Дмитрий Щедровицкий

Из восьми книг

ПРЕДИСЛОВИЕ

Задача предисловия, по-видимому, в том, чтобы задержать читателя, помешать ему свободно войти в книгу. Незавидная роль!

Поэтому – как можно короче: стихотворения Дмитрия Щедровицкого хочется перечитывать. Но ведь это и значит, что они – поэзия. Только поэзия – мир, где в отличие от всех прочих миров можно дважды войти в одну и ту же реку. Потому что слова поэзии преодолевают время. В стихах Щедровицкого главное то, что они подчиняют себе время, обезвреживают его коварство и способность губить. И поэтому в его словах можно услышать Слово.

Я уверен, что этим стихам суждено торжествовать над временем.

М. В. Панов

I

ИЗ КНИГИ «АНГЕЛ СООТВЕТСТВИЙ» (1972–1973 гг.)

* * *

Как самоцелью и судьбой сонат,

Как в сон глубокий,

Сквозные зданья снежные звенят

На солнцепеке.

Преображенный переходит в боль —

И виден лучше,

Когда так сладко редок лист любой

В осенней гуще.

И в небольшие эти города

Уйду на треть я,

Неразличимый от кусочков льда,

От междометья...

1972

ПРИГОРОК

Подрезанное дерево – диковинный светильник,

Березы – только вышиты, судьба – совсем с иголки.

Лесные звезды спрятаны в суставах клена тыльных,

И светятся раскрытые ворота на пригорке.

Несложный выкрик скрытых птиц по рощицам рассован,

В глотанье глины – голоса разломанной недели,

Из глуби запаха болот – из кислого, косого —

Зовут белесо. Не поймешь – ликуют ли, в беде ли.

И ветер выросший поет, взобравшийся на клирос,

В воде сияют под травой невиданные лики...

Расстелим плащ, разломим хлеб, посетуем на сырость:

Идти придется до утра – темно стучать в калитки.

1972

EXODUS

Над умами, полными товара,

Над душой, площадной со стыда,

Городов холмистая тиара,

Непобитый козырь – Амстердам.

И один среди двухсот владельцев

Дыр в холмах и лучших в море мест

Жаждет в небо бурое вглядеться —

И узреть из туч проросший перст.

1972

АЛИ

Со смертью Али прекратились потоки,

И падали звезды, вопя о пощаде,

Вздымались низины, померкли пророки —

И вспыхнуло небо, с землею в разладе.

Но молвил Али о таинственном нищем,

Что явится ночью за царственным телом,

И брошен был труп на тележное днище,

И выли колеса в саду оголтелом.

Плоды опадали и лезли из кожи,

Но следом разгневанный вышел потомок,

И лошадь нагнал, и схватился за вожжи,

Взмахнув над возницей мечом средь потемок.

И нищий откинул с чела покрывало:

Открывший лицо пролетавшей комете —

Али улыбался... И как не бывало

Ни лиц, ни времен, ни телеги, ни смерти.

1972

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ

Ночь содрогнулась приближеньем боли,

Плоды пространства страхом налиты,

Звезд оскуденье слышимо сквозь голый

И зримый голос пустоты.

Толпой созвездий густо замирая

У входа в суженный зрачок,

Отягощенный свет взывает: «Равви!

Я в этой тьме один, как светлячок».

1973

* * *

Кого ты встретил,

Кого ты видел возле грушевой горы,

Кто с нами третий,

Кто двери лета затворенные открыл,

Кому все эти

Дубы и клены многоярусной игры,

Кто чище смерти

Оделся в тогу аистиных сладких крыл?...

1973

* * *

К небосводу багрового гнева

Обратился приземистый лик:

За окном собирались деревья,

Я поклоном приветствовал их.

– Что нам делать, стропила вселенной,

Колоколенок птичьих столбы,

Коль в подлунном наследном именье

Мы – клейменные страхом рабы?

– Препояшемся бранной листвою

И на пилы пойдем напролом,

Если Темный воссядет главою

За медовым гудящим столом.

Нам известны хоромы и клети,

Мы в любое глядели окно.

Лишь молчавшим в теченье столетий

На Суде будет слово дано.

1973

ГЛУХОЙ

– Для чего ты звенишь, шелестишь,

Дал истоки звучаниям разным,

Разве ты соловей или чиж,

Что тревожишь нас голосом праздным?

– Что мне делать?

При жизни со мной

Говорили лишь стоном и ревом,

И пред самой кончиной, весной,

Только клен перекинулся словом.

1973

ИРЛАНДИЯ

Ты – болот и трясин колонист —

Пренебрег водопадом гортанным.

Рукавом от чудес заслонись,

Ослепленный ирландским преданьем:

Как оделись в печаль догола

И тела их оленьи, и лица,

Как из лука выходит стрела,

Будто слово из уст прозорливца,

Как зеленый пронзен средь полей,

Как в огонь увлекает багровый,

Как настигнутый синий олень

Закрывает надмирную кровлю,

О зверье застывающих чащ

Возвещая серебряным горном,

Расстилая светящийся плащ

В дольнем мире и в Имени горнем.

1973

II

ИЗ КНИГИ «КЛЕНОВЫЙ КЛАН» (1974–1976 гг.)

МОТЫЛЕК

О, не летавший вовсе не жил,

И ждет бурлящая смола,

Иль холод ждет его.

Но где же Душа осуждена была

Летающая? Даже реже,

Чем в глаз вонзается игла, —

Случится то, что с

Силой Зла Произошло.

Недвижны межи

Меж тварью, что во тьме ползла —

И той, что дни считала те же,

Раскинутые веси нежа

Под перекладиной крыла:

Такая, лишь смежила вежды, —

Из тьмы в нетленье перешла.

Простором медленного взлета

И ты, погибший, одарен:

Тебя носил счастливый сон

Из края в край, в ночах без счета,

И обо всем земном заботы

Ты оставлял внизу, лишен

Телесной тягостной дремоты.

Но был убит однажды кто-то

Тобой, и жил на свете он

Лишь день. Ты вышел на охоту,

Бежал и медлил, ослеплен

Той полнотой ожившей ноты,

Тем бытием двойного счета,

Каким убийца наделен...

Бессрочно, как подруга Лота,

К вине соленой пригвожден, —

Как склеп под слоем позолоты,

Ты канешь в темный Аваддон!..

1974

* * *

Во мгле заграждали чешуйчатой грудью,

Встречались зимою – и было теплей,

Мостами легли, берегли перепутья,

Ловили с обрыва, скрывали в дупле.

И слух, оглушенный первичной виною,

Очистился жертвой раскинутых рук

Великих деревьев, увиденных мною

В садах городских, и во сне, и в жару.

Приближу к губам умолкающим палец —

И слышу, как бодрствует в мире ветла,

В молчанье зеркальной горой рассыпаясь

И Бога святя в сердцевине ствола.

1974

стихи

– Зачем бегут в чужие страны

Из теплой памяти жилой?

– В ее ворота гроздью пьяной

Природа смотрит тяжело —

И шепчет: «Я тебя разрушу,

Но сохраню твои слова».

– И им не терпится наружу,

Туда, где речь всегда жива.

1974

* * *

Без ветра я не вижу. Это он

Несет навстречу полдень и размеры —

Всех ароматов тайный эталон,

Рождающий в невидимое веру.

Едва к незримой скважине прильну,

Я слышу: он, подобно пьющей лани,

Подталкивает мелкую волну

Из глубины в каналы обонянья.

Фигуры возникают к сентябрю

Избытых судеб – поредевшей бронзы,

И я на них сквозь изгородь смотрю,

Особенно – когда темно и поздно.

1974

* * *

В нотных и высоких классах птичьих

По опавшим и плывущим дням

Удивленных учат безразличью

Облака, к безумию клоня.

Ветер – неуемный сборщик дани —

Обегает сеть начальных школ.

У калитки ждет похолоданье

И уводит в прошлое пешком.

Все, что летом вслушаться мешает

И по зренью бьет, как футболист —

Отлетает, как настольный шарик,

Этикетка и осенний лист.

1974

* * *

И если вырваны страницы

Из древней красочной Псалтири —

Вовек никто не усомнится,

Что царь Давид играл на лире,

Вернее – на библейской арфе,

Но лира – символ вдохновенья.

Плетется ветер в старом шарфе,

Лиловом от ночного тренья

И ставшем гроздьями сирени.

Он кашляет, закутав горло,

Едва ступает на прохладе,

То рассыпается прогоркло,

То снова собран, жизни ради,

Как слезы стынут на тетради.

Итак, никто не усомнится,

Что лучшим в мире был художник,

Хотя закапаны страницы,

Заглавные заснули птицы,

И надписей не стало должных.

И по оставшимся деревьям

Я очертанья рук живые

Угадываю, чтобы с левым

Не путать правое, с припевом:

«Так жили люди Ниневии» —

И чтобы дни сторожевые

Прошли, не опаляя гневом.

Иначе шаг ко мне направят

Суду покорные микробы,

И духи поднебесной злобы

Клеймо непоправимой пробы

На серебре моем поставят.

1975

* * *

И эту птицу к ветке жгучей

Притянет сад —

Я понял это много лучше,

Чем век назад.

Тогда от молний ложной вести

Я принял гром,

Что смысл – во всех растеньях вместе,

А не в любом

Стволе, и корне, и соцветье.

Но сны сошлись —

И стал виновен я в навете

На каждый лист,

И взором юного астролога

К стеблям приник,

Когда услышал: «Стань надолго

Одним из них».

И я спускался. Было скользко

Среди червонных гнезд —

И их стада встречало войско

Подземных звезд.

Я слышал: буква убивает...

А вот – она

И под землей растет, живая,

Любви полна.

1975

* * *

И снилось мне, что каждый строил дом —

И, возведя, селился в нем навечно:

В норе подземной делался кротом,

Иль возносился, Путь построив Млечный,

Иль вырыв русло, делался рекой, —

Что начал, то заканчивал без риска.

А я ушел настолько далеко,

Что стал бездомным, возвратившись близко.

1975

УЛИЦА БУДУЩЕГО

В начале – тихий дом, и здесь

Живут герои Ариосто:

С них смерть навеки сбила спесь,

У них бесхитростно и просто

Цветет блаженство на лице.

А близ провала – там, в конце —

Есть особняк героев Кафки,

И каждый мыслит: «Как я цел

Остался средь вселенской давки?. —

И не решит никто задачи...

...На протяженье мостовой —

От Дома смеха к Дому плача —

Подземный мерный пульс живой,

И крови полная отдача

И поит, и во всей красе

Сырую землю содрогает...

С тем сердцем, словно Одиссей

С сиренами, мой слух играет...

1976

* * *

В солнце птицы стреляли, как в цель,

Затащив беззащитное за реку.

Вдруг – дыханье Его на лице:

Я горел. Он держал меня за руку.

В торопливой, толпливой воде

Он не дал, по наитью единому,

Обезмолвиться в мире людей,

Стрекотать средь полей по-звериному.

Но и зрячим поет поводырь,

И прозренье надежное дарит нам —

Ярче сада, бурливей воды,

И заката священней и памятней.

1976

III

ИЗ КНИГИ «ОСЕННИЙ ПОЕЗД» (1977–1980 гг.)

НОЧНАЯ ПОЛЬША

Там встречный – в сутане

Иль форме парадной,

На санках катанье

С горы безвозвратной,

В беззвездную полость

Нависшего рва

Бил утренний колос —

И день созревал.

Но ищешь иное —

И видишь лишь ночи,

Где лист жестяной

Февралем исколочен,

Где будущих пагуб

(Горят адреса) —

Что зреющих ягод

В июльских лесах...

Идет – мостовой ли,

Белеющей кроной —

Творенье живое

Сквозь мир похоронный,

И в этой фигуре

Меж тлеющих лип —

Не двери, а бури

Замкнувшейся – скрип.

Соборно и твердо

Лицо, словно город —

Старинного рода

Последний аккорд.

О Вы, незнакомка

Во мраке до пят,

Безжалостно-громко

В Ваш дом постучат.

Там жертвенный опыт

Пьешь уксусом с губки,

Там ангелов шепот,

Хрустальные кубки

Для крови... Ты помнишь? —

Рожденья звезда.

И польская полночь

Возносит туда...

1977

ВЕЧЕР В ВАГОНЕ

В ночь смещается равнина,

Все – от окон, вновь за карты...

Как душа твоя ревниво

Ловит каждый луч заката,

Как боится не напиться

Влаги зрительно-воздушной,

Как секунд мелькают спицы,

Как сухим цветам не спится

Всю метель в суме пастушьей...

1977

НОВОСПАССКИЙ МОНАСТЫРЬ

О самый овраг спотыкались дома —

Причудливые сосуды печали,

Зарей закупоренные дотемна,

И гордые тучи ландшафт венчали.

И он – почерневший за зиму сосуд,

Наполненный винной виной предчувствий,

Воочию видел: его несут

Распить – и разбить в одичалом хрусте

Кустов придорожных и слов сухих,

Какими обменивается прохожий

Со встречным случайным.

Он чувствовал кожей

Древесно-шершавую сухость их.

Темнело, и тучи слетались на пир,

А он на лукавый проулок с опаской

Косился. Тогда Монастырь Новоспасский

Проулок и позднее небо скрепил.

...Есть странное место пред Монастырем —

Поляна с деревьями грозно-густыми,

Завалена углем и всяким старьем, —

Поляна людей, забывающих имя.

Здесь утром пируют под каждым кустом,

А к вечеру многие спать остаются,

И галки на выцветшем зданье святом

Сквозь дождь еле слышный над ними смеются.

Задушенный проводом, спит Монастырь,

И в памяти слов распадаются звенья,

И тенью выходит звонарь на пустырь —

На полный до края обид и забвенья...

...И он тут сидел, забываясь, лечась,

И пил эту смесь униженья и боли,

И было страданье его – только часть

Огромной, как небо, всеобщей недоли.

