Станислав Лем

Следствие

1

Мерно щёлкали контакты на этажах. Старинный лифт со стёклами, гравированными цветочками, медленно полз вверх. Остановился. Четверо мужчин вышли из него и прошли по коридору. Хотя ещё был день, горело электричество.

Обитая кожей дверь отворилась.

— Входите, джентльмены, — пригласил человек, стоящий на пороге.

Грегори вошёл последним, вслед за врачом. В кабинете было темновато. За окном плавали в тумане голые ветви деревьев.

Главный инспектор уселся за письменный стол — чёрный массивный стол с резной балюстрадкой. На полированной его поверхности стояли два телефона, плоский микрофон внутренней связи, лежала курительная трубка, очки, лоскуток замши — больше ничего. Усаживаясь в глубокое кресло, придвинутое к стене, Грегори обратил внимание, что над столом висит маленький портрет королевы Виктории. Главный инспектор обвёл их взглядом, словно пересчитывал или наново вспоминал лица. Боковую стену кабинета закрывала огромная карта Южной Англии, напротив, у другой стены, стоял большой книжный шкаф чёрного дерева.

— Джентльмены, — начал инспектор, — с этим делом я знаком только по протоколам, вы, несомненно, ориентируетесь в нём лучше меня. Поэтому я хотел бы попросить кратко изложить факты. Мистер Фаркар, давайте начнём с вас.

— Слушаюсь, инспектор, но ведь начало я тоже знаю только из протоколов.

— Ну, в самом начале и протоколов-то не было, — пробормотал Грегори несколько громче, чем следует. Все обернулись к нему. С подчёркнутой независимостью он принялся обшаривать карманы в поисках сигарет.

Фаркар выпрямился в кресле.

— Это началось в прошлом году, во второй половине ноября. Возможно, подобные случаи бывали и раньше, но сперва на них просто не обращали внимания. Первый рапорт мы получили за три дня до Рождества, но только позже, а именно в январе, тщательное расследование показало, что подобные истории с трупами случались и прежде. Этот рапорт пришёл из Энгандера. Собственно говоря, носил он несколько полуофициальный характер. Смотритель покойницкой Плейс жаловался коменданту тамошнего поста, который, кстати сказать, его шурин, что по ночам кто-то трогает покойников.

— В чём выражалось это «трогает»?

Инспектор методично протирал очки.

— В том, что утром трупы лежали не так, как вечером. Точнее, речь шла только об одном трупе, кажется об утопленнике, который…

— Кажется? — бесцветным голосом переспросил главный инспектор.

Фаркар ещё сильнее напрягся.

— Все показания представляют вторичные реконструкции, вначале никто не придавал этому значения, — объяснил он. — Смотритель покойницкой не уверен, был ли то утопленник или кто другой. В сущности, энгандерский комендант Гибсон допустил ошибку, не составив протокола об этом происшествии, но он думал…

— Может, не стоит вдаваться в такие подробности, — бросил человек, сидящий возле книжного шкафа. Он небрежно развалился в кресле, положив ногу на ногу, из-под задравшейся штанины выглядывал жёлтый носок и полоска голой кожи над ним.

— Думаю, что это необходимо, — сухо отозвался Фаркар, даже не взглянув в его сторону.

Инспектор наконец надел очки, и на лице его, дотоле безразличном, отсутствующем, появилось благожелательное выражение.

— Формальной стороны следствия, пожалуй, можно не касаться. Продолжайте, мистер Фаркар.

— Второй рапорт мы получили из Плантинга спустя восемь дней после первого. В нём сообщалось, что в кладбищенском морге кто-то ночью перевернул труп. Покойник, фамилия его Тикер, прежде работал докером, но уже несколько месяцев был прикован к постели и, в общем-то, стал для семьи обузой…

Фаркар покосился на нетерпеливо дёрнувшегося Грегори.

— Похороны должны были состояться утром. Родственники покойного, войдя в морг, увидели, что он лежит не на спине, а на животе, раскинув руки крестом. Создавалось такое впечатление, будто он… ожил. То есть так решила семья. Пошли слухи о летаргическом сне; говорили, будто Тикер проснулся и, увидев себя в гробу, так испугался, что умер уже взаправду.

— Конечно, всё это чушь, — продолжал Фаркар. — Смерть была засвидетельствована местным врачом. Однако, когда на эти слухи обратили внимание, оказалось, что в округе давно уже поговаривают о том, что трупы «шевелятся», то есть утром лежат не так, как лежали вечером.

— «Давно» — значит, сколько времени? — спросил инспектор.

— Установить невозможно. Об этом говорили в Шелтеме, в Диппере. В начале января тамошняя полиция провела расследование, правда довольно небрежное, потому что к делу поначалу никто всерьёз не относился. Показания местных жителей были достаточно абсурдны и противоречивы. Короче, результатов расследование не дало. В Шелтеме говорили о некоем Сэмуэле Филзи, умершем от разрыва сердца. Он якобы перевернулся в гробу в ночь под Рождество. Могильщик, утверждавший это, известен как горький пьяница, показания его подтвердить никто не мог. В Диппере речь шла о трупе женщины, страдавшей психическим расстройством; утром её нашли на полу возле гроба. Поговаривали, что это сделала падчерица, из ненависти; она будто бы прокралась в морг и выбросила тело из гроба. Короче, сориентироваться во всех этих слухах и сплетнях просто невозможно. Каждый опрашиваемый сообщал фамилию якобы очевидца, а тот отсылал к другому, и так без конца.

— Дело, вероятно, закрыли бы, — Фаркар говорил уже не так медленно, — но шестнадцатого января в Трикхилле исчез из морга труп некоего Джеймса Трейли. Следствие вёл сержант Пил. Труп был вынесен из морга между двенадцатью ночи и пятью утра, когда сотрудник похоронного бюро обнаружил его исчезновение. Покойному было… пожалуй, лет сорок пять…

— У вас какие-нибудь сомнения? — спросил главный инспектор. Он сидел, опустив голову, и, казалось, любовался своим отражением в полированной столешнице. Фаркар откашлялся.

— Нет, никаких… я говорю то, что мне сообщили… Причина смерти — отравление светильным газом. Несчастный случай.

— Вскрытие? — поднял брови главный инспектор. Слегка наклонившись, он дёрнул за рычаг и приоткрыл фрамугу. В застоявшийся, нагретый воздух ворвалась влажная струя.

— Вскрытие не производилось, но документально удостоверено, что это был несчастный случай. Через шесть дней, двадцать третьего января, в Спиттауне исчез труп двадцативосьмилетнего Джона Стивенза, рабочего винокуренного завода, который днём раньше отравился при очистке котла. Смерть наступила в три, тело отвезли в морг, где смотритель в последний раз видел его около девяти вечера. Утром тела уже не было. И в этот раз следствие вёл сержант Пил, и опять обнаружить ничего не удалось. Тогда мы ещё не думали, что можно связать эти два происшествия с предыдущими…

— Может, пока воздержимся от комментариев? Это бы облегчило и ускорило рассмотрение фактов, — вежливо улыбнувшись, заметил главный инспектор. Его небольшая тонкая рука лежала на столе. Грегори невольно засмотрелся на неё — старческая, совсем бескровная, без рисунка кровеносных сосудов…

— Третий случай произошёл в Ловринге. Это уже Большой Лондон. — Фаркар докладывал нудным, бесцветным голосом, словно потеряв интерес к своему затянувшемуся сообщению. — У медицинского факультета там новая прозекторская. Из неё исчез труп пятидесятилетнего Стюарта Алони, матроса, умершего от неизлечимой тропической болезни, которой он заразился в Бангкоке. Это произошло второго февраля, через девять дней после случая в Спиттауне, точнее, в ночь со второго на третье. На этот раз делом занялся Скотленд-Ярд. Следствие вёл лейтенант Грегори, которому позже было поручено ещё одно дело: об исчезновении двенадцатого февраля трупа из морга пригородного кладбища в Бромли. Трупа женщины, умершей после операции рака.

— Благодарю вас, — сказал главный инспектор. — А почему нет сержанта Пила?

— Он лежит в больнице. — сообщил Грегори.

— Да? А что с ним?

Лейтенант заколебался.

— Я не совсем уверен, но, кажется, что-то с почками…

— Ну теперь ваша очередь, лейтенант. Расскажите, пожалуйста, о ходе расследования.

Грегори откашлялся, набрал полную грудь воздуха, стряхнул пепел рядом с пепельницей и неожиданно тихо произнёс:

— Ну, хвастаться мне нечем. Трупы всегда исчезали ночью. Никаких следов вообще и тем более следов взлома не обнаружено. Да в моргах это и лишнее. Двери в них или вообще не запираются или запираются на такие замки, что даже ребёнку не составит труда открыть их гвоздём..

Прозекторская была заперта, — впервые подал голос полицейский врач Соренсен. Он сидел, чуть откинув голову (так её уродливая редькообразная форма была меньше заметна), и кончиками пальцев осторожно массировал набрякшие мешки под глазами.

Грегори успел подумать, что Соренсен правильно сделал, выбрав профессию, при которой приходится общаться преимущественно с покойниками. С церемонной учтивостью он отвесил врачу поклон.

— Доктор, вы опередили меня. В зале, из которого исчез труп, мы обнаружили открытое окно. То есть оно было прикрыто, но не заперто; можно предположить, что преступник вылез в него.

— Прежде он должен был влезть, — раздражённо буркнул Соренсен.

— Очень тонко подмечено, — отпарировал Грегори, но сразу же пожалел об этом и бросил взгляд на инспектора, однако тот сидел, не реагируя на перепалку, словно вообще не слышал её.

— Этот зал находится на первом этаже, — продолжал Грегори после секунды неловкого молчания. — Вечером окно было заперто, как и остальные. Так показывает служитель, причём он категорически утверждает, что окна были закрыты все до единого. Он лично проверял их, потому что ожидался мороз и он боялся, как бы не замёрзли батареи. В анатомичках и так не очень топят. Профессор Харви, заведующий кафедрой, о служителе отзывался наилучшим образом. По его словам, это человек чрезвычайно аккуратный. Ему можно доверять безоговорочно.

— Где в прозекторской можно спрятаться? — спросил главный инспектор и взглянул на присутствующих так, словно внезапно вспомнил о них.

— Ну… это абсолютно исключено. Пришлось бы прибегнуть к помощи служителя. Кроме столов, на которых препарируют трупы, там нет никакой мебели, нет ни тёмных углов, ни закоулков… Да, есть стенные шкафы для одежды и инструментов, но ни в одном из них не смог бы уместиться даже ребёнок.

— Это надо понимать буквально?

— Простите?

— Даже и ребёнок бы не уместился? — спокойно уточнил инспектор.

— Ну… — лейтенант наморщил лоб, — ребёнок, пожалуй, влез бы, но не старше семи-восьми лет.

— Шкафчики вы измеряли?

— Да! — мгновенно ответил Грегори. — Я их все до одного промерил, потому что надеялся, вдруг какой-нибудь окажется больше. Но все они одинаковые. Там есть ещё туалеты, раздевалки, аудитории, в подвале — холодильник и склад препаратов, а на втором этаже — комнаты ассистентов и кабинет профессора. Вечером служитель обходит все помещения, даже по нескольку раз. Как сообщил профессор, он очень старателен. Так что спрятаться там никто не смог бы.

— Ну а если ребёнок?.. — полувопросительно произнёс инспектор. Он снял очки — видимо, чтобы отдохнули глаза.

Грегори энергично затряс головой:

— Нет, это невозможно. Ребёнок не смог бы открыть окно. Там большущие, высоченные окна с двумя задвижками — вверху и внизу, которые открываются с помощью рычага. Система примерно такая же, как здесь, — Грегори указал на окно, от которого тянуло холодом. — Рычаги ходят очень тяжело, служитель мне даже жаловался. Да я и сам убедился в этом.

— Он обратил ваше внимание на то, как тяжело ходят рычаги? — спросил Соренсен с загадочной улыбкой, которая всегда вызывала у Грегори раздражение.

Грегори не стал бы отвечать на этот вопрос, но главный инспектор выжидающе смотрел на него, и потому он неохотно пояснил:

— Служитель сказал мне об этом, увидев, как я открываю и закрываю окна. Он не только педант, но и порядочный зануда. В общем, тоскливый тип, — уточнил Грегори, словно бы без всякого умысла глядя на Соренсена. В этот момент он был страшно доволен собой. — Это вполне естественно в его возрасте, — доверительно добавил он, — шестой десяток, скле… — И тут же, смешавшись, умолк. Инспектор вряд ли был моложе. Грегори отчаянно пытался что-то придумать, как-нибудь сгладить неловкость, но в голову ничего не приходило. Присутствующие сидели с каменными лицами. Главный инспектор надел очки.

— Вы кончили?

— Да. — Грегори колебался. — В общем, да. Вот ещё относительно этих трёх случаев. При расследовании последнего я обратил особое внимание на сопутствующие обстоятельства, я имею в виду главным образом движение той ночью в районе прозекторской. Констебли, дежурившие поблизости, ничего подозрительного не заметили. Кроме того, приняв это дело, я детально ознакомился с предыдущими случаями как по материалам, которые были в моём распоряжении, так и непосредственно, то есть побывал на местах происшествий. И не нашёл никаких следов, никакой зацепки. И труп женщины, и труп этого рабочего исчезли при сходных обстоятельствах. Родственники приходят утром в морг, а гроб пустой.

— Хорошо, — кивнул главный инспектор, — благодарю вас. Мистер Фаркар, может быть, вы продолжите…

— О следующих, не так ли?

«Ему бы надо служить во флоте. Сколько я его знаю, он всегда держится так, точно присутствует при утреннем подъёме флага», — подумал Грегори, и ему захотелось вздохнуть.

— Через семь дней, девятнадцатого февраля, в Льюисе исчез труп молодого докера, попавшего в автомобильную катастрофу. У него случилось внутреннее кровоизлияние вследствие разрыва печени, его оперировали — успешно, как утверждают врачи, но… он не перенёс операции. Труп исчез ранним утром. Мы можем достаточно точно установить время, поскольку в третьем часу ночи скончался некто Бертон, сестра которого (он жил с сестрой) боялась оставаться в доме с покойником и потому разбудила владельца похоронного бюро. Тело Бертона привезли в морг около трёх. Двое служащих бюро положили его рядом с этим докером…

— Вы, кажется, хотите ещё что-то добавить? — поинтересовался главный инспектор.

Фаркар в раздумье прикусил ус.

— Нет, — произнёс он наконец.

Над зданием раздался протяжный, мерно нарастающий рёв авиационных моторов. Невидимый самолёт летел на юг. Стёкла отозвались тихим звоном.

— Я хотел сказать… — решился Фаркар, — укладывая принесённое тело, один из служащих передвинул труп этого докера, он ему мешал. Так вот… он утверждает, будто труп был не холодный.

— Мг-м, — промычал главный инспектор, как будто речь шла о самых обычных вещах. — Не холодный? А в каких выражениях было сделано это заявление? Вы не могли бы воспроизвести их дословно?

— Он сказал, что труп был не холодный. — Фаркар говорил как бы через силу, делая длинные паузы между словами. — Это звучит идиот… бессмысленно, однако служащий стоял на своём. Он клялся, будто сообщил об этом напарнику, но тот ничего не помнит. Грегори допросил их порознь, причём дважды.

Главный инспектор молча повернулся к Грегори.

— Это болтун и, по-моему, враль, — торопливо начал докладывать Грегори. — Такое у меня создалось впечатление. Из разряда дураков, обожающих оказываться в центре внимания. Такие ответ на любой вопрос начинают с истории сотворения мира. Он утверждает, что это был летаргический сон или, «может, ещё хуже», так он выразился. Признаться, меня это удивило, ведь люди, повседневно работающие с покойниками, в летаргию не верят, этому противоречит их опыт.

— А что говорят врачи?

Грегори замолчал, давая слово Фаркару, который, пожав плечами, недовольный, что такому пустяку уделяется столько внимания, сообщил:

— Смерть наступила днём раньше. Появились трупные пятна, окостенение… короче, он был мёртв, как камень.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Во всех случаях трупы были одеты для похорон. Только тело Трейли, пропавшее в Трикхилле, было не одето. Хозяин похоронного бюро собирался заняться им утром. Так вышло, потому что семья не сразу дала костюм. То есть они забрали тот, в котором он был, а когда принесли другой, тела уже не было…

— А в остальных случаях?

— Труп той женщины, которая умерла от рака, тоже был одет.

— Как?

— В платье…

— А туфли? — спросил главный инспектор так тихо, что Грегори пришлось даже чуть податься вперёд, чтобы услышать.

— И в туфлях.

— А последний?

— Последний?.. Нет, он был не одет, но одновременно с ним, как можно предположить, исчезла занавеска, закрывавшая небольшую нишу в морге. Чёрное полотнище с пришитыми к нему металлическими кольцами, которые перемещались по тонкому карнизу. На кольцах остались лоскутки ткани.

— Его сорвали?

— Нет, карниз очень тонкий, он не выдержал бы сильного рывка. Лоскутья…

— Вы пробовали его сломать?

— Нет.

— А откуда вы знаете, что он бы не выдержал?

— Так, на глаз…

Главный инспектор задавал вопросы спокойно, безразлично, словно бы думая о чём-то своём, при этом он смотрел на шкаф, в стекле которого отражался прямоугольник окна, однако вопросы следовали в таком темпе, что Фаркар едва успевал отвечать.

— Ну ладно, — заключил главный инспектор. — Экспертизу обрывков ткани произвели?

— Да. Доктор Соренсен…

Врач перестал массировать свой острый подбородок.

— Ткань была оторвана, точнее, перетерта, а не отрезана. Как будто её… откусывали зубами. Я сделал несколько проб. Под микроскопом срезы абсолютно идентичны.

В наступившем молчании было слышно, как где-то далеко, приглушённый туманом, гудит самолёт.

— Кроме портьеры что-нибудь ещё пропало? — нарушил наконец молчание главный инспектор.

Соренсен перевёл взгляд на Фаркара. Тот утвердительно кивнул.

— Да. Пластырь, большой рулон лейкопластыря, лежавший на столе возле дверей.

— Пластырь? — недоумённо поднял брови инспектор.

— Они им подвязывают челюсть, чтоб не отваливалась, — пояснил Соренсен. — Косметическая обработка покойника. — сардонически улыбаясь, добавил он.

— И всё?

— Да.

— Ну а что в прозекторской? Труп был одет?

— Нет. Но об этом случае… уже докладывал Грегори.

— О, совсем забыл об этом. — Грегори было страшно неприятно, что его поймали на рассеянности. — Одежды на нём не было, но служитель недосчитался одного халата и двух пар белых полотняных шаровар, которые студенты надевают летом для занятий анатомией. Недостаёт также нескольких пар тапочек. Правда, он говорил, что с ними вообще невозможно разобраться. Он подозревает, что прачка либо теряет, либо крадёт их.

Инспектор глубоко вздохнул и постучал оправой очков но столу.

— Благодарю. Доктор Сисс, а теперь я попросил бы вас…

Сисс, не меняя небрежной позы, буркнул что-то невразумительное и продолжал торопливо писать в раскрытой папке, лежащей на коленях.

Наконец он поднял уже начинающую лысеть голову, похожую на головку какой-то птицы, и с треском захлопнул папку. Сунул её под кресло, вытянул губы, словно намеревался свистнуть, и встал, потирая руки с распухшими артрическими суставами.

— То, что меня сюда пригласили, я расцениваю как весьма положительное новшество, — произнёс он высоким голосом, почти фальцетом. — У вас может сложиться впечатление, будто я читаю лекцию, и вам это может не понравиться, но тут уж ничего не попишешь. Серию происшествий, о которой здесь шла речь, я исследовал — насколько это было возможно. Классические методы расследования, как-то: коллекционирование улик и поиски мотивов, оказались несостоятельными. Поэтому мне пришлось использовать статистический метод. Что он даёт? На месте преступления зачастую можно установить, какой факт имеет к нему отношение, а какой — нет. Например, форма пятен крови возле трупа имеет связь с убийством и может подсказать, как оно было совершено. А то, какие облака проплывали над домом в день убийства — перистые или кучевые — и из какого металла — алюминия или меди — изготовлены телеграфные провода около дома, можно считать несущественным. Что же касается этой серии, то здесь вообще заранее нельзя было сказать, какие сопутствующие факторы были связаны с происшествиями, а какие нет.

Если бы мы имели единичный случай, метод не удалось бы применить. К счастью, их было несколько. Конечно же количество предметов и явлений, которые в критический момент находились или происходили вблизи места преступления, практически бесконечно. Но так как мы имеем дело с серией, мы должны основываться на тех фактах, которые сопутствовали всем или почти всем происшествиям. Поэтому будем использовать метод статистического сопоставления явлений. Этот метод до сих пор не применялся в криминалистике, и я рад, джентльмены, что могу его вам представить — вместе с первыми результатами.

Доктор Сисс, до сих пор стоявший за креслом, как за кафедрой, вдруг выскочил на середину комнаты, пробежал несколько шагов, перед дверью так же неожиданно повернулся, наклонил голову и продолжил, глядя куда-то в пространство:

— Итак, во-первых, перед собственно происшествиями был период — условно назовём его «периодом предвестий». Трупы меняли положение. Одни переворачивались на живот, другие на бок, третьи оказывались на полу возле гроба.

Во-вторых, все исчезнувшие покойники, за исключением одного, были мужчины, так сказать, в цвете лет.

В-третьих, во всех случаях, опять же за исключением первого, нагота трупов была чем-нибудь прикрыта. В двух случаях это были погребальные костюмы, один раз, очевидно, белый халат и белые же шаровары, и ещё в одном случае — чёрная портьера.

В-четвёртых, вскрытие ни разу не производилось, все трупы были в хорошем состоянии и не повреждены. С момента смерти во всех случаях прошло не более тридцати часов. И на это стоит обратить внимание.

В-пятых, во всех случаях, опять же за исключением одного, трупы исчезали в маленьких городках из кладбищенских моргов, проникнуть в которые, как правило, не составляет труда. Единственное исключение — исчезновение тела из прозекторской.

Сисс повернулся к инспектору:

— Мне нужен сильный рефлектор. Тут у вас можно найти что-нибудь в этом роде?

Инспектор включил микрофон и тихо отдал распоряжение. При общем молчании Сисс медленно вытащил из своего огромного, как чемодан, кожаного портфеля сложенный в несколько раз ярко раскрашенный лист кальки. Грегори наблюдал за ним, испытывая смешанное чувство враждебности и любопытства. Его раздражало, что учёный всячески подчёркивает своё превосходство. Погасив сигарету, он попытался угадать, что же скрывает этот лист, шелестящий в неловких руках Сисса.

А Сисс, не обращая внимания на инспектора, разложил кальку на столе, разгладил, а потом отошёл к окну и уставился на улицу. Он стоял, обхватив пальцами запястье, как будто считал пульс.

Двери отворились, вошёл полисмен с алюминиевым рефлектором на высоком штативе и воткнул вилку в розетку. Сисс включил лампу, подождал, пока полисмен выйдет, и направил свет на карту на стене. Потом наложил на неё кальку. Но так как карта не просвечивала из-под матовой бумаги, передвинул рефлектор. Затем снял карту (при этом покачнулся на стуле и чуть не упал) и повесил её на вешалку, которую вытащил из угла в центр комнаты. Рефлектор поставил так, чтобы он просвечивал и карту, и наложенную на неё кальку, которую он держал в широко расставленных руках. Стоял он в чрезвычайно неудобной позе — с вытянутыми, поднятыми вверх руками.

Сисс ногой ещё немножко подвинул штатив и наконец замер. Повернув голову к слушателям, он начал:

— Обратите внимание на район, в котором происходили события.

Голос его звучал ещё пронзительней, чем прежде, возможно из-за физического напряжения, вызванного неудобной позой, хотя он и не подавал вида, что ему тяжело.

— Впервые исчез труп в Трикхилле шестнадцатого января. Попрошу запомнить места и даты. Второе исчезновение было зарегистрировано в Спиттауне двадцать третьего января. Третье — второго февраля в Ловеринге. Четвёртое — в Бромли, двенадцатого февраля. Восьмого марта в Льюисе был последний случай. Если за исходную точку принять место первого происшествия и из него увеличивающимся радиусом провести окружности, мы получим картину, представленную на этой кальке.

Яркий круг света выделял часть Южной Англии, примыкающую к Каналу. Пять концентрических окружностей проходили через пять точек, обозначенных красными крестиками. Первый крестик был в центре. Грегори надоело ожидать, когда же Сисс наконец устанет; учёный стоял всё в той же позе, и его поднятые руки, которыми он придерживал кальку, даже не дрожали.

— Если вас это заинтересует, — сухо произнёс Сисс, — я позже могу изложить расчётную методику во всех подробностях. Сейчас я сообщу только конечный результат. Характерно, что чем позже произошёл случай, тем дальше отстоит место происшествия от центра, то есть от места первого исчезновения. Выявляется также вторая закономерность: интервалы времени между происшествиями с увеличением их числа становятся всё больше, хотя прямой пропорциональной зависимости между ними нет. Если же, однако, принять во внимание дополнительный фактор — температуру, то можно выявить новую закономерность. А именно: произведение времени, прошедшего между двумя случаями, и расстояния от мест двух очередных исчезновений до центра становится постоянной величиной, если его умножить на разницу температур, что были в моменты происшествий.

Таким образом, — после короткой паузы продолжил Сисс, — мы получаем константу, значение которой находится в пределах между пятью и девятью сантиметрами на секунду и на градус. Я говорю: между пятью и девятью, поскольку ни в одном случае момент исчезновения не был точно установлен. Нам приходилось иметь дело с широким, в несколько часов, временным диапазоном. Можно единственно утверждать, что всё происходило во второй половине ночи. Так вот, если за действительное значение постоянной принять среднее, а именно — семь, то после несложных преобразований удаётся обнаружить одну весьма интересную подробность. Причина явления, которое медленно распространялось от центра района к периферии, находится вовсе не в Трикхилле, а сдвинута к западу, к городкам Танбридж-Уэллс, Энгандер и Диппер… то есть в тех местах, где впервые появились слухи о том, что мертвецы переворачиваются. А если провести дополнительные вычисления, цель которых точно определить местоположение геометрического центра явления, то окажется, что он находится ни в каком не в морге, а в восемнадцати милях юго-западнее Шелтема — среди болот и пустошей Чинчейза…

Инспектор Фаркар, шея которого, пока шла лекция, медленно наливалась краской и теперь стала совершенно багровой, не выдержал.

— Уж не хотите ли вы сказать, — взорвался он, — что из этих проклятых болот вылезает некий дух, этакий невидимка, и по воздуху утаскивает в своё логово покойников одного за другим?

Сисс медленно складывал кальку. На фоне зеленоватой карты, просвечиваемой рефлектором, худой и длинный, он больше, чем когда бы то ни было, походил на птицу (болотную — добавил про себя Грегори). Так же медленно он спрятал кальку в свой объёмистый портфель, выпрямился и холодно взглянул на Фаркара. Лицо его пошло красными пятнами.

— Я хотел сказать только то, что следует из статистического анализа, — сообщил он. — Есть взаимосвязи явные, например между яйцами, беконом и желудком, но существуют также взаимосвязи, не лежащие на поверхности, например между политическим строем государства и средним возрастом вступающих в брак. Однако всегда можно найти чёткую корреляцию, позволяющую говорить о причинах и следствиях.

Большим, аккуратно сложенным носовым платком он промакнул капельки пота на верхней губе, спрятал платок в карман и продолжил:

— Эта серия происшествий чрезвычайно трудна для объяснения. И я попрошу подойти к ней без всякого предубеждения. Если же я столкнусь с подобным отношением с вашей стороны, то вынужден буду отказаться от этого дела, равно как и от сотрудничества с Ярдом.

Он выждал с минуту, словно надеясь, что кто-нибудь поднимет перчатку, после чего выключил рефлектор. Сразу стало темно. Сисс шарил рукой по стене в поисках выключателя.

Вспыхнувший свет изменил вид комнаты. Она стала словно бы меньше, а помаргивающий от яркого света инспектор на мгновение напомнил Грегори его старого дядюшку. Сисс снова подошёл к карте.

— Когда я занялся этим делом, с момента первых двух происшествий прошло так много времени, или, если говорить откровенно, полиция настолько мало внимания уделила им в своих сводках, что точное воспроизведение фактов, позволяющее установить ход событий час за часом, оказалось абсолютно невозможным. Поэтому я ограничился только тремя последними случаями. Во всех трёх был туман — дважды густой, а один раз очень густой. Кроме того, в радиусе нескольких сот метров проезжали машины — правда, «подозрительных» среди них не было, хотя я, честно говоря, не знаю, на чём эти подозрения могли бы основываться. Ведь как будто никто ещё не выезжал на подобное дело в машине с надписью «Перевозка краденых трупов»?.. Во всяком случае, машину можно было оставить достаточно далеко от места кражи. И наконец, я установил, что во всех трёх случаях вечером (напоминаю, что трупы всегда исчезали ночью) поблизости от места происшествия были замечены… — Сисс сделал небольшую паузу и, подчёркивая каждое слово, тихо закончил: — …домашние животные, ранее там не встречавшиеся, и более того, которых мои собеседники не знали и никогда до этого в тамошних местах не видели. В двух случаях это были кошки, а в одном — собака.

Раздался короткий смешок, мгновенно перешедший в неловкую имитацию кашля. Это засмеялся Соренсен. Фаркар молчал, он не реагировал даже, когда Сисс ехидничал насчёт подозрительных машин.

Грегори перехватил взгляд, брошенный главным инспектором на Соренсена. В нём не было укора, не было суровости, это был поистине тяжёлый взгляд, тяжесть его ощущалась просто физически.

Соренсен кашлянул ещё раз, для большей убедительности, и наступила тишина. Сисс смотрел поверх их голов в тёмное окно.

— Статистическая значимость последнего фактора, — продолжал он, всё чаще срываясь на фальцет, — на первый взгляд невелика. Однако я установил, что в тех местах бродячие кошки и собаки практически не встречаются. Кроме того, одно из этих животных — а именно собака — было найдено мёртвым на четвёртый день после исчезновения трупа. Приняв во внимание это обстоятельство, я позволил себе после последнего случая (на этот раз близ места происшествия бродил кот) дать объявление, в котором обещал награду тому, кто найдёт труп этого животного. И вот сегодня утром я получил сообщение, которое сделало меня беднее на пятнадцать шиллингов. Кот лежал под снегом возле кустов, его нашли школьники — шагах в двухстах от морга.

Сисс подошёл к окну и, повернувшись спиной к присутствующим, встал возле него, как будто решил полюбопытствовать, что делается на улице, но там уже ничего нельзя было разглядеть, кроме фонаря, мерно раскачивающегося под порывами ветра; через равные промежутки времени его свет вырывался из тени, отбрасываемой деревом.

Он молчал и кончиками пальцев поглаживал полу своего чуть великоватого серого пиджака.

— Вы закончили, доктор?

После вопроса Шеппарда Сисс повернулся. Едва уловимая, какая-то мальчишеская улыбка вдруг совершенно преобразила его лицо — мелкое лицо с неправильными чертами, маленькими подушечками щёк, подступающими к серым глазам, и сильно срезанной нижней челюстью, отчего создавалось впечатление, будто у него нет подбородка.

«Да это же мальчишка, вечный мальчик… и какой славный», — с удивлением подумал Грегори.

— Я хотел бы сказать ещё несколько слов, но в конце, — ответил Сисс и вернулся на своё место.

Инспектор снял очки. Глаза у него были утомлённые.

— Хорошо. Коллега Фаркар, пожалуйста, если у вас есть какие-нибудь дополнения.

Фаркар кивнул без видимой охоты.

— Честно говоря, добавить мне особенно нечего. Я, так сказать, традиционно и по старинке рассматривал эту «серию», как изволил назвать её доктор Сисс. И полагаю, что некоторые слухи соответствуют действительности. Объяснение тут, видимо, довольно простое: в Шелтеме и других городках преступник пытался украсть труп, но ему всякий раз мешали. Удалось только в Трикхилле. Тогда он ещё был новичком и взял труп без одежды. Очевидно, не сообразил, что транспортировать голого мертвеца куда опасней, во всяком случае, затруднительней, чем одетого, ибо одетый не так бросается в глаза. Поняв это, он изменил тактику и в остальных случаях уже старался как-нибудь прикрыть наготу. Наверно, и выбор тела в первый раз был не самый удачный — я имею в виду слова доктора Сисса «тело в хорошем состоянии». В трикхилльском морге был ещё один труп, в гораздо лучшем состоянии, чем украденный. Вот, пожалуй, и всё…

Да, остаются ещё мотивы, — добавил он через несколько секунд. — Я вижу следующие возможности: некрофил, сумасшедший и, скажем, какой-то учёный. Думаю, оценку мотивов мог бы дать доктор Соренсен.

— Я ведь не психолог и не психиатр, — раздражённо заявил врач. — Но в любом случае некрофилию можно исключить. Страдающие ею — люди, как правило, умственно отсталые, дебилы, кретины и к планированию сколько-нибудь сложной акции совершенно не способны. Тут никаких сомнений быть не может. Далее, сумасшествие, по-моему, тоже можно исключить. Никаких случайностей, слишком всё скрупулёзно, ни единой ошибочки — безумец не способен действовать столь логично и последовательно.

— Паранойя? — чуть слышно подсказал Грегори. Соренсен посмотрел на него почти с отвращением. Какое-то мгновение казалось, что он с сомнением катает это слово во рту, словно бы пробует на вкус; потом его тонкие лягушачьи губы искривились в непонятной гримасе.

— Нет. То есть я думаю, что нет, — смягчил Соренсен категоричность утверждения. — Нельзя пользоваться сумасшествием как мешком, в который можно запихнуть все поступки с непонятной мотивацией. У сумасшествия своя система, своя логика поведения. В крайнем случае, нельзя, конечно, исключать возможности, что некто с тяжёлой формой психопатии, да, да, психопат, именно психопат, мог бы оказаться этим самым похитителем. Это единственная возможность.

— Психопат со склонностью к математике, — бросил Сисс.

— Как прикажете это понимать?

Соренсен, приоткрыв рот, с глуповато-издевательской ухмылкой заглядывал в лицо Сиссу. Вид у него был довольно противный.

— Психопат, представивший, как это будет забавно, если произведение расстояния и времени между происшествиями, умноженное на разницу температур, окажется постоянной величиной, константой.

Соренсен нервным движением погладил колено, потом забарабанил по нему пальцами.

— Ну, знаете… Можно умножать и делить всё, что душе угодно — длину зонтиков на размеры шляп и получать разные постоянные и переменные…

— Вы полагаете, что подобным образом принизите математику? — начал Сисс. Было ясно, что на языке у него вертится какая-то резкость.

— Прошу прощения. Мне бы хотелось услышать оценку третьего мотива. — Шеппард смотрел на Соренсена тем же тяжёлым взглядом.

— А, учёный? Который крадёт трупы? Нет. Ну что вы… Учёный, производящий на трупах эксперименты? Ни за что на свете! Это скорее подойдёт для какого-нибудь третьеразрядного фильма. Зачем красть трупы, если их можно получить в любой прозекторской, причём без всяких затруднений, да даже и купить у родственников покойного? И такое возможно… Кроме того, ни один учёный сейчас уже не работает в одиночку, так что, если он даже и похитит труп (не знаю только зачем), ему не удастся скрыть его от коллег, от сотрудников. Этот мотив можно со спокойной душой отбросить.

— Так что же, по-вашему, остаётся? — спросил Шеппард. Его аскетическое лицо было совершенно непроницаемо.

Грегори поймал себя на том, что глаз не сводит с него, прямо-таки неприлично пялится — уставился, как на картину. «Действительно он такой, каким кажется, или это только усталость и привычка?» После вопроса, заданного главным инспектором, воцарилось долгое, неловкое молчание. В темноте за окнами опять раздался рёв авиационных двигателей, басовито прогремел над самым зданием и затих. Стёкла снова задребезжали.

— Психопатия или ничего, — произнёс наконец доктор Сисс. — Как справедливо отметил доктор Соренсен, психопат не способен действовать систематически, его поступки отличаются импульсивностью, непродуманностью, он вечно отвлекается, делает ошибки. Итак, нам остаётся — ничего. То есть это не могло произойти.

— Чрезвычайно остроумно, — буркнул Соренсен.

— Джентльмены, — произнёс Шеппард, — можно только удивляться снисходительности, с какой относится к нам пресса. Я думаю, причиной тому ближневосточный конфликт. Общественное мнение занято им, но это до поры до времени. Скоро газеты вцепятся в это дело, и Ярду достанется на орехи. Так вот, что касается формальной стороны — следствие должно продолжаться. Но я хотел бы знать, что сделано, какие шаги предприняты, чтобы найти похищенные тела.

— Этим занимается лейтенант, — сообщил Фаркар. — Две недели назад он получил задание и с той поры действует самостоятельно.

Грегори кивнул, делая вид, что не замечает скрытой в этих словах шпильки.

— После третьего случая, — начал он, — мы применили самые радикальные меры. Сразу же после сообщения о пропаже тела была блокирована территория радиусом без малого пятьдесят миль, для этого использованы были как местные силы — посты, дорожные патрули, так и две группы вызванных из Лондона радиофицированных машин — с тактическим центром в Чичестере. Все перекрёстки, железнодорожные переезды, выезды из городов, развилки автострад и шоссе находились под наблюдением, но — безрезультатно. Мы задержали пятерых человек, разыскиваемых по другим делам, что же касается нашего — всё впустую. Блокировать территорию радиусом пятьдесят миль исключительно трудно, практически нет стопроцентной гарантии, что ячейки сети окажутся достаточно мелкими и преступник не проскользнёт сквозь них. Весьма возможно, что в предыдущих случаях, то есть во втором и в третьем, преступник покинул блокируемый район прежде, чем посты заняли свои места. В его распоряжении было достаточно много времени: в первый раз шесть, а во второй — пять часов. Конечно, при условии, что он был на машине. В последний же раз труп исчез между тремя и четырьмя часами пятьюдесятью минутами пополуночи. В распоряжении преступника было не больше часа сорока пяти минут. К тому же погода была типично мартовская: после вечернего тумана снегопад и метель; на следующий день все дороги были завалены сугробами. Преступнику, чтобы выбраться оттуда, надо было иметь, как минимум, мощный трактор. Я говорю это с полной ответственностью, так как нам пришлось изрядно повозиться, вытаскивая из заносов патрульные машины, и местные, и те, что спешили по нашему вызову из Большого Лондона — из резерва Департамента уголовной полиции.

— Значит, вы утверждаете, что до полудня ни одна машина не могла пробиться из района Льюиса на юг?

— Да.

— А сани?

— Технически это возможно, но преступнику не хватило бы времени. Скорость саней — миль шесть в час, а при таком снеге лошадь не сделает и трёх. Даже с самыми лучшими лошадьми преступник не вышел бы из кольца радиусом пятьдесят миль раньше полудня.

— Хорошо, лейтенант, но ведь вы сами сказали, что, блокируя такую территорию, нельзя быть полностью уверенным в успехе, — спокойно заметил Шеппард. — Стопроцентный контроль — идеал, к которому мы стремимся…

— В конце концов, он мог унести труп в мешке, пойти прямиком через поля, — бросил Фаркар.

— А я считаю, что это невозможно, — отвечал Грегори, стараясь держать себя в руках, хотя и чувствовал, что щёки у него пылают. Он с трудом заставлял себя сидеть в кресле, его так и подмывало вскочить. — После шести утра ни одна машина не могла выйти из блокированного района, за это я ручаюсь. Пешеход мог бы преодолеть заносы, но с такой ношей, с трупом взрослого человека на спине… Ему пришлось бы бросить его.

— Может, он и бросил, — пробормотал Соренсен.

— Я думал об этом. Мы обыскали всю округу, благо началась оттепель. И ничего не нашли.

— Ваши аргументы отнюдь не так безукоризненны, как вам кажется, — внезапно вступил в разговор Сисс. — Во-первых, вы не нашли дохлую кошку, а если бы искали тщательно…

— Простите, но мы искали труп человека, а не дохлую кошку, — сообщил Грегори.

— Ладно. Но на такой огромной территории очень много возможностей укрыть труп, и безоговорочно утверждать, что его там нет, по-моему, нельзя.

— Преступник мог закопать его, — заметил Фаркар.

— Украсть, чтобы закопать? — с невинной миной спросил Грегори.

Фаркар фыркнул.

— Он мог закопать, поняв, что уйти не удастся.

— А как он мог понять, что уйти не удастся? Мы ведь не объявляли по радио о блокировании дорог, — парировал Грегори. — Другое дело, если у него был информатор или он сам является офицером полиции…

— Прекрасная мысль, — усмехнулся Сисс. — Но, джентльмены, мы ведь ещё не исчерпали всех возможностей. Остался вертолёт.

— Ерунда. — Соренсен пренебрежительно пожал плечами.

— Почему? Разве в Англии нет вертолётов?

— Доктор считает, что у нас легче найти психопата, чем вертолёт, — с иронической улыбкой сообщил Грегори.

— Простите, но для разговоров подобного рода мне жалко времени.

Сисс вынул из портфеля толстую рукопись и начал просматривать её, время от времени делая пометки.

— Джентльмены! — произнёс Шеппард, и все замолчали. — Не исключена возможность, что преступник выскользнул из оцепления. Коллега Грегори, рекомендую учитывать это и на будущее. Что касается вертолёта… оставим его напоследок… как крайний выход.

— А также и всякую падаль, — добавил Соренсен. Сисс не отзывался, делая вид, что занят рукописью.

— Поиски тел надо продолжать. Акцию эту следует планировать с максимальным размахом, включив в неё и контроль портов. Деликатный досмотр судов, особенно малотоннажных, я думаю, не будет излишним. Может, кто-нибудь хочет что-то добавить? Высказать какую-нибудь гипотезу? Мысль? Можно смелую, даже очень смелую.

