ты не спишь?

– Вот если не спишь, самые лучшие сны получаются. Я буду мечтать.

– Мечтают только спьяну. Или под ганджой. Да ты, поди, и знать не знаешь, что такое ганджа.

– Не знаю.

– Ганджа помогает бедным забыть про их гнусную жизнь. Но она тоже денег стоит.

– Лучше уж буду мечтать. Это так здорово!

– И как ты такой уродился? Неужели нельзя, как все, харкать на дорогу и срать в штаны?

– Вот скажи мне, чего ты хочешь больше всего на свете?

– Из Бомбея слинять.

– Это не мечта.

– Почему не мечта?

– Убежать – это не мечта. И потом, это не твоя мечта, а Соловушки.

– Какой еще, к черту, Соловушки?

Чамди смотрит на Гудди.

Она улыбается и быстро закрывает глаза – притворяется, будто крепко спит.

– Это она-то Соловушка? – недоверчиво переспрашивает Сумди. – Вот это вот чудище? Нет, ты и вправду с приветом. Спи давай.

– Сначала ответь.

– Да отвяжись ты от меня! С крысой вон поговори, если скучно. Давай я банку отодвину, а ты полезай в дыру и мечтай себе в темноте.

– Чего ты больше всего хочешь?

– Спать я хочу! Ты когда-нибудь от меня отцепишься?

– Нет.

– Ладно, черт с тобой.

– Только не ври.

– Не буду.

Сумди смотрит на сестру. Ее глаза закрыты. Амма перевернулась на другой бок и снова затихла. Мимо автобусной остановки проезжает полицейский джип. Чамди тут же представляет себе, как три полосатых тигра, синие с желтым, завывая вместо сирены, бегут за машиной. Полицейским тиграм легко пробираться туда, куда джип не проедет. И нюх на воров у них лучше, чем у полицейских. А к детям Бомбея они относятся, как к собственным тигрятам.

– Ладно, – повторяет Сумди, вытягивая негнущуюся ногу, – скажу.

– Валяй.

– Только ты никому не трепись. Даже мне не повторяй. Дурацкий разговор. Обещай, что потом дашь мне спокойно поспать. Даже если сам бог с неба сойдет и начнет баранину жарить на проезжей части, я об этом слышать не желаю.

– Договорились.

– Ногу мою видишь? Я никогда не бегал. Мне ходить-то тяжело. Будто вся моя злоба собирается в ноге, и от этого она все тяжелее и тяжелее. Даже когда отец погиб, я не мог к нему подбежать. Доковылял последним, уже после Аммы и Гудди. Так вот, мне иногда хочется, чтоб нога не была такой тяжелой. Хочется помечтать, ну вроде как ты мечтаешь, увидеть сон наяву про то, как однажды я… Да ну, ерунда все это! Отстань, я сплю.

– Ну, Сумди! Ну скажи!

– Зачем? Я хочу того, чему никогда не бывать.

– А зачем хотеть того, что и так будет?

– Ты думаешь?

– Мечта ведь на то и мечта.

– Я летать хочу, – шепчет Сумди. – Это моя мечта. Я, Сумди, в один прекрасный день полечу над Бомбеем, увижу каждую улочку, каждую лавку, каждый кинотеатр, казино, бордели, петушиные бои, крикетные матчи. А потом я полечу над морем, стану самой сильной птицей. Полечу и обратно не вернусь. Так и буду всю жизнь летать.

– Здорово! – говорит Чамди.

– Все равно не сбудется, так что не о чем и говорить.

Чамди не отвечает. Он хочет рассказать Сумди про Кахуншу. Про полицейских тигров, которые патрулируют улицы и следят за порядком, про цветы, которые заполняют весь город, про уличные колонки, из которых течет чистейшая дождевая вода, и, самое главное, про то, что в Кахунше нет увечных. И люди там не обижают друг друга.

– Я тоже хочу тебя спросить, – говорит Сумди.

– О чем?

– Почему ты платок никогда не снимаешь, даже когда от жары сдохнуть можно?

– Это не платок, это…

Чамди не уверен, что Сумди нужно знать правду. Нет, Сумди, конечно, парень надежный, просто не хочется говорить об этом, пока тряпка не выведет к отцу. Но и врать тоже не хочется.

– Мне его миссис Садык дала, воспитательница из приюта. На память. Он принесет мне удачу.

– Все-таки ты с приветом. Какая удача в Бомбее? – пожимает плечами Сумди. – Ну, вообще-то завтра она бы нам пригодилась. Тогда бы мы отсюда смылись. Так что ты носи. Все теперь от тебя зависит. Ладно, давай спать.

Он поворачивается к Чамди спиной.

Поднимается ветер, он дует все сильнее и сильнее, и у Чамди не получается заснуть. Может, ветер хочет что-то ему сказать? Может, он говорит, что Чамди уже десять лет и пора бы перестать верить в полицейских тигров и лошадей из бугенвиллей.

Висячие сады – ведь это искалеченные деревья. Они наверняка вопят от боли, когда из них животных делают.

Чамди поднимается, оглядывается по сторонам. Две кокосовые пальмы на автобусной остановке качаются от ветра, распуская листья, будто сломанный зонтик.

Какая странная ночь! Чудесная поездка на лошадях. Даже луна сияла ярче обычного. А теперь вот небо почему-то рассердилось.

Глава 10

К утру небо становится еще мрачнее. Двери булочной уже открыты. Чамди лежит на тротуаре. Отсюда ему видна комната на втором этаже. Там сидит женщина с розовым покрывалом на волосах и маленькой книжечкой в руке. Наверное, молится, просит защитить ее от мужа.

У Чамди болит спина. Он еще не привык спать на камне. Но дело не только в спине. Одна мысль не давала ему спать всю ночь, и вот теперь он окончательно понял: сегодня он станет вором. Может, все-таки удастся найти другой выход? Ведь должен же он быть?

Рядом встает, потягиваясь, Сумди.

– Пойдешь еду искать? – спрашивает Чамди.

– Нет, – бурчит тот. – Есть дела поважнее.

– Какие?

– Крысиный яд нужен.

– Зачем?

Сумди не отвечает. «Зачем ему крысиный яд? – недоумевает Чамди. – Ну отравит одну крысу, даже десяток, и что? Город кишит крысами. Ладно, пусть делает что хочет. В конце концов, это его деньги». У Чамди есть свои, но лучше бы их пока не тратить.

Чамди смотрит на проезжающие мимо такси, на закрытые окна домов. Наверное, их ночью закрыли из-за сильного ветра. Некоторые жильцы выглядывают на улицу. Один, в белой майке, скребет под мышками. У другого губы ярко-красные, – видно, бетель жевал с утра пораньше. Чамди не нравится бетелевый сок: потом весь рот перепачкан.

– Можно я с тобой пойду? – спрашивает он Сумди.

– Нет.

– Почему?

– Дело у меня.

– Но нам же надо наш план обсудить.

Сумди ковыляет подальше от булочной, переходит через дорогу. Чамди не отстает.

Сумди шумно сморкается.

– Я масло припас, оно тебе сегодня понадобится, – сообщает он. – Вернемся – отдам.

– Где ты его взял?

– Спер. В табачном возле храма.

Чамди тут же вспоминает, как лавочник чуть не сломал ему пальцы крышкой банки. Пожалуй, Чамди это заслужил – ведь масло для него украли.

– План простой, – объясняет Сумди. – Гудди торгует фигурками у храма. Я держусь рядом. А ты крутишься позади храма, чтоб тебя не видели. Все время смотри на нас. Как появится Намдео Гирхе – пора натираться маслом. Сразу после службы он выйдет вместе с пуджей. Храм на время закроют. Лезь через боковое окно, его с улицы не видно. Решетка частая, но ты промылишься. Не забудь молоток. Я его на землю под окном положу.

– А молоток зачем?

– Деньги кладут в большой пластмассовый ящик. Забрасываешь в окно молоток, потом лезешь сам и ящик разбиваешь.

– А как я вас после найду?

– Беги на станцию Гранд-роуд. Через школьный двор, потом направо и через дорогу. Идешь на платформу номер один, к билетной кассе. Мы придем с Аммой и с ребенком. Жди нас там. Стой до упора.

– Ладно, буду ждать, – обещает Чамди.

– И вот что, деньги распихивай по карманам прямо в храме, понял, дубина? Бери только бумажки, монеты оставь! Как выберешься на улицу, иди спокойно, будто по саду гуляешь. Беги, только если погонятся. И помни: кроме тебя, никто не знает, что ты вор. Кроме тебя, никому не слышно, как твое сердце колотится, так что расслабься. И прежде чем вылезать, выгляни через решетку. Мы будем снаружи. И дадим тебе знак.

– А если окно будет закрыто?

– Во время пуджи жгут так много благовоний, что боковое окно открывают обязательно. Им же надо чем-то дышать. А вору надо куда-то влезать.

– Я не вор, – протестует Чамди.

– Ладно, не вор. Как скажешь.

– А почему раньше никто храм не грабил?

– Кишка у них тонка.

– Почему?

– Во-первых, все верят, что он чудотворный. Ограбить его – значит приманить неудачу. Это раз. Во-вторых, этот храм под защитой Ананда-бхаи.

– Вот как…

– Перед выборами Намдео Гирхе нанимает Ананда-бхаи, чтоб тот народ колотил и объяснял, за кого голосовать. У него в банде ребята серьезные. А полицейские тут взятки получают. Заходят помолиться, а уходят с полными карманами денег.

– Значит, Ананд-бхаи тоже в храм придет?

– Наверное. Но ты не трусь. Он будет под балдой, потому что всегда пьет бханг. Объясняю: бханг – это дурь, он ее в молоке варит.

– Если он узнает, нам конец.

– Когда он узнает, мы уже в поезде будем. Еще вопросы?

«Что, если меня поймают и побьют, или я в решетке застряну из-за своих ребер, или прутья вдруг сдвинутся и перекусят меня? Что, если я не найду эту платформу номер один?»

– Вопросов нет, – говорит Чамди.

Они сворачивают в проулок за автомастерской. Рядом – книжный магазин «Пушпак». Перед магазином длинная очередь: школьники и родители. Сумди заходит в неприметный обшарпанный домик. Арка над входом недавно выкрашена в ярко-желтый цвет, однако на окнах ржавые решетки, и от этого дом кажется еще более ветхим.

Они идут по узенькому коридору. Чамди принюхивается. Пахнет едой. И еще помойкой. Внутри здания – квадратный двор, и прямо в центре его навалены груды мусора. Горы зеленых полиэтиленовых пакетов вперемешку с яичной скорлупой и банановыми шкурками.

Сумди стучит в дверь, на которой наклеено изображение Шивы, и жестом велит Чамди подождать. На голове Шивы извиваются кобры. Чамди сразу вспоминает деревянный ящичек Гудди. Ему тоже хочется жить честным трудом, как она.

Дверь открывается. Чамди не видит, кто ее открыл, но если судить по кашлю, это мужчина.

– Я за лекарством, – говорит Сумди. – А?

– Меня Ананд-бхаи прислал.

– Да? Что-то я тебя раньше не видел. Тебя как звать?

– Раджу. Я приходил две недели назад с Мунной.

– Так, а Мунна где?

– Приболел. С глазом у него что-то.

– Как это я тебя не запомнил? С твоей-то физиономией…

– Сагиб, вы были… выпили вы малость тогда. Может, поэтому.

– Вот ведь поросенок двуногий! Наверное, ты прав. Я и сейчас… Так что тебе надо?

– Крысиный порошок.

Дверь захлопывается. Чамди не понимает, что нужно Сумди. Дверь открывается. Сумди берет пакетик.

– Поклон от меня Ананду-бхаи. Как, говоришь, тебя зовут?

– Раджу.

– Раджу, – повторяет мужчина. – Да пребудет с тобой Кришна, чтобы ты смог убить побольше крыс!

Дверь закрывается. В комнате с грохотом валится мебель. Сумди бросается прочь. Чамди за ним. На площадку шлепается помидор, брошенный откуда-то сверху.

– Зачем ты соврал, что тебя завут Раджу?

– Затем, что Ананд-бхаи меня сюда не посылал.

– Но ведь этот человек теперь тебя узнает!

– Обычно Мунна приходит к нему за ядом, когда Ананду-бхаи нужно что-нибудь провернуть. Мунна над этим пьяницей все время смеется, рассказывает, что тот с самого утра уже никакой. Я тут не бывал. Просто решил рискнуть. Я только знал, что денег не надо, ведь я от Ананда-бхаи. Да ладно, может, он вообще не вспомнит, что я приходил!

Раман из приюта вечно бормотал себе под нос, когда напивался. Правда, на мебель он не натыкался. Зато засыпал где придется.

На улице Чамди наступает на обертку от мыла. Подносит бумажку к носу, вдыхает аромат. Приютское мыло ничем не пахло. Им мылись, и все тут.

Чамди знает эти места. Вот почта, вон ювелирный магазин, полицейский участок с желтыми и синими полосами на колоннах. Чамди хочется погладить полоски, пощупать, как ходят под шкурой тугие мышцы. Тигры – самые свирепые звери на свете, если что, их рык по всему городу прокатится.

Ребята опять сворачивают в проулок за ювелирным магазином. Дабба лежит на том же месте, рядом железная миска с мелочью. Дабба улыбается Сумди. Тот серьезно кивает в ответ.

– Ананд-бхаи приходил?

– Да.

– И что?