И вдруг он увидел старушек – они

Одна у другой отнимали бутылки,

Валявшиеся, куда ни взгляни,

Ругаясь до самозабвения пылко.

И все же прервать не могли тишины:

Крутой колокольни колонки и дверцы —

Как тайна безропотно-нищей страны,

До дня отомщенья хранимая в сердце.

...И день воссиял. Он поднялся – и шел,

Проулком, землею и небом довольный.

Был издали виден ему хорошо

Сверкавший на башне рассвет колокольный.

1977

ГОЛОС ИАКОВА

И ты во сне бежал – и двинуться не мог,

Как загнанный олень, запутавшийся в чаще.

Кровавый пот секунд, сочившийся на мох,

Был поднесен тебе в твоей горчайшей чаше.

Пригубил ты – и лег.

И в этот самый миг

Звучащие тела мелькнули меж стволами —

И все заполнил свет.

И он вмещался в них,

Но был превыше их, как лик в картинной раме.

И ты забыл про смерть.

Под греблю грубых рук,

Сияя, голос плыл.

Ты вспомнил, как Ревекка

С корицей пряною смешала горький лук, Уча Иакова.

Тебе открылись вдруг

Безумье, нищета и слава человека.

1977

ВНЕЗАПНОЕ

Златая цепь причин и следствий

Порваться может, словно в детстве,

Но вновь сомкнётся, став длинней, —

И крест окажется на ней.

Бывают улицы мрачнее,

Чем птицы в склепах у Линнея,

Бывает, улица вспорхнет —

И засвистит, как зяблик синий,

А ветер – в такт, совсем без нот,

На многолюдном клавесине.

А кто родился на земле —

Пусть галкой рядом с водостоком —

Тому намного веселей,

Чем волнам в море одиноком:

Распахнутый, молящий глаз

Средь слепоты стоокой мрака,

И редко-редко водолаз

Смахнет слезу с больного зрака.

И остается только лес —

Он души сломленные чинит,

Кружа меж годовых колец,

Не вспоминая о кончине.

Допишешь полночью крутой

Жизнь до последней запятой —

И с прошлым будущее свяжешь...

Но это – вовсе не про то.

О главном – ничего не скажешь.

1977

РАЛФ УОЛДО ЭМЕРСОН

Поэма

Вступленье

Еще ни брата, ни врага Не ведал я: был сумрак тих, Но, как ребенок, выбегал Творенья свет из глаз моих:

Секунду кленом пред грозой Стоял он с видом новичка, – Ему стал узок горизонт, И он шагнул за грань зрачка.

Я так хочу его собрать, В душе, как птицу, запереть, И лет мне нужно тысяч пять, А дни сокращены на треть,

Но в эти злые времена

Я лес и небо повстречал,

И верой мысль опьянена,

И я, как ты, – лицом к лучам!..

1. Детство

...Дух заблудился и скорбел,

Дрожал в пути меж «да» и «нет»...

Паденье. Тело. Колыбель.

Американский континент.

А чтобы мальчик не скучал,

Ему картина удалась:

Художник света и луча —

На сто ключей открытый глаз!

И сад, и мельницу, и луг,

И драгоценных рек металл

Он заключал в прекрасный круг,

И краски браком сочетал.

2. Урок истории

Его учили в те года,

Что цел поныне римский мост,

Но в нем нуждались не всегда,

И по воде ходил Христос.

Хоть миновали сотни лет,

Но с этим каждый был знаком.

А как ему преодолеть

Межзвездной тяжести закон?

И как заставить петь – язык

Простых веществ?

И как вдохнуть

В слепое – свет?...

Звучал призыв,

И он ступил на новый путь...

3. Озерная школа

Старинной Англии холмы,

И дни – как замки у дорог,

И распрямление зимы —

Как детства раннего урок.

И, вместе с Кольриджем творя

В воздушной школе у озер,

По первым строчкам букваря

Скользил его рассветный взор,

И раскрывался снов секрет:

Покуда жив – понять спеши,

Чтоб навсегда не умереть,

Что мир – метафора души!..

4. Братья

Он чьи-то взоры ощутил —

И оглянулся: на него

Смотрели Жители Светил

В поруке неба круговой.

Слепил Платон сверканьем слов,

Ввергал Шекспир в крутой восторг,

И разрывал завесу снов

Великий мистик Сведенборг.

И в жарких залах зрелых лет

Он громко говорил о них —

В их круг воспринятый поэт,

Наследник, брат и ученик...

5. Хвала

О миг, застывший в полноте,

О мысль безмерная моя,

О берег пляшущих детей

Для тленных лодок бытия!

Пусть миг за мигом исчезал,

Пусть век вселенная спала, —

Ее проснувшимся глазам

Открылось, как она светла!

Как пыл воюющих морей,

Всевидящий, сгущенный глаз

Она из памяти моей

Твореньем новым излилась.

И Ты, Отец, к стране иной

Меня провел сквозь этот мир,

Ты дал мне пить любви вино

И хлеб страданий преломил,

И я, смешав хвалу и грусть,

Губами луч зари ловлю:

Я ухожу, нет – остаюсь!

Я умираю, нет – люблю!..

1977

Александру Вустину

Над Иоганном-немцем

Все ниже небо виснет —

Так смерть играет с сердцем:

Набросится – и стиснет,

Но, отпустив, забудет,

Когда окликнет Бог,

И вновь катает судеб

Запутанный клубок...

А ты решил, что просто

Царить в крамольном теле,

Считать по вдохам – версты,

По выдохам – потери,

Гореть созвездьем Рака

В июле золотом,

Кричать во сне от страха

И забывать потом...

Листай, листай страницы

И жди, что боль с любовью

Подробно разъяснится

В обширном послесловье,

Но книга – не такая,

И к ней пролога нет,

И краткий день сверкает,

И вспыхнет черный свет...

1977

ГРОЗА

Гроза подходила негромко,

Но пристально и деловито,

На слух разнимая в потемках,

Что смешано и перевито.

Садовник, средь сумерек поздних

Вошедший проветрить аллею,

Твой взгляд задержался на розах,

Запахнувших, благоговея.

Постой же еще хоть минуту,

Окинь меня взглядом хозяйским,

И душную, плотную смуту

Сними – по привычке, без ласки,

Как ветку, повисшую круто...

1978

ЗАКЛИНАНИЕ

Откройся, город, и в дрожь меня брось,

Как льдинки оземь кидают с размаху,

Как по облакам поверяют свой рост

Задравшие воздух раскрытые маки!

Откройся, город, закутанный в страх,

Случайных встреч лейтмотив сокрытый,

Средь желтых поминок, на черных пирах

Судьбы просеивающий сквозь сито

Внезапных убийств, объяснений в любви,

Игры в королевств исчезающих карты, —

Откройся, город! Ты видишь – львы

Бронзовые потянулись к закату...

1978

ТЕАТР

Как секунды очерствели!

Пусть раздвинутся в веселье

Рукоплещущей волной —

Мне тебя сыграть дано!

Мы пришли сюда из рая,

Отражаясь и играя,

И шуршит безумья шелк:

Кто искал – и не нашел?

Взвейся, занавес шуршащий,

На миру погибель слаще,

Мы из рая – и назад...

Отразись в моих глазах!

Как молчим непоправимо...

Мяли травы Херувимы,

Умирая день за днем...

Ближе... Ближе... Соскользнем...

На Фавор спеши подняться,

Чтобы с Вечностью обняться,

Воскресать и умирать,

Отражаться и играть!

Как столетья ни громоздки,

Но они легки – подмостки

Человеческих зеркал...

Кто нашел – и не искал?...

1978

* * *

В безродный ум, закрытый наглухо,

С попутным воздухом, нечаянно,

Ворвутся луговые запахи —

И память отомкнут начальную,

И детство шаткое раздвинется,

И век слепой, и пост коричневый,

И строй тревожных башен Вильнюса,

И смерть сырая и фабричная.

И звезд смешенье. И рождение

В стране, где ясень – словно заговор.

Мысль умерла. И только тень ее

Древесными цветет зигзагами.

Себе я выберу в товарищи

Во тьму вещающего Одина —

И пряный запах, раскрывающий

Безмерный мир, в порыве пройденный.

1978

* * *

Сложившись вдвое, птицы падали,

Теряя слух, теряя вес,

В твою расколотую надвое

Тарелку свадебных небес.

Мой взгляд следил крушений крошево,

Набеги океанских орд

На город черный, властно брошенный

Ветрами смут на смертный одр.

Морской народ, звеня колючками,

С червонных чащ сдирал кору.

С далеких звезд сходили лучники —

Двенадцать братьев на пиру.

1978

Мы пришли расставанье измерить

Эхолотом беззвучного плача.

Мы закончим, что Иов начал,

Перестав удивляться и верить, —

Как его соседские дети

Не узнали, друзья – забыли,

Как устал он просить о смерти —

И просил о пригоршне пыли,

Пустотой ночной осенен...

И смеялся над ним Орион.

1978

МИФЫ

<Из цикла>

<1> НАРЦИСС

Как тот цветок и отраженье страсти

В невозмутимом озере зрачка...

Как свет, упавший в зеркало с обрыва,

Свое лицо в воде разъял на части, —

Так мудрецы, державы и века

Запомнили безумца взгляд счастливый,

И трепет в предвкушенье высшей власти —

И гордую улыбку Двойника!..

1978

<2> ФАЭТОН

...Все закружится внезапно

И ускорят кони шаг,

И покатится на Запад

Опаленная душа.

Но всеведенья свобода

В ней, как море, поднялась

Как дыханье небосвода

У твоих огромных глаз...

1978

<3> ГИАЦИНТ

...Гремящим ударом диска

Созвездья сдвинуты с мест,

И небо чрезмерно близко —

В осколках лежит окрест.

И я, истекая кровью,

Склоняясь душой к ручью,

Невиданной, нежной новью

Из крови своей встаю...

...До нашей встречи, Аполлон,

Во времени бездомном

Я замутненным был стеклом

И сомкнутым бутоном.

И я молил тебя: «Согрей!» —

И вкруг луча обвился,

А ты учил меня игре,

Чей строй превыше смысла,

И ты глядел с пустых высот,

Мой обрывая выдох, —

Так смотрят пчелы, чуя сок

В цветах полураскрытых...

1979

ОСЕННИЙ ПОЕЗД

А когда подымается дым

После каждого слова,

И вокруг, словно смерть, недвижим

Хмурый воздух соловый,

Непослушными пальцами мысль

Не удержишь – уронишь...

О, зачем ты столетьями тонешь?

Хоть сегодня – очнись!

Если холод иглою прошил

Загустевшее сердце,

Если в небе давно – ни души,

Если некуда деться,

Кроме этой звезды земляной,

Лубяной, заскорузлой,

Если судеб не рубится узел, —

Хоть не плачь надо мной.

Мир сгущенья и таянья.

Мир Той любви неоткрытой,

Для которой и рай был не мил,

От которой защиты

Нет во тьме гробовой, и нельзя

До конца расквитаться...

У одра холодеющих станций —

Загляни мне в глаза.

1978

СКВОРЕЦ

Под крышей, где в лунный торец

Сосны упирается хрящик, —

Последний великий мудрец,

Последний скворец говорящий

Живет и не знает невзгод,

Смеется над городом старым,

И целую тьму напролет

Свистит нерасставшимся парам.

– К тебе бы дорогу найти,

С тобой подружиться, насмешник!

– Ну что ж, разбегись и взлети

Над садом в цветущих черешнях!

– А если не в силах летать

Мой разум упрямый и косный?

– О чем же тогда нам болтать?

Не сбудется наше знакомство.

И вот уже наперерез

Бежит обезумевший ветер. —

Последний великий мудрец

В любви отказал и привете.

СЫН ИВАНА ГРОЗНОГО

Тоска возвышалась над ним, словно город,

Пехотою слуха осаждена

И конницей зренья штурмуема.

Но выкрик жезла был как молния короток —

И новая жизнь налегла, ледяная,

И больше слова ни к чему ему.

Так смерть подошла – ледяною Москвою,

Огромными башнями будущих эр,

Висящими вслух над соборами, —

Москвой, на столетья прохваченной хворью —

Насквозь. Как отцовский тот пепельно-серый

Взгляд, что водой голубой ему

Струился сыздетства...

Но голос сожжен до конца,

Наследное выбрав имение

В том теле: он тезка безумца-отца,

И в смерти безумен не менее...

ЭЛЬ ГРЕКО

Над городом – покров столетья сизый,

Дымится миг под конскою подковой,

А небо снизошло – и смотрит снизу

Глазами обнаженного святого.

И, кроме ветра, нет иного крова.

А всадник в грозовом просторе тонет —

Еще не понял, но уже задумчив,

Лучом любви из будущего тронут.

И в этом веке он – один из лучших.

На панцире его играет лучик.

Печален конь, во взоре отражая

Свинцовые пейзажи Освенцима,

И черный воздух полон слезной влаги.

А всадник острие красивой шпаги

Рассматривает, про себя решая,

Возможны ли беседы со святыми...

1979

ВОЗВРАЩЕНЬЕ ДОМОЙ

Хвойный вечер утешенья и защиты,

Небо душу облекло – огромный плед,

Деревянная калитка в сад сокрытый,

Жизнь трепещет, как в листве фонарный свет.

Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово,

В детстве сумеречном взятое в залог.

Слышу, как в другой стране рыдают вдовы,

Как, смеясь, растет в дверях чертополох.

Я хотел в столетье этом не собою,

Но несчетными рожденьями прожить.

Ночь трясло. Шатало землю с перепою.

А сейчас цветок спросонья чуть дрожит.

Я бывал в смешенье судеб сразу всеми —

И в отчаянье спасенье узнавал,

Был прологом и узлом в земной поэме,

Открывал страстей всемирный карнавал.

Не чуждаясь унижения и славы,

Я в соборе и в ночлежном доме пел,

Босиком прошел весь этот век кровавый,

И от казни уберечься не успел.

Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово —

В детстве явленную тихую любовь.

Погляди, Учитель мой белоголовый:

Даль созвездий – это свет моих следов.

1979

* * *

Там, над Летой – ветряная мельница:

Это время медленно и страстно

Перемалывает в пыль пространство,

В россыпь звезд. – А ввысь на крыльях

Вознестись. Оно стоит на месте,

И, вращая ливнями и лунами,

Хочет душу размолоть в возмездье

За беседы с птицами безумными.

Там, над Летой – ветряная ягода

В холодах созрела и повисла:

Это ум несет желаний тяготы,

Это мысль вращает страхов числа.

Над рябиной каменной, осенней —

Звездный ком с измятым скорбью ликом,

Что постиг духовность не по книгам —

И уже не чает воскресенья...

* * *

Ты не смотри на строфы свысока:

В контексте жизни каждая строка

Моих стихов звучит совсем иначе -

Та тянется, как детская рука,

К лучам звезды. А та, как ветер, плачет.

А вместе все они наверняка

Любого буквоеда озадачат.

Но ты на путь щемящий оглянись,

Где время ливнем устремлялось вниз -

И зеркала для неба создавало,

Ты отраженьем облака пленись

В одном из них: ведь, как ни заливало

Край муравьиный, а льняная высь,

Двоясь в воде, покой торжествовала.

Вгляделся? – И запомнить поспеши

Соотношенье тела и души,

Как мне оно в толпе стихов открылось:

Хоть мир звенящий – в хаос раскроши,

Хоть обнаженным петь взойди на клирос, -

Что гром – зимой, что взрыва сноп – в глуши,

Тебя настигнет насмерть Божья милость!..

Метель осыпает несчетной казной

Базар приутихший. И сразу повеяло

Той площадью людной, с толпой ледяной,

Где головы рубят за веру, —

Жестокой, глухой, корневой стариной,

Где смерть, словно ветер, проглотишь,

Где жизни крылатой, где жизни иной

Завистливый зреет зародыш.

И кто же раскусит столетья спустя,

Что казни подобны аккордам,

И баховской мессы бессмертный костяк

Окреп в этом воздухе твердом?...

1979

ИСПОВЕДЬ

Я в город вхожу.

Я в предсмертные, в первые крики,

Дрожа, окунаюсь. В густом многолюдье окон,

На лестничных клетках – и клетках грудных, где великий

Вращатель созвездий пирует веков испокон.

Я в город спускаюсь. Реки разноцветные блики

Меня леденят. И в воде вразумляющей той

Меж вечных домов словно ветер проносится дикий —

Бездомные судьбы с цыганской своей пестротой.

Я строю дыханье – я вникнуть едва успеваю

В прохожего речь, и обрывком величья она

Доносится следом. Я каждым отдельно бываю.

Заслуги деревьев на мне – и умерших вина.

А возрастов смена – тиха, как звоночек трамвая,

А старость колдует, к секундам сводя времена,

И Лестница Иакова, Млеющий путь задевая,

В бушующий город безвыходно вкоренена.

Война разразилась – и снова сменяется пеньем,

А зори над жизнью мелькают, подобно ножу,

И души идут в темноте по гранитным ступеням...

Я в город спускаюсь. – Я к небу в слезах восхожу.

СОКРАТ

...Сознанье угасает. Напоследок

Я говорю: блажен, кто насладится

Земной печалью более меня.

Кто площади, базары городские

Страстней, чем я, прижмет к своей груди.

Кто с отроками не прервет беседу,

Окликнутый завистником. Кто локон

Упругий, юношеский, золотой

Не выпустит из рук под взглядом Мойры.

Кто Гению, живущему в предсердье,

Осмелится не рабствуя внимать.

Сознанье угасает. Что же вы

Столпились, не скрывая слез и жалоб,

У в забытьи поющего огня?

В последний раз погреться?

Но к чему

Мне ваши сожаленья?

Вы живете

Постольку лишь, поскольку мыслю я.

Сполохи мысли пир свой завершают.

В них догорают города, событья,

Любимых лица, недругов слова...

Асклепию, друзья, сегодня в жертву

Зарежем петуха – за исцеленье

Души – от тела, мыслей – от надежд!..

Сознанье угасает. Горечь Стикса

Нахлынула, смешавшись с вашим плачем... —

И вас как не бывало!.. Да и с кем

Прощался я? В какой собрался путь

В столь поздний час? К какой олимпиаде

Мой приурочен срок? Какой народ

Дал речь взаймы бездомному сознанью?

Была она певуча, иль груба?...

...А звезды все растут, немыслимо красивы

И прежде, помню, я в какие-то прорывы

Их видел, и была картина не такой...

Но я от прежних мест, как видно, далеко.

1979

* * *

И не вини, и не вмени, Ты понимаешь? —

Целый город, В цветенье свадеб, именин,

И каждой осенью – расколот

На боль и цвель отдельных лиц

И листьев. – Судьбы разобьются...

Откуда только вы взялись,

Завистники и правдолюбцы,

Какой составили букет

Из листьев желтых и лиловых,

Средь гордых дам в нарядах новых

Кто плачет, догола раздет?

Ах, это плачет ваша жизнь,

В ров общий брошена нагая: Над ямой мостик. —

Не держись, Уже перила пахнут гарью.

Сжигают трупы. Души жгут.

Стеклом венецианским судьбы

Царей еще блестят минут

Пятнадцать. – Воздуха глотнуть бы

Глоток!.. Но – только черный дым...

И если мы явились после, – Не верь.

То призрак. Мы летим

Без опозданья к ночи в гости.

Не осуди. И не вмени

Безумных слов, решений быстрых.

Мы – гарь. Мы не были людьми

С тех пор. Участьем – не томи.

Не обвиняй в бездушье – призрак!..

1979

ГОСТИНИЦА

...Хозяйка скоро сгонит. Говорит —

Мы ей не платим. Кто-то черноусый

В покои наши въехать норовит.

Он больше нас ей, видимо, по вкусу.

Причина, верно, в этом. Да и сроду

Ей не платил никто. Скажи – за что?

За то, что потолок – как решето?

Что по ночам хозяйка греет воду

И всех нас будит? Жалуется – мало

Ей, видишь, денег... Если б кто платил —

Она б, небось, ночами не стирала.

Ты, правда с ней ни разу не шутил,

Да и вообще – мы держимся с ней хмуро,

Но это я исправить не берусь:

Мне если что не нравится – фигура,

Иль смех претит, – у каждого свой вкус, —

Я не могу, как хочешь... Притворяться

И комплименты дамам расточать

Из выгоды!.. Что ж – смена декораций!

Придется, друг мой, заново начать.

Ну, что? Да ты, как вижу, нарядился —

Манишка, галстук, клетчатый жилет...

Сказать по правде, я ведь здесь родился,

И прожил, худо-бедно, столько лет...

Куда же мы пойдем? Кого мы встретим?

Кто приютит в осенний холод нас?

А впрочем, я смущен вопросом этим

Напрасно. Поглядим. Всему свой час.

Пойдем себе, на дудочках играя,

Вдоль тракта, и забудем путь назад.

Пусть рай не ждет, – не заслужили рая, —

Найдется угол. Я не верю в ад.

Хозяйка нас проводит. Обернемся —

И ну махать! А скроется из глаз —

Как думаешь: всплакнем? Иль улыбнемся?

Ведь как-никак, а Жизнью звалась...

1979

ТВОЕ ДЕРЕВО

– Ты знаешь, сумасшедших было много.

Но был один настолько воспален

Идеей, будто он – Наполеон,

Что убедил весь мир.

В него, как в бога,

Поверили. И он завоевал Европу.

Но в России вдруг очнулся —

И усомнился...

Тотчас покачнулся —

И полетел в зияющий провал.

Но падая – поверил, что живет

На свете. И настало избавленье:

Он оказался на Святой Елене

И там включился в звездный хоровод...

...Ты ни признаний, ни имен, ни воплей

На нем не режь.

Пусть царствует оно,

Ветвями в небеса вкоренено.

А если в землю, – высохнет, как вобла.

Гул солнечный.

Движется воздух,

И жарко двоятся стволы.

Высокий и стройный подросток,

Чьи мысли, как небо, светлы,

Внезапному замыслу детства

Не вызреть и не зачерстветь...

Прорыв возрастных соответствий,

И смерти, и времени. Свет —

И в нем стихотворные строки

Впервые подобны лучам.

Высокий и хрупкий. Высокий,

И небо течет по плечам.

Безумная жизнь пронесется,

Притянет воздушная высь —

И скажешь, сгорая: от солнца,

От солнца стихи родились!

От близости неба. От жара

Страстей, пробужденных в крови

Сверканьем влюбленного шара. —

Он падает... Падай! Лови!..

МЕТАМПСИХОЗ

Прохожу – роняю сигарету.

Наклоняюсь – озеро у ног...

Я в парижском переулке где-то...

Я в горах. – Бегу к дверям: звонок!

Величавы горные озера...

Свечка. Схожий с мошкарой ночной

Почерк: «Не перенесу позора.

Все открылось. Ты – всему виной...»

Голубого полдня водопады,

Яркий трепет горного листа,

Погодите... Разобраться надо...

Гаснет свечка. Улица пуста.

Я – виной?! Мутится взор...

Но кто я? Тишина сгущается, звеня,

Лист плывет по озеру... Пустое!

Есть волна и небо. Нет меня...

1980

ИСПАНИЯ

С неопровержимостью цветка,

С арагонской радужностью ткани —

В небо растворенная рука

Всех твоих провидческих исканий!

В самобытной горечи морей,

В мужестве дуэли ураганной —

Укрепи, восстанови, согрей

Разумом покинутые страны!

Пусть в гигантской кроне, как в руке,

Синевою пристальной упьются

Мудрецы – из тыквы, налегке,

Короли – из битвы, как из блюдца,

И крестьяне замки возведут

Из нестройных ежедневных пахот,

И потомкам вынесут на суд

Золотых веков зеленый запах...

1980

РУФЬ

И небо зарделось о ней об одной —

Оставшейся там, за кирпичной стеной.

За проволокой Руфь, словно роза меж терний —

Кровавой звездой во вселенной безмерной.

Народы и страны – потомки святой —

Раскрылись, как раны, дымясь пустотой.

Той пагубы ради – никто не родился.

Мессия во взгляде ее заблудился.

Ни ада, ни рая. В забвении – рай.

Резвись, забывая, и в мячик играй...

1980

Лот

Я, быть может, последний,

Кто вас помнит, хранит ваши лица

В крыльях памяти, в перьях напева, —

Скрипы лестницы летней

В стеклах полдня мечтали продлиться,

Но стемнело безмолвно, без гнева.

И последние ноты

Втянет воздух ночной и холодный

В забытье прорастаний посмертных. —

Только в сердце у Лета

Раздвигается город бесплотный

Торжеством вакханалий несметных...

1980

О Лао-цзы, мой друг любимый,

Сказавший правду столь давно:

«Лишь хрупкое – неколебимо,

Все прочное – обречено!»

Весь океан со звездной башни,

Наверно, не крупней слезы,

Но мы – внизу, нам очень страшно...

Хоть слово крикни, Лао-цзы!

1980

СМЕРТЬ НА УЛИЦЕ

Не хватило дыханья, и к двери пришлось прислониться,

И блуждала душа по окрестным проулкам, пока

Ей в любви признавался надменный атлант белолицый,

Что поддерживал своды предсмертного особняка.

И последней листвой тополя призывали – остаться,

Но в эфир потянуло, в густой, симфонический мрак,

Где в дурном разногласье клокочущих радиостанций

Песню детства тянул, опоздав на полвека, «Маяк»...

1980

МОСКВА – КИТЕЖ

Только пастбище белого стада

Душ пугливых и кратких в пути:

От разлада до снежного сада —

Город полуприкрытого взгляда

Из-под озера сна, взаперти.

Так и вспомнятся строгие стены,

Оплетенные клейкой травой,

Эти площади – выплески пены,

Растворяющие постепенно

В цепкой поросли выговор свой.

Здесь мы бегали в детстве когда-то,

Водной гибели не осознав,

По путям Грановитой палаты,

По годам, по Стране-Без-Возврата,

Сжатой желтым узорочьем трав...

1980

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Был вечер – нестройного лета итог.

Кончал мотылек свой последний виток

Над лугом. И в лиственный ворох,

Как звуки, вплетались обрывки цветов,

И сохли кусты разговоров,

Говоренных в долгие светлые дни,

Когда во вселенной – куда ни взгляни —

Слетаются эльфы на танцы,

Склоняется небо к аббатству

Клюни Без долгих дождливых нотаций...

Но длился исход доброты и тепла,

И Божья рука не сквозь море вела,

Не к обетованным нагорьям,

А к собственным душам, сожженным дотла

Грехом первородства и горем,

К осеннему ропоту, к снам наяву.

Ты видишь – забыв о земле, я плыву

По хмурому морю избранья,

Склоняя недожитой жизни главу

На иволги голос ранний.

Ты знаешь, конец мой не будет жесток,

Поскольку багровый склонился цветок

Над пропастью памяти...

Где-то Ведет Моисей племена на Восток,

И длится палящее лето...

1980

УЧИТЕЛЯ

Принимались учить нас,

Исходя из готических мер,

Шельмовали античность,

Эпикура – распутства пример,

С нами в прятки играли,

Заставляли глаза закрывать

В разожженные дали:

За словами вставал Бухенвальд —

Лес безлистого бука,

Незабытых, надмирных обид.

Кровью тени аукай —

Лишь на кровь отзовется Аид.

Вот по кровлям, по доскам

Гулкий шепот, ветвясь, поскакал —

Это Моцарт с Чайковским

В нашу честь пьют последний бокал.

Вот он пуст и расколот —

Удлиненной глазницы хрусталь.

Нары светятся. Город

Вознесенных число наверстал.