— Мне кажется, нельзя… — одновременно произнесли Грегори и Фаркар. Взглянули друг на друга и замолчали.

— Слушаю.

Но ни тот, ни другой не продолжили. Зазвонил телефон. Инспектор отключил его и обвёл присутствующих взглядом. Сизое облако табачного дыма плавало под лампой. Какое-то время все молчали.

— Ну, в таком случае позвольте мне, — сказал Сисс. Он аккуратно сложил рукопись и спрятал её в портфель. — Я использовал постоянную распространения явления, чтобы предсказать, как оно будет развиваться дальше.

С этими словами он встал и красным карандашом заштриховал на карте пояс, включающий часть графств Суссекс и Кент.

— Если следующий случай произойдёт до конца будущей недели, то местом действия будет сектор, ограниченный с севера предместьями Уэст-Уикома, Кройдона и Сербитона, с запада — Хоршемом, с юга — побережьем Канала, а с востока — Ашфордом.

— Слишком большая территория, — с сомнением пробормотал Фаркар.

— Да, но из неё надо исключить весь внутренний круг, в котором всё это уже происходило. Для явления характерно стремление к внешней экспансии, так что заняться придётся поясом шириной порядка двадцати миль. На этой территории находятся восемнадцать больниц и около ста шестидесяти маленьких кладбищ. Это всё.

— И вы… вы уверены, что это произойдёт? — выдохнул Соренсен.

— Нет, — после несколько затянувшейся паузы ответил Сисс. — Не уверен. Но если это не произойдёт, о, если это не произойдёт…

С учёным творилось что-то странное, все недоумённо уставились на него, потому что он весь трясся. И вдруг у него сорвался голос, совсем как у четырнадцатилетнего мальчишки. Сисс прыснул смехом. Да, да, он смеялся, он хохотал, не обращая внимания на ледяное молчание, с которым было принято его бурное веселье.

Потом подхватил портфель, склонил голову в небрежном поклоне и, всё ещё трясясь от смеха, стремительно, какими-то неестественно большими шагами вышел из кабинета.

2

Сильный ветер разорвал тучи, и над домами загорелся желтоватый закат. Электрический свет стал бледнее. Снег на тротуарах и мостовых почернел, расплывался лужами. Грегори шёл, спрятав руки в карманы пальто, не глядя на прохожих. У перекрёстка он несколько секунд стоял, неуверенно переступая с ноги на ногу; промозглая, зябкая сырость пробирала до костей. Мысленно выругав себя за нерешительность, повернул направо.

Совещание закончилось почти сразу же после ухода Сисса — так ничего и не дав. Шеппард даже не сказал, кто будет вести следствие дальше.

Грегори совсем не знал главного инспектора, да и видел его не то в пятый, не то в шестой раз. Конечно, ему известны были способы, как обратить на себя внимание начальства, но за свою недолгую карьеру детектива он ни разу ими не воспользовался. А сейчас жалел, что у него такой маленький чин: это существенно уменьшало шансы на получение дела.

Прощаясь, Шеппард спросил у Грегори, что он собирается делать дальше. Грегори ответил, что не знает. Это было честно, но подобная честность, как известно, начальством не ценится. А вдруг Шеппард воспримет его слова как проявление ограниченности или легкомысленного отношения к службе?

А чего небось не наговорил за его спиной главному инспектору Фаркар. Этот тип уж явно постарался представить его в самом чёрном свете. Грегори попробовал убедить себя, что такой отзыв только льстит ему, ибо мнение Фаркара — чего оно стоит?

Затем мысли Грегори перешли к Сиссу. Да, это человек явно незаурядный. Грегори кое-что о нём слышал.

Во время войны доктор работал в оперативном отделе генерального штаба, и вроде бы там на его счету были кое-какие достижения. Но через год после войны он с треском оттуда вылетел. Кажется, повздорил с кем-то из шишек, чуть ли не с маршалом Александером [1]. И вообще он был знаменит тем, что восстанавливал против себя всех, с кем сталкивался. Говорили, что это желчный, злобный человек, лишённый и тени такта, да к тому же ещё наделённый даром совершенно по-детски выкладывать людям всё, что он о них думает.

Грегори отлично понимал, почему Сисс возбуждает неприязнь. Он прекрасно помнил замешательство, какое охватило его во время доклада, когда он ничего не мог противопоставить железной логике учёного. Но в то же время он испытывал почтение к мощному интеллекту этого человека, похожего на птицу с крохотной головкой. «Надо будет им заняться», — завершил Грегори свои размышления, не уточняя, впрочем, в чём же будет выражаться это «заняться».

Загорались витрины, день быстро угасал. Улочка стала совсем узкой; это был сохранившийся в неприкосновенности, видимо, ещё со времён средневековья уголок старого города с потемневшими уродливыми домами, в которых сверкали неестественно огромные, насквозь просвечивающие стеклянные коробки новых магазинов.

Чтобы сократить путь, Грегори вошёл в пассаж. У входа намело небольшой сугроб, и ему показалось странным, что снег не затоптан. Женщина в красной шляпке рассматривала безжизненно улыбающиеся манекены, наряженные в бальные платья. Чуть дальше пассаж плавно заворачивал; сухой бетон был расчерчен фиолетовыми и белыми квадратами света, падающего из витрин.

Грегори шёл медленно, не глядя по сторонам. Он вспомнил смех Сисса и старался понять, чем же он был вызван. Хотелось восстановить в памяти его звучание, почему-то это казалось чрезвычайно важным. Сисс, вопреки создающемуся впечатлению, не любитель дешёвых эффектов, зато самомнения у него хоть отбавляй, и смеялся он, если можно так выразиться, только для себя, над чем-то, что известно ему одному.

Из глубины пустого пассажа навстречу Грегори шёл человек. Высокий, худой, он шёл и покачивал головой так, словно разговаривал сам с собою. Грегори был слишком занят своими мыслями, чтобы наблюдать за встречным, но тем не менее держал его в поле зрения. Они неуклонно сближались. В этой части пассажа было темно: в трёх магазинах окна погашены, стёкла четвёртого забелены извёсткой — ремонт, и только там, откуда шёл одинокий прохожий, светились несколько больших витрин.

Грегори поднял голову. Встречный сбавил темп; он шёл на сближение, но заметно медленней. Наконец оба они остановились на расстоянии нескольких шагов. Грегори всё ещё думал о своём и, хотя смотрел на встречного, лица его не видел. Он сделал шаг вперёд, тот тоже продвинулся на шаг.

«Что ему нужно?» — подумал Грегори. Они стояли и исподлобья рассматривали друг друга. У встречного были широкое лицо, черт в темноте не разобрать, шляпа как-то слишком надвинута на лоб, кургузое пальто небрежно стянуто кушаком, конец кушака обёрнут вокруг пряжки. С пряжкой явно было что-то не в порядке, но у Грегори своих дел было выше головы, чтобы ещё задумываться и над этим. Он двинулся вперёд, стараясь обойти встречного, но тот заступил ему дорогу.

— А ну давай… — гневно начал Грегори и умолк. Встречный — это был он сам. Он стоял перед огромным зеркалом, перегораживающим пассаж. По ошибке вошёл в тупик.

С минуту он рассматривал своё отражение с таким чувством, словно глядел на постороннего. Смуглое лицо, выражение не очень умное, волевая челюсть — как порой казалось ему. А возможно, это вовсе не признак воли, а упрямства, ослиного упрямства — и так он иногда думал.

— Ну, налюбовался? — пробормотал он, резко повернулся и направился к выходу. У него было такое чувство, словно его оставили в дураках.

Пройдя несколько шагов, он всё-таки не удержался и оглянулся. «Встречный» тоже остановился — где-то там, далеко, между двумя рядами пустых освещённых магазинов, — и почти сразу же двинулся дальше, в глубь пассажа, уходя по каким-то своим зеркальным делам. Поправив со злостью кушак и сдвинув шляпу со лба, Грегори вышел на улицу.

Следующий пассаж привёл его прямо к «Европе». Швейцар распахнул стеклянную дверь. Грегори прошёл мимо столиков к фиолетовым огням бара. Благодаря своему росту Грегори не пришлось вставать на цыпочки, чтобы взгромоздиться на трёхногий табурет.

— «Белая лошадь»? — спросил бармен. Грегори кивнул.

Бутылка зазвенела, словно в ней был скрыт маленький колокольчик. Грегори сделал глоток и снова убедился, что «Белая лошадь» чересчур крепка, отдаёт сивухой и дерёт в горле. Он терпеть не мог этот сорт виски. Но так получилось, что несколько раз он бывал здесь с молодым Кинзи и они пили именно «Белую лошадь». С тех пор бармен причислил его к завсегдатаям и помнил вкусы. А встречался он здесь с Кинзи, чтобы договориться об обмене квартиры. И вообще, он предпочёл бы выпить тёплого пива, но в столь фешенебельном заведении стеснялся его заказывать.

Сейчас же он забрёл сюда просто потому, что не хотелось идти домой. Он надеялся, что за рюмкой удастся связать воедино все известные факты «серии», но не смог вспомнить ни одной фамилии, ни одной даты.

Запрокинув голову, Грегори допил остатки виски.

И вдруг вздрогнул: бармен что-то говорил ему.

— Что, что?

— Поужинать не желаете? У нас сегодня подают дичь, и время для ужина в самый раз.

— Дичь?

Он не понимал ни слова.

— Ах, ужин? — дошло наконец до него. — Нет, спасибо. Налейте ещё одну.

Бармен кивнул. Он мыл под серебристыми кранами бокалы и так гремел ими, словно собирался превратить в кучу осколков. Потом поднял багровое мясистое лицо, заговорщицки прищурил глаза и прошептал:

— Ждёте, да?

За стойкой никого, кроме Грегори, не было.

— Нет! А в чём дело? — грубо бросил Грегори, во всяком случае, грубей, чем хотел.

— Да нет, ничего, просто я думал, что вы тут по службе, — пробормотал бармен и отошёл. Кто-то осторожно тронул Грегори за плечо, он резко обернулся и не смог скрыть разочарования: сзади стоял официант.

— Прошу прощения… Лейтенант Грегори? Вас к телефону.

Грегори пробирался сквозь толпу танцующих, его толкали, и он старался идти как можно быстрее. Лампочка в телефонной кабине перегорела. Было темно, только сквозь круглое оконце падало пятно света, ежеминутно меняющего цвет.

— Грегори у телефона.

— Говорит Шеппард.

У Грегори упало сердце.

— Лейтенант, я хотел бы вас видеть.

— Хорошо, сэр. Когда вам…

— Я предпочёл бы не откладывать. У вас есть время?

— Конечно. Я завтра…

— Нет. Если можно, сегодня. Вы свободны?

— Да, да.

— Отлично. Вы знаете мой адрес?

— Нет, но я могу…

— Уолэм, восемьдесят пять. Это в Паддингтоне. Можете приехать прямо сейчас?

— Да.

— Может, вам удобнее часика через два?

— Нет, я сейчас…

— Ну жду.

В трубке прогудел сигнал отбоя. Грегори остолбенело смотрел на телефон. Господи, откуда Шеппард узнал об этой несчастной «Европе», в которой он тешит свой грошовый снобизм? А может, он обзванивал все бары, разыскивая его? При одной мысли об этом Грегори стало жарко. Он выскочил из ресторана и помчался к автобусной остановке.

От автобуса пришлось пройти добрый кусок пешком, петляя по каким-то безлюдным улочкам. Наконец он оказался в переулке, где не было ни одного многоэтажного здания. В лужах дрожали отражения газовых фонарей. Странно, что почти в самом центре этого района сохранился такой запущенный уголок.

У восемьдесят пятого дома он удивился ещё больше. В саду за низкой оградой, вдали от соседних домов, стояло массивное здание, совершенно тёмное, точно вымершее. И только приглядевшись, Грегори заметил слабую полоску света, пробивавшегося из крайнего окна на втором этаже.

Тяжело, со скрипом открылась калитка. Грегори шёл почти на ощупь: ограда закрывала свет уличного фонаря. Дорожка из уложенных на расстоянии каменных плит вела к входной двери. Прежде чем ступить, Грегори нащупывал их ногой. Звонка не было, вместо него из чёрной плоскости двери торчала отполированная временем ручка. Он потянул за неё, но не сильно, словно боялся наделать шума.

Ждать пришлось довольно долго. Из невидимой водосточной трубы время от времени падали капли; от перекрёстка донёсся визг шин автомобиля, тормозящего на мокром асфальте. Бесшумно отворилась дверь. На пороге стоял Шеппард.

— А, это вы! Очень хорошо. Входите.

В холле было темно. В глубине виднелась лестница, на которую падала полоска света. На втором этаже все двери были распахнуты настежь, перед ними — что-то вроде небольшой прихожей. Сверху на Грегори кто-то смотрел пустыми чёрными глазами; это оказался череп какого-то зверя, почти сливающийся со стеной, только глазницы чуть выделялись на желтоватом фоне костей.

Грегори снял пальто и вошёл в комнату. После долгой дороги в темноте глаза стали чувствительными к свету, и он даже зажмурился.

— Усаживайтесь.

В комнате царил полумрак. Абажур яркой настольной лампы был направлен на раскрытую книжку. На стенах и на потолке дрожали пятна света, отражённого разбросанными по столу бумагами. Грегори продолжал стоять. В кабинете было всего одно кресло.

— Садитесь, садитесь, — повторил главный инспектор.

Это звучало почти как приказ. Грегори нерешительно уселся. Он оказался так близко к лампе, что почти ничего не видел. На стенах смутно маячили какие-то туманные пятна, очевидно картины, под ногами вроде бы лежал мягкий ковёр. Кресло было не очень удобное, но хорошо подходило для работы за этим огромным письменным столом. Напротив стоял длинный стеллаж с книгами. В центре его поблёскивало матовое бельмо телевизора.

Шеппард подошёл к столу, вытащил из-под книг чёрный металлический портсигар и предложил Грегори сигарету. Сам тоже закурил и принялся расхаживать между дверью и окном, закрытым тяжёлыми коричневыми шторами. Молчание затягивалось, и Грегори уже устал следить за тем, как инспектор меряет шагами комнату.

— Я решил поручить это дело вам, — вдруг бросил на ходу Шеппард.

Грегори не знал, как реагировать. Он ещё чувствовал хмель и глубоко затягивался, словно надеясь, что табачный дым отрезвит его.

— Будете вести его самостоятельно, — продолжал Шеппард тоном приговора. Он всё так же расхаживал по комнате и время от времени искоса поглядывал на Грегори. — Выбрал я вас вовсе не потому, что у вас имеются какие-то особенные следственные способности. Их у вас нет. Систематичности тоже. Но это не помеха. Я остановил свой выбор на вас оттого, что это дело вас захватило. Я не ошибаюсь?

— Да, — ответил Грегори и подумал, что такой сухой, лаконичный ответ как нельзя лучше подходит к ситуации.

— У вас есть какая-нибудь своя концепция этого дела? Настолько своя, что вы не стали высказывать её на сегодняшнем совещании?

— Нет. То есть… — Грегори колебался.

— Говорите, я слушаю.

— Мои впечатления ни на чём не основаны, — с трудом выдавил из себя Грегори. — Мне кажется, что в этой истории главное — не трупы. То есть они играют какую-то роль, но дело не в них.

— А в чём?

— Вот этого-то я и не знаю.

— Правда?

Голос инспектора звучал жёстко, но Грегори уловил в нём насмешливую интонацию. Жалко, что темнота скрывает его лицо, которое Грегори иногда видел в Ярде.

— Мне думается, это дрянное дело, — вдруг выпалил Грегори, как будто беседовал с приятелем. — В нём есть что-то… что-то противоестественное. И не оттого, что оно страшно сложное. Там есть детали, которые невозможно связать, и не потому, что это физически невозможно, а потому, что тогда получится психологический нонсенс, и притом такой основательный, что дальше просто некуда.

— Да, да, — продолжая ходить, пробормотал Шеппард.

Грегори уже бросил следить за ним и, не отрывая взгляда от бумаг, говорил — всё запальчивей и запальчивей:

— Концепция безумия, мании, психопатии в качестве почвы, на которой вырастает вся эта история, сама лезет в руки. Куда ни ткнись, как её ни отбрасывай — всё равно возвращаешься к ней. Собственно, для нас это единственная спасительная соломинка. Но это только так кажется. Маньяк — великолепно! Но эти масштабы, эта последовательность — ну как бы вам объяснить? Если бы вы вошли в дом и увидели, что у всех столов и стульев только по одной ножке, вы могли бы сказать: это работа сумасшедшего. Какой-то псих так меблировал своё жилище. Ну а если вы идёте из дома в дом и видите, что по всему городу так?.. Я не знаю, что бы это могло значить, но это не безумие, нет, не безумие! Скорее, это другой полюс. Тут поработал кто-то слишком разумный. Только вот разум свой он поставил на службу необъяснимому делу.

— А что же дальше? — Шеппард задал вопрос тихо, словно боясь пригасить жар, которым был охвачен молодой детектив.

Грегори долго сидел, смотрел на бумаги, не видя их, и молчал.

— Дальше? Дальше плохо. Совсем дрянь. Серия действий без единой осечки — это ужасно, это… это меня просто пугает. Это бесчеловечно. Люди так не могут. Люди ошибаются, у них бывают просчёты, человек просто должен где-то споткнуться, оставить след, бросить начатое. Эти трупы в самом начале… ну, которые переворачивались… Я не верю, что преступник, как утверждает Фаркар, испугался и бежал. Ничего подобного. Он тогда хотел только пошевельнуть. Сперва чуть. Потом больше. Потом ещё больше — и вот исчезает первое тело. Так и должно было быть, так он задумал. Я всё думаю, всё пытаюсь понять — зачем? И не могу. Не знаю.

— Вы слышали про дело Лаперо? — спросил Шеппард. Он стоял в дальнем углу комнаты, почти невидимый в темноте.

— Лаперо? Это француз, который…

— Тысяча девятьсот девятый год. Припоминаете?

— Что-то вертится в голове, но… В чём там была загвоздка?

— Слишком много следов. Так это было определено, не совсем, правда, удачно. На берегу Сены стали находить геометрические узоры, выложенные из пуговиц. Пряжки от ремней, от подтяжек. Мелкие монеты. И из них были выложены многоугольники, окружности. Разнообразнейшие фигуры. Носовые платки, сплетённые косичкой.

— Погодите. Сейчас, сейчас. Я ведь об этом где-то читал. Двое стариков, которые на чердаке… да?

— Правильно.

— Они отыскивали молодых людей, решивших покончить самоубийством, отговаривали, утешали, приводили к себе и просили рассказать, что их толкнуло на такой шаг? Правильно? А потом… душили. Да?

— Более или менее. Один из них был химиком. Убитого они раздевали, тело растворяли в концентрированной кислоте, что оставалось — сжигали, а пуговицами, пряжками и прочими мелочами забавлялись, точнее задавали головоломки полиции.

— Простите, а почему вы вспомнили это дело? Один из них был сумасшедший, а второй — жертва так называемой folie en deux [2]. Безвольный, полностью подчинившийся сильной личности напарника. Головоломки из пуговиц были для них этаким возбуждающим средством. Дело это, конечно, было трудное для расследования, но, в сущности, тривиальное: были убийцы и убитые, были следы. И неважно, что оставленные намеренно…

Грегори прервал тираду и со странной улыбкой глянул на инспектора, пытаясь рассмотреть в темноте выражение его лица.

— А… — произнёс он таким тоном, словно сделал открытие. — Вот оно что…

— Именно, именно, — подтвердил Шеппард и снова принялся ходить по комнате.

Опустив голову, Грегори в задумчивости водил пальцем по ребру столешницы.

— Намеренно… — прошептал он. — Имитация… Имитация, а? — повторил он уже громче. — Симуляция… Но чего? Безумия? Нет, не то: круг снова замыкается.

— Да, замыкается, потому что вы идёте не в том направлении. Когда вы произносите «симуляция безумия», вы ищете точной аналогии с делом Лаперо. Там действия убийц были направлены по определённому адресу: они умышленно оставляли следы, предлагая полиции разгадать загадку. В нашем случае может оказаться, что адресат — необязательно полиция. Мне даже кажется, что это вообще маловероятно.

— Ну да, — пробормотал Грегори. Он чувствовал растерянность, возбуждение его угасло. — Значит, мы снова возвращаемся к исходной точке. К мотиву.

— Да нет же, вовсе нет. Посмотрите-ка сюда.

Шеппард показал на стену, на неподвижное пятнышко света, которое Грегори прежде не замечал. Откуда пробивается этот свет? Грегори бросил взгляд на стол. Под абажуром лежал пресс для бумаг из шлифованного стекла. Узкий луч, преломляясь в нём, падал на стену.

— Ну, и что вы здесь видите? — спросил Шеппард, отходя в тень.

Грегори чуть откинулся, чтобы не мешал яркий свет настольной лампы. На стене, скрытая темнотой, висела картина. Только один-единственный фрагмент её выступал из мрака. На этом кусочке, площадью не больше двух положенных рядом монеток, видно было тёмное пятно, окружённое пепельно-серой каймой.

— Это пятно? — спросил Грегори. — Разрез какой-то? Нет, погодите, я не могу так сразу. Сейчас…

Заинтригованный, он, прищурив глаза, внимательно всматривался в пятно. И чем пристальней всматривался, тем сильней поднималось в нём беспокойство.

— Похоже, это что-то живое, — сказал он, невольно понижая голос. — Хотя нет… Может, окно в развалинах?

Шеппард подошёл ближе и встал на пути луча. Пятнышко света лежало теперь у него на груди.

— Вы не можете определить, что это, поскольку видите только часть. Не так ли?

— А! Так вы полагаете, что эта серия с исчезновениями трупов является как бы частью, фрагментом, началом чего-то большего?

— Да, именно так я и думаю.

Шеппард снова принялся ходить по комнате, а Грегори опять перевёл взгляд на стену.

— Возможно, это начало какой-то крупной аферы, уголовной или политической, которая со временем перешагнёт границы нашей страны. И то, что произойдёт, будет следствием нынешних событий. А возможно, всё будет иначе. Возможно, это отвлекающий манёвр, тактический ход, чтобы сбить с толку.

Грегори слушал вполуха: не отрываясь, он смотрел на картину.

— Простите, сэр, — неожиданно для самого себя произнёс он, — а всё-таки, что это такое?

— Где? А!

Шеппард повернул выключатель. Комнату залил свет. Горел он всего секунды две-три — инспектор почти сразу погасил его, и снова стало темно. Но Грегори всё же успел увидеть то, что прежде было скрыто темнотой: запрокинутое назад и вбок женское лицо, белки закатившихся глаз, глубокую странгуляционную борозду на шее. Рассмотреть фотографию в деталях он не успел, но всё-таки, с опозданием, ощутил ужас, каким веяло от этого мёртвого лица. Он перевёл взгляд на инспектора.

— Возможно, вы и правы, — моргая после яркого света, сказал он, — но я не уверен, это ли главное. Можете вы себе представить человека, который в тёмном морге, ночью перегрызает зубами полотняную занавеску?

— А вы не можете? — прервал его Шеппард.

— Нет, могу, но только в состоянии аффекта, в случае опасности, когда под рукой нет ничего другого, когда это единственный выход… Но ведь вы-то не хуже меня знаете, для чего он это сделал. И через всю серию проходит эта проклятая железная последовательность. Ведь он всё делает так, чтобы создалось впечатление, будто покойники ожили. Для этого он делал расчёты и изучал метеорологические бюллетени. Но неужели этот человек мог подумать, что найдётся хотя бы один полицейский, который поверит в чудо? Вот в этом-то и заключается безумие!

— Которого нет и быть не может, как вы сами утверждаете, — спокойно заметил Шеппард. Чуть отдёрнув штору, он смотрел в тёмный сад.

— А почему вы вспомнили дело Лаперо? — после недолгого молчания спросил Грегори.

— Потому что началось оно весьма невинно: с геометрических фигур, выложенных из пуговиц. Но не только поэтому. Вот ответьте-ка мне, пожалуйста, что является противоположностью деятельности человека?

— Не понимаю, — пробормотал Грегори, чувствуя, что у него начинает болеть голова.

— В деятельности человека проявляется его личность, — спокойно пояснил инспектор. — В любой, в том числе и преступной. А вот правильность всех случаев этой серии безлична. Безлична — как законы природы. Вам понятно?..

— Кажется, да… — неожиданно хриплым голосом ответил Грегори. Откинувшись всем корпусом назад, он наконец вышел из круга ослепляющего света, и теперь глаза его начали привыкать к темноте. На стене кроме женщины висело ещё несколько фотографий. Всё это были снимки мертвецов. Шеппард вновь расхаживал по комнате, передвигаясь на фоне этих чуть выступающих из мрака лиц, точно среди каких-то фантастических декораций или, нет, — как среди привычных, свойских вещей. Наконец он остановился около стола.

— Математически эта серия настолько совершенная, законченная, что напрашивается вывод, будто преступника как такового нет. Это ошеломляет, Грегори, но это похоже на правду…

— Что, что вы… — чуть слышно прошептал Грегори, инстинктивно отшатнувшись.

Шеппард продолжал стоять возле стола, лица его в темноте не было видно. И тут Грегори услышал короткий сдавленный звук. Главный инспектор смеялся.

— Я вас напугал? — посерьёзнев, спросил он. — Вы полагаете, что я несу чушь? А кто делает день и ночь? — вдруг после небольшой паузы задал он вопрос. В его голосе звучала насмешка.

Грегори вскочил, оттолкнув кресло.

— Понял! Ну конечно же! — воскликнул он. — Сотворение нового мифа. Искусственный закон природы. Искусственный, безличный, невидимый творец. И разумеется, всемогущий. Великолепно! Имитация всемогущества…

Грегори смеялся, но в этом смехе не было весёлости. Несколько раз глубоко, судорожно вздохнув, он умолк.

— Почему вы смеётесь? — тихо, почти печально спросил инспектор. — Не потому ли, что такая мысль уже приходила вам в голову, но вы отбросили её. Имитация? Да, конечно. Но она может оказаться настолько совершенной, что вы, Грегори, придёте ко мне с пустыми руками.

— Вполне возможно, — холодно ответил Грегори. — И тогда вы назначите вместо меня другого. В конце концов, если бы это было необходимо, я уже сейчас мог бы объяснить любую деталь. Вплоть до случая в прозекторской. Окно можно открыть снаружи с помощью нейлоновой жилки, заранее привязанной к рычагу. Я даже попробовал. Но чтобы творец новой религии, этот имитатор чудес, начинал с таких… — и он пожал плечами.

— Нет, всё это не так просто. Вот вы говорите «имитация». Восковая кукла является имитацией человека, не так ли? А если некто создаст куклу, которая умеет говорить и ходить, то это будет превосходная имитация. А если этот некто сконструирует куклу, способную истекать кровью? Куклу, которая будет несчастной и смертной, тогда что?

— А что общего это… Но ведь и у совершенной имитации, и у этой куклы должен быть творец, которому можно надеть наручники! — воскликнул Грегори, чувствуя, как в нём поднимается бешенство. «Он что, издевается надо мной?» — промелькнуло у него в голове. — Сэр, не могли бы вы ответить на один вопрос?

Шеппард повернулся к нему.

— Вы считаете, что эта проблема неразрешима, да?

— Да нет, что вы. Об этом не может быть и речи. Но вполне вероятно, что разрешение… — и инспектор замялся.

— Прошу вас сказать мне всё до конца.

— Не знаю, имею ли я право, — сухо произнёс Шеппард, точно обидясь на настойчивость Грегори. — Вполне вероятно, что разрешение вас не устроит.

— Но почему? Объясните же!

— Не смогу.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и вынул небольшой пакет.

— Будем исполнять наш долг, — сказал он, вручая пакет Грегори.

В нём были фотографии троих мужчин и одной женщины. С глянцевого картона на Грегори смотрели заурядные, ничем не примечательные лица.

— Это они, — утвердительно произнёс Грегори. Две фотографии он уже видел.

— Да.

— А посмертных нет?

— Нам удалось достать только две. — Шеппард снова полез в ящик. — Сделаны в больнице по просьбе родственников.

Это были фотографии двоих мужчин. И странная вещь, смерть сделала заурядные лица значительными, дала им монументальную торжественность. Они стали выразительней, чем при жизни, словно бы теперь им было что скрывать.

Грегори поднял глаза на Шеппарда и поразился. Сгорбленный, как-то внезапно постаревший, тот стоял, сжав губы, словно на него накатила волна боли.

— Сэр? — с неожиданной робостью произнёс вполголоса Грегори.

— Я предпочёл бы не поручать вам этого дела… но у меня никого больше нет, — тихо произнёс Шеппард, кладя руку на плечо лейтенанту. — Поддерживайте со мной постоянный контакт. Я бы очень хотел вам помочь, но сомневаюсь, чтобы в таком деле опыт чего-нибудь стоил.

Грегори отшатнулся. Рука инспектора упала. Они стояли в темноте. Из мрака со стен на них смотрели лица мертвецов. У Грегори возникло ощущение, что сейчас он ещё пьяней, чем в начале вечера.

— Прошу прощения, — произнёс он, — но вам ведь известно больше, чем вы мне сказали, да? — Дыхание у него было прерывистым, как после долгого бега. Шеппард не отвечал. — Вы… вы не можете или не хотите? — продолжал допытываться Грегори и даже не удивился собственной дерзости.

Глядя на него с безмерным сожалением, Шеппард отрицательно покачал головой. А может, это была ирония?

Грегори взглянул на свои руки: в левой он сжимал фотографии, сделанные при жизни, в правой — посмертные. И опять, как и минуту назад, когда он задавал дерзкие вопросы, что-то толкнуло его. Это было словно касание незримого перста.

— Которые… важнее? — почти беззвучно выдохнул он. Только в полной тишине этой комнаты его слова можно было разобрать.

Шеппард, поджав губы, взглянул на него, как-то устало повёл рукой и подошёл к выключателю. Комнату залил яркий свет, всё стало обыденным и привычным. Грегори медленно засовывал фотографии в карман.

Визит близился к концу. И всё-таки, хотя они теперь обсуждали конкретные детали — количество и расположение постов у моргов, патрулирование названных Сиссом городков, полномочия Грегори, между ними оставалась какая-то недосказанность. Несколько раз инспектор умолкал и выжидающе смотрел на Грегори, словно раздумывая, не вернуться ли к теме предыдущего разговора. Но так-таки ничего больше не сказал.

Нижняя половина лестницы тонула в темноте. Грегори ощупью добрался до выхода и тут услыхал, что Шеппард окликает его.

— Желаю успеха! — торжественно напутствовал его главный инспектор.

Лейтенант отпустил дверь, и ветер с грохотом захлопнул её.

На улице сырость и холод пронизывали до костей. Лужи подёрнулись льдом, под ногами хрустела смёрзшаяся грязь, порывы ветра несли тысячи мелких капель, превращавшихся на лету в ледяные иглы. Они впивались в лицо и с сухим шуршанием отскакивали от жёсткой ткани пальто.

Грегори попытался как-то осмыслить происшедшее, но с таким же успехом он мог заняться определением формы невидимых туч, которые ветер гнал над головой. Воспоминания вечера сталкивались между собой и рассыпались на отдельные эпизоды, не связанные друг с другом ничем, кроме охватившего его чувства растерянности и пришибленности. Стены, увешанные фотографиями мертвецов, стол, заваленный раскрытыми книгами… Грегори внезапно пожалел, что не заглянул ни в одну из них, не бросил взгляда в разложенные бумаги. Ему даже в голову не пришло, что это было бы бестактно. Он чувствовал, что дошёл до какой-то границы, за которой исчезает всякая определённость. Каждая деталь, каждый факт готов был раскрыть любое из бесчисленных своих возможных значений, чтобы, когда он попытается уцепиться за него, внезапно развеяться, рассыпаться. И в погоне за истиной он будет погружаться в море многозначительных подробностей, пока не утонет в нём, так ничего до конца и не поняв.

Собственно говоря, кого он собирается привести к Шеппарду — творца новой религии? Чёткость безотказной, обкатанной машины следствия оборачивалась в этом деле против неё самой. Ибо чем больше нагромождалось тщательно измеренных, сфотографированных и запротоколированных данных, тем явственней виделась бессмысленность всей этой конструкции.

Даже если бы ему пришлось выслеживать прячущегося в темноте вооружённого громилу, он бы и тогда не ощущал так остро собственную беспомощность и беззащитность. А что могло означать это сомнение и беспокойство, проглядывавшее в глазах старика инспектора, который хотел бы ему помочь, да не может.

Почему он поручил это дело, разрешение которого (он ведь сам это говорил) может оказаться неприемлемым, ему — начинающему? И только ли для этого он вызвал его так поздно, почти ночью?

Не видя ничего вокруг, не чувствуя стекающих по лицу капель, Грегори шагал, сам не зная куда, шагал, засунув в карманы кулаки. Глубоко вдыхал студёный влажный воздух, и опять перед его глазами возникало лицо Шеппарда — с подрагивающими уголками губ, наполовину скрытое тенью.

Грегори подсчитал, что с той поры, как он вышел из «Европы», прошло без малого три часа — сейчас была половина одиннадцатого. «Ну, вроде протрезвел», — подумал он и остановился. При свете фонаря прочитал название улицы, прикинул, где находится ближайшая станция метро, и направился к ней.

Прохожих стало больше, появились неоновые рекламы, светофоры на перекрёстках подмигивали красными и зелёными огнями. У входа в метро люди шли сплошным потоком. Грегори встал на эскалатор и медленно поехал вниз, погружаясь в волны мерно нарастающего гула. Поток сухого воздуха обтекал тело.

На перроне было значительно теплее, чем наверху. Он пропустил поезд, шедший в Ислингтон, проводил взглядом последний вагон и обошёл вокруг газетного киоска. Потом опёрся спиной о стальную колонну и закурил.

Подошёл его поезд. Двери с шипением раздвинулись. Грегори сел в углу. Дёрнувшись, вагон тронулся. Огни перрона побежали назад, всё быстрей и быстрей, и сменились лампами туннеля, смазанными стремительным бегом поезда.

И опять он вернулся мыслями к разговору с Шеппардом. Ему казалось, что у этой встречи был некий второй, скрытый, куда более важный смысл, который он постиг бы, если бы только смог сосредоточиться. Бездумно смотрел он на освещённые желтоватым электрическим светом лица случайных попутчиков.

Он чувствовал какое-то смутное беспокойство, оно стучало, как кровь, и наконец выразилось в словах: «Случилась беда». Что-то очень скверное и непоправимое произошло этим вечером… или днём… И вдруг поток мыслей оборвался. Грегори прищурил глаза. Ему показалось, что в противоположном углу вагона, возле дверей, сидит знакомый. Да, это лицо он где-то встречал. И теперь, не отрываясь, он смотрел на него. Обрюзгшее лицо, черты мятые, какие-то губчатые. Ну где же он видел этого старика?

Старик крепко спал, привалясь головой к перегородке, шляпа сползла ему на лоб, и тень от неё постепенно закрывала лицо. Вагон мерно качался, тело спящего безвольно подрагивало в такт раскачиванию вагона. В какой-то момент рука его сползла с колен и, мотаясь, точно длинный свёрток, повисла — большая, бледная, набрякшая.

А вагон нёсся всё быстрей, тряска усилилась. Вдруг нижняя челюсть спящего отвалилась, и рот его приоткрылся.

«Спит как убитый», — подумал Грегори и тотчас почувствовал леденящий страх. На миг у него перехватило дыхание. Ну конечно же! Фотография этого человека — сделанная после смерти — лежала у него в кармане.

Поезд резко затормозил. Кросс-роу. Вошли несколько человек. Огни на перроне дрогнули и стали отставать. Поезд покатил дальше.

Снова блеснули рекламы и световые табло. Грегори даже не взглянул на название станции, хотя ему давно пора было выходить. Он неподвижно сидел и напряжённо смотрел на спящего. Раздалось пронзительное шипение; двери закрылись, горизонтальные линии светящихся трубок плавно поплыли назад, исчезли, вагон, набирая ход, мчался по тёмному туннелю.

Кровь стучала в висках, заглушая грохот колёс. Вагон превратился в белесое, наполненное вращающимися искрами жерло, на дне которого покоилась голова старика. Как загипнотизированный, Грегори смотрел в тёмную щель полуоткрытого рта. В конце концов ему начало казаться, что это бледное одутловатое лицо излучает опалесцирующий свет. Он стал на ощупь расстёгивать пуговицы пальто, чтобы достать пакет с фотографиями. Вагон затормозил. Похоже, это уже Камберуэлл…

Несколько человек встали, какой-то солдат, направляясь к выходу, споткнулся о вытянутую ногу спящего. Тот сразу очнулся, ни слова не говоря, поправил шляпу, поднялся и кинулся к дверям.

Грегори вскочил. Соседи удивлённо посмотрели ему вслед. Он выпрыгнул из тронувшегося вагона, придержав закрывавшуюся с пронзительным шипением дверь. Краем глаза заметил разгневанное лицо дежурного по станции и услыхал на бегу его возглас:

— Эй, молодой человек!

В лицо ударила струя холодного воздуха. Грегори остановился, сердце бешено колотилось. Старик из вагона шёл в толпе к длинному железному барьеру выхода. Грегори отступил назад и прислонился к газетному киоску, в котором горела яркая электрическая лампочка. Потянулись секунды ожидания.

Старик ковылял, понемногу отставая от основной волны пассажиров. На одну ногу он прихрамывал. Намокшие поля шляпы свисали ему на глаза, пальто было мятое, у карманов вытертое. Выглядел он как последний нищий. Грегори бросил взгляд на зажатую в ладони фотографию. Ни малейшего сходства…

В голове у Грегори всё смешалось. Неужели из-за подавленности и растерянности его обманула отдалённая похожесть лиц? Покойный был явно моложе. Ну да, это совершенно другой человек.

Обмякнув всем телом, чувствуя, как нервно дёргается веко, Грегори недоумённо переводил взгляд с фотографии на старика. Тот наконец заметил, что за ним наблюдают, и повернулся к детективу лицом — неправдоподобно массивным, набрякшим, с заросшими седой щетиной обвислыми щеками. Удивлённо и остолбенело он пялился на Грегори, лицо его вдруг поглупело, обмякло, челюсть отвалилась, рот со слюнявыми губами приоткрылся, и сразу же это застывшее, неподвижное лицо стало похоже на лицо покойника с фотографии.

Грегори вытянул руку, намереваясь положить её на плечо старику, но тот что-то крикнул или, вернее, издал хриплый вопль ужаса и вскочил на эскалатор.

Прежде чем Грегори бросился в погоню, на эскалатор встала супружеская пара с двумя детьми и загородила путь. Старик бежал вверх, лавируя между неподвижно стоявшими пассажирами.

Грегори, расталкивая людей, кинулся следом. Раздалось несколько гневных возгласов, какая-то дама что-то с возмущением выговаривала ему. Но он не обращал внимания. Наверху, у выхода, толпа была такая плотная, что протиснуться сквозь неё не было никакой возможности. Попытки продраться силой ни к чему не привели. Когда же наконец вместе с медленно двигавшейся толпой он оказался на улице, старика и след простыл. Безуспешно высматривал он его на тротуарах, на мостовой. Теперь Грегори переполняла злость на собственную нерасторопность; эта секунда промедления, пока он стоял в изумлении или, вернее сказать, в испуге, и решила всё.

Машины двумя потоками объезжали островок, на котором был выход из метро. Ослеплённый светом фар, Грегори стоял на самой бровке. Вдруг перед ним затормозило такси, и водитель, решив, что он ловит машину, открыл дверцу. Грегори сел, машинально назвал свой адрес. Машина рванулась, и только тут он заметил, что всё ещё сжимает в руке фотографии.

Через десять минут такси остановилось на углу маленькой улочки неподалёку от Одд-сквер. Грегори вышел, почти уже уверенный, что ему просто померещилось. Со вздохом он вынул из кармана ключи.

Дом, в котором он жил, принадлежал супругам Феншо. Это было старое двухэтажное здание с порталом, достойным собора, островерхой крышей крайне сложного очертания, мощными, потемневшими от времени стенами и длинными коридорами, изобилующими крутыми поворотами и тупиками. А комнаты в нём были такой высоты, что невольно появлялась мысль, будто предназначались они под жильё каким-то летающим существам. Впечатление это усиливалось, стоило бросить взгляд на потолки, украшенные чрезвычайно богатой декоративной росписью. Гигантская, облицованная мрамором лестничная клетка, погружённая в полумрак из соображений экономии электричества, с золотисто поблёскивающим сводчатым потолком; обширная терраса на колоннах; зеркальный зал с жирандолями, скопированными с версальских; огромная ванная, перестроенная, очевидно, из гостиной — всё это великолепие поразило воображение Грегори, когда он в сопровождении аспиранта Кинзи впервые осматривал дом мистера и миссис Феншо. А поскольку хозяева производили благоприятное впечатление, он с радостью принял предложение Кинзи и поселился в комнате, от которой тот отказывался по личным, как он говорил, причинам.

Викторианские архитекторы, строившие это здание, понятия не имели о «машинах для жилья», и дом действительно получился очень неудобный. Чтобы добраться до ванной, Грегори нужно было пройти по длиннющему коридору и застеклённой веранде; путь же от входа до его комнаты пролегал через зал о шести дверях, совершенно пустой, если не считать шелушащихся позолотой потемневших барельефов на стенах, хрустальной люстры и шести зеркал по углам. Однако вскоре выяснилось, что неудобства планировки — это ещё не самое главное.

Живя в постоянной спешке, проводя на работе целые дни и возвращаясь домой к ночи, Грегори не сразу заметил скрытые особенности новой квартиры. Он не обращал на них внимания, но постепенно новое жилище втянуло его в орбиту проблем, которые прежде для него просто не существовали.