– Я сказал, что у меня для него отличные новости. Ювелир продает магазин. Я ему даже хотел день и час сказать, когда товар вывозить будут, но передумал. Я просил, чтобы он меня отпустил, сказал, что мне совсем немного нужно, только на пропитание. Я же столько полезного для него узнал! А теперь мне так хочется покоя. Сказал, что мог бы жить с тобой, что ты готов за мной присматривать. Попросил перестать таскать меня с места на место, как животное.

– Он согласился?

– Он посмеялся. Я, говорит, тебя сотворил, я и решу, когда тебе уходить на покой. Как я и думал. Вот ублюдок проклятый, он еще раз сто родится, не меньше!

– Что тут скажешь…

– Ты принес?

– Дабба…

– Не предавай меня, Сумди, не надо. Я знал, что Ананд-бхаи меня кинет, но ты… Принес или нет?

Дабба извивается от напряжения, видно, что он очень ждет ответа.

– Принес.

– Где?

Сумди сердито оглядывается на Чамди, давая понять, что тот здесь лишний. Чамди отступает к улице, но с Даббы глаз не сводит.

– Покажи, – требует Дабба.

Сумди надрывает пакетик с крысиным ядом, высыпает на ладонь несколько черных крупинок.

– Хорошо, – говорит Дабба. – Без церемоний. Клади мне в рот.

– Не могу, – задыхаясь, шепчет Сумди. – Не могу.

Дабба тщетно пытается приподняться. Тянется губами к ладони Сумди. И, обессилев, замирает.

– Сумди, ты ведь сам калека. Бродячий пес, как и я. Тебя ждет долгая жизнь, не сомневайся. И придет день, когда тебе понадобится помощь. Так что не предавай меня. Всыпь его мне в рот и дуй отсюда!

– Не могу я, пойми, не могу!

– Переверни меня на живот! – хрипит Дабба.

– Нельзя же, лицом на землю…

– Делай, что говорю!

Сумди перекатывает Даббу на живот. Тот поворачивает голову, вжимается щекой в грязь.

– Сыпь рядом и дуй отсюда!

Сумди стряхивает крупинки с ладони. И ковыляет прочь.

Чамди с ужасом смотрит, как Дабба лижет землю.

Полдень. Чамди ждет у табачного киоска. На задней стенке плакат: «Веселое ателье». Он старается сосредоточиться на рекламе. На картинке огромная рубашка, ее обладатель широко улыбается. В кармане рубашки – роза, под рисунком написано: «Веселитесь вместе с „Веселым ателье“». Из плаката торчит здоровенный гвоздь, и Чамди отодвигается, чтобы не поцарапаться.

Отсюда отлично виден храм. «Хотя какой это храм, – думает Чамди, – просто квартира на первом этаже. Только что стены в желтый цвет покрасили, а так – обычный жилой дом». Никто не знает точно, считает ли бог Ганеша и вправду эту квартиру своим домом. А вдруг его заставляют тут жить, а он не хочет? Вдруг Ганеша ждет, что кто-нибудь вроде Чамди придет и освободит его? Тогда, выходит, Чамди ничего плохого не делает. Он наблюдает за старухой, которая плетет гирлянды у входа в мандир. Чамди стоит далеко, но он догадывается, что старуха напевает, потому что она покачивает головой в такт песенке. Еще одна гирлянда готова. Старуха рассматривает ее внимательно, будто показания с приборов снимает. Бархотки на солнце так и переливаются. Старуха вешает гирлянду на крючок, трет глаза и принимается за новую. «Почему на ней белое сари? – думает Чамди. – Цветочница должна ходить в яркой одежде».

Он крепко сжимает бутылочку с краденым маслом. А вдруг продавец заметит его? Зайдет за свой киоск по нужде… Да нет, никогда он прилавок без присмотра не оставит.

Отсюда Чамди отлично видит Сумди и Гудди, они устроились возле храма, рядом с гирляндами. Сумди снял рубашку. Гудди держит в руках пару богов, а деревянный ящичек она, наверное, под навесом оставила – на случай, если придется удирать. Тогда уж будет не до ящичка.

Хорошо все-таки, что Чамди ни разу не был в мандире. А вдруг бы он столкнулся нос к носу с Ганешей? Тогда совсем стыдно было бы. Чамди видел Ганешу лишь на картинке в детском журнале. Там говорилось, что он родился с головой слона и телом человека, только с четырьмя руками. Кто-то из ребят спросил миссис Садык, правда ли это, а она сказала: нет, наверное, неправда. Чамди заспорил с ней, потому что ведь точно никто этого не знает. А может, Ганеша добрый и отзывчивый, у него огромные слоновьи уши, чтобы слышать, как люди по всей Индии рассказывают ему о своих бедах, а четыре руки – чтобы обнимать и утешать сразу четверых. Сегодня Чамди очень понадобится понимание и прощение Ганеши.

«Пожалуйста, погладь меня хоботом по голове и благослови меня. Прости меня, я обещаю больше никогда не воровать».

Белый «амбассадор» с красной мигалкой на крыше останавливается у ступеней мандира. Его сопровождает полицейский джип. Из «амбассадора» выходит человек в белой курте[4]. «Наверное, это и есть тот политик, – думает Чамди, – вон как все перед ним стелются». Как зовут политика, Чамди забыл, но это неважно. Чамди в панике – он понятия не имел, что тут будет полиция.

И тут же вспоминает, что говорил Сумди: «Если схватят, сразу начинай плакать. И проси, чтобы отвели к Амме, говори, что это твоя мать, что ей и младенцу нужны еда и лекарства. И не трусь». Чамди все равно трусит. Обыкновенный человек избил бы его, а потом, может, и отпустил, но то обыкновенный человек, а не полицейский! Хорошо бы они побыстрее уехали! Разумеется, полицейский тут же оставляет фуражку на приборной панели, выходит из джипа и отправляется в мандир вслед за политиком.

Сумди сказал: как политик появится, пора натираться маслом. Чамди откручивает крышечку и льет масло на ладонь. Руки трясутся. Лучше бы он этот джип вообще не заметил! Интересно, Сумди знал, что будет полицейское сопровождение? Может, знал и нарочно Чамди не сказал?

Все руки в масле, а майку снять забыл. Чамди бросает ее на землю. Наверное, белый лоскут тоже надо бы развязать, но ведь Чамди слово себе дал носить его, пока не найдет отца.

Чамди намазывает грудь, стараясь ровно распределить масло. Он следит за окнами дома напротив, хотя понимает, что никто не станет смотреть, как уличный мальчишка чем-то там натирается. Дотянуться до спины труднее, но Чамди справляется. Хорошо хоть он почти не ел эти два дня – кажется, он еще больше отощал. Чамди опять становится очень страшно: а вдруг не получится? Один удар резиновой дубинки – и ребра никогда не срастутся.

Чамди озирается. Куда же подевался полицейский? Вдруг он заметил Чамди и подкрался сзади? Не годится Чамди для таких дел! Сейчас он с удовольствием поменял бы свои быстрые ноги на изувеченную ногу Сумди!

Политик вошел в мандир. Теперь Чамди замечает и полицейского, тот стоит совсем рядом с Сумди. Чамди облегченно вздыхает. Ну вот, теперь Сумди откажется от своего плана. Поймет, что ограбить храм даже пытаться глупо, и уйдет. Ничего, найдется и другой способ добыть деньги. Конечно, не сразу, но они что-нибудь обязательно придумают, они же умные ребята. Спасут ребенка и уберутся из этого города.

Человек десять вошли вместе с политиком в мандир. Сумди и Гудди стоят себе около храма, не обращая на полицейского никакого внимания. Чамди идет к ним. Конечно, он весь в масле, но сейчас ведь это уже не имеет значения!

Сумди испуганно смотрит на него. Гудди делает несколько шагов навстречу. Сумди не двигается с места, стоит, уперев руки в бока. Чамди знает, что Гудди сейчас обзовет его трусом. Он пристыженно опускает голову, потом все же решается посмотреть ей в глаза. Гудди быстро приближается.

Невероятная сила швыряет Чамди лицом оземь. С неба сыплются бетонные блоки. Чамди закрывает голову руками. Потом открывает глаза – и ничего не видит: перед ним плотная завеса черного дыма. Намасленное тело облеплено серой пылью. Где Гудди? Чамди не сразу понимает, что уже вскочил на ноги. На месте зарешеченного храмового оконца зияет большая дыра. А это что за окровавленный куль? Чамди кричит, но крика своего не слышит. Это Сумди. Лежит ничком, спина разворочена. Чамди делает шаг, но ноги не идут, и он оседает на землю. Уши словно ватой заложило. Чамди ползком подбирается к Сумди, поворачивает его голову. Изо рта струйкой бежит кровь. Чамди опускает голову Сумди. Понемногу возвращается слух. Кто-то приглушенно стонет. Чамди тихонько зовет:

– Гудди… Гудди…

Встает на колени, на ноги, распрямляется, оглядывается по сторонам. Делает шаг в темноту, туда, откуда доносятся стоны. И спотыкается о труп мужчины. Чамди в ужасе отпрыгивает назад и налетает на обломок бетонной плиты. Храмовый колокол лежит на боку, по всей улице разбросаны туфли и сандалии. Гудди нигде не видно. На тротуаре лежит оторванная рука, на запястье часы. Кто-то в коричневом платье ползет в сторону храма. Гудди! Чамди подбегает и хватает ее за плечо. Она взвизгивает от испуга.

– Это я, Чамди! – кричит он и отшатывается. Перед ним взрослая женщина.

Чамди отпускает ее руку, и женщина ползет дальше. Рядом корчится мужчина, из его шеи и живота торчат крупные осколки стекла. Чамди задыхается от пыли, никак не может откашляться, сгибается, чуть не падает. И видит велосипедное колесо. На нем рука. Оранжевые браслеты. Спотыкаясь, Чамди бросается вперед и осторожно переворачивает Гудди.

Из носа течет кровь. На лбу глубокая рана. Помощи ждать неоткуда. Чамди зовет Гудди, тихонько похлопывает ее по щекам. Она не реагирует. Кровь стекает по лицу. Нужно отнести ее к доктору, в медпункт. Чамди пытается поднять девочку. Тяжелая. Тащит за руки. А вдруг ее нельзя тащить за руки, вдруг они сломаны? Собрав все силы, взваливает ее на плечи. Оглядывается в поисках двери в медпункт. Навстречу бегут трое, проносятся мимо, словно его и на свете нет. Спешат к белому «амбассадору», охваченному пламенем. Полицейский джип лежит на боку.

Вот она, дверь медпункта. Заперта. Чамди бережно опускает Гудди на ступеньки. Колотит в дверь. Хочет закричать, позвать на помощь, но голос пропал, и Чамди стучит, все громче и громче. Почему доктор не открывает? Голос внезапно возвращается, но Чамди не кричит, а воет как зверь, продолжая лупить по двери окровавленными кулаками. Неожиданно он понимает: никто не сможет ему помочь. Чамди садится. Сидит, как будто ничего не случилось. Тупо смотрит на искалеченный мандир. Рядом останавливаются две бродячие собаки. Чамди трудно дышать. И смотреть на Гудди тоже трудно, лучше уж на собак. Собаки сели и не шевелятся.

Наконец он приходит в себя. Отирает кровь с лица Гудди. Ему кажется, что сквозь завесу пыли и дыма он видит Сумди, ничком лежащего на земле. Чамди заставляет себя отвернуться, и взгляд натыкается на труп старухи, которая плела гирлянды. Тело осыпано бархотками и лилиями, белое сари залито алой кровью.

«Гудди жива, – говорит он себе. – Не может она умереть». Знал же он, что мандир грабить нельзя, ничего хорошего из этого не выйдет. На лбу у Гудди рана, как у Мунны. Чамди поднимается на ноги. Только один человек может помочь.

Дарзи-портной зашил Мунне рану, значит, он и Гудди спасет.

«Тут недалеко, – говорит он себе, – я добегу».

Чамди спрыгивает со ступенек и бежит, бежит даже быстрее, чем в ту первую ночь, когда он ушел из приюта. Быстрее, чем бежал бы, если бы ограбил храм. От него зависит то, что дороже любых денег. В жизни Чамди еще не бегал так быстро, вот только со зрением у него что-то. Улица кружится перед глазами. Колени подгибаются, и он падает на спину. Последнее, что он видит, – черное небо в разгар белого дня.

Сознание возвращается, и вместе с ним возвращается страх. Чего он боится? Какой-то старик склоняется над ним, протягивает руку, помогает подняться. Улица перестала кружиться, и Чамди идет быстрым шагом, потом снова пускается бегом, несется, как серебристая рыбка вниз по течению ручья. Интересно, он в правильную сторону бежит? Да.

С облегчением Чамди узнает магазин одежды «Пушпам», кафе «Ширин», а дальше уже видно их дерево. Прохожие спешат убраться подальше от храма. Аптекарь с лязгом опускает железные шторы. Завывает сирена «скорой помощи», и от этого звука становится совсем страшно.

Тяжело дышать. Странно, Чамди пробежал-то совсем немного. На зубах скрипит бетонная пыль, ноздри забиты. Ничего не поделаешь, придется терпеть. «Нельзя останавливаться, – говорит он себе, – главное, чтобы ноги работали, а без воздуха я обойдусь».

Чамди пересекает дорогу, проносится мимо дерева, минует сгоревшее здание, проскальзывает через дыру на школьную площадку. И замирает, пораженный. Мальчики в белых рубашках и шортах цвета хаки и девочки с голубыми лентами в волосах играют в шакли. Все держатся за руки. На секунду игра прерывается, ребята расступаются и пропускают Чамди. Они словно бы и не подозревают о взрыве.