...Продолжали учить нас,

Исходя из аттических мер,

Трактовали античность,

Эпикура – бессмертья пример...

1980

IV

ИЗ КНИГИ «ПРИТЯЖЕНИЕ» (1981–1983 гг.)

ХРАМ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ

Сей храм строился coрок шесть лет...

Иоан. 2, 20

Храм строился. Раскатный купол

Тревоги века покрывал,

И небосвод его ощупал,

И с первых слов своим назвал.

Но сорок лет, по слову Божью,

Он рос и украшался.

Мир Москвы листался у подножья:

Разносчик страхов семенил

У стен агентства страхового,

И годы падали с лотка.

Обрывки сна порохового

Пыталась досмотреть река,

От шума увернувшись.

Смутно Во сне дрожали мятежи.

А город рос ежеминутно,

И Время ножницы-ножи

Точило, колесо вращая

С печальным скрежетом.

Над ним Любимый с детства запах чая

Глушил густой фабричный дым.

И вровень с дымом, всем доволен,

На тьму мелькающих имен

Глядел с одной из колоколен

Мальчишка перед Судным Днем...

1981

* * *

Быть всеми, всюду и всегда,

Лишь исчезать и длиться,

Как проливается вода

И как мелькает птица,

Как чертит дым тугим кольцом

Сгоревшие поленья,

Как повторяется лицо

В десятом поколенье.

Быть всеми, всюду и всегда,

Лишь длиться, исчезая,

Не оставляя ни следа

У мира в белом зале,

В огромных зеркалах шести

Вселенских измерений...

Но нет – черемухой цвести,

Как в Третий День творенья!..

1981

ВОПРОШАЮ НОЧЬ

Из кухни пахнет смертью. Я встаю,

К стеклу тянусь: напрасные усилья!

Все поколенье в августе скосили

На корм кометам. Все уже в раю.

Я задыхаюсь – пойманный, последний

И пробуждаюсь. В мире хорошо

И холодно. Почти проходит шок.

Но все же тянет смертью из передней.

В окне Луна огромна, как в Египте,

Бежим поспешно, кони по пятам...

Но нет – не спать, не оставаться там...

А тянет в сон. Из дома надо выйти,

А лестница – неверная жена —

Петляет, предает, уходит влево —

В приливы допотопного напева.

Не ночь, а пепел. Площадь сожжена,

И я один – живой. Но нет, похоже —

Не я, а мальчик сверху, мой сосед.

Он – полустертых слушатель кассет

По вечерам – до этой ночи дожил

Один. Над ним – Медведица Большая,

И он идет с бродяжного сумой

Умолкших песен... Все же голос – мой.

Я спящую эпоху вопрошаю

О дне, когда созреют семена,

Посеянные Богом. Но дойдет ли

До звезд недвижных мой подвижный оклик?

И есть ли звездам дело до меня?...

1981

ЛИВЕНЬ

Жаворонков желтый крик

Жмется к выжженной земле,

Надевает Небосвод

Черный грозовой парик,

По вопящей мгле полей

Скачет капель хоровод —

Это танец духов злобных,

Корневых, огнеподобных,

Молнией ниспадших в глушь, —

Это пляс погибших душ!..

1981

* * *

Ты – Сокрытый в зрачке мотылька.

Из Тебя – голубиная стая.

Из Тебя выбегает река

И трава прорастает.

Нет ни лет, ни следов, ни причин —

Только Ты предо мною.

Из Тебя, как из солнца лучи,

Возникает земное.

И творенье – не где-то вдали,

Не в туманностях белых...

Мы не плыли. Мы по морю – шли.

Мы и буря, и берег.

1981

ШАРОВЫЕ МОЛНИИ

Темно. Россия велика

На все равнинные века

Ночного полушарья.

И лебедь – лентой в облака,

И коршун – черной шалью.

Средь молний бешеной игры

Дух округляется в шары

В ночи зигзагов диких.

Висят московские дворы.

Безмолвствует Языков.

1981

ПРИТЯЖЕНИЕ

Здесь тепла и дыханья – на донышке,

Только глянешь – уйдет без следа...

Так зачем же из дальней сторонушки

Так и тянет, и тянет сюда?

Из весны светлоглазой, невянущей —

В эту серую, кожа да кость,

Из округи, где други-товарищи —

В этот лед, где непрошеный гость?...

Но и в райских кустах пламенеющих

Хоровод всепрощающих душ

Разомкнётся, отпустит, и мне еще

Повезет – посетить эту глушь:

Та же участь сутулится темная,

Тот же месяц в слепой высоте,

И лютует зима неуемная,

Унося охладелых детей...

1982

ДУХИ

Я спал в вагоне, проезжая

Седьмую тысячу лугов,

Осин, отпрянувших от шпал. —

Они вопили, исчезая,

Их крики слышал я, хоть спал, —

Заштатных луговых богов.

В мой сон вступала мысль: а где же

Они шумят, когда в ничто

Направлен строй стволов литых?

Они живут одной мечтой!

Конец их жизни, их надежде,

Коль взгляд мой не объемлет их!..

И я надменно проезжаю —

И в пустоте, где ни души,

Поочередно оживляю

Леса, озера, камыши...

Мой сон. Над озером – туман.

Вдруг я в тумане различаю

Круженье маленьких фигур:

То духи? Зрения обман?

Они взлетают на бегу...

Как я не видел их вначале?...

Но словно спала пелена

С просторов обжитых, огромных

Я вижу тысячи существ:

Вода их танцами полна,

Они в воздушных спят хоромах,

За их мельканьем лес исчез...

Я мчусь по глади сна, как парус,

И духи дуют на меня, —

Я мал, я немощен без них...

Вот снова в стеклах лес возник.

Я у вагонного окна.

Я понял все – и просыпаюсь...

1982

ГЕФСИМАНИЯ

Ночь. Исцеления и встречи

Ушли. Пора перечеркнуть

Полета вертикалью вечной —

Горизонтальный пеший путь.

Во мраке ранящем весеннем,

Посредством зрения и чрез,

Пересекаясь с Вознесеньем,

Наземный путь являет – Крест.

О ты – оплакивать летящий,

Сшивая взмахом пустоту!

Учеников минует Чаша. —

Они до Чаши дорастут.

Весна – цветенье слов и мыслей...

О ты, летящий утешать,

Над садом души их повисли.

Пусть спят – смеются – не грешат...

О, как Земля вольна увлечь нас,

Как трудно перейти межу:

Ведь даже я, объявший вечность,

Пред восхождением дрожу!

О, как же страшно этим детям

Проснуться – и по трем ветрам

Развеяться!.. Четвертый ветер —

Народ рассеет, вырвет Храм,

Как древний кедр, из почвы с корнем...

О – пусть же спят и видят сны,

Меж тем как в муках ста агоний

Родятся Истины сыны!

Во сне и в яви – я меж вами,

Я – скрытый пламень ваших недр:

Я здесь – лишь отвалите камень!

Я здесь – лишь рассеките кедр!

Сей мрак – тревоги вашей оттиск:

Нагрянет страх – и в этот миг

Со мной вы ночью разминетесь,

Чтобы найти себя самих!..

1983

СОТВОРЕНИЕ

Когда Голос пронесся и лесом стал —

Это было имя мое,

Но еще вожделенья не знал водоем,

Не испил забвенья – кристалл.

Когда поле спаялось из двух слогов —

Это небо меня звало,

И стремились к Творцу сотни малых богов,

Мотыльками стучась о стекло.

Когда море всплеснуло руками потерь —

Это я уже сам говорил,

Но ни света, ни страха еще не хотел,

Только страсть прорастала внутри,

Только строила страсть островерхий костел,

Крест разлуки венчал острие,

Только стон над вселенной руки простер —

Это было имя мое!..

1983

* * *

Где до каждой весны —

По метелям разлившимся вплавь,

Где сбываются сны,

Никогда не сбывается явь,

В белоснежной стране,

Где, как свет, расставанье хранят —

По тебе и по мне

С колокольни любви прозвонят.

Где бы не были мы —

Пусть ни тени, ни памяти нет —

Встрепенемся из тьмы,

Отзовемся с безмолвных планет,

И на поле сойдем,

Не мечтая уже ни о чем,

Ты – весенним дождем,

Я – сквозь ливень глядящим лучом.

Если звон раскачать,

Если колокол светом налить —

Невозможно молчать

И нельзя ни о чем говорить.

Только, небо кляня,

Только, тленную землю любя,

Будет отблеск – меня

Излучаться сквозь отзвук – тебя...

1983

* * *

По коленчатым проулкам,

По кружащим площадям —

Все-то сроки проаукал,

Зим и весен не щадя,

Все-то звал одну на свете,

Да ни отзвука – в ответ:

Ах вы, крыши, не трезвейте,

Ведь ее на свете нет.

Так и стойте, запрокинув

В небо белые дымы,

Из хмельных своих кувшинов

Наполняя чашу тьмы...

1983

* * *

Господь окликал – то с угрозой, то ласково,

Тянуло к запретному, голос ломался.

Адамово яблоко с дерева райского,

На свете со сломленной совестью майся.

Лишь руку протянешь – и небо закружится,

Протянешься дальней дорогой для встречных,

И ужас – меж ребер, и в голосе – мужество:

Ты смертный и сильный – средь слабых и вечных.

Ты – клад недоступный, лес черный и девственный

Адам, познающий себя и висящий

На кедре Ливанском, на елке Рождественской,

Средь сотен стеклянных – один настоящий.

На кедре, на дубе Мамврийском, на яблоне —

На хрупких ветвях, на руках материнских,

Где надпись вины трехъязычная набрана

Руками бесстрастных типографов римских.

И в каждый апрель, как пушок возмужалости,

Из тел невоскресших трава выбегала,

И голос ломался – в угрозе и жалости,

И жизнь вожделенье во влагу влагала,

И мрак, осекаясь, рождался средь речи,

Небес кровяными тельцами играя,

И голос ломался – в разлуке и встрече,

Но дух не сломился, всегда умирая!..

1983

V

ИЗ КНИГИ «Оклик» (1984–1986 гг.)

Поэт

Поэт наследует от Бога

Всевластность и покой,

Как небо замкнуто глубоко —

Неначатой строкой.

Судьба столетья золотая,

Задумана едва,

Придет, обличье обретая

Через его слова.

Но храм достроится – он снимет

Невидимый венец,

И поруганье в храме примет,

И славу, и конец.

1984

* * *

Бездна беспамятна. Сговора нет с ней.

Только растет, победить ее силясь,

Дом деревянный – твой замок бессмертный,

Древний твой храм, где родился и вырос.

Вот что торжественней всякой кантаты,

Вот что славней гениальных полотен:

Липовый запах и холмик покатый,

Где ты мальчишкой лежал, беззаботен.

Прежде – привычны, а после – священны

Сумрачный день и наряд затрапезный,

Вилы, тележка, просохшее сено —

Память спасенная, мост через бездну.

Нет, ни в мышленье высоком, ни в действе —

Глаз не раскрыть, не избыть отчужденья:

Душу спасают Случайности Детства,

Бога приводят к порогу рожденья.

1984

* * *

Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала,

Где дыханье – над бездной и тьмой,

Где звезда, излучаясь, качала

Мой зародыш и замысел мой.

Тропки света во тьме расходились,

Мрак покорно мерцал, как руда,

Наше солнце еще не родилось...

Где же был я, мой Боже, тогда?

Ты пространство творил голубое,

Я ж, намечен в его глубине,

Был в Тебе, значит – был я Тобою,

Ты с тех пор и поныне – во мне.

Как текли времена величаво!

Как струились миры от Лица!..

Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала,

Нам с Тобою не будет конца!

1984

РУССКАЯ ИСТОРИЯ В КАРТИНКАХ

<Из цикла>

<1> ИЗБРАНИЕ ВЕРЫ

И не съвемы, на небе ли есмы были, ли на земли. Несть бо на земли красота такая...

«Повесть временных лет»

На славный спор о правой вере,

Во стольный Киев на ристанье

Пришли к Владимиру евреи,

Латыняне, магометане...

Князь истине внимал и бредням,

Всех выслушал – и все отверг.

И вот на проповедь – последним —

Выходит цареградец-грек.

Вся проповедь ему приснилась

В ту ночь: про первородный грех,

Про смерть Христа и Божью милость...

И слушает Владимир-князь,

Словами вещими согретый,

Воспоминанием томясь,

Как будто бы уже не раз

Переживал и слышал это...

Он посылает ближних слуг

В различных вер святые храмы:

Пусть им подскажут взгляд и слух,

Какой из всех – прекрасный самый.

И вот ответ: «Всего светлей

Поют в Софии, в Цареграде,

И мы забыли, пенья ради,

На небе мы, иль на земле!..»

...Века свершали над страной

Угрозы древних прозорливцев:

Господь велел осуществиться

Всем, не оставив ни одной

Напрасной. Поколений лица

Стирались мором и войной...

Но от конечного истленья,

Прощая грех, целя вину – Одно лишь

Пенье, только Пенье

Спасало Русскую страну:

О звуки Слова, искры Света,

Что в первозданной тьме горел, —

Певцы Руси, ее поэты

Единой страсти, разных вер!

В чащобе лет непроходимой —

Луч поэтический играл...

Хвала тебе, о князь Владимир,

Ты веру правильно избрал!..

1984

<2> БОРИС И ГЛЕБ

Како и колико лежав, тело святого... светло и красно и цело и благувоню имуще.

«Сказание о Борисе и Глебе»

Борис и Глеб, как ягнята

От ненасытного волка,

Смерть принимали от брата —

Лютого Святополка.

Не убоялись злобы

И от убийц не скрывались,

Только плакали оба,

С плотью младой расставаясь.

И друг за друга просили,

И друг о друге рыдали —

Глеб – из осенней России,

Борис – из заоблачной дали.

И о земном уделе

Не сожалели нимало,

И у каждого тело

Нетленно благоухало.

В смертный час у обоих

Сердце расширилось вдвое,

И посейчас любовь их

Ливнем слетает на поле...