Мистер и миссис Феншо были людьми далеко не первой молодости, но изо всех сил старались не поддаваться старости. Он был весь какой-то поблёкший, тощий, с бесцветными волосиками; его меланхолическое лицо украшал массивный нос, при взгляде на который являлась мысль, что пересажен он с чьей-то весьма мясистой физиономии. Держался мистер Феншо по-старомодному, по дому бродил в сверкающих башмаках, в сером пиджаке и никогда не расставался с длинной тростью. У миссис Феншо была бесформенная, расплывшаяся фигура, глазки маленькие, чёрные и маслянистые. Носила она тёмные платья, которые, казалось, вот-вот лопнут на ней (одно время Грегори подозревал, что она в них что-то напихивает), и была настолько неразговорчива, что не было никакой возможности запомнить её голос. Когда Грегори спросил у Кинзи про хозяев, тот ответил: «Ну, хлопот у тебя с ними не будет», — а потом добавил нечто невразумительное: «Этакие короеды». Грегори, в ту пору горячо жаждавший утвердиться в намерении переехать на новую роскошную квартиру, не обратил внимания на это странное определение, тем более что Кинзи любил выражаться загадочно.

Первый раз после переезда Грегори столкнулся с миссис Феншо ранним утром по дороге в ванную. Она сидела на малюсенькой детской табуретке и обеими ногами толкала ковровую дорожку, сворачивая её в рулон. В одной руке она держала тряпку, в другой какую-то заострённую лопаточку и сосредоточенно и нежно массировала паркет — каждую клёпку отдельно. Перемещалась она вместе с табуреткой, но так медленно, что, пока Грегори мылся, продвинулась не больше чем на полметра. В глубине огромного зала она и узорчатая дорожка сливались и казались медленно ползущей яркой гусеницей с чёрной головкой. Грегори спросил, не может ли он ей чем-нибудь помочь. Она подняла жёлтое застывшее лицо и ничего не ответила. Днём, уходя из дому, он чуть было не столкнул её с лестницы, когда она вместе с табуреткой переползала со ступеньки на ступеньку (свет на лестнице, конечно, не горел). Потом ежедневно, в любую пору, он натыкался на неё в самых неожиданных местах. А когда Грегори сидел у себя в комнате и работал, нередко до его слуха долетало мерное поскрипывание табуретки, означающее, что миссис Феншо медленно и неуклонно продвигается по коридору. Однажды скрип затих под самой дверью; он с отвращением подумал, что хозяйка подслушивает, и с самыми решительными намерениями выскочил в коридор, но миссис Феншо ласково скребла паркет возле окна и даже не взглянула на Грегори.

Грегори догадался, что миссис Феншо экономит на прислуге, а табуретка — для того, чтобы не работать в наклонку. Однако простое это объяснение, соответствующее, вероятно, действительности, нисколько не исчерпывало проблемы, ибо мерный скрип табуретки, раздававшийся с утра до вечера, за исключением двухчасового перерыва на обед, да и сама миссис Феншо стали приобретать в его сознании черты почти демонические. С тоскою мечтал он о том моменте, когда скрип прекратится, но ждать этого блаженного мига приходилось порой по нескольку часов. Возле миссис Феншо всегда крутились две большие чёрные кошки, которыми, казалось, никто не занимался и которых Грегори, безо всяких на то оснований, терпеть не мог. Всё это, в общем-то, ни в коей мере не должно было затрагивать его, и он неоднократно твердил себе об этом. Возможно, он и сумел бы отгородиться от происходящего за стенами своей комнаты, если бы не мистер Феншо.

Днём мистер Феншо не подавал признаков жизни. Комната его соседствовала с комнатой Грегори, вторая дверь которой выходила на великолепную террасу. Как раз эта терраса и соблазнила лейтенанта принять предложение Кинзи. В одиннадцатом, а иногда и в двенадцатом часу ночи за стеной, разделяющей их комнаты, начинало раздаваться мерное постукивание. Иногда гулкое и звонкое, иногда глухое, как будто стену обстукивали деревянным молотком. Затем следовала целая серия новых акустических феноменов. Сначала Грегори казалось, что богатство их неисчерпаемо, но уже через месяц ему удалось выделить восемь наиболее часто повторяющихся звучаний.

После вступительного постукивания за оклеенной розовыми обоями стенкой раздавались гулкие звуки, словно по полу катили деревянную трубу или пустой бочонок. Ещё бывало энергичное, хотя и мягкое, сотрясение пола, как будто кто-то ходил босиком, с размаху ставя ногу и перенося при этом всю тяжесть тела на пятку; были удары или, скорее, частые противные шлепки по чему-то округлому, влажному и к тому же надутому воздухом; было прерывистое шипение; наконец, случались звуки, которые просто невозможно описать. То вдруг раздавалось резкое шуршание, прерываемое стуком, вроде бы по жести; то сильные плоские хлопки, подобные хлопкам мухобойки, а иногда казалось, что за стеной лопаются туго натянутые струны. Никакой системы в чередовании звуков не было, а несколько вечеров раздавались только мягкие сотрясения, которые Грегори классифицировал как «ходьба босиком». Без этих звуков не обходился ни один вечер, и, если они начинали учащаться, можно было ожидать концерта особо разнообразного и интенсивного. В большинстве своём эти звуки и шумы были не очень громкими, но Грегори, который из-за них лежал в темноте без сна, глядя в невидимый потолок, иногда казалось, что они стучат и бьются у него в мозгу. Поскольку он не занимался самоанализом, то не сумел бы ответить, когда интерес к этим акустическим феноменам из безобидного любопытства превратился в почти что болезненную манию. Возможно, излишне остро реагировать на ночные мистерии заставило его своеобразное поведение миссис Феншо днём, но в ту пору он был целиком поглощён расследованием, которое вёл, чтобы задумываться над этой проблемой. Сперва он великолепно спал и, можно сказать, ничего не слышал. Но раза два-три случайно уловил шум, звучавший как-то по-особенному и таинственно, и с тех пор тёмная комната стала для него, можно сказать, совершенным резонатором. А когда он решительно заявил себе, что ночные занятия мистера Феншо ни в коей мере не должны его интересовать, было уже поздно.

Пробовал он и отыскать для них хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, напрягал фантазию, пытаясь вложить в эти загадочные звуки какое-то реальное содержание, но вскоре убедился в полной своей беспомощности.

Прежде он засыпал, едва коснувшись головой подушки, и спал до утра как убитый, а людей, жалующихся на бессонницу, выслушивал с вежливым недоумением, граничащим с недоверием. В доме же супругов Феншо Грегори начал глотать снотворное.

Раз в неделю, по воскресеньям, он обедал с хозяевами. Приглашали на обед, как правило, в субботу. И вот однажды во время церемонии приглашения ему удалось заглянуть в спальню мистера Феншо. Грегори потом очень жалел об этом, ибо старательно выстроенная гипотеза, будто хозяин по ночам ставит какие-то механические опыты или рукодельничает, рухнула. В огромной комнате, кроме широкой кровати, шкафа, ночного столика, умывальника и двух кресел, не было ничего — ни приборов, ни досок, ни воздушных шаров, ни бочек, ни ящиков. Даже книг не было.

Воскресный обед проходил тоскливо. Мистер и миссис Феншо принадлежали к категории людей, которые не имеют собственных мыслей и мнений и пользуются оценками и суждениями, почерпнутыми из «Дейли кроникл». Они были умеренно вежливы, говорили о ремонте, которого требует дом, и о том, как трудно раздобыть на это денег, или рассказывали о дальних родственниках, принадлежащих к индийской, а следовательно, романтической ветви семейства. Разговоры за столом были настолько тривиальными, что упомянуть о ночных звуках или путешествиях на табуретке казалось абсолютно невозможным; у Грегори не повернулся бы язык задать вопрос на эту тему.

Грегори полагал, что если бы он не топтался на месте, а узнал или хотя бы создал мало-мальски правдоподобную гипотезу относительно ночных занятий хозяина, то это сразу бы избавило его от мучительной пытки бессонницей. Но ни одна разумная мысль, объясняющая происхождение загадочных звуков, не приходила в голову. Однажды, немножко обалдев от снотворного, которое, вместо того чтобы усыпить, вызвало какое-то тяжёлое отупение, он тихонько встал и вышел на террасу. Однако стеклянные двери спальни мистера Феншо были тщательно задёрнуты тёмными шторами. Дрожа от холода, Грегори вернулся и залез под одеяло, чувствуя себя как побитая собака. Ощущение было такое, словно он совершил поступок, которого будет стыдиться всю жизнь.

Днём он почти не вспоминал о загадочных ночных происшествиях: его целиком захватывала работа. И только иногда, когда встречался в Скотленд-Ярде с Кинзи, ему казалось, что тот смотрит на него как-то выжидающе, с насторожённым любопытством, но Грегори не решался затрагивать эту тему — очень уж всё это казалось малозначительным. Постепенно и незаметно Грегори изменил распорядок дня: стал приносить домой протоколы и засиживался над ними до полуночи, а то и позже, и это помогло ему удержаться от окончательного падения в собственных глазах, к чему, надо заметить, он был уже близок. В часы бессонницы у него рождались самые противоестественные мысли, а несколько раз он готов был просто-напросто сбежать куда-нибудь в отель или пансион.

По возвращении от Шеппарда ему особенно остро хотелось покоя. Хмель прошёл, остался только неприятный терпкий привкус во рту, да глаза резало, будто под веки попал песок. Пустая лестница тонула во мраке. Он быстро проскочил гостиную, в которой льдисто поблёскивали по углам тёмные зеркала, и с облегчением захлопнул за собой дверь комнаты. Привычно — это уже стало рефлексом — замер, прислушиваясь. В такие минуты он действовал автоматически, инстинктивно. Дом словно вымер. Воздух в комнате был душный, застойный. Грегори включил свет, распахнул настежь дверь на террасу и взялся за приготовление кофе в маленькой электрокофеварке. Голова раскалывалась. Казалось, боль, притаившаяся, пока он был занят делами, вырвалась на волю. И ко всему прочему не покидало ощущение, будто случилась беда. А ведь ничего страшного не произошло. Ну сбежал от него человек, отдалённо напоминающий покойника с фотографии. Шеппард поручил дело, которое он и без того хотел вести. При этом инспектор наговорил массу непонятных вещей. Но, в конце концов, это только слова, а потом ведь Шеппард тоже имеет право на странности. Может, он под старость стал мистиком. Что ещё? В памяти всплыла сцена в пассаже — встреча с самим собой — и Грегори невольно улыбнулся: «Да, сыщик из меня…» «Даже если я и завалю это дело, ничего страшного не произойдёт», — подумал он. Вытащил из ящика толстый блокнот и записал на чистой странице: «МОТИВЫ. Деньги — религия — секс — политика — сумасшествие».

Потом поочерёдно вычеркнул все позиции за исключением одной — «религия». Выглядело это совершенно по-идиотски. Грегори швырнул блокнот, опустил голову на руки. Кофеварка пронзительно шипела. Это наивное перечисление мотивов, в общем-то, было не такой уж и глупостью. Снова начала кружить пугающая мысль. Он пассивно ждал. Нарастало тоскливое ощущение, что вот опять перед ним разверзается что-то непонятное, тьма, и он беспомощно, точно червяк, будет копошиться в ней.

Грегори передёрнуло. Он встал, подошёл к столу, раскрыл растрёпанный том «Судебной медицины» на странице, отмеченной закладкой. Глава называлась «Трупное разложение».

Он попытался читать, но уже через минуту просто бездумно скользил глазами по строчкам. И тут перед его взором встал кабинет Шеппарда, стены с изображениями застывших мёртвых лиц. Он представил, как инспектор расхаживает там от окна к двери, один в пустом доме, как останавливается у стены и смотрит… Грегори снова вздрогнул: «Похоже, я дошёл до точки. Начинаю подозревать Шеппарда». Кофеварка пронзительно свистела, кипяток бурлил под стеклянным колпаком, кофе был готов.

Он захлопнул книгу, налил чашку кофе и, стоя в дверях, выпил его несколькими глотками. Кофе обжигал рот, но Грегори не замечал этого. Над городом висело мутное зарево. Машины проносились по асфальту, затемняя полосы отражённых, как бы втопленных в чёрное стекло огней. Из глубины дома донёсся слабый шорох, словно мышь прогрызалась сквозь фанеру, но он знал, что это никакая не мышь. Он чувствовал, что проигрывает, хотя игра ещё не началась.

Грегори вышел на террасу. Опершись о каменную балюстраду, поднял глаза к небу. Оно было усыпано звёздами.

3

Грегори проснулся с уверенностью, что во сне нашёл ключ к этому делу, но, как ни старался вспомнить, ничего не получалось. За бритьём сон внезапно всплыл в памяти: он был в Луна-парке и стрелял из длинного красного пистолета в медведя, который после каждого попадания вставал на задние лапы и рычал. Потом оказалось, что это вовсе не медведь, а доктор Сисс, бледный, в чёрной пелерине. Грегори целился в него из пистолета, который вдруг стал мягким, как резина, и вообще был совсем не похож на пистолет, но он всё равно нажимал пальцем там, где должен быть спусковой крючок. Что было дальше, он не помнил. Побрившись, он решил позвонить Сиссу и договориться о встрече. Когда он уходил из дома, миссис Феншо сворачивала длинную дорожку в холле. Под табуреткой сидела одна из кошек. Грегори так и не смог научиться различать их, хотя, когда кошки были вместе, видел, что они совсем разные.

Позавтракал он в баре на площади, а потом сразу позвонил Сиссу. Женский голос ответил, что доктора нет в Лондоне. Это расстроило все планы. Выйдя из бара, он побрёл по улице, глазея на витрины, около часа бесцельно болтался по этажам универмага Вулворта и лишь в двенадцатом часу поехал в Скотленд-Ярд.

Был вторник. Грегори прикинул, сколько дней осталось до срока, названного Сиссом. Ознакомился с донесениями из провинции, тщательно просмотрел метеорологические сводки и долгосрочный прогноз погоды для южной Англии, поболтал с машинистками и договорился с Кинзи сходить вечером вместе в кино.

После кино опять надо было как-то убивать время. Штудировать «Судебную медицину» не хотелось, но не из лени, а потому, что иллюстрации в учебнике вызывали гадливость. Конечно, в этом он никому и никогда не признался бы. Грегори понимал: надо ждать. Хорошо бы найти какое-нибудь занятие, тогда время не тянулось бы так томительно. Однако это было не просто. Он выписал номера томов «Криминологического архива», которые следовало взять в библиотеке, посмотрел в клубе по телевизору футбольный матч, дома часа два покорпел над книжками и отправился спать с убеждением, что день прошёл зря.

Утром Грегори проснулся с твёрдым намерением заняться статистикой. Он купил несколько учебников, из книжной лавки поехал в Ярд и там проболтался до обеда, потом спустился в метро на Кенсингтон-гарден и попытался развлечься, как в студенческие времена. Вскочил в первый подошедший поезд, вышел тоже на первой попавшейся станции и так в течение часа мотался по городу, подчиняясь случайным импульсам. В девятнадцать лет такая игра с самим собой захватывала. Он не мог понять, как это получается, что вот он стоит в толпе и до последней секунды не знает, поедет этим поездом или нет. Он ждал какого-то внутреннего сигнала, толчка, иногда говорил себе: «Сейчас не тронусь с места» — и прыгал в вагон, когда двери уже захлопывались. А то решительно приказывал: «Сяду в следующий поезд!» — и вскакивал в тот, что стоял перед ним. Тогда его страшно занимали загадки так называемого «случая», и свою психику он попытался превратить в лабораторию по изучению случайности и самого себя — правда, без особых результатов. Но, видно, в девятнадцать лет даже такой способ проникновения в тайны психики может быть интересным. Зато теперь он убедился, что стал человеком, совершенно лишённым фантазии, и через час (под конец он уже принуждал себя к новым пересадкам, так как знал, что делать всё равно нечего) решил — хватит. Около шести заглянул в «Европу», но, увидев в баре Фаркара, вышел, прежде чем тот его заметил. Вечером снова сходил в кино на какой-то скучнейший фильм, а потом занимался дома статистикой, пока метровой длины уравнения не нагнали на него сон.

Было ещё совсем темно, когда телефонный звонок вырвал его из постели.

Шлёпая босыми ногами по холодному полу, он вспомнил, что настойчивый этот сигнал уже давно мешал спать. Со сна никак не удавалось отыскать кнопку настольной лампы. Телефон не умолкал. Грегори пошарил в темноте и схватил трубку.

— Грегори слушает.

— Наконец-то! Я уж думал, что ты ночуешь не дома. Ну и спишь ты — дай Бог каждому! Слушай, мы получили донесение из Пикеринга. Там была попытка похитить труп.

Грегори сразу узнал голос — Эллис, дежурный по Скотленд-Ярду.

— Пикеринг? Пикеринг? — Грегори судорожно соображал. Он стоял в темноте, ещё не совсем проснувшись, пошатываясь, а трубка бубнила в ухо:

— Постовой, дежуривший у морга, попал под машину. «Скорая» уже выехала. История какая-то странная. Машина, которая сбила констебля, врезалась в дерево. Впрочем, увидишь сам.

— Когда это было? В котором часу?

— Ну, может, полчаса назад. Донесение пришло только что. Слушай, давай говори, кто тебе нужен, я уже высылаю машину.

— Дадли есть?

— Нет. Он вчера дежурил. Бери Вильсона. Ничуть не хуже. Прихватите его по пути, я ему сейчас позвоню.

— Ладно, Вильсон так Вильсон. Да, дай ещё техника из тройки, лучше бы Томаса. И пусть захватит всё хозяйство. Ага, и ещё врача. Как там с врачом?

— Слушай, ведь «скорая помощь» уже выехала. Врач уже, наверное, на месте.

— Да нет! Нашего врача! Не лечить, совсем наоборот!

— Хорошо, будет. Ну собирайся, высылаю машину.

— Дай мне минут десять.

Грегори включил лампу. Возбуждение, охватившее его, пока в темноте трезвонил телефон, при первых словах дежурного исчезло. Всё ещё босиком он подошёл к окну. Только-только начало светать. Улица была белая: ночью шёл снег. «Это хорошо», — подумал он и на цыпочках пошёл в ванную. Он прикинул, что, пока Томас будет запаковывать своё хозяйство, можно будет принять душ. И не ошибся.

Подняв воротник, он стоял у ворот, а машины всё не было. Посмотрел на часы: почти шесть. И тут раздался гул мотора. Подъехал большой чёрный «олдсмобиль», за рулём сидел сержант Коллз, рядом фотограф Вильсон, а на заднем сиденье ещё двое. Машина притормозила, Грегори почти на ходу вскочил в неё и с треском захлопнул дверцу. Автомобиль рванул и на полной скорости с зажжёнными фарами помчался по улице.

На заднем сиденье расположились Соренсен и Томас. Грегори шлёпнулся рядом с ними. Стало тесно.

— Попить чего-нибудь захватили? — спросил Грегори.

— Кофе. Термос за доктором, — ответил Коллз.

На пустынных улицах он включал сирену и гнал со скоростью за семьдесят. Грегори отыскал термос, одним глотком выпил полный стаканчик кофе и передал его дальше. Пронзительно выла сирена. Грегори любил такую езду.

— Что там произошло? — поинтересовался он.

Все молчали.

— Обычный рапорт из провинции, — отозвался наконец Коллз. — Парня, который дежурил на кладбище, наш дорожный патруль вроде бы вытащил из-под машины. Кажется, у него пробита голова или что-то в этом роде.

— Ну а труп?

— Труп? — переспросил Коллз и задумался. — Да нет, труп вроде на месте.

— Как это на месте? — удивился Грегори.

— Спугнули, видно, голубчика, вот он и смылся, — вступил в разговор сидящий в углу возле Соренсена техник Томас.

— Ладно, там посмотрим, — буркнул Грегори.

«Олдсмобиль» ревел, точно у него был снят глушитель. Город кончился, пошли пригороды. Возле какого-то большого парка они въехали в туман. Коллз повёл машину медленней, но едва чуть прояснилось, прибавил скорость. В пригороде движение было интенсивней: то и дело навстречу попадались грузовики с бидонами, одноэтажные ярко освещённые автобусы, уже полные людей. Коллз опять включил сирену.

— Вы что, не спали сегодня? — спросил Грегори у Соренсена.

У Соренсена были синяки под глазами, и сидел он понурясь.

— Лёг в третьем часу. Вечно одно и то же. А ко всему окажется, что я вовсе не нужен.

— Кому-то приходится не спать, чтобы остальные спали спокойно, — философски заметил Грегори.

Они проскочили Фулем, сбавили ход перед мостом. Над свинцовой водой курился слабый туман. По Темзе плыл буксирчик, на палубе, укладывая трубу, суетилась команда. Где-то вдалеке завыла сирена. Деревья на предмостном креплении только мелькнули. Коллз вёл машину очень уверенно. Грегори считал, что он лучший водитель в Ярде.

— Шеф знает? — поинтересовался он.

— Знает, Эллис ему звонил, — ответил Томас.

Он был похож на Коллза — такой же маленький и юркий, но в отличие от сержанта носил усики, благодаря которым смахивал на провинциального парикмахера. Грегори наклонился вперёд. Так было удобней, а кроме того, можно смотреть на дорогу. Под колёсами многочисленных грузовиков мокрый снег превратился в гладкую ледяную корку. Грегори с удовольствием наблюдал, как Коллз, выходя на вираж, сбавляет скорость, и тогда мотор начинает задыхаться и стрелять, но уже на середине кривой подхлёстывает его газом и на полных оборотах выходит на прямую. Повороты Коллз не срезал: полиции так ездить не полагалось, к тому же на укатанном снегу достаточно небольшого юза, и машина окажется в кювете.

Они проехали уже Уимблдон, стрелка спидометра дрожала на девяноста, потом поползла к сотне, дрогнула, вернулась и опять мелкими скачками полезла вверх по шкале. Впереди показался большой тяжёлый «бьюик». Коллз сперва просто погудел, но водитель точно не слышал сигнала. Уже видно было, как в заднем стекле вишнёвого «бьюика» пляшет на резинке талисман-медвежонок, и Грегори, вспомнив позавчерашний сон, усмехнулся. Сейчас он чувствовал себя сильным и уверенным. Коллз нагонял «бьюик». Метрах в пяти он включил сирену, и та душераздирающе взвыла. «Бьюик» неожиданно затормозил, снег из-под его задних колёс брызнул им в стёкла. Съезжая на обочину, он вдруг дёрнулся, и его багажник неожиданно вынырнул перед капотом полицейской машины. Столкновение казалось неизбежным, но Коллз, резко крутнув баранку, бросил их всех вправо, они успели заметить испуганное лицо молодой женщины, сидевшей за рулём, и «бьюик» остался позади. Когда Грегори взглянул в заднее стекло, тот ещё только выруливал на середину шоссе.

Туман рассеялся. Вокруг расстилалась белая равнина, над фермами вертикально поднимались дымы, небо было низкое, плоское и такого неопределённого цвета, что невозможно было понять, есть тучи или нет. Машину тряхнуло: проскочили переезд. Теперь они были на автостраде. Коллз уселся поглубже, вдавил ногами педали почти до отказа, и потому стал казаться ещё меньше ростом. Мотор взревел, скорость была сто десять.

Вдали показался небольшой посёлок. У дорожного знака Коллз затормозил. Здесь от автострады ответвлялась влево вторая нитка асфальта, обсаженная высокими деревьями; двумястами ярдами дальше начинался серпантин развилки. Едва они остановились, Грегори привстал и бросил взгляд на карту, которую Коллз разложил на баранке. Нужно было сворачивать влево.

— Уже Пикеринг? — спросил Грегори. Коллз играл рычагом переключения скоростей.

— Ещё пять миль.

Они свернули на боковую дорогу, плавно идущую в гору. И сразу же позади встало солнце. Свет его, рассеянный ещё остатками тумана, почти не давал теней. Но стал теплее. Они проехали мимо стоящих у дороги домиков, мимо длинного дощатого барака; подъём кончился. С высоты холма был виден весь городок; в лучах солнца дымы отливали розовым, чёрная извилистая лента ручья перерезала снежную равнину. Машина проехала по железобетонному мостику. Откуда-то из-за кустов вынырнул полисмен в мотоциклетном шлеме. Шинель на нём была длинная, почти до лодыжек. Он поднял красный жезл. Коллз затормозил и опустил боковое стекло.

— Дальше придётся пешком, — сообщил он после переговоров с постовым. Потом отогнал машину на обочину.

Все вышли. Пейзаж сразу изменился: белизна, безмолвие, покой, первые лучи упали на дальний лес, видневшийся у линии горизонта; воздух был холодный и в то же время весенний. С веток каштанов на шоссе шлёпались пласты смёрзшегося снега.

— Туда, — махнул рукой полисмен. Шоссе плавно огибало ещё один холм с плоской вершиной; от шоссе отходили аллеи запорошённых снегом кустов, а над ними поднималась черепичная крыша, прямо же, шагах в трёхстах, чуть скрытый придорожными деревьями, виднелся странно накренившийся автомобиль. Неподалёку от него на обочине стоял человек. По совету постового они пошли гуськом краем дороги. Мокрый снег неприятно оседал под ногами и липнул к подошвам. Грегори, шедший первым, обратил внимание, что на шоссе, которое перегораживала привязанная к деревьям верёвка, видны отчётливые следы машины. Потом они перепрыгнули через кювет и по целине дошли до места происшествия.

Там стоял врезавшийся в дерево длинный серый «бентли». Фары у него были разбиты, по переднему стеклу разбегалась сеть радиальных трещин, дверцы распахнуты, внутри темно и пусто. К ним подошёл полисмен. Грегори продолжал рассматривать машину и, не оборачиваясь, бросил:

— Ну что тут произошло?

— «Скорая помощь» уже уехала, господин инспектор. Вильямса увезли, — ответил полисмен.

— Вильямс — это тот, кто дежурил у морга? — повернулся к нему Грегори.

— Да, господин инспектор.

— Я лейтенант. А где морг?

— Вон он.

Грегори взглянул туда, куда показал полицейский, и только сейчас заметил кладбище — не огороженное стеной, с правильными рядами надгробий, засыпанных снегом. Идя сюда, он не видел его, потому что как раз над кладбищем вставало ещё низкое утреннее солнце. Заросли скрывали место, где от шоссе отходила короткая дорожка, кончавшаяся у окружённого кустами домика.

— Дом, крытый толем, это морг?

— Да, господин лейтенант. Моё дежурство было до трёх, Вильямс меня сменил. Когда это произошло, комендант нас всех вызвал и…

— Ну, ну, не так быстро. Рассказывайте всё по порядку. Значит, Вильямс сменил вас. А что было дальше?

— Не знаю, господин лейтенант.

— А кто знает?

Грегори нелегко было вывести из равновесия. Он уже имел опыт в подобных беседах.

Видя, что разговор будет долгим, члены группы начали устраиваться. Фотограф и техник поставили свои чемоданы на снег возле мотоцикла патрульного. Соренсен пытался прикурить, но ветер всё время гасил спички. Полисмен, блондин с добрыми выпуклыми глазами, откашлялся.

— Никто не знает, господин лейтенант. Дело было так: Вильямс дежурил с трёх. В шесть часов его должен был сменить Паррингз. А в пол-шестого на пост позвонил какой-то человек и сообщил, что сбил полисмена, который бросился под его машину. Он пытался вывернуться и разбил автомобиль. И тогда…

— Стоп, — прервал Грегори. — Не так быстро. Поподробней. В чём заключалось ваше дежурство?

— Ну, мы должны были ходить вокруг и проверять двери и окна.

— Вокруг морга?

— Не совсем. К задней стене вплотную подступают кусты, и нам приходилось доходить до самых могил, а потом обратно.

— Как долго продолжался один обход?

— Зависит от погоды. Этой ночью минут десять, потому что шёл снег и ходить было трудно, да ещё туман, и каждый раз надо было проверять двери…

— Значит, на пост позвонил водитель этой машины да?

— Да, господин лейтенант.

— А где он сейчас?

— Водитель-то? У нас в полиции. Доктор Адамс перевязал его, потому что он разбил голову…

— Доктор Адамс — это здешний врач?

— Да.

Грегори, неподвижно стоявший на обочине, вдруг спросил с неожиданной суровостью:

— Кто тут шлялся? Почему всё затоптано? Был тут кто-нибудь?

Полицейский заморгал глазами. Он удивился, но не испугался.

— Никто не шлялся, господин лейтенант. Комендант приказал огородить верёвкой, и никто сюда не заходил.

— Как это никто? А как санитары взяли Вильямса?

— О, Вильямс лежал дальше. Мы нашли его там, под деревом. — Полицейский указал на затоптанный снег в кювете по другую сторону шоссе, шагах в десяти — двенадцати от «бентли».

Грегори, ни слова не говоря, перешагнул верёвку и вступил в огороженную зону, стараясь держаться её границ. «Бентли», по всей видимости, ехал из Лондона. Ступая как можно осторожней, Грегори прошёл по следу машины. Прямые линии протекторов внезапно обрывались; дальше снег был содран до асфальта и лежал комьями по сторонам. Очевидно, водитель резко затормозил, и заблокированные колёса сработали как снегоочиститель. А ещё дальше на шоссе в снегу виднелась пропаханная длинная дуга, кончающаяся у задних колёс машины, которую, видимо, развернуло боком и швырнуло на дерево. На влажном снегу, особенно по краям шоссе, видны были следы других машин: двойная колея с характерным ромбическим рисунком протектора принадлежала тяжёлому грузовику. Грегори прошёл по шоссе несколько десятков шагов в сторону Лондона и убедился, что последней машиной, проезжавшей здесь, был «бентли»; его след в нескольких местах затёрли отпечатки шин других автомобилей. Теперь он занялся осмотром человеческих следов и пошёл в противоположном направлении, удаляясь от кучки людей, столпившихся в кювете возле «бентли». По кювету прошла, очевидно, целая процессия, так много было следов. Грегори понял, что это санитары несли раненого, и мысленно похвалил предусмотрительного пикерингского коменданта. На шоссе видны были только отпечатки тяжёлых ботинок. Человек, оставивший их, бежал короткими шагами, точно неопытный бегун, пытающийся развить высокую скорость.

«Бежал со стороны кладбища, — подумал Грегори, — выскочил на середину шоссе и, как паровоз, попёр к городу. Неужели это полисмен убегал? От кого?» Он начал искать следы преследователя. Их не было, снег вокруг лежал нетронутый. Тогда он прошёл туда, где от шоссе ответвлялась к кладбищу обсаженная кустами аллейка. Шагах в двадцати от аллеи, дальше по шоссе, он наткнулся на следы машины и людей. Машина приехала со стороны, противоположной Лондону, развернулась и остановилась (отпечатки шин в этом месте были глубже, отчётливей), из неё вышли двое, к ним присоединился третий и повёл к «бентли». Шли они по кювету. Возвратились тем же путём; наверно, у них были какие-то трудности с ношей: на снегу остались маленькие круглые вмятины: прежде чем задвинуть носилки в «скорую помощь», они поставили их на снег. Грегори вошёл в аллею и тотчас же повернул обратно: всё было ясно и так. Наполненные голубыми тенями следы убегавшего шли прямо от морга, недавно побелённая стена которого виднелась метрах в ста.

Грегори вернулся к «бентли», внимательно вглядываясь в следы бежавшего. На расстоянии восьми шагов от места, где стояла разбитая машина, следы пошли в сторону, возможно, полисмен хотел резко свернуть, но больше уже ничего нельзя было понять: снег был взрыт и разбросан. Засунув руки в карманы, Грегори стоял и покусывал губы.

«Спереди объезжал! — решил он. — Но тут его занесло, швырнуло в сторону… Должно быть, постового ударило самым краем багажника».

— А что с этим, с Вильямсом? — обратился он к полисмену.

— Он без сознания, господин лейтенант. Доктор из «скорой» очень удивлялся, как это он смог дойти досюда.

Упал-то он вон там.

— Откуда вы знаете?

— А там есть кровь.

Грегори низко наклонился над указанным местом. Три, нет, четыре коричневатые застывшие капли проникли глубоко в снег. Заметить их было трудно.

— Вы присутствовали, когда приехала «скорая»? Он был в сознании?

— Нет, без сознания.

— Кровотечение было?

— Нет, то есть чуть-чуть, кажется из ушей.

— Грегори, сжальтесь же наконец над нами! — воскликнул Соренсен и, бросив недокуренную сигарету в снег, демонстративно зевнул.

— Инструкцией жалость не предусмотрена, — ответил Грегори и снова склонился над следами.

Вильсон расставлял штатив, а Томас вполголоса ругался: у него в чемодане рассыпался тальк и перепачкал инструменты.

— Ну, ребята, за дело! — сказал Грегори. — Следы, измерения и всё прочее, лучше больше, чем меньше, а потом приходите к моргу. Верёвку можно будет снять. Доктор, пойдёмте, может, там окажется что-нибудь по вашей части… Да, а где комендант? — обратился он к полисмену.

— В городе, господин лейтенант.

— Ну тогда пошли.

Грегори расстегнул пальто, ему стало жарко. Полисмен нерешительно переступал с ноги на ногу.

— Господин лейтенант, мне идти с вами?

— Да, да, идёмте.

Соренсен шёл сзади, обмахиваясь шляпой. Солнце изрядно припекало, снег с ветвей стаял, они влажно блестели и на глубоком голубом фоне казались совсем чёрными. Грегори считал шаги до кустов, откуда начиналась дорога на кладбище. Их оказалось ровно сто шестьдесят. Кладбище и дорога к нему лежали в лощине между двумя пологими холмами, скрывавшими городок; на его близость указывали только поднимающиеся дымы. Снег тут был тяжёлый и мокрый, тянуло холодом. Морг, небольшой неряшливо побелённый барак, задней стеной примыкал к густому кустарнику. На северной его стене было два окна, на торцовой — двери, грубо сколоченные из досок, со скобой, но без замка; они были приотворены. Вокруг виднелось множество следов. У самого порога лежал плоский продолговатый предмет, накрытый брезентом.

— Это труп?

— Да, господин лейтенант.

— Его не трогали? Он так и лежал?

— Никто не дотрагивался. Комендант, когда приехал сюда с доктором, только посмотрел, но не касался.

— А брезент?

— Комендант велел накрыть.

— А не мог сюда кто-нибудь прийти, пока все были на шоссе?

— Нет, господин лейтенант, ведь шоссе перекрыто.

— А со стороны Хэйка?

— Там тоже пост, только его не видно, потому что он за холмом.

— Ну а если полями?

— Полями можно, — согласился полисмен, — но тогда бы пришлось идти по воде.

— По какой воде?

— По ручью, он протекает вон там.

Грегори пока не приближался к брезенту. Он пошёл вдоль узкой тропинки, протоптанной ночным дежурным. Она шла мимо крайних могил, обходила барак и возвращалась через кустарник. Кое-где ветки были обломаны и втоптаны в снег. Там, где полисмен в темноте сбивался с тропки, ясно отпечатались подошвы тяжёлых ботинок, тех же, что и на шоссе.

Грегори совершил полный обход и засёк время: получилось четыре минуты. «На темноту и снегопад, — подумал он, — надо накинуть ещё столько же, да на туман ещё минуты две». Он начал спускаться по откосу. Внезапно снег под ногами осел и поехал вниз. Грегори схватился за ветви орешника и успел задержаться над самой водой. Занесённый сугробами и потому незаметный даже вблизи, здесь протекал ручей, вода у подмытых корней бурлила. На илистом дне лежали обломки камня, некоторые с булыжник. Грегори повернулся к моргу. Отсюда виднелся только верх глухой задней стены, поднимающейся над кустами. Цепляясь за упругие ветки, Грегори вскарабкался наверх.

— Где тут каменотёс? — спросил он у полисмена.

Тот сразу понял, о чём спрашивают.

— Он живёт рядом с шоссе, возле моста. Самый первый дом, жёлтый. Надгробия он делает только летом, а зимой столярничает.

— А камень он как подвозит сюда? По шоссе?

— Если низкая вода — по шоссе, а когда высокая, то от станции сплавляет. Ему так больше нравится.

— А обрабатывает на том берегу, вон там, да?

— Иногда на берегу, иногда нет. Когда как.

— А если идти берегом, то можно дойти до станции?

— Да, но берегом не пройти, всё заросло.

Грегори подошёл к окнам. Одно окно был открыто, вернее, выдавлено, стёкла разбиты, острый осколок торчал в снегу. Он заглянул внутрь, но ничего не увидел, было слишком темно.

— Кто-нибудь заходил туда?

— Только комендант.

— А доктор?

— Нет, доктор не заходил.

— Как его фамилия?

— Адамс. Мы не знали, успеет ли «скорая» из Лондона. Первой прибыла из Хэйка, доктор Адамс как раз был там ночью и приехал с нею.

— Да? — пробормотал Грегори. Он уже не слушал полисмена.

На раме разбитого окна висела жёлтая ленточка стружки. А у самой стены виднелся глубокий нечёткий отпечаток босой ступни. Грегори наклонился. Снег тут был весь изрыт, точно по нему волокли что-то тяжёлое. Местами отчётливо вырисовывались продолговатые углубления, как будто выдавленные округлым удлинённым караваем хлеба. В одном из них что-то лежало. Грегори присел на корточки и поднял несколько спирально закрученных стружек. Склонив голову набок, он некоторое время смотрел на второе, целое, окно. Оно было заляпано изнутри извёсткой. Потом, сойдя в глубокий нетронутый снег, приподнял полы пальто, опустился на одно колено, а затем встал и, сунув руки в карманы, долго рассматривал получившийся отпечаток. Глубоко вздохнул и обвёл взглядом пространство между зарослями, моргом и первым рядом могил. Дорожка глубоко оттиснутых, продолговатых бесформенных следов начиналась под разбитым окном, делала петлю и по кривой шла к двери. Иногда следы сбивались в стороны; создавалось впечатление, будто какой-то пьяный тащил на животе мешок. Соренсен стоял сбоку и полубезразлично наблюдал за Грегори.

— Почему нет замка? Он был? — обратился Грегори к полисмену.

— Был, господин лейтенант, но сломался. Могильщик собирался отнести к слесарю, да запамятовал, а потом было воскресенье, ну и… — полисмен махнул рукой.

Грегори молча подошёл к брезенту, осторожно приподнял край, заглянул и отбросил полотнище в сторону.

На снегу, поджав к животу руки и ноги, лежал на боку обнажённый человек. Поза была такая, словно он то ли рухнул ничком на что-то невидимое, то ли отталкивал это невидимое локтями и коленями. Там, где он лежал, пропаханная в снегу колея, которая начиналась у окна, кончалась. Неполных два шага отделяли его голову от порога. Перед порогом снег был нетронутый.

— Ну что, может, взглянете на него? — предложил Грегори Соренсену, поднявшись с корточек; из-за неудобной позы у него к лицу прилила кровь. — Кто это? — спросил он полисмена, который надвигал шлем на глаза, чтобы защитить их от солнца.

— Хансел, господин лейтенант. Джон Хансел, владелец красильни.

Грегори не спускал глаз с Соренсена, который, вынув из чемодана резиновые перчатки и надев их, осторожно ощупал руки и ноги покойника, оттянул веки, а потом обследовал его изогнутую колесом спину, буквально водя по ней носом.

— Он что, немец?

— Не знаю. Может, и из немцев, точно сказать не могу. Уже его отец и мать жили в здешних местах.

— Когда он умер?

— Вчера утром, господин лейтенант. Доктор сказал, что от сердца. У него было больное сердце, доктор запрещал ему работать, да он не слушался. С той поры, как от него сбежала жена, он вообще махнул на себя рукой.

— Были тут ещё покойники?

Соренсен поднялся, отряхнул колени, смахнул платком невидимую пылинку с рукава и аккуратно уложил резиновые перчатки в чехол.

— Позавчера был один, господин лейтенант, да уже похоронили. Вчера в полдень.

— Значит, с того времени был только этот труп?

— Да.

— Ну, доктор, как?

Грегори подошёл к Соренсену. Они стояли под высоким кустом, на его верхушку падали солнечные лучи, и с веток на снег сыпалась частая капель.

— Ну что я могу сказать?

Вид у Соренсена был обиженный, если не оскорблённый.

— Смерть наступила сутки назад, а то и раньше. Появились трупные пятна, лицевые мышцы полностью окостенели.

— А конечности? А? Ну что вы молчите?

Они разговаривали шёпотом, но с какой-то странной ожесточённостью.

— Сами видите.

— Я ведь не врач.

— Нету окостенения. Да, нету, нарушил кто-то — и баста!

— Оно не вернётся?

— Частично должно возвратиться, но не обязательно. А что, это очень важно?

— Но оно было?

— Окостенение бывает всегда, это-то вы должны знать. И кончайте, пожалуйста, расспросы, я ничего больше не могу сообщить.

— Благодарю вас, — не скрывая раздражения, бросил Грегори и направился ко входу в морг.

Дверь была приоткрыта, но чтобы войти в морг, пришлось бы перешагивать, вернее, перепрыгивать через труп. «Тут и так всё истоптано, — подумал Грегори, — лучше не оставлять лишних следов». Он потянул сбоку за скобу. Никакого результата. Тогда он рванул, и дверь с размаху ударила в стену. Внутри было темно. В щель под дверью намело немного снега, теперь он таял и расплывался по полу лужицей. Грегори зажмурился и, поёживаясь от промозглого холода, которым тянуло от стен, ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

Разбитое окно пропускало немного света, второе же, забелённое извёсткой, было почти непрозрачным. В центре барака стоял гроб, выстланный стружками. К нему прислонён венок, обвитый чёрной лентой. Можно было прочесть слова: «безутешной скорби». В углу стояла крышка гроба. Под окном на земляном полу были разбросаны стружки. Напротив, у другой стены, стояли кирка, лопаты и лежал моток перепачканных глиной верёвок. И ещё лежало несколько досок.