Вот уже показался дом Дарзи. Чамди бежит к двери, стучит. Нет ответа. Он стучит сильнее. Внезапно дверь распахивается. На пороге стоит Ананд-бхаи.

Чамди не знает, что сказать, он не ожидал увидеть здесь бандита.

– Чего тебе, ублюдок?

– Это я, Чамди…

Его не узнали – он без рубашки и весь в белой пыли. Ресницы склеились. Чамди быстро трет пальцем глаза.

– Я друг Сумди.

– И что?

– Там… в храме… взрыв…

– Я знаю. Проваливай.

В комнате кто-то стонет, но Чамди не отступает, ему нужен Дарзи.

– Гудди ранена! Спасите ее!

– Там полно раненых. Вали отсюда!

– Пожалуйста, попросите Дарзи…

Ананд-бхаи захлопывает дверь.

Чамди ушам своим не верит. Он никак не может отдышаться. На груди у него кровь – наверное, это кровь Гудди. Напрасно он оставил ее одну. Там решат, что она мертвая, и увезут. Если бы только Сумди был рядом. Он бы придумал, как спасти Гудди. Чамди нужно обязательно прорваться к Дарзи. Может, он добрый, может, согласится помочь? Чамди изо всех сил колотит в дверь. Ему страшно: что, если Ананд-бхаи ударит его ножом, как Мунну? Ничего, жизнь Гудди дороже. Надо любой ценой заставить Ананда-бхаи открыть дверь, тогда Дарзи, возможно, его услышит. Вот только что он скажет?

Ананд-бхаи снова появляется на пороге.

– Я сказал – проваливай!

– Я кое-что знаю!

– Да? И что же?

Не подумав, Чамди выпаливает:

– Дабба!

– При чем тут Дабба?

– Он умер. Съел крысиный яд. – Сам?

– Сам. Я видел, как он это сделал.

– И что?

– Он мне сказал одну тайну.

Ананд-бхаи не закрывает дверь. Смотрит Чамди в глаза.

– Про ювелира.

Он тщетно пытается вспомнить название магазина.

– Ювелир продает свой магазин. Я знаю, в какой день и даже в какой час будут вывозить товар.

– Значит, так. Если ты врешь, я тебя удушу. Прямо сейчас, на этом самом месте.

Ананд-бхаи наклоняется к Чамди. В его бороде застряли две белые рисинки, – наверное, быстро ел или только встал из-за стола.

– Пожалуйста, – умоляет Чамди, – попросите Дарзи спасти Гудди. Я вам все расскажу.

– Сначала скажи, что Дабба говорил.

– Что товар будут завтра вывозить.

– В какое время?

– Я скажу, когда вы спасете Гудди. Ананд-бхаи отвечает мощной пощечиной.

От удара у Чамди даже в голове гудит.

– Поторгуйся мне еще! – кричит Ананд-бхаи.

На пороге комнаты появляется пожилая женщина. Она опирается о дверь, чтобы не упасть. У нее на лице складки, какие бывают на кожаных куртках. Глаза – две узкие щелочки.

– Что случилось с Гудди?

– Ей очень плохо! – кричит Чамди. – Она умрет, если вы ей не поможете. Был взрыв…

– Мы знаем, – говорит женщина. – Ананд, поезжай за Гудди.

– Я что, по-твоему, весь мир должен спасать? – орет Ананд-бхаи. – Чтоб вам провалиться! Твой сын ранен, займись лучше им!

– Навин поправится. Он в хороших руках. Привези Гудди.

– Какое тебе до нее дело?!

– Ананд, привези ее. Давай, собирайся.

Ананд-бхаи исчезает в комнате Дарзи. Выходит с белой рубахой в руках.

– У тебя есть мать? – спрашивает он Чамди.

– Нет.

– Хорошо, – говорит Ананд-бхаи, глядя на старуху. – А с тобой я потом разберусь. Поехали.

– А Дарзи…

– Дарзи моим братом занимается. Пошли. Ты же вроде Гудди спасать собрался?

– Нам надо быстро бежать.

– Бежать нам как раз не надо.

Ананд-бхаи достает ключи из кармана брюк. Не застегивая, надевает рубаху. Они идут к белой машине, припаркованной за домиком Дарзи. Ананд-бхаи не спешит. Чамди бессильно плачет от ярости, глотает слезы, смотрит под ноги, замечает прямо под окном грядку с помидорами и огурцами. Старается ровно дышать. Хватается за ручку машины, но дверь заперта.

– Быстрее! – взрывается Чамди. – Она же умрет там!

– Кому суждено умереть, тот все равно умрет. Слушай, если ты мне про Даббу соврал…

– Я не вру! Честное слово, не вру!

Впервые в жизни Чамди не стыдно врать.

Только страшно, аж внутри все переворачивается. Лучше не думать, что будет, когда все выяснится.

Ананд-бхаи включает зажигание. Чамди прыгает на переднее сиденье, и машина срывается с места, прежде чем он успевает закрыть дверцу. Они мчат мимо школы, мимо фруктовой тележки. Ананд-бхаи сворачивает влево. Правой рукой он крутит руль, а левой нажимает на гудок, так что кажется, будто воет сирена. Напрасно. На улице ни души. Взрыв разогнал людей по домам. Чамди становится легче.

– Дыши, Гудди, дыши! – бормочет он, и плевать ему, слышит ли его бандит.

Ананд-бхаи вытирает ладони о штаны, бросает взгляд на Чамди, замечает, как блестит от масла его кожа, переводит взгляд на дорогу. Они проезжают мимо кафе «Ширин». Чамди удивленно смотрит на окна – в них почти не осталось стекол. Возле храма стоит машина «скорой помощи», тут же три полицейских джипа. Ананд-бхаи тормозит.

– Вылезай. Дальше не проедем.

Они бегут мимо «скорой». Двое санитаров несут на носилках тело – мужчина средних лет в белом костюме. Кожа на лице желтая, как воск, глаза закрыты. Санитары бросают труп в машину и возвращаются за следующим.

Вот уже и храм. Старуха-цветочница все еще лежит на тротуаре. Стены дома напротив забрызганы кровью. Повсюду валяются обломки, земля усеяна осколками стекла, раздаются стоны раненых.

Гудди по-прежнему на ступеньках медпункта. Ананд-бхаи подносит палец к ее губам.

– Живая, – роняет он.

В первый раз Чамди рад тому, что говорит Ананд-бхаи. Он даже почти не боится его.

Ананд-бхаи взваливает Гудди на плечо и шагает к машине.

– Сумди тоже здесь, – говорит Чамди.

– И Сумди тоже? Пропади вы пропадом! А с ним что?

Чамди идет к тому месту, где видел Сумди.

Маленького мальчика, на несколько лет моложе самого Чамди, придавила бетонная плита. Трое мужчин, один из них полицейский, пытаются приподнять ее. Мальчик без сознания.

Вот и Сумди. Спина разорвана взрывом.

– Готов, – говорит Ананд-бхаи.

– Я его здесь не оставлю, – говорит Чамди.

– Брось. Он умер уже. Ему не поможешь.

– Мы должны его забрать.

– Ты что, хочешь, чтобы я еще на трупы время тратил?

Ананд-бхаи поворачивается и несет Гудди к машине. Чамди стоит над телом друга. Кажется, будто Сумди просто решил их напугать – вымазался красным и ухитрился разодрать себе спину. Чамди озирается. Помочь тут некому. Сумди никто не понесет. Санитаров просить бесполезно. «Они не людей спасать приехали, – думает Чамди, – а трупы собирать».

Он хватает тело за руки и тащит. Голова Сумди не держится, лицо почти касается земли. Чамди старается не смотреть на то, как сыплются на асфальт зубы.

– Я тебе сказал – брось его! – кричит Ананд-бхаи.

Чамди тащит Сумди, но руки немеют. Тело с глухим стуком падает на тротуар. Чамди собирается с силами и снова хватается за запястья.

Через минуту подбегает Ананд-бхаи и взваливает труп на плечи. Санитары оборачиваются, но тут же возвращаются к своим делам. Полицейский тоже равнодушно смотрит на Ананда-бхаи, потом дважды стучит по капоту «скорой», и машина трогается с места.

Задняя дверца машины Ананда-бхаи открыта, Гудди лежит на сиденье. Ананд-бхаи бросает тело Сумди на пол. «Как бы он ему костей не переломал», – думает Чамди. Он никак не может поверить в то, что Сумди уже все равно.

Чамди чихает, ноздри щекочет пыль. Улица пуста, как будто сейчас раннее утро. Почти все магазины закрылись, на тротуарах и в окнах домов никого нет.

И вот что странно – плакать совсем не хочется. Кажется, будто все происходящее – это такая игра. На застывших телах красная краска, а Сумди и Гудди просто притворяются мертвыми.

Глава 11

Чамди старается разглядеть хоть что-нибудь в кромешной тьме. Стены бетонные, и помещение кажется гораздо меньше. В углу выгороженный закуток для мытья. Деревянная дверь приоткрыта, внутри валяется красное пластмассовое ведро. На одной стене кухонная мойка – раковина каменная, старая, вся в выбоинах. Выше – бетонные полки. На самом краешке – мешок с рисом; наверное, скоро свалится на деревянный стол. На столе пачка сигарет «Голд флейкс» и открытый коробок спичек. Единственная люминесцентная лампа на потолке мигает, загорается и гаснет, бросая отсветы на тело Гудди.

Гудди неподвижно лежит на полу. Рядом на корточках сидит Дарзи, прижимая белую тряпочку к ране на ее лбу. Останавливает кровь. Неподалеку – лужица крови, но это чужая. Скорее всего, Навина, брата Ананда-бхаи. Кстати, куда он подевался? Совсем недавно был в комнате, Чамди слышал его стоны.

Дарзи старый совсем, но на корточках сидит без труда. У него очень тонкие брови и лоб как будто припухший. Седые волосы смазаны маслом и зачесаны назад. Он улыбается Чамди, обнажая желтые зубы. Чамди улыбается в ответ и думает о ножницах, игле, нитках – все это Дарзи разложил на белой марлечке рядом с Гудди. Правой рукой он удерживает тряпочку на ране, а левой подтягивает клетчатое лунги – повязку, сползающую с бедер, и заодно почесывает правую лодыжку. Белая майка задралась, и виден живот, такой же волосатый, как у Ананда-бхаи.

– Где старуха? – спрашивает Ананд-бхаи.

Он стаскивает с себя белую рубаху, утирает ею потное лицо, комкает и швыряет в угол.

– Она с Навином в его комнате.

– Как он?

– Через пару дней будет как новенький.

– Вот ублюдки! Они мне еще заплатят!

– Конечно, – спокойно отвечает Дарзи, приподнимая тряпочку на лбу Гудди.

Рана еще кровоточит. Дарзи щелкает языком и возвращает тряпочку на место.

– Это все мусульмане, – цедит Ананд-бхаи. – Они за все заплатят.

– И чего ты этим добьешься? Убийство не остановит войны.

– Чтобы спасти чью-то жизнь, надо сначала отнять чью-то жизнь. Мы не можем спать спокойно, пока хоть один мусульманин живет в этой стране.

– И что теперь, убивать каждого встречного мусульманина?

– Начнем с нескольких. Я отрежу им головы и покажу Навину – этот устроил взрыв в храме? Или, может, вот этот?

– Зачем он вообще туда поперся? И почему с работы ушел?

– Работа в телефонной компании – это не работа! Это рабство, понял? Я хотел представить Навина Намдео Гирхе. Ну там… поговорить почтительно, попросить благословения – Навину ведь нужно продвигаться наверх.

– Зато уж как сам Намдео Гирхе наверх продвинулся! Выше некуда! Вот сейчас бы у него благословения и просить.

– То есть?

– У него теперь с Богом прямая линия.

– Смейся, смейся! Вот увидишь, Бомбей сгорит дотла.

– Ну хорошо, пусть храм взорвали мусульмане, но ведь не все же! Это сделали несколько человек, – говорит Дарзи. – За что же остальные должны страдать? Мы годами мирно жили рядом с ними. Они наши братья. Несколько мусульман подложили бомбу. Остальные ни в чем не виноваты.

– Невиноватых больше нет.

– Мы чуть сына сегодня не потеряли! Не забывай об этом. А ты почему в храм не пошел? Зачем ты послал младшего брата туда одного?

Ананд-бхаи молчит, будто не слышит вопроса. Оглядывается, прислоняется к дверному косяку, что-то бормочет себе под нос. Старуха отводит руку сына и входит в комнату.

– Давай-ка, объясни матери, почему ты не пошел сегодня в храм, – повторяет Дарзи.

Женщина ни на кого не смотрит. Чамди кажется, будто она гораздо старше Дарзи. Старуха глядит на мигающую лампу, словно та ее раздражает.

– Наш сын был занят, развлекался со своей шлюхой Рани, – не унимается Дарзи. – Поэтому он не смог пойти в храм. Но вместо себя послал туда младшего брата. Каков храбрец! Младшего брата, который зарабатывает на хлеб честным трудом.

– Навину лучше. Он у себя, заснул, – говорит старуха. – Как Гудди?

– Да, как Гудди? Она поправится? – повторяет Чамди, набравшись смелости.

– Поправится, – успокаивает его Дарзи. – Но пока она совсем слабенькая.

Чамди рад это слышать. Вот теперь можно подумать об угрозе, нависшей над ним самим. Надо решить, что сказать Ананду-бхаи насчет Даббы. И как быть с Аммой, как ей сказать, что она потеряла сына? Поймет ли она то, что скажет ей Чамди? Он вдруг замечает в углу деревянный резной ящичек. На крышке вырезаны большие буквы. «ОМ».