1984

<3> ИОАНН НОВГОРОДСКИЙ

Повелеваю ти: сеи нощи донеси мя из великаго Новаграда в Иерусалим...

«Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим»

Ночью бес искушает святого

И крадется к нему все ближе...

Вдруг святой произносит слово —

И становится бес недвижен:

«Горю! Пусти! Нет мочи!

Сними заклятье, отче!»

– Взвыл, глаза закатил, оскалясь...

«Нет! За то, что мне насолил, —

Над мальчишкой смеется старец, —

Вмиг доставь меня в Иерусалим!»

И тотчас, изменившись в теле,

Испуская серную вонь,

Бес истек, аки тьма, из кельи,

И у входа встал, аки конь.

И над злобой безвидных людей,

И над благостью гор огромных,

Странный свой прославляя удел, —

Ко святыням смиренный паломник

На творенье столь мерзком летел!

И дивилось все поднебесье

Русской мысли предерзкой той:

Не кощунство ли, чтоб на бесе —

В Град Святой?!..

1984

<4>МИХАИЛ ЧЕРНИГОВСКИЙ

Михаил, князь Черниговский, вызван в Орду:

Там у входа в палаты Батыя

Два огромных огня зажжены, как в аду,

А за ними – кумиры литые.

– Князь, пройди меж огней

Для продления дней,

И пади пред богами – для счастья:

Коль падешь, станешь хану ты брата родней,

Если ж нет – растерзаем на части!..

– Не нарушит никто из Христовых рабов

То, что в Божьих предписано книгах!

На груди моей – крест, и в груди моей —

Бог: Пусть я жертвой паду за Чернигов!..

Просят русские слуги, пред князем склонясь:

– Ты не бойся, мы грех твой замолим!..

– Слуги, вы мне верны!..

Так ужель я – ваш князь —

Стану Богу слугою крамольным?!

Если я перед бесами ныне паду,

Крест святой на попранье им выдав, —

Город в рабство пойдет, он падет...

Я ль беду

На народ наведу, на Чернигов?!..

Он им в ноги бросает свой княжеский плащ: —

Возлюбили вы славу мирскую!

Пуще этих огней – адский пламень палящ,

Я же – в райских садах возликую!..

...Зазвенели сирот голоса, зарыдав

На высоких крутых колокольнях

Не в Чернигове только, —

Во всех городах,

Завоеванных,

Но непокорных!..

1985

<5> СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

Святый же...яко прозорливый имея дар, ведяще, яко близ, вся бываемая, зряше издалече... на молитве с братиею... предстоя о бывшей победе...

«Житие Сергия Радонежского»

Огоньки догорали средь воска,

Был сраженья исход предрешен,

И далекое русское войско

Видел Сергий блаженной душой.

Ярко вспыхнет свеча, задымит ли —

Эти знаки святой понимал:

Пел святой – подвигался Димитрий,

Громче пел – низвергался Мамай...

Бились рати на поле далече,

Сергий взглядом над битвой витал,

Побеждая и жестом, и речью,

И молчаньем смиряя татар.

Только вздрогнет вся певчая братья,

Если в пенье церковное вдруг

Лязг ворвется мятущейся рати

Иль рокочущий конский испуг.

И поющему иноку мнится

То предсмертный, то радостный крик:

До зари заставляет молиться

Просветленно-печальный старик...

1984

<6> АЛИМПИЙ-ИКОНОПИСЕЦ

Некто, юноша светел...

«Слово об Алимпии-иконописце»

В пресветлый день, когда алтарь

Успенья Расписывали греки-мастера,

Юнец Алимпий краски растирал.

Вдруг раздалось торжественное пенье —

И белый Голубь облетел весь храм...

Алимпий прожил жизнь, но он душой все там,

В том незабвенном чуде:

Его иконы – ангелы и люди —

Сияньем дня того освещены

И тела лишены,

Как Дух поющий...

А тьма вокруг – все гуще,

Слабее зренье, ближе смертный час...

Когда отходим мы, в руках у нас —

Одно лишь неоконченное дело,

Оставленное на последний миг.

Все прежнее – забылось, отлетело,

А это – главное – пред нами, и томит,

Как будто жизнь мы прожили напрасно...

Так и Алимпию уже рука

Не повинуется, и смотрит

Лик прекрасный

Уже как будто бы издалека,

Едва задуман, чуть намечен, —

А кисти падают, и нечем

Помочь...

...Вдруг входит некто – юноша столь светел,

Что ни в один из прежних дней

Алимпий бы его и не заметил,

Решил бы – отблеск на стене...

Тот, Светлый, поднимает кисти,

И Лик последний, неземной —

Густых небес рисует высью

И умиленья глубиной...

И та икона – не сгорела

В пожары, войны, мятежи...

Но кто ты – Светлый, в ризе белой,

Художник юный? О – скажи,

Не ты ли – день, не ты ли – Голубь,

Что в храме юности поет,

Не ты ли – взгляд, не ты ли – прорубь

В глаза Небес – Сквозь жизни лед?!..

1985

<7> ПЕТР И ФЕВРОНИЯ

Увидел как-то Петр, что Муромский князь Павел,

Его родимый брат, внезапно заскучал...

Причину Петр узнал – и Змея обезглавил,

Что к Павловой жене являлся по ночам,

По действию злых чар и в образе супруга...

Но Петр, избавив брата от недуга,

Сам занедужил: весь в крови, пролитой Змеем,

Он был – и язвами покрылся в тот же час...

Мы ж ничего того оспаривать не смеем

И повторяем все, как и дошло до нас.

Никак не может князь от язвы исцелиться,

Но наконец слуга ему приносит весть:

В селе рязанском есть Феврония-девица,

А у девицы той от язвы зелье есть.

Но благодарность Петр ей должен не иначе

Воздать за врачевство, как сам на ней женясь!..

Однако ж был весьма недолго озадачен

Условьем этим князь:

«Да ладно – отшучусь да откуплюсь подарком —

И обещает ей... И вот ему несут

С какой-то кислой жидкостью сосуд:

Он должен ею в бане жаркой

Весь натереться.

Лишь единый струп – Не натирать...

И под вечер Петру

Топили баню. А уж поутру —

Князь исцелился!..

Но не так он глуп,

Чтоб на Февронии незнаемой, незнатной

Жениться! Князь дары ей шлет...

И получает их обратно!

Выходит – исцелен бесплатно?

Ан нет! Вдруг струп единый тот,

Волшебным зельем не натертый,

Растет и ширится!.. И вот уж князь,

Пред тем насмешливый и гордый, —

Лежит весь в язвах, распростертый

У ног Февронии, винясь

В неверности минувшей – и клянясь

В грядущей верности...

А как они

Потом святыми оба стали,

И как друг в друга были влюблены,

И как молитвой их исцелены

Бывали многие – об этом вы читали!

Мы обо всем поведать не сумеем...

А умерли они в единый час.

Мы ж ничего здесь добавлять не смеем,

Лишь повторяем все, как и дошло до нас...

1984

<8> ДИОНИСИЙ

Мир заполняет золотистый свет.

Распятье – праздник: Иоанн, Мария,

В коричневом, зеленом – воспарили

Победно над землей:

В них страха нет.

И римский сотник

Рядом с Иоанном

Взлетает, просветлен,

В восторге странном...

Плывут багряно ангелы,

Чтоб резче

Златой земли светилась красота,

А посреди

Христос —

Уже воскресший! —

Сойти не хочет с дивного креста!..

1985

<9> САМОЗВАНЕЦ

Средь зимних ярмарок и звонниц,

Неведом дню и тьмой ведом,

Один окликнут: «Самозванец!»

И град камней – в стеклянный дом!

Иль он один решился наспех,

Полжизни смердом проплясав,

К венцу расцвесть в болотах Брянских

И вызреть в Виленских лесах?

Нет, пред лицом соленой Смерти,

Имен забвенных и путей —

Из вас любой на царство метил,

Днем крался, крылся в темноте!..

Прими покорно, Самозванец,

От прочих – честь, со всеми – часть,

В монаршей осени багрянец

Перед кончиной облачась:

У всех – затверженные роли,

И каждый сбросит облик свой. —

Играет ветер в чистом поле

Надежд пожухлою листвой!..

1984

<10> НЕ ЗНАЯ САМ

Пора, мой друг, пора, Покоя сердце просит...

Предполагаем жить – И глядь, как раз умрем...

(Год 1836-й...)

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится, —

В душе аира и корицы,

Шафрана аромат.

Бальзам Пьяняще-тянущий и южный

Кипит, питает и струится,

Неведомый Столицы вьюжной

Холодным голубым глазам...

Ах, все ли ведает душа?

Должно быть, все.

Покуда тело

Мелькает средь Столицы белой,

И наслаждаясь и греша, —

Душа глядит оторопело

В грядущее, едва дыша.

Душа. – Снежинка Божества!

На гриве мраморного льва —

Сознанья Вечного частица!

Душа. – Неоспоримый миф!

В тебе Грядущее вместится,

Споет, еще не наступив,

Свое вступленье хоровое...

Там, где Нева меж снежных нив, —

Бегите, бедствуйте. Вас – двое:

Ты – в лед закованный ручей,

И спит на дне живая Нимфа,

Ей снится Вечность-Без-Следа...

А этот стих – ответь мне – чей?

Ее, иль твой? Иль в каждой рифме

Сознаньем скована вода?...

Во льду – пролески и прозимки,

Лишь капельки из-под пера

Оттаивают, как слезинки,

Бегут: «Пора, мой друг, пора...»

Что за таинственный бальзам?

Не эфиопского ль провидца

В славянских жилах кровь течет,

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится —

И смерть свою же предречет?...

1984

* * *

Блеск золотистого Нила,

Жизнь моя вровень с волной.

Это давно уже было,

Это впервые со мной.

Там в просмоленной корзинке

Спит моя плоть в камышах,

С желтой змеей в поединке

Крепнет поодаль душа.

Я одолел – и победно,

В тело вернувшись, кричу:

«Змей будет выкован медный,

Скипетр я получу —

И превращу его в змея!..»

Только мой голос так тих.

Сходит царевна, и с нею —

Дни наслаждений моих,

Годы незнанья, ученья,

Лица богов на стене,

Скрытое предназначенье,

Дрожь, холодок по спине...

Вдруг – золотое затишье,

И в меловой пустоте

Все забываю, и слышу:

«Он – из еврейских детей...»

1984

* * *

Любовь моя – сад, безвозвратно

Вбегающий в осень.

Тысячекратно

Сад упованья отбросил

Своих краснеющих дней.

Их стая

Кружится, в осень слетая,

И я выбегаю из сада за ней,

Но она – бесстрастно-святая...

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом – тюрок,

Оранжево-красно-синих

Крыльев обширных и сильных

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя – царь в окруженье

Врагов, чей воинствен вид,

Им царь проиграл сраженье,

Теперь любое движенье

Смертью царю грозит.

И царь, в безнадежности нищей,

Глазами в отчаянье идола ищет —

И видит: простерся у царских ног

Сбитый стрелой деревянный бог...

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом – тюрок,

Ярко-малиново-желтых

Крыльев своих распростертых

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя – журавлей вереница,

И ветра водоворот,

Срывая за птицей птицу,

Скрывает в провале вод.

И надо, в горестном хоре

Блуждая меж облачных глыб,

Лететь за злобное море —

Лететь ради тех, кто погиб...

Ангел с восточной миниатюры

Юноша станом и ликом – тюрок,

Сизо-сиренево-темных

Крыльев своих огромных

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

* * *

Был вязок липов цвет, и наполняло вены

Броженье вешних вин. —

В тот вечер молодой, извечный, незабвенный —

Кто другом был твоим?

И с кем ты говорил, блаженно-одинокий,

Вдыхая липов дух,

Когда закатный тракт тебе бросался в ноги,

Березами взмахнув?

Мельканье белых рук, по локоть обнаженных, —

Заря! Горим, горим!..

И будущего тьма, твердеющая в кронах, —

Кто другом был твоим?

– Он выходил к тебе из бедного селенья

С заплечного сумой,

И близок был к тебе —

Кладущий разделенье

Меж светом и меж тьмой!..

СЛАВЯНСКИЕ СКАЗКИ

<Из Цикла>

<1> РЖАНАЯ КОРОЧКА (украинская сказка)

Как пан помирал —

Пели да кадили,

И за это его в рай

Ангелы вводили.

Говорит ему Ключарь:

«Я кормить не буду —

В небе каждый получай,

Что принес оттуда\*

Как пан в том раю

Люто голодает,

Он к ногам Ключарю

Слезно припадает:

«У меня ж в дому добро —

Не видать и края...

Отпусти меня, Петро,

На денек из рая!»

...Вдоль амбаров пан идет —

Страсть как видеть рад их,

Грузит снедью семь подвод,

Семь кобыл крылатых.

Из всего того добра

Корку обронивши,

Пан ее не подобрал:

Корку поднял нищий...

...Шесть подвод стоят пустых

Посредине рая,

На седьмой, на дне, блестит

Корочка ржаная!..

1985

<2> МОЛИТВА РЫБАКА (болгарская сказка)

Священник в лодочке плывет —

Ученей всех на свете!

Рыбак танцует и поет,

На солнце сушит сети:

– Ты меня не накажи,

Ты за все прости меня!

Боже, Ты со мной дружи!

Боже, Ты люби меня!..

– Что за слова ты произнес?

Спросил священник строго. —

Иль ты не знаешь, как Христос

Учил молиться Богу?

Пешком ходил Он по волнам,

Ветрами в море правил,

И «Отче наш» – такую нам Молитву

Он оставил!..

...Священник в лодочке плывет

Вдали от берегов,

Но кто-то вдруг его зовет,

Он слышит шум шагов!

Бегом по плещущей волне

Спешит за ним рыбак:

– Скажи опять молитву мне, —

Не вспомню я никак!..