Грегори вышел на улицу и прикрыл глаза, отвыкшие в темноте от света. Полицейский, стараясь не дотрагиваться до трупа, осторожно накрывал его брезентом.

— Вы дежурили до трёх ночи? — подойдя к нему, спросил Грегори.

— Да, господин лейтенант. — Полисмен выпрямился.

— И где было тело?

— Пока я дежурил? В гробу.

— Вы проверяли?

— Да.

— Открывали дверь?

— Нет, я светил фонарём в окно.

— Стекло было разбито?

— Нет.

— А гроб?

— Простите?

— Гроб был открыт?

— Да.

— Как лежал покойник?

— Обыкновенно.

— Почему он голый?

Полицейский оживился.

— Хоронить его должны были сегодня, а с одеждой это целая история. С тех пор как от него сбежала жена (это было два года назад), он жил с сестрой. Страшно тяжёлая женщина, ни с кем не ладит. Костюм, который был на нём (он умер сразу после завтрака), она не дала, потому что он, дескать, новый и ей жалко. Она собиралась дать старый, а когда приехали из похоронного бюро, сказала, что перекрасит в чёрный цвет какой-нибудь похуже, но тот, из похоронного бюро, не захотел приезжать во второй раз и взял труп, как был, без одежды. Сегодня она собиралась привезти костюм…

— Слушайте, Грегори, я, пожалуй, поеду. Мне тут делать нечего, — заявил вдруг Соренсен, внимательно прислушивавшийся к разговору. — Дайте мне машину. А сами возьмёте здесь…

— Ага, сейчас поговорим, — бросил Грегори. Соренсен раздражал его. — Постараюсь что-нибудь придумать для вас, — всё-таки добавил он, глядя на помятый брезент. Внешность покойного хорошо запомнилась ему, хоть видел он его всего несколько минут. Старик, за шестьдесят. Руки мозолистые и тёмные, темнее лица. Во весь череп лысина, и только на висках да на затылке пробивается седая щетина. Но особенно врезалось Грегори в память удивление, застывшее в широко открытых помутневших глазах.

В пальто становилось жарко. Грегори прикинул, когда солнце дойдёт до этого пока что затенённого места. К тому времени надо будет снять все следы.

Он собирался уже посылать на шоссе полисмена, но тут увидел своих людей и кинулся им навстречу.

— Ну наконец-то. Давайте поторапливайтесь. Томас, для меня очень важны следы между окном и дверью. Только получше посыпайте тальком, снег влажный. И осторожно, а то всё расползётся! Я еду в город. А вы сделайте все измерения; да, и расстояние до воды — там, за кустами, ручей. Пару общих снимков и обыщите как следует берег, может, я что прозевал.

— Не беспокойтесь, Грегори, всё будет в лучшем виде! — заверил Вильсон. Свой плоский чемоданчик он нёс на ремне, перекинутом через плечо. Чемодан бился о бедро, и оттого казалось, что Вильсон хромает. — Пришлите за нами машину, ладно? — добавил он на ходу.

— Обязательно.

Грегори, забыв про Соренсена, направился к шоссе. А обернувшись, увидел, что тот неторопливо идёт за ним. Верёвки, ограждавшие место происшествия, были сняты. Двое рабочих вытаскивали «бентли» из кювета. У моста стоял «олдсмобиль». Коллз уже развернул его. Ни слова не говоря, Грегори сел на переднее сиденье, рядом с Коллзом. Мотор работал, и Соренсен ускорил шаг. Они проехали мимо постового из дорожной полиции и повернули к Пикерингу.

Полиция размещалась в двухэтажном доме на углу рыночной площади. Полисмен проводил Грегори на второй этаж. По обе стороны длинного коридора шли двери, коридор кончался окном, из которого открывался вид на крыши одноэтажных домиков, стоящих на той стороне площади.

Грегори вошёл в кабинет. Из-за стола поднялся комендант, рыжий, длиннолицый, на лбу у него отпечатался красный рубец; шлем лежал на столе.

Пока они обменивались первыми фразами, он несколько раз потёр руки и улыбнулся — нервно, невесело.

— Ну что ж, за работу, — усаживаясь, вздохнул Грегори. — Как дела у Вильямса? С ним можно будет побеседовать?

Комендант отрицательно покачал головой.

— Исключено. Перелом основания черепа. Я только что звонил в Хэйк. Он без сознания. Врачи говорят, это продлится какое-то время, если, конечно, он вообще выкарабкается.

— Да? Скажите, вы ведь знаете своих людей, что он собой представляет, этот Вильямс? Давно ли служит в полиции? В общем, расскажите всё, что вам о нём известно.

Грегори говорил, а мыслями всё ещё был у морга, всё ещё видел эти следы на снегу.

— Вильямс? Он тут уже почти четыре года. До этого жил на севере. Служил в армии, был ранен, имеет награды. Тут он женился, у него двое детей. Ничем особенно не выделяется. Любит рыбалку. Уравновешенный, неглупый. За всё время службы ни одного серьёзного нарушения.

— А несерьёзные?

— Ну… я сказал бы, он был излишне… мягок. Как говорится, по доброте душевной… По-своему интерпретировал инструкции. Вы же понимаете, в такой дыре все друг друга знают… Ай, да пустяки всё это, просто он слишком мало штрафовал… Человек он был спокойный, пожалуй, даже слишком спокойный, то есть не был, а есть, — поправился комендант, и лицо у него дрогнуло.

— В привидения он верил? — совершенно серьёзно спросил Грегори. Комендант поднял на него бесцветные глаза.

— В привидения? — машинально переспросил он и вдруг смешался. — В привидения? Нет… не думаю… не знаю… Вы считаете, что он… — и не закончил. Наступило молчание.

— А вы не могли бы, хотя бы предположительно, сказать, от кого он убегал? — тихо спросил Грегори, наклоняясь к коменданту и глядя ему прямо в глаза. Тот молчал. Потом медленно опустил и снова поднял голову.

— Предположить не могу, но…

— Но?..

Комендант не моргая смотрел на Грегори, точно изучал его лицо. Потом медленно пожал плечами.

— Ну ладно. Перейдём к фактам. Пистолет Вильямса у вас?

— Да.

— Ну и что?

— Он держал его в руке, — тихо сказал комендант.

— Вот как? Он стрелял?

— Нет. Пистолет был на предохранителе. Но… в ствол был дослан патрон.

— Мг-м. А как обычно ходят ваши люди? Пистолет готов к стрельбе?

— Нет. У нас тут тихо. Дослать патрон всегда успеешь.

— Как вы думаете, он сам прошёл или прополз эти несколько шагов от того места, где был сбит, дотуда, где его нашли?

Комендант с удивлением взглянул на него.

— Нет, лейтенант, он так и остался лежать. Смидерз, тот человек, который его сбил, сказал, что это он перенёс Вильямса — сразу же…

— Ага. Ну, это упрощает дело. Будем думать, что… упрощает. Этот Смидерз здесь?

— Да.

— Я бы хотел допросить его. Вы не возражаете?

— Пожалуйста.

Комендант открыл дверь, отдал распоряжение и подошёл к окну. Ждать пришлось не больше минуты. В комнату вошёл худощавый человек со смазливым лицом второразрядного кинолюбовника, одетый в пушистый свитер и обтягивающие фланелевые брюки. Стоя у порога, он с нескрываемой тревогой смотрел на Грегори, который, повернувшись вместе со стулом, несколько секунд разглядывал его, а потом сообщил:

— Я из Ярда, веду следствие по вашему делу. Можете вы ответить на несколько вопросов?

Смидерз кивнул.

— Собственно… я всё уже рассказал… Я не виноват.

— Если вы невиновны, вам нечего беспокоиться. Вы задержаны по обвинению в том, что вызвали дорожное происшествие, в результате которого пострадал человек. Вы не обязаны давать ответы на вопросы, если они могут быть использованы против вас для обоснования обвинения. Хотите отвечать?

— Да, да, конечно… Мне нечего скрывать, — пробормотал молодой человек, явно напуганный официальной формулой. — Я ничего не мог сделать. Он просто-напросто бросился мне под колёса. В конце концов, это дорога, а не тротуар. Нельзя же ночью, да ещё при таком тумане, нестись и не смотреть, куда бежишь. Моя машина едва ползла! Я сделал всё, что было в моих силах, и вдобавок ещё разбил машину. Это он виноват. Ума не приложу, как я из этого выпутаюсь: машина не совсем моя, и…

— Будьте добры, расскажите по порядку, как всё произошло. С какой скоростью вы ехали?

— Клянусь вам, не больше тридцати в час. Туман, снег, дальний свет зажечь нельзя, потому что с ним ещё хуже…

— Вы что, ехали с погашенными фарами?

— Нет, что вы! Я зажёг ближний, городской. Видимость была шагов пять-шесть. Я заметил его, когда он был уже перед самой машиной. Верите, он нёсся как сумасшедший, как слепой, просто бросился под машину!

— У него что-нибудь было в руках?

— Что?

— Я спрашиваю, он что-нибудь держал в руках?

— Не заметил. То есть потом, когда его поднял, увидел, что он держит револьвер. А тогда не видел. Я резко тормознул, ну, меня и повело, крутнуло, развернуло задом. Машина врезалась в дерево, а я вот поранился, — и Смидерз дотронулся до головы. Ссадина с запёкшейся кровью шла у него через весь лоб и исчезала в волосах.

— Я тогда даже и не почувствовал. Я страшно испугался, но думал, что мне удалось проскочить, не задев его, то есть я действительно проскочил. Чёрт знает, как его ударило — может, бампером? — когда машину крутануло. Он лежал и не шевелился. Я стал растирать его снегом, о себе я и не думал, хотя кровь заливала мне глаза. Но он не приходил в себя, и я сперва решил отвезти его в больницу, но машина не заводилась, что-то с мотором, не знаю. Тогда я побежал по шоссе и позвонил из первого же дома…

— Вы перенесли его в кювет. А почему не в машину?

— Ну… — Молодой человек замялся. — Это… как его… когда человек без сознания, его нужно положить ровно, а в машине мало места. И потом я подумал, что если оставить его на шоссе, то на него могут наехать.

— Хорошо. Когда всё это произошло?

— В начале шестого. Минут десять — пятнадцать шестого.

— Когда вы бежали в город, вы никого не видели на шоссе?

— Никого.

— А когда ехали, вам никто не встретился? Пешеходы? Машины?

— Пешеходы — нет. Машины? Нет, машин тоже не было. То есть встретил два грузовика, но ещё на автостраде.

— Вы откуда ехали?

— Из Лондона.

Грегори замолчал. Смидерз подошёл к нему и спросил:

— Инспектор, мне можно идти? Да, а как быть с машиной?

— О машине не беспокойтесь, — вступил комендант. — Если хотите, мы сами отвезём её в какой-нибудь гараж. Тут рядом ремонтная мастерская, можно поставить машину там.

— Благодарю вас. Это хорошо. Только мне нужно будет дать телеграмму насчёт денег. А теперь… мне можно идти?

Комендант и Грегори обменялись взглядами. Грегори еле заметно кивнул.

— Оставьте свой адрес, имя и фамилию. Адрес, по которому вы живёте.

Смидерз направился к двери, взялся за ручку и остановился.

— А… а как с ним? — чуть слышно спросил он.

— Может, выкарабкается. Пока трудно что-либо сказать, — ответил комендант. Смидерз открыл рот, но ничего не произнёс и вышел.

Грегори повернулся к столу, опёр голову на руки. Его охватила непонятная усталость. Хотелось просто молча посидеть, ни о чём не думая.

— От чего он убегал? — вдруг неожиданно для самого себя во весь голос воскликнул он. — От чего, чёрт побери, он убегал?

— Может, правильней: от кого? — поправил комендант.

— Нет. Если бы он кого-нибудь увидел, он стрелял бы. Вы думаете, нет? А я говорю — да! Как дважды два — стрелял бы!

— Вы осмотрели следы? — поинтересовался комендант. Он сидел и упорно старался продеть ремешок шлема в пряжку. Грегори окинул его внимательным взглядом. На щеках и под глазами у коменданта глубокие морщины, глаза покрасневшие, усталые. В рыжеватой шевелюре поблёскивают седые волосы.

— Расскажите, как там было, когда вы приехали? В котором часу? — вопросом на вопрос ответил Грегори.

Комендант сосредоточенно поправлял язычок пряжки.

— Дежурным был Паррингз. Этот молодой человек позвонил в полшестого. Паррингз разбудил меня, я живу рядом. Я сразу велел сообщить вам и поехал.

— Когда вы приехали туда, было ещё темно?

— Только-только начало светать, но стоял густой туман.

— Снег шёл?

— Уже нет.

Комендант отложил шлем, ремешок упал на стол.

— Доктор занялся Вильямсом, я помог задвинуть носилки в «скорую помощь»; Вильямс — парень крупный, а санитар был только один. Тем временем подъехали двое из дорожной службы, я поставил их на шоссе, а сам пошёл на кладбище.

— Фонарь у вас был?

— Нет, я взял у Хардли. Это сержант из дорожной. Труп лежал у самых дверей, головой к порогу. Двери были приоткрыты.

— В какой позе?

— С поджатыми руками и ногами.

— Где вы взяли брезент?

— В морге.

— Это вы туда входили?

— Да, но я боком, перешагнул через порог. Всё-таки было темно, я мог что-нибудь не заметить, а с другой стороны, кроме следов Вильямса, я там никаких других не видел. Я думал, может, внутри… — Комендант запнулся.

— Вы думали, он ещё там?

— Да.

Категоричность ответа удивила Грегори.

— Почему вы так решили?

— Там что-то шевелилось, внутри, когда я посветил…

Грегори, сгорбившись, сидел боком на стуле и смотрел в лицо коменданту. Их разделяло, может, полметра, а может, и меньше. Комендант молчал. Потом поднял глаза, и на губах у него появилась неуверенная улыбка, словно он стеснялся того, что собирался сказать.

— Это была кошка… — сообщил он, потом дотронулся до стола и добавил: — Она здесь.

— Где?

Грегори обвёл взглядом комнату, но комендант отрицательно покачал головой.

— Здесь…

Он выдвинул ящик. В нём лежал небольшой пакет, завёрнутый в газету. Комендант заколебался, потом решительно выложил его на стол. Грегори развернул измятую газету. Белая тощая кошчонка с чёрным кончиком хвоста, мокрая, взъерошенная, с неестественно вытянутыми лапами, смотрела на него одним узким, точно восклицательный знак, помутневшим зрачком.

— Дохлая? — Грегори ошеломлённо смотрел на коменданта.

— Когда я туда вошёл, она была ещё жива.

— А! — неожиданно воскликнул Грегори. — Когда она подохла?

— Когда я её взял, она уже начала холодеть. И ужасно мяукала.

— А где вы её нашли?

— У гроба. Она сидела на венке.

Грегори закрыл глаза. Потом снова открыл, взглянул на кошку, завернул её в газету и отложил на подоконник.

— Надо будет её захватить, вскрытие сделать, что ли, — пробормотал он, потирая лоб. — А зачем вы её взяли?

— Из-за следов. Вы не видели её следов, верно?

— Нет.

— Потому что их не было, — объяснил комендант. — У меня был только фонарик, но я тщательно осмотрел всё вокруг. На снегу её следов не было.

— Но как же она попала туда? Может, она всё время там сидела?

— Не знаю. Должно быть, когда пошёл снег, она уже была там.

— А когда пошёл снег?

— В начале двенадцатого. Может, чуть позже. Это можно точно установить.

— Хорошо, но как она попала в морг? Она что, всё время там была?

— Вечером её не было. Стикз дежурил до трёх. С одиннадцати до трёх. Я думаю, тогда…

— Этот Стикз, он открывал дверь?

— Когда принял дежурство, открыл. Он очень исполнительный. Хотел удостовериться, что всё в порядке. Я спрашивал у него.

— М-да. Вы полагаете, кошка в это время и проскользнула?

— Да. Думаю, так оно и было.

Вошли Томас и Вильсон.

— Лейтенант, всё готово. Коллз поехал подбросить доктора на станцию, сейчас вернётся. Едем.

— Да. Положите это в багажник. Соренсену будет работка, — не без злорадства заметил Грегори и подал коменданту руку. — Благодарю вас. Если будет возможно, пусть Вильямса перевезут в лондонский госпиталь. В случае чего звоните мне. Ладно?

Они спустились вниз. Грегори посмотрел на часы и удивился: было уже начало первого. Хотелось есть.

— Перекусим? — предложил он.

Рядом был маленький ресторанчик. Даже не ресторанчик, а бар с четырьмя столиками. Только они сели, подъехал Коллз. Вильсон позвал его. Сержант поставил машину и присоединился к ним. Ели в полном молчании. Фотограф вытер салфеткой чёрные пижонские усики и заказал пиво.

— Выпьете, лейтенант?

Грегори отказался. Сержант тоже.

— Не могу, за рулём, — объяснил он.

Когда они вышли из ресторанчика, был уже второй час. В канавах текли чёрные ручьи, снег превратился в тёмную жижу, только кое-где на крышах поблёскивал грязно-серый лёд. Грегори захотелось повести машину. Коллз сел рядом с ним, остальные на заднем сиденье. Машина рванула, поднимая фонтаны грязной воды. Грегори краем глаза глянул на Коллза: не против ли тот такой скорости — как-никак за машину отвечает он, — но сержант сонливо и безучастно смотрел в боковое стекло. Тогда Грегори поехал ещё быстрей. Вёл он хорошо, но, как ему казалось, слишком нервно. Машина мчалась с ветерком, через несколько минут все стёкла были в мелких каплях. За Уимблдоном на шоссе стало тесно. Грегори так и подмывало включить сирену: приятно было бы видеть, как перед тобой моментально освобождается дорога. Но он не решался: всё-таки они никуда не торопятся. До Лондона доехали меньше чем за час. Вильсон и Томас пошли в лабораторию. Грегори решил идти домой, и сержант подвёз его. Когда машина остановилась, Грегори, вместо того чтобы выйти, предложил Коллзу сигарету, а потом вдруг спросил:

— Ну как, видели?

Сержант, опуская боковое стекло, неопределённо кивнул.

— Слушайте, Коллз, мы знаем друг друга не первый день. Скажите, что бы вас заставило бежать без оглядки с заряженным пистолетом в руках?

Коллз искоса глянул на Грегори, поднял брови и аккуратно стряхнул пепел. Грегори уже решил, что ответа не будет, как вдруг сержант бросил:

— Танк.

— Нет, нет, вы же понимаете, что я имею в виду.

Сержант сделал глубокую затяжку.

— Я там внимательно осмотрелся. Он ходил по кругу, всё время по кругу. И вот, часов в пять или около того заметил что-то, что ему не понравилось. Но побежал он не сразу. И это важно. Он остановился… вытащил револьвер. Да только вот не успел снять с предохранителя.

— А не мог он вытащить его на бегу? — спросил Грегори. Глаза у него блестели. Он смотрел на сержанта в упор. Тот неожиданно улыбнулся.

— Вы же сами знаете, что нет. Наши пушки очень плотно сидят. Вы помните его следы? Он же мчался, как заяц! Кто так бежит, не станет возиться с кобурой. Для этого нужно остановиться. И какой бы ни был туман — фары, если они светят прямо в лицо, можно увидеть шагов за десять. А он не увидел. Он вообще ничего не видел. Здорово же его прихватило.

— От чего может убегать полисмен с револьвером в руках? — повторил Грегори, уставясь невидящими глазами куда-то в пространство. Ответа он не ждал и не получил.

4

— Ну-с, — произнёс Шеппард. Грегори положил перед ним исписанный листок.

— Я подготовил небольшую сводку, господин инспектор.

«9.40. Д. Хансел за завтраком умирает от разрыва сердца. Др. Адамс констатирует смерть.

14.00. Приезжает владелец похоронного бюро. Сестра Хансела отказывается дать костюм, владелец похоронного бюро забирает труп без одежды и в гробу перевозит в морг.

17.00. Констебль Аткинс становится на дежурство у морга. Труп лежит в гробу (открытом). Двери заперты на щеколду, в пробой воткнута щепка.

23.00. Дежурство принимает констебль Стикз. Открыв дверь, он заглядывает в морг. Никаких изменений. Начинает падать снег.

Примечание. Возможно, именно в этот момент, пока внимание Стикза отвлеклось, в морг проскользнула кошка.

3.00. Стикза сменяет Вильямс. Он не открывает дверь, а в присутствии Стикза светит в окно фонарём; Стикз подтверждает, что внутри ничего не изменилось, и затем возвращается в город.

5.25–5.35. Смидерз звонит на пост в Пикеринг и сообщает, что сбил на дороге полисмена.

5.50–6.00. «Скорая помощь» из Хэйка привозит доктора Адамса и коменданта. Она забирает Вильямса и уезжает. На шоссе в ста шестидесяти ярдах от морга стоит врезавшийся в дерево «бентли», который сбил Вильямса краем багажника или задним бампером. У Вильямса перелом основания черепа и трёх рёбер. Он без сознания. Комендант идёт к моргу и видит, что дверь полуоткрыта, примерно в метре от неё лежит на боку труп с поджатыми ногами и руками, одно окно разбито, стекло выдавлено изнутри, в снегу торчат осколки. В морге он обнаруживает кошку и забирает её с собой. Кошка, с самого начала проявлявшая беспокойство, издыхает по дороге в город.

Следы, обнаруженные возле морга:

1. Вокруг морга вытоптана круговая тропа, следы на ней соответствуют подошвам ботинок констебля Вильямса; следы отходят от тропы, ведут к разбитому окну, а затем на шоссе и обрываются у места катастрофы.

2. Следы коменданта — трудноразличимые, поскольку он ступал по следам Вильямса, чем незначительно затёр их рисунок.

3. Под разбитым окном барака отчётливый след босой ступни, идентифицированный как отпечаток левой ступни покойника. След обращён пальцами к стене, несколько повёрнут вовнутрь, глубокий, словно бы выдавленный под действием значительного веса.

4. От окна к дверям, огибая угол барака, ведут следы, подобные следам, которые оставляет человек, когда ползёт или двигается, опираясь на локти и колени; в снегу имеются явно выраженные вмятины, напоминающие углубления, выдавленные коленом. В двух таких следах на плотном снегу сохранились отпечатки, соответствующие негативному рисунку кожи колена (как если бы колено было обнажено).

5. В глубоком снегу между кустами в направлении ручья, находящегося в двадцати девяти ярдах от задней стены морга, обнаружены отдельные кошачьи следы, соответствующие по величине лапам подохшей кошки. Следы обрываются, словно кошка вспрыгнула на один из кустов.

6. На илистом дне ручья (наибольшая глубина вблизи морга один фут и четыре дюйма) в сорока трёх, сорока одном и тридцати восьми ярдах от морга обнаружены очень нечёткие, размытые и невозможные для идентификации следы человека, вероятно обутого. Невозможно точно определить время, когда они были оставлены; по мнению экспертов, от двух до шести дней назад.

Примечание 1. В следах, описанных в п. 4, и под окном обнаружены стружки, подобные тем, которыми устлан гроб.

Примечание 2. Следы, описанные в п. 4, заканчиваются там, где обнаружено тело (на расстоянии метра от дверей).

Примечание 3. Минимальное расстояние по прямой между тропой, вытоптанной констеблем Вильямсом, и ручьём составляет тринадцать ярдов. Весь этот участок густо зарос орешником. Разница уровней — пять футов (достаточно пологий склон, начинающийся сразу за моргом, и небольшой, порядка двух футов, обрыв у самой воды). Обломки камня, являющиеся отходами от надгробных плит, изготавливаемых в летний период, рассыпаны как по дну ручья, так и в кустарнике; их величина: от картофелины до человеческой головы, изредка чуть больше. Несколько камней торчат над снегом или на уровне его поверхности в развилинах ветвей орешника (там, где заросли особенно густые).

Состояние трупа. Кроме того, что представлено в протоколе осмотра тела, обращает на себя внимание следующий факт: окостенение конечностей, которое в предшествующие сутки констатировал владелец похоронного бюро, отсутствует. Поскольку за такой короткий промежуток времени оно не могло исчезнуть само (обычно это происходит через пятьдесят — семьдесят часов после смерти), надо полагать, что оно нарушено силой».

Шеппард поднял глаза на Грегори.

— Лейтенант, это точно — относительно окостенения?

— Да. Я консультировался у экспертов. Его можно нарушить силой, после чего оно либо возвращается снова, либо нет.

Шеппард отложил листок.

— И какие же выводы?

— Вас интересует моя версия?

— И она тоже.

— Преступник мог прокрасться в морг до начала дежурства Аткинса. Возможно, он спрятался в углу, за крышкой гроба, или замаскировался досками и верёвками, которые лежат у стены, в самом тёмном углу морга. Около пяти часов он вытащил тело из гроба и начал выдавливать стекло, оно лопнуло, и окно открылось. Вильямс услышал шум, подошёл и, увидев, что окно открыто, а стекло разбито, вынул револьвер. Тогда преступник вытолкнул труп в окно, но так, чтобы со стороны казалось, будто мертвец двигается сам. Вильямс потерял от страха голову и кинулся бежать. Когда он исчез, преступник вылез через окно, дотащил труп до двери, но тут, очевидно, его что-то испугало. Он бросил труп и скрылся.

— Когда это было?

— Примерно в полшестого, как раз начинало светать. По следам Вильямса он дошёл до зарослей, а потом, ступая по стволам и камням, застрявшим в развилках, и цепляясь за ветки, спустился в ручей и по его дну, перепрыгивая с камня на камень, пошёл в сторону железнодорожной станции.

— Это всё?

— Нет. Есть второй вариант. Преступник пришёл около четырёх, а может даже в пятом часу, по ручью. Стоя в воде, выждал, когда пройдёт Вильямс. Затем, ступая по веткам, добрался до тропки. Конечно, он должен был оставить следы, но они не сохранились, так как снег шёл ещё полтора часа и всё засыпал. Следуя на некотором расстоянии за Вильямсом по дорожке, которую тот протоптал, он дошёл до двери, открыл её, проник в морг, а дверь за собой прикрыл. Дальше он, очевидно, действовал, как и в первом варианте: вытащил тело из гроба, выдавил окно, привлёк этим внимание Вильямса, вытолкнул труп на улицу, а когда Вильямс убежал, дотащил тело до двери, закрыл её на щеколду и вернулся к ручью. Но направился не к станции, а к месту пересечения ручья с автострадой. Там его, наверно, ждала машина, на которой он и уехал.

— На автостраде были какие-нибудь следы?

— Следов машин было много, но ничего определённого сказать нельзя. Это ведь только домыслы. Всё решат показания Вильямса. Если он заметил, что дверь была лишь прикрыта и в пробой не воткнута щепка, придётся принять второй вариант.

— Как он себя чувствует?

— Пока без сознания. Как будет дальше, трудно сказать. Врачи говорят, что дня через два-три всё станет ясно.

— Ну что ж… — задумчиво произнёс Шеппард. — Вам придётся как следует потрудиться над версией. А то ведь какая получается альтернатива? «Устрашившись его, стерегущие пришли в трепет…»[3] Грегори перевёл взгляд с лица инспектора на его руки, неподвижно лежащие на столе.

— Вы так полагаете? — медленно процедил он.

— Грегори, мне бы очень хотелось, чтобы вы не считали меня противником. Лучше представьте-ка себя на моём месте. Что, это очень смешно? — поинтересовался Шеппард, видя, что лейтенант улыбается.

— Нет. Просто мне кое-что вспомнилось. Я тоже… впрочем, не стоит об этом. Если бы я был на вашем месте, то думал бы точно так же, как сейчас. Невозможно пройти сквозь стену, если нет двери.

— Хорошо. Разберём первую версию. Преступник, говорите вы, прокрался в морг до одиннадцати, прежде чем началось первое дежурство. Вот план морга. Где здесь можно спрятаться?

— Тут в углу, за крышкой гроба, или в противоположном — за досками.

— Вы проводили эксперимент?

— Ну так, постольку-поскольку. За крышкой можно встать, но если посветить сбоку, то спрятавшегося сразу видно. Поэтому более правдоподобным мне кажется, что преступник укрылся за досками. Никто из констеблей тщательно не осматривал морг, они просто заглядывали в дверь.

— Хорошо. Чтобы вытолкнуть тело в окно, преступник должен был изменить его положение, тело ведь окостенело, не правда ли?

— Да. Очевидно, он это и сделал — в темноте. Потом выдавил стекло и опустил тело на землю.

— А каким образом он оставил след босой ступни трупа около стены?

— Ну, это было нетрудно.

— Ошибаетесь, это было очень трудно. Это нужно было сделать так, чтобы преступника не заметил Вильямс, который наблюдал за этой сценой, привлечённый звоном разбитых стёкол. Это, пожалуй, самый критический момент. Ясное дело, Вильямс не убежал бы, если бы заметил преступника. Он не побежал бы от человека, проделывающего какие-то манипуляции с трупом, так как именно этого человека он и ждал. Он или выстрелил бы, или попытался задержать его без применения оружия, но ни за что бы не побежал. Вы согласны со мной?

Глядя инспектору в глаза, Грегори молча кивнул. Шеппард продолжал:

— Если бы труп упал на снег, а преступник спрятался, скажем, присел под окном, так, чтобы его нельзя было увидеть с улицы, то и в этом случае Вильямс не кинулся бы бежать. С револьвером в руках он стал бы ждать, что будет дальше. Я думаю, он выбрал бы такую позицию, чтобы держать под наблюдением и дверь, и окно, если, конечно, решил бы не заходить в морг, что вполне вероятно. Но никак не побежал бы. С этим вы тоже, надеюсь, согласны?

Грегори опять кивнул.

— Такие же неувязки и во второй версии. Правдоподобно тут только предположение, что преступник не прятался за досками, а пробрался в морг ночью. И снег действительно мог засыпать его следы. Пошли дальше. Рассмотрим, как протекали события после бегства Вильямса. Преступник вылез из морга, дотащил труп до двери и ушёл по кустам, а затем по ручью. Для чего он волок тело по глубокому снегу? Вернее, не волок, а, как нам обоим прекрасно известно, производил с ним какие-то странные манипуляции, так что в результате остались следы, создающие впечатление, будто обнажённый человек полз на локтях и коленях. Верно?

— Да.

— Зачем он это делал?

— Ситуация сейчас куда хуже, чем во время нашей первой беседы… — начал Грегори, и голос его звучал доверительно, словно он делился каким-то секретом. — Этот человек действительно смог бы пробраться в морг, если бы заранее всё хорошенько рассчитал. Он мог идти следом за полисменом — падал снег, было темно, ветер заглушал шаги, мог войти в морг и там подождать минут сорок пять или даже час, пока снег не засыплет его следы. Но тут возникает… Я думал, что он хочет создать эффект, о котором вы говорили. Допустив, что этот человек хочет заставить полицию уверовать в воскрешение из мёртвых, я думал, что нашёл объяснение. Но теперь и это отпадает. Он дотащил труп до двери — и бросил. Да, его могло что-то испугать. Но зачем он оставлял эти следы на снегу? По трупу видно, что никакого воскрешения не было, и он должен был знать, что это станет ясно, и тем не менее бросил. И вот этого я не могу понять — ни в категориях уголовного преступления, ни в категориях психического расстройства.

— Возможно, его что-то спугнуло, вы только что сами говорили об этом. Он мог, например, услышать подъезжающую машину.

— Да, он мог даже увидеть её, но…

— Увидеть? Как?

— Когда сворачиваешь с автострады на Пикеринг, свет фар падает сверху — автострада лежит несколько выше — на кладбище и крышу морга. Я отметил это вчера ночью.

— Грегори, но ведь это очень важно! Это же объяснение: свет фар напугал его, и он бросил труп. Это был бы первый случай, когда он споткнулся и не довёл дело до конца. Бросил труп, так как решил, что едет полиция, и потерял голову от страха. Для вас это должно стать основой версии… или, по крайней мере, спасительной соломинкой!

— Да, спасительной соломинкой… — повторил Грегори, — но… я не смею ухватиться за неё. Человек, который перед операцией штудирует метеорологические бюллетени, который планирует свои действия так, чтобы выполнялась сложнейшая математическая формула, должен был бы знать, что при повороте лучи от фар очерчивают дугу и на секунду падают на кладбище.

— Ну, вы чересчур лестного мнения о нём.

— Да, лестного. Я просто-напросто не могу поверить, будто он испугался. Он не побоялся полисмена с револьвером, стоящего в нескольких шагах, и испугался света далёкой машины?

— Такое иногда бывает. Последняя капля, переполнившая чашу… Он не был готов к этому. Или его ослепило. Думаете, это невозможно? Грегори, вас этот человек восхищает, осторожней, ещё шаг и вы станете преклоняться перед ним!

— Вполне возможно, — сухо произнёс Грегори. Он потянулся к листку, но, увидев, что рука дрожит, быстро убрал её под стол. — Возможно, вы и правы… — добавил он после секундного раздумья. — Я думаю, что… всё увиденное мною там было именно таким, каким и должно было быть, но, может, я и запутался. Только ведь Вильямс испугался не трупа, а того, что с ним творилось. А творилось с трупом нечто такое, что Вильямс впал в панику. Может, мы и узнаем, как всё было, только… что нам это даст?

— Остаётся ещё кошка, — пробормотал Шеппард, словно бы про себя.

Грегори поднял голову:

— Да. И должен сказать, что это мой единственный шанс.

— Как это понимать?

— Это проявление закономерности — общего для всех случаев, необъяснимого, но общего. Это ведь не хаос, нет. Тут есть какая-то цель, только она темна. Инспектор… я… хотя вы сказали… — Грегори никак не мог выразить свою мысль и оттого нервничал, горячился. — Мне кажется, единственное, что мы можем сделать, это ещё больше усилить контроль. Сделать так, чтобы не осталось ни единой щёлочки, в которую он мог бы проскользнуть. У него жёсткая система, и эта система должна обернуться против него. Сисс нам поможет, высчитает, где нужно ожидать следующего похищения.

— Сисс? — переспросил Шеппард и выдвинул ящик стола. — Я получил от него письмо. Он пишет, что больше не ожидает исчезновений.

— Не ожидает?! — Грегори остолбенело смотрел на Шеппарда. Тот молча кивнул.

— Он считает, что серия эта закончилась, прекратилась — либо очень надолго, либо навсегда.

— Он так считает? А доказательства?

— Он пишет, что это требует очень серьёзного обоснования, над которым он сейчас и работает. До завершения работы он предпочитает воздержаться от каких-либо объяснений. Ничего больше в письме нет.

— Ах так…

Грегори понемногу приходил в себя. Глубоко вздохнув, он сел прямо и задумчиво принялся рассматривать свои руки.

— Наверно, он знает больше нас, если… Он знаком со всеми материалами следствия?

— Да. Я пересылал ему их по его просьбе. Считаю, что мы обязаны это делать, поскольку он помог нам определить место…

— Да… Да, конечно, — пробормотал Грегори. — Это всё меняет. Остаётся только одно…

Грегори встал.

— Вы хотите говорить с Сиссом? — спросил Шеппард.

Грегори сделал неопределённый жест. Единственное, чего он хотел, как можно скорее закончить разговор, уйти из Ярда и побыть немножко одному. Шеппард встал из-за стола.

— Я не советовал бы вам торопиться, — тихо проговорил он, поднимая глаза на Грегори. — Во всяком случае, постарайтесь не обидеть его. Очень вас прошу.

Грегори, совершенно оторопевший, пятился к дверям. Он видел на лице Шеппарда выжидательное выражение и, сглотнув слюну, с трудом выдавил:

— Постараюсь. Правда, я ещё не решил, говорить ли с ним сегодня. Не знаю ещё. Мне надо…

И, не закончив, он вышел. В коридоре горело электричество. Время сегодня тянулось бесконечно. Грегори казалось, что со вчерашнего дня прошло никак не меньше недели. Он вошёл в лифт и поехал вниз. Но неожиданно нажал на кнопку и остановил лифт на втором этаже. Здесь размещались лаборатории. Мягкая ковровая дорожка заглушала шаги. Тусклые отражения ламп поблёскивали на латунных петлях и замках. Ярко сверкали старинные ручки, отполированные прикосновениями тысяч ладоней. Медленно, бездумно Грегори брёл по коридору. Из открытой двери долетало глухое бульканье, в глубине комнаты темнели накрытые чехлами спектрографы на штативах. Лаборант в халате возился у бунзеновской горелки. Следующая дверь тоже была распахнута настежь; белый, как пекарь, Томас расставлял на столе уродливые гипсовые отливки. Эта комната была похожа на мастерскую скульптора-абстракциониста. Бугристые глыбы гипса стояли на столе ровным рядом, а маленький техник, осторожно постукивая по форме деревянным молоточком, вынимал очередную. На полу стоял таз с каким-то полузатвердевшим раствором. Опершись о притолоку, Грегори наблюдал за Томасом.

— Ах, это вы? А я как раз закончил. Возьмёте их с собой? — Томас принялся перекладывать слепки, глядя на них не без профессионального удовлетворения. — Чистая работа, — пробормотал он под нос.

Грегори кивнул, взял с края белую глыбу, оказавшуюся неожиданно лёгкой, перевернул и с изумлением уставился на след босой ступни, длинной, узкой, с растопыренными пальцами.

— Нет, спасибо, пока не надо. — Грегори внезапно замолчал, положил слепок и вышел, провожаемый удивлённым взглядом Томаса, прекратившего даже расстёгивать заляпанный гипсом прорезиненный халат. Уже в коридоре Грегори остановился и бросил через плечо:

— Доктор здесь?

— Только что был. Но, может, уже ушёл, не знаю.

Грегори дошёл до конца коридора. Без стука отворил дверь. На столе возле занавешенного окна горели маленькие лампочки подсветки микроскопов. На полке поблёскивали пробирки и колбы с разноцветными растворами. Соренсена не было, за столом сидел молодой доктор Кинг и писал.

— Добрый вечер. Соренсена нет? — спросил Грегори и, не дожидаясь ответа, задал новый вопрос: — Вы не в курсе, как там с кошкой? Соренсен сделал вскрытие?

— С кошкой? А, ясно, ясно!

Кинг поднялся.

— Да, я произвёл вскрытие. Соренсена нет. Ушёл. Ему некогда. — Тон, каким это было сказано, свидетельствовал, что к начальнику своему Кинг не испытывает тёплых чувств. — Она здесь. Хотите взглянуть?

Он толкнул маленькую дверцу в углу и зажёг свет. В узенькой каморке стоял только закапанный реактивами деревянный стол, весь в бурых и ржавых пятнах. Грегори заглянул в дверь, увидел распластанную на столе красноватую тушку и отшатнулся.

— Чего там смотреть, — сказал он. — Я в этом деле не понимаю. Скажите лучше, что вы нашли?

— В сущности, я ведь не ветеринар, — начал Кинг, чуть выпрямившись и машинально перебирая ручки и карандаши, торчащие из верхнего кармана пиджака.

— Да, конечно, я понимаю, но я специально торопил, потому что боялся, как бы это не затянулось. Ну, так отчего же она сдохла?

— От голода. Это же был живой скелет. А кроме того, наверно ещё от холода.

— То есть как?

Удивление Грегори почему-то рассердило Кинга.

— А вы чего ожидали? Яда? Нет. Можете мне поверить. Не стоит и проверять, напрасный труд. Я, конечно, сделал реакцию на мышьяк, и зря. Кишечник у неё вообще был пустой. А почему это вас так разочаровало?

— Да нет, что вы. Конечно, конечно. Вы правы, — бормотал Грегори, тупо уставившись на разложенные в раковине инструменты. Там, среди пинцетов, лежал скальпель, к его лезвию прилип клочок серой шерсти. — Простите. То есть благодарю вас. Спокойной ночи.

Грегори вышел в коридор и тотчас же вернулся. Кинг снова оторвался от бумаг.

— Простите, доктор. Кошка была молодая?

— Нет, старая, только маленькая. Такая порода.

Понимая, что ничего больше не узнает, Грегори тем не менее стоял в дверях и продолжал выспрашивать:

— А… а не может быть какой-нибудь другой причины смерти — какой-нибудь необычной?

— Простите, а какие, по-вашему, бывают «необычные» причины?

— Ну, там, какая-нибудь редкая болезнь… да нет, чего уж… Глупости я болтаю. Извините. — И, заметив в глазах Кинга насмешку, Грегори торопливо вышел. С чувством огромного облегчения он захлопнул дверь. В раздумье остановился и вдруг услышал, что Кинг насвистывает какой-то весёлый мотивчик.

«Похоже, это я развеселил его, — подумал Грегори. — Ну, с меня хватит!» И он решительно побежал вниз по лестнице.

В здании горело электричество, и потому казалось, что уже настала ночь, а на улице только-только начинало вечереть. Мостовые под южным ветром подсохли. Грегори неторопливо шагал, и вдруг поймал себя на том, что насвистывает тот же мотив, что и доктор Кинг. Это его разозлило. Чуть впереди шла стройная женщина. На спине её плаща было белое пятнышко. Нет, это оказался пух. Поравнявшись с ней, Грегори уже было поднёс руку к шляпе, собираясь сказать ей об этом, но почему-то промолчал, засунул руки в карманы и ускорил шаг. И только через несколько секунд до него дошло, почему он ничего ей не сказал. У женщины был противный острый нос.

«Господи, что за чушь!» — со злостью подумал он.

Грегори спустился в метро и сел в поезд, идущий на север. Стоя у окна, он просматривал газету, время от времени машинально бросая взгляд на названия станций, мелькающие за стеклом. На Вуден-хиллз он вышел. Поезд с грохотом умчался в туннель. Грегори зашёл в кабинку автомата и раскрыл телефонную книгу. Долго водил пальцем по колонке фамилий и наконец нашёл: «Сисс Харви, др. фил., м. и., Бриджуотер 876 951». Снял трубку, набрал номер. Ожидая ответа, прикрыл поплотнее дверь. С минуту раздавались длинные гудки, потом в трубке щёлкнуло, и женский голос произнёс:

— Слушаю.