– Чего это ты так уставился? – спрашивает старуха.

– Ящичек… Это ведь ящичек Гудди, да?

– Да. Она его утром занесла.

Дарзи бросает на женщину быстрый взгляд.

Она садится перед ящичком лицом к стене и подзывает Чамди. Чамди опускается на пол рядом и оглядывается на Дарзи. Старик вдевает нитку в иглу, тянется за пузырьком с бесцветной жидкостью, смачивает тряпицу и подносит к носу Гудди. И начинает зашивать рану. Тут Чамди отворачивается.

Старуха открывает ящичек. Чамди снова поражает буйство красок, но теперь статуэтки богов ему больше не нравятся. Почему они не защитили Сумди и Гудди? Чамди вспоминает про Иисуса. А он почему допустил этот ужас? Пожалуй, даже хорошо, что Чамди оставил Иисуса в приюте.

– Я делаю из глины фигурки богов, а Гудди их продает, – объясняет старуха. – Гудди хотела научиться их лепить. Будем надеяться…

Чамди замечает, как она закусила губу. Он хочет посмотреть на Гудди, но старуха поворачивает его голову к себе.

– Она будет жить? – спрашивает Чамди.

– Конечно, будет. Должна жить, раз ей столько богов помогает, – улыбается старуха. – Смотри, как их много. Ты всех знаешь?

Чамди качает головой. Старуха выбирает фигурку. «Какой он маленький, – думает Чамди. – Она же его на ладони держит, а должно быть наоборот». Но женщине он этого не говорит.

– Ты знаешь, кто это?

Чамди опять качает головой.

У фигурки в одной руке меч, в другой лотос. Всего рук четыре, но в двух ничего нет. Глина выкрашена в желтый цвет, только ладони у богини красные.

– Это Дурга, – объясняет старуха. – Непобедимая. Значит, она не может проиграть. Рассказать тебе про нее?

Чамди сразу вспоминает миссис Садык и детские журналы.

– Не надо, – решительно говорит он. – Я не люблю истории.

– Тогда запомни одно. Дурга покровительствует маленькой Гудди. Поэтому ты ее и спас.

Чамди все время почесывается. Его намасленное тело покрыто слоем грязи, перемешанной с кровью.

– Больше, чем помощь богов, тебе нужна сейчас ванна, – говорит старуха. – И обед. Иди мыться. Туда, за дверь.

– Нет уж, пошли со мной, – вмешивается Ананд-бхаи, возникший в дверном проеме.

– Да оставь ты его здесь!

– Я спас девчонку. Теперь не лезь, – грубо обрывает мать Ананд-бхаи.

Старуха не перечит.

Чамди поднимается и плетется к двери, бормоча молитву и прося выздоровления Гудди.

– В мою комнату, – нетерпеливо командует Ананд-бхаи.

Чамди идет следом. Щурится от солнечного света. Двор пуст. Коза мотает головой, безуспешно пытаясь выдрать из земли колышек, к которому привязана. Зеленая занавеска на двери неподвижна. Ананд-бхаи вталкивает Чамди внутрь.

Здесь все совсем не так, как у Дарзи. На большой кровати лежит Рани, теребит золотые браслеты на запястьях и смотрит телевизор. Ее волосы собраны в узел. По телевизору показывают черно-белый фильм.

– Выключи, – говорит Ананд-бхаи.

Рани поднимается с кровати и выключает телевизор. Стоит и смотрит на Ананда-бхаи, ждет его указаний.

– Сбегай в могольский ресторан за курицей. Быстро! Абдулла ее уже приготовил для меня.

Рани проходит мимо Чамди и молча смотрит на него. Чамди успевает заметить черные синяки на ее руке.

– Выбирай нежирную, – говорит Ананд-бхаи.

Но Рани уже нет, даже зеленая завеса не колышется, будто Рани и не касалась ее секунду назад.

– Ты любишь жирное? – обращается он к Чамди.

Чамди не знает, что ответить, – он никогда не задумывался над этим.

– Нет, – решает он, – не люблю, когда много масла.

– Тогда почему ты весь в масле?

Чамди молчит.

– Ну что, зачем маслом-то вымазался?

– Не знаю…

– Как это – не знаю?

– Просто играл… мы с Сумди играли…

Пальцы Ананда-бхаи сжимают плечо Чамди.

– Что вы хотели украсть?

– Ничего…

– Человек мажется маслом, если хочет проскользнуть куда-то. Так куда вы хотели залезть?

Чамди извивается от боли. Пальцы Ананда-бхаи нащупали нерв на плече и давят все сильнее. Перед глазами черный экран телевизора. Рот открывается, Чамди хочется стонать, кричать, прекратить эту муку.

– В храм… – бормочет он, опускаясь на пол.

Пальцы разжимаются.

– Зачем?

– Сумди придумал, как его ограбить…

Чамди ужасно стыдно: он свалил вину на друга. Может, Сумди его простит? У Чамди нет выбора, Ананду-бхаи надо сказать правду.

– Я хотел залезть в храм через окно и украсть пожертвования. Простите меня.

– А насчет Даббы?

– Дабба умер. Я не соврал.

– Ты про ювелира говорил.

Чамди не знает, как ему быть. Лучше промолчать. Поднять глаза он не решается, разглядывает серый бетонный пол.

– Ясно, – говорит Ананд-бхаи.

Звонит телефон, но он даже головы не поворачивает. Чамди колотит дрожь, он ждет нового удара. Телефон все звонит и звонит, и Чамди очень страшно, потому что Ананд-бхаи не двигается. Телефон замолкает, и в тот же миг Ананд-бхаи говорит:

– Видишь ящик?

Чамди смотрит в пол. Ананд-бхаи берет Чамди за подбородок, заставляет его поднять голову. В бороде Ананда-бхаи по-прежнему висят все те же две рисинки. Ананд-бхаи показывает на старый комод:

– Открой верхний ящик.

Чамди хочет встать с пола, но ноги подгибаются.

– Я два раза не повторяю.

Чамди хочет сказать, что у него нет сил, но вместо этого упирается ладонями в пол и кое-как поднимается. Идет мимо темного экрана к комоду.

– Открывай.

Чамди тянет за бронзовую ручку.

– В ящике карта, – говорит Ананд-бхаи.

Действительно. Большая сложенная карта, в пятнах, будто от пролитого чая. На карте надпись: БОМБЕЙ.

– Подними ее.

Чамди сует руку в ящик. Нащупывает что-то твердое. Достает.

Нож. Похож на тот, который Мунна украл у мясника.

Чамди оглядывается на Ананда-бхаи.

– Дай сюда.

Чамди держит нож за рукоятку. Черную, отполированную многими руками. Касаться ее неприятно. Чамди старается держать нож лезвием вниз.

– Теперь отрежь себе язык.

Наверное, Чамди просто не расслышал.

– Ты мне соврал, – говорит Ананд-бхаи. – Теперь отрежь себе язык.

Он спокоен, в его голосе нет ни раздражения, ни ненависти. Ананд-бхаи стоит, скрестив руки на волосатой груди.

– Я жду. Или ты сам это сделаешь, или я. Имей в виду, я перфекционист. Это значит, что резать я буду медленно и аккуратно. Если получится неровно, начну сначала.

– Простите меня, пожалуйста! Я сказал неправду, чтобы спасти Гудди!

– Гудди мы спасли. А тебе придется заплатить. Как Мунне. Помнишь Мунну? Я поймал его с поличным, вот с этим самым ножом. И ничего ему не сделал, пока он не обнаглел. Он вел себя со мной непочтительно. Сказал, что плевать хотел на полицию. Только мне позволено такое говорить, мне и больше никому. Мунну надо было наказать. И тебя тоже, ведь ты соврал и этим оскорбил меня.

– Прошу вас… умоляю!

– Ладно, я сам все сделаю. Давай нож.

Ананд-бхаи берет нож и крепко хватает Чамди за плечо.

– Ничего, – говорит он. – Ты же не глухой будешь. Слышать куда важней, чем говорить.

Чамди пытается отодвинуться, но цепенеет под взглядом Ананда-бхаи. Не уйти. Он и до зеленой занавески добежать не успеет, этот бандит метнет нож ему в спину.

– Язык!

– Умоляю…

– Высунь язык! – ревет Ананд-бхаи.

Чамди подпрыгивает. Рот открывается сам собой. Ананд-бхаи хватает ногтями кончик языка.

– Теперь понятно, почему ты так много врешь! Вон он у тебя какой длинный! Не дергайся, а то в глаз попаду. Ну вот, сейчас я тебе язык одним махом оттяпаю. На счет три. Вдохни поглубже. Раз, два…

Чамди мычит.

– Перестань! По голове я тебя пока не бил, с чего ж ты вдруг поглупел?

Он делает маленький надрез. По лезвию ножа бежит кровь.

– Чувствуешь? Я начал.

Из глаз Чамди катятся слезы.

Ананд-бхаи отпускает язык.

– Простите, простите меня, – молит Чамди. – Я что угодно…

– Что? Давай говори, пока можешь.

– Что угодно для вас сделаю…

– Я тебе велел отрезать язык. Простое дело, а ты даже этого не выполнил.

– Что угодно, только не это! Я всю жизнь буду милостыню для вас собирать!

– Очень надо.

– Буду делать, что прикажете. Воровать буду.

– Еще что?

– Воровать… все буду делать, все, что скажете!

– Точно?

– Честное слово!

Ананд-бхаи проводит указательным пальцем по лезвию. Шумно втягивает воздух пару раз, как будто в носу у него что-то застряло.

– Положи нож обратно.

Чамди идет к комоду. Порез на языке горит. Опять звонит телефон. Занавеска на двери отодвигается, входит Рани с белым пластиковым пакетом в руке. Чамди тошнит от запаха еды. Впрочем, сейчас он бы все равно ничего съесть не смог, язык очень болит. Ананд-бхаи молчит. Рани кладет пакет на телевизор и снимает трубку. Говорит тихо, будто чувствует, что здесь произошло.

– Ты мне нравишься, – говорит Ананд-бхаи. – Рискнул жизнью ради спасения друга. Мне нужны такие.

Чамди озадачен.

– И соображаешь. Я тебе поверил насчет Даббы. Конечно, я бы в минуту вытряс из тебя правду, если б захотел. Но нельзя огорчать старуху. Она теперь постоянно из-за меня переживает. Я и Гудди-то привез, только чтоб она успокоилась. Скоро мне придется убить многих. Так пусть Господь видит, что я хоть девчонку спас. Потому я ее и вытащил. Ладно, проехали. Главное – ты мне нравишься.

Непонятно, с чего это вдруг Ананд-бхаи его залюбил? Только что чуть язык не отрезал, и вот пожалуйста.

– Пошли есть. Хватит болтать, Рани.

Рани кивает и поспешно заканчивает разговор.

– Курицу любишь? – спрашивает Ананд-бхаи. – На свете нет ничего вкуснее курятины по-могольски. Только очень уж она перченая. Сколько раз просил Абдуллу, а он все равно по-своему делает. Извини, что порезал тебя. Теперь поболит, конечно, но ты же у нас пацан крутой.

Чамди вдруг снова становится страшно. Добрый Ананд-бхаи опасен вдвойне.

– Что вы со мной сделаете? – спрашивает Чамди, набравшись смелости.

– Сейчас ничего, – отвечает Ананд-бхаи. – Сейчас мы будем есть.

Чамди спит на полу, приоткрыв рот и прижав колени к груди. Вот уже несколько часов он то и дело просыпается от боли, но сразу закрывает глаза и старается побыстрее заснуть.

– Вставай, – тормошит его Ананд-бхаи. – Пора.

Чамди сонно озирается.

В комнате горит свет, постель Ананда-бхаи аккуратно застлана. Рани нигде не видно. За окном темно.

– Иди сполоснись! – говорит Ананд-бхаи. – Я машину помыл, а ты мне все сиденье загадишь.

Чамди молча идет в ванную. Закрывает за собой дверь, забирается на приступочку, на которой стоит унитаз, снимает шорты, и на пол падает лепесток бугенвиллеи. Чамди не подбирает его. И не снимает с шеи белую тряпку. Пускай мокнет. Так прохладней будет.

Выловив из ведра пластмассовую кружку, Чамди зачерпывает воду и полощет рот. Морщится и выливает на голову следующую кружку. После побега из приюта он моется в первый раз. Оглядевшись, Чамди видит мыло в голубой мыльнице. Не спрашивая разрешения Ананда-бхаи, Чамди намыливается и трет себя, пока вся грязь не исчезает в стоке вместе с водой.

Чамди думает про Гудди. Дарзи и старуха хорошие люди. «Они не бросят ее», – успокаивает он себя.

Полотенца нет, но на подоконнике лежит оранжевая салфетка. Чамди вытирается и проводит рукой по мокрым волосам. Гудди лежит в комнате Дарзи. Чамди представляет себе, как она ходит и смеется. «Вот я войду, а она уже встала», – говорит он себе. Надевает шорты и выходит. Придется попросить у Ананда-бхаи рубашку, белая майка пропала во время взрыва. Чамди старается не вспоминать об этом.

– Ну и ребра у тебя, – изумляется Ананд-бхаи. – Прямо как ножи!

Чамди не отвечает. Ему хочется сказать, что это бивни и когда-нибудь они победят таких, как Ананд-бхаи. Вот с миссис Садык Чамди своей худобы совсем не стеснялся. Она всегда говорила, что Чамди вырастет и мясо на ребрах нарастет. Повидать бы ее сейчас!

– Можно у вас попросить рубашку?

– А с твоей что случилось?

Чамди молчит.