Глядит священник, чуть дыша,

Едва промолвить смог:

– Да ладно... Что уж... Хороша

И прежняя, браток!..

– Ты меня не накажи,

Ты за все прости меня! Боже,

Ты со мной дружи!

Боже, Ты люби меня!..

1985

ЖАСМИН

Как торопился, белый, как за ним

Лучи тревожные летели...

О Господи, отцвел, отцвел жасмин,

Прошли его недели!

Еще у светлых душ, зеленых тел —

Каникулы, кануны,

Один жасмин нежданно облетел

Метелью средь июня!

Жасмин умолк: ни вязи, ни плода

Средь полногласья летнего обилья,

О белого блистания беда!

О запаха бессилье!

И красоту его, и краткость с ним

Вы разделить не захотели, —

О Господи, отцвел, отцвел жасмин,

Вдали его недели!..

ХРАМ

Тот, Кто призвал меня – построить Храм,

Храм возвести, где сохранится Слово,

Где свод округло-вечен, голос – прям,

Где аромат восточной притчи прян,

Храм, где раскаянье повергнет злого

На световые плиты яшмы,

Где добрый – пеньем пресекает спор,

Где умереть совсем не страшно —

Войти на равных в заалтарный хор, —

Тот, Кто призвал меня – построить Храм,

Ужели сам, в пустотах, мог посметь я

Смысл отгранить, чтоб светом заиграл,

Отчистить Слово, возвратя в бессмертье? —

Тот, Кто призвал меня – построить Храм,

Святилище словесного Ковчега,

Чтоб ясновиденье вернуть телам,

А душам – бодрость после бега,

Чтоб, левой взяв отвес, а правой – меч,

Двумя руками я Творца восславил,

Как мужеством – строитель Зоровавель,

Чтобы с одра болезни встала Речь,

Чтоб арфами и трубами охрана

Еще пред жизнью, в детстве, утром рано —

Народ войти звала,

Чтоб воскресали пред вратами Храма Слова, —

Он – Воскреситель, Исцелитель ран,

Тот, кто призвал меня, как древле Ездру,

В разрушенной стране построить Храм Поэзии, —

Он Сам, на труд отверзший очи,

Да будет в помощь – Вышний Зодчий!..

1985

ДЕВКАЛИОН И ПИРРА

...Мой разум умирал, но страх ладьею

Владел – и вел ее, вместо меня.

Мы белизной занявшегося дня

Одни омылись: нас дышало – двое.

В надменности безжизненного мира

Кротчайшие остались – я и Пирра.

Но голос крикнул:

– Более не плавай! —

И жилистая синяя рука,

Поставив под ладью Парнас двуглавый,

Держала нас.

Седого двойника

Я в зеркале волны узрел.

И холод Пробрал меня: доселе был я молод...

Но загудел могучий рог Тритона —

И спало море, гору обнажив.

Молчанье. Ни движения, ни стона.

Мы огляделись – может, кто-то жив?!

Но нет!.. И в отсыревший храм Фемиды

Вошли мы, задыхаясь от обиды:

– Увы, богиня! Род наш уничтожен!..

Я дряхлым стал от взглядов страшных рыб,

И мы уже детей родить не сможем!..

Но – Голос:

– Если б, головы покрыв,

Вы на одеждах пояс распустили

И стали б кости матери за спины

Бросать, – ваш род продлился бы...

В сомненье

Стояли мы: как мертвых вынимать Из гроба?...

И собрали мы каменья,

Как кости той, что всем живущим – мать.

Из них восстали юноши – за мною,

А женщины – у Пирры за спиною...

Мы их творили – голову покрыв

И пояс распустив:

С тех пор – в затменье

Их ум!

И ни единый их порыв – Не сдержан!

И сердца у них – каменья!..

И если смыт потопом прежний род,

То этот род – какая кара ждет?!..

Ты, к лучу, словно к столбику,

Привязавший коня —

Темно-белое облако,

Оглянись на меня!

Над бегущими градами

Ветер страхом прошит:

Ты скакал – и выглядывал

Тех, кто меньше спешит,

Кто, дорогой недолгою

Проходя Царство Здесь,

Улыбнется вслед облаку

Меж губами небес...

Над спешащими весями

Властно двигался ты,

Чтобы молча невесть кому

Знак подать с высоты, —

Ведь, порывами сломленный,

Словно тополь зимой,

Разговора с Бессонными

Недостоин земной...

Объяснялись не знаками

Прежде братья твои —

С нами пели и плакали

И вступали в бои,

Но любое побоище

Увлекает нас вниз... Подожди...

На кого еще? – На меня оглянись.

Я из тех – зачарованных

И неспешных, увы,

Вкрадчив шаг вечеров моих,

Вечна поступь травы.

Я отверг не из гордости

Бег, погоню, почет:

Ты же сам смертной скорости

Облака предпочел!..

1986

ШАМАН

Еще я тела не обрел —

Душа в ветвях жила,

Над ней всевидящий Орел

Распростирал крыла.

Он хрупкий слух мой согревал,

Мне веки открывал,

Он злые души разрывал

И в пищу мне давал.

Когда ж на землю я слетел —

Пылающий божок —

Я выбрал лучшие из тел

И страстью их зажег.

И был рожден – душой свиреп

И с недругами смел:

Я не забыл, какой я хлеб

В гнезде орлином ел!..

...Входящий! Бойся молвить ложь.

Все скрытое – открой!

Смотри: мой взор остер, как нож.

Падешь! Погибнешь! Стой!..

1986

ПРОПОВЕДЬ ДЕРЕВЬЕВ

Растенья благодарны и смиренны,

Но благовестников, увы, так мало

Лес избирало истины ареной,

Чтоб зелень изумленная внимала!

Однажды Будда проповедал рыбам,

И снизошел до птиц Франциск Ассизский,

И обращался к безднам и обрывам

Какой-нибудь социалист российский...

А про деревья – начисто забыли.

Но, отирая ноги волосами

Дымам фабричным – истуканам пыли,

Они безгласно поучают сами...

1986

ТАНЕЦ

Роману Дименштейну

Небольшой человечек

В лиловом кафтане

Средь селений овечьих,

Где холмы-пуритане

Сохраняют приличье

И блюдут безразличье,

Где леса – в увяданье,

И все сдержанней речь их,

Чуть живут поселяне

На правах своих птичьих

И читают преданья

О минувшем величье, —

Небольшой человечек

Начинает свой танец...

И сквозь облачный сланец,

Сквозь слюду вместо стекол —

Кто-то очень высокий

Смотрит, как сей посланец,

Повторяя движенья

Серафических войск,

Производит сближенье

Душ, событий и рас...

Взгляды плавятся. Воск

Растекается желтый.

Вроде, по воду шел ты,

Но душа поддалась —

И включается в танец!..

Осветились поля,

Пляшут женщина, старец,

Небеса и земля!

То ведет хороводы

Воскрешенных надежд

Дальних звезд воевода —

Ближний каждому – Бешт...

1986

VI

ИЗ КНИГИ «ИНТЕРВАЛ И СТУПЕНЬ» (1987–1988 гг.)

У судеб в кровавой лавке,

Вся в черном, вдова Россия

Стояла поодаль от давки —

И ни о чем не просила,

Рассветных стихов и звонниц

Сжимая последний червонец...

1987

МОЛЧАНИЕ

Иисус молчал...

Матф. 26, 63

Бог, как странник, лишенный крова,

Города обходил ночами:

Кто поведает муки Слова,

Обреченного на молчанье?

В тяжком обмороке камней —

Бог, подземных глубин немей!

Но травинка грунт пробивает,

Немоту – голосок чуть слышный:

Это в новую ночь Всевышний

К нам единственным звуком взывает,

Самый ясный и самый целебный – Звук,

Согласный со всею вселенной!

Рядом – Гласный. И это – так много,

Что и птицы садятся на плечи.

Но взлетевший от Птичьего Слога

Ко святой Человеческой Речи —

Знает цену дарам и утратам:

Льдистым садом подернуты стекла,

И, чтоб Слово навеки не смолкло —

Он молчит пред Пилатом...

1987

* * *

О, близость мелодий!

Различья развей:

К единой свободе —

Давид и Орфей!

Единство воспело,

И нет уже двух —

Влекущее тело,

Провидящий дух!

Два слившихся диска

Побед и обид —

О тайна единства:

Орфей и Давид!

И сумрак, редея,

Пропустит рассвет,

Где нет иудея,

И эллина нет!..

1987

ЗОРИ ПРЕД ТЬМОЙ

Слышу: умер старик Смыслов.

С ним, соседом, мы были чужие —

Не встречались, хоть рядом жили,

Не сказали за жизнь двух слов.

Но пред тем, как сады зацвели,

Он на солнце стоял у забора:

«Лучший срок наступает!

Скоро Будет свадьба у всей земли!..» —

Так сказал он. И это слышал

Только воздух весенний и я,

А душа поднималась все выше,

Золотые секунды лия.

Лучший день! У меня – на восходе,

У него – на закате души.

Но и зори пред тьмой хороши

В набегающе-нежной природе.

Мы – наперсники этого дня.

Мне старик, умирая, кивает.

Он, чужой, вразумляет меня,

Что чужих на земле не бывает.

Боже Господи! Ты ведь знаешь —

Мы, как рыбы, дрожим на песке...

Для чего же Ты нас покидаешь?

Для чего Ты стоишь вдалеке?...

1987

* * *

Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя,

И Мне подобных нет:

Я высшими мирами,

Как ризою, одет!

Но я открылся нищим,

И золотист и тих:

Сравнить Меня им не с чем,

Иного нет у них...

1987

ИЕРОНИМ

Мы с лапы львиной яблоко сорвем,

Орла стихам научим:

Иероним беседует со львом

Всезнающе-дремучим.

А тот следит, прищурившись в веках,

Игру контрастных пятен,

И текст на трех священных языках

Ему без слов понятен...

1988

* * *

Истина – гуще осеннего сада

В сумерках, и недоступней для взгляда

Тайные тропы, сокрытые в ней,

Бывшие летом рассвета ясней.

Корни, кусты, травяные владенья

Скрыло от разума Грехопаденье,

Истины свет загустился в белок,

Полный провалов, пещер и берлог.

Роза средь ночи бессильна – и властна,

Правда во плоти черна – но прекрасна,

В дуплах дремучих страшна, но права:

Ангел, взывающий из вещества!

1988

СЕРБИЯ

<Из Цикла>

<1> ЯБЛОКО

Подобрал бы то яблочко, съел бы я,

Да далеко оно откатилось!

Дионисий прошелся по Сербии —

Виноградом украшенный тирс.

Дионис – во святительских ризах,

Вновь аттический выдался век,

Храм лобзанья – Акрополю близок,

Но запутанней синтаксис рек.

Подобрал бы то яблочко спелое,

Да оно закатилось в Прилеп,

Раскололось – златое и целое —

На ручьи диалектов и лет,

В счет Аида – четвертая Аттика,

Оскудел огневой студенец.

Ярых вод наговорная практика

Не излечит сердец.

1988

<2> ПАВА

Из ворот избы беседной

Выбегал ручей жемчужный,

Увидал малец недужный —

Улыбнулся, бедный,

Как он бросился на травы,

Чтоб собрать тот жемчуг ценный,

Вдруг слетает Свет Нетленный

В виде яркой Павы:

Клювом жемчуг собирает,

Под цветные крылья прячет,

Перьем солнечным играет —

А парнишка плачет:

«Пожалей меня, больного,

Перед лютой зимней стужей,

Ты оставь мне хоть немного

Маленьких жемчужин!

Сколько ты уже склевал их...

Хоть оставшиеся эти —

Три денечка белых, малых

Подари мне, Свете!»

Пава, перьями играя,

Слез и слов не замечает

И, остатки добирая,

Хлопцу отвечает:

«Не оставлю, мой хороший,

Ни жемчужинки единой, —

Будешь схвачен холодиной,

Снегом запорошен,

Чтобы сердце приуныло,

Чтоб душа твоя остыла.

И когда тебе земные

Станут дни постылы, —

Вновь слечу к тебе я Павой,

И, к земному не ревнуя,

Жемчуг весь тебе верну я

Вместе с горней Славой!»

1988

VII

ИЗ КНИГИ «ШКОЛА БЕГЛОГО ЧТЕНЬЯ» (1989–1990 гг.)

* * *

Опять весна беснуется,

Божествует душа,

И адом пышет улица,

И небом изошла.

О, как ты смотришь пристально

На зелень – как в меня!

За деревянной пристанью —

Речной трамвайчик дня.

А с кем я в детство робкое

Плыл дымом по реке, —

Под строчкой спит короткою

В полынном парике...

Вновь май сошел, некошенный,

Мальчишеской стопой,

Трамвайчик светел, кожаный,

И я плыву с тобой —

Пока во сне встречается,

Что ветер надышал,

И надо всем качается

Воздушный жаркий шар,

Пока прозренья белый стих

Бежит к реке, патлат, —

Растет Любовь из прелости

И страхов, и утрат.

1989

НАДГРОБЬЕ

Два оленя охраняют

Драгоценную корону

На надгробном сером камне.

Поперек зима легла.

Развороченные кроны.

Город Ровно.

Путь неровен.

Это руки Аарона.

Впереди – январь и мгла.

Впереди – двуликий Янус.

Ты пройди, а я останусь,

И в двусмысленную данность

Жизни бежевой вгляжусь:

Что-то сплошь нам

Встречи с прошлым

Предстоят: нас водят за нос,

Лишь для виду

В двери выйду —

И рожденным окажусь.

Два оленя скачут гордо.

К сожаленью, надпись стерта,

И корона увенчала

Изначальный, общий рок.

Плотник, пекарь иль сапожник

Как сумел, меж дел тревожных,

Ты взрастить оленей нежных,

Чем стяжать корону смог?