— Можно доктора Сисса?

— Его нет. Кто говорит?

— Грегори из Скотленд-Ярда.

Короткая пауза, словно бы женщина на том конце провода колебалась. Он слышал её дыхание.

— Доктор Сисс будет минут через пятнадцать, — неуверенно произнесла собеседница.

— Через пятнадцать? — переспросил он.

— Вероятно. Передать, что вы звонили?

— Нет, благодарю вас. Возможно, я…

Не закончив, Грегори повесил трубку и уставился на свою ладонь, лежащую на телефонной книге. За стеклом замелькали огни: к перрону подошёл поезд. Не раздумывая, Грегори выскочил, бросил взгляд на светящуюся надпись под бетонным сводом, указывающую станцию назначения, и сел в последний вагон.

До Бриджуотера поезд шёл минут двадцать. Всё это время Грегори старался угадать, кем приходится Сиссу эта женщина. Сисс не женат. Тогда, может, мать? Нет, голос слишком молодой. Прислуга? Он пробовал восстановить в памяти звучание её голоса — грудного и в то же время звонкого, как будто от этого Бог знает что зависело. На самом-то деле он пытался отвлечься от мыслей о предстоящей беседе с Сиссом. Грегори не хотел этого разговора, более того, боялся — боялся, что порвётся последняя ниточка.

Из метро он вышел на большую шумную улицу; все первые этажи здесь были заняты магазинами, над домами висела эстакада железной дороги, по которой с грохотом проносились электрички. Сисс жил неподалёку, на пустынной тёмной улочке; только зелёная неоновая реклама фотопластикона одиноко горела на ней. Дом, в который вошёл Грегори, казался в полумраке бесформенной глыбой с нависающими над тротуаром выступами то ли карнизов, то ли балконов. Серо-зелёный отсвет рекламы, отражённый окнами дома напротив, чуть освещал подъезд, лестница же утопала в темноте. Грегори включил свет и пошёл наверх. Конечно же Сисс, логичный, самоуверенный, всласть поиздевается над ним. И он уйдёт от него, не только понимая, что потерпел поражение, но и уверовав в собственную непроходимую глупость. Доктор ни за что не упустит возможности продемонстрировать собеседнику своё превосходство. Собираясь нажать кнопку звонка, Грегори вдруг увидел, что дверь не заперта. Подумал: «Надо позвонить», — и легонько толкнул дверь. Она бесшумно растворилась. В сухом, жарком воздухе прихожей плавал слабый, еле уловимый запах пыльной тёплой кожи. И чуть попахивало погребом, чувствовался какой-то холодный, застойный душок, слегка отдающий тлением, склепом. Запах этот был здесь так неуместен, что Грегори, ослеплённый темнотой, остановился, недоверчиво втягивая ноздрями воздух, но тут заметил полоску света и ощупью двинулся к ней.

Он наткнулся на неплотно притворённую дверь: в комнате, заслонённая дверцей шкафа, стояла на полу настольная лампа. Огромная тень дрожала на потолке, раскачиваясь из стороны в сторону; казалось, будто какая-то уродливая птица поднимает попеременно то левое, то правое крыло.

Сзади, со стороны прихожей, очевидно в кухне, тихо, но пронзительно шипела газовая горелка, временами её шипение переходило в свист, да стучали капли, падая в металлическую раковину. И больше ни звука — хотя, нет, Грегори уловил хриплое дыхание того, кто был в комнате.

Комната была большая, квадратная, с угловым эркером; в эркере трёхстворчатое окно, занавешенное чёрными шторами, сейчас чуть раздвинутыми. По стенам стояли книги. Грегори сделал ещё шаг и увидел Сисса; тот сидел на полу возле письменного стола и перекладывал пухлые папки с бумагами. Здесь было ещё жарче, чем в прихожей; в сухом воздухе, свойственном квартирам с центральным отоплением, совершенно явственно ощущался противный затхлый запах.

Грегори долго стоял в дверях, не зная, как выбраться из этого неловкого положения. Сисс сидел к нему спиной и сосредоточенно разбирал папки, вытаскивая их из ящиков стола. Одни он отбирал, с других сдувал пыль, отгоняя её рукой и недовольно фыркая. На кухне всё так же шипел газ. Грегори подумал, что, наверное, там и находится женщина, с которой он разговаривал по телефону. Он сделал ещё шаг, пол скрипнул, но Сисс не обратил на это внимания. И тут, подчиняясь внезапному импульсу, Грегори поступил совершенно непонятно: громко постучал в дверцу шкафа.

— Что такое? — Сисс поднял взлохмаченную голову и повернулся к двери.

— Добрый вечер и… прошу меня извинить, — чуть громче, чем следовало бы, произнёс Грегори. — Не знаю, помните ли вы меня, я — Грегори из Скотленд-Ярда. Мы встречались на совещании у инспектора Шеппарда… Входная дверь была открыта, и я…

— Да. Помню. Что вам угодно?

Сисс с видимым усилием поднялся, отпихнул ногой ближайшую стопку папок, сел на стол и вытер платком руки.

— Я веду следствие… занимаюсь этой серией. — Грегори с трудом подыскивал слова. — Инспектор Шеппард познакомил меня с вашим письмом. Вы пишете, что подобных случаев больше… не предвидится. В связи с этим я и пришёл…

— Да. Но я написал, что обоснования смогу представить только через некоторое время. Я работаю в одиночку и не знаю…

Сисс не договорил, умолк. Это было не похоже на него. Сунув руки в карманы, он прошёл, ступая на прямых, негнущихся ногах, мимо Грегори. Подошёл к окну, резко повернулся, неожиданно уселся на батарею, обнял руками колени и уставился на лампу. Какое-то время оба молчали.

— Впрочем, это неважно, — вдруг произнёс Сисс. — В моих планах произошли изменения, весьма существенные изменения.

Грегори стоял в пальто и внимательно слушал, хотя понимал, что Сисс разговаривает не с ним, он говорит сам с собой.

— Я побывал у врача. Уже давно я чувствую себя неважно. Производительность моя упала. На основании среднего, выведенного из продолжительности жизни моих родителей и дедов, я полагал, что у меня в запасе лет тридцать пять. Однако я не учёл влияния интенсивной работы мозга на сердечно-сосудистую систему. Мне осталось… куда меньше. И это меняет дело. Не знаю ещё…

Сисс опять прервал на полуслове и вскочил так резко, словно намеревался выбежать из комнаты и оставить Грегори в одиночестве, чему тот нисколько бы не удивился. Грегори не представлял, как реагировать на эту исповедь; правдивость её не вызывала сомнений. В сдержанности, в сухости тона, так не сочетавшегося с лихорадочными, порывистыми движениями Сисса — он срывался с места, пробегал несколько шагов и вдруг опускался, садился, точно спугнутая усталая муха, в бесстрастности повествования было что-то, вызывающее жалость. Сисс не вышел из комнаты — уселся на низкий диванчик, стоящий возле стены. Над его птичьей головкой с растрёпанными, торчащими в разные стороны космами седеющих волос темнела большая репродукция «Сумасшедшей» Клее. [4] — У меня был составлен план на ближайшие два десятилетия. Третье оставалось резервным. Теперь придётся всё менять. Я вынужден пересмотреть планы — исключить всё второстепенное, компилятивное. Я не желаю оставлять незавершённых работ!

Грегори молчал.

— Не знаю, буду ли я продолжать вашу работу. Теперь проблема становится тривиальной — остаётся подгонять гипотезы. А это не по мне. Неинтересно. Обработка статистических данных займёт несколько недель, а без вычислительных машин, может, даже и месяцев.

— Наши люди… — начал было Грегори, но Сисс прервал его:

— Ваши люди для меня абсолютно бесполезны, это не сыск, а научная работа. — Сисс вскочил. — Что вам нужно? Объяснение? Хорошо, я вам объясню. — Он взглянул на часы. — Я и так собирался сделать перерыв. Эта проблема не имеет ничего общего с криминалистикой. Здесь нет ни преступления, ни преступников, равно нет и состава преступления, как в случае, когда человека убивает метеорит.

— Вы хотите сказать, что тут действовали силы природы? — спросил Грегори и сразу же пожалел об этом. Ведь он решил молчать и дать выговориться Сиссу.

— Прошу не прерывать меня! Для дискуссий у меня нет времени. Вы знаете, что это такое — «силы природы»? Я лично не знаю. Проблема является чисто методологической, а криминалистическая её оболочка меня больше не интересует. Да и вообще никогда не интересовала.

Не переставая говорить, он подошёл к выключателю, зажёг верхний свет и взглянул на Грегори. На его тонких губах заиграла улыбка.

— Прошу взглянуть, — указал он на раскрытый шкаф. Грегори подошёл и увидел карту Англии, покрытую сыпью мелких красных точек. Частота крапинок и интенсивность окраски была неравномерной: города окружали кроваво-красные кольца, а справа внизу, у побережья Канала, было бледно-розовое пятно величиной с ладонь.

— Проблема эта не по вашему разумению, а потому и объяснение вам, очевидно, ничего не даст, но другого-то нет, — всё так же холодно улыбаясь, сказал Сисс. — Это место, самое светлое, вам знакомо?

— Да, это графство Норфолк, район, где исчезали трупы.

— Нет, эта карта представляет распределение заболеваемости раком в Англии на протяжении последних девятнадцати лет. Местность, где заболеваемость самая низкая, на тридцать процентов меньше средней, определена по данным пятидесятилетнего ряда и совпадает с районом, в котором исчезают трупы. Иначе говоря, тут налицо обратная зависимость, уравнение которой мне удалось вывести. Приводить его я не буду, поскольку для вас оно будет пустым звуком.

В том, как Сисс улыбался, одними губами, в самой его улыбке было снисходительное презрение.

— Учёный обязан относиться к фактам с максимальным уважением, — продолжал он. — Я, с вашего позволения, тоже шёл от фактов. Трупы исчезают. Каким образом? Помогает ли им кто-нибудь? Да, если вы как полицейский жаждете именно такой формулировки. Им помогает тот, по чьей воле на десять миллионов моллюсков с правосторонними раковинами встречается один с левосторонней. То есть фактор статистической закономерности. Моей задачей было вскрыть взаимосвязь этого явления с другими. Наука всегда занималась только этим и ничем другим заниматься не будет — до скончания века. Воскрешение? Отнюдь! Это слишком сильно сказано. Я вовсе не утверждаю, что трупы оживали, что сердца у них начинали биться, мозг — мыслить, а свернувшаяся кровь снова бежала по жилам. Другое дело, если бы вы спросили у меня, не двигались ли эти тела, не меняли ли они своего положения в пространстве? Тогда бы я ответил утвердительно. Но это все факты. А вот объяснение.

Сисс подошёл к карте, поднял руку. Он говорил быстро, энергично, голос его звучал уверенно, временами даже торжествующе.

— Исследовать можно только те явления и процессы, в структуре которых проявляется закономерность. В данном случае такая закономерность была. Следовало вскрыть связь этого явления с другими, что мне и удалось. Таков нормальный ход действий в науке. Почему камни падают вниз? Потому что действует гравитация. Что такое гравитация? Этого мы не знаем, но законы, по которым она действует, установить можем. Камни всегда падают вниз, и все к этому привыкли. Явление не перестаёт оставаться непонятным, но становится привычным. Если бы трупы людей и животных имели обыкновение удаляться от места кончины, если бы так было всегда, полиция не заинтересовалась бы происшествиями в графстве Норфолк. Моей задачей было определить место этой серии явлений, редких, необычных и потому привлекающих внимание, среди явлений изученных, известных и давно существующих. Настолько давно, что они перестали возбуждать удивление прохожих и интерес полиции. Таковым явлением оказалась раковая болезнь. В моём распоряжении были церковные книги всех приходов этого района и статистика смертности за последние пятьдесят лет. Известные трудности тут, конечно, были, поскольку полвека назад врачи ещё не умели определять рак столь же безошибочно, как сейчас. Однако мне всё же удалось получить данные по смертности от рака, каковые я и нанёс на карту, а результат вот он — перед вами.

Погасив верхний свет, Сисс вернулся к столу. Только теперь Грегори понял, откуда идёт этот скверный запах. В углу за шкафом стояли длинные низкие ящики, набитые потемневшими от старости томами в заплесневелых вспучившихся переплётах.

— Короче, дело обстоит таким образом. Рак подчиняется определённому циклическому закону. С конца девятнадцатого века наблюдается рост заболеваемости раком. Всё больше и больше людей болеют и умирают от него. В исследуемом районе графство Норфолк представляет собой остров относительно низкой заболеваемости. То есть она там удерживалась примерно на одном и том же уровне на протяжении последних тридцати лет, в то время как по соседству неуклонно росла. Когда разница в частоте заболеваний на этом «острове» и вокруг него достигла определённой величины, начали исчезать трупы. Центром, то есть местом первого исчезновения, является не геометрический центр «острова», а точка, где заболеваемость была минимальной. Отсюда явление распространялось волнообразно — с постоянной скоростью, в зависимости от температуры и так далее. Я об этом уже говорил, и вы, надеюсь, ещё не забыли. В последнем случае явление достигло границы «острова». Формула, выведенная мною на основании численных данных о заболеваемости раком, исключает возможность дальнейшего исчезновения трупов вне территории «острова». На основании этого я и написал Шеппарду.

Сисс замолчал, отвернулся и медленно поднял с пола лампу. Некоторое время он держал её в руках, словно не понимая, что с ней делать дальше, и наконец поставил на стол.

— И только на этом вы и основываетесь? — вполголоса спросил Грегори, стараясь выражаться как можно осмотрительней.

— Нет. Не только. — Сисс скрестил руки на груди. — В то время как в предыдущих случаях трупы исчезали, если можно так выразиться, насовсем, то есть удалялись на неопределённое расстояние и в неизвестном направлении, в последний раз перемещение тела было относительно незначительным. Почему? Да потому, что этот случай произошёл у границы «острова». Это помогло мне уточнить один из коэффициентов моей формулы, ведь заболеваемость на территории «острова» переходит в заболеваемость в смежных районах не скачкообразно, а постепенно.

Сисс вновь замолчал, и до слуха Грегори опять донеслось шипение газовой горелки.

— М-да, — внезапно промычал Грегори. — А какова же, по-вашему, причина исчезновений? Причина этих самых перемещений?

Сисс с насмешкой взглянул на детектива и чуть заметно улыбнулся.

— Послушайте, я ведь вам всё уже сообщил. Не уподобляйтесь, ради Бога, ребёнку, который, ознакомившись со схемой радиоприёмника и уравнением Максвелла, спрашивает: «Ага, а почему этот ящик разговаривает?» Ведь ни вам, ни вашему начальству не приходит в голову мысль возбудить дело против того, кто является причиной рака. Не правда ли? И вы, кажется, не разыскиваете ещё виновных в эпидемиях азиатского гриппа?

Грегори стиснул зубы и велел себе сохранять спокойствие.

— Хорошо, — сказал он, — по-своему вы правы. Значит, само по себе воскрешение, то есть, простите, передвижение, перемещение, бегство мертвецов, на основании этого объяснения вы считаете вполне понятным, очевидным и не заслуживающим дальнейшего внимания?

— Вы что, за идиота меня принимаете? — странно спокойно произнёс Сисс, усаживаясь на батарею. — Конечно же здесь бездна материала для изучения — биохимикам, физиологам, биологам, но не полиции. Другое дело, что исследования могут затянуться лет на пятьдесят и не дать никаких результатов, как, скажем, те же исследования рака. Чёткие и недвусмысленные результаты можно получить только в моей области — в статистике. Опять же как и при исследовании рака. Что же касается нашей проблемы, то тут возникнет множество противоречивых гипотез. Появятся и такие, которые придутся по вкусу толпе и дадут пищу для измышлений бульварной прессе. Феномен этот свяжут с пришельцами из космоса, с летающими тарелками, да мало ли ещё с чем! Но мне-то что за дело до всего этого?

— А какое место в вашем статистическом толковании занимают… дохлые животные, которых находили вблизи мест исчезновения? — поинтересовался Грегори, делая вид, что не замечает гневных ноток в голосе Сисса.

— Вас интересует и это? Ах, да… — протянул Сисс. Он сидел, обняв колено худыми руками. — Математически я это не исследовал. Самым простым и самым примитивным объяснением было бы признание этих животных переносчиками фактора, приводящего трупы в движение. Можно предположить, что это особый биологический agens [5], скажем, тот, который вызывает рак. И вот это «нечто», этот возбудитель рака, в определённых условиях может превратиться в наш «фактор». А мелкие домашние животные переносят его. Такую роль, например, играют крысы при эпидемиях чумы.

— Что-то вроде бактерий? — тихо подсказал Грегори. Он стоял, держась за дверцу шкафа, и, наморщив лоб, слушал Сисса, но смотрел не на него, а на его огромную тень.

— Этого я не говорил. Не знаю. Тут я вообще ничего не знаю. Это гипотеза на глиняных ногах. Hipotheses non fingo [6]. А я не выдвигаю и вообще терпеть не могу гипотез. Будь у меня время, я, возможно, занялся бы этой проблемой.

— Ладно, пусть не бактерии, но всё равно это, как вы изволили выразиться, некий биологический фактор. Может, простейшие, а? Простейшие, но наделённые интеллектом. Высоким интеллектом. А также предусмотрительностью, делающей их весьма похожими на людей.

— Мне кажется, вы первый собираетесь заработать на этой истории, наклёвывается неплохая сенсация — мыслящие микробы… — В голосе Сисса дрожала уже не насмешка, а злость.

Грегори, делая вид, что не замечает этого, шёл на него и говорил, говорил — возбуждённо и торопливо, словно его вдруг осенило:

— В центре «острова» низкой заболеваемости фактор действовал вполне сознательно, совсем как разумное существо, но там он ещё не обладал необходимым опытом. Он, к примеру, не знал, что мертвецу — как бы это выразиться — неудобно появляться голым среди людей, что это может привести к некоторым затруднениям и неприятностям. Приводя, так сказать, в движение следующего покойника, он позаботился о какой-никакой одежде. Он заставил мертвеца отгрызть занавеску, которая прикрыла непристойную даже после смерти наготу. Потом он научился читать, иначе как бы он стал штудировать метеорологические бюллетени? Но свет его могучего интеллекта пригас из-за чрезмерного приближения к границе района низкой заболеваемости. Единственное, что он там сумел, — это заставить окостеневшего покойничка проделать несколько нескоординированных движений, что-то вроде жутковатой гимнастики, да подняться, да игриво выглянуть в окно морга…

— Откуда вам всё это известно? Уж не присутствовали ли вы при этом? — спросил Сисс, не поднимая головы.

— Нет, не присутствовал. Но я представляю, что может испугать английского констебля. Пляска трупов. В его угасающем сознании, видно, промелькнуло воспоминание о Гольбейне [7] и о средневековых проказах скелетов.

— В чьём?

Голос Сисса невозможно было узнать.

— Как это «в чьём»? — удивился Грегори. — В сознании статистически доказанного биологического фактора, если пользоваться вашей терминологией.

Сисс встал. Грегори подошёл к нему почти вплотную. Они стояли лицом к лицу, и Грегори видел только глаза Сисса, какие-то выцветшие, с сузившимися зрачками. Так они и стояли несколько секунд, потом Грегори отступил назад и расхохотался. Смех прозвучал непринуждённо и мог обмануть своей естественностью. Сисс смотрел, смотрел на лейтенанта, вдруг лицо его судорожно исказилось, и он тоже рассмеялся. Но тотчас же замолчал. Молча прошёл он к столу, уселся в кресло, откинулся всем корпусом назад и долго барабанил пальцами по краю столешницы, ни слова не говоря.

— Вы думаете, что это я, — наконец произнёс он. — Верно?

Грегори был буквально ошарашен такой прямотой, даже растерялся. Длинный, нескладный, он молча стоял и отчаянно пытался сообразить, как вести себя при таком повороте беседы.

— Выходит, вы считаете меня не идиотом, как я склонен был недавно предположить, а сумасшедшим. И следовательно, мне грозит либо арест, либо принудительное обследование в психиатрической лечебнице. Обе эти возможности меня не устраивают, особенно теперь, при нынешнем состоянии здоровья. Впрочем, мне всегда было жаль терять время. Да, я сделал большую ошибку, позволив Шеппарду втянуть меня в сотрудничество с вами. Глупо. Что я должен сделать, чтобы убедить вас в ошибочности вашей гипотезы?

— Вы сегодня были у врача? — тихо спросил Грегори, подходя к столу.

— Да. У профессора Бона. Принимает с четырёх до шести. О визите я договорился по телефону неделю назад.

— Существует понятие врачебной тайны, и…

— Я позвоню профессору и попрошу сообщить вам всё, что он сказал мне. Дальше?

— Это ваша машина стоит во дворе?

— Не знаю. У меня серый «крайслер». Во дворе часто стоят машины, там гараж для жильцов дома.

— Я хотел бы… — начал Грегори, но тут зазвонил телефон. Сисс снял трубку и наклонился к аппарату.

— Сисс у телефона, — произнёс он. Трубка возбуждённо забормотала. — Что? — переспросил Сисс и вдруг закричал: — Где? Где?

Потом он уже только слушал. Грегори медленно подошёл к столу и как бы невзначай взглянул на часы. Было без пяти девять.

— Да. Хорошо. — Сисс закончил разговор и уже клал трубку на рычаг, но снова поднёс её к уху и добавил: — Да, здесь мистер Грегори, я ему передам, — бросил трубку, встал и подошёл к карте. Грегори шёл за ним следом.

— Найден труп, похоже, один из исчезнувших, — сообщил Сисс безразлично и словно бы думая о другом. Потом поставил на карте крестик вблизи границы «острова». — В Беверли-Корт спустили воду из водохранилища, на дне обнаружен труп мужчины.

— Кто звонил? — поинтересовался Грегори.

— Что? Не знаю. Не запомнил. Он назвал фамилию, да я не обратил внимания. Наверно, кто-нибудь от вас, из Скотленд-Ярда. Сержант какой-нибудь… Так, в общем-то, всё правильно. Постепенно их будут находить, хотя…

Сисс умолк. Грегори стоял над ним, чуть сбоку, и пристально смотрел ему в лицо. Более того, вслушивался в ритм его дыхания.

— Вы думаете, они все… вернутся? — задал он наконец вопрос.

Сисс поднял на него глаза и резко выпрямился. Дышал он с хрипом, на щеках у него выступил лихорадочный румянец.

— Не знаю. Вообще-то, это возможно и даже весьма вероятно. Если это случится, серия замкнётся, закончится, а с нею — и всё прочее. Да, поздновато я спохватился. Фотоаппарат, снимающий в инфракрасных лучах, мог бы сделать снимки настолько однозначные, что меня минули бы… смехотворные подозрения.

— А Беверли-Корт вытекает из вашего уравнения? Я хочу сказать, можно ли по нему определить места, где объявятся трупы? — спросил Грегори.

— Вопрос поставлен некорректно, — ответил Сисс. — Места, в которых будут обнаружены тела, то есть в которых прекратится их движение или, если угодно, перемещение, я определить не могу. Единственное, что можно — приблизительно вычислить время с момента исчезновения тела до момента затухания явления. Но грубо приблизительно. Позже всего будут обнаружены тела, исчезнувшие первыми. Можете объяснить это тем, что «фактор» наделил их наибольшим запасом движительной энергии, в то время как на границе «острова» он был уже ослаблен и мог вызвать только нескоординированные движения. Хотя вы ведь считаете, что всё это бред. Или ложь, что, впрочем, одно и то же. А сейчас не могли бы вы оставить меня? У меня масса дел. — И Сисс указал на ящики с заплесневелыми томами.

Грегори кивнул:

— Сейчас ухожу. Ещё только один вопрос: вы ездили к врачу на своей машине?

— Нет. В метро. И так же возвращался. У меня к вам тоже вопрос: каковы ваши намерения относительно меня? Меня интересует только одно: как можно дольше работать без помех. Надеюсь, это понятно?

Грегори, застёгивая пальто, которое вдруг показалось ему страшно тяжёлым, точно сшитым из свинцовых листов, сделал глубокий вдох и опять ощутил слабый запах гнили.

— Мои намерения? Никаких намерений у меня нет. И хочу обратить ваше внимание на то, что я не высказывал ни подозрений, ни обвинений в ваш адрес — ни единым словом.

Кивнув на прощание, Грегори вышел в тёмную прихожую. В полумраке бледным пятном мелькнуло женское лицо и тотчас исчезло — хлопнула кухонная дверь. Грегори отыскал выход, ещё раз взглянул на светящийся циферблат часов и пошёл вниз по лестнице. Из подъезда он повернул во двор, где стоял длинный серый автомобиль. Медленно обошёл вокруг него, но при слабом свете, падающем из флигеля, ничего подозрительного не обнаружил. Дверцы машины были заперты, внутри темно, и только на никелированном бампере в такт шагам Грегори перемещалась цепочка огоньков — крохотных отражений окон дома. Грегори приложил руку к капоту, он был холодный. Правда, это ни о чём не говорило, а до радиатора добраться было трудно. Чтобы просунуть ладонь между хромированными пластинами, похожими на мясистые губы какого-то морского чудовища, пришлось нагнуться. Внезапно раздался лёгкий шум; Грегори вздрогнул и выпрямился. В окне второго этажа он увидел Сисса. И сразу же решил, что можно и не осматривать машину: поведение Сисса подтверждает подозрения. Но тут же у него возникло такое чувство, точно его поймали на чём-то постыдном, и чувство это не проходило, росло, так как, наблюдая за Сиссом, он понял, что тот и не собирался следить за ним. Учёный просто стоял у открытого окна, а потом медленно и неловко уселся с ногами на подоконник и усталым жестом подпёр голову рукой. Поза эта до такой степени не сочеталась с тем образом Сисса, который сложился у Грегори, что он растерянно, на цыпочках начал отступать в тень и нечаянно задел ногой кусок жести. Жесть загремела. Сисс взглянул во двор. Грегори точно кипятком окатило, он замер и стоял, не зная, куда деваться. Правда, он надеялся, что учёный его не заметит, но тот упорно продолжал смотреть вниз, и Грегори, хоть и не видел выражения его лица, почти физически ощущал на себе презрительный взгляд.

Не смея даже думать о дальнейшем обследовании машины, он втянул голову в плечи и как оплёванный поплёлся со двора.

Но уже около метро он успокоился настолько, что почувствовал в себе способность трезво оценить этот неприятный инцидент во дворе — неприятный в том смысле, что вывел его из равновесия. Грегори был почти уверен, что во второй половине дня видел в городе машину Сисса. Кто сидел за рулём, он не заметил, но отлично помнил характерную вмятину на заднем крыле, очевидно, след недавнего столкновения. Занятый своими мыслями, Грегори тогда не обратил внимания на эту встречу, но теперь, после заявления Сисса, что он ездил к врачу в метро, она приобретала значение. Уверенность в том, что Сисс солгал, помогла бы ему — это он чётко сознавал — преодолеть неуверенность и уважение, испытываемое к учёному. Более того, она убила бы чувство жалости, охватившее его во время этого неудачного визита. А сейчас он опять ничего не знал: даже убеждение в том, что он видел эту машину, держалось на зыбком «вроде бы», лишавшем его всякого веса. Единственное утешение — то, что он открыл несоответствие между словами и поступками Сисса: выпроваживая его, доктор ссылался на необходимость работать, а сам рассиживал на подоконнике. Но в то же время Грегори хорошо помнил позу Сисса, его поникшую фигуру и опущенную голову, и то, как он с чувством смертельной усталости привалился к раме. А что, если эта усталость была вызвана их словесным поединком и он, следователь, из-за дурацкого благородства не воспользовался ею, не использовал минутной слабости противника, ушёл, может быть, как раз тогда, когда решающие слова готовы были сорваться с уст?

Загнав себя этими мыслями в лабиринт любых возможностей, Грегори, бессильно злой, хотел теперь только одного: поскорей добраться до дома и занести все «данные» в свой толстый блокнот.

Когда он вышел из метро, было без нескольких минут одиннадцать. У поворота перед самым домом мистера и миссис Феншо в нише стены был пост слепого нищего, подкарауливавшего здесь вместе со своим облезлым, страшным псом прохожих. У слепца была губная гармошка, в которую он дул только тогда, когда кто-нибудь проходил мимо; при этом он даже не пытался притвориться, будто наигрывает какую-то мелодию; звуки гармошки служили просто сигналом. О том, что этот человек стар, можно было догадаться скорее по его одежде, чем по физиономии, заросшей густой щетиной неопределённого цвета. В любое время суток, выходя ли чуть свет из дому, возвращаясь ли поздней ночью, Грегори видел его на том же самом месте — как вечный, непреходящий укор. Нищий был неизменной деталью уличного пейзажа, точно так же, как ниша старой стены, в которой он сидел, и Грегори даже в голову не приходило, что, молча мирясь с его присутствием, он соучаствует в нарушении закона. Ведь Грегори был полицейским, а закон запрещал нищенство.

И хотя Грегори никогда не думал об этом человеке, одетом в жуткие лохмотья и к тому же, наверно, омерзительно грязном, но тем не менее тот занимал какое-то место в его памяти и даже вызывал какие-то эмоции, так как перед нишей Грегори всегда ускорял шаг. Нищим он не подавал, но вовсе не потому, что делать это запрещали его принципы или характер службы. Он и сам не знал почему; похоже, тут в игру вступало нечто вроде стыда. Но в этот раз, уже миновав пост старого побирушки, Грегори (при свете далёкого фонаря он заметил только сидящую на страже собаку, ей он частенько сочувствовал) неожиданно для себя повернул назад и, держа двумя пальцами выловленную из кармана монету, подошёл к тёмной норе. И тут случилось одно из тех мелких происшествий, о которых никогда никому не рассказывают, а если вспоминают, то лишь с чувством жгучего стыда. Грегори, уверенный, что нищий протянет руку, несколько раз ткнул монетой в темноту, но натыкался только на отвратительные засаленные лохмотья; старик отнюдь не торопился принять подаяние, неуклюже и медлительно он поднёс к губам гармошку и принялся извлекать из неё какие-то ужасающие немелодичные звуки. Охваченный омерзением, уже не пытаясь отыскать кармана в отрепьях, укрывавших скрюченное тело, Грегори вслепую опустил монету и сделал первый шаг, как вдруг что-то зазвенело у его ноги и в слабом свете фонаря блеснул катившийся за ним медяк, тот самый, который он сунул нищему. Грегори машинально нагнулся, поднял его и швырнул в тёмную расщелину стены. Раздался хриплый, сдавленный стон. Близкий к отчаянию, Грегори двинулся размашистым шагом, словно убегая. Гадкое это происшествие, занявшее никак не более минуты, привело его в совершенно дурацкое, лихорадочное возбуждение, от которого он отошёл только у самого дома, заметив в своём окошке свет. Без обычных предосторожностей он взбежал по лестнице на второй этаж и с бьющимся сердцем остановился возле своей комнаты. С минуту, прислушиваясь, постоял у двери — было тихо. Взглянул на часы — они показывали четверть двенадцатого — и открыл дверь. У застеклённого выхода на терассу за его столом сидел Шеппард. При виде Грегори он оторвался от книги и произнёс:

— Добрый вечер, лейтенант. Очень хорошо, что вы наконец пришли.

5

Грегори был так поражён, что даже не ответил, не снял шляпы, а остолбенело продолжал стоять в дверях. Вид у него, должно быть, был довольно глупый, потому что инспектор чуть заметно улыбнулся.

— Может, вы всё-таки закроете дверь, — наконец предложил он, поскольку создалась угроза, что немая сцена затянется надолго.

Грегори опомнился, повесил пальто, пожал инспектору руку и выжидающе уставился на него.

— Я пришёл поинтересоваться результатами вашего визита к Сиссу, — сообщил Шеппард, снова усевшись в кресло и положив руки на книжку, которую перед этим читал. Говорил он, как обычно, спокойно, но в слове «результаты» Грегори уловил иронический оттенок и потому, отвечая, старался изображать наивную открытость:

— О сэр, достаточно вам было бы сказать, и я бы позвонил, нет, разумеется, это вовсе не значит, что я не рад вашему визиту, но специально приезжать… — торопливо говорил он.

Шеппард, однако, не пожелал включиться в предложенную игру. Коротким жестом он прервал поток красноречия.

— Не стоит играть в бирюльки, лейтенант. Правильно, я пришёл не только для того, чтобы выслушать ваш рассказ. Я считаю, что вы совершили ошибку, и весьма серьёзную, разыграв эту комедию с телефонным звонком. Да, да, со звонком к Сиссу. Вы поручили Грегсону сообщить о якобы найденном теле, чтобы посмотреть, как будет реагировать Сисс. И я рискну высказать предположение, что узнать вам ничего не удалось, блеф не дал результата. Я ведь не ошибся? Да?

Последние слова он произнёс довольно суровым тоном.

Грегори нахмурился, настроение у него сразу упало. Потирая озябшие руки, он уселся верхом на стул и буркнул:

— Да.

Красноречие его сразу угасло. А главный инспектор, протянув ему портсигар и сам взяв сигарету, продолжал:

— Это известный приём, кстати сказать, литературный, на чертовски коротких ногах. Вы не узнали ничего или почти ничего, а Сисс уже знает или, в крайнем случае, узнает завтра, что, впрочем, одно и то же, о ваших подозрениях, и, мало того, он узнает, что вы подстроили ему не совсем лояльную ловушку. Тем самым, если принять вашу точку зрения, что он является преступником или соучастником преступления, вы оказали ему услугу — предостерегли. А в том, что такой осмотрительный человек, как наш преступник, получив предостережение, удесятерит осмотрительность, вы, надеюсь, не сомневаетесь?

Грегори молчал, растирая замёрзшие пальцы. Шеппард продолжал выговаривать, всё так же сдержанно и ровно, хотя глубокая складка между бровями свидетельствовала о том, что спокойствие его только внешнее.

— То, что вы не поставили меня в известность о своих планах, — ваше дело; я по мере сил стараюсь не стеснять инициативу офицеров, ведущих у меня следствие. Но то, что вы не поговорили со мной о своих подозрениях в отношении Сисса, это просто-напросто глупо, потому что я мог бы многое рассказать вам о нём — не как начальник, а как человек, давно с ним знакомый. Надеюсь, меня-то вы уже перестали подозревать?

Грегори мгновенно залился краской.

— Да, вы правы, — с трудом выдавил он, глядя в лицо инспектору. — Вёл я себя, как последний идиот. Единственное моё оправдание — то, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу поверить в чудо, даже если бы это грозило мне утратой рассудка.

— В этом деле каждому из нас приходится быть Фомой неверующим — такова уж печальная привилегия нашей профессии. — Голос Шеппарда смягчился, как будто краска стыда, залившая щёки Грегори, доставила ему удовлетворение. — Ну, да я пришёл к вам не устраивать нагоняй, а постараться помочь. А потому — за дело. Как прошло у Сисса?

С неожиданной лёгкостью Грегори начал рассказывать о визите, со всеми подробностями, не скрывая ни одного своего промаха. Примерно на середине повествования, красочно описывая сцену напряжённого молчания, после которой они с доктором расхохотались, он уловил за стеной приглушённый звук и внутренне сжался. Мистер Феншо начинал ночную акустическую мистерию.

Грегори продолжал рассказывать, с жаром, многословно, а по спине у него ползли мурашки; несомненно, рано или поздно инспектор обратит внимание на эти противоестественные в своей загадочности и бессмысленности звуки, спросит, что они значат, и тогда ему, несмотря на упорное сопротивление, всё-таки придётся втянуться в орбиту этих таинственных нелепостей. Впрочем, Грегори не раздумывал над тем, к чему это приведёт, просто он насторожённо прислушивался к расходившемуся мистеру Феншо, как прислушиваются к ноющему зубу. Прозвучала серия щелчков, за ними последовали мягкие влажные хлопки. Грегори старался говорить как можно громче, энергичней, только бы инспектор не обратил внимания на эти шумы. Поэтому, закончив рассказ, он не замолчал, а, пытаясь заглушить мистера Феншо, принялся — чего при других обстоятельствах ни за что не стал бы делать — всесторонне анализировать «статистическую гипотезу» Сисса.

— Не представляю, как он наткнулся на эту историю с раком, но существование «острова» низкой заболеваемости — непреложный факт. Конечно, можно было бы провести исследования в более широком масштабе, скажем, по всей Европе, чтобы проверить, нет ли где-нибудь ещё таких же «островков», как в графстве Норфолк. Это бы подкрепило гипотезу. Правда, я не говорил с ним на эту тему, да и с другой стороны — он прав: это не наше дело. Полиция, проверяющая научную гипотезу, действительно выглядела бы комично. Что же касается выводов, Сисс слишком умён, чтобы ошеломлять меня фантастическими предположениями, напротив, он сам их высмеял. А что же иное нам остаётся? Я думал над всем этим и вот к чему пришёл: первый вариант, наиболее осторожный, основывается на том, что мы имеем дело с видоизменившимся возбудителем рака, скажем с неким неизвестным вирусом. Тогда ход рассуждений может идти следующим образом: рак проявляется в организме как хаос, организм же — это отрицание хаоса, это гармония, упорядоченность жизненных процессов в живом теле. И вот этот фактор хаоса, каковым является рак, вирус рака, в определённых условиях видоизменяется; он отнюдь не погибает, он продолжает жить, но уже не вызывает болезни, хотя и таится в телах людей. В конце концов, он перерождается до такой степени, что становится полной своей противоположностью и из фактора хаоса превращается в фактор некоего нового порядка — посмертного, то есть, преодолевая хаос разложения, который приносит смерть, пытается продолжить жизненные процессы в мёртвом организме. В результате его жизнедеятельности трупы переворачиваются, шевелятся, уходят, и это является следствием необычного симбиоза живого, то есть этого переродившегося вируса, с мёртвым, с трупом. Правда, рассудок восстаёт против такого толкования, да и само оно является вовсе не безупречным. Ведь этот фактор порядка вызывает отнюдь не просто какие-то, а весьма сложные скоординированные движения. Что это за вирус, заставляющий мертвеца подняться, найти одежду и тайком уйти, чтобы никто его не заметил?

Грегори остановился, словно выжидая, как прореагирует Шеппард, но тут раздалась частая мелкая дробь, как будто в комнате мистера Феншо пошёл странный горизонтальный дождь, и крупные упругие капли забарабанили по стене. Грегори снова понесло, он заговорил ещё быстрей и громче:

— Вирус рака — это весьма правдоподобно, но нельзя же, принципиально нельзя, объяснять неправдоподобное правдоподобным, тут уж, скорее, больше подходит что-нибудь из разряда фантастики, и потому, естественно, Сисс как бы невзначай подсунул мне «летающие тарелки», то есть версию, объясняющую все эти события «внеземным» вмешательством. И вот в этом, втором, варианте проблема приобретает космический размах; мы имеем дело с первым, так сказать, контактом Земли и землян с существами из космоса. Например: некие существа, разумные, но значительно отличающиеся от нас, у которых все процессы жизнедеятельности протекают совершенно иначе, желая ближе познакомиться с людьми, используют вот такой метод: посылают на Землю, незаметно для нас, что-то вроде своих «инструментов» для исследования людей. «Инструменты», конечно же микроскопические, невидимым облаком опускаются с «летающих тарелок». Однако они не атакуют живые организмы, они предназначены, «адресованы» мёртвым. Почему? Ну, скажем, чтобы не причинять вреда живым (это, кстати, свидетельствовало бы о гуманности звёздных «пришельцев»). Каким образом механик может быстрее и лучше всего познакомиться с конструкцией и действием механизма? Включив его и наблюдая, как он работает. Вот и эти «инструменты» действуют по такому же принципу: они на некоторое время «включают» покойников, заставляют их работать, и пришельцы получают необходимую информацию. Но даже и при таком допущении явление нельзя понять и объяснить до конца, и вот почему. Во-первых, «фактор» действует разумно, целенаправленно, так что это не инструмент в нашем понимании, вроде молотка, а скорее уж нечто сродни дрессированным бактериям — дрессированным, натасканным, как наши охотничьи собаки; во-вторых, налицо непонятная связь «фактора» с раком. Если бы от меня потребовали объяснить эту связь, я предложил бы что-нибудь в таком духе: в районе низкой заболеваемости люди здоровы не потому, что там нет вирусов рака, а потому, что у них выработался иммунитет; можно предположить, что иммунитет к раку пропорционален восприимчивости к «космическому фактору» — таким образом и статистика будет сыта, и наше объяснение цело…

Грегори остановился. И в его комнате, и в комнате мистера Феншо царила тишина. Шеппард, который до сих пор молча слушал и лишь изредка поглядывал на молодого детектива, словно удивляясь не столько его словам, сколько горячности, спокойно заметил:

— И во всё это вы, конечно, не верите…

— Ни настолечко вот… — ответил Грегори. Внезапно его охватила противная слабость. Всё ему стало безразлично: пусть мистер Феншо упражняется, пусть молчит; опять, как после разговора с Сиссом, страшно захотелось остаться одному.

Инспектор продолжал:

— Вы, очевидно, много читали, много знаете. Язык у вас явно не «полицейский». Это правильно, надо знать язык врага. Во всяком случае, Сисс был бы вами доволен. Вы ведь всё ещё подозреваете его, да? А каковы, повашему, его мотивы?