Ананд-бхаи выдвигает нижний ящик все того же комода и бросает Чамди футболку.

– Я в ней в крикет играю, – поясняет он. – Болею за нашу сборную. Отличная команда, но положиться на них ну никак нельзя. Сукины дети! То они носятся как угорелые, а то еле тащатся.

Оказывается, Ананд-бхаи тоже любит крикет. Как странно. На улицах Бомбея в крикет не играют, как он когда-то мечтал. Чамди даже обычного мячика ни разу не видел.

Чамди надевает футболку, она ему велика, короткие рукава достают аж до самых запястий. Он заправляет ее в шорты. Футболка надувается пузырем. Ну и ладно. Еще бы чистые шорты…

– Я хочу посмотреть на Гудди, – говорит он.

– Не сейчас. Она спит.

– Но…

– Дарзи и старуха тоже спят. Не буди их.

Почему Ананд-бхаи не говорит «отец» и «мать»? У него целых двое родителей, а он их так называет.

Ананд-бхаи ждет Чамди у двери. Зеленая занавеска сдвинута в сторону. «Который сейчас час?» – думает Чамди. Все двери во дворе закрыты. На земле перед комнатой Дарзи горит масляная лампа, но и его дверь тоже закрыта. Фитилек лампы потрескивает и коптит.

Они подходят к машине. Чамди нехорошо. Забираться внутрь не хочется. Ананд-бхаи открыл дверцу, но Чамди переминается с ноги на ногу, вглядываясь в темноту. В приюте были бугенвиллеи, они всегда ему помогали. Даже ночью можно представить, будто они залиты солнцем, и тогда становится не так страшно. Хоть бы и тут какие-нибудь цветы были, а не только помидоры и огурцы. Глядя на них, не успокоишься.

Ананд-бхаи стучит по стеклу. Чамди забирается в машину и старается не оборачиваться. Молча смотрит вперед. Машина трогается с места, фары освещают грядку Дарзи. «Они прямо дрожат от ужаса», – думает Чамди. Помидоры похожи на капли крови. Почему Бог создал кровь, цветы и овощи одного цвета?

В переулке темно, только фары освещают путь – выбоины на дороге, летящие над ней грязные пакеты, кровать на тротуаре. На кровати спит мужчина, подложив под голову вместо подушки рубаху. Вот уже потянулись незнакомые улицы, и Чамди закрывает глаза. Ему неинтересно смотреть по сторонам, он бы и уши заткнул, чтобы не слышать, как Сумди дышит ему в затылок. Чамди невольно оглядывается, на заднем сиденье никого нет, он все придумал.

– Твой друг в багажнике, – говорит Ананд-бхаи.

Машина набирает скорость. Чамди снова закрывает глаза и открывает их, только когда машина сбрасывает ход, сворачивает на аллею, проезжает между деревьями и останавливается на открытой площадке.

Они выходят. Чамди смотрит в темное небо. Интересно, Сумди уже там или еще пока здесь, в своем теле? Нет, ему ведь так хотелось побегать. Сумди не стал бы ждать.

Ананд-бхаи открывает багажник и поворачивается к Чамди. Надо помочь ему вынуть тело. Чамди не хочется смотреть Сумди в лицо. Он никогда не забудет, как сыпались на дорогу зубы.

Хорошо, что тело завернуто в белую простыню. Ананд-бхаи берется за один конец тюка, Чамди за другой. Свободной рукой Ананд-бхаи захлопывает багажник.

Вдоль площадки выстроились навесы, крытые жестью. Под каждым навесом бетонная плита и дрова для сожжения мертвых. Кое-где горят погребальные костры. В воздухе висят клубы пыли и дыма. У колонки старик моет руки под краном. Закрывает воду, вытирается подолом рубахи. Вокруг покойников, приготовленных к сожжению, толпятся мужчины, многие в белом; женщины сидят на скамьях поодаль. Пронзительно кричит молодая женщина, ее утешает другая, постарше, одетая в кремовые шаровары и короткое платье. Она обнимает молодую, гладит ее по спине, но та не успокаивается. Ее рыдания заглушает треск горящих поленьев. Мимо проносят погребальные носилки. Мужчины шагают молча, из-под навесов несутся всхлипы. Как сказать Гудди, что Сумди погиб? Гудди храбрая девочка, но перенесет ли она страшную весть? Хуже всего будет, если она не заплачет. Закроет глаза и больше никогда не откроет.

Ананд-бхаи направляется к навесу. Они опускают тело на бетонную плиту. Чамди хочется, чтобы простыню не снимали.

Но Ананд-бхаи сдергивает ее.

Чамди заставляет себя поднять глаза. Лицо Сумди изуродовано даже еще страшнее, чем ему запомнилось.

Подходит человек в белом. У него на лбу красная точка – тика. Значит, он пуджари. Его сопровождает мальчик, на год или два старше Чамди. Ананд-бхаи кладет тело Сумди на дрова, уже облитые маслом. Чамди смотрит на грязное, окровавленное тело. «Может, бросить в этот костер свою белую тряпку? Зачем она мне теперь? – думает Чамди. – К отцу она меня точно не приведет. И вообще ни к чему хорошему не приведет. Вон до чего уже дошло…»

Пуджари читает молитву, но Ананд-бхаи останавливает его. Тело сбрызгивают какой-то жидкостью. Мальчик держит наготове пылающий факел и смотрит на Ананда-бхаи. Тот поворачивается к Чамди. Желтое пламя подрагивает на ветру. Пуджари заваливает тело и лицо Сумди ветками. Чамди хочется взглянуть на друга в последний раз, прошептать ему на ухо прощальные слова. Если бы Сумди сам решал, как ему покинуть этот мир, он бы ушел с папиросой в зубах.

Мальчик передает факел Чамди.

Чамди хочется прочитать молитву, но вместо Бога и рая перед глазами встает зияющая дыра в стене храма.

Чамди подносит факел к ногам Сумди.

Не может он начать с головы.

Ананд-бхаи смотрит, как горит тело Сумди. А ведь должно-то быть наоборот, думает Чамди.

Слышно, как плачут под другими навесами. Почему же он не может заплакать? Если бы сейчас его увидел Сумди, он наверняка расстроился бы. Вот Чамди стоит над ним, такой же безразличный ко всему, как и Ананд-бхаи.

Чамди не знает, что надо делать. Он бросает факел в костер и молча смотрит, как огонь пожирает Сумди.

Через час Чамди стоит перед домом Дарзи. Дверь в комнату по-прежнему закрыта. Тряпку с шеи он снял и теперь комкает в руке узелок. После кремации Чамди сложил в него пепел Сумди.

Чамди стучится. Ананд-бхаи запретил беспокоить стариков, но Чамди все равно.

Он оборачивается к окну Ананда-бхаи. Там темно. Наверное, уже спит. Чамди поднимает руку, чтобы постучать громче, но дверь открывается. Старуха молча впускает его.

Дарзи спит навзничь прямо на голом полу. Старуха укладывается рядом с Дарзи. Почему Ананд-бхаи не купит родителям кровать? Впрочем, может быть, им, как и миссис Садык, так удобнее?

Чамди осторожно, на ощупь, пробирается к Гудди. Кладет на пол белый узелок. Гудди тоже лежит на полу, и тоже на спине. Лоб забинтован. Наклонившись поближе, Чамди слышит ее тихое дыхание. Ну как же сказать ей о смерти Сумди? Может, она уже знает? Да и что он скажет? Какими словами?

«Твой брат погиб».

«Сумди умер».

«Сумди не выжил».

«Сумди».

Да, пожалуй, так. Больше ничего не нужно говорить. Просто имя. Она поймет.

Чамди берет ее за руку, ему очень хочется, чтобы она проснулась. Конечно, ей надо поспать, он понимает. Только пусть поскорее узнает о гибели Сумди, а то у него уже сил нет одному терпеть. Хотя вообще-то терпеть особенно и нечего. Даже странно, до чего он бесчувственный. «Сумди мог стать мне братом, – думает он, – со временем, не сейчас».

Гудди вздрагивает, будто услышав его мысли. А может, она уже с Сумди разговаривает и он рассказывает ей, что он добрался наконец до их деревни. Деревня, правда, не совсем такая, какой он ее себе представлял, но это точно она, потому что он тут многих узнал. Он и старосту знает, Сумди скоро к нему поведут, но он не боится, потому что жизнь он прожил настолько честную, насколько это было вообще возможно в Бомбее. Конечно, староста это поймет и оценит.

Чамди кладет руку на лоб Гудди. Она молча смотрит на него. Три мысли проносятся в его голове: «Хоть бы она не ослепла! Хоть бы она не оглохла! Хоть бы она не онемела!» Он-то ведь цел, а значит, вполне возможно, что ей досталось вдвойне. Так иногда бывает.

Гудди смотрит ему в глаза. Нет, она не ослепла. Чамди хочется заговорить с ней, чтобы убедиться, что и остальные страхи тоже напрасны, вот только не знает, что сказать. Что был взрыв? Что погиб политик? Что Ананд-бхаи обещает новые погромы? Так ведь ей все равно.

– Сумди, – тихонько говорит Гудди.

Ничего не надо объяснять, он так сжал пальцы Гудди, что она все поняла. Его снова тошнит, как тогда, днем, и огонь опять обжигает кожу. Языки пламени лижут его лицо и тело. Ему стыдно, потому что его так трясет, а Гудди лежит совсем тихо и смотрит на него целую вечность. Потом ее тоже охватывает дрожь, пальцы сжимают руку Чамди, как будто теперь взрывная волна боли докатилась и до нее.

Рано утром Чамди и Гудди идут на Грант-роуд, на мост. Гудди едва держится на ногах, ей не стоило выходить, но Чамди сказал, надо сделать то, о чем так мечтал Сумди. А больше ничего говорить и не нужно было.

Они медленно поднимаются по ступеням на мост. Чамди чувствует, как Гудди волнуется за Амму. Чамди уже сбегал к дереву, он хотел и Амму взять с собой, но не нашел ее. Он представляет, как Амма бесцельно бродит по улицам с младенцем на руках и не знает, что ее сын мертв.

Чамди вспоминает, как они с Гудди катались на лошадях. Он был счастлив тогда, в первый раз в жизни. Он благодарен судьбе за эту ночь. Чамди сжимает белый узелок и думает: «Странная штука – жизнь. Когда-то в эту белую тряпку был завернут я, а сейчас в ней мой друг».

Последние ступени. Гудди опирается на плечо Чамди. Она устала, хотя они совсем немного прошли. Рано утром на мосту мало машин, только торговцы ставят свои палатки на площади перед вокзалом. Продавец лимонного сока моет стаканы. Продавец расчесок, зеркал и ежедневников расстелил на земле синюю клеенку и раскладывает на ней свой товар. Рядом две женщины развешивают на подставках дорожные сумки и одежду.

Гудди знобит. Поверх платья она набросила полосатую шаль, которую ей дала старуха. Дарзи сказал, у Гудди температура из-за швов на лбу, но это не страшно.

Из электричек высыпают пассажиры и бегут через дорогу к автобусной остановке. Под мостом грохочет пригородный поезд. В окнах домов появляются люди. На проводах вдоль путей расселись вороны.

Чамди и Гудди стоят посередине моста, у каменного парапета. Рядом справляет нужду какой-то человек. Он быстро застегивает молнию и спешит на другую сторону. Чамди смотрит вниз. Маленький мальчик кладет на рельсы пустой кокосовый орех и ждет поезда, чтобы тот раздавил скорлупу. Чуть дальше по шпалам, спотыкаясь, бредет нищий с бутылкой. Гул поезда затихает, теперь можно разговаривать.

– Я долго не простою, – говорит Гудди. – Сил нет.

– Я знаю, – тихо отвечает Чамди.

Он кладет белый узелок на парапет.

– Знаешь, о чем он мечтал?

– О многом. Мы оба мечтали вернуться в деревню.

– А еще? Чего он хотел больше всего на свете?

– Не знаю. Я устала.

– Летать. Говорил, что нога тянет его вниз, а ему хочется в небо. Поэтому мы сюда и пришли.

Чамди осторожно развязывает узелок и долго смотрит на пепел.

– Неужели это он? – наконец говорит Чамди.

Гудди молча глядит на тряпку. Восходящее солнце окрашивает стены домов в розовый цвет, и от этого город становится менее угрюмым. Вдалеке небоскребы горделиво взирают на окрестные трущобы.

– Я хочу кое-что сказать, но не знаю как. Я любил твоего брата, хотя мы были знакомы всего три дня. – Чамди говорит с трудом, даже запинается.

– Я тоже его любила. И мама.

– Мы ее найдем. У навеса ее нет. Будем надеяться, она вернется.

Гудди смотрит на рельсы, губы у нее дрожат. Она изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать.

– Мы должны помочь ему взлететь, – говорит Чамди.

Они вместе поднимают Сумди и выпускают его в небо.

Сумди разлетается на тысячу серых пылинок, блестит на солнце, взмывает и осыпается на рельсы. Словно птичья стая. Каждая пылинка – частичка Сумди: его улыбка, его неровные зубы, его глубокий шрам, его больная нога, его рука на плече Чамди, его смех в ушах сестры.

Когда ветер уносит весь пепел, Чамди выпускает из рук белую тряпку.

«Лети к ногам отца, – просит он. – Он узнает тебя по трем капелькам крови. Теперь пусть он меня ищет».

Вот бы миссис Садык была рядом сейчас, она бы им очень гордилась! Он снова слышит ее слова: «Сколько тебе лет, уже неважно. Ты стал мужчиной. Ты стал таким, каким я тебя воспитала. Прости меня».