Галаадских бег оленей

По надгробьям поколений,

Псалмопевца умиленье:

«Как олень спешит к воде —

Так, презрев земли двуличье,

Я Твое взыскал величье,

Сбросив имя и обличье:

Нет меня... Но Ты – везде!..»

1989

* * *

– Господин Световидец,

Мое Вам почтенье!

Разъясните, прошу: что такое Земля?

– Школа Беглого Чтенья, —

Отвечал он, крылами во тьме шевеля.

– Что ж нам делать?

Разучивать знаков значенья

На борту утопающего корабля?...

– Он молчал.

Задыхались от дыма поля.

– Господин Световидец!

Какие же тексты

Нас готовят читать?

Он шепнул:

– Замолчи

И раскройся, дрожа, ибо весь ты —

Текст,

Читаемый в тысячеокой ночи!..

1989

МЛАДЕНЧЕСТВО

Река задвигалась, пошла Москва-река,

И я проснулся в колыбели:

Дома и клены, лица, облака

Вращались надо мной и пели.

Но вдруг игрушка выпала из рук —

Земля! И я вгляделся удивленно:

Как страшно! Обрывался каждый круг —

Жизнь дома, матери, жизнь облака и клена!

– Но вновь заснул. И только преступив

Пределы зренья, смутно стал гадать я:

В земле ли скрылся слышный мне мотив

Или упал в небесные объятья?

Меня иное зренье увело

Туда, где Лик неотделим от Слова:

И мать глядела, дерево цвело,

И дом стоял средь облака живого!

Нам верх и низ неведомы, пока

В суставы времени мы не врастаем,

Но небо движется – Москва-река,

И ждет, пока мы в облаке растаем...

* * *

Клен запахнул полу тумана: так знобит,

Что избам и втроем под небом не согреться.

Но если человек рожден, чтоб был убит, —

Зачем цветным стеклом блестят окошки детства?

Зачем, умудрены от вещих снов, встаем

В осенних юных сил живительную сырость,

Коль избам не тепло под небом и втроем?

Зачем пропел петух, ворвавшись в то, что снилось?

Зачем, бесхлебно-худ, по-костромски смешон,

Высокомерный дух на русском Ланселоте

Спешит остановить вращающийся сон?

Он виснет на крыле, оторванный от плоти!

Но зимний мрак созрел, в глазах не так рябит,

Тебя ласкает хлад, куда же ты, куда же?

Ведь если человек рожден, чтоб был убит, —

Трем избам не заснуть и не согреться даже...

Из трех берез, растущих на опушке,

Мне средняя милей.

Нет, не вина – воды налей

И поднеси в жестяной кружке.

Дай причаститься сей земле,

Покуда день, покуда лето.

Пусть славится богиня из Милета,

А мы с тобой и так навеселе!

Из трех дорог – трех проводов гудящих —

Мне средний путь милей.

Живительно-зеленый, терпкий клей

По жилам струн течет все слаще,

Вот облака сияющий ковчежец

Домчался к нам, как дар Океанид.

Пусть славится дельфийский Стреловержец,

А нас вода сильней вина пьянит!

Стоит над нами выдох Океана

В высоком ветре эллинских времен,

Как мачтовой сосной проколотый лимон,

Сочится солнце на поляну.

Три возраста судьба на выбор предлагает,

Но средний мне милей.

Нет, не вина, воды налей:

Она не гасит – зажигает.

Забыв про цель, мир движется по кругу,

Жарой ритмической пленен.

И мы, как высший дар, в сей день даны друг другу

По воле облаков, по прихоти времен!..

1990

* * *

Проходя по зимней деревне,

Я услышал ночью печальной

Голос поэзии древней И изначальной.

Это деревья звенели

Обледенелые, это

Расстоянья длиннее

Становились к рассвету,

А секунды – короче.

И, на локоть от взрыда,

Звезд монгольские очи

Млели полуоткрыто.

Это ранней юности сполох,

Говорящих снегов острова,

И томами падали с полок

Льда пластинки, крошась на слова.

Раздвигая сумрака заросли

И до первых еще петухов,

Так деревни лицо прорезалось,

Удивленной звучаньем стихов.

1990

Дом

Даже в детстве, где августа внешность

Просветлялась, неся благодать,

Я не знал, что мой дом – Бесконечность,

Я не мог, я не смел это знать.

Я-то думал, что дом мой – древесный,

От крыльца до конька мне знаком,

И Луна в него входит невестой,

Солнце входит в него женихом.

Ну, а то, что ни разу их светы

Не сходились на свадебный пир,

Было разве что лишней приметой,

Сколь насмешлив забывчивый мир.

Ну, а позже философы, с пеной

У пастей, мне кричали: «Дурак,

Полагайся на плотские стены,

Ведь за ними – молчанье и мрак.»

Я же знал: то, что мыслит и веет

И во сне называется «мной»,

Пред палаткой из кожи имеет

Преимущество света пред тьмой.

Но и в юности, чья быстротечность

Листопадам сентябрьским сродни,

Я не знал, что мой дом – Бесконечность,

И что ею полны мои дни,

И все то, что уже наступило,

И все то, что еще не сбылось, —

Балки страсти, свободы стропила, —

Божьим взглядом прошиты насквозь!

1990

* * *

Истина находится в середине,

Как фитиль горящий посреди свечки,

Но душа догорает на треснувшей льдине

Посреди безымянной, безумной речки.

Истина находится в сердцевине,

Как поля пшеничные – внутри зерна,

Но тело вращается в бешеной лавине

Водопада времени – беспробудного сна.

Мыслью блуждающей, раненой кожей

Ищет забывшийся, алчет Адам

Внутрь отверзаемое Царство Божье

По мертвецов незабвенных следам.

Сеяли след и ступни и подошвы,

Даже копыт отпечатки на льду...

– Полно, опомнись, где ищешь – найдешь ли?

Он, умирая: – Жив буду, найду.

Стал я мыслить светло и прямо —

Что ж, бывает, подкатит блажь.

Вдруг – стучатся в оконную раму:

Кто посмел? На третий этаж?!

То, презрев прямизны критерий —

Забулдыга, повеса, враль,

Заломив котелок метели,

Старомодный гуляет Февраль.

Вырожденец из рода Феба,

Он не терпит прямых углов,

Скособочилось, гнется небо,

Волоча переулков улов,

И смещенно, смешно и остро

Наклонившись на пятьдесят,

Старый двор – стратегический остров

Принимает пурги десант.

Стук условный кровного друга —

Он на улицу, как домой,

Звал меня в завихренье круга

С озаренной дороги прямой.

И, хоть я только что повенчался

С Музой Чисел, как циркуль, стальной

Я на встречу, все бросив, помчался,

Только двери вскричали за мной,

Строгий брак променявшим на шалость

Позабывшим накинуть пальто:

Холод бил по щекам, но зато

Муза Отрочества возвращалась,

Муза радостных строк: Эрато!..

1990

* * *

Сеньоры, о, какую кару

Сей флорентиец заслужил?

Дадим, дадим ему гитару,

Чьи струны из воловьих жил!

За то, что он не по канону,

Не вняв словам святых отцов,

Изобразил в ките – Иону,

В Эдеме – голых молодцов

Под видом ангелов, без трона —

Христа, блаженных – без венцов,

Заставим петь, как в годы юны

Он, что ни день, влюблялся вновь,

Как этот голос, эти струны

Любимым горячили кровь,

Как роща мая в час полночный

Внимала стонам молодым

В той жизни светлой и порочной...

Гитару старцу подадим!

Пусть он расскажет нам, откуда

На фресках, в красках и лучах

Губ человеческое чудо,

Желанье в ангельских очах?

Так властно смотрит гость небесный,

Что оторваться нету сил, —

Чей облик, страстный и прелестный,

Художник ныне воскресил?

Да, пусть он пеньем нам ответит,

Святой, безумец, еретик:

Чей свет ему доселе светит?

Чей голос в сердце не затих?...

1990

* * *

Глаз краснеющей ярости, ханский белок,

О востока растопленный гул!

Торопливый ковыль: Тохтамыш, Тоголок,

Гневной влаги глотки: Токтогул.

Кочевая, чужая, скользящая жизнь,

Ядовитого лезвия лесть.

Без терзаний, без жалости, без укоризн,

Без остатка прими все, как есть.

Вторглись орд безбородых лихие стрелки

В земледелия вольный предел,

Скрыли воды недвижные Леты-реки

Тех, кто тихой свободы хотел.

Это плоти восстание против души,

Деву в поле догнавший монах!

На рассвете в тумане коньки-крепыши,

Как младенцы в тугих пеленах.

Кочевая, чужая и близкая жизнь,

Зелье страсти в кипящем котле!

Только в оба смотри, только крепче держись

В конским потом пропахшем седле!

– Ряженые! Ряженые!

– Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

Просят у окна.

На плечах у ночи

– Праздник на селе: Светят очи волчьи,

Бык навеселе.

Хрюкают и лают,

Квакают, свистят...

Что они желают?

Что они хотят?...

Гулкий голос бычий

Говорит с тоскою:

– Дайте нам обличье

Прежнее, людское,

Души наши стерты,

Сгублены тела,

И зверины морды

Нам Луна дала...

Нынче всюду праздник,

Нынче счастья просят:

Облик безобразный

Мы хотим отбросить,

Сердцем убедиться,

Что Звезда права, —

Заново родиться В

полночь Рождества...

– Молвите, а вы-то

Кем на свете были?

Властью ли убиты,

Иль себя убили?

С небом ли знакомы,

Аду ли дружки?

Почему вы кони,

Почему быки?...

– Нету, нет ответа,

Крепче дверь закрой,

И все меньше света,

И все громче вой.

– Ряженые! Ряженые! —

Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

Просят у окна.

VIII

ИЗ КНИГИ «ПОД ЯБЛОНЕЙ» (1991–1996 гг.)

* * *

Я, родившийся под яблоней

С блеском лиственным в глазах,

Осененный чудом, явленным

Тридцать пять веков назад,

Вовлеченный в удивление

К чуду первому тому,

Неспособный к одолению

Тьмы, но опознавший тьму,

Как жилище Бога тайное

Над огнем вверху горы

(А внизу – веков шатры

Ждали, затаив дыхание), —

Я не сторож миру здешнему,

Не хозяин, не слуга

(Чуть кивнешь росточку вешнему,

Глядь – желты уже луга), —

Я не странник и не гость его,

Не толмач его речей

(Только птица слова пестрого

И щебечет на плече), —

Я не с притчей, не с загадкою,

Не полынь во мне, не мед,

Я – оттуда – с вестью краткою...

Только кто ее поймет?

Только в книге будет набрано

(Взоры мимо строк скользят):

«Я, родившийся под яблоней

Тридцать пять веков назад...»

1991

* * *

Закат почти остыл,

Но все кипят кусты

Горячей силой первой зелени,

Как свежих городов подвижные пласты,

Словно на облако воссели мы

И дивно смотрим с высоты.

То лист приблизится полураскрытый,

И все прожилки-улицы видны

С домами, семьями, живущими в них кратко,

Переходящими в росинки без остатка,

То город отодвинется – ведь мы

Глядим с небес и воздыхаем сладко,

И пища наша – мед и дикие акриды.

Куст жив – огромной верой в свет сокрытый,

Который в сумерках еще ясней, чем в полдень,

Останься тут со мной – и миг подстереги,

Когда патроны этих малых родин

Наружу выбегут – мальцы-кустовики,

Едва их кликнут звездные спириты!..

1991

СОБОР

Разумный инок в странные века

Разбоя и наивности

Считал по четкам облака

И жил средь всякой живности

В лесу медведей и молитв,

Жестокости и святости,

Где сердце от желания болит,

От райской замирает сладости.

Ему в полуденных лучах

Клики Менад вакхических

Звучали, чтобы не зачах

В познаньях схоластических,

Ему Наяды в дар несли

Мониста рыб серебряных,

Ласкались Гении Весны

Средь кельи снов неприбранных,

Под палисандровым крестом,

Молитвенными мантрами —

Лежали в ужасе пластом

Сильфиды с саламандрами,

Сен Жан – удачливый авгур

Навстречу шел с литаврами,

Как возвращался сэр Артур,

Расправившись с кентаврами...

Так вел Христос, любя врагов

И в целях политических —

Схоластов, эллинских богов

И чудищ строй кельтических!.

1991

* * *

Ветки. Листья лунные вдоль стен

Из китайской Книги Перемен.

Век ночной. Осенний век нам дан —

Дальним душам. Детям давних стран.

Мрак. Ума последние плоды.

Русских пагод странные сады.

Свет. Любовь в бревенчатой ночи.

Лунный ливень. Помни. И молчи.

1991

МОЛИТВА

О сын Иакова, ты слышал Божий

Не с гор пустыни, а среди лесов,

Средь кленов-яворов российских,

Где славословят не левиты,

А стаи малых голосистых Певцов.

И свитки были свиты

Из тысячи тропинок и путей,

И встреч нежданных, и потерь.

И эти свитки развернулись

Торжественною чередой

Резных и древних сельских улиц,

Церквей, растущих над водой.

В садах заросших и забытых

Блуждал ты, истину ища,

А вечер, словно древний свиток,

Величье Божье возвещал.

Ты жил в России, как во сне,

Среди чудес ее не зная,

Что Божий голос в сей стране

Величествен, как на Синае.

Ты тайным кладезем владел,

Что утолял любую жажду,

Ты мог услышать каждый день,

Что в жизни слышат лишь однажды.

О сын Иакова, тебе являлся Бог,

Его ты всякой ночью видеть мог.

Он был в короне крон кленовых,

Был в лунный облачен подир,

И светом строф до боли новых

На всех путях твоих светил.

Он в веру темных изб заснувших,

Веков дремучих и минуших

Тебя безмолвно обратил.

О сын Иакова, и ты стоишь пред Ним,

Десницею лесной взлелеян и храним.

Как лес, ты вырос до ночного неба,

Как лес, твоя молитва поднялась

За этот край.