— Понимаете, это не совсем так. Если бы я подозревал его, это значило бы, что я атакую, а я — я в обороне, в отчаянной, глухой обороне. Как загнанная в угол крыса. Я защищаюсь от «чудес» в этом деле. И потом, сэр… Если развивать гипотезы подобного рода, можно договориться, в конце концов, до чего угодно: например, что «фактор X» оказывает своё действие периодически, через определённые промежутки времени, что последний раз снижение заболеваемости раком было около двух тысяч лет назад, но не в Англии, а в Малой Азии, и в связи с этим там произошла целая серия «воскрешений», помните, Лазарь и ещё кое-кто… Попробуйте хоть на секунду принять подобное объяснение, и получится, что земля разверзается, твердь становится хлябью, люди могут появляться и исчезать, а полиции остаётся как можно скорее сбросить мундиры и разбежаться… да и не только полиции. Нам нужен преступник, а если эта серия действительно закончилась, то чем дальше, тем туманней и таинственней будут казаться все эти события, и нам останутся только несколько гипсовых слепков да противоречивые показания не слишком интеллигентных могильщиков и смотрителей моргов. Что можно будет предпринять, имея на руках такие данные? Единственное, что нам остаётся, — сконцентрировать внимание на появлении трупов. Теперь я полностью уверился в вашей правоте: мой блеф ничего не дал, Сисс не был удивлён сообщением и… Погодите, погодите!..

Грегори вскочил со стула, глаза у него горели.

— После звонка Сисс сказал нечто конкретное! Он не только ожидал, что труп объявится, но даже может вычислить по своей формуле, когда начнут появляться остальные, то есть когда исчерпается у них, как он выразился, запас «энергии движения»… Значит, надо сделать всё, чтобы хоть раз труп появился при свидетелях!

— Позвольте мне, — попросил Шеппард, который давно уже пытался прервать монолог своего подчинённого.

Но Грегори как будто не замечал этого, казалось, он вообще забыл о присутствии главного инспектора. Стремительно и безостановочно бегал он по комнате.

— Вы цепляетесь за альтернативу: либо Сисс, либо «фактор». И теряете второй член — «фактор», так что остаётся только вульгарная мистификация, чудовищная забава с мертвецами. А если альтернатива неверна? Если это не Сисс и не «фактор»? А если это сделал какой-то учёный, изобретший, синтезировавший «фактор» и для эксперимента впрыснувший его покойникам?

— И вы верите этому? — воскликнул Грегори, подбегая к столу. Он стоял и, тяжело дыша, смотрел на спокойного, почти довольного собой инспектора. — Если вы в это верите, то… то… Чепуха! Никто ничего не изобретал! Это же открытие, достойное Нобелевской премии. О нём узнал бы весь мир! Это во-первых. А во-вторых, Сисс…

Грегори замолчал. Настала полная, абсолютная тишина, и в ней пронзительно, отчётливо прозвучал скрип — размеренный, повторившийся несколько раз; он раздавался не за стеной, а здесь, в комнате. С этим явлением Грегори уже не однажды сталкивался, случалось это примерно раз в два-три месяца, причём по ночам, когда он лежал в постели. В первый раз серия поскрипываний, приближающихся к кровати, даже разбудила его. Решив, что кто-то босиком крадётся к нему, он вскочил, зажёг ночник, но в комнате никого не было. Второй раз это случилось поздней ночью, почти под утро, когда, измученный бессонницей, в которую вогнали его акустические упражнения мистера Феншо, он лежал в тупой полудрёме на грани между сном и бодрствованием. И опять он включил свет, и опять никого не было. После этого он перестал обращать внимание на скрип, объяснив его тем, что дом старый, паркет рассыхается неравномерно, а слышно его только ночью, когда становится совсем тихо. Однако сейчас в комнате горел свет, мебель, такая же старая, как и паркет, безмолвствовала. А паркет опять легонько скрипнул — около камина. Потом снова, но уже ближе, где-то в центре комнаты, дважды скрипнуло — перед и позади Грегори. И опять всё стихло. Грегори, оцепенев, стоял с поднятыми руками, и тут из соседней комнаты, но так слабо, как будто совсем издалека, донёсся не то плач, не то смех, немощный, старческий, приглушённый (одеялом, что ли?), сразу же перешедший в бессильное покашливание. И опять тишина.

— Во-вторых, Сисс сам себе противоре…

Грегори тщетно пытался поймать ускользнувшую мысль, пауза слишком затянулась, чтобы можно было притворяться, будто ничего не случилось. Он беспомощно потряс головой и сел на стул.

— Понимаю, — сказал Шеппард, чуть наклонившись в кресле и внимательно глядя на Грегори. — Вы подозреваете Сисса, поскольку считаете, что вынуждены его подозревать. Очевидно, вы пытались установить, где находился Сисс в те ночи, когда исчезали трупы? Если хотя бы на одну из этих ночей у него есть достаточно убедительное алиби, от подозрений придётся отказаться или принять версию о соучастии, о чудотворстве per procuram [8]. Итак?

«Не заметил? Не может быть! — мгновенно промелькнуло у Грегори в голове. — Хотя он, наверно, туговат на ухо. Возраст как-никак». Он попытался сосредоточиться, понять, что говорит Шеппард; слова ещё звучали в ушах, но смысл их ускользал.

— Ну да, естественно, — бормотал он. И, придя наконец в себя, начал более решительно:Сисс ведь такой анахорет, что о достоверном алиби говорить трудно. Надо было бы допросить его, а я… Да, следствие я завалил. Завалил… Даже женщину, которая ведёт у него хозяйство, не допросил…

— Женщину? — с изумлением переспросил Шеппард. Лицо у него было такое, что казалось, он вот-вот расхохочется. — Да это же его сестра! Нет. Грегори, я бы не сказал, что вы многого добились! Уж коли вы не решились допросить его, так допросили хотя бы меня. В ту ночь. когда исчез труп в Льюисе — помните, между тремя и пятью пополуночи, — Сисс был у меня.

— У вас? — прошептал Грегори.

— Да. Я уже тогда, пока ещё, так сказать, приватно, привлёк его к сотрудничеству, попросив ознакомиться с материалами дела. Он пришёл ко мне домой и ушёл после двенадцати, точно сказать не могу, но что-то между пятью минутами и половиной первого; если даже предположить, что он вышел от меня ровно в полночь, то ему пришлось бы мчаться в Льюис на максимальной скорости, и то сомневаюсь, добрался бы он туда к трём часам. Скорее, уж где-нибудь около четырёх. Но не это главное. Знаете, лейтенант, бывает физически невероятное — например, подбросить монету так, чтобы она девяносто девять раз из ста упала орлом, — и психологически невероятное, которое уже граничит с невозможным. Я давно знаю Сисса, это невыносимый человек, эгоцентрик, весь составленный из острых углов, при всём великолепии интеллекта — хам, абсолютно лишённый чувства такта, вернее, не принимающий во внимание то обстоятельство, что люди придерживаются определённых условностей не столько по причине воспитанности, сколько ради удобства. Относительно него у меня нет никаких иллюзий, но я просто не могу представить его прячущимся в морге, сидящим на корточках под крышкой гроба, подклеивающим мертвецу пластырем отвалившуюся челюсть, выдавливающим в снегу следы, разгибающим окостеневшие конечности — только для того, чтобы потрясти мертвецом наподобие куклы и до смерти перепугать констебля; всё это совершенно не похоже на Сисса, которого знаю я. Прошу отметить, я не утверждаю, будто он не способен на преступление, я только считаю, что он не смог бы совершить его в столь чудовищно-тривиальной аранжировке. Один из двух Сиссов не существует: либо тот, который разыграл этот кладбищенский трагифарс, либо тот, с которым знаком я. Иначе говоря, чтобы так срежиссировать этот кошмар, он должен был бы в обыденной жизни играть роль человека, диаметрально противоположного тому, каким является на самом деле, или, выражаясь осторожней, каким он оказался, совершив всё то, в чём вы его подозреваете. Вы думаете, такое изощрённое и последовательное притворство возможно?

— Я уже говорил вам: всё возможно, всё, что избавит меня от необходимости поверить в чудо, — хрипло проговорил Грегори. Он опять потирал руки, точно они снова замёрзли. — Я не могу позволить себе роскоши копаться в психологических тонкостях. Мне нужен преступник — любой ценой. Может, Сисс сумасшедший — в определённом смысле этого слова, может, мономаньяк, может, у него раздвоение личности, может, у него есть соучастник, или он своей гипотезой прикрывает действительного преступника — вариантов сколько угодно, вот и пусть этим занимаются специалисты.

— А не могли бы вы ответить мне на один вопрос? — спокойно прервал его Шеппард. — При этом я хочу подчеркнуть, что вовсе не собираюсь навязывать вам своё мнение, не делаю никаких предположений и, более того, заявляю, что в этом деле совершенно не ориентируюсь.

— Ну и какой же вопрос? — резко, почти грубо бросил Грегори, чувствуя, что бледнеет.

— Почему вы не допускаете иного объяснения, почему вы считаете, что это преступление?

— Но я же говорил, говорил неоднократно! Потому что альтернативой является чудо!

— Вы так думаете? — Шеппард произнёс это как-то очень грустно. Он встал, одёрнул пиджак. — Что ж, пусть будет по-вашему. Алиби Сисса, о котором мы говорили, надо будет всё-таки проверить. Как вы считаете, лейтенант? Я имею в виду случай в Льюисе. Он был у меня только до полуночи. Моё пальто, кажется, здесь? Благодарю вас, похоже, меняется погода, что-то мой ревматизм разгулялся, не могу поднять руку. Ещё раз благодарю вас! О, уже первый час. Да, засиделся я. До свидания! Ага, вот ещё что, не могли бы вы в свободное время, так, для разминки, выяснить и сообщить мне, кто это скрипел, пока мы тут с вами беседовали? Здесь-то, надеюсь, никаких чудес нет? Не надо изображать удивление, вы прекрасно всё слышали. По-моему, даже очень хорошо слышали. Мне нужно дойти до лестницы, а там через гостиную с зеркалами, правильно? Нет, не провожайте меня. Входная дверь закрыта, но ключ, как я заметил, торчит в замке. Вы её запрёте потом, воров в этом районе нет. Спокойной ночи, лейтенант, и советую вам быть хладнокровнее и рассудительнее.

Шеппард вышел, и Грегори, ничего не соображая, поплёлся за ним. Инспектор уверенно прошёл анфиладу комнат и сбежал по лестнице к выходу. Медленно, цепляясь, точно пьяный, за перила, Грегори спускался следом. Дверь бесшумно захлопнулась. Лейтенант добрёл до неё, машинально два раза повернул ключ и вернулся наверх. Голова раскалывалась, глаза жгло, не раздеваясь, он повалился на кровать. Было тихо-тихо, в окнах брезжили далёкие огни, еле слышно тикал будильник, а Грегори лежал, забыв о времени.

Вдруг ему почудилось, что свет лампы стал тускнеть. «Видно, я здорово устал, — подумал он. — Надо бы раздеться и поспать, а то ведь завтра буду клевать носом…» Подумал и даже не шелохнулся. Что-то вроде струйки или облачка дыма проплыло над пустым креслом, в котором до того сидел Шеппард; однако и это не вызвало у него удивления, он продолжал неподвижно лежать, прислушиваясь к своему дыханию. И тут раздался стук.

Три отчётливых удара заставили его повернуть голову к двери. Но он всё равно не встал. Стук повторился. Грегори хотел сказать «войдите» и не смог: в горле была сухость, как с похмелья. Тогда он поднялся и пошёл к двери. И, уже взявшись за ручку, замер; его внезапно (это было как ослепительная вспышка света) осенило, кто стоит в коридоре. Он распахнул дверь и с замиранием сердца выглянул в темноту. Пусто. Вытянув руки, чтобы не натолкнуться на того, подкарауливающего, притаившегося, Грегори выскочил в широкую полосу света, падающего из комнаты, и — никого не увидел.

Сопровождаемый гулким эхом, Грегори всё шёл и шёл через комнаты. «Какой огромный дом», — подумал он и тут увидел на повороте в коридор чей-то силуэт. Грегори бросился к нему; раздался торопливый топот — человек убегал. Внезапно перед носом Грегори захлопнулась дверь, он ворвался в комнату и остановился, едва не налетев на кровать, застеленную голубым покрывалом. Растерянный, он уже собрался ретироваться, так как узнал спальню мистера Феншо. Над самым столом, почти касаясь его, висела лампа с абажуром алебастрового стекла; стол был придвинут к кровати, в глубине стоял шкаф с резными дверцами, а возле стены, разделяющей их комнаты, два манекена — обычные манекены, какие можно увидеть в любом портновском салоне. На них не было одежды, и свет лампы матово поблёскивал на удлинённых кремово-жёлтых туловищах. У обоих манекенов были красивые парики из настоящих волос — фигуры у них были женские, — и один, глядя на Грегори с вежливой безжизненной улыбкой, размеренно постукивал пальцем по стене. Грегори остолбенел.

И в ту же секунду он заметил мистера Феншо; тот сидел на полу за манекенами и с тихим хихиканьем, похожим на непрерывное слабое покашливание, дёргал за нитки, идущие к рукам и туловищам манекенов, управляя ими наподобие марионеток.

— Не пугайтесь, мистер Грегори! — воскликнул он. — Вас этот стук, наверно, разбудил? Очень сожалею, но я могу заниматься этим только ночью. Знаете, я ведь вызываю духов.

— Но для этого же нужен круглый столик, — недоумённо заметил Грегори, обводя взглядом комнату.

— Столики уже отошли, теперь это делается так, — сообщил мистер Феншо и снова дёрнул за нитки.

Грегори молчал. Окно за спиной мистера Феншо было занавешено доходящей до самого пола шторой с жёлтой бахромой; в одном месте она чуть выдавалась вперёд, точно скрывала крупный продолговатый предмет.

Грегори моментально повернулся к мистеру Феншо и, задав какой-то совершенно идиотский вопрос, что-то вроде: «А какая фирма изготовила манекены?» — принялся расхваливать мастерство, с каким тот управляется с ними, а сам боком, медленно продвигался к окну и наконец коснулся шторы плечом. Ткань подалась, но тут же он ощутил упругое сопротивление. Так! Значит, там прячется человек! Грегори глубоко вздохнул и с секунду стоял, напрягшись всем телом, потом принялся ходить по комнате и болтать всякую чепуху. С какой-то противоестественной откровенностью он исповедовался мистеру Феншо в своих ночных страхах и сразу же — чтобы усыпить подозрения того, за шторой, — начал рассказывать, как идёт следствие. Он приостанавливался то возле манекенов, то у окна и, словно забыв о присутствии хозяина, обращался к тому, прячущемуся. Эта рискованная игра позволяла ему поверить в своё превосходство; он намеренно обострял ситуацию, пересыпая рассказ двусмысленными намёками, и швырял их прямо в неподвижную выпуклость жёлтой шторы — торжествуя и одновременно чувствуя, как зябко сжимается сердце. Хохоча во всё горло, быстро обводил взглядом комнату — словно неумело играл детектива, а не был им на самом деле. А в голове всё время бился крик: «Ну выходи! Выходи! Я же вижу тебя!» Он говорил всё торопливей и бессвязней, поспешно выбрасывая комканые, незаконченные фразы. И вдруг, когда стоял спиной к прячущемуся — так близко, что даже чувствовал тепло его тела, уловил в глазах мистера Феншо выражение ужаса и сострадания. Что-то сдавило его, задыхаясь, он попытался вырваться, взмахнул руками; холодное узкое лезвие вошло в грудь, и всё вокруг застыло, как на фотографии. Он медленно опускался на пол, сосредоточенно думая: «Ага, вот как это бывает! Всё останавливается! А почему я не чувствую боли?» И, готовясь к последнему напряжению агонии, ещё брезжившим краешком угасающего сознания заставил себя открыть глаза. Между широко раздвинутыми жёлтыми шторами, на которые он смотрел снизу, стоял седой мужчина. Чуть наклонившись, он внимательно разглядывал Грегори. «Ничего не вижу, — с отчаянием подумал лейтенант, хотя ещё всё видел, — так и не узнаю, который из них двоих…» Комната превратилась в огромный гудящий колокол, и вдруг он понял, что его убил человек, которого он хотел победить, что человек этот одержал над ним верх. И тут сон кончился — в тёмной комнате, пропахшей холодным, застоявшимся табачным дымом, надрывался телефон; замолкал и снова начинал звонить. Пробуждение было таким же тяжёлым, как и кошмар; медленно приходя в себя, Грегори вспомнил, что телефонный звонок давно уже мешает спать.

— Грегори слушает, — прохрипел он в трубку, вцепившись в стол: комната ходила ходуном.

— Это Грегсон. Я уже с полчаса тебе трезвоню. Слушай, старик, из Биверс-хоум пришёл рапорт, там нашли труп того типа, который исчез три недели назад.

— Что? — испуганно крикнул Грегори. — Где? Какой труп?

— Старик, ты что, ещё не проснулся? Я говорю о трупе того моряка по фамилии Алони, который пропал из прозекторской. Его нашли на складе железного лома, в ужасном состоянии, видно, он там давно уже валяется.

— В Биверли? — шёпотом спросил Грегори; в голове у него гудело, как с похмелья.

— Да нет, в Биверс-хоум, проснись же наконец! Это километров десять к северу. Там ещё у лорда Олтрингхума конный завод.

— Кто нашёл?

— Рабочие, вчера вечером, но из полиции сообщили только сегодня. На складе, возле барака. Среди ржавого железа, там его целые горы. Поедешь?

— Нет, не могу, — неожиданно для себя сказал Грегори и уже спокойней добавил: — Скверно себя чувствую. Похоже, простудился. Пусть едет Коллз, вызови его, ладно? И врач. Соренсен, наверно, не сможет, то есть не захочет. Тогда пошли Кинга. Устрой всё сам, Грегсон, ладно? Коллз справится. Да, пусть возьмут фотографа. А я вправду не могу.

Почувствовав, что говорит лишнее, Грегори остановился. Какое-то время Грегсон молчал.

— Дело твоё, — наконец произнёс он. — Конечно, оставайся дома, раз заболел. Я просто думал, что для тебя это важно…

— Конечно важно! Мне страшно интересно, что там нашли. Сейчас же начинаю лечиться — аспирин там и всё такое, думаю, что собью температуру. В Ярд приду что-нибудь… около часа. Передай Коллзу, я буду его ждать.

Положив трубку, Грегори подошёл к окну. Светало. Он знал, что заснуть уже не удастся. Отворив дверь на террасу, он стоял, обвеваемый холодным, влажным воздухом, и глядел на бесцветное небо нового дня.

6

Когда Грегори подошёл к «Ритцу», было почти четыре. Бросив взгляд на часы, висящие над трамвайной остановкой, он остановился возле стеклянного киоска, в котором медленно проползали подсвеченные кадры из нового фильма, и рассеянно поглазел на длинноногих красоток в изорванном белье, гангстеров в полумасках и разбивающиеся машины, окутанные тучами пыли. К ресторану подкатывали длинные американские лимузины. Из чёрного «паккарда» высаживалась пара заокеанских туристов: она — старая, ужасающе размалёванная, в собольей пелерине, застёгнутой бриллиантовой брошью; он — молодой, стройный, в элегантном сером костюме. Держа сумочку, американец терпеливо ждал, пока его дама выйдет из авто. На противоположной стороне улицы над кинотеатром вспыхнула неоновая реклама, и сразу же на стёклах задрожали синеватые отблески. Часы показывали ровно четыре; Грегори направился ко входу. День прошёл так, как он и ожидал. Коллз привёз протокол осмотра тела и показания рабочих, нашедших его, — и то, и другое абсолютно бесполезные. Идея устройства «ловушек» для возвращающихся трупов не стоила и выеденного яйца. Где взять столько людей, чтобы держать под наблюдением территорию в двести квадратных миль?

Швейцар в роскошной ливрее распахнул дверь. Его перчатки явно были и новее, и дороже перчаток Грегори. Лейтенанту было немножко не по себе, он никак не мог представить, как пройдёт встреча. Сисс позвонил около двенадцати и предложил вместе пообедать. Был он необычно любезен и, казалось, начисто забыл о том, что произошло вчера вечером. Ни словом не обмолвился он и о постыдном блефе с телефонным звонком. «Второй акт», — подумал Грегори, обводя взглядом огромный зал. Он нашёл Сисса и, ускользнув от приближавшегося официанта в чёрном фраке, подошёл к его столику. Правда, он удивился, обнаружив рядом с Сиссом двух незнакомцев. Они представились, и Грегори уселся; чувствовал он себя несколько скованно. Их столик стоял между двумя пальмами в фаянсовых кадках на возвышении, с которого прекрасно просматривался весь ресторан — женщины в элегантных туалетах, колонны в псевдомавританском стиле и подсвеченные разноцветными прожекторами фонтаны. Сисс протянул карту, Грегори, наморщив лоб, делал вид, что читает её. У него было ощущение, точно его опять обвели вокруг пальца.

Предположение, что Сисс жаждет откровенного разговора, рухнуло. «Ишь, болван, хочет мне пыль в глаза пустить своими знакомствами», — подумал Грегори, с подчёркнутым безразличием глядя на сотрапезников. Это были Армур Блак и доктор Мак Катт. Блака он знал — по книжкам, по фотографиям в газетах. Писатель, достигший к пятидесяти годам вершин успеха. После долгих лет безвестности несколько повестей, изданных одна за другой, принесли ему славу. Выглядел он великолепно; периодически появляющиеся в газетах фотографии, на которых он был представлен то с теннисной ракеткой, то со спиннингом, явно относились не к прошлому. У него были большие холёные руки, массивная голова, иссиня-чёрные волосы, мясистый нос и тяжёлые тёмные веки, гораздо темнее лица. Когда он их опускал, лицо сразу казалось постаревшим. А глаза он прикрывал часто и порой надолго, оставляя при этом собеседника как бы в одиночестве. Второй знакомый Сисса выглядел моложе — этакий мужчина-мальчик, худой, с близко посаженными голубыми глазами и мощным выступающим кадыком, словно бы переламывающим шею пополам. Воротник рубашки был ему явно велик. Вёл он себя весьма эксцентрично: то впивался остекленевшим взглядом в стоящую перед ним рюмку, то горбился, а то, словно вдруг опомнившись, выпрямлялся и минуту-другую сидел точно проглотил палку. Приоткрыв рот, он рассматривал зал, внезапно поворачивался к Грегори, упорно сверлил его взглядом и внезапно, как шаловливое дитя, расплывался в улыбке. Было в нём нечто общее с Сиссом, наверно, поэтому Грегори решил, что он тоже учёный. Но если Сисс напоминал длинноногую птицу, то Мак Катт больше смахивал на грызуна.

Дальнейшему развитию зоологических аналогий помешал спор между Блаком и Сиссом.

— Нет, только не «Шато Марго»! — категорически заявил писатель, потрясая картой вин. — Это вино — губитель аппетита. Убивает вкусовые ощущения, подавляет выделение желудочного сока. Да и вообще, — он с отвращением взглянул на карту, — здесь же ничего нет! Ничего! Впрочем, это не моё дело. Я привык жертвовать собой.

— Но позволь… — Сисс был изрядно сконфужен.

Появился старший официант, напомнивший Грегори одного известного дирижёра. Пока подавали закуски, Блак всё ворчал. Сисс начал было говорить о каком-то новом романе, но слова его повисли в воздухе. Блак не удостоил его ответом; не прекращая жевать, он только взглянул на Сисса, и в его взгляде была такая укоризна, словно доктор совершил Бог весть какую бестактность. «Однако крепко его держит знаменитый приятель», — не без злорадства подумал Грегори. Обед протекал в молчании. Между супом и мясом Мак Катт, закуривая сигарету, по нечаянности бросил спичку в вино и теперь пытался её выловить. За неимением других развлечений Грегори следил за его тщетными попытками. Обед подходил к концу, когда Блак наконец заявил:

— Я подобрел. Но на твоём месте, Харви, я бы всё-таки испытывал угрызения совести. Эта утка — что они с ней делали в последние годы её жизни?! В погребении замученных всегда есть нечто, отбивающее аппетит.

— Ну, Армур… — пробормотал Сисс, не зная, что ответить. Он попытался рассмеяться, однако это ему не удалось. Блак медленно покачивал головой.

— Нет, я ничего не говорю. И всё-таки эта наша встреча — стервятники, слетевшиеся с четырёх сторон света. А яблоки! Какая жестокость — набивать беззащитное существо каменными яблоками! Кстати, ты, кажется, занимаешься статистикой сверхъестественных явлений на кладбищах?

— Могу тебе её дать. Но уверяю, в ней нет ничего сверхъестественного. Сам увидишь.

— Ничего сверхъестественного? Но это же ужасно! Нет, тогда я её и в руки не возьму. Ни за что!

Грегори внутренне ликовал, видя, какие муки испытывает Сисс, как он пытается и не может попасть в тон писателю.

— Почему, это интересно, — добродушно заметил Мак Катт. — Как проблема очень интересно.

— Как проблема? Наслышаны. Плагиат Евангелия, не больше. Что ещё?

— А ты не мог хотя бы минуту вести себя серьёзней? — с плохо скрытым раздражением спросил Сисс.

— Серьёзнее всего я бываю, когда шучу!

— Знаешь, мне этот случай напомнил историю с эберфельдскими лошадьми, — обратился к Сиссу Мак Катт. — Помнишь, лошади, которые читали и считали. Тогда тоже была альтернатива: чудо либо жульничество.

— А потом оказалось, что это не жульничество, да? — вступил Блак.

— Конечно нет. Дрессировщик лошадей — забыл, как его фамилия, — свято верил, что его лошади действительно считают и читают. Они копытами выстукивали число или букву и всегда угадывали, потому что наблюдали за хозяином! Словом, они читали, но не по губам, а по мимике, по бессознательным движениям, по тому, как он напрягается или расслабляется, меняет позу, в общем, по изменениям его поведения, незаметным для человеческого глаза. Эти сеансы ведь происходили под строжайшим контролем учёных!

— И им этого было достаточно?

— Невероятно, но факт. И потому традиционная точка зрения — либо чудо, либо блеф — оказалась неверна. Был третий выход.

— Я нашёл гораздо лучшую аналогию, — сказал Сисс и опёрся локтями о стол. — Вращающиеся столики спиритов. Как известно, такой столик начинает постукивать и дрожать, даже если на него кладут руки люди, не верящие в спиритизм. С традиционной точки зрения опять — либо жульничество, либо проявление, вмешательство «духа». Однако, хоть ни жульничества, ни «духа» нет, столик стучит! Его движение является результатом суммирования отдельных микроскопических сокращений мышц людей, кладущих руки на край. Ведь у всех людей организм имеет примерно одинаковую нервно-мышечную структуру. Мы просто имеем дело со специфическим собирательным процессом, определяемым изменениями тонуса, напряжения мышц и ритма нервных импульсов. Явление протекает без участия сознания, а в результате возникают значительные усилия, периодически воздействующие на столик.

— Позволь, позволь, — тихо и с явным интересом спросил писатель, — что ты этим хочешь сказать? Что трупы подчиняются общим флюктуациям кладбищенского мирка? Что мертвецы встают, ибо это следует из статистики процессов разложения? В таком случае, мой милый, я предпочитаю чудеса без статистики.

— Армур, тебе обязательно нужно всё осмеять! — вспылил Сисс. На лбу у него выступили красные пятна. — Я дал только простейшую аналогию. Серию так называемых «воскрешений» (ибо это никакие не воскрешения) можно представить в виде кривой. Трупы отнюдь не сразу начали исчезать; сперва они совершали какие-то мелкие движения, процесс нарастал, достиг максимума и пошёл на убыль. Что касается коэффициента корреляции с раком, то он выше, чем коэффициент корреляции скоропостижных смертей и количества пятен на солнце. Я уже говорил тебе, что…

— Помню, помню! Rak à rebours[9], который не только не убивает, а, напротив, воскрешает! Это очень красиво, это симметрично, это по-гегелевски! — заметил Блак. Левое веко у него подёргивалось, казалось, под бровью уселась тёмная бабочка. Впечатление это усиливалось ещё оттого, что писатель раздражённо придерживал веко пальцем. Тик, очевидно, злил его.

— Нынешний рационализм — это мода, а не метод, и характеризует его поверхностность, свойственная моде, — сухо заметил Сисс. Ироническое замечание писателя он пропустил мимо ушей. — К концу девятнадцатого века утвердилось мнение, что во дворце мироздания всё открыто и остаётся только захлопнуть окна и составить полный реестр. Звёзды движутся по тем же уравнениям, что и части паровой машины. Аналогично и с атомами, ну и так далее, вплоть до идеального общества, построенного по принципу дворца из кубиков. В точных науках это наивно-оптимистическое представление давно уже похоронено, но в нынешнем обыденном рационализме оно до сих пор процветает. Так называемый здравый смысл проявляется в том, чтобы не замечать, замалчивать или высмеивать всё, не согласующееся с родившейся в прошлом веке концепцией «до конца объяснённого мира». А между тем на каждом шагу можно столкнуться с явлениями, структуры которых ты не поймёшь и не сможешь понять без статистики. Это и знаменитое «duplicitas casuum» [10] врачей, и поведение толпы, и циклические флюктуации содержаний снов, да и те же вращающиеся столики.

— Ну ладно. Ты, как всегда, прав. А как ты объясняешь эти происшествия на кладбищах? — ласково поинтересовался Блак. — Столики спиритов для меня отныне не загадка. К сожалению, о твоих воскрешениях я этого сказать не могу.

Грегори даже заёрзал в кресле, такое удовольствие доставила ему реплика писателя. Он выжидающе взглянул на Сисса. Тот, видимо, уже остыл и теперь смотрел на них с лёгкой улыбкой, словно приклеенной к губам; уголки рта у него поползли вниз, как всегда, когда он собирался изречь что-нибудь весьма значительное; вид был торжественный и в то же время наивно-беззащитный.

— Мак Катт показал мне недавно электронный мозг, с которым можно объясняться словами. И вот представь, его включают, лампы разогреваются, и репродуктор начинает хрипеть, бормотать, а потом произносить бессвязные выражения. Так бывает, когда медленно пускаешь пластинку, она сперва хрипит, а потом из хрипа начинает возникать речь или пение, но впечатление было куда сильнее; казалось, будто машина бредит. Я к этому не был подготовлен и потому помню до сих пор. И такое вот «необычное», сопутствующее явление зачастую затемняет картину. В нашем случае морг, кладбище, трупы становятся кошмарной декорацией, которая…

— Так, значит, ты считаешь, что твоя формула всё объясняет? — тихо спросил Блак, не сводя с Сисса взгляда чёрных тяжёлых глаз.

Тот энергично затряс головой.

— Я ведь ещё не закончил. Я исследовал статистически массовый скелет явления. Анализ каждого случая в отдельности, изучение процессов, вызывающих движение покойников, требуют дальнейших исследований. Но это уже вне моей компетенции.

— Ага, теперь понял. По-твоему, уже ясно, почему встают множество покойников, загадкой остаётся, почему встаёт каждый отдельно взятый покойник, да?

Сисс поджал губы, и уголки их моментально поползли вниз. Ответил он спокойным тоном, но гримаса эта свидетельствовала о некотором пренебрежении к собеседнику.

— Существование двух уровней явлений — факт, и насмешками этого не изменишь. К примеру, в крупном городе раз в пять дней раздаётся выстрел. Так утверждает статистика. Но если ты сидишь у окна и пуля разбивает стекло над твоей головой, ты не станешь рассуждать: «Ага, уже выстрелили, следующий раз выстрелят не раньше чем через пять дней». Нет, ты сразу поймёшь, что напротив находится вооружённый человек, может даже безумец, и безопасней будет нырнуть под стол. Так что вот тебе разница между статистически массовым прогнозом и частным случаем, хотя этот частный случай и подчиняется общему закону.

— Ну а вы что собираетесь предпринять? — обратился Блак к Грегори.

— Искать того, кто это сделал, — невозмутимо ответил лейтенант.

— Ах, так? Ну конечно… конечно, как специалист по частным случаям. Значит, вы не верите в вирус?

— Нет, что вы, верю. Только это вирус весьма специфический. К счастью, он имеет массу особых примет. Например, он любит темноту и безлюдье и потому действует только ночью и в самых глухих углах. Полицейских же избегает как огня, очевидно, они к нему невосприимчивы. Зато любит дохлых животных, особенно кошек. Интересуется также литературой, но ограничивается чтением прогнозов погоды.

Стоило посмотреть, с каким удовольствием писатель слушал тираду Грегори. Он буквально расцвёл, а когда начал говорить, на лице у него сияла улыбка.

— О инспектор, приметы эти настолько обобщённые, что по ним можно заподозрить кого угодно. К примеру, того, кто забрасывает землю камнями. Метеориты ведь тоже падают чаще всего вдали от населённых мест, от людских и полицейских глаз, притом ночью, и более того, перед рассветом, в чём и проявляется особое коварство, поскольку стражи порядка, изнурённые ночным бодрствованием, в это время сладко спят. Сисс, если вы его спросите, скажет, что та часть земли, которая подвергается бомбардировке метеоритами, находится в зоне отступающей ночи и является авангардом планеты в её космическом путешествии. Известно, на переднее стекло автомобиля падает больше листьев, чем на заднее. Но если вам обязательно нужен преступник…

— Речь идёт не о том, падают или не падают метеориты, существуют или не существуют вирусы; дело в том, что подобные явления может имитировать некто весьма конкретный и живой. Вот его-то я и ищу, по-своему, грубо, не думая о создателе метеоритов и звёзд, — ответил Грегори несколько резче, чем хотел бы.

Писатель не сводил с него глаз.

— О, вы его найдёте. За это я вам ручаюсь. Впрочем… впрочем, он уже у вас в руках.

— Да? — Лейтенант поднял брови.

— Ну, возможно, вы его не схватите, то есть не соберёте достаточно улик и доказательств, чтобы надеть на него наручники, но суть-то не в этом. Непойманный преступник — это всего лишь ваше поражение, ещё одно дело, сданное в архив без завершающего резюме. А вот преступник несуществующий, которого нет и никогда не было, — это пострашнее, это пожар архива, это смешение языков в бесценных папках, это конец света! Существование преступника, изловленного или неизловленного, для вас ведь не вопрос успеха либо поражения, а смысла либо бессмысленности вашей деятельности. А поскольку в этом человеке оправдание вашего существования, ваше спокойствие и спасение, вы его так или иначе схватите, накроете этого гнусного негодяя, даже если его и нет!

— Одним словом, я являюсь жертвой мании преследования, маньяком, действующим наперекор фактам? — сощурив глаза, поинтересовался Грегори. Спор начал его злить, и он готов был закончить его любым способом, даже грубостью.

— Газеты затаив дыхание ждут показаний того констебля, что убежал от покойника, — заметил Блак. — Вы, полагаю, тоже! И большие надежды вы возлагаете на них?

— Нет.

— Я так и думал, — сухо констатировал писатель. — Если, придя в себя, он сообщит, что собственными глазами видел воскрешение, вы решите, что ему померещилось, что нельзя верить словам человека, перенёсшего тяжелейшее сотрясение мозга. Это, кстати, подтвердит любой врач. Или же решите, что преступник оказался куда хитрее, чем вы предполагали, что он применил невидимую нейлоновую жилку или намазался абсолютно чёрным веществом и сам стал невидим. Для вас, инспектор, существуют одни Варравы, и потому, даже если бы вы своими глазами увидели воскрешение покойника и услышали голос, изрекающий: «Лазарь, восстань!» — то всё равно остались бы самим собой. Самим собой, то есть жертвой галлюцинации, миража или ловкого мошенничества. Оттого вы никогда и ни за что не откажетесь от преступника, поскольку его существование является оправданием вашего!

Грегори, поклявшийся в душе спокойно выслушать всё, что скажет Блак, попытался усмехнуться, но у него не получилось. Он почувствовал, что бледнеет.

— Выходит, я — один из стражников, карауливших гроб господень? А может, всё-таки Павел — перед обращением? Такого шанса вы мне не хотите оставить?

— Нет, — ответил писатель. — Это не я, это вы отнимаете у себя такой шанс. Вопрос ведь упирается не в методологию, статистику или систематику следствия, а в веру. Вы верите в преступника, и так оно и должно быть. Должны существовать и такие полицейские, и такие гробы.

— Ещё лучше, — заметил Грегори и рассмеялся, очень неестественно. — Выходит, я даже действую не по своей воле, а в рамках трагедии? А может, трагифарса? Что ж, если вы настолько любезны, что согласны играть в нём роль хора…

— Разумеется, — прервал его писатель. — Это моя профессия.

Сисс, нетерпеливо слушавший их спор, не выдержал.

— Армур, голубчик, — с укором произнёс он, — не надо всё доводить до абсурда. Я знаю, ты любишь парадоксы, они для тебя то же, что для рыбы вода…

— Рыба не создаёт воды, — заметил Блак, но доктор не обратил внимания на эту реплику.

— Речь-то идёт не о лирике, не о драматизации, а о фактах. Entia non sunt multiplicanda [11], ты-то это должен бы знать. Установление структуры явления не имеет ничего общего с верой. Самое большее — рабочая гипотеза, с которой начинается исследование, может оказаться ошибочной. А утверждение, что существует некий «преступник», и является такой ошибочной гипотезой…

— Факты существуют только там, где нет человека, — ответил писатель. — Стоит появиться человеку, и на сцену выступают интерпретации. Факты? Да ведь лет тысячу назад такое происшествие дало бы начало новой религии. И естественно, антирелигии. Появились бы толпы верующих и жрецов, массовые видения, пустые гробы растащили бы по щепочкам на реликвии, слепые бы прозрели, а глухие — услышали… Сегодня, надо признать, всё выглядит куда как убого, никаких мифов, и палач не угрожает тебе пытками за твою статистическую ересь, зато на этом зарабатывает бульварная пресса. Факты? Дорогой ты мой, это проблема твоя и инспектора. Оба вы верующие, но верующие под стать нашему времени. Инспектор, надеюсь, вы не обиделись на меня из-за нашего маленького спора? Я ведь вас совершенно не знаю и не могу категорически утверждать, что вы не станете Павлом. Но даже если это и произойдёт, Скотленд-Ярд-то останется. Ибо полиция никогда не обращается. Не знаю, заметили ли вы это?

— Все ты превращаешь в шутку, — укоризненно произнёс Сисс.

Мак Катт что-то шепнул ему, и они встали. В гардеробе Грегори оказался рядом с Сиссом, тот внезапно повернулся и вполголоса спросил:

— Вы ничего не намерены мне сообщить?

Грегори заколебался, но вдруг, подчиняясь непонятному порыву, пожал ему руку и сказал:

— Не думайте обо мне и спокойно работайте.

— Спасибо, — произнёс Сисс. Голос у него дрогнул. Это было так неожиданно, что Грегори удивился и смешался.

Машина Армура Блака стояла у «Ритца», Сисс сел к нему; Грегори остался с Мак Каттом и уже собирался прощаться, как вдруг учёный предложил немножко пройтись.

Они были одинакового роста; молча шагая рядом, они несколько раз поймали себя на том, что искоса разглядывают друг друга — изучающе. Полагалось бы улыбнуться, но никто из них этого не сделал. Мак Катт остановился возле лотка с фруктами и купил банан. Очищая его, он взглянул на Грегори:

— Бананы любите?

— Не очень.

— Торопитесь?

— Нет.

— Может, зайдём сыграем? — предложил Мак Катт, указав на пассаж, над которым горела реклама игральных автоматов.

Мысль показалась Грегори забавной, он кивнул и следом за учёным вошёл в зал. Несколько подростков с набриолиненными волосами тупо наблюдали за парнем, который стрелял голубыми искрами по кружащему за стеклом самолёту. Мак Катт шёл в глубь зала, минуя ряды колёс счастья и механических рулеток. Автомат, у которого он остановился, представлял собой металлический ящик, сверху застеклённый; под стеклом был макет: миниатюрная зелёная долинка с зарослями кустарника и купами деревьев. Учёный опустил монету, потянул за ручку и спросил:

— Знаете эту штуку?

— Нет.

— Готтентоты ловят кенгуру. В Австралии нет готтентотов, но это пустяки. Я буду кенгуру. Внимание!

Мак Катт нажал рычаг. Из чёрного отверстия выпрыгнул маленький кенгуру и спрятался в кустах. Теперь за рычаг дёрнул Грегори — сбоку выскочили три сгорбленные чёрные фигурки. Манипулируя ручкой, Грегори подвёл их к кустам. Но в последний момент кенгуру выскочил, прорвал линию облавы и опять спрятался в зарослях. Готтентоты несколько раз пересекли пластиковую долинку, но кенгуру всякий раз удавалось прорваться. Наконец Грегори понял, в чём хитрость; одного готтентота он подвёл к тому месту, где прятался кенгуру, а двоих держал в резерве. Расставил их так, что Мак Катту некуда было податься, и следующим ходом кенгуру был изловлен.

— Для первого раза неплохо, — похвалил Мак Катт. Глаза у него горели, он радовался, как мальчишка.

Грегори пожал плечами, чувствовал он себя немножко глупо.

— Возможно, это профессиональное, я ведь «ловец».

— Нет, нет, здесь надо работать головой. Вам уже неинтересно будет играть, вы ухватили принцип. Эта штука поддаётся математическому анализу. Сисс терпеть не может такие игры, и это его недостаток, крупный недостаток…

Беседуя, они медленно шли мимо автоматов; Мак Катт остановился около музыкального ящика, опустил пенни, радужные колёсики завертелись, он дёрнул за рычаг, и вдруг в его подставленную ладонь струёй хлынули медяки. Мальчишки, торчавшие возле тира с самолётиком, потянулись к ним, завистливо следя, как Мак Катт небрежно ссыпает выигрыш в карман. Но учёный не стал больше пытать счастья. Они миновали парня, который с сосредоточенным и тупым выражением лица совал всё новые и новые пенсы в щель автомата, раз за разом стреляя по самолёту, и вышли на улицу.