Но Чамди благодарен ей. И ему очень хочется, чтобы она об этом знала.

«Пожалуй, даже хорошо, если отец умер, – думает он. – Я тоскую по нему, хотя даже не знал его. Как же тяжело было бы матери с ним расставаться! Если родители мертвы, то хоть вместе сейчас».

Скоро Сумди полетит над своим любимым Бомбеем и сможет заглянуть в каждый грязный закоулок. Будет смотреть крикетные матчи и петушиные бои, заходить в притоны, играть, пока не опустеют карманы или пока не надоест. Частичка его упадет на крышу вот этого пригородного поезда и поедет до конечной. Остальные разлетятся по городу и по всему миру, – не тому, что знает Чамди, а тому, что виден с высоты птичьего полета.

Чамди смотрит на плачущую Гудди и вдруг находит правильные слова.

– Кхиле сонна кафусаль, – произносит он и гладит ее по щеке. – Это на языке Садов.

В этот раз Гудди не спрашивает, что это значит, потому что его взгляд сам говорит за себя.

Нет, пожалуй, слов недостаточно.

– Сумди свободен, – говорит она, – а мы с тобой здесь застряли.

– Не застряли.

– Мы никогда отсюда не выберемся.

– Ничего. Бомбей сам от нас отстанет.

– Как это?

– Отстанет, когда родится Кахунша.

– А разве так может быть? – с надеждой спрашивает Гудди.

– Конечно, может, главное – в это верить, – отвечает Чамди.

Глава 12

Старуха приносит им горячий чай. Ананд-бхаи и Чамди сидят на ступеньках перед дверью Дарзи. Ступенек три. «Как в приюте», – думает Чамди. Он так любил сбегать по ним в сад к бугенвиллеям. Во дворе Ананда-бхаи все серое. Наверное, рядом с таким человеком не растут ни зелень, ни цветы.

Дарзи дал Гудди таблетку от боли, и девочка заснула. Чамди нравится, как называется лекарство, «ком-би-флаам». Ему Дарзи прочитал. Словно волшебное семечко. Вот было бы здорово, если бы у него родители были такие, как Дарзи и старуха. Он называл бы их мамой и папой. Ни разу в жизни он никому не говорил таких слов.

Ананд-бхаи отхлебывает чай и смотрит на стену школьного двора. Два воробья что-то выклевывают из пыли.

– Что чай не пьешь? – спрашивает Ананд-бхаи.

– Очень горячий. Ранку жжет.

Ананд-бхаи ставит на ступеньку свой стакан и обнимает Чамди за плечи.

Чамди неприятно, потому что рука жесткая. Только миссис Садык умела утешить его, обнимая, хотя он ей этого никогда не говорил.

– Ты знаешь, что такое несправедливость? – спрашивает Ананд-бхаи.

– Я… да, знаю.

– Объясни.

– Если хороший человек страдает, это несправедливо. Правильно?

Ананд-бхаи снимает руку с его плеча. Достает «Голд флейкс», постукивает сигаретой по пачке. «О чем он думает? – спрашивает себя Чамди. – Может быть, о детстве, о том, как носился по двору или играл в крикет с ребятами?» Чамди трудно представить этого человека маленьким. Ананд-бхаи щелкает золотой зажигалкой, выпускает изо рта струю дыма.

– Ты помнишь, что я рассказывал про Радхабаи Чоуль?

– Помню.

Ананд-бхаи продолжает без паузы, будто не ждал ответа.

– Там сожгли ни в чем не повинных людей, вот это действительно несправедливость. Понимаешь? И то, что с храмом произошло… и с Сумди. Зачем его убили? Даже Навина ранило.

– Да, – говорит Чамди. – Но теперь уже ничего не поделаешь.

Ананд-бхаи глубоко затягивается, щерится, выдыхает дым. Воробьи вспархивают с земли и проносятся у него над головой.

– Кое-что мы сделать можем, – говорит он. – Надо, чтобы мусульмане знали: Бог на нашей стороне.

Чамди снова вспоминает зияющую дыру в стене храма, статую Ганеши, выброшенную взрывом на улицу. Ганеша не смог подняться и залить пламя водой. Чамди видел фигурки богов, которые мастерила старуха, малюсенькие, они даже в ящичке легко умещались. Он видел статую Иисуса, она была ростом с человека, но и Иисус ничего не смог поделать.

– Что думаешь? – спрашивает Ананд-бхаи.

– Я? О чем?

– Что мы должны сделать?

– Не знаю, – говорит Чамди. – Наверное, ничего.

– Ничего? У тебя друг погиб, а ты тут будешь рассиживаться? И мстить не будешь? Вот я бы любого, кто обижает индуистов, на куски порвал.

Окурок летит на землю. Чамди смотрит на тлеющий огонек.

– Мы им устроим Радхабаи Чоуль. Полыхнет сразу по всему городу.

Чамди не понимает его. Говоря все это, Ананд-бхаи почесывает голую грудь и скрипит зубами.

– Ты пойдешь с нами. Станешь членом банды. Надо же когда-то начинать. Пусть мои люди видят, что ты еще совсем мальчишка, а не боишься посмотреть в лицо опасности. Вот это пример для них! Так место под солнцем и завоевывают. Станешь полноправным членом банды. Будущее за вами, мальчишками. Наберу с полсотни Чамди, и через несколько лет я буду о-го-го какая сила.

– Но…

– Будешь делать, что я скажу, – обрывает его Ананд-бхаи. – Ты теперь на меня работаешь. Понял?

Он поднимается и выплескивает из стакана остатки чая. Бурая лужица растекается по гравию, получается что-то вроде карты. Ананд-бхаи приглаживает бороду и смотрит себе под ноги.

– Ты – моя собственность, – говорит он. – Помни об этом.

Чамди не знает, что теперь делать. Вот почему миссис Садык не разрешала ребятам выходить в город, вот почему она так хотела вывезти их из Бомбея.

Как ему ее не хватает! Как он скучает по ее длинным худым рукам!

Глава 13

Поздняя ночь. Все двери и окна закрыты, но во дворе Ананда-бхаи кипит бурная жизнь. Здесь собралось человек пятнадцать. Все курят, потягиваются, двое прогуливаются возле окон Ананда-бхаи. Почти все невысокие, тощие, одеты просто: черные рубашки, джинсы или брюки, сандалии. Мунна тоже здесь, на глазу у него белая повязка. Теперь и он до конца своих дней сохранит метку Ананда-бхаи. Чамди высматривает в толпе Красавчика и Джекпота, но их нигде не видно. Ну и правильно, нынешней ночью их услуги не понадобятся. Чамди чувствует, как сердито смотрит на него Мунна, он явно недоволен его присутствием.

В эту ночь Ананд-бхаи сменил белую рубаху на черную. И брюки тоже черные. Похоже на форму. В левой руке сложенный лист бумаги и карманный фонарик. Он с каждым здоровается за руку, каждого называет по имени: Ратхор, Вишну, Шитарам.

Его машина стоит под окном Дарзи, возле грядки с помидорами и огурцами. Ананд-бхаи заводит мотор, трогается с места и останавливает автомобиль в центре двора. Фары ярко освещают стены однокомнатных квартир, и черные трещины становятся особенно заметны.

Ананд-бхаи выходит из машины и открывает багажник. Чамди сразу вспоминает безжизненное тело Сумди, закутанное в белую простыню. Луч фонарика выхватывает из темноты ножи, похожие на те, которыми Ананд-бхаи резал язык Чамди, – длинные, с изогнутыми лезвиями и облезлыми рукоятками. Рядом лежат толстые железные прутья, тяжелый замок – такими обычно стальные шторы на лавках запирают – и две крикетные биты.

Ананд-бхаи поворачивается к черным фигурам.

– В нашем городе стало опасно жить, – кричит он. – Мусульмане уже готовы к бою. Надо отдать им должное, они тоже тигры. Закон джунглей гласит: тигр может быть только один. В индийских джунглях должен быть наш, индийский тигр. Я рад, что все вы готовы выполнить свой долг и отстоять свою веру. Разбирайте оружие. Все, кроме Мунны и Чамди.

Отовсюду тянутся руки, расхватывая ножи и стальные прутья. Слышно, как звякает железо. Тот, кому достался железный прут, проводит по нему рукой и целует его.

– Что такое, никто в крикет не играет? – спрашивает Ананд-бхаи. – Этими битами уже не одну башку раскололи. Берите, ночью играть даже интереснее!

Двое берут биты. Не новые, но тяжелые и крепкие, резина на рукоятках еще не истерлась.

– А мне что делать? – спрашивает Мунна.

– Возьми замок, – распоряжается Ананд-бхаи. – Будешь запирать дверь снаружи.

Мунна лезет в багажник.

– Только сейчас не закрывай, – предупреждает Ананд-бхаи, – у меня нет ключа.

– Хорошо, Ананд-бхаи.

Мунна облизывается, будто ест что-то вкусное.

Ананд-бхаи закрывает багажник, и Чамди переводит дух. Может, Ананд-бхаи просто хочет, чтобы он поехал и посмотрел, как это будет?

Ананд-бхаи разворачивает на багажнике карту и освещает ее фонариком. Ту самую, которую Чамди видел в ящике комода. Чамди и боязно, и интересно смотреть на нее. Впервые перед ним весь Бомбей. Какая странная форма – будто у города огромная пасть, ощеренная, словно у чудовища из «Чандамамы». Тело исчерчено полосами – должно быть, это улицы, хотя они больше похожи на трещины в исцарапанном панцире зверюги. Кажется, будто Бомбей весь изрезан и исколот.

– Наши ударят сразу в нескольких местах, – сообщает Ананд-бхаи. – Так мне сказали.

– Кто сказал? – спрашивает тот, что целовал прут.

– Приказы приходят сверху. Большего я вам сообщить не могу. В Бикулле уже приступили к делу.

Указательный палец Ананда-бхаи упирается в точку на карте, глубоко в глотке чудища, всего в нескольких дюймах от страшных зубов.

– Этой ночью будут беспорядки в Бикулле, Пареле и Дадаре, – продолжает Ананд-бхаи. – Я знаю, вам не нужна карта, вы все знаете наш город как свои пять пальцев. Но я принес ее не просто так. Что здесь написано?

– Бомбей!

– Отныне он будет называться по-другому. Этот остров принадлежит богине Мумбадеви, так вернем же его индуистам! Да здравствует Махараштра!

Чамди знает, что Махараштра – это штат, а Бомбей – столица этого штата. Ему миссис Садык рассказывала.

Ананд-бхаи поджигает карту золотой зажигалкой.

– Мы сожжем тело Бомбея, чтобы возродился Мумбай!

Все молчат.

– Сегодня ночью мы не пойдем в мусульманские кварталы. Для этого нужно больше людей. В Донгри, Маданпуру, Агрипаду, к Главной больнице и Бхенди-базару соваться не будем. Займемся одним семейством. Но прежде чем мы выступим, я хочу представить вам кое-кого.

Фонарик светит Чамди прямо в глаза, и он невольно заслоняется рукой.

– Это мой мальчик, Чамди. Он пойдет с нами. Сегодняшняя ночь станет его посвящением.

– Вот этот хлюпик? – спрашивает кто-то.

– Он маленький, но храбрый. Его друг Сумди погиб при взрыве, который унес жизнь Намдео Гирхе. Теперь Чамди хочет отомстить за друга. Он жаждет мусульманской крови.

Похоже, Мунна потрясен этими словами. Интересно, он не знал о смерти Сумди или его потрясло то, что Ананд-бхаи принимает Чамди в свою банду? Впрочем, это не так уж важно.

– В Шаан-Гали живет семья мусульман. Все знают Абдуллу, хозяина «Аравии»? Здесь, за углом?

– Это тот, у которого курятина всегда перченая? – уточняет человек с железным прутом.

– Он самый. Его племянник живет в Шаан-Гали.

– Ханиф? Таксивала?

– Именно. Таксивала Ханиф с женой и новорожденным ребенком. Этой ночью мы их кремируем в собственном доме. Без молитв.

У Чамди обрывается сердце.

Может, это Ананд-бхаи так шутит? Пошутил же он, когда резанул язык Чамди, чтобы проучить его? «А если я скажу, что уже усвоил урок? Вдруг он меня отпустит? – думает Чамди. – Неужели он заставит меня смотреть на этот ужас?»

Человек с прутом говорит:

– Что-то я бензина не вижу.

– Бензин получим на месте, – отвечает Ананд-бхаи.

– Шаан-Гали вообще-то в индуистском квартале. Зачем нам столько оружия, мы ведь собираемся спалить всего одну семью?

– А вдруг кто-нибудь из наших братьев-индуистов посочувствует Ханифу? Оружие поможет им вспомнить, что долг превыше дружбы. Соседи хорошо относятся к этой семье. Жена Ханифа учит детей читать и писать, сам Ханиф всегда подвозит бесплатно, если что-то случается.

Дверь комнаты Дарзи распахивается, на пороге появляется старуха. Кое-кто почтительно приветствует ее, но издалека. Приблизиться никто не решается. Чамди взглядом умоляет ее помочь. Вот бы она позвала его! Если он сам бросится к ней, Ананд-бхаи придет в бешенство. Чамди закрывает глаза и думает о ящичке с богами. Может быть, хоть они его спасут?

И старуха, кажется, услышала его. Чамди не может поверить своему счастью.

– Ананд, пусть мальчик идет в дом.

Ананд-бхаи не отвечает.

– Пора, – обращается он к своей банде.

– Как будем добираться? – спрашивает кто-то.

– Автобусом первого класса!

Толпа гогочет.