Еще нигде так не был

Певуч, раскатист, внятен Божий глас,

Как здесь – в стихами дышащей России.

Проси дыханья ей.

Проси и ты,

Как предки неуступчиво просили

Средь огненной и грозной темноты.

1992

* * *

Одуванчиков маленьких солнца

Загораются первыми. Хочешь —

Мы вприпрыжку сбежим по холму?

Хочешь – горе тебя не коснется,

Все печали, что ты себе прочишь,

На себя, на себя я возьму?

Отменила весна власть былого,

Говори – все свершится, как скажешь,

Над событьями будущих дней —

Властно, властно весеннее слово!

Травной волей судьбу свою свяжешь —

Нет под солнцем той связи прочней.

Стань одно с этой лиственной мощью:

Я с тобою единым дыханьем

Глубоко, словно в дреме, дышу,

И, взлетев над стоглавою рощей,

Над рекой – синих духов лоханью —

За тебя, за тебя лишь прошу...

1992

АРХОНТЫ

Стоят разгневанные стражи

И песню вещества поют,

И не пускают в свет, и даже

О небе вспомнить не дают.

Для струек света незаметных,

Что льются через их зрачки,

Ловушки ставят в элементах

В тугих молекулах – силки.

Задушен крик на первой ноте:

Ни вслух, ни шепотом – не сметь!

В смирительной рубашке плоти

Меня влекут из смерти в смерть...

– Проснись, проснись! – Заря апреля

Бранит и гонит сон дурной.

Разброд в душе и тяжесть в теле,

Но Свет по-прежнему со мной.

И ждут меня труды земные,

Друзей участье, день весны, —

Да мало ли какие сны я

Видал за жизнь?

Да ну их – сны!

Немножко, правда, душно, тесно,

Темно, но сон-то здесь при чем?

В окне открытом свод небесный

Огромной тучей омрачен.

И отсвет черный и багровый

Лежит на кронах и на мне,

И взор крылатый и суровый

Бросает в дрожь... Я не вполне

Проснулся? А весна? А сон-то?...

Молекул неразрывна сеть.

И красные зрачки Архонта

Меня влекут из смерти в смерть...

1992

* * *

Он глядел на звезду – на сиротскую, вдовью,

Сквозь палаческий мрак, сквозь казнящую тьму:

Переполнилась чаша и пенится кровью,

Как же грех мировой понести одному?

Он решился – и длится Голгофская кара,

Ей в веках и народах не видно конца,

И стоит Вероника у Бабьего Яра,

Умирающим пот отирая с лица.

1992

* * *

...И то, что вырос я в России,

Меня до неба подняло.

Будь я иных широт. —

Носи я Другое имя. —

Сквозь стекло

На этот мир гляди иное,

Я б думал, что душа – лишь пар,

Я б вместе с поколеньем Ноя

В безверье бронзовое впал

И был бы унесен потопом.

Но здесь – в крови и плаче – жив Народ

Присутствием особым —

Как в дни пророков меж олив.

Его глашатаи святые

Прошли потоки темных вод

С хвалою на устах.

И ты ли

Велишь забыть сей край? —

Зовет

Безмолвно ангел, приближая

Трубу бессмертия к губам.

И ни пожара, ни ножа я

Не убоюсь – и не предам.

1992

* * *

Я тоже ждал его прихода

Проникновенно и всегда.

Стояла талая вода

В глазах детей в начале года.

Гамак заката – в середине —

Качал отчаливавший свет.

В конце – с отчаяньем в родстве

Краснели слезы на рябине.

Внезапно понял я, что горд

Природы строй, а разум жалок,

Когда в сомнениях усталых

Буквально понятый приход

Еще пытается примыслить

К небесной смене лет и дней,

Хотя теряемся и мы средь

Погоды, растворяясь в ней.

И вот я обратил назад

Несбывшиеся ожиданья —

И увидал его страданья

У всех больных детей в глазах.

Об куст рябиновых веков,

Об их расплывчатую осень

Он раненым потерся лосем,

Рассеяв красных светляков...

1993

АКВАРИУМ

– Домна Михайловна, это Вы ли?

Как-то мы с детства о Вас позабыли:

Сколько закатов и зим прошло,

Сколько крушений, разлук и аварий!..

Вновь предо мной Ваш старинный аквариум,

Раковины слуха, прозренья стекло.

Кружатся в пляске китайские рыбы...

Домна Михайловна, Вам спасибо,

Что пригласили чрез столько лет!

Окна – на площадь, светлею и вижу:

Годы и зданья подходят все ближе,

К водорослям льнут, превращаются в свет.

Явь – пузырьки средь зеленого плеска.

Кресла суровы. Зато занавески —

Клумбы, фонтаны, дорожки для встреч!

В рамке резной, в сновидении мнимом

Светлый Никола встает над казнимым,

Властную руку подставив под меч...

Домна Михайловна, как все сместилось:

Годы исчезли, а Вы возвратились!

Иль у аквариума я впал в забытье,

И за минуту вся жизнь мне приснилась?

Домна Михайловна тихо склонилась:

«Там – бездыханное тело твое...»

1993

* * *

В немоте, на пределе желанья,

Где тропический царствует зной,

Обратишься ли огненной гранью,

Водяною или земляной?

Ты откликнись на зов, как захочешь,

Только знай, хоть ни в чем не солжешь:

Водяной повернешься – затопишь,

Прикоснешься горячей – сожжешь.

Земляной, безразлично-послушной,

Обращаться ко мне не спеши:

Ты откройся мне гранью воздушной,

Высшим смыслом в лицо мне дыши!

Вот видение Иезекииля

Выше слов и пророческих книг —

Херувим, простирающий крылья,

Быстродвижен и четырехлик!

Лишь взгляну – и прервется дыханье...

Отведи же свой взор, отведи!

Все четыре да скроются грани,

И забвеньем меня награди...

1994

ОСТРОВ КРИТ

Унялся вихрь на ясном Крите,

Смерть отошла и страх растаял.

Уже из черного укрытья

На кровь не выйдет Минотавр,

И стены Лабиринт коварный

Не сузит, жертву окружая.

И лишь закат, в листве рыжея,

Закурит трубку близ таверны.

И – эллинской судьбы остаток —

Старик, и с ним печальный мальчик —

Затеплят свечку. Тьма заплачет,

Но пальцам ночи не достать их.

Свеча по чуду Парфенона,

По красоте богов и смертных:

Златых, серебряных и медных

Столетий – оскудело лоно.

Но при свече прекрасны лица,

Как отблеск лета в день осенний,

И в этой красоте таится

Богов и смертных воскресенье.

Ах, не помнить зла, а просто бы

Петь под дождичком косым...

Ведь не счесть детей у Господа,

Но один пресветлый Сын.

В синей северной стране меня

Сам он в тайну посвятил,

Что родился прежде времени,

И пространства, и светил.

Был единым и единственным,

Содержа и век и миг,

Светлым зеркалом таинственным

Отражая Божий Лик.

Не вместить земными мерками,

Почему да как – но вдруг

Выпадало с громом зеркало

Из простертых Божьих рук,

Выпадало – раскололося

На цвета волос и глаз,

На различья смеха, голоса,

На тебя, меня и нас...

Как и чем осколки склеются?

Скоро ль ждать того? – Навряд.

В поле косточки белеются.

Окна в городе горят.

Ум над миром – как над книгою,

А душа без книг живет.

Сколько капель гибнет, прыгая,

Ну, а ливень льет и льет.

Всех простить пошли мне,

Господи: Каждый – сам, и каждый —

Сын... Ах, не помнить зла, а просто бы

Петь под дождичком косым.

1994

ЭДВАРД ГРИГ

Все длится январь с колыбельным напевом своим,

Со свистом своей корабельной метели.

– Скорее, январь! Ведь в апреле я буду любим,

Пройди, пропусти меня ближе к апрелю!

Но шепчет метель: «Вот развеются иней и дым,

Как все, что земные созданья понять не успели, —

Настанет апрель. Но в апреле ты станешь другим.

И юный порыв твой растает в апреле».

– Ну что ж, если мне не дожить до весеннего дня,

И если, метель, ты права в самом деле,

И если и впрямь кто-то любит меня, —

Пускай в мой январь он придет из апреля!..

Но длится январь с колыбельным напевом своим,

Со свистом своей корабельной метели,

А я только снегом да ветром любим —

Они мне об этом сказать захотели...

письмо

Я в слова постараюсь облечь

Все, что понял в дозорной глуши:

Если сердце не в силах сберечь —

То хоть птицам его раскроши.

Где же птицы? —

Лишь темень да мох,

И не вспомнит земля ни о ком.

Если вспыхнуть кометой не смог —

На дорожке зажгись светляком.

Но дорожку напрасно искать,

Затопил ее мерзлый апрель.

Если некого больше ласкать,

На груди этот сумрак согрей.

И зари нерешительный мел

Тихо чертит на черной доске

Те слова, что уже не сумел

Ты послать никому и ни с кем.

НИКОЛА

Поезд вечерний. Люди и духи.

Шелест ветвей и утрат прошлогодних.

Голос певучий нищей старухи:

«Пусть сохранит вас Никола-угодник!..»

В прошлом дощатом должен сойти я.

Хвойное счастье. Тьма на перроне.

Травы. Дорожки. – Ты, Византия?

Шаг – и мой разум сроки уронит.

В Мирах Ликийских мирно ликуют

Храм деревенский, пчельник и школа.

Ночь ароматов. – Помню такую.

Кланяюсь низко. – Здравствуй, Никола!

Ты ли, что на море души спасаешь,

Тут – среди сельских дремлющих улиц —

Мне сквозь столетья пояс бросаешь?

Темные избы в поклоне согнулись...

Едва подходит март И в нем – ночная тьма,

О, как меня томят Московские дома!

Любым особняком, Как золотым руном,

Притянут и влеком, Уже я сердцем в нем...

Очнись, душа, очнись! Но нет, куда уж там —

Решетка и карниз, Грифоны по местам,

И маски-полульвы, Чей облик удлинен —

Ровесники Москвы Кутузовских времен.

Вот чья-то тень в окне Второго этажа...

О, сколько раз во сне, По улицам кружа,

Я в розовую тьму, В сей абажурный дым

Влетал в окно к нему И становился им!..

1995

* * *

Не свет, но только отблеск

Заката в быстром взгляде:

Еще не кончен поиск,

И ты ответь мне, ради

Той юности, той грезы,

Тех отшумевших вод

И строгой той березы,

Что надо мной встает.

Не слово – только отзвук

Светлейших песен лета:

То дух пионов поздних,

То осени примета.

Ответь мне лучше молча,

Ведь час уже таков,

Что светят очи волчьи

Болотных огоньков.

Не взгляд, но только отсвет

Старинного свиданья.

Теперь уже не спросят.

Все остальное – тайна.

И мрак в твоей усадьбе,

И хлад в твоем раю,

Где ночь справляет свадьбу

И тризну длит свою...

1995

* * *

Шла мосточком, шла ясной зорькой —

Спелая малина в ведерке:

На перильца облокотилась —

Все до ягодки раскатилось.

Жизнь ходила в пестром веночке —

Доверху в ведерке денечки:

Опрокинула, рассмеялась —

Ни денечка нам не осталось.

Ах, денек прожить бы красиво —

Василек да желтая нива,

С кувшином да с глиняной кружкой

Там, где ходит аист с подружкой!

А ведь сколько солнца бывало —

Хоть пляши, пируй до отвала...

Жили-то не так, вот что горько,

Оглянулись – пусто ведерко.

Ах, денек прожить бы богато —

Только петь-плясать до заката

В голубой воскресной рубахе —

Спелый хлеб да звонкие птахи!

1995

* * *

Так солнечно и просто,

Не мудрствуя лукаво,

Сказать про козий мостик,

Про птичью переправу,

Где мы с тобой встречались

Навеки и во сне

И в ручейке качались,

Дрожали на волне.

И, как чисты березы

И облака правдивы,

Так не было угрозы,

Что сгинет это диво,

Где мы с тобой встречались

Случайно и с утра,

Хоть столько лет промчалось,

И умирать пора.

Там небо дальней гранью

Грозово осветилось,

Там отрока дыханье

Впервые участилось,

Где мы с тобой встречались

Однажды и нигде,

Ликуя и печалясь,

Дробясь в цветной воде...

1995

СОЛОВЕЙ

Там, где ходит, пальца тоньше,

Месяц в тучке рваной,

Разочарований больше,

Чем очарований.

Да, в подлунной той юдоли,

В доле той – долине

Крик вороний длится доле

Песни соловьиной.

Но не звезды пали – души,

И спадают снова —

Хоть мгновенье, да послушать

Соловья земного.

Хоть украдкой, да упиться

Там, где ночь пирует,

Где невидимая птица

Окоём чарует.

Страшно и отрадно в теле,

В нем светло и слепо.

Только души б не хотели

Возвратиться в небо.

И они своим отказом

Пред зарею алой

Только тешат Высший Разум,

Ставший птицей малой...

1996

Content

Дмитрий Щедровицкий
Из восьми книг

ПРЕДИСЛОВИЕ

I ИЗ КНИГИ «АНГЕЛ СООТВЕТСТВИЙ» (1972–1973 гг.)

II ИЗ КНИГИ «КЛЕНОВЫЙ КЛАН» (1974–1976 гг.)

III ИЗ КНИГИ «ОСЕННИЙ ПОЕЗД» (1977–1980 гг.)

IV ИЗ КНИГИ «ПРИТЯЖЕНИЕ» (1981–1983 гг.)

V ИЗ КНИГИ «Оклик» (1984–1986 гг.)

VI ИЗ КНИГИ «ИНТЕРВАЛ И СТУПЕНЬ» (1987–1988 гг.)

VII ИЗ КНИГИ «ШКОЛА БЕГЛОГО ЧТЕНЬЯ» (1989–1990 гг.)

VIII ИЗ КНИГИ «ПОД ЯБЛОНЕЙ» (1991–1996 гг.)