Через несколько шагов открылся вход в другой пассаж с магазинами. Грегори узнал его — это был тот, в котором он недавно заблудился; в глубине виднелось огромное зеркало, перекрывающее проход.

— Здесь тупик, — сообщил он, останавливаясь.

— Знаю. Вы ведь подозреваете Сисса, да?

Грегори ответил не сразу.

— Он ваш друг?

— Я бы сказал, да. Хотя… у него нет друзей.

— Мг-м. У него скверный характер, — неожиданно со значением произнёс Грегори. — Только вот что… вы не должны задавать мне таких вопросов.

— Даже риторических? Да это же и так ясно: вы его подозреваете. Возможно, не в том, что он самолично воровал этих покойников, а, скажем… в соучастии. Это тоже несерьёзно, вы скоро сами убедитесь. Да, вот ещё что: а если бы вы собственными глазами увидели «воскресшего», увидели бы мертвеца, который поднимается, идёт, вы бы прекратили следствие?

— Это что, Сисс попросил вас задать такой вопрос? — холодно поинтересовался Грегори. Они прошли уже половину галереи, куда забрели совершенно машинально, и остановились перед витриной, в которой декоратор без ботинок, в одних носках, снимал платье со стройного золотоволосого манекена. Грегори вспомнил сон. Сосредоточенно наблюдал он за тем, как декоратор осторожно освобождает тонкое и неестественно розовое туловище манекена от золотистой парчи.

— Сожалею, что так был понят вами, — медленно процедил Мак Катт. Едва кивнув, он резко повернулся и ушёл.

Лейтенант сделал несколько шагов в глубь пассажа, но, увидев своё отражение, повернул назад. На улице загорались рекламы, движение усилилось — как обычно к вечеру. Грегори брёл, что называется, куда глаза глядят, его то и дело толкали, наконец он свернул в боковую улочку. И вдруг поймал себя на том, что уже, наверно, с минуту стоит перед витриной фотографа. Стоит и глазеет на свадебные снимки: все новобрачные сидели в одинаковых позах, прижавшись друг к другу, невесты в фатах нелепо улыбались, женихи во взятых напрокат смокингах бодро таращили глаза; и все благодаря олеографической ретуши казались близнецами. Из ворот доносился рёв автомобильного двигателя. Грегори вошёл во двор. Возле старой машины с поднятым капотом сидел на корточках человек в расстёгнутой кожаной куртке и, полузакрыв глаза, вслушивался в нарастающий вой мотора. В открытых дверях гаража виднелись капоты ещё нескольких машин. У стены валялись пустые канистры и бочки. Мужчина в куртке, точно почувствовав чьё-то присутствие, открыл глаза и вскочил на ноги. С лица его постепенно сплывало выражение неземной отрешённости, уступая место предупредительности.

— Чем могу служить? Нужна машина?

— Что? А… можно напрокат? — почти машинально спросил Грегори.

— Разумеется. К вашим услугам. Желаете новейшую модель? Есть «бьюик» этого года, сплошь на автоматике, обкатан, ходит просто чудо. Вам по часовому тарифу?

— Нет… то есть да. На вечер. Отлично, беру «бьюик», — решился Грегори. — Залог нужен?

— Это зависит…

Грегори показал удостоверение. Хозяин гаража улыбнулся и поклонился.

— Само собой разумеется, инспектор, вам без залога. Пятнадцать шиллингов уплатите потом. Значит, «бьюик»? Бензин нужен?

— Да. Ждать долго?

— Что вы, один момент!

И он исчез в тёмном гараже. Одна из чёрных машин дрогнула и тихо выкатилась на бетонную дорожку. Грегори заплатил, положив монеты на мозолистую, тёмную от машинного масла ладонь. Захлопнул дверцу, уселся поудобнее, попробовал, как ходят педали, выжал сцепление и осторожно выехал на улицу. Было ещё довольно светло.

Автомобиль действительно оказался новый и великолепно слушался руля. Некоторое время Грегори ехал в сплошном потоке машин, потом стало чуть свободней. Он прибавил скорость. Приятно было ощутить мощный рывок машины. Легковых поубавилось, зато чаще стали попадаться трёхколёсные мотороллеры, старые фургоны, развозящие товары, и яркие пикапчики с названиями фирм на бортах. Грегори был уже в Ист-Энде, когда обнаружил, что нечего курить.

Он миновал пять или шесть улочек, над въездами в которые висел знак, запрещающий стоянку, и выехал на небольшую площадь; на ней росло несколько полузасохших деревьев да был старинный железный фонтан, похожий на огромную птичью клетку. Грегори затормозил, почувствовал, как шины упруго ударились о поребрик, и вылез из машины. Табачные лавочки, встречавшиеся по пути, куда-то подевались. Места были незнакомые, ему тут никогда не случалось бывать. Началась новая улица. Заметно смерклось. У ярко освещённого кино группами по двое, по трое крутились парни с набриолиненными волосами. Держа руки в карманах мятых дудочек, они стояли у витрины с рекламой фильма, терпеливо ожидая, когда появится следующий кадр. Сразу же за кино Грегори попал в жаркий поток воздуха. Тут был бар, из распахнутых дверей доносилось шипение жарящихся на вертеле сосисок, в дыму виднелись силуэты парней, точь-в-точь таких же, как возле кино. Наконец, Грегори нашёл табачную лавку. Хозяин, плосколицый коротышка без шеи, похожий на горбуна, протянул пачку американских сигарет. Выйдя из лавки, Грегори наткнулся ещё на одного карлика: только этот был какой-то скрюченный, со страшно короткими и толстыми ручками и ножками и крохотной головкой; он слезал с трёхколёсного мотороллера, нагруженного подносами, на которых лежали обсыпанные сахарной пудрой пирожные. Грегори открыл пачку, закурил и глубоко затянулся. К машине он решил вернуться другим путём, перешёл дорогу и двинулся по тротуару в поисках улицы, по которой можно свернуть направо. Он миновал ещё один бар, тоже с открытыми дверями, над которыми, как тряпка, свисал красно-зелёный флаг, потом набитый людьми длинный, точно кишка, зал игральных автоматов, бакалейную лавку и другую — посудную. Жестяные вёдра и ванны загромождали почти весь тротуар. У дверей на жёлтом складном стуле сидел хозяин, одетый в чёрный свитер, и, попыхивая трубкой, безучастно смотрел на детскую коляску, стоявшую на другой стороне улицы. От неё доносилась бойкая мелодийка. Грегори остановился. В коляске, скрытый наполовину, сидел человек, вернее не человек, а безрукий обрубок; быстро вертя головой, он наигрывал лихой марш на губной гармонике, прикреплённой к проволочному штативу. Несколько секунд Грегори перебирал в кармане монеты. И всё-таки, буквально силой, заставил себя уйти. Резкие звуки гармоники ещё долго сопровождали его. Он представил себе музыканта и вздрогнул. И тут до него дошло, что и этот человек тоже вроде как бы карлик. Он ухватился за эту мысль и неожиданно произнёс: «Улица карликов». Как частенько бывало в подобных ситуациях, ему показалось, что в этой серии таится какой-то скрытый смысл. В конце концов, нельзя же всё сваливать на случайность. Стало совсем темно, но фонари не зажигались, только из окон магазинов сочился слабый свет. Вскоре открылся чёрный провал — боковая улочка.

Она тоже была пуста. Где-то, примерно посередине её, горел единственный фонарь, свисающий с загогулистого ржавого кронштейна, прибитого к стене дома; его свет мутно, словно в грязной воде, отражался в стёклах. Грегори неторопливо шагал, глубоко затягиваясь сигаретой, пока мокрый табак не зашипел на губах. На углу был антикварный магазин — так гласила вывеска, но в витрине лежали только пыльные картонные коробки и открытки с портретами кинозвёзд, рассыпанные веером, как колода карт. Тут начиналась улица, упирающаяся в площадь.

Вокруг фонтана бегали дети и, укрываясь за его железной решётчатой клеткой в форме епископской митры, швыряли в «бьюик» палками.

— А ну-ка, хватит! — прикрикнул Грегори, выступая из темноты.

С воплями, в которых было больше радости, нежели страха, дети кинулись врассыпную. Грегори уселся в машину и включил зажигание. Но, едва стёкла отделили его от площади, у него возникло такое чувство, словно он порывает все связи с чем-то, о чём ему ещё придётся пожалеть, правда не сейчас, не теперь. Словно он, едва начав дело, бросает его, не доведя и до середины. Ещё секунду он сидел в нерешительности, но рука сама нажала на рычаг, и автомобиль мягко покатил под уклон. Грегори притормозил и осторожно вывернул на широкую улицу. Мелькнула табличка с названием, но прочесть его он не успел.

Шкалы приборов отсвечивали розовым, зелёные стрелки часов стояли на семи. Да, время сегодня летит быстро. Мелькнула мысль о деле, но Грегори сразу же отогнал её. Хотелось, хоть ненадолго, не вспоминать, забыть о нём, как будто, оставленное в покое, оно само собой уладится, очистится от всего лишнего, станет понятней, и когда он вернётся к нему, всё будет хорошо или, по крайней мере, хотя бы чуть получше.

Грегори выехал из Ист-Энда и вдруг на перекрёстке заметил тёмный автомобиль с вмятиной на заднем крыле, в котором отражался ритмично помаргивающий красный огонёк указателя поворота. Он сразу узнал эту вмятину, автоматически сбавил скорость и поехал следом.

Тёмно-серый седан ещё раз свернул — на пустынную обсаженную деревьями улицу. Чтобы не привлекать к себе внимания, Грегори отстал метров на двадцать и погасил все огни. Ехали они так довольно долго. Несколько раз перед перекрёстками, боясь, как бы седан не ускользнул, Грегори прибавлял скорость, но всё-таки старался не сближаться. К счастью, машин было мало, а красные тормозные огни, вспыхивавшие довольно часто, так как Сисс оказался чересчур осторожным водителем, служили прекрасным ориентиром. Правда, Грегори немножко злило, что никак не удаётся понять, где они едут. Но тут он увидел фиолетовые неоновые буквы рекламы, и всё сразу встало на свои места. Это филиал «Банк Сити», неподалёку есть кафе, куда прежде он частенько захаживал. Тёмный седан остановился у тротуара. Грегори моментально принял решение; рискуя потерять Сисса, который уже высаживался из машины, он проехал чуть вперёд и затормозил возле старого каштана, тень которого скрывала «бьюик», захлопнул дверцу и скорым шагом вернулся обратно. Сисса уже не было. У кафе Грегори в нерешительности остановился, заглянул в окно, однако ничего не увидел: стёкла были заклеены афишами. Тогда он поднял воротник и, понимая, что делает глупость, толкнул дверь.

В кафе было несколько залов, не то три, не то четыре; он так толком и не знал сколько. Залы довольно большие, заставленные в несколько рядов мраморными столиками. Столики друг от друга отделены перегородками, обитыми вытертым красным плюшем, точно таким же, как и продавленные диванчики.

В узеньком зеркале на переходе из первого зала во второй Грегори увидел Сисса, который уже сидел за столом и делал заказ официанту. Грегори отпрянул назад. Он принялся искать укромное место, с которого можно было бы держать Сисса под наблюдением. Задача, надо сказать, была не из лёгких. Когда он наконец выбрал место, оказалось, что перегородка его кабины, похожей на кукольный домик со снятой передней стенкой, скрывает учёного. Но подошёл официант и пересесть не удалось. Грегори заказал грог и раскрыл воскресное приложение к «Таймсу». Ситуация, в общем, была дурацкая: он сидит, точно собака перед лисьей норой, а Сисса не видит. Потягивая тошнотворный, переслащённый грог, Грегори разгадывал кроссворд и время от времени бросал взгляд на пустой проход. Минут через десять Сисс внезапно вскочил и прошёлся по залам, словно бы кого-то разыскивая. Грегори едва успел прикрыться «Таймсом». Не заметив лейтенанта, Сисс вернулся в свой «бокс», но теперь уселся так, что Грегори стали видны его длинные ноги в ярко-жёлтых туфлях. Прошло ещё минут десять. В глубине, у бильярда, лениво ссорилась компания студентов. Хлопала дверь, и каждый раз Сисс выглядывал из своего укрытия. Вдруг он вскочил и радостно заулыбался. Девушка, стоявшая в дверях, нерешительно осмотрела зал и направилась к нему; плоская сумочка, висящая на плече, при каждом шаге хлопала её по бедру. На ней был лиловый плащ с капюшоном, из-под которого выбивались светлые прядки волос. Лица Грегори рассмотреть не успел. Она уже стояла перед Сиссом, и тот что-то быстро-быстро говорил ей. Он прикоснулся к плащу, она отрицательно покачала головой, проскользнула между перегородкой и столом, и оба они исчезли из поля зрения. Пользуясь тем, что внимание посетителей отвлеклось перебранкой студентов в задней комнате, Грегори обошёл зал и вернулся по другому проходу, стараясь идти так, чтобы всё время видеть в зеркале кабину Сисса. При этом он делал вид, будто разыскивает нужный номер газеты; переходя от столика к столику он наконец нашёл место, подходящее для наблюдательного пункта, и плюхнулся на просиженный диванчик. Зеркало было скверное, мутное, но зато полумрак и нечёткость отражения давали некоторую гарантию того, что Сисс его не заметит. Грегори видел его чуть сверху. Сисс придвинул свой стул к диванчику и что-то оживлённо рассказывал; он сидел к девушке так близко, что даже смотрел не на неё, а на стол; казалось, будто свои слова он адресует ему; впечатление усугублялось ещё и ракурсом, под которым Грегори наблюдал эту сцену. У девушки было совсем ещё детское личико с пухлыми губами, пожалуй, ей не исполнилось и семнадцати. Плащ она не сняла, а только расстегнула да сбросила с головы капюшон; светлые волосы рассыпались по плечам. Сидела она очень прямо, вжавшись спиной в красную обивку, глядела не на Сисса, а куда-то чуть в сторону; поза её была неестественно скованная, напряжённая, и выглядела она так, будто ей неудобно и даже вроде мучительно. А Сисс без умолку говорил. Он наклонялся к ней, потом медленно, нехотя отодвигался, точно его оттолкнули, и снова, не глядя на девушку, приближал свои маленькие шевелящиеся губы к её лицу. При этом его тощая рука двигалась в такт словам: она поднималась и опускалась, пальцы судорожно сжимались в кулак и вдруг безвольно, плоско опадали. Несколько раз Сисс как бы со скрытой нежностью погладил стол; это выглядело так глупо и жалко, что Грегори захотелось отвести взгляд, но он продолжал смотреть. Всего раз девушка улыбнулась, одними губами, а потом сидела, не шевелясь, опустив голову, и только слушала. Зеркало висело с небольшим наклоном, так что Грегори видел её чуть сверху — тень от волос, падающую на щеку, и маленький вздёрнутый носик. Лишь однажды он заметил, как у неё блеснули глаза. Сисс замолчал. Сгорбленный, с застывшим, напряжённым лицом, он сидел рядом с ней, но так, будто был один, и теперь, когда он кончил говорить, напряжённость сходила с его лица, расплывалась, как тающий след на снегу. Не поднимая глаз, он взял бумажную салфетку, быстро написал несколько слов, сложил её вчетверо и протянул девушке. Но та не брала. Он уговаривал, умолял. Наконец она взяла, но, даже не развернув, положила на стол и кончиками пальцев подвинула к Сиссу. Сисс схватил её за руку. Она вздрогнула и с негодованием взглянула на него. Вроде бы лицо у неё даже потемнело. Сисс выслушал её, кивнул и снова начал говорить — медленно, настойчиво, подчёркивая слова резкими, энергичными движениями руки, точно вбивая что-то в мраморную столешницу. Закончив, ухватился обеими руками за край стола, как будто хотел оттолкнуть его. Губы девушки шевельнулись. Грегори прочёл: «Нет». Сисс откинулся на стуле, глянул в зал. Грегори упорно высматривал, куда делась салфетка. На столе её не было. Она оказалась на полу, под ногой у девушки. Сисс встал, не дожидаясь официанта, бросил на стол несколько монет и медленно двинулся к выходу. У двери он остановился. Девушка шла следом, надевая на ходу капюшон и даже не пытаясь собрать рассыпавшиеся волосы. Она была ещё по-детски тонкая и длинноногая. Не успели двери за ними захлопнуться, как Грегори подскочил к их столу, наклонился, сунул салфетку в карман и выбежал на улицу. Седан как раз трогался. Девушка сидела рядом с Сиссом. Почти не прячась, Грегори кинулся к своему «бьюику». Сражаясь с дверцей, он успел заметить на противоположной стороне мигающий красный огонёк — Сисс разворачивался, прыгнул в машину, дал полный газ и рванул с места. Некоторое время ему не удавалось нагнать «крайслер», но вот среди пляшущих бликов он увидел тёмно-серый багажник и сразу почувствовал облегчение. Сисс выехал на верхний уровень сквозной северной трассы, но уже на третьей секции свернул с неё. Грегори держался близко к нему — когда вокруг столько машин, это можно позволить; ему хотелось знать, что они там делают, но лишь время от времени удавалось различить два тёмных силуэта, сидящих довольно далеко друг от друга. Сейчас они проезжали мимо ярких домов новой застройки. Внезапно, не съезжая к обочине, Сисс затормозил. Грегори поневоле пришлось обогнать его, и теперь, сбавив скорость, он следил за ним в заднее стекло. Вдруг серый седан тронулся, обогнал Грегори и въехал на небольшую круглую площадь. Они возвращались — тем же путём; Грегори держался в нескольких метрах позади. Шестиэтажные здания, окружённые широкими газонами, перемежались с домами поменьше, стоящими за живыми изгородями и оградами из проволочной сетки. Сисс въехал в проезд и вслед за девушкой вышел из машины. Грегори следил за ними, пока они не растаяли в полумраке газонов; молочные шары фонарей над подъездами давали мало света, и он тщетно напрягал зрение, пытаясь высмотреть их силуэты возле какой-нибудь двери. К машине Сисса подошёл полицейский и с неодобрением осмотрел её, сперва спереди, потом сзади: одна фара ближнего света горела тускло, видно, чуть отошёл контакт. Наконец полицейский удалился. Грегори ждал уже минут пять; почему-то он был уверен, что Сисс ничего не добьётся и скоро возвратится. Он вышел из машины, прогулялся по дорожке и вдруг услышал шаги. В распахнутом плаще, без шапки брёл Сисс, волосы у него были взъерошены, на висках топорщились пряди, похожие на крылья нетопыря. Грегори нырнул в машину, но дверцу не захлопнул, чтобы не наделать шума; он наблюдал и одновременно шарил по карманам в поисках сигарет — страшно хотелось курить. Сисс долго стоял, безвольно опустив руки, потом провёл ладонью по капоту, словно проверяя, не запылился ли он, но даже не взглянул на ладонь, сел в машину и погасил свет. Грегори тотчас же включил зажигание и приготовился ехать. Однако Сисс не трогался с места. Грегори выключил двигатель; вспомнив про салфетку, вытащил её из кармана, развернул, поднёс к приборной доске и с трудом прочитал несколько слов, нацарапанных на ней: адрес, телефон и имя Сисса. Он было подумал, может, девушка переодевается и сейчас выйдет, но сразу же отбросил эту мысль. Почему-то он был уверен, что Сисс ничего не ждёт и ни на что не надеется. Светящиеся стрелки часов показывали девятый час; значит, они стоят здесь уже минут тридцать. Грегори выкурил две сигареты, окурки выбросил на газон, немножко послушал по приёмнику музыку, а когда терпение наконец истощилось, демонстративно хлопнул дверцей и направился к седану.

Сисс сидел, опершись локтями на руль и спрятав лицо в ладони. Падающий сбоку свет уличного фонаря серебряно поблёскивал на топорщащейся седой пряди. Грегори стоял и не знал, что делать. Потом, приняв решение, на цыпочках пошёл к «бьюику», оглянулся — Сисс не двигался, — сел в машину, резко рванул с места, повернул налево, разогнался на широкой, совершенно пустой улице и вернулся назад. Тёмная масса «крайслера» росла на глазах; казалось, столкновение неизбежно, но тут Грегори нажал на тормоза, шины взвизгнули, машина проехала по инерции ещё несколько метров и ударила в задний бампер «крайслера» — хоть и несильно, но громко. Грегори тотчас же выскочил из машины, восклицая:

— Ради Бога, простите! Тормоза у меня совершенно не держат! Надеюсь, вы не пострадали? Ах, это вы… — уже тише произнёс он и остановился.

Сисс, которого удар швырнул вперёд, открыл дверцу и, стоя одной ногой на земле, словно он собирался выйти из машины, но потом раздумал, уставился на Грегори, изображавшего удивление и растерянность.

— А, это вы? Как вас… Грегори, да? Что ж это получается, полиция наезжает на мирных граждан?

Они пошли взглянуть на багажник; он был цел, удар, как и надеялся Грегори, принял на себя бампер.

— Как это вам удалось? — выпрямляясь, поинтересовался Сисс.

— Понимаете, машина у меня из проката, ну я и переоценил тормоза. Откровенно говоря, обожаю ездить, что называется, с ветерком, наверно, оттого что ещё не перебесился. У меня ведь нет машины.

Грегори показалось, что он слишком много говорит, и он замолчал.

— У вас нет машины? — переспросил Сисс.

Вопрос он задал чисто машинально, думая о чём-то своём. При этом натянул на правую руку перчатку, разгладил, застегнул кнопку, а вторую перчатку аккуратно скатал трубочкой. Они всё ещё стояли возле столкнувшихся автомобилей.

«Сейчас я его приглашу», — решил Грегори.

— Нету, — ответил он. — Бедность — одна из главнейших добродетелей, свято соблюдаемых в полиции. Но как бы то ни было, я чувствую себя виноватым, и потом, видно, судьба нам велит провести сегодняшний вечер вместе, коль скоро мы вместе отобедали. Кстати, сейчас самое подходящее время поужинать.

— Разве что в автомате, принимая во внимание вашу бедность, — рассеянно бросил Сисс. Он всё время оглядывался по сторонам, словно кого-то искал.

— Ну уж не настолько я беден. Предлагаю звёздный заезд в «Савой». Как вы на это? Наверху там есть уютные уголки. И вино хорошее.

— Нет, благодарю. Я не пью. Не могу. Впрочем, не знаю… В конце концов… — Сисс направился к «крайслеру», сел в него и почти беззвучно добавил: — А, всё равно…

— Значит, едем! Отлично! Езжайте первым, хорошо? — торопливо говорил Грегори, делая вид, что принимает слова учёного за согласие.

Сисс испытующе взглянул на него, даже высунулся из машины, словно желая рассмотреть выражение лица, потом неожиданно захлопнул дверцу и нажал на стартёр. Мотор молчал: Сисс забыл включить зажигание. Грегори видел это, но подсказывать не стал. С минуту Сисс тщетно пытался оживить мёртвый мотор, наконец заметил свою оплошность. Садясь за руль, Грегори не был уверен, что учёный поедет в «Савой», и когда тронулся следом за его машиной, вдруг подумал: «Хорошо бы он свернул». Но уже на первом перекрёстке понял, что Сисс принял приглашение.

До «Савоя» ехали минут десять, машины оставили на стоянке. Было уже половина десятого, на первом этаже играл оркестр, в центре зала на вращающейся площадке, освещённой снизу разноцветными фонариками, танцевали. Наверх, откуда открывался вид на зал, пришлось пройти мимо колонн, и свет люстр, висящих на длинных цепях, слепил им глаза. К ним подскочил официант и предложил стол в глубине, рядом с шумной компанией, но Грегори отказался и прошёл в самый конец балкона. Там, немножко на отшибе, между капителями двух колонн был двухместный столик. Мгновенно появились два официанта во фраках, один с меню, другой с картой вин — довольно толстым томом.

— Вы разбираетесь в этом? — спросил Сисс, захлопывая переплетённый в кожу фолиант.

Грегори улыбнулся:

— Немножко. Для начала, думаю, неплохо бы вермут. Вам с лимоном?

— Вермут? Он горчит. Впрочем, пусть будет вермут. Можно и с лимоном.

Грегори молча взглянул на официанта, этого было достаточно. Второй терпеливо ждал чуть в отдалении. После долгих размышлений Грегори сделал заказ, предварительно осведомившись у Сисса, как тот относится к салату из свежих овощей и не повредит ли ему жареное.

Сисс, наклонившись к балюстраде, безразлично смотрел вниз на головы танцующих. Оркестр играл слоу-фокс.

Грегори тоже бросил взгляд на площадку, потом поднял рюмку с вермутом и посмотрел сквозь неё на свет.

— Да… вот ещё что… — с трудом выдавил он. — Я… я хочу попросить у вас прощения.

— Что? — Сисс недоумённо поднял брови. — Ах, вот что! — понял он наконец. — Нет, нет, ради Бога, не надо! Всё это такая ерунда.

— Я буквально только сегодня узнал, почему вы ушли из генерального штаба.

— Значит, теперь уже знаете? — безразлично пробормотал Сисс. Вермут он выпил, как чай, — тремя глотками. Ломтик лимона соскользнул к губам, он взял его двумя пальцами, подержал и опустил в пустую рюмку.

— Да.

— Старая история. Вам-то полагалось бы её знать, раз уж вы следите за мной.

— Вы относитесь к той категории людей, о которых высказывают диаметрально противоположные мнения, — заметил Грегори, делая вид, что не слышал последних слов учёного. — Либо горячо, либо холодно. И ничего — тепло. Так и в этом случае. Всё зависит от источника информации. А не могли бы вы рассказать, за что вас сняли с руководства оперативным отделом?

— И приклеили ярлык «красный», — добавил Сисс. Вопреки ожиданиям Грегори он ничуть не оживился, был всё так же вял и безразличен, сидел сгорбившись, опираясь рукой на перила балкона. — Зачем? — наконец произнёс он. — Нет смысла ворошить прошлое.

— Правда ли, что вы предсказывали катастрофу, гибель человечества? — понизив голос, задал Грегори новый вопрос. — Простите за назойливость, но для меня это очень важно. Вы же знаете, как люди всё перевирают и искажают. Не могли бы вы рассказать, как всё было?

— Зачем вам это?

— Хочу узнать вас, понять.

— Старая история, — опять повторил Сисс, не отрывая взгляда от танцующих. Теперь на площадке горели красные фонарики, и обнажённые плечи женщин отсвечивали розовым. — Дело было не в катастрофе. Вам действительно интересно?

— Да.

— Эк вы любопытны. Было это в сорок шестом. Началась атомная гонка. Я понимал, что, когда будет достигнут предел — я имею в виду взрывную силу, — начнётся развитие средств доставки. То есть ракет. Потом и тут дойдут до предела; у обеих сторон ракеты с водородными боеголовками, где-то укрыт пульт с пресловутой кнопкой. Стоит её нажать, и ракеты взлетают. Через двадцать минут наступает конец света для обеих сторон — finis mundi ambilateralis [12]…

Сисс усмехнулся. Официант принёс вино, откупорил бутылку, налил несколько капель Грегори в бокал. Грегори пригубил, прополоскал рот и кивнул. Официант налил по полному бокалу и отошёл.

— Так вы думали в сорок шестом году? — спросил Грегори, поднимая бокал.

Сисс кончиком языка попробовал вино, осторожно отпил маленький глоток, потом залпом выпил до дна, выдохнул и поставил бокал на стол — не то с удивлением, не то в замешательстве.

— Нет, это только начало. Понимаете, гонка, уж коль она началась, не может прекратиться Она должна продолжаться. Одна сторона создаёт большую пушку, вторая отвечает ещё большим танком. Процесс этот может закончить только столкновение, война. А поскольку в подобной ситуации она означает finis mundi [13], гонку приходится продолжать. И люди становятся её пленниками. Оружие всё улучшается и совершенствуется. Но вот оно усовершенствовано до предела. Что остаётся? Мозги. Мозги командующих. А поскольку человеческий мозг усовершенствованию не поддаётся, то и здесь придётся перейти на автоматы. Итак, следующая стадия — это автоматический генштаб, то есть электронные стратегические машины. И тут возникает интереснейшая проблема, вернее, две проблемы. На это обратил моё внимание Мак Катт. Во-первых, существует ли предел для развития таких мозгов? Они похожи на устройства, способные играть в шахматы. Машина, предвидящая намерения противника на десять ходов вперёд, всегда выиграет у машины, которая предвидит только на восемь или девять. Чем дальше предвидение, тем машина должна быть больше. Это раз.

Сисс явно оживился. Грегори показалось, что он обо всём забыл, забыл даже, кто его собеседник. Грегори разлил вино. Сисс играл бокалом, двигал его по скатерти взад и вперёд. Вдруг бокал накренился. Но Сисс подхватил его и выпил — опять залпом. Внизу зажглись жёлтые прожекторы, мандолины выводили гавайскую мелодию.

— Создание всё более крупных машин для стратегических задач ведёт, хотите вы того или не хотите, к увеличению объёма информации, которую закладывают в них. А это в свою очередь означает, что электронный мозг станет определять жизнь государства. Мозг может счесть, что пресловутую кнопку надо перенести в другое место. Или что следует изменить покрой пехотных мундиров. Или же что необходимо увеличить производство такого-то сорта стали и потребует на это средств. Ну а раз такой мозг построен, его надо слушаться. Если парламент начнёт дебатировать — выделять или не выделять кредиты, решение затянется, а тем временем противник может вырваться вперёд. И через некоторое время ликвидация парламентской системы станет неизбежной. Контроль людей над мозгом будет уменьшаться по мере увеличения количества информации, сконцентрированной в нём. Вам понятно? По обеим сторонам океана возникают два разрастающихся мозга. Каково будет первое требование такого мозга, когда наступит очередь следующего шага в продолжающейся гонке?

— Увеличить его компетенцию, — вполголоса произнёс Грегори, наблюдая из-под опущенных век за Сиссом. У того на щеках выступили красные пятна.

Внизу стало вдруг тихо, потом раздались аплодисменты, и запела певица. Юноша в смокинге подкатил к ним столик на колёсах, следом официанты принесли подносы с кастрюльками, накрытыми серебряными колпаками. Расставили подогретые тарелки, разложили салфетки, приборы.

— Нет, — заявил Сисс. — Первым делом он потребует, чтобы увеличили его самого, то есть пристроили ещё блок и ещё! А компетенция — это придёт само собой.

— Короче, вы предсказываете, что земля превратится в шахматную доску, а люди станут пешками, которыми два механических игрока будут разыгрывать бесконечную партию?

Сисс надменно глянул на Грегори.

— Именно. Только я не предсказываю. Я делаю выводы. Первый этап подготовительного процесса близится к концу, а ускорение всё нарастает. Я понимаю, это кажется невероятным, неправдоподобным. Но от этого никуда не деться. Никуда не деться!

— М-да, — пробормотал Грегори, склоняясь над тарелкой. — И что же вы… предлагали?

— Договориться. Любой ценой. Но, как это ни страшно звучит, катастрофа представляется мне меньшим злом, нежели эта шахматная партия. Я всего-навсего сделал выводы. Иллюзий у меня нет. Знаете, это ужасно — не иметь иллюзий! — сказал Сисс и налил себе вина. Пил он неохотно, почти с отвращением, но всё-таки пил, и всё больше: даже сам разливал вино по бокалам.

Внизу снова заиграл оркестр. Мимо них прошла пара: стройный мужчина с иссиня-чёрными усиками, оттеняющими бледность лица, и молоденькая девушка. На обнажённые плечи девушки была накинута белая шаль с золотой ниткой, под цвет её волос. Сисс посмотрел ей вслед, долго провожал взглядом, губы его искривились в непонятной гримасе. Он отодвинул тарелку, прикрыл глаза и спрятал руки под скатерть. Грегори показалось, что он считает пульс. Через несколько секунд он открыл глаза и спросил:

— Ну и чем мы закончим столь великолепно начатый вечер?

Потом пригладил волосы на висках, выпрямился. Грегори положил на тарелку нож и вилку. Моментально подлетел официант.

— Кофе будете пить? — спросил Грегори.

— Обязательно, — ответил Сисс. И опять спрятал руки под скатерть. — Кажется, я пьян… — сообщил он, смущённо улыбаясь, и неуверенно, с изумлением осмотрелся.

— Время от времени это необходимо, — заметил Грегори и вылил остатки вина себе в бокал.

Кофе был горячий и крепкий. Его выпили в молчании. Стало душновато. Грегори поискал глазами официанта и, не найдя, встал. Официант оказался возле бара, за колонной. Грегори попросил открыть окно. Когда он вернулся на место, приятное свежее дуновение колебало пар, поднимающийся из чашек. Сисс сидел, опершись о балюстраду, и глубоко, часто дышал; глаза у него были запавшие и красные, на висках вздулись жилы.

— Вам плохо? — спросил Грегори.

— Я не выношу алкоголя. — Сисс снова закрыл глаза. — То есть организм не выносит. Внутри становится мутно, тускло.

— Мне очень жаль…

— Ай да пустяки. — Сисс всё не открывал глаз. — Не будем об этом.

— Простите, вы были противником превентивной войны? Я имею в виду сорок шестой год.

— Да. Тем более что в её успех не верил никто, даже кричавшие о её необходимости. Понимаете, не было психологической готовности. Все были опьянены наступившим миром. Но постепенно даже священника можно склонить к людоедству. Главное, действовать последовательно, систематически. Как сейчас.

— А что вы делали потом?

— Разное. Начинал многое, да закончить ничего не смог. Как-то так получалось, что я оказывался тем самым камнем преткновения, а в этом, сами понимаете, проку мало. Это дело я тоже, видно, не закончу. Вечно я останавливаюсь на мёртвой точке. Если бы я ещё мог верить в злой рок… Так ведь нет, это мой характер… Терпеть не могу компромиссов.

— Вы ведь не женаты?

— Нет. — Сисс с подозрением глянул на Грегори. — Почему вы об этом спрашиваете?

Грегори пожал плечами.

— Ну… просто хотел узнать. Если вам…

— Устаревший институт, — пробормотал Сисс. — Детей у меня, к вашему сведению, тоже нет. Если бы их можно было делать головой… Не доверяю я этой лотерее генов. Да, кстати, сейчас, кажется, вы хозяин, а я гость? В таком случае, может, пойдём?

Грегори расплатился. Когда они спустились вниз, оркестр грянул громкую джазовую мелодию. Они пробирались по краю танцевальной площадки, их толкали. Наконец они вышли на улицу, и Сисс с облегчением вздохнул полной грудью.

— Благодарю… за всё, — вяло произнёс он.

Грегори не отставал от него. Сисс долго рылся в карманах, разыскивая ключи, наконец нашёл, открыл дверцу, расстегнул пальто, потом снял и бросил его, скомканное, на заднее сиденье. Взялся за руль. Грегори продолжал стоять.

Сисс сидел и не двигался.

— Я не могу вести, — пробормотал он.

— Давайте-ка я вас отвезу, — предложил Грегори. — Подвиньтесь, пожалуйста, — и он наклонился, чтобы сесть.

— У вас же тут машина…

— Чепуха. Потом вернусь.

Грегори уселся, захлопнул дверцу и резко взял с места.

7

Поставив машину во дворе, Грегори вернулся в подъезд. Сисс стоял с закрытыми глазами, тяжело опершись на перила, на губах у него блуждала слабая болезненная улыбка. Грегори не прощался — ждал. Наконец Сисс глубоко вздохнул, открыл глаза и посмотрел на Грегори.

— Вы не торопитесь? — спросил он.

Грегори кивнул и, ни слова не говоря, пошёл следом за ним по лестнице. Уже взявшись за ручку двери, Сисс вдруг замер, что-то собрался сказать, даже прикрыл снова дверь, но тотчас же распахнул её.

— Я войду первым, темно, — сказал он.

В прихожей свет горел. Кухонная дверь была открыта, но в кухне никого не было, только негромко посвистывал чайник, стоящий на маленьком огне. Они разделись, повесили пальто.

При свете белого матового шара, висящего под самым потолком, комната выглядела опрятно и даже празднично. На письменном столе длинный ряд книг одинакового формата, карандаши и ручки лежат симметрично, к книжным полкам придвинут стеклянный столик и два низких клубных кресла с зелёной обивкой, на их сиденья брошены подушки с ярким геометрическим узором. Стол заставлен чашками, бокалами, тарелками с фруктами и пирожными. Судя по вилкам и чайным ложкам, он был сервирован на двоих. Сисс потёр руки.

— Садитесь к книгам, там удобней, — сказал он с наигранным оживлением. — После обеда у меня был гость, так что могу угостить тем, что осталось.

Грегори хотел ответить — непринуждённо, остроумно, чтобы подыграть Сиссу, но как-то ничего не придумал и, молча отодвинув кресло, уселся на подлокотник лицом к книгам.

Это было великолепное собрание научной литературы на нескольких языках; каждая полка снабжена пластмассовой табличкой с названием предмета: на одной — труды по антропологии, на другой — по математике. Краем глаза Грегори заметил в выдвинутом ящике стола какие-то планшеты с неяркими пятнами телесного цвета, но едва бросил на них взгляд, как Сисс сорвался с места, буквально подбежал к столу, коленом задвинул ящик и захлопнул дверцу.

— Беспорядок, прошу прощения, — объяснил он с наигранной непринуждённостью, опять потёр руки и уселся возле окна на батарею парового отопления.

— Нынешний ваш интерес к моей особе представляется мне тоже весьма подозрительным, — заметил он. — Слишком уж он всесторонний…

— У вас, наверно, было много неприятностей в жизни, — отозвался Грегори. Он наугад вытаскивал толстые тома и большим пальцем прогонял страницы, как карты в колоде; перед глазами мелькали формулы и математические символы.

— Пожалуй, да. Что будете пить — чай, кофе? — вспомнил вдруг Сисс о своих обязанностях хозяина.

— То же, что и вы.

— Отлично.

Сисс направился на кухню. Грегори отложил «Principia mathematica» [14] и уставился на дверцу письменного стола. Он бы с удовольствием порылся в ящиках, но не смел. Через открытую дверь было слышно, как Сисс возится у плиты. Вскоре он принёс чайник, налил по чашке чаю и уселся напротив Грегори.

— Осторожно, горячий, — предупредил он. — Итак, я теперь вне подозрений? — И, помолчав с минуту, продолжил: — А знаете что? Я мог бы подбросить ещё один мотив, который ускользнул от вашего внимания. Представьте, что мне нужно было спрятать труп. Например, я кого-то убил. И чтобы затереть следы, я создаю необычную ситуацию, перетаскиваю покойников с места на место, произвожу, так сказать, смятение и замешательство, в котором моя жертва исчезает с концами. Как вам это нравится?

— Слишком литературно, — ответил Грегори. Он раскрыл толстый, тяжёлый том по психометрии, отпечатанный на плотной мелованной бумаге. — У Честертона есть похожий рассказ.

— Не читал. Не люблю Честертона. Значит, нет? Ну, а по-вашему, каковы были мои мотивы?

— Вот я и не знаю, зачем бы вам нужно было устраивать всё это? И ни один мотив к вам не подходит. Потому я и отказался от подозрений.

— А вы пробовали ворошить моё прошлое? Устанавливали, когда и куда я ходил? Искали следы и отпечатки пальцев? Я что-то такого не заметил, за одним исключением.

— Ну, традиционные методы я сразу отбросил, потому что мозаика всё равно не складывалась. Тем более что систематически вести следствие я не умею. Предпочитаю импровизировать. Если угодно, я человек скорее беспорядочный, — сообщил Грегори. Между страницами он почувствовал что-то твёрдое и медленно перелистывал книгу. — Я даже создал теорию, оправдывающую мою небрежность: собирание улик ничего не даёт, пока не уловишь верное направление.

— Так вы интуитивист! Бергсона [15] читали?

— Читал.

Грегори перелистнул ещё страницу. Перед ним лежал негатив довольно большого формата. На фоне просвечивающей сквозь него белой бумаги вырисовывалась фигура человека, откинувшегося чуть назад. Медленным движением Грегори поднял книгу на уровень глаз и поверх неё взглянул на Сисса, сидящего чуть ниже. При этом он пальцем потихоньку передвигал негатив по незапечатанному промежутку между колонками текста, не переставая говорить.

— Шеппард сообщил мне, что в ту ночь, когда исчез труп в Льюисе, вы сидели у него. Так что у вас алиби. А я вёл себя подобно глупому щенку, который ищет закопанную кость там, где её нет, бегает от дерева к дереву и роет, роет, хотя искать-то нечего и незачем. Я сам себя обманывал. Не было никаких оснований…

Он передвигал негатив по белой полоске и наконец разобрал: это был снимок обнажённой женщины, полулежащей на столе. Тёмные, а в действительности светлые, волосы, свешиваясь на руку, которой она опиралась на ряд тёмных кирпичей, почти достигали сосков, просвечивающих молочными пятнышками. Свисающие со стола длинные ноги у лодыжек стягивали не то бусы, не то чётки. Второй рукой она придерживала какой-то непонятный, туманный предмет, лежащий на сдвинутых чёрных бёдрах. Между губами, искажёнными в неясной гримасе, виднелись чёрные точки зубов.

— Думаю, выглядело это всё страшно глупо, — продолжал Грегори и бросил взгляд на Сисса. Тот улыбнулся бледной, незаметной улыбкой и медленно опустил голову.

— Право, не знаю. У вас просто другая точка зрения. Если бы мы жили во времена инквизиции, вы, возможно, и добились бы своего.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Грегори. Прижав негатив к странице, он ещё раз глянул на него и вдруг всё понял: то, что он принимал за чётки, на самом деле было цепочкой. У девушки скованы ноги. Наморщив лоб, он захлопнул книгу, поставил её на место и опустился с подлокотника на сиденье.

— Я не выношу боли. Пытками вы смогли бы вырвать из меня любое признание. Переломали бы мне все кости, но зато спасли бы душевный покой. Или, вернее, целостность мировоззрения.