– Ананд! Оставь мальчика дома, я прошу тебя!

– Иди домой, старуха! – рявкает он.

Из темноты возникает силуэт Дарзи. Он кладет руки на плечи старухи и уводит ее.

– Ананд-бхаи, – тихо говорит Чамди, стараясь, чтобы услышал только он. – Ананд-бхаи, я усвоил урок. Я больше никогда не скажу неправду. Простите меня.

– Давно простил. Сейчас нам пора заняться делом. Когда-нибудь тебя будут бояться и уважать не меньше, чем меня. Я знаю, у тебя большое будущее. Ты смелый парень, и сердце у тебя на месте. Ничего, даже мне в первый раз было не по себе. Это пройдет, и ты станешь свободным. Убиваешь, жрешь в свое удовольствие, трахаешь девчонку в свое удовольствие и ложишься спать с легкой душой.

– Но, Ананд-бхаи…

– Это твой долг. Что будет с Гудди, если ты его не исполнишь? Ты ведь не хочешь, чтобы с ней что-нибудь случилось?

В узком проулке Шаан-Гали тишина. Где-то играет музыка. Это радио, слышен треск помех. В окнах нет света. Перед домами стоят большие бочки, в них жильцы держат воду. Некоторые лачуги сколочены из струганых досок и бамбуковых шестов, полы хлипкие. Рядом несколько домов на фундаменте. Кое-где видны зеленые навесы, на веревках сушится белье.

Люди Ананда-бхаи идут быстрым шагом, в руках ножи, прутья и биты. Им наплевать, заметят их или нет. Ананд-бхаи держит Чамди за плечо. Мунна сердито смотрит на Чамди. Футболка у Чамди совсем вылезла из шорт, и он заправляет ее обратно.

Лунный свет отражается от жестяных крыш, от клинков ножей. Чамди хочется рвануться вперед, предупредить семью Ханифа о нападении. У него ведь быстрые ноги, а какой от них толк, если нельзя сделать доброе дело? Вот только Чамди не знает, где дом Ханифа, а если бы и знал, что тогда было бы с Гудди?

Улочка кончается тупиком. Люди Ананда-бхаи останавливаются у синей лачуги, стоящей на отшибе. Перед дверью цветочные горшки. В бутылке из-под воды «Бислери» вянет лиана. Дверь крепче, чем у соседей. И окно закрыто ставнями. У стены велосипед со спущенными шинами. Под навесом черное с желтым такси, на крыше блестит багажная решетка. Чамди очень надеется, что Ханиф проснется, посадит семью в машину и умчится подальше отсюда.

Ананд-бхаи поднимает руку. Все останавливаются.

Он идет к соседнему домику и легонько стучится. Дверь сразу открывается, человек в белом лунги выносит большую пластмассовую канистру. В ней что-то плещется, наверное бензин. Ананд-бхаи велит одному из своих людей ее забрать. Человек в лунги выносит вторую, потом протягивает Ананду-бхаи коричневую бутылку, заткнутую белой тряпкой, и бесшумно закрывает за собой дверь. Чамди не верит своим глазам. Разве можно губить своих же соседей?

– Двое за дом, – шепотом приказывает Ананд-бхаи, – дверей там нет, но есть окошко. Смотрите, чтобы никто не сбежал.

Две тени исчезают за домом.

Ананд-бхаи подзывает еще двоих:

– Облить бензином стены. Только аккуратно, а то весь квартал спалим.

Двое хватают по канистре, второпях проливая бензин себе на штаны и сандалии.

– Мунна, запирай! – командует Ананд-бхаи.

Мунна проскальзывает к двери, бесшумно задвигает наружную щеколду, продевает замок, но почему-то не защелкивает его. Наверное, чтобы не разбудить Ханифа.

– Знаешь, почему я выбрал этот дом? – обращается Ананд-бхаи к Чамди.

– Потому что здесь мусульмане живут, – лепечет Чамди.

– Это главная причина. Но из-за одной причины никогда не стоит возиться, запомни. Дело должно быть в радость. Так вот, здесь живет моя первая любовь. Фархана. Она любила меня, я любил ее. Но она мусульманка. Любила меня, а вышла за Ханифа. Сегодня я мщу человеку, который отнял ее у меня. Так что месть эта приятна вдвойне.

Глядя на бандитов, Чамди думает про миссис Садык – хоть она и не мать ему, но такой хороший человек! И про Пушпу. Она могла бы стать ему подругой, когда вырастет. Даже отец, который сбежал от Чамди, все равно гораздо лучше Ананда-бхаи.

Вдруг в одной из лачуг открывается дверь. Раздается старушечий голос:

– Кто это там?

– Скройся! – отвечает Ананд-бхаи.

Но старуха уже разглядела в темноте людей, поливающих бензином соседский дом, может, даже ножи разглядела, и принимается голосить что есть мочи.

– Замок! Замок заприте! – кричит Ананд-бхаи.

Его голос взрывает ночь. Пятеро бросаются к двери синей лачуги. Среди них – человек с железным прутом. Мунна защелкивает замок.

Шаан-Гали просыпается, но налетчиков это не смущает. Ананд-бхаи выхватывает фонарик, направляет луч на старуху, поднявшую тревогу, потом на жителей квартала, выбегающих на улицу. Полуодетые люди протирают заспанные глаза, силясь понять, что происходит.

Их останавливает окрик Ананда-бхаи:

– Убьем каждого, кто сунется!

Ханиф с семьей понимают, что заперты. Они отчаянно колотят в дверь. Люди Ананда-бхаи отгоняют соседей.

– Все по домам! – орет Ананд-бхаи.

– Какого черта, вы кто такие? – кричат из толпы.

Ананд-бхаи освещает фонариком собственное лицо. Луч, направленный снизу вверх, зажигает золотые искорки в его бороде, круги под глазами кажутся черными.

– Здесь почти все знают, кто я такой, – громко говорит он. – Мы пришли с добром. Позапрошлой ночью в Джогешвари сгорела семья индуистов. Мы хотим восстановить справедливость. Этой ночью будут гореть мусульмане. Мы убьем каждого, кто попытается нам помешать. Так что решайте, чья жизнь вам дороже. Скоро весь город запылает, и вашему кварталу потребуется моя защита!

– Огонь и на нас может перекинуться! – говорит кто-то.

– Этот дом… на отшибе. Мы обо всем подумали. А теперь – по домам!

Люди Ананда-бхаи не выглядят богатырями, но оружие в руках добавляет им свирепости. Толпа разбредается по своим хлипким лачугам под жестяными крышами. Ананд-бхаи опускает фонарик.

Вдруг человек с железным прутом, будто услышав что-то, подскакивает к окошку синего домишки.

Ставни открываются.

Он без предупреждения бьет железным прутом по лицу, мелькнувшему в окне. Раздается страшный хруст, и лицо исчезает. «Это и был Ханиф-таксивала», – думает Чамди. Человек с железным прутом ждет у окна, готовый нанести новый удар.

– Помогите! Помогите, кто-нибудь! – рвется из лачуги женский крик и уносится в темноту улочки.

И тут же раздается плач младенца. Чамди цепенеет от ужаса, представляя себе, как корчится на полу Ханиф, как хлещет кровь из разбитого рта, как жена Ханифа в отчаянии бьется о запертую снаружи дверь.

Никто из соседей не спешит на помощь. Большинство попрятались по домам, а те, что остались, тоже оцепенели, как и Чамди.

Из темноты появляется Ананд-бхаи с коричневой бутылкой в руке.

– Знаешь, что это? – спрашивает он. – Здесь горючая смесь, а белая штука – это фитиль. Я поджигаю, ты кидаешь бутылку в окно.

Чамди не верит своим ушам. Он безмолвно смотрит на Ананда-бхаи.

Тот наклоняется к Чамди:

– Я хочу, чтобы бутылку бросил именно ты. Только так можно показать, чего ты стоишь, понял?

– Прошу вас…

– Спали эту семейку. Иначе сам сгоришь вместе с ними.

– Не могу… Я правда не могу…

Ананд-бхаи берет его за горло и смотрит прямо в глаза. Чамди не в силах ни зажмуриться, ни отвести взгляд. Под ложечкой возникает мерзкое ощущение, будто что-то рвется наружу.

Большой палец давит на кадык.

– А как же Гудди? – спрашивает Ананд-бхаи. – Ты о ней подумай.

– Убивайте и меня, и Гудди, – хрипит Чамди, – но я не могу…

– Нет, я убью только тебя, – говорит Ананд-бхаи. – Ханифу с семьей все равно не жить, бросишь ты бутылку или нет. А вот судьба Гудди в твоих руках. Если ты откажешься, я ее продам. С ней будут мужики развлекаться.

Слова гвоздями впиваются в сознание Чамди. Мерзкое ощущение становится все сильнее.

Ананд-бхаи кладет руку на плечо Чамди и подталкивает к окну. В другой руке у него бутылка.

– Бросай! Ты должен стать мужчиной!

Но Чамди не в силах двинуться с места.

Он слышит вопли женщины. Он даже видит ее, хотя в окне никого нет. У жены Ханифа огромные черные глаза, такие же, какие должны быть у матери Чамди.

Ананд-бхаи сует ему бутылку:

– Давай!

– Умоляю… я не могу…

– Ночь за ночью будет Гудди плакать, молить о смерти, а все из-за тебя. Этим все равно не жить. Ты о Гудди подумай. Она станет такой же, как Куколка. Помнишь Куколку?

Чамди помнит Куколку. И кровь помнит.

Щелкает золотая зажигалка. Язычок огня колеблется.

– Я умоляю… умоляю…

– Давай, Чамди! Не то я прикажу продать ее сегодня! Этой же ночью!

Пальцы Чамди сжимаются вокруг бутылки.

– Пошел! – кричит Ананд-бхаи и поджигает фитиль.

Чамди швыряет бутылку в окно.

И слышит, как она разбивается об пол. Вспыхивает пламя. Ночь оглашается воплями, словно кто-то бьется в лапах голодного зверя.

Люди Ананда-бхаи разбегаются. Сам он не двигается с места. Его черная фигура словно соткана из ночной тьмы. Чамди не в силах понять, как можно улыбаться в такую минуту. Ананд-бхаи не собирается убегать.

А вот Чамди бежит.

Глава 14

Во дворе ни души, все разошлись. Даже дверь в комнату Ананда-бхаи закрыта. Не спит только коза, лежит у своего колышка и время от времени мотает головой.

Чамди сидит на земле и смотрит на козу. Он прибежал сюда больше часа назад, но в дверь Дарзи так и не постучал.

Гудди увидит его и сразу поймет, что он сделал. Ему нечего ей сказать. «Я убил сегодня троих человек». Может, она его и не узнает. Вдруг у него теперь совсем другое лицо?

Вот миссис Садык все равно бы его узнала. Чамди так и слышит ее дыхание у самого уха, слышит ее слова: «Запомни: украдешь один раз, а вором останешься на всю жизнь». А он отвечает: «Я гораздо хуже, чем вор». Ей будет так больно, что она перестанет дышать.

Если бы только он остался в приюте! Он бы так и жил в обнимку с бугенвиллеями. Чамди закрывает глаза и представляет, как нюхает лепестки. А они сразу увядают, едва соприкоснувшись с его кожей.

Он видит жену Ханифа, ее длинные черные волосы горят. Она смотрит на Чамди.

Ночную тишину прорезает крик. Чамди открывает глаза – вокруг никого. Хоть бы Ананд-бхаи ему уши отрезал! Иначе Чамди до конца дней своих так и будет слышать крики Ханифа и его жены.

Наверное, их соседи до сих пор тушат пожар. Может, дом сгорит, а семья спасется.

Но Чамди сразу понимает, что этого не будет. Ананд-бхаи для того и остался. Спастись не удастся никому. Лишь бы Ханиф и его семья умерли раньше, чем догорит их дом.

За дверью кто-то кашляет, выходит старуха, сплевывает на землю, охает. Чамди она пока не заметила. Не может он сейчас смотреть людям в глаза. Старуха собирается вернуться в дом и вдруг останавливается.

– Чамди? – Она щурится, вглядываясь в темноту.

Чамди молчит и не шевелится. Сидит на земле, прислонившись к стене и поджав одну ногу.

– Чамди! – уже мягче зовет старуха.

Она наклоняется так близко, что Чамди хочется отодвинуться. Старуха молча гладит его по голове. Распрямляется, насколько позволяет ее горб, и тихо уходит. Чамди слышит, как звякает в комнате посуда, слышит, как Дарзи перестает храпеть. Хорошо, что Гудди не проснулась. Ему не хватит духу с ней поговорить. Надо уходить отсюда. Он так замерз, что даже сердце дрожит от холода.

Он упирается руками в землю, чтобы встать, и вдруг слышит голос:

– Вот теперь можно и позабавиться.

Ананд-бхаи.

В левой руке бутылка виски, правая на плече человека с прутом.

– Рани пошла за подружкой, так что повеселимся. Ты как?

– Я-за!

Оба хрипло хохочут. Чамди замирает, очень надеясь, что его не заметят. Они проходят мимо, и тут дверь Дарзи со стуком распахивается. Гудди. Хоть бы она вернулась в дом!

Ананд-бхаи с приятелем встревоженно оборачиваются и успокаиваются, увидев девочку. Ананд-бхаи замечает Чамди.

– Чамди. – Так же, как и старуха, он наклоняется к нему. – Ты сегодня держался молодцом. Храбрый мальчик.

Ананд-бхаи обнимает его и продолжает:

– Запомни эту ночь. Сегодня ты стал мужчиной.

От него разит алкоголем, черная рубаха прилипла к потной груди.