— Не могу понять Шеппарда, как, впрочем, и всей этой истории, — задумчиво произнёс Грегори. — Всучил мне глухое, безнадёжное дело и с самого начала не дал ни единого шанса. Хотя вам это, должно быть, не интересно?

— Признаться, нет, — ответил Сисс, ставя пустую чашку. — Всё, что мог, я сделал.

Грегори встал и прошёлся по комнате. На стене висела большая фотография в рамке: скульптурная группа, снятая снизу, с резко очерченными пятнами света и тени.

— Это вы снимали?

— Да.

Сисс даже не повернул головы.

— Неплохо.

Грегори осмотрелся. В письменном столе он узнал стол с негатива. «А кирпичи — это книги», — догадался он. Взглянул на окна: кроме обычных, на них были чёрные светонепроницаемые шторы, сейчас свёрнутые и поднятые.

— Вот уж не думал, что у вас склонность к искусству, — заметил он, снова присаживаясь к столу.

Сисс несколько раз моргнул и с трудом поднялся.

— Когда-то увлекался. Кое-что ещё сохранилось, хотите взглянуть?

— О, с удовольствием.

— Сейчас. — Сисс шарил по карманам. — Где же ключи? А, наверное, в пальто.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой, и зажёг в прихожей свет. Не было его довольно долго. Грегори очень хотелось ещё раз заглянуть в том психометрии, но он побоялся рисковать. Послышался шум, треск, как будто рвали ткань, и на пороге появился Сисс. Он страшно изменился. Выпрямившись, хрипло дыша, неестественно большими шагами он шёл на Грегори, точно собираясь броситься на него. Шага за два до стола он разжал кулак, и из него выпал смятый клочок бумаги. Грегори узнал салфетку. Кружась в воздухе, она медленно опускалась на пол. Крохотный рот Сисса сложился в гримасу невыразимого отвращения. Грегори почувствовал, что щёки, лоб — всё лицо — у него пылают.

— Что тебе нужно от меня, ты, мразь? — фальцетом выкрикнул Сисс. — Признания? Ну так получай! Это я. Слышишь? Это я! Всё я! Я всё подстроил, я воровал трупы! Играл мертвецами в куклы: так мне захотелось, ясно?! Не смей прикасаться ко мне, мразь, не то меня вырвет!!! — Лицо у Сисса посинело. Он с трудом добрёл до письменного стола, упал в кресло, трясущимися руками вытащил из кармана стеклянную трубочку, вырвал зубами пробку и, прерывисто дыша, почти задыхаясь, слизнул несколько капель маслянистой жидкости. Постепенно дыхание его становилось глубже, ровнее. Опершись затылком о книжную полку, он сидел с закрытыми глазами и хватал воздух. Наконец, придя в себя, шевельнулся, уселся поудобней. Грегори неподвижно стоял и смотрел. Лицо у него всё ещё горело.

— Вон! Прошу вас, уйдите, — хрипло пробормотал Сисс.

Но Грегори как будто прирос к полу — стоял и чего-то ждал.

— Ах, нет! Ну что ж! — Сисс вскочил и сразу же закашлялся. Кашлял он долго, жадно ловя ртом воздух. Кончив, выпрямился, дотронулся до воротничка рубашки, который перед этим расстегнул, одёрнул пиджак и вышел. Хлопнула входная дверь.

Грегори остался в квартире один. Сейчас можно было бы всласть порыться в ящиках; он даже подошёл к письменному столу, хотя понимал, твёрдо знал, что не сделает этого. Он закурил сигарету и принялся ходить по комнате. Голова была совершенно пустая. Раздавив сигарету в пепельнице, он ещё раз взглянул на стол, покачал головой и вышел в прихожую. Пальто валялось на полу, он поднял его и увидел, что спина разорвана почти до талии, а петля вешалки с лоскутом подкладки висит на крючке. Он стоял, рассматривая пальто, и вдруг зазвонил телефон. Грегори не шелохнулся. Телефон всё звонил. Тогда Грегори вернулся в комнату и остановился, ожидая, когда звонок умолкнет, но тот продолжал надрываться.

«Ни принципов, ни последовательности. Тряпка я. Нет, не тряпка, а как это? Мразь, вот как!» — подумал Грегори и поднял трубку:

— Алло?

— Это вы? Наконец-то! — раздался в трубке голос Шеппарда.

— Да, я. А откуда… как вы узнали, что я здесь? — спросил Грегори. Ноги у него стали ватные.

— Ну а где вы ещё можете быть в двенадцатом часу ночи, если вас нет дома? — ответил Шеппард. — Вы долго ещё намерены оставаться здесь? Сисс не очень далеко от вас?

— Сисса нет. Его вообще нет в квартире.

— А кто есть? Сестра? — В голосе инспектора звучало недовольство.

— Вообще никого нет.

— То есть как? Вы один? Как вы там очутились? — На сей раз голос инспектора звучал явно неприязненно.

— Мы пришли вместе, но он ушёл. У нас тут произошёл конфликт, — с трудом выдавливал из себя Грегори. — Потом, то есть завтра, я… если смогу… в общем, при встрече… А почему вы звоните? Что-нибудь случилось?

— Случилось. Умер Вильямс. Вам эта фамилия, надеюсь, известна?

— Да, конечно.

— Перед смертью он пришёл в себя и захотел дать показания. Я пытался отыскать вас, даже по радио объявляли…

— Простите, не знал…

— Не стоит извиняться. Показания записали на магнитофон. Я бы хотел, чтоб вы их прослушали.

— Сейчас?!

— А зачем откладывать? Вы ждёте Сисса?

— Нет, нет, я как раз собрался уходить…

— Вот и прекрасно. Вы в силах прямо сейчас приехать ко мне? Я предпочёл бы не откладывать на завтра…

— Хорошо, — каким-то бесцветным голосом ответил Грегори, но тут же вспомнил о пальто и поспешно добавил:Только сначала мне нужно заехать домой. Это займёт полчаса, не больше.

— Жду вас.

Шеппард повесил трубку. Грегори поднял пальто, перекинул через руку и сбежал вниз по лестнице. Заглянул во двор: серого «крайслера» не было. На улице он поймал такси, доехал до «Савоя» и пересел в свой «бьюик». Остывший мотор долго не заводился. Прислушиваясь к его тарахтению, Грегори мучительно размышлял, что сказать Шеппарду.

Возле дома мистера и миссис Феншо стоянки не было, но сейчас Грегори было не до соблюдения правил; он оставил машину у ворот и по мокрому асфальту, в котором, как в зеркале, отражались далёкие огни, помчался к парадному входу. Долго пытался повернуть ключ в замке, пока с удивлением не обнаружил, что дверь не заперта. Такого ещё не бывало. Огромный холл был заполнен мерцающим, колеблющимся полусветом, над лестницей на высоком сводчатом потолке вспыхивали и угасали какие-то странные отблески. Ступая на цыпочках, Грегори дошёл до зеркального зала и на пороге остановился.

На том месте, где стоял стол, было какое-то возвышение, накрытое коврами. По обеим сторонам его стояли свечи, и бесконечные галереи огоньков дрожали в угловых зеркалах. В воздухе висел запах горячего стеарина, жёлто-синие огоньки беспокойно колебались, фитиль одной свечи потрескивал. Всё это было настолько необычно, что Грегори замер и остолбенело уставился на пустое место между рядами свечей. Потом медленно поднял глаза; со стороны могло показаться, будто он любуется радугами, загорающимися и гаснущими в хрустальных кристаллах люстры. Осторожно обвёл взглядом зал — никого. Двинулся дальше — вдоль стенки, крадучись, на цыпочках, точно вор, — и вдруг увидел на полу белую свёрнутую спиралью стружку. И, только дойдя до распахнутой двери, услыхал шаги. Надеясь проскочить, спрятаться у себя в комнате, он пошёл быстрее. Впереди, в темноте, забрезжили дрожащие золотистые искры. Из коридора выплыла миссис Феншо. Она шла очень медленно, на плечи поверх чёрного платья у неё была накинута тёмно-лиловая шаль с нашитыми золотыми бляшками; при каждом движении они вспыхивали и переливались. Грегори попытался разминуться, но она шла прямо на него. Шла, как слепая. Пришлось отступить на шаг и ещё на шаг, он пятился задом, а она надвигалась — неуклонно, точно не видела его. Грегори споткнулся о дорожку и остановился. Они опять были в зеркальном зале.

— Жизнь моя! — вдруг выкрикнула рыдающим голосом миссис Феншо. — Жизнь моя! Всё! Всё кончено! Унесли его! — Она подошла так близко, что Грегори чувствовал на щеке её дыхание. — Он знал, что не выдержит, и ещё сегодня говорил мне! Но ведь всё было как обычно, почему же всё кончилось? Почему? — повторяла она, жарко дыша Грегори прямо в лицо, и внезапно эти слова и фразы, выкрикиваемые с таким отчаянием, утратили для него всякий смысл и значение.

— Не знаю… о, неужели… мне очень жаль… — беспомощно бормотал Грегори, чувствуя, что запутывается в нелепости, в непонятной трагедии, становится участником какой-то неправдоподобной сцены, разыгрываемой с правдоподобнейшим отчаянием. Из-под шали миссис Феншо выползла тёмная рука с набухшими венами и крепко схватила Грегори за запястье.

— Что произошло? Неужели мистер Феншо… — Грегори не закончил вопроса, потому что она, захлёбываясь от беззвучных спазматических рыданий, подтвердила его предположение судорожными кивками. — Ох, так внезапно, — пробормотал он.

Эти слова, казалось, привели её в чувство. Она взглянула на него тяжело, жёстко, почти с ненавистью.

— Нет! Не внезапно! Не внезапно! Нет! Уже давно, уже долго, и он все эти годы отодвигал, мы вместе сопротивлялись, боролись, у него же было всё самое лучшее, что только нужно человеку. Я каждую ночь делала ему массаж, я держала его за руку, когда ему было плохо, сидела возле него до рассвета. Без меня он мог только днём, днём я ему была не нужна, но ведь сейчас же ночь, ночь!!! — снова закричала она отчаянно, страшно, и странное, звучное эхо ещё усилило её голос.

«Ночь…» — искажённо и деформированно донеслось из глубины дома, из тёмной анфилады комнат, выходящих на лестничную площадку, и медленно угасло — над головою женщины, которая одной рукой судорожно сдавила его кисть, а другой колотила его по груди. Ошеломлённый, подавленный такой стихийностью, обнажённостью горя, такой силой отчаянья, понемногу начиная понимать, что произошло, Грегори молча смотрел на колеблющиеся огоньки свечей, озаряющие пустое, застланное коврами возвышение в центре зала.

— О ты, ты! О ты! — кричала миссис Феншо, и непонятно было, то ли она обращается к Грегори, то ли к покойному мужу, а может, взывает к Богу.

И вдруг крики оборвались и сменились всхлипываниями. Одна слеза, блеснув, упала на лацкан пиджака Грегори; он почувствовал облегчение, оттого что ей наконец удалось заплакать. Но миссис Феншо тут же взяла себя в руки и голосом, на удивление ровным, хотя и вибрирующим от сдерживаемых рыданий, сказала:

— Благодарю вас. Прошу меня извинить. Идите… Теперь вам никто не будет мешать. О, никто! Уже никому, никогда!

Голос её задрожал, казалось, она опять сорвётся на отчаянный крик. Грегори внутренне сжался, но миссис Феншо, поправив лиловую шаль, пошла к противоположным дверям. По коридору Грегори нёсся чуть ли не бегом и остановился только около своей комнаты.

Плотно закрыв дверь, он зажёг ночник, сел на письменный стол и не мигая смотрел на лампу, пока перед глазами не поплыли радужные пятна.

«Выходит, он был болен и умер. Видно, какая-нибудь хроническая болезнь. А она, значит, за ним ухаживала. И только по ночам. А днём что? Предпочитал быть один? Что с ним было? Она вспоминала массаж. Удушье? Или нервное? Да, и бессонница; возможно, это от сердца. Так-то он казался здоровым, то есть тяжело больным не выглядел. Интересно, сколько ему было лет? Явно под семьдесят. Видимо, это случилось сегодня, верней, уже вчера. Меня же почти весь день не было дома; скорей всего, он умер утром, в крайнем случае, около полудня, а вечером его увезли. Иначе как объяснить свечи?» Начала затекать нога, Грегори переменил позу. «Всё, оказывается, очень просто: он болел, она за ним ухаживала — всякие там сложные процедуры… Да, а когда же она спала?» И тут Грегори вспомнил, что его ждёт Шеппард. Он вскочил, схватил из шкафа старое пальто, быстро оделся и крадучись вышел в коридор. В доме царила мёртвая тишина. В зале догорали свечи; он сбежал по лестнице, освещённой их неровным тусклым светом. «И всего-то это продолжалось полчаса», — с удивлением подумал он, садясь за руль. Когда он проезжал мимо Вестминстера, пробило час.

Как и в прошлый раз, Шеппард сам открыл дверь. Они молча прошли в холл.

— Простите, я заставил вас ждать, — сказал Грегори, вешая пальто, — но внезапно умер мой хозяин, и мне пришлось… э-э… выражать соболезнования.

Шеппард холодно кивнул и указал на открытую дверь. Кабинет не изменился, но при свете коллекция фотографий на стенах выглядела как-то по-другому; Грегори пришло в голову, что они несколько претенциозны. Шеппард уселся за стол, заваленный бумагами и папками, и несколько секунд сидел, не проронив ни слова. А Грегори наполовину был ещё там, в тёмном, безмолвном доме с догорающими свечами и внезапно умолкшей стенкой хозяйской комнаты. Машинально он потёр запястье, как бы желая стереть следы прикосновения пальцев миссис Феншо. И только сейчас, здесь, в кабинете инспектора, он понял, как устал за сегодняшний день. И сразу же подумал, что Шеппард, очевидно, ждёт отчёта о визите к Сиссу. При этой мысли в нём стало расти чувство внутреннего протеста, словно его вынуждали предать кого-то близкого.

— Я сегодня весь вечер следил за Сиссом, — тихо начал он, замолчал и испытующе глянул на Шеппарда. — Стоит об этом рассказывать?

— Полагаю, даже необходимо.

Шеппард был сама невозмутимость.

Грегори кивнул. Говорить о событиях этого вечера было очень трудно, и он старался хотя бы не комментировать их. Шеппард слушал, откинувшись на спинку кресла, и только однажды, когда Грегори рассказывал о фотографии, лицо его дрогнуло.

Грегори остановился, однако инспектор молчал. Закончив рассказ, Грегори поднял голову и заметил на лице Шеппарда улыбку, но она тотчас же исчезла.

— Итак, наконец-то вы получили его признание? — спросил Шеппард. — И, насколько я понимаю, окончательно перестали подозревать его — именно когда он оставил вас одного в квартире? Да?

Грегори удивился. Наморщив лоб, он сидел и не знал, что ответить. Так оно и было, только он до сих пор не отдавал себе в этом отчёта.

— Да, — согласился Грегори. — Пожалуй, что так. Впрочем, я и раньше не надеялся, что это что-нибудь даст. Просто по инерции не мог отцепиться от этого бедняги Сисса, так как никого другого на примете у меня не было; возможно, я даже старался скомпрометировать его, не знаю. Да, наверно, всё так оно и было. Зачем? Ну, чтобы доказать своё превосходство. — Грегори совсем запутался. — Я понимаю, во всём этом смысла ни на грош. А теперь даже не знаю, где он, что делает.

— Ну что ж, я могу вам подсказать, — сухо произнёс инспектор. — Возможно, вы нашли бы его на кладбище, на могиле матери. Или на Пикадилли, где он пытается подцепить молоденькую проститутку. Таков примерно его диапазон. Я не собираюсь становиться вашей доброй полицейской тётушкой, но имейте в виду, что к подобным переживаниям, к моральному похмелью вы должны быть готовы всегда. Так, а что же вы намерены делать дальше?

Грегори молча пожал плечами.

— Недели две назад я подгонял вас, пугая реакцией прессы, — начал Шеппард, сгибая и разгибая металлическую линейку. — Но ожидаемой бури не произошло. Появилось несколько статеек, в которых это дело связали с «летающими тарелками», и, как это ни парадоксально, на том и кончилось. Всё обошлось десятком писем в редакции. Я просто не представлял, до какой степени люди в наше время стали невосприимчивы к необычному. Сейчас стала реальностью прогулка по Луне, сейчас нет невозможного. Возможно всё! Так что, лейтенант, никто не станет лезть в это дело, и мы спокойно можем сдать его в архив…

— И чтобы сообщить это, вы меня и вызвали?

Инспектор не отвечал.

— Вы говорили, что хотели бы ознакомить меня с показаниями Вильямса, — после короткой паузы начал Грегори. — Так, может, прослушаем… и я пойду. Уже поздно, мне не хотелось бы отнимать у вас время.

Шеппард встал, открыл магнитофон, включил его и пояснил:

— Запись сделана по его просьбе. Техники торопились, аппаратура была не совсем в порядке, и потому качество записи оставляет желать лучшего. Садитесь поближе. Внимание…

Два зелёных лепестка в магическом глазке несколько раз дрогнули, разошлись, сошлись, в динамике зашумело, послышалось гудение, треск, и раздался голос, искажённый словно бы металлическим рупором:

— Можно говорить, да? Господин комиссар, доктор, можно, да? Фонарь у меня был очень хороший, жена в прошлом году купила для ночных дежурств. Значит, я иду, заглядываю в окно, он лежит, и руки у него сложены как надо, а когда в следующий раз проходил, слышу шум, точно мешок с картошкой упал. Я посветил в другое окно; а он лежит на полу; я-то подумал: как это он выпал из гроба? И тут он зашевелился, ноги у него начали дёргаться, медленно так, медленно. Я решил, что мне померещилось, глаза снегом протёр, а он всё дёргается, ползёт и с боку на бок переваливается. Уберите это, я буду говорить. Не мешайте. Господин комиссар, я не знаю, сколько это продолжалось, наверно, долго. Я свечу в окошко и не знаю, идти туда или не идти, а он всё складывается и переваливается, к окну уже подполз. Я почти ничего уже и не видел, он у самой стены был, под окном возился. И тут рама и распахнулась.

Кто-то задал вопрос, но слов было не разобрать.

— Про это ничего не могу сказать, — отвечал Вильямс, — и чтоб стёкла сыпались, не помню. Может, да, а может, и нет, врать не хочу. Я стоял с той стороны, нет, никак не показать. Стою я, значит, а он вроде как присел, голова только видна, можно было даже дотронуться до него, вот ближе, чем до этого табурета; я посветил внутрь, а там пусто, ничего нет, только стружки в гробу блеснули, и всё. Я наклонился, он был ниже, ноги у него разъезжались, и он шатался, знаете, доктор, как пьяный, во все стороны его мотало, и звуки такие, будто слепой палкой стучит, а это он руками. Может, у него что в руках было. Я ему говорю: «Стой, ты что делаешь, а ну прекрати!» Вот так я ему сказал…

Наступила короткая пауза, но в тишине слышалось слабое потрескивание, точно кто-то царапал иглой по мембране.

— А он всё лез, лез и опять упал. Я ему кричу, чтоб перестал, но он был мёртвый, я-то сперва подумал, что он не умер, а проснулся, но он не был живым, у него и глаз-то не было, то есть были, но видеть он ничего не видел, не мог он ими видеть, да и не чувствовал ничего тоже, потому что если бы чувствовал, то не бился бы, как бешеный, о доски. Я уж не знаю, что я ему кричал, а он всё цепляется, лезет, а потом зубами за подоконник схватился… Что?

Снова неразборчивый, приглушённый голос задал вопрос, ясно прозвучало только последнее слово «зубами?».

— Я ему близко-близко посветил в лицо, так глаза у него были мутные, ну совсем как у рыбы снулой; а что потом было, не помню…

Другой голос, низкий, видимо поближе к микрофону:

— Когда вы вытащили пистолет? Вы хотели стрелять?

— Пистолет? Не могу сказать, не помню, чтоб я вытаскивал пистолет. Бежал, да? Почему он у меня в руках оказался? Не знаю. Что у меня в глазу? Доктор… до… доктор…

Голос издалека:

— …Ничего нет, Вильямс. Закройте глаза, сейчас вам станет лучше.

Женский голос:

— Вот и прошло, вот и прошло.

Снова голос Вильямса, одышливый, хриплый:

— Я не могу так. Что… уже всё? А где жена? Нет? Почему нет? Здесь? Что инструкция, в инструкции о таком… ничего… нету.

Послышались отголоски короткого спора, кто-то громко произнёс:

— Достаточно!

И сразу же другой голос:

— Вильямс, а машину вы видели? Фары машины?

— Машины? Машины? — медленно, со стоном повторял Вильямс. — У меня в глазах стоит, как он качается из стороны в сторону, и стружки за… ним. Если бы я заметил шнур, я бы знал, что делать. Не было шнура.

— Какого шнура?

— Рогожа? Нет? Шнур? Не знаю. Где? А-а, кто такое увидит, тому свет не мил будет. Но так не бывает, господин комиссар, правда ведь? Стружки, нет. Солома… не выдержит…

Долгая пауза, тишина, прерываемая потрескиванием, и шум, словно где-то вдалеке от микрофона шёпотом спорят несколько человек. Короткий булькающий звук, потом икота, и внезапно погрубевший голос произнёс:

— Я всё отдам, а для себя ничего не хочу. Где она? Это её рука? Это ты?

Снова раздалось потрескивание, стук, будто перед микрофоном передвигали что-то тяжёлое, послышался хруст лопающегося стекла, резкое шипение струи газа, серия отрывистых щелчков, и оглушительный бас произнёс:

— Давай выключай. Конец.

Шеппард остановил кассеты и снова сел за стол. Грегори сидел сгорбленный, судорожно сжав побелевшими пальцами подлокотники, и не мигая смотрел в пол. Он забыл о присутствии Шеппарда.

«Если бы можно было всё вернуть, — думал он. — На месяц назад, и начать снова. Нет. Мало. На год? Глупости. Не получилось бы…» — Знаете, инспектор, — вдруг заговорил он, — если бы вы назначили на это дело не меня, возможно, преступник уже сидел бы в камере. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Может быть. Но продолжайте, продолжайте.

— Продолжать? В моём учебнике физики в разделе об оптических обманах был рисунок, на котором можно было увидеть или белый бокал на чёрном фоне, или два чёрных человеческих профиля на белом фоне. Увидеть можно было либо то, либо другое, а я, мальчишка ещё, думал, что лишь одна из этих картинок настоящая, вот только не мог определить какая. Правда ведь смешно, инспектор, а? Вы помните нашу беседу в этой комнате — о порядке. О естественном порядке вещей. Этот порядок можно имитировать, говорили вы.

— Нет, это вы сказали.

— Я? Ну пусть я. А если это не так? А если имитировать нечего? А если мир не рассыпанная головоломка, а бульон, в котором беспорядочно, безо всякой системы плавают какие-то куски, и вот время от времени они по случайности склеиваются друг с другом, образуя нечто целостное? А вдруг всё, что существует, это фрагменты, недоноски, выкидыши, и у событий есть только концы без начал, или только середины, только зачин или только финал, а мы всё вылавливаем, выделяем, собираем, пока не увидим: любовь — во всей полноте, измену — целиком, катастрофу — полностью, хотя в действительности мы и сами-то случайны, фрагментарны. Наши лица, наши судьбы формирует статистика, мы существуем как проявление случайного движения броуновских частиц, люди — это недоконченные эскизы, нечаянные наброски. Совершенство, идеал, абсолют — редкостное исключение, встречающееся только потому, что на свете всего так бесконечно, невообразимо, неслыханно много! Огромность мира, его неисчислимая множественность становится автоматическим регулятором обыкновенности будней, благодаря ей нам кажется, что все пробелы и бреши заполнены. Ради собственного спасения мысль отыскивает и соединяет далёкие фрагменты, склеивает их религией, философией. Мы собираем, сгребаем расползающиеся статистические отметки, пытаемся сложить их со смыслом, слепить из них колокол, чтобы он прогудел нам хвалу, чтобы прозвучал его единственный, неповторимый голос! А на самом деле существует только бульон… Математическая гармония Вселенной — это наша молитва, обращённая к пирамиде хаоса. Во все стороны торчат куски бытия, лишённые всякого смысла, но мы считаем их единственными и едиными и ничего другого не желаем видеть! А существует одна статистика, ничего, кроме статистики! Человек разумный — это человек статистический. Каким будет ребёнок — красивым или уродливым? Будет ли он музыкальным? Заболеет ли раком? Всё это решает бросок костей. Статистика определяет, родиться нам или нет, она выбирает, как соединятся гены, из которых созданы будут наши тела, она устанавливает, когда и как умрёт каждый из нас. Кто будет та женщина, которую я полюблю, сколько я буду жить, всё определяет элементарный статистический разброс. Может, даже и моё бессмертие? Ведь вполне вероятно, что иногда, случайно, кому-то в удел достаётся бессмертие, так же как красота или уродство. И поскольку однозначных явлений нет, поскольку отчаяние, радость, прекрасное, безобразное — дело рук статистики, то, значит, в основе нашего познания лежит статистика, и существует только слепая игра, извечная мозаика случайных узоров. Бесконечная множественность сущего смеётся над нашим стремлением к гармонии. Ищите — и обрящете; конечно же обрящете, если будете старательно искать, ибо статистика ничего не отвергает, у неё всё возможно — единственно, с большей или меньшей степенью вероятности. Что такое история? Броуновское движение, статистический танец корпускул, мечтающих о иной жизни, о иной бренности…

— Может, и Бог существует только иногда? — тихо спросил инспектор. Он сидел и, не поднимая головы, слушал то, что с таким трудом выбрасывал из себя Грегори.

— Может быть, — равнодушно согласился Грегори. — А вам не кажется, что перерывы в его существовании очень уж велики?

Он встал, подошёл к стене и невидящим взглядом уставился на фотографию.

— Может, и мы… — начал он и запнулся, — и мы существуем только иногда, то есть иногда в меньшей степени, иногда вовсе исчезаем, растворяемся, а потом внезапным напряжением судорожно соединяем воедино рассыпающееся нагромождение памяти… и возникаем… на один день…

И он снова замолчал. Но через мгновение уже совершенно другим голосом произнёс:

— Прошу прощения. Я тут Бог знает чего наплёл. Может… на сегодня хватит? Я, пожалуй, пойду.

— Вы торопитесь?

Грегори остановился и с удивлением посмотрел на Шеппарда.

— Нет. Но я думал…

— Вы знаете автофургоны Мейлера?

— Мейлера?

— Огромные машины, разрисованные красными и жёлтыми полосами. Вы, должно быть, встречали их на дорогах.

— А, транспортная фирма. «Мейлер возит всё и всюду», — вспомнил Грегори рекламу. — А что такое?

Шеппард, не вставая, протянул ему газету и указал на крохотную заметку в самом низу страницы. «Вчера, — читал Грегори, — грузовой фургон фирмы «Мейлер Ко» столкнулся близ Амбера с товарным поездом. Водитель, который, невзирая на запрещающий сигнал, поехал через переезд, погиб на месте. Из поездной бригады никто не пострадал».

Ничего не понимая, Грегори взглянул на Шеппарда.

— Видимо, он возвращался порожняком в Танбридж Уэллс. У Мейлера там база, — пояснил Шеппард. — Около ста машин. Развозят продукты, в основном мясо и рыбу, в авторефрижераторах. Ездят всегда по ночам, чтобы доставить товар к утру. Выезжают поздно вечером вдвоём, шофёр с помощником.

— Здесь говорится только о шофёре, — заметил Грегори. Он всё ещё ничего не понимал.

— Потому что, приехав на место, шофёр оставляет помощника на складе и возвращается один.

— Повезло помощнику, — заметил Грегори.

— Да. Работа у этих людей нелёгкая. Ездят они в любую погоду. Обслуживают четыре трассы, образующие в плане крест: на севере Бромли и Ловеринг, на востоке Дувр, на западе Хоршем и Льюис, а на юге Брайтон.

— И что же? — спросил Грегори.

— Шофёры ездят по графику: раз в три или пять дней. Если условия тяжёлые, получают отгулы. Этой зимой им не везло. Начало января было бесснежным, помните? Снег выпал только в третьей декаде, а в феврале снегопады были очень обильными. И чем больше трудностей возникало у дорожников с уборкой снега, тем ниже становилась средняя скорость машин. С сорока миль в начале января она упала до тридцати в феврале, а в марте пришли оттепели и гололёд, так что скорость снизилась ещё миль на пять.

— Для чего вы всё это мне рассказываете? — каким-то не своим голосом проговорил Грегори. Вцепившись в стол, он не мигая смотрел на инспектора.

Тот поднял голову и спокойно задал вопрос:

— Вам приходилось когда-нибудь вести машину в сильном тумане?

— Приходилось. И что?

— Значит, вы представляете, насколько это изнурительно. Вы часами всматриваетесь в молочную зыбь, клубящуюся за стёклами. Некоторые приоткрывают дверцу и высовываются, но это не помогает. В тумане свет фар рассеивается, только благодаря интуиции удаётся не съехать с шоссе, и вот вы уже не понимаете, куда едете — вперёд, в сторону или лезете вверх, а туман течёт, колышется, глаза от напряжения слезятся. Через некоторое время наступает непонятное состояние, вы начинаете видеть странные вещи… какие-то процессии теней, какие-то знаки из тумана, и вот вы уже совсем отключились, не чувствуете собственного тела, вам непонятно, держите ли вы руль или уже бросили; вы впадаете в тяжёлое дремотное оцепенение, и только страх ещё способен вырвать вас из него. И вот так, обливаясь потом, вы едете и едете под монотонное гудение мотора, то засыпаете, то, вздрогнув, просыпаетесь. Это похоже на кошмар. И теперь вообразите себе, что уже давно, уже много лет вас посещают странные видения, странные мысли, которые вы никому не отважились бы поверить… Может, это мысли о каком-то фантастическом мире или о том, как надо бы поступать с живыми… или с мертвецами. Днём, наяву, во время работы, вы отдаёте себе отчёт, что это бред, фантасмагории, и как всякий нормальный человек запрещаете себе думать об этом. Но мысли живут в вас, не отпускают, становятся всё упорней. Вы научаетесь скрывать их, следите, чтобы никто не заметил, не узнал про них, поскольку это может вам повредить. Вы не должны отличаться от всех прочих. Потом вы получаете хорошую работу, за которую отлично платят, но это работа ночная, требующая постоянного напряжения. Ночью вы ведёте по пустому шоссе огромную восьмитонную машину, и у вас много, страшно много времени для размышлений, особенно когда вы едете порожняком без напарника и не можете возвратиться к тривиальной действительности, беседуя с ним о ничтожных, банальных пустяках, из которых складывается вся жизнь у других, в то время как у вас… Вы ездите уже давно, вот кончается осень, наступает зима, и вы впервые въезжаете в туман. Вы пытаетесь прогнать бредовые видения, останавливаете машину, выходите, трёте лицо снегом и едете дальше. Едете час, другой, а туман не рассеивается. Молоко, кругом текучее молоко, бесконечная белесая мгла, как будто на свете не существует нормальных дорог, светлых улиц, городков, домов. Вы один, на веки веков один в вашей чёрной огромной машине. И вы сидите в тёмной кабине, смотрите и начинаете трясти головой, стараясь прогнать то, что вам привиделось, но видения эти становятся всё явственней, всё упорней. Вы едете, и это длится и час, и два, и три, но вот наступает момент, когда это уже не прогонишь, это становится неодолимым, оно заполняет вас, и вы в нём растворяетесь, и теперь уже знаете, отлично знаете, что надо сделать, останавливаете машину, выходите…

— Инспектор, что вы говорите! — дрожа, воскликнул Грегори.

— На базе работают двести восемнадцать шофёров. Среди стольких людей всегда может найтись один, который… который несколько отличается от остальных. Который, скажем так, не совсем здоров. Вы согласны?

Голос Шеппарда звучал размеренно, спокойно, почти монотонно, но было в его звучании что-то жуткое.

— События, происходившие во второй половине ночи в моргах при маленьких провинциальных кладбищах, незначительно отличались друг от друга, но всегда, во всех случаях, сохранялось нечто, позволяющее считать их звеньями единой цепи, сохранялась закономерность, которую ни один человек не сумел бы соблюсти. Человеческий мозг не способен на такое. Так мы решили?

Но эту закономерность могли обусловить внешние обстоятельства. Во-первых, расписание рейсов. Во-вторых, место каждого последующего случая оказывалось всё дальше от центра. Танбридж Уэллс, база Мейлера, куда под утро возвращаются машины: находится очень близко от нашего «центра». Почему все последующие происшествия удалялись от него? Потому что средняя скорость машин снижалась, так как шофёры, хоть и выезжали из гаража в одно и то же время, до пункта назначения добирались позже и позже отправлялись в обратный путь, так что за одно и то же время проезжали меньшее расстояние.

— А почему это всегда случалось в одни и те же часы? — спросил Грегори.

— Ну, чтобы появились видения, надо было проехать в тумане, скажем, часа два. За эти два часа в первый раз машина прошла по хорошей дороге расстояние большее, чем в следующий, и так далее. И потом, нельзя забывать такой факт, как сопротивление снега. Чем ниже падала температура, тем больше снега было на дорогах; мотор на морозе работает хуже, и потому произведение расстояния от места происшествия до «центра» на время между двумя происшествиями надо умножить на разницу температур, чтобы получить постоянную. По мере ухудшения погоды и дорог перерывы у шофёров становились всё дольше. И хотя за два часа в каждом последующем рейсе шофёр проезжал меньший отрезок пути, второй множитель — время между двумя ездками, исчисленное в днях, — пропорционально возрастал, и оттого произведение оказывалось примерно постоянным.

— Итак… получается, шофёр-параноик? Проезжал ночью мимо кладбища, останавливался, выкрадывал труп… А куда он их потом девал?

— Под утро, когда, выехав из тумана, он приходил в себя, когда к нему возвращался рассудок, он старался всеми силами скрыть следы ночного безумия. Представьте себе, вот он едет: безлюдье, холмы, лощины, заросшие кустарником, речушки. И ему жутко, он не может поверить в то, что произошло, он клянётся себе, что станет лечиться, но ему жалко потерять место, и когда диспетчер сообщает ему дату нового рейса, он молчит. И ещё, он, очевидно, на память знал те места, по которым ездил, — все дороги, перекрёстки, городки, фермы и, конечно же, кладбища…

Грегори перевёл взгляд с лица инспектора на газету.

— Это он?

— Болезнь усиливалась, — спокойно продолжал Шеппард. — Память о содеянном, боязнь разоблачения, растущая подозрительность по отношению к окружающим, болезненная реакция на невинные замечания и шутки коллег — всё это ухудшало его состояние, усиливало нервное напряжение. Надо думать, что ему всё трудней становилось приходить в себя, машину он вёл небрежно и невнимательно и потому легко мог попасть в катастрофу. Например, в такую…

Грегори внезапно отошёл от стола, сел в кресло возле книжного шкафа и в задумчивости провёл ладонью по лицу, словно стирая что-то.

— Значит, так? — пробормотал он. — М-да… А имитация чуда… Ха-ха-ха… И это правда?

— Нет, — невозмутимо ответил Шеппард. — Но могло бы быть. Или, выражаясь определённей, это может стать правдой.

— Что вы говорите?! Инспектор, не шутите так!

— Это не шутка. Спокойней, Грегори, держите себя в руках. Вот послушайте: из шести интересующих нас ночей этот шофёр, — инспектор постучал пальцем по газете, — три раза был в рейсе на той трассе, где случалось происшествие, то есть трижды он во второй половине ночи проезжал мимо места, где исчез труп.

— А остальные? — спросил Грегори. С ним творилось что-то странное. Неожиданное чувство облегчения, надежда распирала ему грудь. Появилось ощущение, словно дышать стало легче.

— Остальные разы? Ну… об одном случае, в Льюисе, мы ничего не знаем. А в другом у него есть алиби.

— Алиби?

— Да. В тот раз он не был в рейсе и, более того, три дня провёл в Шотландии. Это проверено.

— Так, значит, это не он! — Грегори вскочил, его просто выбросило из кресла. Газета, лежавшая на краешке стола, от сотрясения медленно сползла на пол.

— Да, это не он. Определённо не он, разве что мы будем рассматривать этот случай особо. — Шеппард спокойно взглянул на Грегори, лицо которого исказилось гневной гримасой. — Но если мы откажемся от Мейлера — от мейлеровского шофёра, то существует ещё бездна машин, ездящих по ночам: почта, «скорая помощь», санитарные кареты, машины техобслуживания, пригородные автобусы, междугородные… Существует множество явлений, сопоставляя которые можно получить интересующую нас закономерность.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Нет, что вы, я только стараюсь вам помочь.

— Благодарю.

Грегори нагнулся и поднял газету.

— Значит, этот шофёр был или, вернее, должен быть параноиком, безумцем, действия которого описываются формулой: туман, помноженный на мороз и на невменяемость. — Грегори как-то странно улыбнулся и глянул на инспектора. — А если в остальные дни он — случайно, совершенно случайно — ездил по другому маршруту, то тогда ему придётся стать козлом отпущения.

Иронически улыбаясь, он ходил по комнате.

— Да, надо же узнать, — пробормотал он. — Обязательно, это же важно…

Грегори снова схватил газету и поспешно принялся её листать.

— Первой страницы с датой нет, — сообщил Шеппард, — но я могу вам помочь. Газета вчерашняя.

— А!

— Нет, не думайте, что я всё это придумал, дожидаясь вас. Сведения самые достоверные. Весь вчерашний день шла проверка. Фаркар летал в Шотландию, если вас это, конечно, интересует.

— Нет, нет, я… А зачем вы всё это делали?

— Ну, я как будто тоже работаю в Скотленд-Ярде, — ответил Шеппард.

Но Грегори, казалось, не слышал ответа, возбуждённый, он бегал по комнате, время от времени бросая взгляд на фотографии.

— Знаете, что я думаю? Это и впрямь удачно, очень удачно, просто замечательно! Преступник существует, но он мёртв. Ни допросить его нельзя, ни показания снять… а как гуманно!.. Судебная ошибка исключается, невиновный не страдает… Вы подозревали, что он существует? Или… или вы просто хотели подогнать все элементы, оказавшиеся в нашем распоряжении и вынуждавшие нас действовать, чтобы преобразовать этот хаос, прикидывающийся системой, чтобы закрыть это открытое дело — из обычного стремления к порядку? Вот в чём вопрос.

— Не вижу альтернативы, — сухо заметил Шеппард. Видно было, что разговор ему надоел. Он сидел, не глядя на Грегори, который вдруг встал как вкопанный, захваченный новой мыслью.

— А можно и так, — задумчиво произнёс он. — Конечно же. Я знаю, верю, что вы хотите мне помочь. Ведь ничего нельзя было поделать, а сейчас есть выход. Можно покопаться в алиби. Или исключить этот случай из серии, а надо, так и другие — и следствие сдвинется с мёртвой точки! Во всяком случае, есть какой-то шанс — болезнь! О, болезнью можно объяснить самые невероятные вещи, даже видения и стигматы, даже чудо! Вы, наверно, помните работы Гугенхеймера, Холпи и Винтершельда? Да, конечно, вы читали, хотя в нашей библиотеке их нет…

— А-а, этих психиатров… У них много работ. Какие вы имеете в виду?

— Те, в которых они на основе анализа Евангелия доказывают, что Христос был душевнобольным. В своё время они наделали много шума. Психиатрический анализ текстов Священного Писания, из которого вытекало, что он был параноик…

— Примите мой добрый совет, — прервал его Шеппард, — забудьте библейские аналогии: они ни к чему не ведут. Их можно было позволить в самом начале, тогда щепотка соли, делающая проблему острее, была весьма кстати, но на нынешней стадии следствия, когда требуется тонкая ювелирная работа…

— Вы так думаете? — тихо спросил Грегори.

— Да. Поскольку надеюсь и даже уверен, что вы не захотите оказаться в положении вопиющего в пустыне…

— Итак, что я должен делать? — подчёркнуто официально задал вопрос Грегори, выпрямляясь и глядя в упор на старика, встающего с кресла.

— Нам надо будет прикинуть кое-какие намётки на ближайшее будущее. Завтра утром жду вас в Ярде.

— Как и в прошлый раз, в десять? — в голосе Грегори дрожал смех.

— Да. Придёте? — спросил бесцветным голосом Шеппард. Они стояли и смотрели друг на друга. Губы Грегори дрогнули, но он промолчал и отступил к двери. Стоя к Шеппарду спиной, берясь за ручку, он всей кожей чувствовал его невозмутимый, спокойный взгляд.

И уже отворяя дверь, бросил через плечо:

— Да, приду.

Примечания

1

Александер Харольд Руперт (1891–1969)-британский фельдмаршал. С декабря 1943 г. главнокомандующий союзными войсками на Средиземноморье, в 1952–1954 гг. министр обороны.

2

Безумие вдвоём (фр.)

3

Евангелие от Матфея, гл. 28, стих 4.

4

Клее Пауль (1870–1940) — швейцарский художник, один из лидеров экспрессионизма.

5

Агент, фактор (лат.)

6

Здесь: предположение без оснований (лат.)

7

Гольбейн Ганс (1497/98–1543) — немецкий художник, автор фрески «Пляска смерти» и серии гравюр «Образы смерти».

8

Через посредство кого-либо (лат.)

9

Наоборот (фр.)

10

Случаи парности (лат.)

11

Единичное не есть множественное (лат.)

12

Обоюдный конец света (лат.)

13

Конец света (лат.)

14

«Основы математики» (лат.)

15

Бергсон Анри (1859–1941)французский философ, представитель интуитивизма, согласно которому интуиция, противостоящая интеллекту, рассматривается как самое достоверное средство познания мира.

Content

Станислав Лем
Следствие

1

2

3

4

5

6

7

Примечания