– Гудди, он герой! Знаешь, что он сделал?

Чамди съеживается и замирает.

Но Ананд-бхаи о нем уже позабыл – он подходит к Гудди, гладит ее по голове.

– Вы оба мне очень дороги. – Он берет девочку за подбородок и заглядывает ей в глаза. – Даже ты, Гудди.

Чамди в ярости поднимается и встает перед Анандом-бхаи. Кулаки сами собой сжимаются.

– Помни, что я тебе сказал, Чамди. Слушайся меня.

Старуха выходит на крыльцо. Она берет Гудди за руку, и девочка прижимается к ней.

– Уже поздно, Ананд. Иди спать.

Старуха уводит Гудди в дом.

И Чамди понимает, что только здесь, в доме Ананда-бхаи, Гудди в безопасности. Ее защитит старуха. Она любит Гудди и не позволит сыну причинить ей зло. Ананду-бхаи верить нельзя, он на все способен, а вот на старуху можно положиться. Пока она жива, Гудди никто не тронет. А если они убегут, старуха не сможет им помочь. Ананд-бхаи найдет их, и судьба Гудди будет ужасна.

Ананд-бхаи достает из кармана купюру в пятьдесят рупий и дает ее Чамди:

– Ты сегодня хорошо поработал.

Потом улыбается старухе, делает глоток из бутылки, обнимает приятеля и шагает к своей двери по хрустящему гравию.

Чамди рассматривает новенькую купюру. Пятьдесят рупий. Никогда в жизни у него не было таких денег. Бумага жжет пальцы, очень хочется ее порвать. Чамди становится противно. Но он прячет деньги в карман. Они теперь ему нужны. Надо Гудди кормить и Амму. А еще, может, бежать придется.

Слышно, как старуха наливает воду в чайник. Ноги у Чамди подкашиваются. Выходит Гудди и молча опускается на ступеньку рядом с ним. Ананд-бхаи открывает дверь, допивает виски и выбрасывает во двор пустую бутылку.

Чамди смотрит на стену школьного двора. Скоро взойдет солнце, во дворе распахнутся все двери, из них потянет папиросным дымом, а в школе зазвенит колокольчик.

Чамди чувствует взгляд Гудди, но не отрывает глаза от стены.

– Что случилось? – тихо спрашивает она.

Чамди хочется зажмуриться и уткнуться в ее колени, но пошевелиться он не может. Жуткая тишина окутывает двор, словно никто не спит и все жители затаились во тьме.

Глава 15

Вот и сгоревший дом. Среди головешек валяются камни, крысы снуют в щелях между плитами, в свете уличного фонаря сверкает битое стекло.

Гудди идет впереди, Чамди за ней. В руках у Гудди три банана – старуха дала. Дала и сказала, чтоб Гудди завтра зашла к ней поесть, а будет охота, так и помыться тоже.

Вот и навес. Гудди прибавляет шагу.

Амма сидит под навесом. Она держит младенца на руках, смотрит в ночное небо и что-то шепчет, словно вверяет ребенка небу.

Гудди подходит к матери и нежно гладит ее по спине. Амма все глядит в небо, но замолкает и отдает младенца Гудди. Потом начинает качаться и медленно опускает голову.

Гудди кладет ребенка на полиэтиленовый настил, очищает банан и начинает кормить мать. Амма берет дочь за руку, будто не хочет, чтобы та уронила банан. Амма глотает куски, как воду.

Чамди пытается понять, поправился ли уже малыш. Утром он купит ему молока. Чамди не даст ему умереть.

Что-то лежит под навесом, в самом дальнем углу. Это кремовая рубашка Сумди, пропахшая потом и табаком. Наверное, это последнее, что Сумди держал в руках. Он снял ее перед тем, как идти к мандиру. Чамди сглатывает слезы и не понимает, чего он так расстроился из-за рубашки. Он не плакал, когда горело тело Сумди, а вот теперь…

Амма доела банан, легла рядом с малышом и закрыла глаза. «Она ведь даже не знает, что ее сын погиб», – думает Чамди. Он сгоняет мух с ее губ, и Амма с облегчением облизывается. Чамди вытирает капли пота с животика ребенка и поспешно отдергивает руку.

Гудди ест свой банан и протягивает ему последний. Чамди сдирает кожуру, медленно-медленно. Ему страшно. Есть совсем не хочется. Чамди смотрит на ребенка. Он, Чамди, убил такого же маленького. Рассказать бы об этом Гудди.

Она знает. Она знает, что он сделал.

Или скоро узнает. Люди будут говорить о том, как в Шаан-Гали сожгли дом мусульман, и Гудди поймет, что это сделал он. Ведь Ананд-бхаи назвал его героем.

Чамди смотрит, как вздувается и опадает грязный животик. Другой младенец… сын Ханифа… тот тоже, наверное, спал. Нет, не спал. Чамди слышал детский плач.

В сердце впиваются острые когти. Чамди не знает, как от них избавиться.

Может, надо поговорить с Гудди, рассказать ей, что он натворил?

Нет, ей он никогда не расскажет. Гудди следит за каждым его движением. Ну и ладно! Его заставили совершить этот ужасный поступок ради нее.

Пускай следит.

Чамди становится стыдно. Нельзя винить ее в том, что случилось!

Но Сумди и Гудди поступили бы точно так же.

Гудди наклоняется к нему и подхватывает банан. Оказывается, у него дрожат руки. Чамди тут же прячет руку за спину, ту самую руку, которой он бросал бутылку с зажигательной смесью.

– Ничего, все будет хорошо, – шепчет Гудди. – Все будет хорошо.

«Теперь уж точно ничего хорошего не будет», – думает Чамди.

– Пойдем, – говорит Гудди. – Я тебе кое-что покажу.

Чамди ложится на землю и закрывает глаза. Зачем ему куда-то идти? Куда бы они ни пошли, он везде будет видеть только языки пламени.

Глава 16

В такси играет радио. Передают старую песню на хинди. Чамди заглядывает в окно машины. На зеркале заднего вида висит гирлянда из белого жасмина. Чамди смотрит на свою гирлянду и решает, что его лучше. Не потому, что она из бархоток и лилий, а потому, что он сплел ее сам. Он сплел ее для Сумди.

Гудди давно хотелось привести сюда Чамди. Он согласился только потому, что сегодня ровно месяц со смерти Сумди. И весь этот месяц Чамди почти все время молчал.

Они сворачивают на дорогу к отелю «Тадж-Махал». На деревьях каркают вороны. Над ветвями оранжевое рассветное небо. Звякает колокольчик, это мальчик в синей рубашке и шортах цвета хаки развозит на велосипеде молоко.

Они идут к набережной, и Чамди видит «Ворота Индии». Коричневый камень, четыре башенки, арка посредине. Зачем его построили? Напротив отель «Тадж-Махал», он похож на старинный дворец: золотистые купола по углам и еще один огромный купол в центре, белые арки окон. Голуби садятся на подоконники, взмывают ввысь над каменными стенами. Люди в форме моют ступени дворца и напевают что-то себе под нос. Справа аллея кокосовых пальм отделяет дворец от других домов. Дома кажутся старыми, но крепкими, и балконы у них красивые и большие.

Женщины сметают с тротуаров мусор, набравшийся за ночь, по набережной прогуливаются старики в белых шортах. Мужчина с закрученными усами сидит на корточках около керосинки и наливает всем желающим чай в картонные стаканчики. На тротуарах вперемешку расположились бродячие собаки, голуби и нищие. В инвалидной коляске дремлет безногий. У синего туристического автобуса стоит водитель. Он зажег ароматическую палочку и выписывает ею в воздухе круги, устало читая слова молитвы. Чамди тоже хочется помолиться за таксивалу Ханифа, но он не решается. Просто закрывает глаза и просит Ханифа простить его.

– Я раньше сюда с отцом приходила, – говорит Гудди. – Мы здесь целый день гуляли. Он покупал жареные орешки, и мы их ели. Я это место больше всего люблю.

Гудди садится на парапет и болтает ногами над водой. Она оборачивается к Чамди. Ей хочется, чтобы он сел рядом и тоже поболтал ногами. Он садится. Ласково греет солнышко. Чамди никогда в жизни не видел таких мест. Столько простора, и море кажется бескрайним.

Чамди сжимает гирлянду. Старуха научила его оставлять между цветами промежутки, чтобы они могли дышать. Скоро он вернется в комнату Дарзи, сядет на пол у корзины, полной бархоток и лилий, и будет плести новые гирлянды.

Чамди смотрит на горизонт и думает о Сумди. Теперь, наверное, его мечта уже сбылась. Сумди заглянул наконец во все закоулки Бомбея, посмотрел все крикетные матчи, поиграл во всех казино. Чамди слышит его голос: «А потом я полечу над морем, стану самой сильной птицей. Полечу и обратно не вернусь». Это бескрайнее море Сумди бы за один миг перемахнул, даже не уронив папиросы.

Чамди сплел Сумди гирлянду, потому что не успел с ним попрощаться. Когда огонь пожирал тело Сумди, Чамди просто смотрел и ни о чем не думал. «Сумди, ты простишь меня?» – спрашивает Чамди и бросает в воду гирлянду. Она уплывает все дальше и дальше. Куда унесут ее волны? Здорово было бы вот так же уплыть вместе с Гудди в страну, что лежит по ту сторону моря.

– Мне иногда снится, что Сумди вернулся в деревню, – говорит Гудди, – и притворяется, будто не может ходить. Дурака валяет.

Чамди молчит. Слушает голубиную болтовню и вспоминает голубей на стене приюта. Наверное, здание уже снесли. Он надеется, что у них, у приютских, все хорошо, особенно у миссис Садык и Пушпы.

– Чамди, пожалуйста, не молчи, – просит Гудди. – Ну и что, что мы работаем на Ананда-бхаи? Мы ведь все равно хорошие, правда?

Он поднимает голову, видит ее грязные ноги, подол коричневого платья, оранжевые браслеты, которые она никогда не снимает. Выше голова не поднимается. Он не в силах посмотреть ей в глаза.

– Чамди, не молчи. Ты со мной совсем не разговариваешь. – Голос ее дрожит.

Он все смотрит на воду, на лодочки, которые качает волна. Позади громко шуршит метла, скулят и взвизгивают собаки.

Чамди смотрит вдаль и гладит ладонью ребра. Они стали даже еще острее, только теперь он знает, что в бивни им никогда не превратиться. И полицейским тиграм никогда не выскочить из полосатых, синих с желтым, колонн участка. Придется учиться самому защищать Гудди.

У него нет никакой опоры. Когда Чамди бежал из приюта, у него была Кахунша, Город без скорбей. Чамди так ясно видел его, словно он и вправду существовал. А теперь ему даже бугенвиллеи не помогли бы.

Гудди горько вздыхает, но Чамди не поворачивается. Если она плачет, он не сможет ее утешить.

Но Гудди неожиданно начинает петь.

Волны мягко набегают на парапет. Гудди поет сначала тихонько, потом песня становится все громче, сильнее, она взлетает ввысь, напоминает Чамди о той, первой песне. Гудди сидит совсем рядом, касаясь его, но на самом деле она далеко-далеко.

Он смотрит туда, где встречаются море и небо. Скоро море вытолкнет в небо солнце, а потом, может быть, и песню тоже, тогда она долетит до отца Гудди и до Сумди.

И все-таки Гудди поет для него, для Чамди. Как же так, ведь она потеряла брата, и все равно у нее находятся силы петь. Гудди почти не плакала этот месяц. Наверное, старалась поддержать его.

Откуда у нее столько сил?

Гудди машет рукой, как будто указывая песне путь над морем. Легкий взмах – и песня взмывает над водой, еще взмах – и песня ныряет в волну, оранжевые браслеты постукивают в такт. Чамди смотрит на локоть, на плечо и, наконец, на грудь.

Она высоко вздымается, потому что Гудди поет в полный голос.

Песня несется над морем, рождаясь в груди.

Вот откуда появляется голос. Вот откуда появляются силы.

У Чамди в груди тоже что-то шевельнулось.

Что это? Да что угодно!

Может, полицейский тигр.

Точно, у него в груди притаились полицейские тигры. Сейчас они сидят тихонько, но настанет день, когда и они зарычат в полный голос. И тогда он их выпустит.

Чамди хочется рассказать об этом Гудди. Песня летит над волнами.

И тут он слышит стук копыт. Яростный, бешеный галоп. Все коляски собрались вместе на набережной, вот здорово! И какие тут лошади! Они из бугенвиллей, каждая мышца, каждая жилка этих прекрасных животных сделана из цветов. Лошади мчатся к парапету и прыгают. Прыгают в воду через головы изумленных прохожих.

Сердце Чамди неистово стучит. Он вдыхает поглубже.

Чамди видит, как занимает свое место на небе солнце, как рассыпаются в сверкающем танце лучи.

Голуби за его спиной вдруг хлопают крыльями и дружно взлетают.

А внизу плещется море. Чамди придвигается поближе к Гудди и касается ее руки.

Примечания

1

Пуджари – священнослужитель, который может выполнять ритуалы в храме.

2

Братец (хинди).

3

Сказка о Лейли и Маджнуне – популярная арабская сказка о молодом поэте-бедуине, влюбившемся в девушку из своего племени. Отец выдал ее замуж за другого. Юноша сошел с ума и ушел скитаться по пустыне. Вскоре его возлюбленная умерла, а он сам был найден мертвым на ее могиле. На ее надгробном камне он начертал последние свои строфы.

4

Национальная индийская рубаха свободного покроя.

Content

Анош Ирани
Песня Кахунши

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания