Стивен Кинг

Исход

(Том 2)

КНИГА ВТОРАЯ

НА ГРАНИ

2 августа — 6 сентября 1990 года

«Мэйфлауэр» под звездно-полосатым стягом -

Так звался наш корабль свободы и отваги.

Путь к истине во мраке был один,

Но в нас всегда звучал американский гимн.

Теперь все позади, хотя воспоминанье живо -

Нельзя под куполом небес все время быть счастливым…

Пол Саймон

Мы ищем подъезда и места парковки,

Где жареный гамбургер ждет нас в духовке,

Где песни всю ночь для тебя, США,

Под солнцем твоим мы живем, США,

И все, что захочешь, найдешь в США!

Чак Берри

Глава 1

Размахивая согнутыми в локтях руками, пошатываясь от усталости, он наконец-то преодолел долгий подъем, чувствуя, как солнечный жар пытается превратить содержимое его желудка в жаркое и с тем же рвением зажарить его мозги.

Уходящая вдаль лента межштатного шоссе мерцала в отражении солнечного света. Когда-то он был Дональдом Мервином Элбертом, теперь же он навсегда, на веки вечные, стал Мусорщиком, и вот он созерцал сказочный город Сибола.

Давно ли он шел на запад? Как долго после встречи с Малышом? Один Господь ведает, Мусорщик же не знал. То были дни. Ночи. О, ночи он помнил!

Он стоял в своих лохмотьях, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя с высоты на Сиболу. Город, который был ему Обещан. Город Мечты. Сам же Мусорщик являл собой настоящую развалину. Кисть руки, которую он сломал, спрыгнув с лестницы, огибающей нефтяную цистерну, еще не зажила до конца, она представляла собой бесформенное месиво, обмотанное грязным обтрепанным бинтом. Все пальцевые фаланги были странным образом вывернуты, превращая руку в лапу Квазимодо. Все его левое предплечье представляло собой массу плохо заживающего горелого мяса. Рука уже не пахла дурно и не гноилась, но вновь наросшая плоть была лишена волосяного покрова и имела розоватый оттенок, какой бывает у дешевой куклы. Его ухмыляющееся лицо безумца, загоревшее и шелушащееся от загара, обросшее неряшливой бородой, покрывали шрамы, полученные от падения головой вниз с велосипеда, когда переднее колесо вдруг рассорилось с велосипедной рамой. На нем были выцветшая голубая рабочая блуза с пятнами от разрастающихся под мышками полукружий пота и грязные вельветовые брюки. Его рюкзак, еще недавно совсем новый, приобрел стиль и форму своего хозяина — одна лямка была порвана, Мусорщик связал ее обрывки как можно крепче, и теперь рюкзак косо висел на спине, словно ставня посещаемого призраками дома. Он был весь в пыли, в складках его одежды залег песок пустыни. На ногах были кроссовки, зашнурованные обрывками бечевки над ними виднелись поцарапанные, покрасневшие от постоянного трения о песок щиколотки, никогда не ведавшие носков.

Мусорщик пристально всматривался в раскинувшийся далеко внизу город. Затем обратил лицо к беспощадному небу горохового цвета, к неистово палящему августовскому солнцу, которое обволакивало его печным жаром. Он закричал. Это был триумфальный вопль дикаря, очень похожий на тот крик, который издала Сьюзен Штерн, когда раскалывала череп Кролику Роджеру прикладом его же собственного ружья.

С трудом управляя непослушными ногами, он начал дикий танец победителя на раскаленной блестящей поверхности межштатного шоссе № 15, в то время как ветер пустынь сирокко беспрестанно гнал песок через шоссе, а голубые вершины хребтов, как и тысячи лет назад, равнодушно ощеривали свои острые клыки в сверкающее синью небо. По другую сторону шоссе, почти полностью погребенные в песках, лежали «линкольны» и «ти-берды» с мумифицированными стеклами. Впереди виднелся перевернутый пикап, почти полностью занесенный песком, за исключением колес и шатунных панелей.

Мусорщик танцевал. Его ноги в кое-как зашнурованных, бесформенных кроссовках отбивали пьяный такт неведомого матросского танца. Оборванные полы блузы развевались на ветру. Фляга с металлическим звоном ударялась о рюкзак. Обтрепанные концы бинта трепетали в горячем дыхании сирокко. Блестела мокнущая розовая глянцевость ожогов. На висках вздулись часовые пружинки вен. Вот уже не менее недели он жарился на этой сковороде Всевышнего, двигаясь на юго-запад, пересекая штат Юта, захватывая часть Аризоны, а затем и Невады, и в своей безумной одержимости уже не уступал работающему без устали старателю-одиночке. Пританцовывая, он монотонно напевал, вновь и вновь повторяя одни и те же слова в такт мелодии, которая была популярна в годы его пребывания в том заведении в Терре-Хот, песня называлась «Вниз, в ночной клуб», ее исполняла одна из рок-групп под названием «Башня власти». Но слова были его собственные. Мусорщик пел: «Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп! Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп!»

Каждое последнее «бамп» сопровождалось подскоком, пока, наконец, все перед его глазами не поплыло от невыносимого перегрева, нестерпимо яркое небо вдруг сумеречно потускнело, и Мусорщик свалился на шоссе в почти бессознательном состоянии, его перегруженное сердце бешено стучало в обезвоженной груди. Собрав остаток сил, что-то бессвязно бормоча и ухмыляясь, он дополз до перевернутого пикапа и залег в его сокращающейся тени, дрожа от теплового удара и тяжело дыша.

— Сибола! — прохрипел он. — Бад-ду-бад-ду-бамп…

Неуверенным движением клешнеобразной руки он снял с плеча флягу и встряхнул ее. Та была почти пуста. Но это не имело значения. Он выпьет все до последней капли и пролежит здесь до самого заката, а затем отправится вниз по шоссе, в сказочную Сиболу. Семь-в-одном. Все семь чудес света ждут его. Сегодня вечером он будет пить из вечно бьющих золотых фонтанов. Но не раньше, чем сядет солнце-убийца. Господь был величайшим всеподжигателем. Когда-то, давным-давно, некий мальчик по имени Дональд Мервин Элберт сжег пенсионный чек пожилой леди Сэмпл. Тот же мальчик превратил в факел методистскую церковь в Паутанвилле, но если что-то и осталось в этой оболочке от прежнего Дональда Мервина Элберта, то все это было напрочь выжжено огнем из нефтяных цистерн в Гэри, штат Индиана. Их было более девяти дюжин, и все они, одна за другой, взлетали в воздух с грохотом праздничных ракет. Между прочим, очень кстати по времени — к Четвертому июля. Чудесно! В этом пожарище уцелел один человек, Мусорщик, с левой рукой, превратившейся в растрескавшееся горелое мясо, и с внутренним жаром, который, казалось, ничем невозможно было остудить… по крайней мере, до тех пор, пока его тело так смахивало на почерневший древесный уголь.

И вот сегодня вечером он будет пить воду Сиболы, о да, и она будет опьянять его, словно вино. Мусорщик перевернул флягу вверх дном, и его горло судорожно сократилось, пропуская в желудок последние остатки теплой, как моча, воды. Когда во фляге не осталось ни капли, он выбросил ее в песок. На лбу капельками росы выступил пот. Мусорщик лежал, удовлетворенно вздрагивая от судорожного продвижения воды по пищеводу.

— Сибола! — бормотал он. — Сибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что пожелаешь! Моя жизнь принадлежит тебе! Бад-ду-бад-ду-бамп!

Теперь, когда жажда была немного утолена, к нему стала подкрадываться дремота. Он уже почта спал, когда глубины его сознания, подобно ледяному лезвию стилета, вспорола совершенно противоположная мысль.

«А что, если Сибола была миражом?»

— Нет, — пробормотал Мусорщик. — Нет, нет.

Но простым отрицанием эту мысль никак не удавалось отогнать. А лезвие упорно продолжало свою работу. А что, если последний остаток воды он выпил в честь миража? Он, конечно, по-своему осознавал собственное безумие, как и то, что именно так это происходит с сумасшедшими. Если это был мираж, значит, он умрет в пустыне и станет кормом для мух. Наконец, будучи не в силах вынести эту ужасную мысль, он с трудом поднялся на ноги и дотащился обратно до шоссе, борясь с накатывающими, готовыми свалить его с ног волнами беспамятства и тошноты. Оказавшись на вершине холма, он стал жадно всматриваться в простиравшуюся внизу долину с растущими кое-где кустиками гокки, дьявольской мантильи и перекати-поля. На мгновение горло сжалось, и у Мусорщика перехватило дыхание, но вот, подобно разматывающейся ленте ткани, из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

Он был на месте!

Сибола, овеянная легендами, разыскиваемая многими и найденная им, человеком по имени Мусорщик.

Виднеющаяся внизу в пустынной дали, окруженная голубыми горами, сама кажущаяся голубоватой из-за окутывавшей ее дымки, с башнями и улицами, сверкающими в ослепительно ярком дневном свете пустыни. Там были пальмы… он различал пальмы… и движение… и вода!

— О Сибола… — напевая вполголоса, Мусорщик поплелся в тень пикапа. Город находился дальше, чем казалось отсюда, — он это понимал. Сегодня вечером, как только Факел Господен оставит небосвод, он будет идти так быстро, как никогда до этого еще не ходил. Он доберется до Сиболы, и первое, что он сделает, это окунется в первый попавшийся фонтан. А затем найдет его, того человека, который повелел ему прийти сюда. Человека, который увлек его через горы и долины и под конец в пустыню, и все это за какой-то месяц, невзирая на ужасно обожженную руку.

Он реально существует — этот темный человек, этот черный ящик. Он ожидал Мусорщика в Сиболе, и именно ему принадлежали армии ночи, именно ему принадлежали бледноликие наездники из мира мертвых, которые выплеснутся лавиной с запада навстречу восходящему солнцу. Они будут наступать с бешеным ревом, ухмыляясь, неся с собой запах тлена и пороха. Будут раздаваться крики ужаса, но это мало беспокоило Мусорщика, будет море насилия и подавления, но это беспокоило Мусорщика еще меньше, будут убийства, но даже это было несущественно — и будет всеобъемлющий, грандиозный Пожар.

А это уже было то, что его очень беспокоило. В снах к нему приходил темный человек и с необъятной высоты простирал руки, указывая Мусорщику на страну, охваченную пламенем. Города, взрывающиеся подобно бомбам. Возделанные поля в полосах огня. Реки Чикаго, Питтсбурга, Детройта и Бирмингема, сверкающие воспламенившейся нефтяной пленкой. И еще во сне темный человек сказал ему одну очень простую вещь, которая заставила Мусорщика мчаться со всех ног: «В моей артиллерии ты займешь высокий пост. Именно такой человек мне и нужен».

Он повернулся на бок, его щеки и веки саднило от песка, гонимого ветром. Он уже начал терять надежду — да, с того момента, как с его велосипеда слетело колесо, он начал терять надежду. Казалось, что в конце концов Бог — Бог шерифов-отцеубийц, Бог Карла Йатса — оказался сильнее темного человека. И все-таки Мусорщик не терял своей веры, он ее лелеял. И наконец, так и не успев достигнуть Сиболы, в которой его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую в солнечных лучах второго дня августа.

— Сибола! — прошептал он и уснул.

Первое видение пришло к нему в Гэри, месяц назад, после того как он обжег руку. В ту ночь он заснул, уверенный в том, что умрет, ведь невозможно выжить после таких ожогов. В дебрях его больного разума назойливо пробивался напев: «Жить ради факела, умереть ради факела. Жить от него, умереть от него».

В каком-то маленьком городском парке, когда ноги его подкосились, и он упал, его рука в обгорелом рукаве откинулась в сторону, словно умерла отдельно от него. Боль была огромная, невероятная. Он и представить себе не мог, что в мире существует такая боль.

Мусорщик с ликованием перебегал от одной нефтяной цистерны к другой, заводя смазанные маслом таймерные устройства, каждое состояло из стальной трубки и возгораемой парафиновой смеси, отделенной от кислоты стальной перегородкой. Он помещал эти устройства в сливные трубки на самом верху цистерн. Когда кислота прожжет сталь, парафин загорится, и от этого цистерны взорвутся. Он намеревался добраться до западной окраины Гэри с его беспорядочным переплетением улиц, разбегающихся в направлении Чикаго либо Милуоки, еще до того, как взорвется какой-нибудь из этих городов. Он хотел насладиться этим представлением, когда весь город взовьется в огненном вихре. Но Мусорщик либо недооценил последнее устройство, либо неловко с ним обошелся. Таймер сработал, когда он только открывал гаечным ключом крышку слива. Появилась ослепительно яркая вспышка, когда горящий парафин вытек из трубы, обволакивая его левую руку пламенем. Это была совсем не та безболезненная огненная перчатка из горящей жидкости, которую можно, помахав, затушить, как большую спичку. Боль была такая сильная, словно он сунул руку в кратер вулкана.

Пронзительно крича, с прыткостью шарика лото он обежал верх нефтяной цистерны вдоль огибающих ее перил высотой до пояса. Если бы этих перил не было, он нырнул бы вбок и, подобно факелу, падающему в колодец, полетел бы, переворачиваясь в воздухе. Чистая случайность спасла ему жизнь — споткнувшись, он упал на левую руку, сбивая тем самым языки пламени.

Обезумев от боли, Мусорщик сел. Позже он будет думать, что только слепая удача — или намерения темного человека — не дали ему умереть, сгорев заживо. Большая часть парафинового запала все же не попала на него. И поэтому он был благодарен, — но это чувство благодарности пришло к нему позднее. В тот же момент он мог только кричать, перекатываясь с боку на бок и держа потрескивающую руку на отлете, в то время как кожа на ней дымилась, покрываясь трещинами и исчезая на глазах.

Глядя тускнеющим взором в небо, он вспомнил, что завел около дюжины таймерных устройств. В любое мгновение они могут сработать. Это было бы чудесно — умереть и наконец-то оказаться вне досягаемости этой нестерпимой боли; но умереть в языках пламени было бы ужасающей мукой. Кое-как он сполз вниз и заковылял прочь, пересекая замершие транспортные артерии, держа обуглившуюся левую руку на отлете.

Когда он добрался до маленького магазина в центре города, уже загорался закат. Мусорщик сел на траву между двумя теннисными кортами, пытаясь вспомнить, что делают при ожогах. Смазывают маслом — так сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но это было хорошо, когда ошпаришься или когда жир со сковороды вдруг подпрыгнет слишком высоко и обдаст кожу горячими брызгами. Но он даже не мог представить, как смазать растрескавшееся черное месиво между локтем и плечом; он не мог даже прикоснуться к нему.

Убить себя. Вот что нужно, вот решение проблемы. Он покончит со своим несчастным состоянием подобно дряхлому псу.

Внезапно на восточной окраине города раздался мощный взрыв — казалось, невидимая ткань бытия с треском разорвалась пополам. Из сгущающихся темно-синих сумерек вдруг вырвался жидкий столб пламени. Мусорщику пришлось сощурить глаза до слезящихся протестующих щелочек, чтобы смотреть на него.

Даже испытывая невыносимые физические страдания, он с удовольствием смотрел на огонь… Более того, созерцание огня радовало его, наполняло чувством удовлетворения. Огонь был наилучшим лекарством, даже лучше морфия, найденного им на следующий день (отличаясь образцовым поведением, он пользовался в Терре-Хот некоторыми привилегиями, работая в лазарете, библиотеке и в автопарке, и потому ему были знакомы морфий и другие наркотические средства). Он не связывал со столбом пламени свои теперешние физические страдания. Он только знал, что огонь был хорош, огонь был прекрасен, огонь был тем, в чем он нуждался, и всегда будет нуждаться. Восхитительный огонь!

Спустя несколько мгновений взорвалась вторая нефтяная цистерна, и, даже находясь в трех милях от эпицентра, Мусорщик ощутил теплый толчок расходящейся воздушной волны. Взорвалась еще одна цистерна, за ней следующая. Небольшой перерыв, и вот уже шесть цистерн взорвались гремящей цепочкой. Зарево было слишком ярким, чтобы смотреть на него, но он все равно смотрел с ухмылкой, в его глазах отражались пляшущие желтые языки пламени, и он застыл, завороженный, забыв об искалеченной руке, о мысли умереть подобно старому псу.

Прошло более двух часов, прежде чем взорвалась последняя из цистерн, и затем наступила темнота, но это была даже не темнота — ночь была желто-оранжевой, охваченной огненной лихорадкой. Вся восточная дуга горизонта плясала огненными языками. И Мусорщик вспомнил приключенческую книгу, которая была у него в детстве, — некую адаптацию «Войны миров» Герберта Уэллса. Теперь же, спустя годы, уже не существовало мальчика, у которого была та приключенческая книга, вместо него был человек по прозвищу Мусорщик, и он обладал удивительным, ужасающим секретом смертельного луча марсиан.

Пора было уходить из парка. Температура уже поднялась градусов на десять. Ему нужно было идти дальше, на запад, опережая огонь, как и в Паутанвилле, убегая от все расширяющейся дуги разрушения. Но он был не в состоянии бежать. И Мусорщик уснул на траве, а огненные блики играли на его лице уставшего ребенка, подвергшегося дурному обращению.

Во сне к нему пришел темный человек в плаще с капюшоном, его лица невозможно было разглядеть… и все же Мусорщик подумал, что уже видел его раньше. Когда завсегдатаи кафе или пивной тогда еще, в Паутанвилле, окликали его свистом, казалось, что этот человек был среди них, погруженный в молчаливые раздумья. Когда Мусорщик работал на автомойке (протереть фары, мистер? может, вам это отполировать?), не снимая рукавицу из мочалки до тех пор, пока рука под ней не начинала смахивать на бледную дохлую рыбу, а ногти становились цвета свежей слоновой кости, казалось, что он видел лицо этого человека с лихорадочным румянцем и ухмылкой безумной радости из-под волнистой пленки воды, стекавшей по ветровому стеклу. Когда шериф отправил его в психушку в Терре-Хот — Землю Обетованную, темный человек был тем ухмыляющимся психом-санитаром, который стоял над его головой в комнате, где пациентов пропускали через шокотерапию, держа руки на рычагах управления (Я сейчас изжарю тебе мозги, парень, подмогну тебе в твоем деле, когда ты из Дональда Мервина Элберта будешь превращаться в человека по имени Мусорщик, может, вам это отполировать), готовый запустить в его мозг около тысячи шипящих вольт. Он хорошо знал этого темного человека — у того было лицо, которое никогда невозможно толком разглядеть, руки, которые сдавали только пики из отбойной колоды, глаза, которые смотрели сквозь пламя, и ухмылка, готовая заиграть на могиле всего мира.

«Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью сказал Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе!»

Темный человек воздел руки под плащом, придавая тому форму черного воздушного змея. Вдвоем они стояли на возвышенности, у их ног лежала Америка, охваченная пламенем. «Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты — тот человек, который мне нужен».

Затем Мусорщик увидел не менее чем десятитысячную армию оборванных мужчин и женщин, устремившуюся на восток, идущую через пустыню в горы, некое звериное подобие армады, чей час наконец-то пробил; людьми были нагружены и грузовики, и «джипы», и повозки, и туристические домики на колесах, и танки; у каждого мужчины и у каждой женщины на шее висел черный камень, и в глубине некоторых камней светилось нечто красноватое, очертания его могли быть либо Глазом, либо Ключом. И в авангарде Мусорщик увидел себя, едущего наверху гигантского танкера-цистерны с шинами-подушками, он знал, что емкость заполнена желеобразным напалмом… а позади него шла колонна грузовиков, нагруженных бомбами, минами, пластиковой взрывчаткой, огнеметами, сигнальными ракетами, ракетами, поражающими тепловые цели, гранатами, пулеметами и ракетными установками. Вот-вот должен был начаться танец смерти, уже дымились струны скрипок и гитар, а воздух был наполнен зловонием серы и кордита.

Темный человек вновь воздел руки, и, когда он опустил их, все вокруг заледенело и затихло, не было больше огней, даже пепел стал холодным, и на какое-то мгновение Мусорщик снова стал Дональдом Мервином Элбертом, маленьким, испуганным, сбитым с толку. И только на одно это мгновение он заподозрил, что является всего лишь одной из пешек в грандиозной шахматной игре темного человека, что он обманут.

Затем он увидел лицо темного человека — в первый раз не скрытое полностью: в глубоких глазницах, где должны были быть глаза, горели два темно-красных уголька, освещавших тонкий, как лезвие, нос.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью произнес Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе! Моя душа принадлежит тебе!

— Твоей миссией будет поджечь, — мрачно промолвил темный человек. — Ты должен прийти в мой город, там все и прояснится.

— Куда? Куда? — Его мучили надежда и ожидание.

— Запад, — произнес, исчезая, темный человек. — Запад. За горами.

И Мусорщик проснулся, и по-прежнему была ночь, и по-прежнему полыхало зарево. Огонь был ближе. Жар стал удушающим. Дома взрывались. Звезды исчезли, их закрыла толстая пелена горящей нефти. Начался настоящий дождь из сажи. Корты засыпало черным снегом.

Теперь, когда у Мусорщика появилась цель, он почувствовал, что может идти. С большим трудом он двинулся на запад. Время от времени ему встречались немногие уцелевшие. Они покидали Гэри, оглядываясь назад на пожирающее город пламя. Глупцы, думал Мусорщик почти дружелюбно. Вы сгорите. В свое время вы все сгорите.

Люди не обращали на него внимания; для них он был всего лишь одним из уцелевших. Они исчезли в дыму, и вскоре после рассвета Мусорщик, ковыляя, пересек границу штата Иллинойс. К северу от него находился Чикаго, на юго-западе был Джолиет, а позади — огонь, затерявшийся в своем собственном дыму, окутавшем весь горизонт. Рассветало. Начиналось второе июля.

Мусорщик уже забыл о своих мечтах сжечь Чикаго до основания — мечтах о еще большем количестве нефтяных цистерн и составов для перевозки нефтепродуктов, стоящих на боковых ветках железных дорог, о домах, вспыхивающих, словно спичечные коробки. Плевать он хотел на этот Город Ветров. В тот день он вломился во врачебный кабинет в одном из чикагских небоскребов и выкрал ящик с морфием. Морфий немного приглушил боль, но это возымело значительно больший эффект: благодаря наркотику боль, которую он чувствовал в действительности, уже не имела для него прежнего значения.

Вечером того же дня Мусорщик нашел в аптеке огромную банку с борным вазелином и покрыл обожженную часть руки двухсантиметровым слоем мази. Его мучила жажда; казалось, она не отпускала его ни на мгновение. Фантазии темного человека, подобно назойливым мухам, то влетали в его голову с жужжанием, то покидали ее. Когда в сумерках он уже валился с ног от усталости, ему в голову пришла мысль, что город, куда ему приказал идти темный человек, должно быть, Сибола, Семь-в-Одном, Город, который Обещан.

В ту ночь темный человек вновь пришел к нему во сне и подтвердил, что это так.

Мусорщик очнулся от своих полуснов-полувоспоминаний, ежась от пронизывающего до дрожи холода пустыни. В пустыне всегда так: то лед, то пламень, и никакой золотой середины.

Постанывая, он поднялся, скрючившись, пытаясь защититься от холода. Над головой, заливая пустыню холодным колдовским светом, сияли миллиарды звезд, казалось, они так близко, что к ним можно прикоснуться рукой.

Мусорщик отправился назад, к шоссе, морщась всякий раз, когда давали о себе знать раздраженные заживающие ожоги и множественные уколы боли, пронизывающей все тело. Однако теперь боль казалась ему незначительной. На мгновение он остановился, глядя на город, погруженный в сон (то там, то здесь, подобно электрическим каминам, все еще вспыхивали искорки огня). Затем он двинулся в путь.

Когда несколько часов спустя нежные краски рассвета начали расцвечивать небо, Сибола, казалось, находилась на таком же расстоянии, как и тогда, когда Мусорщик впервые преодолел подъем и увидел город. И он по глупости выпил всю воду, забыв о том, каким приближенным здесь все казалось. Он не сможет идти долгое время после восхода солнца из-за обезвоживания. Ему снова придется отлежаться, пока солнце не войдет в полную силу.

Спустя час после рассвета он подошел к «мерседес-бенцу», увязшему правой стороной в песке по самые стекла. Он открыл дверцу на левой стороне и вытащил через нее двух сморщенных, ставших похожими на обезьян обитателей машины — пожилую женщину в побрякивающих драгоценностях и мужчину с неестественно белыми, театрального вида волосами. Бормоча что-то, Мусорщик вытащил ключ зажигания, обошел машину и открыл багажник. Чемоданы не были заперты. Он завесил окна «мерседеса» одеждой, придавив ее внизу камнями. Теперь у него была прохладная, затемненная пещера.

Он заполз в нее и уснул. В нескольких милях западнее, сверкая в лучах летнего солнца, раскинулся Лас-Вегас.

Мусорщик не умел водить машину, этому его не учили в Терре-Хот, зато он умел ездить на велосипеде. Четвертого июля, в тот день, когда Ларри Андервуд обнаружил, что Рита Блэкмур приняла слишком большую дозу и умерла во сне, Мусорщик уселся на десятискоростной велосипед и тронулся в путь. Вначале его успехи были весьма сомнительными, потому что левая рука стала ему плохой помощницей. В тот первый день он падал дважды, один раз именно на обожженное место, причиняя себе ужасную боль. К тому времени гной уже проступил сквозь слой вазелина, и запах стоял ужасный. Время от времени Мусорщик подумывал о вероятности гангрены, но всякий раз не позволял себе надолго на этом сосредоточиваться. Он начал смешивать вазелин с антисептической мазью, не представляя, поможет ли это, но зная наверняка, что точно не повредит. Получалась вязкая беловатая масса, напоминающая сперму.

Понемногу Мусорщик приспособился вести велосипед в основном, одной рукой и, как оказалось, уже мог ехать на приличной скорости. Шоссе больше не петляло, и в основном он теперь стремительно мчался вперед. Мусорщик уверенно вел велосипед, несмотря на ожог и легкое головокружение, испытываемое им из-за постоянного принятия морфия. Он выпил галлон воды и основательно поел. Несясь по шоссе, он размышлял над словами темного человека: «Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты — тот человек, который мне нужен». Какие же это были чудесные слова — нужен ли он был по-настоящему кому-нибудь до этого? Слова все звучали и звучали в его голове, в то время как он нажимал на педали под жарким солнцем Среднего Запада. Еле слышно он начал напевать мелодию песенки, называвшейся «Вниз, в ночной клуб». Строка «Си-а-бола! Бад-ду-бад-ду-бамп!» получалась особенно хорошо. Он был еще не настолько безумным, каким ему предстояло стать, но стремительно приближался к этому.

Восьмого июля, в тот день, когда Ник Андрос и Том Каллен увидели пасущегося буйвола в округе Команчи, штат Канзас, Мусорщик пересек Мисиссипи в районе Давенпорта. Теперь он был в Айове.

Четырнадцатого, в день, когда Ларри Андервуд проснулся возле большого белого дома в восточном Нью-Гэмпшире, Мусорщик пересек Миссури севернее Каунсил-Блафс и оказался в Небраске. Он понемногу начал пользоваться левой рукой, мышцы его ног окрепли, и он неустанно крутил педали, испытывая невероятную потребность спешить вперед, только вперед.

Это случилось на западной стороне Миссури, когда Мусорщик заподозрил, что, должно быть, сам Господь встал на его пути к своей судьбе. Что-то было не так в Небраске, что-то до омерзения не так. Нечто, испугавшее его. Казалось, все было как и раньше, в Айове… но это было не так. До этого все предыдущие ночи темный человек являлся ему в снах, но когда Мусорщик пересек границу Небраски, темный человек перестал приходить.

Вместо этого ему стала сниться старая женщина. В этих снах он всегда оказывался на кукурузном поле — лежащий на животе, почти парализованный от ненависти и страха. Было яркое утро. Он слышал карканье ворон. Вокруг него, куда ни кинь взгляд, были широкие, мечеподобные стебли кукурузы. Сам не желая того, но не в силах остановиться, дрожащей рукой он стал раздвигать стебли, пытаясь что-то разглядеть между ними. Посередине поляны стоял старый дом. Основание дома было то ли кирпичным, то ли бревенчатым — издали трудно было разобрать. С ветки яблони свисала, раскачиваясь, автомобильная шина. А на крыльце, аккомпанируя себе на гитаре и напевая какую-то старинную духовную песню, сидела очень старая негритянка. От сна к сну песни менялись, но Мусорщику было знакомо большинство из них, потому что когда-то он знал женщину, мать мальчика по имени Дональд Мервин Элберт, которая, хлопоча по дому, всегда напевала такие песни.

Этот сон был кошмаром, но не потому, что в конце его происходило нечто необычайно страшное. На первый взгляд, во сне не было ничего пугающего. Кукуруза? Голубое небо? Старая женщина? Шина-качели? Чем могут испугать эти вещи? Старушка не швыряла в него камнями, особенно такая старушка, которая напевала божьи песни старого дома, вроде «В то великое утро Воскресения» и «До свидания, блаженный Иисус, до свидания». На всем свете только Карлы Йатсы швыряли в него камнями.

Но еще задолго до окончания сна его парализовал страх того, что все время он высматривал вовсе не старушку, а некий таинственный, еле скрываемый свет, который вот-вот забрезжит и вырвется из нее, заливая все вокруг таким огненным сиянием, по сравнению с которым охваченные пламенем нефтяные цистерны Гэри будут казаться лишь россыпью свечей на ветру, — свет настолько яркий, что все прежние пожары покажутся гаснущими головешками костра. И весь этот отрезок сна Мусорщик непрестанно думал: «О, пожалуйста, уведи меня от нее, я не хочу ничего от этой старой ведьмы, пожалуйста, ну пожалуйста, уведи меня из Небраски!» Затем, какую бы песню ни пела старая негритянка, она вдруг внезапно остановится, издав резкий несвязный звук. Женщина посмотрит именно туда, откуда он подсматривал за ней сквозь крошечную петлю в роскошном кружеве из стеблей. У нее было старое, сотканное из множества морщинок лицо, волосы ее были так редки, что сквозь них просвечивал коричневый череп, но ее глаза горели, словно бриллианты, полные огня, которого он так боялся.

Старческим, надтреснутым, но все же сильным голосом она крикнет: «В кукурузе ласки!», и он почувствует в себе перемену, и, взглянув на себя, обнаружит, что превратился в ласку, пушистого коричневато-черного крадущегося зверька с острым носиком, с зоркими глазками, с пальцами, превратившимися в копи. Он стал лаской, трусливым ночным существом, которое охотилось за всеми слабыми и маленькими.

И тогда он начнет кричать, и внезапно проснется от этого крика, весь в холодном поту и с выпученными глазами. Его руки стремительно ощупывали тело, и он убеждался в том, что все человеческие части по-прежнему на месте. В завершение этой панической проверки он хватался за голову, уверяясь в том, что и это была та же человеческая голова, а не длинное, скользкое, вытянутое, пулеобразное нечто.

Четыреста миль Небраски он прошел за три дня, чуть ли не бегом, подстегиваемый неописуемым ужасом. Он вступил на территорию Колорадо возле Джулисбурга, и сон начал терять свои краски, постепенно размываясь.

(Что касается матушки Абигайль, то она проснулась ночью пятнадцатого июля — вскоре после того, как Мусорщик прошел стороной, севернее Хемингфорд Хоум, — вся дрожа и испытывая смешанное чувство страха и сожаления; сожаления о ком-то или о чем-то, но этого она не знала. Она подумала, что ей, наверное, приснится ее внук Андерс, который был убит шальной пулей во время охоты, когда ему не было еще и шести.)

Восемнадцатого июля, будучи к тому времени юго-восточнее Стерлинга, штат Колорадо, но еще в нескольких милях от Браша, Мусорщик повстречал Малыша.

Он проснулся, когда уже опускались сумерки. Несмотря на завешенные одеждой окна, «мерседес» раскалился. Горло Мусорщика стало высохшим колодцем, облицованным наждачной бумагой. В висках гулко стучала кровь. Он высунул язык и, проведя по нему пальцем, подумал, что тот стал подобен омертвелой ветке дерева. Он положил руку на руль «мерседеса» и тут же, словно от ожога, шипя от боли, отдернул ее. Чтобы выйти из машины, ему пришлось обвернуть полой блузы дверную ручку. Мусорщик намеревался просто шагнуть из машины, но переоценил свои силы и недооценил то, насколько усугубилось его обезвоженное состояние в этот августовский вечер: его ноги подкосились, и он упал на шоссе, тоже раскаленное. Словно изувеченный краб, Мусорщик со стоном отполз в тень «мерседеса». Тяжело дыша, он сел, его руки и голова покачивались между торчащими коленями. Затем он мрачно уставился на два трупа, извлеченных им из машины: ее, с браслетами на ссохшихся руках, и его, с копной театрально-белых волос, обрамляющих мумифицированное обезьянье личико.

Он должен добраться до Сиболы прежде, чем завтра встанет солнце, но если он не доберется, то умрет… и это у самой цели! Конечно, темный человек не может быть настолько жестоким — конечно же, нет!

— Моя жизнь принадлежит тебе, — прошептал Мусорщик, и, когда солнце опустилось за линию гор, он поднялся на ноги и зашагал, направляясь к башням, минаретам и широким улицам Сиболы, где вновь и вновь вспыхивали огненные искорки.

Когда жар дня сменился холодом ночи в пустыне, он почувствовал, что идти стало гораздо легче. Его треснувшие, обвязанные веревкой кроссовки громко шлепали по шоссе № 15. Он пробирался вперед с опущенной, как у увядшего подсолнечника, головой, и даже не заметил зеленый светящийся знак «Лас-Вегас 30», когда проходил мимо.

Он думал о Малыше. По праву Малыш должен был быть сейчас с ним. Они должны были ехать в Сиболу вместе, в проклятом двухместном автомобиле Малыша, стрелявший двигатель которого оставлял россыпь дробного эха в пустыне. Но Малыш оказался недостойным, и в эту даль Мусорщика отправили одного. Его ступни поднялись и опустились на мостовую.

— Си-а-бола! — прохрипел он. — Бэд-ду-бад-ду-бамп!

Около полуночи Мусорщик свалился у обочины дороги и забылся беспокойным сном. Теперь город был ближе.

Он был совершенно уверен, что в конце концов доберется до него.

Мусорщик услышал Малыша задолго до того, как увидел. Низкий рев, с треском вырывавшийся из трубы без глушителя, он гулко приближался к нему с востока — так врезался ему в память тот день. Звук приближался по 34-му шоссе, ведущему от Юмы, штат Колорадо. Первым порывом Мусорщика было спрятаться, так же как он прятался от немногих других уцелевших, которых встречал после Гэри. Но на этот раз что-то удержало его, и он остался сидеть на велосипеде у обочины дороги, с тревогой оглядываясь через плечо.

Раскаты становились все громче и громче, и вот отраженное солнце засияло на хроме и

(ОГОНЬ?)

на чем-то ярком, оранжевом.

Водитель заметил его. Машина стала тормозить, издавая пулеметную очередь выхлопов. Старая резина отслаивалась, оставаясь на шоссе горячими пятнами. И вот машина уже поравнялась с ним, не тихо урча на холостых, а тяжело дыша, словно несущий смерть зверь, который, может быть, приручен, а может, и нет, и водитель выходит к нему. Но Мусорщик был всецело поглощен видом машины. Он многое знал о машинах, он любил их, хотя так и не получил водительские права. Эта же была красавицей, это была машина, над которой кто-то работал не один год, вложил в нее тысячи долларов, такое чудо можно было увидеть только на выставках необычных машин, это было дитя любовного труда.

Перед ним стоял двухместный «форд» 1932 года, но его владелец не поскупился и не остановился на обычных, выполняемых на заказ новшествах. Он пошел намного дальше, превратив ее в пародию на все американские машины, в яркий образчик фантастического автомобиля с нарисованными от руки языками пламени, клубящимися из многочисленных труб. Машина была цвета золотистых кукурузных хлопьев. Хромированные трубы, протянувшиеся почти во всю длину автомобиля, яростно отражали солнечный свет. Ветровое стекло было выпуклым, как пузырь. Задние шины были гигантских размеров, специально для них были вырезаны колодцы колес увеличенной высоты и глубины. На капоте, подобно сверхъестественной трубе обогрева, расположился компрессор. На крыше вырос акулий плавник, иссиня-черный с красными крапинками, напоминавшими тлеющие угольки. На обеих боковинах с уклоном назад, указывающим на скорость, было написано слово. «Малыш» — гласило оно.

— Эй ты, долговязый урод, — растягивая слова, окликнул его водитель, и Мусорщик перевел свое внимание с нарисованных языков пламени на водителя этой примчавшейся бомбы.

Он был не более 160 сантиметров ростом. Его высоко взбитые, завитые волосы блестели от бриолина. Одна лишь эта грива добавляла ему семь лишних сантиметров ввысь. Все завитки, соединяясь на затылке, образовывали не просто подобие утиного зада, это было само воплощение прически а-ля все утиные зады, когда-либо созданной под влиянием панков и различных братств хиппи всего мира. На водителе были черные остроносые ботинки. Каблуки, которые добавляли Малышу еще семь сантиметров, вознося его до респектабельных метра семидесяти четырех, расширялись книзу. А выцветшие джинсы настолько были тесны ему, что, казалось, можно было даже разобрать даты на монетах, находящихся в карманах. Джинсы обтягивали его изящные ягодицы, превращая их в скульптурное изваяние, а ширинке придавали вид замшевой сумки, набитой мячиками для игры в гольф. На нем была шелковая блуза в стиле «вестерн» цвета старого бургундского, украшенная желтой каймой и пуговицами под сапфир. Запонки были похожи на полированную кость, и, как позже обнаружил Мусорщик, так оно и было на самом деле. На шее Малыша было два своеобразных украшения: одно, изготовленное из пары человеческих коренных зубов, и другое, из резцов добермана-пинчера. Поверх этой чудо-блузы, несмотря на дневную жару, была накинута черная кожаная мотоциклетная курточка с изображением орла на спине. Вся она вдоль и поперек была испещрена молниями, зубцы которых сияли на свету подобно бриллиантам. С накладных плеч и ремня свисали три пары кроличьих лапок. Одна пара была белой, другая коричневой, а третья — ярко-зеленой. Эта курточка, еще более удивительная, чем блуза, поскрипывала при каждом движении. Над орлом, выстроченным белым шелком, было выведено то же слово «Малыш». Из ореола блестящих волос и поднятого воротника блестящей мотоциклетной курточки на Мусорщика взирало крошечное бледное личико, гротескно-кукольное, с полными, четко очерченными надутыми губками, безжизненно-серыми глазками, безупречным, без единого пятнышка широким лбом и необычно полными щечками. Чем-то он был похож на Элвиса Пресли в детстве. На выпяченном животе пересекались два оружейных ремня, и из каждой висящей на бедрах кобуры торчал огромный пистолет 45-го калибра.

— Эй, парень, ты что-то хочешь сказать? — проговорил, растягивая слова, Малыш.

И единственным ответом, который пришел в голову Мусорщику, было: «Мне нравится твоя машина». И это было то, что нужно. Возможно, это был единственный правильный ответ. Спустя пять минут Мусорщик уже сидел в пассажирском кресле, и двухместное чудо набирало среднюю скорость, которая составляла для Малыша девяносто пять миль в час.

Велосипед, на котором Мусорщик проделал весь путь начиная с востока Иллинойса, постепенно превратился в точку на горизонте. Мусорщик робко высказал предположение, что на такой скорости Малыш не успеет заметить дорожную катастрофу или затор, если таковой встретится на их пути (а таковых, кстати, на их пути уже встретилось несколько, и Малыш обогнул их, как в слаломе, при этом шины всякий раз издавали протестующий визг).

— Эй, парень, — сказал Малыш. — Да у меня рефлекс. У меня таймер работает. Мне достаточно три пятых секунды. Веришь?

— Да, сэр, — ответил слабым голосом Мусорщик. Он чувствовал себя так, будто разворошил палкой змеиное гнездо.

— Ты мне нравишься, парень, — сказал Малыш своим странным усыпляющим голосом. Его кукольные глазки неотрывно следили поверх флюоресцентного оранжевого руля за блестящей лентой дороги. В зеркале заднего обзора подпрыгивали, раскачиваясь, большие игральные кости, на которых вместо кружков были нарисованы черепа. — Возьми на заднем сиденье пиво.

Это были банки «Корз», пиво было теплым, и, хотя Мусорщик ненавидел его, он быстро выпил одну банку и похвалил пиво.

— Да уж, парень, — согласился Малыш. — Пиво «Корз» — это единственное стоящее пиво. Если бы такое было возможно, я и мочился бы этим пивом. Веришь?

Мусорщик сказал, что да, действительно, он вериг.

— Меня зовут Малыш. Из Шривпорта, штат Луизиана. Слыхал? Этот зверь — победитель всех автовыставок Юга. Веришь?

Мусорщик сказал, что верит, и взял еще одну банку теплого пива. Похоже было, что в сложившихся обстоятельствах это был наилучший ход.

— Как тебя зовут, парень?

— Мусорщик.

— Как-как? — На одно ужасное мгновение безжизненные кукольные глазки остановились на лице Мусорщика. — Шутишь, парниша? Никто не шутит с Малышом. Уж лучше тебе этом поверить.

— Я верю, — серьезно произнес Мусорщик, — но так меня зовут. Потому что я поджигал людям мусорные баки, почтовые ящики и всякую подобную ерунду. Я сжег пенсионный чек старенькой леди Сэмпл. За это меня отправили в исправительную колонию. Я также сжег методистскую церковь в Паутанвилле в штате Индиана.

— Да ну? — восторженно воскликнул Малыш. — Да ты, парень, похоже, такой же сумасшедший, как крыса из уборной. Это здорово! Мне нравятся двинутые. Я сам двинутый. Вот так повезло! Значит, Мусорщик? Мне нравится. Мы подходим друг другу. Малыш и Мусорщик. Дай лапу, Мусорщик.

Малыш протянул руку, и Мусорщик пожал ее побыстрее, чтобы тот снова управлял рулем обеими руками. Со свистом рассекая воздух, они повернули; почти во всю ширину шоссе путь им преграждала грузовая машина, и Мусорщик уже закрыл глаза, приготовившись мгновенно перенестись в астральные слои. Но Малыш и глазом не моргнул. Автомобиль быстро, как водяной паук, пронесся по левой стороне шоссе, задев лишь кабину грузовика и лишившись полоски краски.

— Пронесло, — произнес Мусорщик, когда, наконец, почувствовал, что может говорить без дрожи в голосе.

— Да ну, парень, — миролюбиво успокоил его Малыш. Затем подмигнул. — Ты не говори — я скажу. Ну и как тебе это пиво? Разбирает, верно? Не сравнить с ездой на велосипеде, верно?

— Это точно, — сказал Малыш и отхлебнул еще теплого пива. Он был ненормальным, но не настолько, чтобы спорить с Малышом, когда тот вел машину. Ни за что.

— Ладно, не будем морочить друг другу головы, — сказал Малыш, доставая для себя банку пива с заднего сиденья. — Я так думаю, что мы едем в одно и то же место.

— Я тоже так думаю, — осторожно произнес Мусорщик.

— Едем служить, — сказал Малыш. — На запад. Чтобы быть первыми при дележе.

— Похоже на то.

— У тебя тоже были сны с призраком в черном плаще, верно?

— Ты имеешь в виду Священника?

— Я всегда имею в виду то, что говорю, и говорю то, что имею в виду, — равнодушно ответил Малыш. — Ты молчи, долбаный жук, я скажу. Это черный развевающийся плащ, и на парне защитные очки. Как у Джона Уэйна из «Большой двойки». Из-за очков даже лица не видно. Старый козел, вот кто он, верно?

— Да, — согласился Мусорщик, потягивая пиво. В голове у него начинало гудеть.

Малыш навис над оранжевым рулем, подражая летчику-истребителю — очевидно, тому же Уэйну из «Большой двойки» — во время воздушного боя. Машина опасно завиляла из стороны в сторону, изображая мертвые петли, воздушные ямы, пикирование.

— Нееейаааххх… ехехехехехехех… бадда-бадда-бадда… получай, чертов фриц… Капитан! Бандитам крышка!.. Поворачивай свою воздухоохладительную пушку на них, ты, сука… тратата… тратата… тратата! С ними покончено, сэр! Небо чистое… Как ОООГАХ? Садимся, ребята! Как ОООГАХ!.

На протяжении всей этой сцены лицо Малыша оставалось бесстрастным. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда он вернулся на свою полосу и стремительно помчался по дороге. Сердце Мусорщика гулко ухало в груди, тело покрылось липким потом. Он допил свое пиво. Пора было бы сделать пи-пи.

— Но он меня не пугает, — сказал Малыш, словно тема разговора ничем не прерывалась. — Черт побери, нет. Он крутой парень, но Малышу уже приходилось иметь дело с крутыми ребятами. Вначале я им затыкаю рот, а затем затыкаю их самих, как говорит Босс. Ты веришь?

— Конечно, — сказал Мусорщик. Он не имел ни малейшего представления, кто такой Босс или кем тот был.

— Ты уважаешь Босса?

— Конечно.

— Босса лучше уважать. Послушай, знаешь, что я собираюсь сделать?

— Ехать на запад? — осмелился предположить Мусорщик. Казалось, это было наиболее безопасно.

Малыш нетерпеливо дернулся:

— Я имею в виду после того, как доберусь туда. После. Знаешь, что я собираюсь делать после того?

— Нет. Что?

— Собираюсь ненадолго залечь на дно. Проверить обстановку. Разумеешь?

— Конечно, — ответил Мусорщик.

— Черт! Ты молчи, говорить буду я. Просто проверить. Проверить главаря. Затем…

Малыш замолчал, размышляя и глядя вперед поверх оранжевого руля.

— Затем что? — робко спросил Мусорщик.

— Пулю в башку и в землю. Покажу ему, где раки зимуют. Он у меня попасет «кадиллаки» на матушкином ранчо. Веришь?

— Да, конечно.

— Я возьму верх над ним, — доверительно сообщил Малыш. — Я отберу у него власть, а самого оставлю на ранчо «кадиллаки» пасти. Ты держись меня, как там тебя зовут — Мусорщик или еще как. Нам больше не придется есть свинину с бобами. Мы будем есть столько курятины, сколько никто до нас еще не ел.

Машина с нарисованными языками пламени, рвущимися из коллектора, с ревом катилась по шоссе. Мусорщик сидел на пассажирском сиденье с банкой теплого пива на коленях и со все более возрастающим беспокойством внутри.

Мусорщик въехал в Сиболу, известную еще как Лас-Вегас, перед рассветом пятого августа. Где-то на последних пяти милях он потерял одну из своих кроссовок и теперь, когда спускался к выходу со стоянки, его шаги звучали приблизительно как шлеп-БУМ, шлеп-БУМ, шлеп-БУМ, что напоминало шум спускаемой шины.

Он увидел около сотни притонов — ночных клубов. Вокруг были вывески, на которых можно было прочитать: «Уголок свободы», «Часовня для свадеб колокольчиков», «Шестьдесят вторая свадьба сроком в целую вечность»! Он увидел «роллс-ройс» — «Серебристый призрак» — тот замер, наполовину въехав в витрину книжного магазина для взрослых. Он увидел обнаженное тело женщины, свисавшее с фонарного столба. Он увидел, как мимо пропорхнул лист из лас-вегасской «Сан». Ветер крутил лист, но еще можно было прочитать заголовок: «Эпидемия чумы распространяется. Вашингтон молчит». Он увидел огромнейшую афишу: «Нейл Даймонд! Америкэн-отель, 15 июня — 30 августа!» Поперек витрины ювелирного магазина, который, казалось, специализировался лишь на обручальных кольцах, кто-то нацарапал: «Умри, Лас-Вегас, за свои грехи». Он увидел перевернутый рояль, лежавший на улице подобно дохлой деревянной лошади. На его глазах творились чудеса.

Он пошел дальше и увидел другие вывески, неоновые огни которых погасли в самый разгар летнего сезона впервые за многие-многие годы. «Фламинго». «Мята». «Дюны». «Сахара». «Хрустальный башмачок». «Империал». Но где же люди? Где же вода?

Едва осознавая, что же он делает, предоставив ногам самим выбирать дорогу, Мусорщик свернул направо. Голова его была опущена так низко, что подбородок касался груди. Он задремывал на ходу. И когда ноги его наткнулись на бордюр и Мусорщик упал, разбив нос о тротуар, он поднял голову и узрел нечто невероятное — он не мог поверить своим глазам. Он не замечал крови, струйкой стекавшей из носа на рваную голубую блузу. Ему казалось, что он все еще спит и видит сон.

Невероятно высокое белое здание устремилось ввысь, в пустынное небо, это был монолит в пустыне, игла, монумент не менее величественный, чем Сфинкс или пирамида Хеопса. Окна восточного фасада, словно в предзнаменование, горели отраженным светом восходящего солнца. Впереди этого белоснежного сооружения в пустыне по флангам парадного входа стояли две золотые пирамиды. Над входом был огромный бронзовый барельеф оскалившейся львиной головы.

А еще выше, также из бронзы, располагалась незамысловатая, но по смыслу легендарная надпись: «ГРАНД-ОТЕЛЬ МГМ[1].

Но внимание Мусорщика было приковано к тому, что открылось его взору на поросшем травой прямоугольнике между стоянкой и входом. Мусорщик неотрывно смотрел, охваченный жестокой лихорадочной дрожью, на какое-то мгновение он так и застыл, опираясь на окровавленные руки, между которыми свисал обтрепанный бинт, и все смотрел и смотрел на фонтан выцветшими голубыми глазами, теперь уже наполовину ослепшими. Из груди его вырвался длинный тихий стон.

Фонтан работал. Это было помпезное сооружение из камня, украшенное лепкой под слоновую кость и облицовкой под золото. В прозрачных струях играли разноцветные огни, окрашивая воду то в пурпурный, то в желто-оранжевый, то в красный, то в зеленый цвета. Воздух оглашался громким ежесекундным всплеском низвергавшихся в бассейн струй.

— Сибола, — пробормотал Мусорщик и с трудом поднялся на ноги. Его неуверенное ковыляние перешло в рысцу. Рысца перешла в бег, бег перешел в спринтерский рывок, а спринтерский рывок — в сумасшедший порыв. Его покрытые рубцами колени поднимались почти до уровня шеи, а изо рта стало вырываться слово, длинное слово, возносящееся подобно бумажному змею в голубую высь, заставляя людей на верхних этажах прильнуть к окнам (и кто же их видел? может быть, Бог, а может, Сатана, но только не Мусорщик). По мере того как он приближался к фонтану, слово становилось все громче, пронзительнее, и этим словом было: «СИИИИИИИИИИБОЛАААААААААМ-ХХ!»

Вновь и вновь раздавалось конечное «аа-хх» — звук, который соединил в себе все радости, которые когда-либо испытали жившие и живущие на земле люди, и оно оборвалось только тогда, когда Мусорщик ударился грудью о край фонтана, с легкостью преодолел препятствие и погрузился в купель невероятной прохлады и благодати. Он почувствовал, как поры его тела открылись, подобно миллионам ртов, и начали жадно, как губка, впитывать влагу. Вскрикнув, он погрузился в воду с головой, с фырканьем набрал полный рот воды и, то ли чихнув, то ли кашлянув, выплеснул ее на борт фонтана струйкой из жидкости, крови и слизи. Он снова окунул голову и стал пить как корова.

— Сибола! Сибола! — восторженно кричал Мусорщик. — Я готов отдать жизнь за тебя!

Он проплыл вокруг по-собачьи, снова попил воды, затем взобрался на край фонтана и неуклюже рухнул в траву. Ради этого стоило жить. Внезапно желудок свело судорогой, и его громко стошнило. Но даже от этого он испытал приятное ощущение.

Мусорщик поднялся на ноги и, придерживаясь искалеченной рукой за край фонтана, снова отпил воды. На этот раз желудок с благодарностью принял сей бесценный дар.

Хлюпая, как наполненный бурдюк, он проковылял к алебастровым ступеням, которые вели к вратам сказочного дворца, ступеням, которые поднимались между золотистых пирамид. Когда он уже преодолел половину подъема, его желудок снова свело, и Мусорщик согнулся пополам. Когда спазм прошел, он нетвердой походкой, но храбро двинулся вперед. Перед ним были вращающиеся двери, и ему пришлось вложить весь остаток сил в то, чтобы сдвинуть их с места. Он с трудом протиснулся в устланный мягким ворсистым ковром вестибюль, который, казалось, простирался на несколько миль. Звук шагов заглушали толстые, узорчатые, клюквенного цвета ковровые дорожки. В вестибюле были бюро регистрации, почта, стойка портье и касса. Везде пусто. Справа от него, забранное декоративной решеткой, находилось казино. Мусорщик с благоговейным трепетом смотрел в эту сторону, там, словно солдаты на параде, сомкнутыми рядами стояли столики, за ними виднелись рулетка, кассы, а дальше еще игорные столики, окруженные мраморными перилами.

— Есть здесь кто-нибудь? — хрипло спросил Мусорщик, но ему ответила только тишина.

И тут его охватил страх, потому что это было обиталище призраков, здесь могли прятаться чудовища, но страх перевешивала усталость. Спотыкаясь, Мусорщик двинулся вниз по направлению к казино, минуя бар, в глубокой тени которого молчаливо сидел Ллойд Хенрейд, не сводя с него глаз и держа в руке стакан польской водки.

Мусорщик подошел к игорному столу, на зеленом сукне которого красовалась блестящая табличка, на ней было выгравировано легендарное: «СДАЮЩИЙ ДОЛЖЕН БИТЬ НА 16 И СТАВИТЬ НА 17». Он влез на него и мгновенно уснул. Вскоре более десятка людей собралось вокруг спящего оборванца.

— Что будем с ним делать? — спросил Кен де Мотт.

— Пусть поспит, — ответил Ллойд. — Он нужен Флеггу.

— Да? Кстати, ради Бога, скажите, где сейчас Флегг? — спросил третий.

Ллойд повернулся к этому человеку, лысеющая голова которого на целый фут, возвышалась над Ллойдом. Тем не менее великан отступил назад под взглядом Ллойда. Шею Ллойда обвивало колье из черного янтаря, в центре которого сиял маленький камешек с вселяющей тревогу красной щелью.

— Тебе так хочется увидеть его, Хэк? — медленно спросил Ллойд.

— Нет, — смутился лысеющий мужчина. — Ну, Ллойд, ты же знаешь, что мне не хотелось.

— Конечно. — Ллойд посмотрел на человека, спящего на столе для игры в «Блэк Джек». — Флегг скоро появится, — сказал он. — Он все время ждал этого парня. Действительно, в нем есть что-то особенное.

На столе, ни о чем не ведая, продолжал спать Мусорщик.

Ночь 18 июля Мусорщик и Малыш провели в одном из мотелей Голдена, штат Колорадо. Малыш выбрал две смежные комнаты, соединяющиеся дверью. Эта дверь была заперта. Малыш, уже порядком набравшись, решил эту незначительную проблему — он сбил замок тремя выстрелами из пистолета 45-го калибра. Затем Малыш своей кукольной ножкой пнул дверь. Та с треском растворилась, впуская в комнату плотную голубоватую пороховую дымку.

— Вот проклятье! — процедил Малыш сквозь зубы. — Которую из комнат тебе? Выбирай, Мусорщик.

Мусорщик выбрал комнату справа и затем вышел в коридор. Он неспешно размышлял, не лучше ли ему просто раствориться во мраке, пока не случилось худшее, — пытаясь примирить эту возможность со своей ограниченной свободой передвижения, — но в это время вернулся Малыш. Мусорщик с тревогой отметил, что тот толкает впереди себя магазинную тележку, доверху набитую шестибаночными упаковками пива «Корз», Кукольные глазки Малыша налились кровью, веки покраснели. Помпезная прическа постепенно разваливалась подобно сломанной, разматывающейся часовой пружине, и теперь на уши и щеки Малыша свисали грязные пряди волос, придавая ему вид опасного (хотя и глупого) пещерного человека, который надел оставленную неким путешественником во времени кожаную курточку. На поясе курточки раскачивались кроличьи лапки.

— Теплое, — заметил Малыш, — но это неважно, верно?

— Абсолютно верно! — согласился Мусорщик.

— Держи пиво, задница, — сказал Малыш и швырнул ему банку. Когда Мусорщик дернул за кольцо на крышке, его обдало пеной, и Малыш разразился странно тоненьким хохотом, держась обеими руками за плоский живот. Мусорщик слабо улыбнулся. Он решил, что позже, ночью, когда этим маленьким монстром овладеет сон, он ускользнет. С него хватит. А что этот Малыш сказал о черном священнике… В Мусорщика вселился такой ужас от этих разговоров, что он не мог даже думать о намерениях Малыша. Говорить подобные вещи, даже в шутку, — все равно, что испражняться на алтарь иди поднимать лицо к небу во время грозы и просить ее ударить в тебя.

Но вся беда была в следующем: Мусорщик не считал, что Малыш валяет дурака. У Мусорщика не было никакого желания отправляться в горы и там, на поворотах, искушать судьбу с этим сумасшедшим карликом, который пил целые дни напролет (как, очевидно, и все ночи) и рассуждал о низвержении темного человека и о своих планах занять его место.

Тем временем Малыш в два счета успел расправиться с двумя банками пива, смять их и бросить на одну из двух абсолютно одинаковых кроватей в комнате. Он мрачно смотрел на цветной телевизор, держа банку пива в левой руке и «кольт» 45-го калибра в правой, при помощи которого он распахнул дверь смежной комнаты.

— Нет ликтричиства, нет и тиливизара, — сказал он. По мере того как Малыш напивался, его южный акцент усиливался, проявляясь в каждом слове. — Я не сказал бы, что это мне не нравится. Наоборот, мне даже нравится, что всех этих задниц как корова языком слизала, но Господи-Иисусе-Старый-Добрый-Борода, где же эти чертовы бейсбольные матчи? Где же канал «Плейбой»? Это было то, что надо, а, Мусорщик? Я имею в виду этих девчонок, у которых ноги растут прямо из шеи, ты понимаешь, мать твою, что я хочу сказать?

— Конечно, — ответил Мусорщик.

— Ты помалкивай, говорить буду я.

Малыш уставился в безжизненный экран телевизора.

— Ах ты, немая тварь, — процедил он сквозь зубы и выстрелил в экран. Телевизионная трубка взорвалась с оглушительным грохотом. На ковер посыпались осколки стекла. Мусорщик поднял руку, чтобы защитить глаза, и пролил пиво на зеленый нейлоновый ворс ковра.

— Эй, посмотри только, что ты натворил! — закричал Малыш. Он бушевал от ярости. Неожиданно он навел «кольт» на Мусорщика, в лицо тому уставилось темное дуло величиной с дымовую трубу океанского парохода. Внезапно Мусорщик ощутил холод в мошонке. Ему показалось, что он намочил в штаны, но он не был в этом точно уверен.

— За это я сейчас провентилирую твои мозги, — сказал Малыш. — Ты пролил пиво. Я бы тебя не тронул и пальцем, если бы это было что-нибудь другое, но ты пролил пиво «Корз». Да если бы я мог, я мочился бы только пивом «Корз», веришь?

— Конечно, — прошептал Мусорщик.

— Может, ты решил, что они стали больше выпускать пива «Корз»? Похоже, ты так и думаешь, мать твою!

— Нет, — прошептал Мусорщик. — У меня даже в мыслях не было ничего подобного.

— Верно, мать твою! Это исчезающий вид. — Малыш приподнял дуло. Мусорщик подумал, что ему конец, наверняка это конец его жизни. Затем Малыш опустил дуло… ненамного и уставился в лицо Мусорщика отсутствующим взглядом. Мусорщик подумал, что такой взгляд указывает на работу мысли. — Вот что я тебе скажу, Мусорище. Возьми другую банку пива и выпей ее залпом. Если ты сможешь выпить залпом, я не отправлю тебя на ранчо «кадиллаков». Веришь?

— Что… что залпом?

— Господи Иисусе, парниша, или ты глухой как камень? Выпей всю банку не останавливаясь, вот что значит залпом! Ты где был все это время, в Африке? Хочешь получить немножко свинца, Мусор? Если я подниму еще хоть на волосок, то прицелюсь тебе прямо в правый глаз. Эта штуковина заряжена кое-чем. А ну, быстро открывай, мать твою, если не хочешь кормить своим мясом тараканов в этой дыре! — Малыш размахивал пистолетом, не сводя налитых кровью глаз с Мусорщика, на верхней губе его выступила пивная пена.

Мусорщик подошел к картонной упаковке, взял одну банку и открыл ее.

— Давай. До капли. И если вывернешь это назад, тогда тебе крышка.

Мусорщик перевернул банку. Пиво забулькало. Он судорожно глотал, его кадык подпрыгивал то вверх, то вниз, словно обезьяна, раскачивающаяся на ветке. Когда банка опустела, он уронил ее к ногам и вступил, казалось, в бесконечную битву со своим желудком, но спас себе жизнь, отделавшись долгой раскатистой отрыжкой. Малыш, запрокинув голову, залился звонким тоненьким смехом. Мусорщик раскачивался на нетвердых ногах, улыбаясь вымученной улыбкой. Внезапно из немного пьяного он превратился в очень пьяного.

Малыш спрятал пистолет в кобуру.

— О'кей. Неплохо, Мусор. Не так уж плохо, мать твою, Мусорище.

Малыш продолжал пить. Гора смятых банок на соседней кровати все росла и росла. Мусорщик, держа новую банку пива между коленями, потягивал из нее всякий раз, когда ему казалось, что Малыш неодобрительно поглядывает на него. Малыш продолжал что-то бормотать. И по мере того как гора пустых банок росла, его бормотание становилось все приглушеннее, а южный акцент все отчетливее. Малыш рассказывал о том, где побывал. Об авторалли, которые выиграл. О грузе наркотиков, который перевез через границу с Мексикой под тентом грузовика-прачечной. Отвратительная дрянь, как он сказал. Все эти наркотики — это отвратительная дрянь. Сам он никогда не пробовал их, но, парниша, после того, как ты переправишь несколько грузов этого дерьма, уже можешь подтираться золотистой туалетной бумагой. Наконец он стал клевать носом, закрывая свои красные глазки на все более продолжительные промежутки времени, и вот уже обмяк, откинувшись на спинку кровати.

— Я его достану, Мусорщик, — пробормотал Малыш. — Я туда доберусь, проверю обстановочку, немного поцелую его в его чертову задницу, пока не разберусь, что к чему. Но Малыш никому не прислуживает. Никакому хрену. Уже давно. Я не бегаю по поручениям. Если я работаю, то я сам себе хозяин. Это — мой стиль. Я не знаю, кто он, откуда он взялся, как он подключается к нашим дерьмовым мозгам, но я выгоню его к чертовой матери, — протяжный зевок, — вон из города. Пулю в лоб — и в землю. Я его отправлю на ранчо «кадиллаки» пасти. Держись меня, Мусорщик, или как там тебя зовут…

Он медленно сполз по спинке на кровать. Только что начатая банка пива выпала из разжавшихся пальцев. Еще больше пива пролилось на ковер. Ящик опустел — по подсчетам Мусорщика, Малыш влил в себя двадцать одну банку пива. Мусорщик никак не мог понять, как такой маленький человечек мог вместить в себя такое количество пива, но он понимал одно: наступило его время — время побега. Он знал это, но чувствовал себя мертвецки пьяным, слабым и больным. Больше всего на свете ему хотелось немножко поспать. И тогда все было бы отлично, не так ли? Малыш мог проспать вот так, валяясь как бревно, всю ночь, а может быть, даже до позднего утра. У него самого еще вагон времени, чтобы немного соснуть.

И Мусорщик отправился в другую комнату (шагая на цыпочках, несмотря на прямо-таки коматозное состояние Малыша), как можно плотнее прикрыв соединяющую комнаты дверь, но все равно получилось неплотно. Дверь немного перекосило от выстрелов. На тумбочке стоял механический будильник. Мусорщик завел его, поставив стрелки на полночь, так как не знал, который час был на самом деле (и это его не беспокоило), и поставил звонок на пять часов. Затем свалился на одну половину двуспальной кровати, даже не попытавшись снять с себя кроссовки. Минут через пять он уже спал.

Спустя некоторое время он проснулся в черной могиле раннего утра, лицо обдувало воздухом, насыщенным запахами пива и рвоты. Что-то лежало на кровати рядом с ним, что-то горячее, гладкое и извивающееся. В первое мгновение его охватила паническая мысль, что это ласка, которая каким-то образом выбралась из его сновидений в Небраске и очутилась здесь в действительности. И когда он осознал, что животное, которое находилось рядом с ним в постели, хотя и небольшое по размерам, было все же слишком большим, чтобы быть лаской, с его губ сорвался жалобный тихий стон. У него от пива раскалывалась голова; оно безжалостно ухало в висках.

— Хватайся за меня, — прошептал Малыш в темноте. Схватив руку Мусорщика, он потянул ее к чему-то твердому, цилиндрическому, пульсирующему. — Дрочи меня. Ну, давай, дрочи меня, ведь ты знаешь, как это делается, я это понял сразу же, как только увидел тебя. Давай, сука, дрочила, дрочи меня.

Мусорщик знал, как это делается. Это было облегчением во многих отношениях. Он знал об этом по долгим ночам, проведенным им в возбуждении. Говорили, что это плохо, что это ненормально, но то, что делали гомосексуалисты, было намного лучше того, что делали некоторые другие, проводившие ночи напролет над обтачиванием черенков ложек либо валявшиеся на своих койках и, хрустя костяшками пальцев, глядевшие на него с усмешкой.

Малыш положил руку Мусорщика на то, что он тоже воспринимал как своего рода оружие. Мусорщику ничего не оставалось, как сомкнуть пальцы и приняться за работу. После того как это закончится, Малыш снова уснет. И тогда он выберется. Дыхание Малыша становилось все более прерывистым. Он начал двигать бедрами в такт поглаживаниям руки Мусорщика. Вначале Мусорщик даже не понял, что Малыш расстегивает его ремень и стягивает с него джинсы и трусы. Мусорщик не сопротивлялся. Ничего страшного, если Малыш засунет это в него. Мусорщик уже не раз испытал это на себе. От этого не умирают. Это не отрава.

И вдруг его рука замерла. В его анус упиралось нечто, что могло быть чем угодно, но только не плотью. Это была холодная сталь.

И вдруг он осознал, что это такое.

— Нет, — прошептал он и замер в темноте с широко открытыми от ужаса глазами. Теперь он мог смутно различить в зеркале нависшее над его плечом личико куколки-убийцы с упавшими на красные глазки волосами.

— Да, — прошептал в ответ Малыш. — И ты не собьешься с ритма, Мусор. Ни разу. Иначе я нажму на курок этой штуковины. И разнесу твою фабрику дерьма в пух и прах. Кое-чем, Мусор. Ты мне веришь?

Поскуливая, Мусорщик снова начал гладить Малыша, его повизгивания превратились в короткие болезненные вздохи по мере того, как ствол 45-го калибра все глубже проникал в него, то вращаясь, то рывками. Неужели это могло возбудить его? Но так оно и было на самом деле.

Вскоре его возбуждение стало очевидным и для Малыша.

— Нравится, верно? — тяжело дыша, выдохнул Малыш. — Я знал, что тебе понравится, ты, мешок с гноем. Тебе нравится, когда это проталкивается в твою задницу, не так ли? Скажи «да», ты, мешок с гноем. Скажи «да», иначе отправиться на тот свет.

— Да, — прохныкал Мусорщик.

— Ты хочешь, чтобы я это делал с тобой?

Он не хотел. Несмотря на возбуждение, он не хотел. Но лучше знать это про себя, а не говорить.

— Да.

— Я ни за что не прикоснулся бы к твоему х… даже за все бриллианты мира. Сам это делай. Как ты думаешь, для чего еще Господь дал тебе две руки?

Как долго это продолжалось? Один Бог ведает, Мусорщик же не знал. Минуту, час, целую вечность — какая разница? Он уже был уверен, что в момент оргазма Малыша он испытал две вещи одновременно: горячую струю спермы маленького монстра на своем животе и предсмертную агонию от разрывающей его внутренности пули. Смертельная клизма.

Затем бедра Малыша замерли, и его пенис несколько раз конвульсивно дернулся в руке Мусорщика. Рука стала скользкой, словно резиновая перчатка. Мгновение спустя пистолет был убран. По щекам Мусорщика заструились тихие слезы облегчения. Он не боялся смерти, по крайней мере на службе у темного человека, но он не хотел умирать в ночной тьме этого мотеля от руки какого-то психопата. Так и не увидев Сиболы. Он вознес бы хвалу Господу, но он интуитивно сознавал, что Господь не жалует тех, кто принес свою верность на алтарь темного человека. Кстати, что хорошего Господь когда-либо сделал Мусорщику? А также Дональду Мервину Элберту, если уж на то пошло?

В тишине, нарушаемой одним лишь дыханием, Малыш вдруг запел высоким надтреснутым голосом, который затем стал затихать, переходя в сонный лепет:

«Мои дружки и я

Известны всем пивнушкам,

Все урки нам друзья,

Нам не страшны их «пушки».

Он захрапел.

«Сейчас я сбегу», — подумал Мусорщик, но он боялся, что, пошевельнувшись, разбудит Малыша. «Я убегу, как только он крепко уснет. Пять минут. Вряд ли на это уйдет больше времени».

Но кто знает, сколько длятся пять минут в темноте; можно даже сказать, что в темноте пяти минут не существует. Мусорщик ждал. Он то погружался в дремоту, то выныривал из нее, даже не сознавая того, что дремал. И вскоре забылся тяжелым сном.

Он был на какой-то черной дороге, очень высоко. Звезды, казалось, сияли настолько близко, что можно было протянуть руку и коснуться их; казалось, их можно просто сорвать с неба и положить в банку, как жуков-светляков. Было очень холодно. Темно. В серебристом сиянии звезд он смутно различал ожившие лики скал, сквозь которые пролегла эта черная дорога.

В темноте что-то приближалось к нему. И затем раздался его голос, исходящий из ниоткуда, исходящий отовсюду:

— В горах я подам тебе знак. Я покажу тебе свое могущество. Я потоку тебе, что происходит с теми, кто поворачивается против меня. Подожди. И ты увидишь.

Во тьме начал открываться красный глаз, за ним другой, словно кто-то включил три дюжины аварийных лампочек со щитками и теперь этот кто-то снимал щитки пара за парой. Это были глаза, и они окружали Мусорщика наподобие рокового кольца. Вначале он подумал было, что это глаза ласок, но по мере того как кольцо сжималось вокруг него, он увидел, что это глаза больших горных волков, стоящих навострив уши, пена капала с их черных морд. Его охватил страх.

— Они пришли не за тобой, мой добрый, верный слуга. Ты видишь?

И они исчезли. Именно так — шумно дышащие горные волки исчезли.

— Смотри, — сказал голос. — И ты увидишь — сказал голос.

Сон прервался. Когда Мусорщик открыл глаза, яркий солнечный свет уже заливал комнату мотеля. Перед окном стоял Малыш, на котором, похоже, выпитое вчера количество пива «Корз» никак не отразилось. Его волосы были взбиты в прежние блестящие локоны и завитки, он любовно разглядывал свое отражение в стекле. Его кожаная курточка висела на спинке стула. На ремне, как крошечные трупики на виселице, раскачивались кроличьи лапки.

— Эй, мешок с гноем! Я думал, что мне опять придется смазать твою руку, чтобы разбудить тебя. Вставай, нас ожидает великий день. Сегодня произойдет кое-что важное, разве я не прав?

— Конечно же, прав, — ответил Мусорщик со странной улыбкой.

Когда вечером пятого августа Мусорщик очнулся ото сна, он по-прежнему лежал на игорном столе в казино Гранд-отеля МГМ. Перед ним, оседлав стул задом наперед, сидел неизвестный молодой человек с прямыми, светлыми, как солома, волосами и в зеркальных солнцезащитных очках.

Первое, что заметил Мусорщик, был камень на его шее, видневшийся в V-образном вырезе спортивной рубашки. Черный, с красной щелью в центре. Словно волчий глаз в ночи.

Он попытался сказать, что хочет пить, но смог выдавить из себя лишь слабый стон «ПИ-И!»

— Думаю, ты немало времени провел на солнцепеке, — сказал Ллойд Хенрейд.

— Ты — это он? — прошептал Мусорщик. — Ты — это…

— Шеф? Нет, я — не он. Флегг сейчас в Лос-Анджелесе. Впрочем, он знает, что ты здесь. Сегодня днем я разговаривал с ним по радиосвязи.

— Он приезжает?

— Что?! Только для того, чтобы повидать тебя? Нет, черт побери! Он будет здесь, когда сочтет нужным. Ты и я, парень, мы всего лишь сошки. Он будет здесь, когда сочтет нужным. — И он повторил вопрос, который утром того же дня задал тому высокому мужчине спустя некоторое время после того, как Мусорщик пришел сюда: — Тебе так хочется его увидеть?

— Да… Нет… Я не знаю.

— Ну, как бы там ни было, тебе еще представится случай.

— Пить…

— Конечно. Держи. — И Ллойд вручил ему большой термос, доверху наполненный вишневым прохладным напитком. Мусорщик осушил его в мгновение ока и тут же согнулся, схватившись за живот и постанывая. Когда спазмы отпустили его, он посмотрел на Ллойда с немой благодарностью.

— Теперь, я полагаю, ты можешь и поесть? — спросил Ллойд.

— Да, я думаю, что могу.

Ллойд повернулся к человеку, который стоял у него за спиной. Тот равнодушно крутил колесо рулетки, заставляя маленький шарик подпрыгивать, тарахтя.

— Роджер, пойди и скажи Уитни или Стефании-Эми поджарить для этого человека картофель и пару гамбургеров. Тьфу, черт, что я такое несу? Он же заблюет все вокруг. Супа. Принеси ему супа. Хорошо, парень?

— Что угодно, — с благодарностью согласился Мусорщик.

— У нас здесь есть парень, — сказал Ллойд, — по имени Уитни Хоган, он когда-то работал мясником. Это толстый, громогласный мешок дерьма, но как он готовит! Бог ты мой! И у них здесь есть все. Когда мы сюда въехали, генераторы еще работали, а холодильники были битком набиты. И… Вегас! Видел ли ты место получше?

— Да, — сказал Мусорщик. Ему понравился Ллойд, но он еще не знал, как того зовут. — Это Сибола.

— Что ты сказал?

— Сибола. Ее разыскивают многие.

— Да, много людей искали ее долгие годы, но большинство из них уехали, как будто пожалев, что нашли ее. Да называй ее как хочешь, но, похоже, ты порядком изжарился, пока добрался сюда. Как тебя зовут?

— Мусорщик.

Ллойду, как оказалось, его имя не показалось странным.

— С таким именем, бьюсь об заклад, ты побывал за решеткой. — Он протянул руки. С кончиков его пальцев до сих пор не сошли памятные отметины о пребывании в тюрьме Финикса, где он чуть не умер от голода. — Я Ллойд Хенрейд. Рад с тобой познакомиться, Мусорщик. Приветствую тебя на борту нашего корабля «Лоллипоп».

Мусорщик ответил рукопожатием, с трудом сдерживая нахлынувшие слезы благодарности. Насколько он помнил, это был первый случай в его жизни, когда ему подали для пожатия руку. Он был здесь. Его приняли. Наконец-то он находился внутри чего-то. Ради этого мгновения он преодолел бы расстояние вдвое большее, чем эта пустыня, он сжег бы и вторую руку, и обе ноги.

— Спасибо, — пробормотал он. — Спасибо, мистер Хенрейд.

— Черт, брат, если ты не станешь называть меня просто Ллойдом, я вылью твой суп.

— Ну тогда Ллойд. Спасибо, Ллойд.

— Так-то лучше. После того как ты поешь, я проведу тебя наверх и покажу твою комнату. Завтра ты сделаешь для нас кое-какую работенку. У шефа, я так думаю, на тебя свои планы, но до того времени у тебя будет порядком работы. Кое-что нами уже восстановлено, но это далеко не все. Одна команда работает на дамбе, пытаясь вернуть электричество. На водоснабжении работает еще одна. Мы посылаем разведывательные отряды, и к нам приводят по шесть-восемь человек в день, но пока хватит с тебя и этих подробностей. Похоже, ты так назагорался, что тебе хватит солнца на месяц вперед.

— Пожалуй, что так, — слабо улыбнувшись, согласился Мусорщик. Он уже готов был отдать жизнь за Ллойда Хенрейда. Собрав все свое мужество, он указал на камень в вырезе рубашки Ллойда. — Тот…

— Да, у нас все парни, обладающие какой-то властью, носят такие штуковины. Это черный янтарь. Ну, знаешь, это вовсе и не камень. Что-то наподобие нефтяного пузыря.

— Я имею в виду… красный свет. Глаз.

— Тебе тоже так кажется, да? Это — щель. Подарок от него. Не то чтобы я был самым крутым парнем из его ребят или даже из ребят старого доброго Лас-Вегаса, далеко не так. Но я… черт, думаю, ты мог бы назвать меня его талисманом — человеком, приносящим ему счастье. — Он пристально посмотрел на Мусорщика. — Может быть, ты — тоже, кто знает? Уж, во всяком случае, не я. Он — скрытный тип, этот Флегг. Во всяком случае, мы слышали, что ты — особенный. Я слышал, и Уитни тоже. Такое бывает редко. Слишком много народу приходит, чтобы на всех обращать особое внимание. — Он помолчал. — Хотя, я думаю, он бы смог, если бы захотел. Думаю, он мог бы обратить внимание на всех и вся.

Мусорщик утвердительно кивнул головой.

— Он может творить чудеса, — сказал Ллойд с внезапной хрипотцой в голосе. — Сам видел. Ни за что на свете не хотел бы оказаться среди людей, которые против него, понимаешь?

— Да, — согласился Мусорщик. — Я видел, что произошло с Малышом.

— С каким Малышом?

— Парнем, с которым я ехал, пока мы не поднялись в горы. — Он вздрогнул. — Мне не хочется говорить об этом.

— О'кей, парень. А вот и прибыл твой суп. Уитни даже положил гамбургер на край тарелки. Тебе понравится. Парень готовит отличные гамбургеры, но только постарайся не блевать, о'кей?

— О'кей.

— Ну, мне пора идти по делам. Если бы мой старый приятель Лентяй увидел меня сейчас, он бы глазам своим не поверил. Я занят больше, чем одноногий калека в конкурсе «Пни ногой в задницу». Увидимся позже.

— Конечно, — сказал Мусорщик, а затем робко добавил: — Спасибо. Спасибо за все.

— Благодарить надо не меня, — дружелюбно заметил Ллойд. — Благодарить надо его.

— Я это и делаю, — сказал Мусорщик. — Каждую ночь.

Но сказал он это про себя. Ллойд в это время уже успел удалиться в центр вестибюля, по пути беседуя с тем человеком, который принес суп с гамбургером. Мусорщик провожал их любовным взглядом, пока те не скрылись из вида, а затем с жадностью принялся за еду, мгновенно поглотив почти все. Он бы прекрасно себя чувствовал, если бы не посмотрел в тарелку. Это был томатный суп, и он был цвета крови. Мусорщик резко отодвинул тарелку в сторону, внезапно потеряв всякий аппетит. Ему было очень просто сказать Ллойду Хенрейду, что ему не хочется говорить о Малыше; совсем другое дело — перестать думать о том, что с ним произошло.

Мусорщик подошел к колесу рулетки, потягивая из стакана принесенное вместе с супом молоко. Слегка толкнув колесо, он бросил в круг маленький белый шарик. Тот, обежав по ободку, перескочил уровнем ниже на желобки и начал перекатываться вперед-назад. Мусорщик думал о Малыше. Интересно, размышлял он, придет ли кто-нибудь показать, где его комната. Он не мог не думать о Малыше. Интересно, выберет ли шарик красную или черную цифру… И все-таки больше он думал о Малыше. Подпрыгнув, шарик попал в один из желобков, на этот раз окончательно, и успокоился под зеленым двойным зеро.

А у Мусорщика голова кружилась все сильнее и сильнее.

В тот безоблачный, нестерпимо жаркий день, когда они ехали по шоссе № 70, направляясь из Голдена прямо в сторону Скалистых гор, Малыш бросил пить пиво, предпочтя ему бутылку виски. Между ними, на возвышающемся ведущем валу, стояли еще две бутылки, аккуратно упакованные в пустые картонные пакеты из-под молока, чтобы они не упали и не разбились. Время от времени Малыш отхлебывал из бутылки, быстро запивал пепси-колой, а затем на пределе своих голосовых связок орал или «Чертовски жарко!», или «Йахоо!», или «Секс-машина!». Несколько раз он изрек, что, если бы мог, то мочится бы только этим виски. И спрашивал у Мусорщика — верит ли тот ему. Мусорщик, бледный от испуга и страдавший похмельем от выпитых накануне трех банок пива, отвечал, что верит.

Даже Малыш не мог выжимать на этих дорогах девяносто миль. Он сбросил скорость до шестидесяти и еле слышно пробормотал что-то об этих чертовых горах. Вдруг лицо его просияло.

— Когда доберемся до Юты и Невады, мы наверстаем упущенное, Мусорщик. Эта малютка будет выдавать сто шестьдесят миль по равнине. Веришь?

— Конечно, это хорошая машина, — сказал Мусорщик с улыбкой больного пса.

— Клянусь твоей задницей! — Малыш отхлебнул виски. Запил его пепси. Заорал во все горло: — Йахоо!

Мусорщик не отрывал мрачного взгляда от проносящихся мимо пейзажей, озаряемых солнечным светом разгоравшегося утра. Шоссе врезалось прямо в плечо горы, временами их путь пролегал между огромными скалистыми утесами. Эти утесы он видел во сне прошлой ночью. После наступления темноты откроются ли снова те красные глаза? Мусорщик вздрогнул.

Вскоре он отметил, что скорость с шестидесяти упала до сорока. Затем до тридцати. Малыш непрерывно грязно ругался сквозь зубы. Машина петляла среди замерших автомобилей. Те встречались все чаще и чаще, стоя на дороге, как продолжение скал, и храня гробовое молчание.

— Какого черта они все стоят? — Малыш бушевал. — Они что? Все решили подохнуть на высоте в десять тысяч? Эй вы, долдоны, убирайтесь с дороги! Вы меня слышите? Убирайтесь с дороги к чертовой матери!

Мусорщик съежился от страха.

Они завернули за очередной поворот и наткнулись на ужасную груду из четырех столкнувшихся машин, полностью перекрывших западную ветку шоссе № 70. На дороге, распластавшись лицом вниз, лежал мертвый мужчина, весь в крови, давно высохшей и имевшей вид неровной, потрескавшейся глазури. Рядом с ним валялась сломанная кукла. С левой стороны пробку невозможно было объехать из-за металлических шестифутовых столбов ограждения. С правой же стороны шоссе резко обрывалось, уступая место облачным далям.

Малыш глотнул виски и рванул машину в сторону обрыва.

— Держись, Мусорщик, — прошептал он, — мы объезжаем.

— Но там не проехать! — завизжал Мусорщик. У него пересохло в горле.

— Да, почти не проехать, — прошептал Малыш. Его глаза блестели. Он начал съезжать с дороги. Правые колеса уже со свистом катили по обочине.

— Я выхожу из игры, — поспешно проговорил Мусорщик и схватился за дверную ручку.

— Сиди! — приказал Малыш. — Иначе превратишься в мертвый мешок с гноем.

Мусорщик повернул голову. Прямо на него смотрело дуло пистолета 45-го калибра. Малыш напряженно хихикнул.

Мусорщик откинулся на спинку сиденья. Он хотел было закрыть глаза, но не смог. С его стороны из вида пропали последние шесть дюймов обочины. Теперь далеко внизу его взгляду открылся бесконечный пейзаж из голубовато-серых сосен и огромных разбросанных валунов. Он уже представлял, как четыре дюйма отделяют шины автомобиля от края… потом два дюйма…

— Еще один дюйм, — напевал Малыш. Глаза его стали огромными, улыбка — широченной. На бледном кукольном личике крупными каплями выступил пот. — Всего… лишь… один.

Все закончилось мгновенно. Мусорщик почувствовал, как заднее правое колесо потеряло опору и резко провалилось. Он услышал шум падающего потока камней — вначале вниз полетели мелкие камешки, затем камни покрупнее. Он завизжал. Малыш, ужасно ругаясь, перешел на первую скорость и утопил акселератор. Слева, где от трупа микроавтобуса их отделял всего лишь дюйм, раздался скрежет металла.

— Лети! — заорал Малыш. — Лети, как самая большая птица! Лети! Черт побери, ЛЕТИ!

Задние колеса машины бешено вращались. На мгновение показалось, что крен все увеличивается. Но вот машина рванулась вперед, наклонилась, и они снова оказались на шоссе с другой стороны затора, оставляя позади пятна резины.

— Я же говорил тебе, что она сможет! — торжествующе заорал Малыш. — Черт побери! Неужели у нас получилось, ты, Мусор, обделанная цыплячья задница?

— У нас получилось, — тихо пробормотал Мусорщик. Его трясло. Он, казалось, полностью потерял контроль над своим телом. И затем, во второй раз после своего знакомства с Малышом, он интуитивно сказал ту одну-единственную вещь, которая могла спасти ему жизнь. Малыш наверняка убил бы его — это явилось бы своеобразным празднованием его победы. — Отлично водишь, чемп, — сказал Мусорщик. До этого еще ни разу в жизни он никого не называл чемпионом.

— А-а-а… не совсем, — заметил Малыш покровительственным тоном. — В этой стране есть еще по крайней мере два парня, которые могли бы сделать то же самое. Веришь?

— Ну, если уж ты так считаешь, Малыш.

— Ты помалкивай, дорогуша, а скажу я, мать твою. Ну, вперед! Надо все успеть за этот день.

Но они отъехали недалеко. Не прошло и четверти часа, как машина Малыша снова остановилась, пробежав от места своего рождения Шривпорт в штате Луизиана 1800 миль или около того.

— Глазам своим не верю! — воскликнул Малыш. — Я… черт подери, не ВЕ-Е-Е-РЮ-Ю!

Распахнув дверцу, он выскочил из машины, по-прежнему сжимая в левой руке на три четверти опорожненную бутылку виски.

— УБИРАЙТЕСЬ С МОЕЙ ДОРОГИ! — заорал Малыш, пританцовывая в своих смехотворных ботинках на высоченных каблуках, — этакая крошечная естественная сила разрушения, подобная землетрясению в бутылке. — УБИРАЙТЕСЬ С МОЕЙ ДОРОГИ! ВЫ ПОДОХЛИ, ВАШЕ МЕСТО НА КЛАДБИЩЕ, КАКОЕ ВАМ ДЕЛО ДО МОЕЙ ДОРОГИ!

Он швырнул бутылку, и та, переворачиваясь, полетела по шоссе, разбрызгивая янтарные капли виски. В конце концов она разбилась на тысячи осколков о борт старого «порше». Малыш стоял молча, тяжело дыша и слегка покачиваясь на тонких ногах.

На этот раз препятствие было посерьезнее, чем затор из четырех машин. На этот раз препятствием стал весь транспорт на их пути. На этом участке восточные полосы были отделены от западных; заросшей травой промежуточной лентой шириной в десять ярдов. Машине Малыша, возможно, и удалось бы перебраться с одной части шоссе на другую, но обе артерии были забиты шестью рядами транспорта, бампер к бамперу, борт к борту.

Тормозные полосы также были переполнены, как и проезжие. Некоторые водители попытались воспользоваться даже промежуточной лентой, хотя ее поверхность была очень неровной, со множеством камней, торчавших из рыхлого серого грунта, как зубы дракона. Возможно, восьмиколесные машины с большой подвеской и смогли бы пройти здесь, но то, что увидел на промежуточной полосе Мусорщик, было кладбищем разбитого, смятого, вывернутого детройтского прокатного листа. Казалось, массовое безумие одновременно охватило всех водителей, и внезапно на высокогорном участке шоссе № 70 они решили провести апокалипсическую автогонку на самоуничтожение или сумасшедшие спортивные состязания. «В Колорадо, высоко в Скалистых горах, — подумал Мусорщик, — на моих глазах шел дождь из классных «шевроле». Он едва не рассмеялся и поспешно прикрыл рот рукой. Если бы Малыш услышал сейчас, что он смеется, ему наверняка уже никогда больше не пришлось бы смеяться.

Малыш вернулся, неторопливо вышагивая на высоких каблуках, его тщательно причесанные волосы блестели на солнце. У него было лицо карликового василиска с выпученными от ярости глазами.

— Я не собираюсь бросать свою трахнутую машину, — зло сказал он. — Ты слышишь меня? Никогда я не брошу ее. Вставай, Мусорщик! Иди вперед и посмотри, насколько растянулась эта чертова пробка. Может быть, поперек дороги грузовик, я не знаю. Но что я знаю, так это то, что назад мы не повернем. Пусть мы застряли. Мы проверим весь этот отрезок пути. И если мы торчим из-за какого-то там заглохшего грузовика или еще чего-то, то мне плевать. Я по одной посбрасываю все эти сукины штуковины в обрыв. Я это сделаю, и тебе лучше поверить мне. Пошевеливайся, сынок.

Мусорщик не стал возражать. Он начал осторожно продвигаться вверх по дороге, петляя между машинами. Он был готов пригнуться и побежать, начни только Малыш стрелять. Но Малыш не стал делать этого. Когда Мусорщик отошел на безопасную, как ему казалось, дистанцию (т. е. на расстояние пистолетного выстрела), он взобрался на верх танкера-грузовика и оглянулся. На таком расстоянии длиной в полмили Малыш казался миниатюрным уличным панком, вышедшим из ада, не больше куклы. Опершись о свою машину, он пил. Мусорщик подумал было помахать ему на прощанье, но потом решил, что это неудачная мысль.

В этот день Мусорщик отправился в путь в половине одиннадцатого утра. Продвижение было медленным — ему часто приходилось перелезать через капоты и крыши машин и грузовиков, настолько плотно они стояли; и к тому времени, когда он добрался до первого знака «ТУННЕЛЬ ЗАКРЫТ», было уже четверть четвертого пополудни. Он прошел около двенадцати миль. Двенадцать миль — не такое уж большое расстояние, особенно для того, кто на велосипеде проехал пятую часть территории страны, но если учесть все препятствия, подумал он, то двенадцать миль — приличное расстояние. Он мог бы уже давным-давно вернуться и сообщить Малышу, что всякие попытки проехать бесполезны… если бы, предположим, он имел намерения вернуться. Конечно же, он таковых не имел. Мусорщик никогда особенно не увлекался историей (после электрошоковой терапии ему стало трудно читать), но ему и не нужно было знать того, что в давние времена короли и императоры часто убивали гонцов, приносивших дурные вести, просто из досады. Ему достаточно было знать одно: он вдоволь насмотрелся на Малыша, чтобы понять, что ему никогда уже не захочется встретиться с этим маленьким монстром.

Мусорщик стоял в раздумье над знаком с черными буквами на ромбовидном оранжевом фоне. Знак был сбит и лежал под колесом того, что было похоже на самый древний автомобиль в мире. «ТУННЕЛЬ ЗАКРЫТ». Какой туннель? Приложив руку к глазам, Мусорщик всматривался вдаль, и ему показалось, что он что-то увидел. Он прошел еще сотни три ярдов, перелезая там, где нужно, через автомобили, и подошел к ужасной груде машин и мертвых тел. Даже некоторые грузовики сгорели до основания. Было много военных машин. Многие тела были в одежде хаки. Позади этого места битвы — Мусорщик был почти уверен в том, что так оно и было, — транспортная пробка возобновлялась. А позади нее, на восток и на запад, машины исчезали в абсолютно одинаковых провалах того, что знак, привинченный к естественной горной породе, именовал «ТУННЕЛЕМ ЭЙЗЕНХАУЭРА».

Он подошел ближе, с бешено колотящимся сердцем, еще не зная, что собирается делать. Те две скважины, пробуравившие скалу, пугали Мусорщика, но по мере приближения к ним его испуг перерос в неподдельный ужас. Он бы прекрасно понял чувства Ларри Андервуда в отношении туннеля Линкольна; в это мгновение, сами того не ведая, они стали братьями по духу, оба испытывали одно и то же душевное смятение — холодящий кровь ужас.

Основное различие состояло в том, что в туннеле Линкольна пешеходная дорожка была высоко над проезжей частью, здесь же она располагалась настолько низко, что некоторые машины практически задевали ее, одной парой колес проезжая по дорожке, а другой — по проезжей части. Туннель был длиной в две мили. Единственный способ преодолеть его — проползти вдоль машин в кромешной тьме. На это уйдет несколько часов.

В животе у Мусорщика похолодело.

Он еще долго стоял, глядя на туннель. Больше месяца назад Ларри Андервуд, несмотря на свой страх, все-таки вошел в свой туннель. Мусорщик же после продолжительных раздумий повернулся и отправился в обратный путь, к Малышу. Его плечи были опущены, уголки рта подрагивали. И не только отсутствие свободного прохода заставило его повернуть вспять, и даже не длина туннеля (Мусорщик, который всю жизнь провел в Индиане, понятия не имел о том, насколько длинен туннель). Ларри Андервудом двигало (а может, и контролировало его) скрытое чувство самопознания, простая логика выживания: Нью-Йорк был островом, и ему нужно было спастись, выбравшись на материк. Поэтому он пройдет свой путь как можно быстрее, сделает это так, как больной, зажав нос, глотает лекарство, зная, какое оно отвратительное на вкус. Мусорщик же был уже изрядно потрепанным созданием, он привык принимать щипки и удары не только судьбы, но и своей неизъяснимой натуры… и делал это с опущенной головой. И эта переломная встреча с Малышом нанесла еще больший ущерб его чувству человеческого достоинства, почти полностью лишила его способности мыслить. На него наехали на скорости, достаточной для того, чтобы окончательно свести с ума. Он был полностью стерт как личность, если бы не смог залпом выпить целую банку пива и впоследствии вырвать ее. Его изнасиловали пистолетным стволом. Его чуть не сбросили на повороте в пропасть с тысячефутовой высоты. Вдобавок ко всему, мог ли он набраться достаточно мужества, чтобы проползти сквозь дыру, продолбленную в толще горы, где, кто знает, с какими страшилищами он столкнулся бы во тьме? Нет, он не мог. Другие, может быть, смогли бы, но только не Мусорщик. И кроме того, в этой идее возвращения к Малышу была определенная логика. Пусть это была логика истязаемых и полубезумных, но все же, по-своему извращенно, она была привлекательна. Он не был на острове. И пусть на то, чтобы вернуться и найти дорогу в обход гор, у него уйдет весь остаток этого дня и весь завтрашний день, — его это не остановит. Правда, ему придется проходить мимо Малыша, но, подумал Мусорщик, тот, может быть, изменил свое решение и уехал, несмотря на все свои заявления в обратном духе. А может быть, Малыш мертвецки пьян. Он, может быть (хотя Мусорщик и сомневался в том, что такая удача может посетить его), просто мертв. В худшем случае, если Малыш по-прежнему там, весь в напряженном ожидании, Мусорщик мог бы дождаться темноты и затем проползти мимо него подобно ласке в подлеске. А потом он пройдет дальше на восток, пока не найдет дорогу, которую ищет.

Он вернулся к танкеру, с верха которого в последний раз видел Малыша и его мифическую машину. На обратное путешествие у него ушло меньше времени. На этот раз Мусорщик не стал залезать на грузовик, иначе его силуэт четко выделялся бы на фоне вечернего неба, а начал ползти на четвереньках — как можно тише, от машины к машине. Малыш может быть настороже. С таким парнем, как Малыш, никогда не знаешь… и не предугадаешь. Он вдруг поймал себя на мысли о том, что напрасно не прихватил возле туннеля солдатское ружье, пусть даже ни разу в жизни не держав его в руках. Мусорщик все полз и полз, дорожные камешки больно вонзались в его изувеченную руку. Было восемь часов вечера, солнце уже зашло за горы.

Мусорщик остановился позади того самого «порше», в который Малыш швырнул бутылку из-под виски, и осторожно выглянул. Да, машина Малыша была на месте — того же яркого огненно-золотистого окраса, врезающаяся в темно-фиолетовое вечернее небо своим выпуклым ветровым щитом и акульим плавником. Малыш, сгорбившись, сидел за рулем, его глаза были закрыты, рот — открыт.

Сердце Мусорщика громко забилось в ликующей победной песне. «В стельку пьян! — выстукивало оно. — В стельку пьян! Ей-Богу! В стельку пьян!» Мусорщик подумал, что, прежде чем Малыш очухается, он успеет уйти миль на двадцать на восток.

И все же Мусорщик был предельно осторожен. Он перебегал от машины к машине словно клоп, скользящий по ровной глади стекла, обходя двухместную машину Малыша с левой стороны, устремляясь сквозь все увеличивающиеся зазоры. Вот двухместка уже под углом девяти часов слева от него, теперь семи, теперь шести, теперь прямо позади него. Теперь прибавить расстояние от него до этой сумасшедшей…

— Ах ты гад, стой на месте!

Мусорщик замер, стоя на четвереньках. Он обмочился, а его мозг превратился в безумную, бьющую крыльями птицу паники.

Он медленно поворачивался, шейные сухожилия скрипели, как дверные петли дома с привидениями. И вот снова перед ним Малыш, в прежнем великолепии переливающейся зеленым и золотистым шелковой блузы и в выгоревших джинсах. В руках у него было по пистолету 45-го калибра, на лице застыла ужасающая гримаса ненависти и ярости.

— Я т-только про-проверял дорогу вниз, — услышал Мусорщик свой собственный голос, — чтобы удостовериться, ч-что на поб-поб-побережье чисто…

— Конечно — на четвереньках ты проверял. Я сейчас прочищу тебе твое побережье. А ну, иди сюда, гад!

Мусорщик каким-то образом смог подняться на ноги и даже удержался на них, схватившись за дверную ручку машины справа. Одинаковые жерла пары сорокапятикалиберных пистолетов Малыша казались не меньше одинаковых жерл туннеля Эйзенхауэра. На этот раз он действительно смотрел смерти в лицо. Он знал это. И на этот раз никакие слова не могли спасти его.

Мусорщик вознес молчаливую молитву темному человеку: «Пожалуйста… если на то будет воля твоя… я отдам жизнь за тебя!»

— Что там? — спросил Малыш. — Авария?

— Туннель. Битком набитый. Вот почему я вернулся, чтобы сказать тебе. Пожалуйста.

— Туннель, — простонал Малыш. — Старый, лысый Иисусе Христе! — Он снова нахмурился. — А ты не врешь, гад?

— Нет! Клянусь, нет! Был знак «Туннель Эйзенхауэра». По-моему, так он назывался. По-моему, так и было написано, но у меня не получается читать длинные слова, я…

— Закрой пасть. Далеко?

— Миль восемь. Может, и больше.

Малыш на минуту замолк, глядя на шоссе в западном направлении. Затем перевел сверкающий взгляд на Мусорщика:

— Ты хочешь сказать, что эта пробка растянулась на восемь миль? Ах ты лживый мешок дерьма! — Малыш нажал на курки обоих пистолетов, но не до конца. Мусорщик, который ничего в этом не понимал, завизжал по-бабьи, закрыв глаза руками.

— Без дураков! — визжал он. — Без дураков! Клянусь! Клянусь!

Малыш смотрел на него тяжелым долгим взглядом. Наконец он отпустил курки.

— Я тебя убью, Мусорщик, — сказал он с жуткой улыбкой. — Я отберу у тебя твою вшивую жизнишку. Но сначала мы вернемся к той свалке на дороге, которую объехали сегодня утром. И ты столкнешь ту тачку с обрыва. А потом я вернусь и найду дорогу в объезд. Но я ни за что не брошу свою тачку, — добавил он раздраженно. — Никогда и ни за что.

— Пожалуйста, не убивай меня, — пролепетал Мусорщик- Пожалуйста, не надо.

— Если спихнешь ту тачку в пропасть меньше чем за пятнадцать минут, я, может быть, и не трону тебя, — сказал Малыш. — Ты мне веришь?

— Да, — поспешно заверил его Мусорщик. Но он уже заглянул в эти сверкающие сверхъестественным блеском глаза, и он уже не верил ни единому слову.

Они вернулись к затору, Мусорщик шел впереди Малыша, с трудом переставляя непослушные ватные ноги. Малыш шел жеманной походкой, его кожаная курточка тихо поскрипывала своими потайными складками. На кукольных губах играла легкая, чуть ли не сладкая улыбочка.

Когда они подошли к затору, уже почти стемнело. Микроавтобус по-прежнему лежал на боку, трупы трех или четырех пассажиров, сплетение рук и ног милосердно скрывал быстро убывающий свет. Малыш обошел фургон и встал на обочине, разглядывая то место, по краю которого они проехали около десяти часов назад. Одна колея от колес его двухместной машины все еще была видна, другая же исчезла вместе с насыпью.

— Нет, — сказал Малыш таким тоном, будто кто-то собирался ему противоречить. — Второй раз здесь уже не проехать. Сначала нужно постараться расчистить дорогу. Ты помалкивай, говорить буду я.

На одно мгновение Мусорщику пришла в голову мысль броситься на Малыша и попытаться столкнуть того с обрыва. Но тут Малыш повернулся. Его поднятые пистолеты были небрежно направлены в живот Мусорщика.

— Признавайся, Мусор. У тебя ведь были на уме дурные мысли. И не пытайся это отрицать. Я у тебя в башке читаю, как в книге.

Мусорщик протестующе затряс головой.

— Не делай со мной ошибочек, Мусор. Во всем мире это самое главное, что тебе не следует делать. А теперь за работу — выталкивай этот фургон. У тебя на все про все пятнадцать минут.

Рядом на разбитой центральной полосе был припаркован микроавтобус «Остин». Малыш распахнул дверь для пассажиров, нечаянно вспоров раздувшийся труп девочки-подростка (ее рука упала на его кисть, но он с небрежным видом отбросил ее, словно это была куриная косточка, которую он только что обглодал), и сел на ковшеобразное сиденье, свесив ноги наружу. В прекрасном расположении духа он жестикулировал оружием перед сгорбленным, дрожащим Мусорщиком.

— Теряешь время, приятель! — Запрокинув голову, он запел:

«Вон Джон-дурак идет с лопатой,

Одно яйцо он потерял, растяпа!»

— Ох… вот так-то, Мусорщина — трахательная машина, давай, вживайся в образ, у тебя осталось двенадцать минут, давай, осел, обопрись на правую ножку и…

Мусорщик уперся в микроавтобус. Сдвинул ноги и толкнул изо всех сил. Микроавтобус сдвинулся, возможно, дюйма на два к склону. В сердце Мусорщика стало расцветать самое стойкое из всех сердечных растении — надежда. Малыш был непредсказуемым, импульсивным, тем, кого Карли Йатс и его дружки по бассейну называли «сумасшедший, как крыса из уборной». Может быть, если он действительно спихнет автобус в пропасть и тем самым расчистит путь для драгоценной машины Малыша, этот сумасшедший, может, и оставит его в живых. Может быть. Наклонив голову, он ухватился за края корпуса микроавтобуса и толкнул изо всех сил. Боль пронзила недавно обожженную руку, и он понял, что нежная тонкая наросшая ткань скоро лопнет. И тогда боль превратится в муку.

Автофургон сдвинулся еще дюйма на три. Капельки пота стекали с бровей Мусорщика и, попадая в глаза, жгли, как теплое машинное масло.

— Вон Джон-дурак идет с лопатой, одно яйцо он потерял, растяпа, но он идет, йа-хо-о! — напевал Малыш. — Ну-ка, давай! Левой! Левой!

Пение резко оборвалось, словно сухой сук. Мусорщик с любопытством поднял глаза. Малыш встал с пассажирского сиденья «Остина». Стоя боком к Мусорщику, он всматривался вдаль, через шоссе, на длинные тени, быстро двигающиеся в восточном направлении. За ними, заслоняя собой полнеба, вздымался скалистый, поросший кустарником горный склон.

— Что это было? — прошептал Малыш.

— Я ничего не слы…

И в следующее мгновение Мусорщик действительно что-то услышал. Он услышал тихий шорох гальки и камней по другую сторону шоссе. Внезапно он вспомнил сон, он вспомнил все до мельчайших подробностей, и от этого кровь похолодела у него в жилах, а во рту пересохло.

— Кто там? — закричал Малыш. — Лучше отвечай! Отвечай же, черт побери, иначе буду стрелять!

И ему ответили, но только не человеческим голосом. В ночи, подобно хриплой сирене, раздался вой, сначала нараставший, а затем быстро упавший до гортанного ворчания.

— Боже праведный! — воскликнул Малыш внезапно тонким голосом.

С противоположной стороны шоссе через нейтральную полосу на них шли волки — сухопарые серые волки, с красными глазами, отвисшими челюстями, роняющими капли слюны. Волков было больше двух дюжин. Мусорщик в приступе страха снова обмочился.

Малыш, забежав за фургон, поднял пистолеты и начал стрелять. Из стволов вырывалось пламя, звук выстрелов отражался в горах многократным эхом. Казалось, идет мощная артподготовка. Мусорщик закричал, заткнув уши указательными пальцами. Ночной ветерок разгонял густой, насыщенный, горячий пороховой дым. От запаха карбида жгло в носу.

Волки наступали, не быстро и не медленно, ритмичным шагом. Их глаза… Внезапно Мусорщик почувствовал, что не может отвести взгляда от их глаз. Эти глаза не были глазами обычных волков; в этом он был абсолютно уверен. Это были глаза их Хозяина, подумал он. Их и его хозяина. Мусорщик внезапно вспомнил о своей молитве, и сразу его страх исчез. Он отнял пальцы от ушей. Он не чувствовал, как влага пропитывает его брюки. Он улыбался.

Малыш, опустошив обе обоймы, уложил всего трех волков. Затем спрятал пистолеты в кобуру, даже не попытавшись перезарядить их, и повернулся на запад. Но не успел он сделать и десяти шагов, как снова остановился. Навстречу ему по западной ветке неслись другие волки, огибая черные громады замерших автомобилей подобно рваным клочьям тумана. Один из волков задрал морду к небу и завыл. К нему присоединился другой, третий, затем целый хор. И стая снова помчалась.

Малыш начал пятиться. Теперь он попытался зарядить один из пистолетов, но пули сыпались между его непослушными пальцами. И неожиданно Малыш сдался. Пистолет выпал из его руки, звякнув о шоссе. Словно по сигналу, волки ринулись к нему. С пронзительным криком ужаса Малыш повернулся и побежал к «Остину». На бегу из низко висящей на его боку кобуры выпал второй пистолет и отскочил от дороги. Глухо, раскатисто рыча, ближайший к нему волк прыгнул как раз в тот момент, когда Малыш нырнул в машину и захлопнул за собой дверцу. Он еле успел. Волк отскочил от дверцы, рыча и бешено вращая красными глазами. К нему присоединились остальные, и в считанные мгновения «Остин» оказался окруженным кольцом волков. Изнутри выглядывало белое, как смерть, лицо Малыша. Затем один волк направился к Мусорщику, низко опустив треугольную морду и сверкая глазами, словно штормовыми огнями маяка.

«Я отдам жизнь за тебя…» Уверенной походкой, не испытывая ни малейшего страха, Мусорщик пошел ему навстречу. Он протянул обожженную руку, и волк лизнул ее. Через секунду хищник уже сидел у его ног, обвившись рваным пушистым хвостом.

Малыш, открыв рот, наблюдал за происходящим. Улыбаясь и не отводя от него глаз, Мусорщик протянул Малышу палец. Два пальца. И Малыш закричал:

— … твою мать! Закрой пасть! Ты слышишь меня? Ты слышишь меня? Ну что, ты веришь мне? Закрой пасть! Ты помалкивай, говорить буду я!

Волчьи челюсти осторожно сомкнулись на здоровой руке Мусорщика. Он посмотрел вниз. Волк снова стоял рядом и легонько дергал его. Дергал в сторону запада.

— Ладно, — спокойно сказал Мусорщик. — О'кей, парень.

Он пошел, и волк следовал за ним по пятам, словно отлично дрессированная собака. По пути, выйдя из-за мертвых автомобилей, к ним присоединились еще пять волков. Они, словно эскорт знатного сановника, окружили его: один волк вышагивал впереди, еще один — сзади, а две пары волков шли по бокам.

Одни раз Мусорщик остановился и оглянулся через плечо. Увиденное навсегда врезалось в его память: серый круг волков, терпеливо сидящих кольцом вокруг маленького «Остина», и бледный круг видневшегося за стеклом лица Малыша с беззвучно открывающимся ртом. Волки, казалось, ухмылялись Малышу, свесив из пастей языки. Они, казалось, спрашивали его, как скоро этот маленький храбрец собирается пнуть под задницу темного человека. Всего лишь — как скоро?

Мусорщику было интересно, сколько же волки будут сидеть вокруг машины, оцепив ее кольцом. Ответ, конечно, был очень прост, столько, сколько потребуется. Два дня, три, а может, и четыре. Малышу ничего не останется, как сидеть внутри, выглядывая через закрытое окно. Без еды (разве что девочку съест новый пассажир, — да, такая еда была), без питья, а днем температура в таком маленьком салоне, наверное, достигает 130 градусов по Фаренгейту, и это с парниковым эффектом! Комнатные собачки темного человека будут ждать, пока Малыш не умрет от голода или не обезумеет до такой степени, что решится открыть дверцу и попытается убежать. Мусорщик хихикнул в темноте. Малыш был не очень большой. Каждый ухватит по кусочку, и от Малыша ничего не останется. Но и этого будет достаточно, чтобы отравить волков алкоголем.

— Верно? — закричал он, обращаясь к ярким звездам. — И вы помалкивайте, даже если вы верите мне. Я, черт побери, буду говорить ВАМ!

Его серые, как призраки, компаньоны, глухо стуча лапами о землю, продолжали свой бег рядом с ним, не обращая внимания на крики Мусорщика. Когда они поравнялись с машиной Малыша, волк, бежавший за Мусорщиком по пятам, направился к ней. Сардонически Ухмыляясь, он поднял лапу и помочился на нее. Мусорщик не мог удержаться от смеха. Он смеялся так, что слезы выступили на глазах и струйками побежали по его шершавым, обросшим щетиной щекам. Его безумию, подобно некоему чуду кулинарного искусства на сковороде, теперь требовался лишь жар пустынного солнца, чтобы пропарить и довести до готовности, придав ему тем самым окончательный вкус.

Они продвигались — Мусорщик и его эскорт. По мере того как скопление машин на их пути увеличивалось, волкам — этим кровожадным молчаливым компаньонам с красными глазами и блестевшими от слюны зубами — приходилось либо проползать на брюхе под машинами, либо перебираться по их капотам и крышам. И когда спустя какое-то время после полуночи они добрались до туннеля Эйзенхауэра, Мусорщик уже без колебаний двинулся в утробу его западной ветки. Разве он мог теперь бояться? Разве он мог опасаться чего-нибудь с такой охраной?

Путешествие было долгим, и Мусорщик потерял счет времени. Он на ощупь передвигался от одной машины к другой. Один раз его рука погрузилась в нечто мокрое, отвратительно мягкое, послышался свист испускаемых зловонных газов. Но даже это не остановило его. Время от времени он видел в темноте красные глаза, они всегда были впереди него, они неуклонно вели его вперед. Какое-то время спустя он ощутил свежее дуновение ветерка и прибавил шагу. Он так спешил, что даже потерял равновесие, скатившись по капоту какой-то машины и больно ударившись головой о бампер другого автомобиля, стоявшего рядом. Прошло совсем немного времени, когда, подняв голову, Мусорщик снова увидел звезды, уже начинавшие бледнеть в этот предрассветный час. Он был снаружи. Его охрана исчезла. И Мусорщик, упав на колени, вознес свою благодарность в длинной, путаной, бессвязной молитве. Он стал свидетелем чуда — действия указующего перста темного человека, это было очевидно. Несмотря на все испытания, которые ему пришлось перенести начиная с того ушедшего в прошлое утра, когда он проснулся и увидел Малыша, поправлявшего свою прическу перед зеркалом в номере мотеля в Голдене, Мусорщик был слишком возбужден, чтобы спать. Он снова двинулся в путь, оставляя туннель позади. Западная ветка шоссе и здесь была перегружена транспортом, но не прошел он и двух миль, как начали появляться просветы, и он мог беспрепятственно продвигаться вперед. А через промежуточную полосу Мусорщик мог видеть забитую до отказа восточную ветку шоссе, нескончаемый поток машин, ожидавших своей очереди въехать в туннель. В полдень он уже спускался по Уэйл-пасс, минуя по пути общежития и одноквартирные жилые комплексы. Теперь усталость целиком овладела им. Мусорщик разбил дверное стекло, просунув руку, открыл дверь какого-то дома, нашел постель. Это было последнее, что он помнил на утро следующего дня.

Прелесть религиозной одержимости состоит в том, что в ее власти объяснить все. Как только Бог (или Сатана) принимается в качестве первопричины всего происходящего в мире смертных, случаю… или изменению уже не остается места. Стоит только поверить в такие фразы из духовных гимнов, как «теперь открыл Он нашим смутным взорам небеса» или «тайные пути Он избирает, дабы свершать чудеса», как всякую логику можно отбросить за ненадобностью. Религиозная одержимость — это один из немногих непогрешимых способов отвечать на причуды мира, потому что она полностью исключает чистую случайность. Для истинно верующего все происходит с какой-то целью. Вполне вероятно, что именно по этой причине на протяжении почти двадцати минут Мусорщик разговаривал с вороном на шоссе западнее Уэйла, убежденный в том, что это либо посланник темного человека… либо сам темный человек. Ворон долгое время молча рассматривал его с высоты своего насеста, коим в тот момент являлся телеграфный провод, не улетая, пока ему не наскучило или пока он не проголодался… или же ожидая финала хвалебных речей и обещаний верности.

Мусорщик раздобыл велосипед недалеко от Гранд-Джанкшен и к двадцать пятому июля на полной скорости пересек западную часть штата Юта по шоссе № 4, соединяющему федеральное шоссе № 89 на востоке с большой юго-западной трассой № 15, которая тянется с севера Солт-Лейк-Сити до самого Сан-Бернардино, что в Калифорнии. И когда переднее колесо его нового велосипеда внезапно решило расстаться с остальной частью механизма и отправиться в путешествие по пустыне в одиночку, Мусорщик, перелетев через руль, приземлился головой, и этого было достаточно; при подобных авариях наверняка раскраивают череп (когда это случилось, он делал сорок миль в час, к тому же был без шлема). Однако не прошло и пяти минут, как Мусорщик снова был на ногах — кровь струйками стекала по лицу из порезов и ран, а их было не менее полдюжины, — и он даже смог изобразить слабое подобие танца и пропеть: «Си-а-бо-ла, жизнь положу за тебя, Си-а-бо-ла, бампти, бапмти, бамп!»

Действительно, для униженного и для того, у кого раскроен череп, нет ничего более утешительного, чем порядочная доза «Да воздастся».

Седьмого августа Ллойд Хенрейд вошел в комнату, которая была отведена накануне иссохшему, в полусознательном состоянии Мусорщику. Это был прекрасный номер на тридцатом этаже Гранд-отеля МГМ. С овальной кроватью, застеленной шелковыми простынями, и с вмонтированным в потолок овальным зеркалом, повторявшим внушительные размеры кровати.

Мусорщик посмотрел на Ллойда.

— Как себя чувствуешь? — спросил Ллойд, оглядываясь по сторонам.

— Хорошо, — ответил Мусорщик. — Лучше.

— Немного еды, воды и отдыха — вот все, что тебе нужно, — сказал Ллойд. — Я принес тебе чистую одежду. Пришлось прикидывать твои размеры на глаз.

— На вид отличная. — Мусорщик никогда толком не мог вспомнить свои размеры. Он взял предложенные Ллойдом джинсы и рабочую блузу.

— Когда переоденешься, спускайся завтракать, — сказал Ллойд. В его тоне чувствовалось едва ли не почтение. — Большинство из нас едят в кафетерии.

— О'кей. Обязательно.

Кафетерий был наполнен гулом голосов, и Мусорщик даже задержался у входа, охваченный внезапным страхом. Когда он войдет, все посмотрят на него. Посмотрят и засмеются. Вначале засмеется кто-то в глубине зала, к нему присоединится еще кто-нибудь, а затем все пространство заполнят рев, смех и указующие на него пальцы.

«Эй, уберите спички, вон идет Мусорщик!»

«Эй, Мусорщик! Так что сказала старенькая леди Сэмпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?»

«Ты часто мочишься в постель, Мусорщик?»

Мусорщик сразу вспотел и снова почувствовал противную липкость, несмотря на то, что после ухода Ллойда принял душ. Он вспомнил свое отражение в зеркале в ванной комнате — лицо, слишком узкое, покрытое медленно заживающими шрамами, тело, слишком худое, глаза, слишком маленькие для своих глазниц. Да, они наверняка рассмеются. Он слышал доносившийся из кафетерия гул голосов, позвякивание серебряных приборов, и ему захотелось немедленно улизнуть отсюда. Но затем он вспомнил, как бережно волк потянул его за руку и увел от железной могилы Малыша, и тогда Мусорщик, расправив плечи, отчаянно шагнул вперед.

Некоторые из присутствующих бросили на него беглый взгляд, а затем вернулись к своей еде и разговорам. Ллойд, сидевший за большим столом посередине комнаты, помахал ему рукой, приглашая к себе. Мусорщик пробрался между столиками под потухшим электронным щитом тотализатора Кено. За столом сидели три человека. Все они ели яичницу с ветчиной.

— У нас самообслуживание, — сказал Ллойд. — Вон столик с автоматическим подогревом.

Мусорщик взял поднос. Стоящий за стойкой крупный, одетый в грязную форму повара мужчина наблюдал за ним.

— Вы мистер Хоган? — робко спросил Мусорщик.

Тот улыбнулся, обнажая выщербленный ряд зубов:

— Да, но так называть меня, парень, не годится. Называй меня Уитни. Ну как, тебе получше стало? Когда ты пришел к нам, то был похож на жертву Божьего гнева.

— Намного лучше, это верно.

— Поковыряйся в тех ячейках. Бери все, что хочешь. Только не налегай на жареный картофель. Картошка старая и твердая. Рад тебя видеть здесь, парень.

— Спасибо, — сказал Мусорщик и вернулся к столику Ллойда.

— Мусорщик, познакомься с Кеном де Моттом. Парень с залысинами — это Гектор Дроган. А приятель, который пытается вырастить на своем лице то, что растет у него в заднице, зовется Головным Очком.

Все они кивнули ему.

— Познакомьтесь с нашим новеньким, — сказал Ллойд. — Его зовут Мусорщик.

Все обменялись с ним рукопожатиями. Мусорщик начал ковырять вилкой в яичнице. Подняв глаза на молодого человека с реденькой бородкой, он попросил тихим вежливым голосом:

— Передайте, пожалуйста, соль, мистер Очко.

Все замерли, удивленно глядя друг на друга, а затем разразились громким хохотом. Мусорщик уставился на них, чувствуя, как в груди нарастает паника, а затем услышал этот смех, действительно услышал его и своим сознанием, и своими ушами, и понял, что в этом смехе не было ничего унизительного. Никто из них вовсе не собирался спрашивать его, почему он сжег не школу, а церковь. Никто из них не собирался доставать его по поводу пенсионного чека старенькой леди Сэмпл. Он тоже мог улыбнуться, если ему захочется. И он улыбнулся.

— Мистер Очко, — хохотал Гектор Дроган. — Ну, Очко, тебя-то и имели в виду. Мистер Очко, мне это нравится. Миииииистэээр Ааааачкоооо! Ну, парень, чертовски хорошо звучит!

Головное Очко передал Мусорщику соль.

— Просто Очко, дружище. На это я всегда отзовусь. Не называй меня мистером Очко, и я не буду называть тебя мистером Парнем, договорились?

— Хорошо, — по-прежнему улыбаясь, сказал Мусорщик. — Договорились.

— Ха, мистер Ааачко? — произнес Гектор Дроган застенчивым фальцетом. И снова разразился смехом. — Очко, это не отцепится от тебя до самой могилы. Клянусь, это так.

— Может быть, но я уверен, что Господь это переживет, — ответил Головное Очко и встал за дополнительной порцией яичницы. На мгновение, когда он проходил, его рука легла на плечо Мусорщика. Рука была теплой и твердой. Это была рука друга, она не сжимала до боли и не щипала.

Мусорщик уплетал яичницу, чувствуя внутри теплоту и покой. Эти теплота и покой были настолько непривычны для него, что казались едва ли не болезнью. Продолжая рассеянно жевать, он старался сосредоточиться на этом новом ощущении, понять его. Подняв глаза, он посмотрел на окружающие его лица и подумал, что, возможно, понял, что это было.

Счастье.

«Какие приятные люди, — подумал Мусорщик. И сразу же вслед за этим: Я дома».

В тот день Мусорщик отсыпался, но на следующий день его и многих других доставили автобусом на Каменную Дамбу. Весь день он наматывал медную проволоку, сидя среди груды сгоревших автомобилей. С его места была видна водная гладь — озеро Мид, — и никто не начальствовал над ним. Мусорщик сделал вывод, что здесь не было ни прораба, ни кого-либо другого в этом роде потому, что все, как и он сам, с любовью выполняли порученное дело.

На следующий день он узнал другое.

Было четверть одиннадцатого утра. Мусорщик сидел на своей скамье, наматывал медную проволоку, и в то время как его пальцы механически выполняли работу, мысли его были за миллион миль отсюда. В уме он сочинял хвалебные псалмы темному человеку. Ему внезапно пришло в голову, что, пожалуй, следует завести большую книгу (как Библия, в самом деле) и начать записывать в нее некоторые свои мысли о нем. Это будет своего рода Библия, которую люди когда-нибудь захотят прочитать. Люди, которые разделяли его чувства.

К его скамье подошел Кен де Мотт, загоревший до черноты под жарким солнцем. Он выглядел испуганным.

— Собирайся, — сказал он. — Работа закончена. Мы возвращаемся в Вегас. Все. Автобусы ждут.

— А? Почему? — удивленно заморгал Мусорщик.

— Не знаю. Это его приказ. Так передал Ллойд. Давай, шевели задницей, Мусорщик. В таких случаях лучше не задавать вопросов.

И Мусорщик не стал. Невдалеке, на шоссе Гувера, стояли три школьных лас-вегасских автобуса, тарахтя двигателями. Мужчины и женщины рассаживались по местам. Разговаривали мало; предобеденное возвращение в Лас-Вегас было прямой противоположностью обычных поездок на работу и обратно. Не было соленых шуток, разговаривали очень мало, и вовсе не было привычных подшучиваний, которыми обычно обменивались около двадцати женщин с почти тремя десятками мужчин. Каждый замкнулся в себе.

Когда они уже приближались к городу, Мусорщик услышал, как мужчина, сидевший через проход от него, тихо сказал своему соседу:

— Это Гек. Гек Дроган. Черт побери, и как только этот наркоман умудряется обо всем разнюхать?

— Заткнись, — ответил тот и бросил на Мусорщика недоверчивый взгляд.

Мусорщик отвел взгляд и стал смотреть в окно на однообразный пустынный пейзаж. И снова в его сознании поселилась тревога.

— О Господи! — сказала одна из женщин, когда они высыпали из автобуса, но это было единственное произнесенное вслух восклицание.

Мусорщик озадаченно огляделся. Здесь собрались все — похоже, вся Сибола. Отозвали всех, за исключением нескольких разведчиков, находящихся на просторах страны от Мексиканского полуострова до западного Техаса. Их собрали в неровный полукруг вокруг фонтана, в шесть или семь рядов, всего более четырехсот человек. Кое-кто в дальних рядах встал на гостиничные стулья, чтобы получше видеть, и пока Мусорщик не подошел ближе, он был уверен, что они смотрят именно на фонтан. Вытянув шею, он, однако, увидел, что на газоне перед фонтаном что-то лежит, но не смог разобрать, что это было.

Чья-то рука схватила его за локоть. Это оказался Ллойд. Его лицо было бледным и напряженным.

— Я искал тебя. Он хочет видеть тебя позже. А пока вот что мы имеем. Господи, как я ненавижу все это. Пойдем. Мне нужна помощь, а ты избран.

У Мусорщика голова пошла кругом. Он хотел его видеть! Он! Но пока было это… что бы это ни было.

— Что, Ллойд? Что это?

Ллойд не отвечал. Не отпуская руку Мусорщика, он повел его к фонтану. Толпа расступилась перед ними, почти шарахнулась от них. В узком проходе, по которому они шли, казалось, безмолвно бушевали волны ненависти и страха.

Впереди толпы стоял Уитни Хоган. Он курил сигарету. Одну ногу он поставил на предмет, который Мусорщик никак не мог разглядеть до этого. Это был деревянный крест, напоминавший грубо сколоченное «Т» с перекладиной пониже.

— Все здесь? — спросил Ллойд.

— Да, — ответил Уитни. — Думаю, что все. — Он провел перекличку. — Девятерых нет в штате. Флегг сказал, их не включать в счет. Ну, ты как, Ллойд, держишься?

— Со мной все будет в порядке, — ответил тот. — Ну… не в порядке, но ты знаешь — я это выдержу.

Уитни повернул голову к Мусорщику.

— Что знает этот малыш?

— Я ничего не знаю, — ответил Мусорщик, смутившись как никогда ранее. Надежда, восторг и страх — все это вступило внутри него в непонятную схватку. — Что это? Что-то сказали насчет Гека…

— Да, это Гек, — подтвердил Ллойд. — Он употреблял кокаин. Дьявольский кайф, как же я ненавижу эту чертову наркоту. Давай же, Уитни, скажи им, чтобы они выводили его.

Уитни двинулся прочь от Ллойда и Мусорщика, переступив через прямоугольную яму недалеко от них.

Внутри яма была бетонирована. Она была примерно такого размера и глубины, чтобы в ней могло поместиться основание креста. Когда Уитни Хоган торопливо поднимался по широким ступеням между золотистыми колоннами, Мусорщик почувствовал, как у него пересохло во рту. Он резко обернулся, вначале к молчаливо стоящей толпе, ждущей полумесяцем под голубым сводом, затем к Ллойду, бледному и неподвижному, который не отрывал глаз от креста, раздирая прыщ на подбородке.

— Вы… мы… пригвоздим его? — наконец смог выговорить Мусорщик. — Это то, ради чего все это?

Ллойд внезапно полез в карман своей выгоревшей рубашки.

— Ты знаешь, у меня есть кое-что для тебя. Он дал это мне, чтобы я передал тебе. Я не могу заставить тебя взять это, но это просто удивительно, что я не забыл предложить это тебе. Ты хочешь это?

Из нагрудного кармана он вытащил изящную золотую цепочку с черным янтарным камешком. В камешке была красная точка, как и в кулоне Ллойда. Тот раскачивал вещицу перед глазами Мусорщика, будто это был амулет гипнотизера.

В глазах Ллойда светилось знание, притом настолько отчетливо, что трудно было это не распознать, и Мусорщик понял, что больше ему никогда не придется рыдать и унижаться — ни перед ним, ни перед кем-либо, но в особенности перед ним — и притворяться, что он не понял.

«Возьми это, и ты возьмешь все», — говорили глаза Ллойда. А что является частью всего? Ну, конечно же, Гек Дроган. Гек и бетонированная яма в земле, достаточно большая, чтобы вобрать в себя основание распятия Гека. Он медленно протянул к этому руку. И вдруг замер, не успев прикоснуться пальцами к золотой цепочке.

«Это мой последний шанс. Мой последний шанс снова стать Дональдом Мервином Элбертом.»

Но другой голос, тот, который звучал более властно (но и с определенной долей мягкости, подобно прохладной руке на лихорадочном лбу), возразил, что время выбора давным-давно прошло. Если сейчас он выберет Дональда Мервина Элберта, то умрет. Он искал темного человека по собственной воле (если таковая существует у Мусорщиков всего мира), темный человек спас его от смерти от руки Малыша (то, что темный человек мог послать Малыша именно с этой целью, никогда не могло прийти в голову Мусорщику), и это, конечно же, означало, что отныне его жизнь — это его долг, который он должен отдать тому же темному человеку… человеку, которого некоторые из них называли Странствующим Хлыщом. Его жизнь! Не предлагал ли он ее сам вновь и вновь?

«А твоя душа… разве ты предлагал свою душу? Хоть за пенс, хоть за фунт», — подумал Мусорщик и нежно взял одной рукой золотую цепочку, а другой — черный камень. Тот был холодным и гладким. Мусорщик зажал его в кулаке на мгновение только для того, чтобы проверить, сможет ли он его нагреть. Он не думал, что сможет, и оказался прав. И он надел его, и тот лежал у него на груди, словно крошечный шарик льда. Но ему было приятно это ощущение льда. Это ощущение льда было противовесом того жара, который всегда был в его сознании.

— Просто скажи себе, что ты не знаешь его, — сказал Ллойд. — Я имею в виду Гека. Я так всегда делаю. Тогда легче. Тогда…

Широкие двери с шумом распахнулись. До них донеслись безумные, испуганные вопли. В толпе послышались вздохи.

Группа из девяти человек спускалась по лестнице. Гектор Дроган шел посередине. Он сражался, словно тигр, пойманный в сеть. Его лицо было мертвенно-бледным, только два лихорадочных пятна выступили на скулах. Из каждого дюйма его кожи ручьями стекал пот. Он был в чем мать родила. Его держали пятеро мужчин. Одним из них был Головное Очко, тот парень, над чьим прозвищем так потешался Гек.

— Очко! — лепетал Гек. — Эй, Гек, что ты говоришь? Парню не помочь, да? Скажи им, чтобы они остановились, слушай — я смою с себя, клянусь Господом Богом, я смою с себя это пятно. Что ты там говоришь? Уже ничем не поможешь? Пожалуйста, Очко!

Головное Очко ничего не ответил, лишь крепче сжал руку вырывавшегося Гека. Уже это было ответом. Гектор Дроган снова закричал. Его безжалостно тащили к фонтану.

За ним, шагая в ряд подобно траурному кортежу, следовали три человека: Уитни Хоган, несший огромный саквояж, человек по имени Рой Хупс со стремянкой в руках и Уинки Уинс, лысый мужчина с беспрестанно моргающими глазами. Уинки нес доску с прикрепленным к ней листом бумаги.

Гека подтащили к кресту. От него исходил ужасный, желтушный запах страха; его глаза метались, а потом закатились, обнажая потемневшие белки, словно у лошади, застигнутой бурей.

— Послушай, Мусорщик, — хрипло сказал Гек, в то время как Рой Хупс устанавливал за его спиной стремянку. — Мусорщик! Скажи им, чтобы они остановились, дружище. Скажи им, что я смою с себя пятно. Скажи им, что такой испуг действует лучше любой исправиловки в мире. Скажи им, дружище.

Мусорщик, не смея поднять глаз, смотрел на его ноги. Когда он склонил голову, черный камень отделился от груди и попал в поле его зрения. Красная щербинка — глаз — казалось, вонзил в него свой взгляд.

— Я не знаю тебя, — пробормотал Мусорщик.

Краем глаза он увидел, как Уитни с сигаретой в уголке рта опустился на одно колено. Открыв саквояж, он стал выкладывать на траву острые деревянные гвозди, а затем вытащил большой деревянный молоток.

Несмотря на гул голосов вокруг, словам Мусорщика, кажется, удалось проникнуть сквозь панику в сознание Гектора Дрогана.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не знаешь меня? — дико заорал тот. — Мы с тобой завтракали два дня назад! Ты еще назвал парня мистером Очко. Что значит — ты не знаешь меня, ах ты, мелкий дерьмовый лжец!

— Я тебя совсем не знаю, — повторил Мусорщик, на этот раз более отчетливо. И почувствовал почти облегчение. Он видел перед собой всего-навсего незнакомца — незнакомца, немного похожего на Карли Йатса. Его рука потянулась к камню на груди и обхватила его. Прохлада, исходящая от него, вселила в Мусорщика еще больше уверенности.

— Лжец! — кричал Гек. Он снова стал сопротивляться, его мышцы то опадали, то напрягались, пот градом стекал с груди и рук. — Лжец! Нет, ты знаешь меня! Нет, ты знаешь, лжец!

— Нет, не знаю. Я не знаю тебя и не хочу тебя знать.

Гек снова стал кричать. Четверо мужчин, тяжело дышавших, с трудом державших осужденного, скрутили его.

— Начинайте, — приказал Ллойд.

Дрогана оттащили назад. Один из державших Гека мужчин ударил его ниже колена. Гек упал и теперь полулежал на кресте. Тем временем Уинки начал зачитывать напечатанное на листе так пронзительно громко, что, казалось, его голос разрезал вопли Гека, как вой циркулярной пилы.

— Внимание, внимание, внимание! По приказу Ренделла Флегга, Вождя людей и Первого Гражданина, этого человека по имени Гектор Алонсо Дроган надлежит подвергнуть казни через распятие. Такое наказание определено за употребление наркотиков.

— Нет! Нет! Нет! — завопил Гек яростным контрапунктом. Его левая рука, скользкая от пота, выскользнула из цепких пальцев Головного Очка, и тут Мусорщик инстинктивно встал на колени и снова прижал руку приговоренного, придавив его запястье к кресту. Не прошло и секунды, как Уитни уже стоял на коленях рядом с Мусорщиком, держа наготове деревянный молоток и два грубых гвоздя. Сигарета по-прежнему свисала из уголка его рта. Он был похож на хозяина, который собрался немного поплотничать на заднем дворе своего дома.

— Отлично, подержи его вот так, Мусорщик. А я приколочу его. Не пройдет и минуты.

— Употребление наркотиков не разрешено в нашем Обществе Людей потому, что тогда уменьшается способность употребляющего вносить полноценный вклад в дело вышеназванного Общества, — провозглашал Уинки. Он говорил быстро, словно аукционист, его глаза то вылезали из орбит, то быстро бегали. — Особенно в данном случае, когда у обвиняемого была обнаружена большая порция кокаина и приспособления, необходимые для его употребления.

В этот момент крики Гека стали такими пронзительными, что могли бы вдребезги разнести кристалл, если бы таковой находился поблизости. Голова его моталась из стороны в сторону, на губах выступила пена. Когда шестеро человек — и Мусорщик в их числе — подняли крест, вставляя его в бетонированную яму, по рукам Гека потекли ручейки крови. И вот уже на фоне неба четко обрисовался силуэт Гектора Дрогана с запрокинутой головой, изо рта которого лился бесконечный крик боли.

— Совершается во благо общества, — нервозно выкрикнул Уинки. — Это сообщение заканчивается серьезным предупреждением и приветствиями в адрес граждан Лас-Вегаса. Да будет сей перечень истинных фактов прибит над головой этого подлеца и да будет он скреплен печатью Первого Гражданина по имени РЕНДЕЛЛ ФЛЕГГ!

— О Господи, как БОЛЬНО! — раздался над ними крик Гека Дрогана. — О Боже мой, Боже мой, Боже, Боже, Боже!!!

Толпа не расходилась почти час, каждый боялся быть замеченным как ушедший первым. На многих лицах было написано отвращение, на других застыло подобие сонного удивления… но если и был общий знаменатель, то им был страх.

Тем не менее Мусорщик не был напуган. Чего ему пугаться? Он не знал этого человека. Он совершенно не знал его.

Тем же вечером, в четверть одиннадцатого, Ллойд снова вошел в комнату Мусорщика. Посмотрев на него, он сказал:

— Ты одет. Это хорошо. Я думал, что ты уже лег спать.

— Нет, — ответил Мусорщик. — Мне еще не хочется. А что?

Ллойд понизил голос:

— Час пробил, Мусорщик. Он хочет видеть тебя. Флегг…

— Он?…

— Да.

Мусорщик преобразился:

— Где он? Я готов отдать жизнь за него, о да!

— Самый верхний этаж, — сказал Ллойд. — Он появился сразу после того, как мы сожгли труп Дрогана. С побережья. Когда мы с Уитни вернулись, он был уже здесь. Никто никогда не видел, как он уходит и как он приходит, Мусорщик, но все всегда знают, когда его снова отзывают. Или когда он возвращается. Ладно, пошли.

Спустя четыре минуты лифт поднялся на верхний этаж, и из него вышел Мусорщик с сияющим лицом и вытаращенными глазами. Ллойд остался в лифте.

Мусорщик обернулся к нему:

— А ты?

Ллойд с трудом выдавил улыбку, но это было жалкое зрелище.

— Нет, он хочет видеть только тебя. Желаю удачи, Мусорщик.

И не успел тот ему ответить, как дверцы лифта захлопнулись, и Ллойд уехал.

Мусорщик обернулся. Он находился в широком, великолепно отделанном вестибюле. Впереди было две двери… и одна, та, в конце, медленно открывалась. Внутри было темно. Но Мусорщик мог различить фигуру, стоящую в дверном проеме. И глаза. Красные глаза.

С гулко бьющимся сердцем, пересохшим ртом Мусорщик медленно двинулся к этой фигуре. По мере того как он приближался, воздух становился все прохладнее. По его загорелым рукам забегали мурашки. Где-то глубоко внутри него перевернулся в могиле и закричал труп Дональда Мервина Элберта. Перевернулся и снова замер.

— Мусорщик, — прозвучал низкий чарующий голос. — Как я рад видеть тебя здесь. Как я рад.

Слова срывались с губ Мусорщика, как пыль:

— Я готов… я готов отдать жизнь за тебя.

— Да, — успокаивающе произнесла фигура в дверном проеме. Губы раздвинулись, обнажив в усмешке белые зубы. — Но я не думаю, что дойдет до этого. Входи. Дай взглянуть на тебя.

С сияющими глазами и застывшим, как у лунатика, лицом Мусорщик вошел. Дверь затворилась, и они оказались в полумраке. Ужасно горячая рука сомкнулась на ледяной руке Мусорщика… и внезапно он почувствовал умиротворение.

Флегг сказал:

— В пустыне для тебя есть работа, Мусорщик. Важная работа. Если ты пожелаешь.

— Все что угодно, — прошептал Мусорщик. — Все что угодно.

Ренделл Флегг обнял его за изможденные плечи.

— Я собираюсь зажечь тебя, — сказал он. — Пойдем, выпьем и обсудим кое-что.

И в конце концов, тот пожар был огромен.

Глава 2

Когда Люси Суэнн проснулась, стрелки на ее часах «Пульсар» приближались к полуночи. На западе, где были горы — «Скалистые горы», — поправила она себя с восторгом, разгоралась тихая зарница. До этого путешествия она никуда не выезжала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат. Жил — до этого.

Другая половина двойного спального мешка была пуста; именно это разбудило ее. Люси собралась было повернуться на другой бок и уснуть — он придет спать, когда будет готов, — но затем встала и бесшумно направилась туда, где, как она предполагала, находился он — в западную часть лагеря. Она передвигалась, как кошка, не потревожив ни души. За исключением, конечно же, Судьи; на его часах было без десяти двенадцать, и его невозможно было застать на посту врасплох. Судье было семьдесят, он присоединился к ним в Джолиете. Теперь их было девятнадцать человек — пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.

— Люси? — тихо окликнул Судья.

— Да. Ты не видел…

Тихий смешок.

— Конечно, видел. Он там, на шоссе. Там же, где он был в прошлую и позапрошлую ночь.

Люси, приблизившись к Судье, увидела, что у того на коленях лежит раскрытая Библия.

— Судья Фаррис, ты испортишь себе зрение.

— Чепуха. Звездный свет — наилучшее освещение для этой книги. Может быть, единственно хорошее освещение. Как насчет этого? «Не определено ли человеку время на земле и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени и как наемник ждет окончания работы своей, так и я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «Когда-то встану?», а вечер длится, и я полон беспокойных метаний до самого рассвета»[2].

— Глубоко, — сказала Люси без особенного энтузиазма. — Действительно хорошо, Судья.

— Это не хорошо, а это труд. Нет ничего очень хорошего в Книге Трудов, Люси. — Он закрыл Библию. — «И я полон беспокойных метаний до самого рассвета». Это твой мужчина, Люси: Ларри Андервуд — такой, какой есть.

— Я знаю, — сказала она, вздохнув. — Если бы я только знала, что с ним происходит.

Судья, у которого были на этот счет свои предположения, промолчал.

— Это не из-за снов, — сказала Люси. — Ни у кого их уже нет, разве только у Джо. Но Джо… совсем другой.

— Да. Другой. Бедный мальчик.

— И все здоровы. По крайней мере, с тех пор, как умерла миссис Воллмен.

Спустя два дня после того, как к ним присоединился Судья, с Ларри и его спутниками связала свою судьбу пара, которые представились как Дик и Салли Воллмен. Люси казалось абсолютно невероятным, что грипп пощадил мужа и жену, и она подозревала, что их брак был гражданским и совсем недолгим. Им было за сорок, было очевидно, что они очень любят друг друга. Потом, неделю назад, в доме той старой женщины в Хемингфорд Хоум, Салли Воллмен заболела. Все оставались там в течение двух дней, беспомощно ожидая ее выздоровления или смерти. Салли умерла. Дик Воллмен по-прежнему был с ними, но он стал совсем другим — молчаливым, задумчивым, бледным.

— Он слишком близко принимает все к сердцу, правда? — спросила Люси у судьи Фарриса.

— Ларри из тех людей, которые сравнительно поздно находят себя в жизни, — прокашлявшись, произнес Судья. — По крайней мере, таким я его воспринимаю. Люди, которые поздно находят себя, никогда не бывают уверены в себе. Они наделены всем тем, чем, судя по правовым трактатам, должны обладать истинные граждане: патриоты, никогда не переходящие грани фанатизма; учитывающие факты при оценке каждой ситуации, но никогда не искажающие эти факты; чувствующие себя неуютно на руководящих должностях, но вряд ли способные сложить с себя ответственность, раз уж таковая была им предложена… либо возложена на них. Они являются наилучшими демократическими лидерами, поскольку мало вероятно, что они полюбят власть. Совсем наоборот. А когда все изменяется к худшему… когда миссис Воллмен умирает… Был ли это диабет? — прервал Судья сам себя. — Вполне возможно. Синюшный цвет кожи, быстро наступившая кома… может быть, может быть. Но если так, то где же был ее инсулин? Неужели она позволила себе умереть? Неужели это было самоубийство?

Судья задумался, подперев подбородок рукой. Он напоминал хищную птицу в раздумье.

— Вы хотели сказать что-то о том, когда все изменяется к худшему, — мягко подсказала Люси.

— Когда что-то изменяется к худшему — когда миссис Воллмен умирает то ли от диабета, то ли от внутреннего кровоизлияния или еще от чего-нибудь, — тогда человек, подобный Ларри, обвиняет во всем себя. Люди, которых история возводит в идолы, редко хорошо заканчивают. Мелвин Пурвис, супермен тридцатых годов, застрелился в 1959-м из собственного боевого пистолета. К тому времени, когда Линкольн был убит, он уже был преждевременно состарившимся человеком, балансирующим на грани нервного расстройства. Мы привычно наблюдали по национальному телевидению за деградацией президентов из месяца в месяц, даже из недели в неделю-за исключением, конечно же, Никсона, который упивался кровью, да Рейгана, который, казалось, был слишком глуп, чтобы стареть. По-моему, то же было и с Джеральдом Фордом.

— Мне кажется, здесь кроется еще что-то, — грустно добавила Люси.

Судья вопросительно посмотрел на нее.

— Как там было? «Я полон метаний и противоречий до наступления нового дня?»

Он утвердительно кивнул головой.

Люси сказала:

— Хорошенькое описание влюбленного человека, не так ли?

Судья посмотрел на нее, удивленный тем, что она все это время знала о том, о чем он ни за что не хотел говорить. Люси вздрогнула, улыбнулась — губы искривились в горькой усмешке.

— Женщины понимают, — сказала она. — Женщины почти всегда понимают.

Не успел Судья ответить, как она медленно удалилась в сторону дороги, на обочине которой наверняка сидел Ларри, думая о Надин Кросс.

— Ларри?

— Я здесь, — отозвался он. — Почему ты не спишь?

— Я замерзла, — ответила Люси. Он сидел на обочине дороги скрестив ноги, словно в состоянии медитации. — Не помешаю?

— Конечно, нет. — Ларри подвинулся. Камень все еще сохранял тепло угасавшего дня. Он обнял ее. По оценкам Люси, этим вечером они находились в пятидесяти милях к востоку от Боулдера. Если завтра они смогут выбраться на дорогу не позднее девяти, то обедать будут уже в Свободной Зоне Боулдера. Именно так — Свободной Зоной Боулдера — назвал город человек по радио; его звали Ральф Брентнер, и он сказал (с непонятным смущением), что Свободная Зона Боулдера — это, скорее всего, позывной радиосигнал, но Люси понравилось само название, его звучание. Оно звучало правильно. Его звучание было сродни началу новой жизни. И Надин Кросс восприняла это название почти с религиозным рвением, словно оно служило талисманом.

Через три дня после того, как Ларри, Надин, Джо и Люси прибыли в Стовингтон и обнаружили, что в Центре вирусологии никого нет, Надин предложила раздобыть радиопередатчик и начать прочесывать все сорок каналов. Ларри принял эту идею с восторгом — так он обычно принимал большинство ее идей, подумала Люси. Она совсем не понимала Надин Кросс. Ларри был в нее влюблен, это было очевидно, но Надин не хотела иметь с ним ничего общего, помимо повседневных дел.

В любом случае идея насчет радиопередатчика была хорошей, несмотря на то, что мозг, в котором она родилась, был скован льдом (когда дело не касалось Джо). Так проще всего будет найти другие группы, сказала Надин, и договориться о встрече.

Это привело к короткому недоуменному обсуждению в их группе, которая к тому времени насчитывала шесть человек, включая Марка Зеллмена, сварщика с севера штата Нью-Йорк, и Лори Констебл, двадцатишестилетнюю медсестру. А это недоуменное обсуждение привело к еще одному опровергающему аргументу относительно снов.

Лори начала с протестующего замечания насчет того, что они точно знают, куда направляются. Они шли в Небраску, вслед за изобретательным Гарольдом Лаудером. И за его группой. Конечно же, туда и по той же причине. Просто сила снов была слишком велика, чтобы отрицать ее.

После того как Лори прошлась вдоль и поперек по этой теме, Надин впала в истерику. Она не видела никаких снов — «повторяю: никаких проклятых снов». Если остальные хотят поупражняться в своих способностях гипнотизировать друг друга, — прекрасно. Поскольку их продвижение в Небраску имело рациональную основу — такую, как знак, установленный в Стовингтоне, — прекрасно. Но, продолжала Надин, пусть все уяснят раз и навсегда, что она не собирается определять выбор пути, руководствуясь всякой там метафизической чушью. Пусть им это безразлично, но она будет верить радио, а не каким-то видениям.

Марк ответил на напряженное выражение лица Надин широкой дружеской улыбкой и сказал:

— Если ты не видела снов, тогда почему ты меня разбудила прошлой ночью тем, что разговаривала во сне?

Надин стала белее полотна.

— Ты считаешь меня лгуньей? — Она почти перешла на крик. — Если это так, тогда одному из нас лучше уйти прямо сейчас!

Джо захныкал и прижался к ней.

Ларри удалось сгладить ситуацию, поддержав идею Надин насчет радиопередатчика. И примерно с неделю назад они начали получать сообщения, но не из Небраски (которая была покинута всеми еще до того, как они туда добрались, — об этом им рассказали сны, но уже тогда их сны начали тускнеть, утрачивать свою настойчивость), а из Боулдера, штат Колорадо, в шестистах милях к западу — сигналы, усиленные мощным передатчиком Ральфа.

Люси до сих пор помнила то радостное выражение, почти экстаз, которое появилось на их лицах, когда сквозь помехи пробился протяжно-гнусавый оклахомский акцент Ральфа Брентнера:

— Говорит Ральф Брентнер, Свободная Зона Боулдера. Если вы меня слышите, отвечайте по каналу 14. Повторяю, по каналу 14.

Они могли слышать Ральфа, но тогда мощности их передатчика не хватило, чтобы ответить ему. Когда же расстояние между ними сократилось, уже после первой передачи они выяснили, что группа вместе со старушкой по имени Абигайль Фриментл (но Люси всегда называла ее про себя матушкой Абигайль) прибыла первой, но после этого стали приходить и новые люди — по двое, по трое, а то и большими группами человек по тридцать. Когда Брентнер впервые связался с ними, в Боулдере было двести человек; в этот вечер, когда они свободно болтали друг с другом — их собственный радиопередатчик находился в зоне уверенного приема, — людей было уже свыше трехсот пятидесяти. Их собственная группа, пополняемая по пути, увеличит это число до четырехсот человек.

— Даю пенни за твои мысли, — сказала Люси, обнимая Ларри.

— Я думал об этих часах и о смерти капитализма, — сказал он, указывая на ее «Пульсар». — Всегда было так — работай, как вол, или пропадешь, и тот вол, который работал усерднее всех, заканчивал красным, белым или синим «кадиллаком» и этими часами «Пульсар». Вот истинность демократии. Любая женщина в Америке может стать обладательницей часов «Пульсар» и голубого норкового манто. — Он рассмеялся.

— Может быть, — согласилась Люси. — Но вот что я скажу тебе, Ларри. Я многого не знаю о капитализме, но знаю кое-что об этих тысячедолларовых часиках. Я знаю, что они не так уж чертовски нужны.

— Да? — Он посмотрел на нее, удивленно улыбаясь. Это была всего лишь мимолетная улыбка, но какая? Люси была счастлива видеть его улыбку, улыбку, предназначенную только ей. — Почему же?

— Потому что никто не знает, который сейчас час, — задиристо ответила Люси. — Четыре или пять дней назад я спросила мистера Джексона, Марка и тебя, одного за другим. И все вы назвали разное время, заметив, что хотя бы по разу ваши часы останавливались… ты не помнишь, как называется то место, где хранится мировое время? Как-то я прочитала об этом статью в журнале, ожидая в приемной врача Потрясающе. Они хранят его до тысячной доли микросекунды. У них есть маятники, солнечные часы и все такое прочее. Я сейчас иногда думаю об этом месте, и эта мысль просто сводит меня с ума. Наверняка все часы там остановились; у меня есть тысячедолларовые часы «Пульсар», которые я стянула в ювелирном магазине, и они тоже не могут хранить время до солнечной секунды — так, как им полагается. Из-за гриппа. Этого проклятого гриппа.

Люси замолчала, и какое-то время они сидели молча. Затем Ларри показал пальцем на небо:

— Посмотри-ка туда!

— Что? Где?

— На высоте трех часов. Теперь двух.

Она посмотрела, но так и не увидела того, на что указывал Ларри, до тех пор, пока он не взял ее лицо в свои теплые руки и не приподнял его к нужному квадранту неба. И тогда Люси увидела, и у нее перехватило дыхание. Что-то ослепительно яркое, яркое, как звезда, но тяжеловесное и немигающее скользило по небу, передвигаясь с востока на запад.

— О Боже! — воскликнула она. — Это ведь самолет, да, Ларри? Самолет?

— Нет. Спутник Земли. Он, вероятно, будет вращаться там еще лет семьсот.

Они смотрели на него не отрываясь, пока тот не исчез из вида за темной громадой Скалистых гор.

— Ларри? — тихо спросила Люси. — Почему Надин скрывает, что видит сны? — Тут же почувствовав, как он едва заметно напрягся, она пожалела, что заговорила об этом. Но раз начав, надо довести разговор до конца… если только он не откажется наотрез. — Она говорит, что не видит никаких снов. Но ведь на самом деле ей что-то снится. — Марк был прав, говоря об этом. Она разговаривает во сне. Однажды ночью она так громко разговаривала, что даже я проснулась.

Теперь он посмотрел на нее. И после долгого молчания спросил:

— Что она говорила?

Люси задумалась, стараясь передать все как можно точнее.

— Она металась в спальном мешке, повторяя снова и снова. «Не надо, так холодно, не надо, я не перенесу, если ты сделаешь это, так холодно, так холодно». Потом она стала рвать на себе волосы. И стонать. У меня даже мурашки поползли по телу.

— У людей случаются кошмары, Люси. И это вовсе не означает, что они видят… скажем, его.

— Лучше о нем не говорить после наступления темноты, не так ли?

— Да, лучше не надо.

— Она ведет себя так, словно ее вот-вот разоблачат, Ларри. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

Он понимал. Несмотря на упрямые утверждения Надин, что сны ей не снятся, ко времени прибытия в Хемингфорд Хоум у нее под глазами появились коричневые круги. И великолепная копна тяжелых волос заметно поседела. И при внезапном прикосновении она вздрагивала. Надин содрогалась.

Едва слышно Люси спросила:

— Ведь ты любишь ее, да?

— О, Люси, — остановил он ее с упреком.

— Нет, я просто хочу, чтобы ты знал… — Она резко тряхнула головой, заметив его реакцию. — Я должна сказать об этом. Я вижу, как ты смотришь на нее… и как она смотрит на тебя иногда, когда ты чем-либо занят, и это абсолютно… абсолютно точно. Она любит тебя, Ларри. Но она боится.

— Боится чего? Боится чего?

Он вспомнил о своей попытке заняться с ней любовью спустя три дня после их фиаско в Стовингтоне. С тех пор Надин стала спокойнее — ранее временами она бывала веселой, но теперь совершенно очевидно старалась быть веселой. Джо спал. Ларри подсел к Надин, и какое-то время они разговаривали, но не об их теперешнем положении, а о былом, надежном былом. Ларри попытался поцеловать ее. Она оттолкнула его, отвернувшись, но он успел прочувствовать то, о чем только что сказала ему Люси. Он снова попытался, грубоватый и нежный одновременно, неистово желая ее. И на какое-то одно мгновение она уступила, показав ему, как бы это могло быть, если бы… Затем Надин отпрянула от него и пошла прочь, бледная, обхватив руками плечи и опустив голову.

— Не делай больше так, Ларри. Пожалуйста, не делай. Иначе мне придется вместе с Джо уйти от тебя.

— Почему? Но почему, Надин? Почему это для тебя такое невероятное событие?

Она не ответила. Просто стояла со все так же опущенной головой, с уже проступающими синевато-коричневыми кругами под глазами.

— Я сказала бы тебе, если бы могла, — ответила она и ушла, ни разу не оглянувшись.

— У меня была подруга, которая вела себя так же, — сказала Люси. — Я тогда училась в старших классах. Ее звали Джолин. Джолин Мейджерс. Она бросила учебу, чтобы выйти замуж за своего дружка. Он служил во флоте. Когда они поженились, она уже была беременна, но случился выкидыш. Ее мужа подолгу не было дома, а Джолин… она любила принимать гостей. Ей это нравилось, а ее муж был самый настоящий ревнивый медведь. Он сказал ей, что если только узнает, что она что-то вытворяет за его спиной, переломает ей руки и изуродует лицо. Представь себе, каково ей жилось? Твой муж приходит домой и говорит: «Я отправляюсь в плавание, дорогая. Поцелуй меня, а потом мы немного поваляемся на сеновале, но, между прочим, если я вернусь и кто-то скажет мне, что ты тут пустилась во все тяжкие, я переломаю тебе руки и изуродую лицо».

— Да, не очень-то весело.

— И вот спустя какое-то время Джолин встречает одного парня, — рассказывала дальше Люси. — Он был вторым тренером в Берлингтон-Хай. Где бы они ни появлялись, они постоянно оглядывались, и я уж не знаю, приставил ли ее муж кого-то шпионить за ними или нет, но потом это было уже неважно. А затем Джолин стала сходить с ума. То ей казалось, что парень, ожидающий автобус на углу, — один из дружков ее мужа. Или им оказывался коммивояжер, снимавший рядом с ними комнату в каком-нибудь паршивом мотеле. Да окажись Джолин за сто миль от штата Нью-Йорк, ей все так же мерещилось бы. Она подозревала даже полицейского, который разъяснял им, как проехать к месту для пикника. Дошло до того, что она стала вскрикивать всякий раз, когда дверь хлопала на ветру, и вскакивать, когда кто-либо подходил к ее крыльцу. А так как она жила в доме, в котором было семь маленьких квартир, то очень часто кто-либо приближался к ее крыльцу. Герберт испугался и бросил ее. Он испугался не мужа, а ее самой. И как раз накануне возвращения ее мужа из похода с Джолин случился нервный срыв. И все потому, что ей нравилось любить немного чересчур… и потому, что ее муж был безумно ревнив. Надин напоминает мне эту девушку, Ларри. Мне жаль ее. Признаться, мне она не очень нравится, но мне ее искренне жаль. Она выглядит ужасно.

— Ты хочешь сказать, что Надин боится меня так, как та девушка боялась своего мужа?

Люси пожала плечами:

— Возможно. Но я хочу сказать тебе одно — муж Надин находится где угодно, только не здесь.

Ларри засмеялся немного смущенно и сказал:

— Пора ложиться спать. Завтра будет очень трудный день.

— Да, — кивнула она, думая о том, что он ни слова не понял из того, что она сказала. И вдруг Люси расплакалась.

— Ну, — сказал Ларри. — Ну же. — Он попытался обнять ее. Люси стряхнула его руку.

— Ты получаешь от меня все, что хочешь, тебе вовсе не обязательно так делать!

В нем еще сохранилась какая-то частица прежнего Ларри, которая забеспокоилась о том, чтобы его голос не долетел до лагеря.

— Люси, да я тебя никогда и пальцем не тронул, — сказал он угрюмо.

— О, как же ты глуп! — закричала она, ударив его ногой. — Ну почему мужчины так глупы, Ларри? Вы различаете только белое и черное. Да, ты никогда и пальцем не тронул меня. Я не такая, как она. Если бы ты хоть пальцем тронул ее, она плюнула бы тебе в лицо и скрестила ноги. Мужчины по-своему называют подобных мне девушек, они пишут эти прозвища на стенах туалетов. Но вся моя вина в том, что я хочу, чтобы кто-то с теплотой относился ко мне и чтобы я любила его. Я хочу любить. Неужели это так плохо?

— Нет. Не то. Люси…

— Но ты не поверишь, — сказала она презрительно. — И ты по-прежнему будешь увиваться вокруг Мисс Высокие Бедра, а с заходом солнца опрокидывать Люси на спину.

Ларри молча кивал головой. Да, это правда, все до единого слова. Он слишком устал, слишком измучен, чтобы возражать. Люси, казалось, заметила это, выражение ее лица смягчилось, и она положила ладонь на его руку.

— Если ты поймаешь ее в свои сети, Ларри, я первая брошу тебе букет. Я никогда ни на кого не держала зла. Только… постарайся не слишком разочароваться.

— Люси…

Внезапно ее голос стал выше, зазвенев с неожиданной силой, и у Ларри по рукам побежали мурашки.

— Я просто, оказывается, верю, что любить — очень важно, только любовь поможет нам выжить, равно как и добрые отношения, а против нас — ненависть, хуже того — пустота. — Люси заговорила тихим голосом. — Ты прав. Уже поздно. Я иду спать. Идешь?

— Да, — откликнулся он, и когда они встали, он сердечно обнял ее и крепко поцеловал. — Я люблю тебя, Люси, настолько, насколько могу.

— Я знаю, — ответила она и устало улыбнулась. — Я знаю, Ларри.

На этот раз, когда он обнял ее, она не стряхнула его руку. Они отправились в лагерь и занялись робкой любовью.

Не прошло и двадцати минут после того, как Ларри Андервуд и Люси Суэнн вернулись в лагерь, и десяти минут после того, как они закончили свой любовный акт и закачались на волнах сна, как Надин внезапно очнулась от сна, словно кошка в ночи.

В вены вонзились раскаленные иглы ужаса. «Кто-то хочет меня, — подумала она, прислушиваясь к замедляющемуся бегу сердца. Ее глаза, широко открытые и полные тьмы, уставились туда, где нависающие ветви вяза переплелись в небе с тенями. — Это там. Кто-то хочет меня. Именно так. Но… так холодно».

Ее родители и брат погибли в автокатастрофе, когда ей было шесть лет; в тот день она не поехала с ними в гости к тете и дяде, вместо этого она осталась поиграть с одним из друзей, жившим по соседству. Все равно брата они любили больше, это она знала. Брат был вовсе не похож на нее, маленькую полукровку, которую взяли из приютской колыбели в возрасте четырех с половиной месяцев. Происхождение брата было ясным. Брат был — трубы, пожалуйста! — Их Собственный. А Надин всегда и навсегда принадлежала лишь одной Надин. Она была дитя земли.

После автокатастрофы она отправилась жить к тете и дяде, поскольку они остались единственными родственниками. Белые горы восточного Нью-Гэмпшира. Она помнит, как они взяли ее с собой покататься на подвесной дороге на гору Вашингтон, это было в день ее восьмилетия, и у нее от высоты пошла носом кровь, и они на нее рассердились. Тетя и дядя были очень старые, им было около пятидесяти пяти в тот год, когда ей исполнилось шестнадцать, в тот год, когда она под лунным небом стремительно мчалась по росистой траве, — хмельная ночь, когда грезы конденсируются из самого воздуха, подобного ночному молоку фантазии. Ночь любви. И если бы тот парень поймал ее, она бы отдала ему все в награду, все, что только смогла, и разве это так уж важно, что он не поймал ее? Они бежали — что может быть важнее?

И он не поймал ее. Облако заволокло луну. Роса стала липкой и неприятной, пугающей. Вкус вина во рту каким-то образом стал металлическим, с кисловатым привкусом. Произошла какая-то метаморфоза, ощущение того, что ей предначертано, что она должна ждать.

И где же тогда был он, ее суженый, ее темный жених? На каких улицах, на каких темных дорогах, выжидая снаружи в придорожном мраке, в то время как внутри пустой звон коктейльной болтовни поделил мир на аккуратные и рациональные части? Какие холодные ветры исходили от него? Сколько упаковок динамита в его потертом рюкзаке? Кто знает, как его звали, когда ей было шестнадцать? Как давно появился он на свет? Где был его дом? Какая мать держала его у своей груди? Надин была уверена лишь в одном: он был сиротой, как и она, и его час еще пробьет. Он ходил в основном по еще не проторенным дорогам, в то время как она ступила на те же дороги лишь одной ногой. Точка пересечения, в которой они встретятся, далеко впереди. Он американец, она знала это, мужчина, который будет любить молоко и яблочный пирог, мужчина, которому будет нравиться льняная скатерть в красную клетку. Его дом — Америка, его пути — тайные, эти шоссе скрыты, это подземные дороги, где указатели написаны от руки. Он был другим человеком, другой особью, особым случаем, темным человеком, Странствующим Хлыщом, и его стоптанные каблуки мерно отстукивали по благоухающим свежестью путям летней ночи.

Кто ведает, когда придет ее суженый?

Она ждала его, нетронутый сосуд. В шестнадцать она чуть не пала, и снова в колледже. Оба они ушли, сердитые и смущенные, таким был и Ларри сейчас, ощущающий эту раздвоенность внутри нее, чувствующий, что впереди у нее некий предопределенный, мистический путь пересечения.

Боулдер — то место, где соединяются дороги.

Час близок. Он звал, велел ей прийти.

После окончания колледжа она похоронила себя в работе, снимала на паях дом с еще двумя девушками. Какими двумя девушками? Ну, они приходили и уходили. И только Надин оставалась, и она нравилась молодым мужчинам, которых приводили ее часто меняющиеся подруги по жилью, но у нее самой никогда не было молодого мужчины. Она предполагала, что они судачили о ней, называли ее девой в ожидании, возможно, даже подумывали, что она чрезвычайно осмотрительная лесбиянка. Но это было неправдой. Просто она была -

Нетронута.

Ждала.

Иногда ей казалось, что перемена уже наступает. И тогда в тихой классной комнате в конце дня она откладывала игрушки и внезапно замирала, со сверкающими бдительными глазами, держа в руке забытую игрушку. И думала: «Перемена наступает… Вот-вот задует небывалый ветер». Иногда, когда такая мысль посещала ее, она вдруг ловила себя на том, что оглядывается назад, словно нечто гонится за ней. Затем наваждение рассеивалось, и Надин разражалась беспокойным смехом.

На шестнадцатом году у нее стали седеть волосы, в то лето, когда за ней гнались и не поймали, — вначале несколько нитей, ошеломляюще заметных среди черных волос, и не седых, нет, это неподходящее слово… белые, они были белые.

Несколько лет назад она была на вечеринке в каком-то клубе. Свет в подвальном помещении был приглушенный, и спустя какое-то время парочки стали расходиться. Многие девушки — среди них и Надин — отпросились на ночь из своих общежитий. Она окончательно решилась пройти через все… но что-то, подспудно жившее в ней все эти месяцы и годы, удержало ее. И на следующее утро, в холодном свете семи часов утра, она взглянула на себя в одну из длинных полос туалетных зеркал и увидела, что белого стало еще больше, очевидно, за ночь — хотя это, конечно же, было невозможно.

И так шли годы, отщелкивая, словно времена года в престарелом возрасте, и были чувства, да, чувства, иногда в мертвой могиле ночи она пробуждалась одновременно от холода и жара, скользкая от пота, удивительно живая и чувственная в пропасти своей постели, думая о необычном грубом сексе с какого-то рода черным экстазом. Источая горячую женскую жидкость. Испытывая оргастические приливы и отливы и кусая подушку в попытке сдержать крик. В наступающие за этим утра она подходила к зеркалу с ожиданием увидеть новые белые пряди волос.

Все те годы внешне она была лишь Надин Кросс: приятной, доброй к детям, хорошей учительницей, одинокой. Раньше такая женщина вызвала бы кривотолки и любопытство в обществе, но времена изменились. И ее красота была настолько своеобразной, что для нее казалось абсолютно верным быть именно такой, какой она была.

Теперь времена снова должны были измениться. Теперь наступала эта перемена, и теперь в своих снах она стала знакомиться со своим суженым, понемногу понимать его, несмотря на то, что ни разу не видела его лица. Он был именно тем, кого она ждала. Она была предназначена для него, но он нагонял на нее страх.

Затем появился Джо, а за ним Ларри. И тогда все стало невероятно сложным. Она казалась себе самой призом в соревнованиях по перетягиванию каната. Она знала, что ее чистота, ее невинность каким-то образом были важны для темного человека. Что если она позволит Ларри переспать с ней (или вообще любому мужчине переспать с ней), то черное очарование закончится. Ее влекло к Ларри. Она собралась совершенно осознанно позволить ему переспать с ней — снова она вознамерилась пройти через это. Пусть он переспит с ней, пусть это свершится, пусть все это закончится. Она устала, и Ларри был прав. Слишком долго она ждала того другого, слишком много сухих лет.

Но Ларри был не тем… по крайней мере, так ей показалось вначале. Она отбросила все свои начальные намерения с каким-то презрением, так кобыла смахивает слепня с крупа. Она вспомнила свою мысль: «Если все это ради него, осмелится ли кто-нибудь обвинить меня в том, что я отвергла его ухаживания?»

Все же она последовала за Ларри. И это факт. Но она безумно хотела добраться к другим людям, и не только из-за Джо, но прежде всего потому, что почти утвердилась в решении оставить мальчика и самой отправиться на запад в поисках того мужчины. И только годы выработавшейся ответственности за детей, порученных ее заботам, удерживали Надин от исполнения своего решения… и осознание того, что, предоставленный самому себе, Джо погибнет.

«В этом мире, где так много людей уже умерли, будет тягчайшим грехом допустить еще одну смерть». И она отправилась с Ларри, который, в конце концов, был лучше, чем ничего или никого.

Но, как оказалось, Ларри Андервуд был значительно больше, чем ничто или никто, — он был сродни одной из тех оптических иллюзий (возможно, даже для самого себя), когда вода кажется межой — может, дюйм, а может, два в глубину, — но когда опускаешь в нее руку, та внезапно погружается до самого плеча. То, как он познакомился с Джо, это во-первых. То, как Джо привязался к нему — во-вторых, ее собственная ревнивая реакция на крепнущую дружбу между Джо и Ларри — в-третьих. В том случае с крышкой бензобака в Уэльсе Ларри руками и ногами был за мальчика, и он победил.

Если бы тогда они не были всецело поглощены крышкой, то увидели бы, как от изумления ее рот раскрылся буквой «о». Она наблюдала за ними, не в силах пошевелиться, устремив взгляд на яркую металлическую полосу лома, со страхом ожидая, как та вначале задрожит, а затем отлетит. И только потом, когда все закончилось благополучно, она поняла, что ожидала именно худшего.

А когда крышку удалось поднять и снять, она оказалась лицом к лицу со своим заблуждением, заблуждением настолько глубоким, что оно могло перевернуть все ее устоявшиеся понятия. В данном случае Ларри понял Джо лучше, чем она, и без педагогического опыта, и за гораздо меньший срок. И только теперь, оглядываясь назад, она смогла оценить все значение эпизода с гитарой, повлиявшего на возникновение крепкой дружбы между Ларри и Джо. И что же явилось основой этой дружбы? Зависимость — что же еще могло вызвать такую внезапную волну ревности, охватившую все ее существо? Пусть Джо зависит от Ларри, это одно, и это нормально и приемлемо. Ее расстроило то, что Ларри тоже зависел от Джо, нуждался в нем, а она — нет… и Джо понимал это.

Неужели она так заблуждалась насчет характера Ларри? Теперь она понимала, что единственный ответ — да. Эти нервозность, самодовольство — лишь видимость, и теперь, в испытаниях, они стирались напрочь. Один только факт, что благодаря его усилиям они были вместе на протяжении всего долгого пути, говорит сам за себя.

Вывод, казалось, был ясен. За решимостью позволить Ларри заниматься с ней любовью какая-то часть ее по-прежнему была привержена тому другому мужчине… и заняться любовью с Ларри означало бы убить навсегда ту частицу самой себя. Надин не была уверена, что в силах сделать это.

К тому же теперь она не была единственным человеком, которому снился темный человек. Вначале это ее обеспокоило, затем испугало. Впрочем, не совсем так: испуг был, пока могла сравнивать свои сны с рассказами Джо и Ларри; но когда они повстречали Люси Суэнн и та призналась, что видит такие же сны, испуг Надин превратился в безумный ужас. Теперь уже не скажешь самой себе, что их сны просто-напросто сходны с ее снами. А что, если всем оставшимся в живых снилось то же? Неужели наконец-то час темного человека близок — и не только для нее, но для всех оставшихся в живых на планете?

Эта мысль чаще других пробуждала в ее душе противоречивые чувства — всеобъемлющий ужас и стойкую притягательность. Она ухватилась за мысль о Стовингтоне чуть ли не панически. По своему предназначению Стовингтон являлся оплотом здравого смысла и порядка на фоне нарастающего прилива черной магии, которую она ощущала вокруг себя. Но Стовингтон — пародия на небеса обетованные, которую она создала в своем воображении, — опустел. Оплот здравого смысла и порядка стал обиталищем смерти.

По мере того как они продвигались на запад, подбирая по пути уцелевших, надежда Надин на то, что все закончится для нее без столкновения, постепенно угасала. Она угасала по мере того, как Ларри рос в ее глазах. Он уже спал с Люси Суэнн, но какое это имело значение? Она была востребована. Остальным снились противоположные сны: темный человек и старая женщина. Старая женщина, по-видимому, стояла за какую-то изначальную силу, так же как и темный человек. Старая женщина была ядром, вокруг которого постепенно объединялись остальные.

Надин она никогда не снилась. Ей снился только темный человек. И когда сны остальных стали внезапно тускнеть так же необъяснимо, как и появились, ее сны, казалось, начали набирать силу и яркость.

Она знала многое из того, чего не знали они. Темного человека звали Ренделл Флегг. Те на Западе, кто сопротивлялся ему или его манере исполнения своих замыслов, были либо распяты, либо каким-то образом сведены с ума и отпущены блуждать в кипящем котле Долины Смерти. В Сан-Франциско и Лос-Анджелесе еще сохранялись маленькие группы людей с техническим образованием, но это было временно; очень скоро они двинутся в Лас-Вегас, где собиралась основная масса людей. Ему некуда было спешить. Лето пошло на убыль. Скоро проходы в Скалистых горах завалит снегом, и, хотя снегоочистителей будет достаточно, не хватит людей водить машины. Наступит очень долгая зима — хватит времени для объединения. А затем в апреле… или мае.

Надин лежала во тьме, глядя в небо.

Боулдер был ее последней надеждой. Старая женщина была ее последней надеждой. Те здравый смысл и порядок, которые она надеялась найти в Стовингтоне, начали формироваться в Боулдере. Они были хорошими, думала она, хорошими ребятами, но если бы все было так просто для нее, запутавшейся в безумной паутине противоречивых желаний. И снова и снова подобно струне-доминанте звучало ее собственное твердое убеждение в том, что убийство в этой опустошенной стране — это тягчайший грех, и ее сердце твердо, без тени колебаний подсказывало ей, что смерть — это дело Ренделла Флегга. Но как же она жаждала его холодного поцелуя — больше, чем поцелуев старшеклассников или того студента колледжа… даже больше (ей стало страшно), чем поцелуев и объятий Ларри Андервуда…

«Завтра будем в Боулдере, — подумала она. — Может быть, тогда я узнаю, кончено ли мое путешествие или…»

Падающая звезда огненной царапиной прочертила небо, и Надин, как ребенок, загадала желание.

Глава 3

Разгорался рассвет, окрашивая на востоке небо в нежно-розовые тона. Стью Редмен и Глен Бейтмен преодолели почти половину подъема на гору Флагстафф в восточном Боулдере, где из плоских равнин поднимались первые холмы у подножия Скалистых гор. При свете зари сосны, кривые стволы которых извивались среди голых и почти отвесных горных пород, казались Стью венами, избороздившими торчащую из земли руку неведомого великана. Где-то на востоке Надин Кросс наконец-то погружалась в чуткий, беспокойный сон.

— Днем голова будет раскалываться, — сказал Глен. — Что-то не припомню, чтобы я пьянствовал всю ночь с тех пор, как был безусым студентом колледжа.

— Восход солнца стоит того, — заметил Стью.

— Да, действительно. Красиво. Ты когда-нибудь раньше бывал в Скалистых горах?

— Нет, — ответил Стью. — Но я рад, что довелось. — Он опрокинул флягу с вином и сделал глоток. — У меня самого голова трещит. — На какое-то мгновение он замолчал, восхищенно глядя вокруг, затем повернулся к Глену с хитрой улыбкой. — И что же должно произойти теперь?

— Произойти? — Глен вскинул брови.

— Ну да. Вот для чего я втащил тебя сюда. Я сказал Франни: «Сначала я хорошенько напою его, а затем выведаю, что у него на уме». Она согласилась со мной.

Глен улыбнулся:

— На дне бутылки с вином нет кофейной гущи.

— Да, но Франни рассказала мне, кем ты был раньше. Социологом. Изучение взаимодействий групп. Так что выскажи свое ученое мнение.

— Сначала центик, о жаждущий светоча знания!

— Какой там центик, старина! Завтра я поведу тебя в Первый Национальный банк Боулдера и дам сразу миллион долларов. Как насчет этого?

— Серьезно, Стью, — что ты хочешь узнать?

— То же, что хочет знать тот немой парень Андрос, я полагаю. Что должно произойти дальше. Я не знаю, как это точнее выразить.

— Будет общество, — медленно сказал Глен. — Какого типа? В настоящее время трудно предугадать. Сейчас здесь уже собралось почти четыреста человек. Судя по тому, как они прибывали до этого — с каждым днем все больше, к первому сентября нас будет тысячи полторы. Четыре тысячи пятьсот к первому октября и, возможно, не менее восьми тысяч к тому времени, когда в ноябре начнет срываться снег и засыпет дороги. Запиши это как предсказание номер один.

К удивлению Глена Стью действительно извлек из заднего кармана брюк записную книжку и набросал только что услышанное.

— Мне трудно поверить, — сказал он. — Мы прошли всю страну и не встретили даже пресловутой сотни.

— Да, но они приходят, не правда ли?

— Да… по крохам.

— Как? — переспросил с улыбкой Глен.

— По крохам. Моя мать так говаривала. Тебе не нравится, как говорила моя мама?

— Никогда не наступит тот день, когда я настолько потеряю уважение к собственной персоне, что смогу сказать гадость о матери из Техаса, Стюарт.

— Они прибывают, это верно. У Ральфа на связи сейчас пять или шесть групп, а это значит, что к концу недели нас будет около пятисот человек.

Глен снова улыбнулся.

— Да, а матушка Абигайль сидит рядом с ним, но ни за что не хочет говорить по передатчику. Говорит, что боится получить удар током.

— Франни любит эту старушку, — улыбнулся Стью. — Частично из-за того, что та так много знает о рождении детей, а частично просто… любит ее. Понимаешь?

— Да. Большинство чувствуют то же самое.

— Восемь тысяч людей к началу зимы, — задумчиво произнес Стью, возвращаясь к первоначальной теме. — Боже, о Боже.

— Это простая арифметика. Предположим, что грипп уничтожил девяносто девять процентов населения. Пусть не так много, но давай возьмем это число, чтобы было на что опереться. Если грипп в девяноста девяти процентах смертелен, то это означает, что он унес около двухсот восемнадцати миллионов жизней только в нашей стране. — Глен заметил выражение шока на лице Стью и мрачно кивнул головой. — В сравнении с этим нацисты блекнут, не так ли?

— Боже мой, — произнес Стью охрипшим голосом.

— Но и тогда все еще остается более двух миллионов людей, то есть пятая часть населения Токио, четвертая часть населения Нью-Йорка до эпидемии. И это только в нашей стране. Далее, я полагаю, чтo десять процентов от этих двух миллионов могли не пережить последствий гриппа. Люди, которые пали жертвой того, что я назвал бы послешоковым состоянием. Люди, подобные несчастному Марку Брэддоку с его перитонитом, а также несчастные случаи, самоубийства, да и убийства тоже. Сбавляем еще до 1,8 миллиона. Но мы ведь предполагаем и существование Противника, не так ли? Тот темный человек, который нам снился. Где-то к западу от нас. Там семь крупных штатов, которые по праву можно было бы назвать его территорией… если он действительно существует.

— Думаю, он существует, — сказал Стью.

— У меня то же ощущение. Но подвластны ли ему все люди, которые там живут? Я так не думаю, так же как не верю и тому, что матушке Абигайль автоматически подвластны все люди в остальных штатах на континенте. Думаю, все еще находится в стадии медленного изменения, но такое состояние дел подходит к концу. Люди объединяются. Когда мы с тобой впервые обсуждали это раньше в Нью-Гэмпшире, я предвидел образование дюжин маленьких сообществ. Но на что я не рассчитывал — потому что тогда еще не знал об этом, — это на непримиримое соперничество этих двух противоположных снов. Это стало фактом, который никто не мог предвидеть.

— Ты хочешь сказать, что в конце концов у нас будет девятьсот тысяч сторонников и у него будет девятьсот тысяч?

— Нет. Прежде всего, наступающая зима нанесет большой урон. И именно здесь, и именно маленьким группам, которые не успеют добраться сюда до того, как ляжет снег. Им будет очень трудно. Ты хоть понимаешь, что у нас до сих пор в Свободной Зоне нет ни одного врача? Наш медицинский персонал состоит из одного ветеринара и самой матушки Абигайль, которая уже позабыла больше надежных лекарств для людей, чем нам с тобой когда-либо довелось о них узнать. Хотя они будут стараться изо всех сил вставить тебе в череп металлическую пластинку, если ты упадешь и ударишься затылком, не так ли? В общем, я полагаю, что к следующей весне общая численность американского населения составит 1,6 миллиона — и это еще щадящая оценка. Из этого числа, я надеюсь, мы наберем миллион.

— Миллион живых людей, — с благоговением произнес Стью. Он посмотрел на раскинувшийся внизу почти пустынный Боулдер-Сити, наполняющийся светом по мере того, как солнце поднималось над плоским восточным горизонтом. — Даже представить себе трудно. Город будет просто переполнен.

— Боулдер не вместит всех. Я знаю, как это пугающе действует на сознание, когда бредешь по пустынным улицам к центру города и прочь от него по направлению к плато, но он просто не сможет. Придется вокруг создавать общины. И ситуация будет следующей: эта одна гигантская община, а остальная часть страны к востоку отсюда абсолютно пустая.

— Почему ты считаешь, что у нас будет больше людей?

— По одной чрезвычайно ненаучной причине, — ответил Глен, ероша волосы вокруг своей природной тонзуры. — Я предпочитаю верить, что большинство людей добры. И я верю, что кто бы там ни управлял к западу от нас — он действительно плох. Но меня не покидает предчувствие… — Он запнулся.

— Валяй, договаривай.

— Я скажу потому, что пьян. Но это должно остаться между нами, Стюарт.

— Хорошо.

— Даешь слово?

— Даю слово.

— Мне кажется, что он соберет вокруг себя большую часть технарей, — сказал Глен. — Не спрашивай меня, почему; это всего лишь предчувствие. Разве что дело в том, что технари в основном привыкли работать в атмосфере жесткой дисциплины и прямолинейных целей. Им нравится, чтобы поезда ходили по часам. Мы же имеем здесь в Боулдере массовое смятение, все слоняются и делают кому что заблагорассудится… и мы должны сделать что-то такое, о чем мои студенты сказали бы «собрать свое дерьмо в кучу». Но тот другой парень… Держу пари, он сделает так, что поезда будут ходить по часам, а утки летать гуськом. А технари — такие же люди, как и мы; они пойдут туда, где им больше понравится. У меня подозрение, что этот Противник сам не остановится. К черту фермеров, он всего-навсего побыстрее заполучит несколько ребят, которые стряхнут силосную пыль с ядерных ракет в Айдахо и снова приведут их в состояние боеготовности. Таким же образом танки, вертолеты, возможно, один или парочку бомбардировщиков Б-53 так, для смеха. Сомневаюсь, чтобы он успел так далеко зайти, скорее, я уверен в этом. Мы бы узнали. Именно в настоящий момент он, вероятнее всего, сосредоточил усилия на том, чтобы вновь обеспечить подачу электроэнергии, восстановить коммуникации… может быть, он уже позволил себе чистку малодушных. Рим не в один день строился, и он узнает это. У него есть время. Но когда я вижу, как солнце заходит вечером — и это не шутки, Стюарт, — мне страшно. Никакими плохими снами меня не испугаешь. Мне достаточно всего лишь представить, как они там, по другую сторону Скалистых гор, трудятся, как пчелы.

— Что же делать?

— Продиктовать тебе список? — Глен усмехнулся.

Стюарт показал на свою потрепанную записную книжку. На ее розовой обложке выделялись силуэты танцующей пары и слова. «Долой танцы!»

— Итак, — спросил Глен, — ты шутишь?

— Нет. Ты ведь сам сказал, Глен, что нам пора собирать свое дерьмо в кучу. Я чувствую то же. Время уплывает с каждым днем. Мы не можем просто так, сложа руки, сидеть здесь и слушать радиопередатчик. В одно прекрасное утро мы можем проснуться и увидеть, как тот Супостат вальсирует в Боулдере во главе вооруженной колонны, вдобавок поддерживаемый с воздуха.

— Не жди его завтра, — сказал Глен.

— Да. А как насчет грядущего мая?

— Возможно, — тихо ответил Глен. — Вполне возможно.

— И что, по твоему мнению, случится с нами?

Глен не ответил словами. Он просто сделал жест, нажав на воображаемый курок, а потом залпом допил вино.

— Да, — согласился Стью. — Так что давай начинать собирать все в кучу. Говори.

Глен закрыл глаза. Разгорающийся день коснулся его морщинистых щек и глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Вот план, Стью. Во-первых, воссоздать Америку. Маленькую Америку. Любыми путями. На первом месте стоят организация и правительство. Если начать сейчас, мы сможем сформировать такое правительство, какое пожелаем. Если же мы дождемся увеличения населения в три раза, то у нас с этим будут серьезные проблемы.

— Предположим, мы созовем общее собрание через неделю, это будет восемнадцатое августа. Для всех явка обязательна. До собрания должен быть создан специальный организационный комитет. Скажем, Комитет Семи. Ты, я, Андрос, Франни, Гарольд Лаудер, может быть, еще пара человек. Задачей комитета будет составление повестки дня собрания, назначаемого на восемнадцатое августа. Я уже сейчас могу назвать тебе некоторые пункты, которые должны войти в эту повестку.

— Давай.

— Во-первых, чтение и ратификация Декларации Независимости. Во-вторых, чтение и ратификация Конституции. В-третьих, чтение и ратификация «Билля о правах». Ратификация должна осуществляться путем всеобщего голосования.

— Господи, Глен, мы же все американцы…

— Да, вот где сказывается твоя молодость, — заметил Глен, открывая запавшие усталые глаза. — Мы — горстка уцелевших без какого-либо правительства. Мы — мешанина представителей всех возрастных групп, религиозных, классовых и расовых группировок. Правительство — это идея, Стью. Именно этим оно и является, ну и тому подобное дерьмо. Итак, я иду дальше. Это — внушение, не более чем тропинка памяти, протоптанная в мозгу. То, что у нас сейчас происходит, называется культурной деградацией. Большинство из выживших по-прежнему верят в правительство по представительству — республиканское — чем, по их мнению, и является «демократия». Но культурная деградация никогда долго не продолжается. Спустя некоторое время люди начнут переживать реакцию пустоты: президент мертв, Пентагон никому не подчиняется, никто более не вступает в дебаты в Конгрессе и в Сенате, кроме, разве что, термитов и тараканов. Наши люди здесь очень скоро очнутся и поймут, что старое ушло безвозвратно и что они в состоянии перестроить общество так, как захотят. Мы должны — мы обязаны — удержать их, пока они не очнулись и не наделали глупостей Он поднял палец. — Если кто-нибудь встанет на августовском собрании и предложит, чтобы матушке Абигайль были предоставлены абсолютные полномочия, а ты, я и Андрос назначены ее советниками, эти люди проведут этот пункт на основании всеобщего одобрения, пребывая в блаженном неведении насчет того, что только что проголосовали за первую в Америке диктатуру со времени принятия «Билля о правах».

— О, мне трудно в это поверить. Ведь здесь есть выпускники колледжей, юристы, политические активисты.

— Может быть, когда-то они ими и были. Сейчас же они представляют собой горстку усталых напуганных людей, которые не знают, что с ними будет. Некоторые, возможно, и запротестуют, но они моментально закроют рты, как только ты скажешь им, что матушка Абигайль и ее советники намерены сложить свои полномочия по прошествии шестидесяти дней. Да, Стью, очень важно, чтобы мы первым делом ратифицировали дух прежнего общества. Вот что я подразумевал под воссозданием Америки. И так должно быть до тех пор, пока мы действуем под прямой угрозой того человека, которого именуем Противником.

— Продолжай.

— Хорошо. Следующим пунктом повестки дня должно быть то, что правительство должно управлять так, словно это городок в Новой Англии. Абсолютная демократия. До тех пор, пока нас относительно мало, это будет отлично работать. Только вместо совета директоров у нас будет семь… представителей, я полагаю. Представители Свободной Зоны. Как звучит?

— Отлично звучит.

— Я тоже так думаю. А мы проследим, чтобы избранные оказались теми же людьми, которые входили в специальный комитет. Мы начнем всех торопить и сделаем так, чтобы голосование прошло до того, как люди начнут протаскивать своих приятелей. Мы можем выбрать людей, которые назовут нас, а затем и поддержат нас. И голосование пройдет гладко, как по маслу.

— Здорово придумано, — восхищенно сказал Стью.

— Разумеется. — В голосе Глена прозвучало самодовольство. — Если хочешь сорвать демократический процесс, посоветуйся с социологом.

— Что дальше?

— Этот пункт получит всеобщую поддержку. Пункт будет гласить: «Решение: матушке Абигайль предоставляется абсолютное право вето на любое действие, предложенное советом».

— Господи! Неужели она согласится?

— Думаю, да. Но я не думаю, что она когда-либо воспользуется своим правом вето; во всяком случае, я не предвижу подобных обстоятельств. Просто вряд ли мы сможем создать работоспособное правительство, если не назначим ее своим номинальным главой. Она — то, что нас всех объединяет. У всех нас за плечами паранормальный опыт, связанный с ней. И у нее есть… какая-то аура. Все до одного используют один и тот же набор прилагательных при описании ее, только в разном порядке: хорошая, добрая, старая, мудрая, умная, приятная. Всем этим людям снился один сон, который напугал их до смерти, и другой, который вселил в них чувство безопасности и стабильности. И из-за сна, который их напугал, они еще больше любят и доверяют источнику хорошего сна. И мы можем дать ей понять, что она является нашим лидером только номинально. Я думаю, что именно этого она и хотела бы. Она старая, уставшая…

Стью протестующе помотал головой.

— Да, она старая и уставшая, но она смотрит на проблему темного человека как на крестовый поход. К тому же она отнюдь не единственная. И ты это знаешь.

— Ты хочешь сказать, что она потребует своей доли?

— Может быть, это будет не так уж плохо, — заметил Стью. — В конце концов, нам снилась она, а не Совет Представителей.

Теперь Глен помотал головой.

— Нет, я не приемлю мысли о том, что все мы являемся заложниками некой постапокалипсической схватки добра и зла, будь то сны или что-либо другое. К черту, это иррационально!

Стью пожал плечами.

— Ладно, давай не будем на этом останавливаться. Я считаю, что твоя мысль о предоставлении ей права вето — дельная. Кстати, я считаю, что ее даже следует развить. Наравне с правом отменять мы должны предоставить ей право предлагать.

— Но не абсолютное, если уж на то пошло, — поспешил уточнить Глен.

— Нет, ее предложения должны быть ратифицированы Советом Представителей, — сказал Стью, а затем, хитро улыбнувшись, добавил: — Но мы рискуем превратиться в резиновую печать для нее, а не наоборот.

Наступило долгое молчание. Глен в задумчивости оперся лбом о согнутый кулак. Наконец он сказал:

— Да, ты прав. Она не может быть всего лишь номинальным главой… на худой конец мы должны смириться с возможностью, что она может иметь свое собственное мнение. Здесь мне пора завернуть мой мутнеющий хрустальный шар предвидения, Восточный Техас. Потому что матушка Абигайль является тем, кого мы, оседлавшие своего любимого конька социологии, называем инаконаправленным.

— И что это за иная направленность?

— Бог? Тора? Аллах? Нет, не это. Иная направленность — значит то, что ее речь необязательно направлена на нужды общества или любые другие более важные вещи. Она слушает другой голос. Словно Жанна д'Арк. Своим вопросом ты подвел меня к выводу о том, что мы можем прийти к теократии.

— Тео-что?

— На путь Божий, — сказал Глен. Он не испытывал счастья по этому поводу. — Будучи маленьким, Стью, мечтал ли ты когда-нибудь, что вырастешь и станешь одним из семи епископов и/или епископесс при старой ставосьмилетней негритянке из Небраски?

Стью уставился на него. Наконец он произнес:

— Еще осталось вино?

— Все выпито.

— Вот черт.

— Да, — сказал Глен. В наступившей тишине они изучающе посмотрели друг другу в лицо, а затем внезапно расхохотались.

Это был, конечно, самый красивый дом, в котором когда-либо жила матушка Абигайль, и, сидя здесь на крыльце под навесом, она вдруг почувствовала себя во власти воспоминаний о коммивояжере, который заехал в Хемингфорд давно, в 1936 или 1937 году. Да уж, он был самым сладкоречивым парнем из всех, кого она встречала на своем веку; он мог бы уболтать самих птиц спуститься с деревьев. Она спросила у этого молодого человека по имени Дональд Кинг, по какому делу он пришел к Абби Фриментл, и тот ответил:

— Мое дело, мэм, — удовольствие. Ваше удовольствие. Вы любите читать? Слушать радио от случая к случаю? А может быть, положить своих старых больных собак на подушечку для ног и послушать мир, то, как он катится по великой долине Вселенной?

Она призналась, что месяц тому назад продала мотороллер, чтобы уплатить за девяносто стогов сена.

— Вот именно эти вещи я и продаю, — сказал ей этот сладкоречивый заезжий торговец. — Это можно назвать пылесосом «Электролюкс» со всевозможными насадками, но на самом деле это — ваш досуг. Включите его в розетку, и вы откроете для себя неведомые ранее горизонты расслабления. А выплаты будут почти такими же легкими, какой станет ваша домашняя работа.

Тогда был самый разгар Великой Депрессии, Абигайль не могла наскрести и двадцати центов, чтобы купить ленты для волос внучкам в дни рождения, так что о покупке «Электролюкса» не могло быть и речи. Но как же сладко он пел, этот Дональд Кинг из Перу, штат Индиана! Она никогда больше с ним не встречалась, но до сих пор помнит его имя. Держу пари, думала матушка, что он-таки разбил сердечко какой-нибудь белой леди. У Абигайль так и не появилось никакого пылесоса до окончания войны с нацистами, когда, казалось бы, внезапно любой мог позволить себе все что угодно, и даже у этой «белой швали» из бедных кварталов в уголке комода были припрятаны золотые часы.

А теперь в этом доме, который, как написал ей Ник, находится в лучшей части Боулдера под названием Мэплтон-Хилл (матушка Абигайль готова была поклясться, что немногие черные жили здесь до этой страшной беды), были все приспособления, о которых она когда-либо слышала, а о существовании некоторых даже не подозревала. Посудомоечная машина. Два пылесоса, причем один только для работы на втором этаже. Микроволновая печь. Стиральная машина и сушилка. На кухне было устройство, выглядевшее обычным металлическим ящичком, который приятель Ника Ральф Брентнер назвал ей «мусоросжималкой», — в него можно было загрузить сотни фунтов отходов и получить маленький брикет мусора размером с мяч для игры в регби. Нет конца чудесам. Но подумать только, некоторым из них действительно пришел конец.

Покачиваясь на крыльце в кресле-качалке, матушка Абигайль перевела взгляд на электрическую розетку в стене. Сколько же людей могли выйти сюда жарким летом и послушать радио или даже посмотреть бейсбол по маленькому телевизору! Не было ничего более привычного по всей стране, чем эти маленькие настенные розетки. Даже в Хемингфорде в сарае для скота у нее были такие. Им никогда не придавали значения… пока они не перестали работать. Тогда только люди поняли, какую долю личной жизни те составляли. Весь тот досуг, то удовольствие, о котором разглагольствовал перед ней давнишний Дон Кинг… исходили из этих электрических розеток в стене. А теперь, когда они потеряли свою мощь, на все эти устройства типа микроволновой печи и «мусоросжималки» оставалось только вешать пальто и шляпы.

Подумать только! Ее собственный маленький домик и то был лучше оборудован, чтобы справиться со смертью этих маленьких электрических розеток. Здесь кто-то вместо нее должен был обеспечить подачу воды из ручья и найти способ ее кипячения перед употреблением — так, на всякий случай. Дома же у нее был собственный ручной насос. Здесь Нику и Ральфу пришлось перетягивать это уродливое устройство под названием «Портосан»; они поместили его на заднем дворе. Дома же у нее была своя уборная во дворе. Она в мгновение ока променяла бы эту комбинированную стиральную машину-сушилку «Мэйтэг» на свое собственное корыто, и ей пришлось просить, чтобы Ник нашел ей новое, а Брэд Китчнер раздобыл для нее где-то стиральную доску и кусок доброго старого щелочного мыла. Они, вероятно, подумали, что она просто старая зануда, пожелавшая сама стирать свое белье — кстати, довольно часто, — но, будучи всегда опрятной, она ни разу за всю свою жизнь не отдавала белье в стирку и не собиралась начинать делать это сейчас. У нее, как это часто бывает у всех старых людей, время от времени случались мелкие неприятности, но до тех пор, пока она сама могла справляться со своей стиркой, эти маленькие неприятности были только ее проблемой, а не кого-то другого.

Люди, конечно же, вернут электроэнергию. Это было одно из того, что Бог показал ей в снах. Она немало ведала о том, что здесь произойдет — кое-что из снов, другое исходя из собственного здравого смысла. Сны и здравый смысл настолько переплелись, что их трудно было разделить.

Скоро эти люди перестанут бегать кругами, как куры с отрезанными головами, и начнут собираться вместе. Она не социолог, как Глен Бейтмен (который всегда косился на нее как принимающий ставки букмекер на фальшивую десятку), но она знала, что непременно, спустя какое-то время, люди собираются вместе. Как проклятием, так и благословением рода человеческого всегда была общительность. Да окажись человек шесть на церковной крыше, плывущей по Миссисипи во время наводнения, они и то затеяли бы игру в бинго, как только крыша осела бы где-нибудь на песчаной отмели.

Прежде всего, они захотят сформировать какое-нибудь правительство — вероятно, такое, которым бы они правили в обход ее. Конечно, если бы она захотела, она не допустила бы этого, будь на то воля Божья. Пусть заправляют всем, что касается земных дел, так, как хотят. Вернуть власть? Прекрасно. Она же первым делом собиралась испытать этот «мусоросжималку». Запустить газопровод, чтобы они не отморозили себе задницы. Пусть себе принимают решения и составляют планы, на здоровье. Что касается этого, она не будет совать сюда свой нос. Она настоит, чтобы Ник участвовал в этом и, может быть, Ральф. Тот техасец, кажется, неглуп, он знал, что, когда мозга отказываются варить, надо закрыть рот. Она подумала, что они захотят подключить и того толстого парня, Гарольда, и она не станет им препятствовать, хотя он ей не нравился. Гарольд выводил ее из душевного равновесия. Он постоянно улыбался, но улыбка ни разу не зажгла его глаз. Он был любезен, говорил правильные вещи, но его глаза напоминали два холодных камня, торчащих из земли.

— Она считала, что у Гарольда есть какая-то тайна. Что-то отвратительное, с душком, все завернутое в вонючий лоскут для припарок и спрятанное в самую глубину сердца. Она понятия не имела, что это может быть; не было воли Божьей на то, чтобы она увидела это, значит, это было неважно для Его планов в отношении этой общины. И все же ее не покидало беспокойство, когда она думала, что этот толстый парень может стать членом их высшего совета… но она ничего не скажет.

Ее дело, немного самодовольно думала матушка Абигайль, покачиваясь в кресле, ее участие в их совете и обсуждениях касалось только темного человека. У него не было имени, хотя ему было приятно называться Флеггом… по крайней мере, в настоящее время. А на той стороне гор его работа уже шла полным ходом. Она не знала его планов, они так же были сокрыты от нее, как и тайны, хранимые в сердце того толстого парня Гарольда. Но ей и не нужно было знать все до тонкостей. Цель темного человека была ясна и проста: уничтожить их всех.

Ее представление о нем было удивительно сложным.

Люди, которых провидение привело в Свободную Зону, все пришли к ней сюда, и она принимала их всех, хотя иногда они утомляли ее… и все до единого хотели рассказать ей, что им снились и она, и он. Они ужасно боялись его, и она, кивая головой, успокаивала их, утешала как только могла, но про себя думала, что большинство из них не узнали бы этого Флегга, повстречай они его… если бы он не пожелал быть узнанным. Они могли почувствовать его — неприятный холодок, словно мурашки по всему телу, внезапное ощущение жара, словно вспышка лихорадки, или же резкая боль, пронизывающая уши и виски. Но эти люди заблуждались, думая, что у него две головы, или шесть глаз, или огромные острые рога, растущие из висков. Он, вероятнее всего, мало отличался от разносчика почты или молока.

Она догадывалась, что за сознательным злом кроется неосознанная чернота. Вот чем отличаются дети тьмы на земле, они не могут ничего созидать, они могут только все разрушать. Всевышний наш Создатель сотворил человека по своему образу и подобию, а значит, все мужчины и женщины, осиянные светом Божиим, были своего рода создателями, людьми с острой потребностью своими руками слепить мир по разумному образцу. Темный же человек хотел — и был способен — только разрушать. Антихрист? С равным правом можно было бы сказать — антисозидание.

У него, конечно же, будут свои последователи; и это — не ново. Он лжец, его родитель был Отцом Неправды. Он будет для них неким подобием огромной неоновой вывески в небе, ослепляющей их горящим разноцветьем. Они не сподобятся заметить, его ученики, эти мастеры-ломастеры, что, как и неоновая вывеска, он снова и снова повторяет одни и те же узоры. Они не сподобятся понять, что если из сложного переплетения трубочек выпустить газ, светящийся красивыми узорами, то он тихо улетучится и растворится, не оставив даже запаха.

Грядет тот час, когда кое-кто сделает правильный вывод — в его царстве никогда не будет мира. Дозорные посты и колючая проволока на границах его владений будут не только охранять от нашествий, но и держать взаперти новообращенных. Победит ли он?

У нее не было уверенности в том, что нет. Матушка Абигайль понимала, что он так же знает о ее существовании, как и она о нем, и что верхом наслаждения для него будет увидеть ее костлявое черное тело распятым на телеграфном столбе, терзаемым вороньем. Она знала, что кое-кому из тех, кто был рядом с ней, снились распятия на кресте. Те, кому они снились, рассказывали об этом ей и, как она подозревала, больше никому. И ничто из того не служило ответом на вопрос:

Победит ли он?

Во всяком случае, не ей дано это знать. Неисповедимы пути Господни, и Он поступает так, как считает нужным. Это Он пожелал, чтобы сыны Израилевы поколениями истекали кровавым потом и надрывались под египетским игом. Это Он пожелал, чтобы братья продали Иосифа в рабство, содрав с него красивую разноцветную одежду, подаренную отцом. Это Он пожелал, чтобы злосчастного Иова посетило множество болезней, и Он пожелал, чтобы Его единственный Сын был распят на кресте с глумливой надписью над головой.

Господь — игрок — если бы Он был смертным, Он чувствовал бы себя как дома, склонившись над шахматной доской на крыльце супермаркета Попа Мэнна там, в Хемингфорд Хоум. Он играл бы красными против черных, белыми против черных. Ей казалось, что для Него игра, более чем для кого-либо, стоила свеч, сама игра была для Него свечой. Пробьет Его час, и Он возьмет верх. Но не обязательно в этом году, может быть, через тысячу лет… и она не переоценивает изворотливость и козни темного человека. Если он был неоновым газом, то она — мельчайшей черной пылинкой, которую огромная дождевая туча поднимает над иссушенной землей. Всего-навсего рядовой — которому уже давным-давно пора в отставку, и это правда! — на службе у Господа Бога.

— Да будет воля Твоя, — сказала матушка Абигайль и вытащила из кармана фартука пакетик с арахисом «Плантерз». Последний из ее врачей, доктор Стонтон, советовал ей воздерживаться от соленого, но что он понимал? Она пережила обоих врачей, которые взяли на себя смелость давать ей советы по поводу ее здоровья после того, как ей исполнилось восемьдесят шесть лет, и она съест немного орешков, если ей так хочется. Как у нее от них болят десны, но, Боже, до чего же они вкусные!

В это время Ральф Брентнер поднимался по дорожке к дому в своей неизменной сдвинутой на затылок шляпе с ленточкой и пером. Он постучал в дверь и снял шляпу.

— Вы не спите, матушка?

— Вот я, — прошамкала она с набитым арахисом ртом. — Уходи, Ральф, я жую орешки, и я буду жевать их до самой смерти.

Ральф, засмеявшись, вошел.

— Там за воротами какие-то люди хотят увидеться с вами, если вы не очень устали. Они пришли около часа назад. Я бы сказал, приличная команда. Главный парень — такой, с длинными волосами, но это его не портит. Его фамилия Андервуд.

— Хорошо, проводи их сюда, Ральф, — сказала матушка Абигайль.

— Будет сделано. — Он повернулся к двери.

— Где Ник? — остановила она его. — Я не видела его ни сегодня, ни вчера. Домосед из него не получится, верно?

— Он был там, возле водохранилища, — ответил Ральф. — Он и этот электрик, Брэд Китчнер, осматривают электростанцию. — Ральф потер нос. — Я сегодня был там. Решил, что всем этим вождям нужен хотя бы один индеец, чтобы давать поручения.

Матушка Абигайль хихикнула. Ральф ей действительно нравился. Он был простым малым, но с хитрецой. У него было чутье на то, как должны работать вещи. Ее не удивило то, что он был именно тем человеком, который заставил работать то, что все назвали радио Свободной Зоны.

— Ты хороший парень, Ральф, ты знаешь? Ты именно такой.

— Ну, вы тоже, матушка. Ну, не парень, но вы поняли, что я хотел сказать. В общем, тот парень Редмен проходил мимо, когда мы работали. Хотел поговорить с Ником о том, чтобы он был в каком-то комитете.

— И что ответил Ник?

— А, он написал парочку страниц, но все сводилось к тому, что для него хорошо только то, что хорошо для вас, матушка Абигайль.

— Да, что бы сказала в ответ на все эти манипуляции такая пожилая женщина, как я.

— Многое, — серьезно заметил Ральф. Он был явно взволнован. — Все мы здесь из-за вас. Мне кажется, мы сделаем все, что вы сочтете нужным.

— Я хочу только одного — жить свободной так, как я жила раньше, как американка. Я только хочу иметь право сказать свое слово, когда на это придет время. Как американка.

— Ну, все это у вас будет.

— А остальные так же думают, Ральф?

— Клянусь, что так.

— Тогда все хорошо. — Матушка Абигайль умиротворенно закачалась в кресле. — Отпущение нам время идет. Люди вокруг слоняются без дела. Большинство только и ждут того, чтобы кто-то сказал им, где осесть и на что опереться.

— Так мне можно идти?

— Зачем?

— Да Ник и Стью спросили меня не мог бы я найти где-нибудь печатный станок и, может, наладить и запустить его, если у них получится с электричеством. Я сказал, что не надо мне никакого электричеством я просто пойду в школу и найду там самый большой ротатор с вертящейся ручкой, какой только смогу обхватить руками. Им нужны какие-то листовки. — Он тряхнул головой. — Нужны! Семьсот. Для чего, ведь нас здесь чуть больше четырехсот?

— И девятнадцать там за воротами вероятно, волнение их возрастает с каждой минутой, пока мы здесь чешем языками. Пойди приведи их.

— Иду. — Ральф собрался уходить.

— Послушай, Ральф!

Он обернулся.

— Напечатай тысячу, — сказала она.

Они проходили в ворота гуськом, и матушка Абигайль почувствовала, что грешна тем грехом который она считала матерью всех грехов; все Десять Заповедей сплавлялись в одну: «Не укради». Убийство — это кража жизни, адюльтер — кража жены, алчность — тайная, незаметная кража, гнездящаяся в глубине сердца. Богохульство — кража Божьего имени, выметенного из дома Божия и отправленного разгуливать по улицам подобно непутевой бабенке. Абигайль никогда не была вором по-настоящему, а так, мелким воришкой время от времени в худшем случае.

Матерью грехов была гордыня.

Гордыня была женской стороной Сатаны у рода человеческого, тихое яйцо греха, всегда плодородное. Гордыня удержала Моисея и он не зашел в Ханаан, где виноград был такой крупный, что его приходилось переносить на веревках. «Кто добыл воду из скалы, когда мы хотели пить?» — спросили сыны Израилевы, и Моисей ответил: «Это сделал я».

Абигайль Фриментл всегда была гордой женщиной. Она гордилась чистыми полами, которые мыла, ползая на четвереньках (но кто сотворил руки, нога и саму воду, которой она мыла?), гордилась тем, что все ее дети стали достойными людьми: никто ни разу не попал в тюрьму, не был пойман в плен ни бутылкой, ни наркотиками, не беспутничал, но ведь матери детей — это дочери Господни. Она гордилась своей жизнью, но не она сделала свою жизнь. Гордыня — это проклятие воли, и, подобно женщине, гордыня коварна. Даже в своем преклонном возрасте Абигайль Фриментл еще не постигла всех ее иллюзий и не справилась с ее блеском.

И когда они гуськом проходили через ворота, она подумала: «Они пришли именно ко мне». И следом за этим грехом мысли целый сонм богохульных метафор без всякого запрета поднялся в ее сознании: как они шли один за другим, словно к причастию, — их молодой предводитель с опущенными долу глазами, рядом с ним светловолосая женщина, позади него мальчик с темноглазой женщиной, в черных волосах которой отливали белизной седые нити. Остальные шли за ними.

Молодой человек взошел на крыльцо, но женщина, бывшая с ним рядом, осталась у порога. У него были длинные волосы, как и сказал Ральф, но опрятные. Лицо обрамляла не так давно отпущенная, отливающая медью бородка. На мужественном лице вокруг рта и на лбу пролегли недавно появившиеся морщинки озабоченности и раздумий.

— Так вы действительно реальность, — тихо сказал он.

— Я всегда так думала, — улыбнулась она. — Я Абигайль Фриментл, но большинство здесь называют меня просто матушкой Абигайль. Добро пожаловать к нам.

— Спасибо, — хрипло проговорил молодой человек, и старая женщина увидела, как он пытается сдержать подступившие слезы.

— Я… мы рады, что пришли сюда. Меня зовут Лapри Андервуд.

Матушка Абигайль протянула руку, и Ларри осторожно, с трепетом взял ее в свои, и она снова почувствовала прилив гордыни, близкой к высокомерию. Он не отпускал ее руку, словно думал, что в ней был огонь, который испепеляет его.

— Вы… вы мне снились, — с неловкостью сказал он.

Старушка с улыбкой кивнула головой, и Ларри повернулся на онемевших ногах, едва не споткнувшись. Ссутулившись, он спустился с крыльца. «Он оправится», — подумала она. Теперь, когда он здесь и когда он понял, что ему уже не нужно взваливать на свои плечи непомерное бремя забот. Человеку, который не уверен в себе, не следует слишком долго перенапрягаться, до тех пор пока он не станет зрелым, а этот человек, Ларри Андервуд, был еще чуточку зеленым и мог сломаться. Но он ей понравился.

Следующей подошла его женщина, хорошенькое маленькое существо с голубыми, как фиалки, глазами. Она смело, но без вызова, посмотрела на матушку Абигайль.

— Я Люси Суэнн. Рада с вами познакомиться. — И хотя на ней были брюки, присела в легком реверансе.

— Рада, что ты пришла, Люси.

— Вы не станете возражать, если я спрошу… ну… — Теперь она опустила глаза, и ее лицо стало ярко-пунцовым.

— Насчитывается сто восемь, — ответила матушка Абигайль довольным голосом. — Похоже, что скоро будет двести шестнадцать.

— Вы мне снились, — сказала Люси, а затем отошла смущенная.

Следующими подошли темноглазая женщина и мальчик. Женщина посмотрела на нее серьезно и непреклонно; лицо мальчика выражало искреннее удивление. С мальчиком все было в порядке. Но в этой женщине было нечто такое, от чего ее внезапно обдало могильным холодом. «Он здесь, — подумала она. — Он пришел в обличье этой женщины… дабы видеть, он приходит в отлитых от своего обличьях… волка… вороны… змеи».

Ей не было чуждо чувство страха за себя, и на мгновение ей показалось, что эта странная женщина с сединой в волосах вот-вот бросится и свернет ей шею. Это ощущение длилось лишь одно мгновение, и матушке Абигайль действительно представилось, что лицо женщины исчезло и она смотрит в дыру во времени и пространстве, дыру, из которой в нее вперились глаза, черные и проклятые — глаза одновременно потерянные, измученные и безнадежные.

Но это была всего-навсего женщина, а не он. Темный человек никогда бы не осмелился прийти сюда к ней, даже в другом обличье. Это была всего-навсего женщина-к тому же необычайно красивая — с выразительным чувственным лицом, обнимавшая за плечи мальчугана. Я, подумала матушка Абигайль, просто вздремнула на мгновение. И не более того.

Надин Кросс пережила в этот момент полное смятение. Когда они проходили в ворота, с ней все было в порядке. И так продолжалось до тех пор, пока Ларри не заговорил со старой женщиной. Затем внезапно на нее накатило полуобморочное чувство отвращения и ужаса. Старая женщина могла… могла что?

Разглядеть.

Да. Она боялась, что старая женщина сможет заглянуть в нее, туда, где уже укоренилась и разрасталась тьма. Она боялась, что старая женщина поднимется со своего места на крыльце и разоблачит ее, потребует, чтобы она оставила Джо и отправилась к тем (к нему), для кого она была предназначена.

Обе они, каждая со своими непонятными страхами, смотрели друг на друга. Они взвешивали силу друг друга. Мгновение было кратким, но им оно показалось бесконечно долгим.

«Он в ней — Отпрыск Дьявола», — подумала Абигайль Фриментл.

«Вся их сила здесь, в ней, — подумала в свою очередь Надин Кросс. — Она — все, что у них есть, хотя они могут думать иначе».

Беспокойство Джо, стоявшего рядом с ней, возрастало, и он начал дергать ее за руку.

— Здравствуйте, — сказала она тихим безжизненным голосом. — Меня зовут Надин Кросс.

Старая женщина ответила:

— Я знаю, кто ты.

Слова повисли в воздухе, внезапно оборвав разговоры остальных. Люди озадаченно повернулись посмотреть, не произошло ли чего-нибудь.

— Действительно? — тихо спросила Надин. Внезапно ей показалось, что Джо — ее защита, ее единственная защита. Она поставила мальчика впереди себя, словно заложника. Джо смотрел на матушку Абигайль своими необыкновенными лазурно-голубыми глазами. Надин сказала: — Это Джо. Вы и его знаете?

Матушка Абигайль так долго не сводила глаз с женщины, назвавшейся Надин Кросс, что сзади у нее на шее выступил пот.

— Думаю, что его так же зовут Джо, как меня Кассандра, — сказала старушка. — И я не думаю, что ты его мамочка. — Матушка Абигайль перевела взгляд на мальчика с непонятным чувством облегчения, не в силах подавить неясное странное чувство, что женщина каким-то образом победила — что она поставила между ними западню, воспользовавшись им так, чтобы удержать ее от исполнения своего долга… Ах, но все случилось так неожиданно, и она не была готова к этому!

— Как тебя зовут, юноша? — спросила мальчика матушка Абигайль. Тот сделал усилие, словно в горле у него застряла кость.

— Он не скажет вам, — начала Надин, опустив руку на плечо мальчика. — Он не может сказать. Я думаю, он не сможет вспом…

Джо сбросил ее руку и, словно прорвавшаяся плотина, выпалил:

— Лео! — Он говорил неожиданно громко и четко. — Лео Рокуэй, вот как меня зовут! Меня зовут Лео! — Смеясь, он бросился в объятия матушки Абигайль. Это вызвало среди присутствующих радостные возгласы и аплодисменты. Надин оказалась совершенно незамеченной, и старая женщина опять почувствовала, как ускользнул некий жизненно важный фокус, жизненно важный центр.

— Джо, — позвала Надин. Ее лицо снова было невозмутимым, снова под контролем.

Мальчик, слегка высвободившись из объятий матушки Абигайль, взглянул на нее.

— Отойди, — приказала Надин. Теперь она в упор смотрела на Абигайль, обращаясь тем самым не к мальчику, а прямо к ней. — Она старая. Ты сделаешь ей больно. Она очень старая и… слабая.

— О, я думаю, что во мне хватит сил, чтобы полюбить такого славного паренька, как он, — возразила матушка Абигайль, уловив, однако, в своем голосе странную неуверенность. — Судя по нему, он проделал нелегкий путь.

— Да, он очень устал. И вы тоже, судя по вашему виду. Идем, Джо.

— Я люблю ее, — не шелохнувшись, произнес мальчик.

Надин, казалось, это вывело из равновесия. Ее голос зазвенел:

— Идем же, Джо!

— Меня не так зовут! Лео! Лео! Вот как меня зовут!

Кучка новоявленных пилигримов снова притихла, почувствовав, что произошло нечто неожиданное, а может быть, и до сих пор происходит, но они не могли понять, что именно.

Обе женщины снова скрестили взгляды, словно шпаги.

«Я знаю, кто ты», — сказали глаза Абигайль.

«Да. А я знаю тебя», — ответили глаза Надин.

Но на этот раз Надин первой отвела взгляд.

— Ну хорошо, — сказала она. — Лео. Пусть будет так, как тебе угодно. Идем же, пока ты до смерти не утомил ее.

Он неохотно слез с колен матушки Абигайль.

— Приходи ко мне в любое время дня и ноте, — сказала ему старушка, но она не подняла глаз, не желая подключать Надин к сказанному.

— Хорошо, — сказал мальчик и послал ей воздушный поцелуй. Лицо Надин оставалось каменным. Она не проронила ни слова. Когда они спускались по ступеням крыльца, рука Надин, лежавшая у мальчика на плече, казалась скорее тянущей его цепью, а не утешением. Матушка Абигайль смотрела им вслед, чувствуя, что снова упускает какой-то жизненно важный момент. Теперь, когда лицо женщины исчезло из вида, чувство откровения становилось все менее четким. Она уже не была уверена в том, что почувствовала. Ну конечно, это просто еще одна женщина… не так ли?

У молодого человека по фамилии Андервуд, стоявшего у крыльца, лицо было мрачнее тучи.

— Почему ты так себя вела? — спросил он женщину, и, хотя он понизил голос, матушка Абигайль прекрасно расслышала его слова.

Не удостоив его ответом, она прошла мимо него. Мальчик умоляюще смотрел на Андервуда, но женщина была главнее, по крайней мере в настоящий момент, и он позволил себя тянуть и увести прочь.

На мгновение наступила тишина, и матушка Абигайль внезапно растерялась, почувствовав, что не может заполнить ее, хотя ее нужно было заполнить. И не ее ли делом было заполнить ее?

И вопросительно зазвучал тихий голос: «Неужели? Это твое дело? Для этого ли Бог привел тебя сюда, женщина? Чтобы ты была Официально Встречающим у ворот Свободной Зоны?»

«Я не могу сейчас об этом думать, — запротестовала она. — Эта женщина была права. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО устала».

«Он приходит в разных обличьях, — настаивал тихий внутренний голос. — Волка, вороны, змеи… женщины».

Что это значило? Что здесь произошло? Что, ради Бога?

«Я сидела здесь, довольная собой, и ждала знаков подобострастного почтения, — да, именно так и было, нет смысла отрицать это, — а потом пришла эта женщина, и что-то произошло, и я уже забываю, что это было. Но что-то было в этой женщине… было ли? Ты уверена? Уверена?»

В полном молчании, казалось, все обратили взоры на нее, ожидая, как она проявит себя. А она этого не делала. Женщина и мальчик скрылись из вида — ушли, словно они были истинно верующими, а она не более чем лживым, ухмыляющимся синедрионом, который они мгновенно распознали.

«О, но ведь я стара! Это несправедливо!»

А вслед за этим зазвучал другой голос, тонкий, тихий и спокойный, но это был не ее голос: «Не слишком стара для того, чтобы понять, что эта женщина…»

К ней почтительно приблизился еще один мужчина.

— Здравствуйте, матушка Абигайль, — сказал он. — Меня зовут Зеллмен. Марк Зеллмен. Из Лоувилла, штат Нью-Йорк. Вы мне снились.

И перед ней встал внезапный выбор, который лишь на мгновение четко обрисовался в ее мятущемся сознании. Она могла ответить этому человеку, добродушно поболтать с ним, чтобы он расслабился (но не слишком расслабился; это было не совсем то, чего она хотела), а затем перейти к другому, третьему, следующему, получая дань их преклонения, словно Иисус пальмовые ветви, но могла и не ответить ни ему, ни остальным.

Она могла последовать за нитью своей мысли в глубь себя в поисках того, что Бог предопределил ей узнать -

Эта женщина -

— что?

Разве это важно? Женщина ушла.

— Когда-то на севере штата Нью-Йорк жил один из моих внучатых племянников, — как ни в чем не бывало сказала матушка Абигайль Марку Зеллмену. — Городок назывался Роузиз-Пойнт. На самом севере, на берегу озера Шамплейн, рядом со штатом Вермонт. Наверняка никогда о таком не слыхивали?

Марк Зеллмен сказал, что, конечно, слышал. Почти все жители штата Нью-Йорк знают о Роузиз-Пойнт. Был ли он там когда-либо? Лицо Марка трагически исказилось. Нет, ни разу. Всегда хотел поехать.

— Судя по письмам Ронни, вы не очень-то много потеряли, — успокоила она его, и Зеллмен, сияя, отошел от нее.

Подходили и другие засвидетельствовать свое почтение, как это делали другие до них, как будут поступать другие в последующие дни и недели. Подросток по имени Тони Донахью. Парень по имени Джек Джексон, бывший автомеханик. Молодая девушка, медсестра, по имени Лори Констебл — она еще пригодится. Пожилой мужчина по имени Ричард Фаррис, которого все называли Судьей; он посмотрел на нее проницательным, умным взглядом и едва не вселил в нее смятение заново.

Дик Воллмен, Сэнди дю Чинз — хорошенькое имя, французское. Гарри Данбартон, человек, который еще три месяца назад зарабатывал на жизнь продажей очков. Андpea Терминелло, Смит Реннетт. И многие другие. Матушка Абигайль говорила со всеми, кивала головой улыбалась и приводила их в хорошее расположение духа, но того удовольствия, которое она испытывала от этого раньше, уже не было сегодня, и она чувствовала лишьболь в запястьях, пальцах и коленях да еще настойчивое подозрение, что ей необходимо воспользоваться «Портосаном», и если она не сделает это как можно быстрее, то рискует испортить себе платье.

Все это и еще чувство — уже стирающееся (и онополностью сотрется до наступления ночи), что она упустила что-то огромной важности, о чем она когда-то, может быть, будет очень сожалеть.

Ему лучше думалось, когда он писал, и поэтому онбыстро, в общих чертах, записывал все, что могло бы быть важным, двумя фломастерами: синим и черным. НикАндрос сидел в кабинете дома на Бейзлайн-роуд, в котором, кроме него, жил еще Ральф Брентнер со своей женщиной, Элизой. Уже почти стемнело. Дом был просто великолепен, расположен у подножия горы Флагстафф, но чуть выше самого Боулдер-Сити, так что из широкого окна гостиной улицы и дороги города, казалось разбегались, словно на огромной карте. Окна с внешней стороны были покрыты какой-то серебристой отражающей ерундой, так что жилец мог смотреть наружу, a прохожий не мог заглянуть внутрь. Ник предположил, чтодом стоил от 450 тысяч до полумиллиона долларов… но владелец и его семья непостижимым образом отсутствовали.

На протяжении своего долгого путешествия из Шойо в Боулдер, вначале в одиночку, а затем с ТомомКалленом и другими, Ник прошел через сотни больших и маленьких городов, и все они казались смердящимисклепами. У Боулдера не было причин отличаться от остальных… но он отличался. Здесь были трупы, да, тысячи трупов, и необходимо было что-то делать с ними, пока не кончились жаркие, сухие дни и не начались осенние дожди, которые ускорили бы их разложение и вызвали бы инфекционные заболевания… но трупов было не так много. Ник задал себе вопрос, заметил ли это еще кто-то, кроме него и Стью Редмена… разве что Лаудер. Лаудер замечал почти все.

На каждый дом или общественное здание, где были трупы, приходился десяток других, абсолютно пустых. Видимо, во время последней вспышки этой чумы большинство жителей Боулдера — и больных, и здоровых — покинули город. Почему? Ну, подумал он, это не имеет никакого значения, и, возможно, они никогда этого не узнают. Самым удивительным было то, что матушке Абигайль, руководствуясь каким-то внутренним зрением, удалось привести их в этот, возможно единственный, маленький город в Соединенных Штатах, который столь непостижимо очистился от жертв эпидемии. Даже такому агностику, как Ник, было над чем задуматься: откуда она могла получить эти сведения.

Ник занял три комнаты в цокольном этаже дома, они казались ему прекрасными — со своей атмосферой, со стенами, обшитыми узловатой сосной. Никакие доводы Ральфа не заставили Ника увеличить свое жилое пространство — он и так чувствовал себя захватчиком, но эти комнаты ему нравились… и до своего путешествия из Шойо в Хемингфорд он даже не представлял себе, насколько ему опостылели чужие лица. И он еще не отдохнул от них.

И несомненно, этот дом был самым красивым из всех, в которых он когда-либо жил. У него был отдельный вход с заднего крыльца, а свой десятискоростной велосипед он поставил под длинным, нависающим над дверью карнизом, где тот сразу же по самые оси погрузился в многолетнюю мягкость прелых осиновых листьев. У него была небольшая библиотека, то, что он всегда хотел, но никогда не мог иметь в годы своих странствий. В те дни Ник очень много читал (сейчас у него редко выдавалось время пообщаться с какой-нибудь книгой), и некоторые книги на полках — полках, еще в основном незаполненных, — были его старыми друзьями, большинство из них были когда-то взяты из общественных библиотек по два пенса за день; последние несколько лет он ни разу, ни в одном городе, не задерживался настолько, чтобы приобрести постоянный читательский абонемент.

Остальные же книги он еще не прочитал, книги, к встрече с которыми его привели поиски в общественных библиотеках. И вот в то время как он сидел здесь с фломастерами и бумагой, одна из таких книг лежала рядом на столе, возле правой руки, — «Подожги этот дом» Уильяма Стайрона. Ник заложил страницу, на которой остановился, десятидолларовой банкнотой, найденной на улице. На улицах было много денег, разбросанных ветром, и его до сих пор удивляло то, что многие люди — и он в том числе — по-прежнему останавливались, чтобы поднять их. Для чего? Книги теперь были бесплатные. Идеи были бесплатные. Иногда эта мысль забавляла его. Но чаще все же пугала.

Он писал на листке из блокнота с кольцевым переплетом, в котором он хранил все свои мысли, — это был наполовину дневник, а наполовину список магазинных покупок (если слово «покупка» подходило к ситуации). Ник обнаружил в себе огромную любовь к составлению списков, он даже думал, что один из его предков, должно быть, был бухгалтером. В минуты растерянности, как он обнаружил, составление какого-нибудь списка часто успокаивало. Ник вернулся к чистой странице блокнота, машинально черкая на полях.

Ему казалось, что все блага прежней жизни, которых они так остро жаждали, были заключены в замершей электростанции в восточной части Боулдера, словно та скрывала запылившиеся сокровища, спрятанные в глубоком тайнике. Всех людей, которые собрались в Боулдере, казалось, будоражило какое-то неприятное чувство, пока прячущееся в глубине, — они напоминали испуганных детей, слоняющихся по дому с привидениями после наступления темноты. Чем-то это место действительно напоминало город призраков. Всех не покидало ощущение, что пребывание здесь — дело временное. Среди них был один человек по имени Импенинг, который раньше работал охранником на заводе «Ай-Би-Эм», располагавшемся между Боулдером и Лонгмонтом. Импенингом, казалось, владело одно желание — возбудить всеобщее беспокойство. Он слонялся повсюду, рассказывая, как к 14 сентября 1984 года в Боулдере выпало снега на целых полтора дюйма, и утверждая, что к нынешнему ноябрю будет настолько холодно, что даже у бронзового шимпанзе не выдержат и отпадут яйца. Подобным разговорам Ник хотел бы поскорее положить конец. Да будь Импенинг в армии, на него за подобные разговорчики уже наложили бы взыскание, но в нынешних условиях это пустая логика, если это логика вообще. Важно было то, что слова Импенинга не имели бы никакой силы, имей люди возможность вселиться в дома, где работало бы освещение, а при нажатии на кнопку над решетками плит начинали вздыматься струи горячего воздуха. Если этого не будет ко времени наступления холодов, боялся Ник, то люди просто начнут уходить, и никакими соображениями, увещеваниями, представителями и ратификациями этого не остановить.

По словам Ральфа, на электростанции было не так уж много повреждений, по крайней мере заметных. Персонал, который управлял ею, остановил работу некоторых механизмов, другие же блоки прекратили работу сами по себе. Взорвались два или три мотора, обеспечивавшие работу большой турбины, возможно, в результате последнего перенапряжения. Ральф сказал, что кое-где нужно заменить провода, но он считает, что это смогли бы сделать и он с Брэдом Китчнером и командой из дюжины энергичных ребят. Значительно большая команда нужна была для того, чтобы удалить спутавшуюся почерневшую медную проволоку на генераторах вышедшей из строя турбины, а затем натянуть новые медные провода. На складах Денвера лежали горы медной проволоки, только бери; на прошлой неделе Ральф и Брэд сами ходили туда, чтобы проверить. Общими усилиями, думали они, можно будет дать свет ко Дню Труда.

— И тогда мы устроим самую большую вечеринку, которую когда-либо видел этот город, — сказал Брэд.

Закон и Порядок. Вот что еще волновало Ника. Можно ли Стью Редмену поручить такое важное дело? Сам Стюарт не захочет этой работы, но Ник подумал, что, может быть, сможет убедить его взяться за нее… и, если уж на то пошло, для поддержки можно использовать Глена, приятеля Стью. Но ничто не волновало Ника так, как воспоминания, до сих пор такие свежие и мучительные, о его собственном кратком, но таком ужасном опыте работы надзирателем в Шойо. Винс и Билли умирают, Майк Чайлдресс отталкивает свой ужин, выкрикивая жалкий протест: «Голодовка! Черт побери, я объявляю голодовку!»

У Ника душа болела при одной только мысли о том, что теперь им рано или поздно понадобятся суды и тюрьмы… может быть, даже палач. Господи, ведь это — люди матушки Абигайль, а не темного человека! Но, полагал он, темный человек не станет заниматься такими банальностями, как суды и тюрьмы. Его наказание будет быстрым, тяжелым, без колебаний. Ему не нужно будет пугать людей тюрьмой, когда на растерзание хищным птицам на телеграфных столбах вдоль шоссе будут висеть тела распятых.

Ник надеялся, что большинство нарушений окажутся мелкими. Уже было несколько случаев пьянства и беспорядков. Один парень, слишком юный, чтобы сидеть за рулем, стал гонять большой автомобиль по Бродвею, распугивая прохожих. В результате он врезался в стоящую машину с хлебом и разбил себе лоб — еще дешево отделался, по мнению Ника. Люди, которые видели это, сознавали, что парень еще слишком молод, но ни один из них не почувствовал себя облеченным достаточной властью, чтобы остановить его.

«Власть. Организация». Ник записал эти слова и обвел их двойным кружком. Быть людьми матушки Абигайль — это не обеспечивало иммунитета к слабости, глупости или дурным компаниям. Ник не знал, являлись они детьми Господа или нет, но ведь и тогда, когда Моисей спустился с горы, те, кто в тот момент не поклонялся золотому тельцу, были заняты азартной игрой в кости, и это Ник знал. И сейчас нужно быть готовыми ко всякого рода случайностям: то ли прирежут кого-то за карточной игрой, то ли порешат кого-то из-за женщины.

Власть. Организация. Ник снова обвел эти слова кружком, и теперь они казались узниками за тройной оградой. Как хорошо эти слова сочетались… и как грустно они звучали.

Немного спустя в комнату Ника вошел Ральф.

— Завтра подойдут еще ребята, Ник, а послезавтра будет целый парад. Тогда уж нас окажется больше тридцати.

«Хорошо, — написал Ник. — Держу пари, что очень скоро у нас будет доктор. Это следует из теории вероятности».

— Да, — сказал Ральф. — Мы превращаемся в настоящий город.

Ник кивнул. А Ральф продолжал:

— Я переговорил с парнем, который привел сегодня свою команду. Его зовут Ларри Андервуд. Классный парень, Ник. Крутой, как вареное яйцо.

Ник поднял брови и нарисовал в воздухе вопросительный знак.

— Ну, тогда слушай, — сказал Ральф. Он знал, что означает вопросительный знак: если можешь, то дай дополнительную информацию. — Он лет на шесть-семь старше тебя и, думаю, лет на восемь-девять моложе Редмена. Но он как раз такой парень, которого, как ты сказал, мы не должны проглядеть. Он задает правильные вопросы.

«?…»

— Кто главный, это раз, — объяснил Ральф. — Что будет дальше, это два. Кто это будет делать, это три.

Ник кивнул. Да — вопросы правильные. Но был ли тот парень правильным человеком? Может быть, Ральф и прав. Но он мог и ошибаться.

«Я попытаюсь встретиться с ним завтра и познакомиться», — написал Ник на чистом листе бумаги.

— Да, тебе нужно. Он — то что надо. — Ральф переминался с ноги на ногу. — А я поговорил с матушкой как раз перед тем, как этот Андервуд и его ребята пришли познакомиться. Поговорил с ней так, как ты и хотел.

«?…»

— Она сказала, что мы должны приступать к делу Немедленно. Она сказала, что люди слоняются бесцельно, и им нужен кто-то, кто управлял бы ими и говорил, где осесть и на что опереться.

Ник, откинувшись на спинку стула, беззвучно рассмеялся. Затем он написал: «Я был на сто процентов уверен в том, что она думает то же. Завтра я поговорю со Стью и Гленом. Ты напечатал листовки?»

— А! Те? Черт побери, да, — ответил Ральф. — Именно там я и пропадал почти весь день. — Он показал Нику образец. Тот еще не утратил запах ротационной краски, крупный шрифт бросался в глаза. Ральф сам выполнил графику.

ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ!

СОВЕТ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИЗБРАН!

18 августа 1990 г. 20.30.

Место:

концертная площадка в парке Каньон-бульвар

в случае ХОРОШЕЙ ПОГОДЫ

зал Чатакуа в Чатакуа-парк в случае ПЛОХОЙ

ПОГОДЫ

После собрания:

ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ.

Под этим были напечатаны две упрощенные карты города для вновь прибывших и для тех, кто еще не успел в достаточной степени изучить Боулдер. Еще ниже, довольно красивым шрифтом, были напечатаны имена, на которых Ральф, Стью и Глен остановились после некоторого обсуждения, состоявшегося ранее в тот же день:

Организационный комитет:

Ник Андрос,

Глен Бейтмен,

Ральф Брентнер,

Ричард Эллис,

Франсес Голдсмит,

Стюарт Редмен,

Сьюзен Штерн.

Ник, указав пальцем на место в листовке о прохладительных напитках, поднял брови.

— Ах да! Ну, пришла Франни и сказала, что нам легче удастся собрать всех, если у нас что-нибудь будет. Она и ее подруга, как ее там, Пэтти Крогер, собираются об этом позаботиться. Печенье и напиток «За-Рекс». — Ральф поморщился. — Если бы мне предложили выбирать между «За-Рекс» и бычьей мочой, я бы еще хорошенько подумал. Можешь мне поверить, Ник.

Ник улыбнулся.

— Единственно, что меня беспокоит, — продолжал Ральф более серьезным тоном, — это то, что вы меня включили в этот комитет. Я знаю, что это значит. Это значит: «Поздравляем, вы будете выполнять самую тяжелую работу…» Ну, собственно говоря, я не возражаю, всю свою жизнь я трудился изо всех сил, но комитеты — это означает идеи, а какой из меня идейный человек?

На листе блокнота Ник быстро набросал большой радиопередатчик, а на заднем плане — радиовышку с исходящими от нее волнами.

— Да, но это совсем другое дело, — заметил Ральф угрюмо.

«Ты справишься, — написал Ник. — Поверь мне».

— Если ты так утверждаешь, Ник, то я, пожалуй, попытаюсь. Мне все-таки кажется, что лучше парня, чем этот Андервуд, ты не найдешь.

Ник кивнул головой и похлопал Ральфа по плечу. Ральф пожелал ему спокойной ночи и ушел наверх. Оставшись один, Ник долгое время в раздумье глядел на листовку. Если Стью и Глен видели копии — а Ник был уверен, что к тому времени оба с ними уже ознакомились, — они поняли бы, что он единолично вычеркнул имя Гарольда Лаудера из членов организационного комитета. Он не знал, как они это воспримут, но уже тот факт, что они до сих пор не явились к нему, вероятно, был хорошим знаком. Они могут потребовать, чтобы он отдал взамен какую-то из своих кандидатур, и, если придется, он так и сделает, только бы не допустить возвышения Гарольда. Если придется, он отдаст им Ральфа. Ведь Ральф не очень стремился занять ведущее положение, хотя, черт побери, обладал незаурядным природным умом и чуть ли не бесценным даром обмозговать любую проблему в обход острых углов. Было бы неплохо иметь такого человека в постоянном комитете, и Ник предполагал, что Стью и Глен уже имели на примете своих приятелей. Если он, Ник, выступит против Лаудера, то они ничего не смогут поделать, им придется смириться. Чтобы протащить этот заговор с руководством без сучка и задоринки, между ними не должно быть никаких разногласий. Скажи, мама, а как этот человек сделал так, что кролик выскочил из его шляпы? Ну, сынок, я точно не знаю, но, может быть, он воспользовался старым фокусом с печеньем и «За-Рексом», чтобы отвлечь внимание. Это срабатывает почти всегда.

Ник вернулся к странице, на которой писал перед приходом Ральфа. Он долго смотрел на слова, обведенные не один, а целых три раза. «Власть. Организация». Внезапно он дописал еще одно, внизу — там как раз хватало места. Теперь в тройном кольце было три слова: «Власть. Организация. Политика».

Но Ник не собирался исключать Лаудера из общей картины только потому, что чувствовал, как Стью и Глен Бейтмен пытаются играть в то, что на самом деле было его игрой. Ему было довольно-таки досадно, это верно. Было бы странно, если бы он этого не чувствовал. В любом случае, ведь это он, Ральф и матушка Абигайль основали Свободную Зону Боулдера.

«Сейчас, если верить Бейтмену, здесь сотни людей, а на пути к нам еще тысячи, — подумал он, постукивая карандашом о лист в том месте, где были обведенные тройным кольцом слова. Чем дольше он смотрел на них, тем нелепее они ему казались. — Ведь когда Ральф, я, матушка Абигайль, Том Каллен и остальные из нашей партии добрались сюда, единственными живыми существами здесь были коты да олени, которые пришли сюда из государственного заповедника, чтобы прокормиться в местных садах… и даже в магазинах. Достаточно вспомнить, как один из оленей забрался в супермаркет и никак не мог оттуда выбраться. Обезумев от страха, животное металось в проходах, круша все на своем пути, падая, поднимаясь и вновь принимаясь метаться.

Конечно, все мы здесь новички, мы не пробыли здесь еще и месяца, но мы были первые! Вполне понятно, что мне немного досадно, но досада — это не та причина, по которой я не хочу пропустить Гарольда. Я не хочу допустить его к вершине власти потому, что я ему не доверяю. Он все время улыбается, но между его ртом и глазами небо и земля. Одно время между ним и Стью были какие-то трения, из-за Франки, но все трое заявляют, что все прошло. Хотел бы я знать, действительно ли все прошло. Иногда я замечаю, как Франни смотрит на Гарольда, и смотрит она с беспокойством. Похоже на то, что она пытается просчитать, насколько это «прошло» на самом деле. Он довольно умен, но он поразительно непостоянен».

Ник тряхнул головой. Нет, и это еще не все. Уже не однажды ему приходила в голову мысль, уж не безумен ли Гарольд Лаудер.

«В основном это из-за его улыбки. Не хотел бы я поделиться самым сокровенным с человеком, который так улыбается и в то же время выглядит, словно после бессонной ночи».

«Никакого Лayдepa. И им придется с этим смириться».

Ник закрыл блокнот и положил его в нижний ящик стола. Затем встал и начал раздеваться. Ему хотелось принять душ. Непонятно почему, но он чувствовал себя невероятно грязным.

Этот мир, подумал он, в согласии не с Гарпом[3], а с супергриппом. Этот храбрый новый мир. Но он не казался Нику таким уж особенно храбрым или особенно новым. Было так, словно в детский коробок для игрушек кто-то положил большую вишнеобразную бомбу. После большого взрыва все разлетелось. Игрушки разбросало по всей комнате. Кое-что уже не подлежало ремонту, кое-что можно будет привести в порядок, но большая часть всякой всячины просто была разбросана. Эти вещи еще немного обжигали, чтобы их можно было взять в руки, но как только они остынут, с ними будет полный порядок.

Тем временем необходимо было провести работу по пересмотру вещей. Те, которые уже не починить, надо выбросить. Те игрушки, которые можно привести в порядок, отложить в сторону. Отметить те, которые уцелели. Достать новый коробок, чтобы сложить в него разбросанные вещи, красивый новый коробок.

Крепкий коробок. При виде, как все взрывается, разлетаясь на куски, вас охватывает какое-то пугающее, головокружительное чувство и в то же время это определенно привлекает. Вся тяжесть работы заключается в том, чтобы все снова собрать. Отобрать. Починить. Отметить. И конечно же, выбросить все пришедшее в негодность. Разве только… можете ли вы вообще заставить себя выбросить пришедшие в негодность вещи?

Ник внезапно остановился на полпути в ванную, держа одежду в руках.

О, ночь была так тиха… но разве не были все его ночи симфониями тишины? Почему же весь он внезапно покрылся мурашками? Да потому, что он внезапно ощутил — Комитет Свободной Зоны будет не игрушки поднимать, нет, вовсе не игрушки. Он внезапно почувствовал, что они образовали некий причудливый портняжный круг воссоздания человеческого духа — и он, и Редмен, и Бейтмен, и матушка Абигайль, да, даже Ральф со своим большим радиопередатчиком и все увеличивающимся снаряжением, благодаря которому радиосигнал расходился волнами, преодолевая многие мили мертвого континента. У каждого из них было по игле, и, может быть, они работали все вместе над теплым одеялом, которое спасло бы их от зимней стужи… а может быть, всего-навсего после короткой передышки они начали заново шить огромный саван для рода человеческого, начиная с самых первых шагов и все дальше продвигаясь на своем пути.

Едва они разомкнули объятия, как Стью уснул. Последнее время он очень мало спал, а всю прошлую ночь бодрствовал вместе с Гленом Бейтменом — попивая вино, они строили планы на будущее. Франни надела халат и вышла на балкон.

Дом, в котором они жили, находился в центре города, на углу Перл-стрит и Бродвея. Их квартира была на четвертом этаже, и с балкона она могла видеть перекресток внизу и Перл-стрит, бегущую с севера на юг. Ей здесь нравилось. Наконец они спрятали свой компас. Ночь была теплой и безветренной, черный свод неба сиял миллионами звезд. В их слабом холодном мерцании Франни различала плоские вершины гор, вздымающихся на западе.

Она провела рукой от шеи до бедер. На ней был только шелковый халат. Ее рука плавно скользнула по груди и затем, вместо того чтобы продолжить свой путь по плоской и ровной поверхности до мягкого подъема лобка, повторила выпуклость живота, следуя изгибу, который всего две недели назад выделялся не так сильно.

Она стала беречься, еще не очень, но Стью уже отпустил комментарий по этому поводу. Его вопрос прозвучал небрежно, даже комично:

— И долго мы будем обходиться без того, чтобы я поприжал его?

— Или ее, — ответила она довольным тоном. — Как там чувствуются четыре месяца, шеф?

— Отлично, — ответил он и с восхищением проник в нее.

Раньше разговор был намного серьезнее. Вскоре после того, как они пришли в Боулдер, Стью сообщил ей, что обсуждал проблему ребенка с Гленом, и тот очень осторожно выдвинул идею, что эмбрион или вирус супергриппа по-прежнему могут существовать в окружающей среде. Если это так, то ребенок может умереть. Это была тревожная мысль (Франни подумала, что всегда можно рассчитывать на Глена Бейтмена, чтобы он подбросил одну или даже парочку Тревожных Мыслей), но, конечно, если у матери иммунитет, то и у ребенка?…

И все же здесь много людей, которые потеряли детей во время эпидемии. Да, но это означало бы… Что означало бы? Ну, прежде всего это означало бы, что все люди, находившиеся здесь, являлись всего лишь эпилогом рода человеческого, краткой кодой. Она не хотела верить этому, она не могла верить этому. Если это так…

Кто-то шел по улице. Вот он повернул в сторону, чтобы проскользнуть между самосвалом, стоявшим двумя колесами на тротуаре, и стеной ресторана под названием «Кухня Перл-стрит». На плече у человека болталась легкая куртка, в руке он держал что-то: то ли бутылку, то ли оружие. В другой руке у него был лист бумаги, вероятно, с написанным на нем адресом, судя по тому, как мужчина сверялся с номерами домов. Наконец он остановился возле их дома. Он смотрел на дверь, как будто решая, что делать дальше. Франни подумала, что он немного похож на детектива из старых телевизионных сериалов. Стоя над ним на высоте чуть меньше двадцати футов, она оказалась в несколько щекотливой ситуации. Если окликнуть пришельца, это может напугать его. Если не окликнуть, то он, начав стучать в дверь, разбудит Стюарта. И все же, что он делал здесь с ружьем в руке… если это было ружье?

Внезапно мужчина запрокинул голову и посмотрел вверх, вероятно, чтобы проверить, светятся ли огоньки в окнах. Франни по-прежнему смотрела вниз. Их взгляды встретились.

— Боже праведный! — воскликнул человек на тротуаре, невольно шагнув назад и тут же угодив в канаву.

— Ой — одновременно воскликнула Франни, сама невольно сделав шаг назад и задев большую керамическую вазу с декоративной вьющейся зеленью. Та зашаталась, как бы решая, не пожить ли еще немного, но затем с оглушительным грохотом вывалилась на балконные плиты.

В спальне Стью что-то проворчал сквозь сон, перевернулся на другой бок и снова затих.

Франни вполне предсказуемо разобрал смех. Она обеими руками закрыла рот и до боли сжала губы, но смех все равно прорывался серией хриплых смешков. «Амазонка ударяет звонко», — пришло ей в голову, и она стала давиться безумным смехом в сложенные лодочкой ладони. А вдруг он стоит внизу с гитарой, а я свалила бы ему на голову проклятую вазу. «О sole mio[4]!» БУМ! От сдерживаемого смеха у Франни заболел живот. Снизу до нее долетел заговорщицкий шепот:

— Эй, там… там на балконе… тсссссс!

— Тсссс, — прошептала Франни самой себе. — Тссс, о Боже!

Ей нужно было побыстрее убраться прочь, пока она не разразилась по-ослиному громким хохотом. Ей никогда не удавалось сдержать смех, если уж тот нападал на нее. Стремительно промчавшись через темную спальню, Франни сорвала с двери ванной махровую простыню — это было надежнее ладоней — и ринулась через гостиную, прижимая простыню к лицу, дергавшемуся словно резиновая маска. Она успела выбежать на лестничную площадку и спуститься на один пролет до того, как смех беспрепятственно вырвался наружу. Дико хохоча, Франни спустилась еще на два лестничных пролета.

Мужчина — молодой мужчина, как она теперь увидела, — поднялся, отряхиваясь. Он был худощав и хорошо сложен, лицо его заросло бородой, которая могла быть русой или рыжеватой при дневном свете. Под глазами у него залегли темные круги, он улыбался полной раскаяния улыбкой.

— Что вы опрокинули? — спросил он. — Это было похоже на пианино.

— Это была ваза, — ответила она. — Это… это…

И тут ее снова разобрал смех, она могла только, указывая на него пальцем, тихо смеяться, тряся головой и схватившись за живот. По щекам у нее катились слезы.

— Вы в самом деле так забавно выглядели… я знаю, что это чертовски нехорошо говорить человеку, которого видишь первый раз в жизни… но, о Боже! Вы действительно выглядели забавно!

— Если бы это случилось в прежние времена, — сказал он с улыбкой, — я предъявил бы вам иск по крайней мере на четверть миллиона. Удар кнута. Судья, я поднял глаза, а эта женщина уставилась на меня. Она корчила мне рожи. Во всяком случае, рожа-то была при ней. Дело решено в пользу истца. А также в пользу судьи. Объявляется перерыв на десять минут.

Они немного посмеялись вместе. На молодом человеке были потертые джинсы и темно-синяя сорочка. Летняя ночь была теплой, ласковой, и Франни была рада, что вышла на свежий воздух.

— Вас, случайно, зовут не Франни Голдсмит?

— Случайно да. Но я не знаю, кто вы.

— Ларри Андервуд. Мы только сегодня пришли. Вообще-то я искал парня по имени Гарольд Лаудер. Мне сказали, что он живет на Перл-стрит, 261, вместе со Стью Редменом, Франни Голдсмит и с кое-кем еще.

Ее смех мгновенно оборвался.

— Гарольд жил в этом доме, когда мы пришли в Боулдер, но вскоре расстался с нами. Сейчас он живет на Арапахо, в западной части города. Если хотите, я дам его адрес и объясню, как туда пройти.

— Я был бы очень благодарен. Но, думаю, лучше подождать до завтра. Тогда я снова рискну предпринять свою вылазку.

— Вы знаете Гарольда?

— И да и нет — так же точно я знаю и не знаю вас. Если честно признаться, я представлял вас совсем иной. Я думал, что вы этакая блондинка типа Валькирии, прямо сошедшая с картины Фрэнка Фразетты, с сорок пятым калибром у каждого бедра. Но все равно я очень рад с вами познакомиться.

Он протянул руку, и Франни пожала ее, смущенно улыбаясь.

— Боюсь, я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Присядем на минуту на бордюр, и я вам все объясню.

Она села. Слабый ветерок волнами прокатывался по улице, шурша обрывками бумаг и заставляя покачиваться старые вязы перед Дворцом Правосудия в трех кварталах ниже.

— Мне нужно кое-что передать Гарольду Лаудеру, — сказал Ларри. — Но это должно быть сюрпризом, поэтому, если вы увидите его до того, как я с ним встречусь, пожалуйста, не говорите ни слова.

— Ну конечно, хорошо, — согласилась Франни. Никогда еще она не была так заинтригована.

Ларри поставил перед собой то, что показалось ей оружием, но это было вовсе не оружие — это была большая винная бутылка с длинным горлышком. Франни повернула ее этикеткой к звездному свету и с трудом прочитала написанное крупным шрифтом: «БОРДО» вверху, а внизу дату: «1947».

— Лучшее коллекционное вино бордо в нашем столетии, — сказал Ларри. — По крайней мере, так любил говаривать мой старый друг. Его звали Руди. Упокой, Господи, душу его в любви и мире.

— Но 1947… это сорок три года назад. Не может ли оно быть… ну, испорченным?

— Руди утверждал, что хорошее бордо никогда не портится. В любом случае, я его пронес всю дорогу из Огайо. Если оно и окажется плохим, то будет просто хорошо пропутешествовавшим плохим вином.

— Это для Гарольда?

— Это и вот это еще. — Он вытащил что-то из кармана куртки и протянул ей. Франни не пришлось поворачивать это к звездному свету, чтобы прочитать надпись. Она рассмеялась. — Шоколад! Любимые конфеты. Га… но откуда ты узнал?

— Это целая история.

— Так расскажи мне.

— Тогда слушай. Давным-давно жил на свете парень по имени Ларри Андервуд, который пришел из Калифорнии в Нью-Йорк повидать свою старенькую матушку. Это была не единственная причина, по которой он пришел, были и другие причины, менее приятные, но будем считать, что только по причине того, что он был хорошим парнем, идет?

— Почему бы нет, — согласилась Франни.

— И вот Злобная Колдунья с Запада или какие-то задницы из Пентагона наслали на страну страшную эпидемию, и не успели мы сказать: «Вот идет Капитан Мертвая Хватка», как все в Нью-Йорке умерли. Включая маму Ларри.

— Мне очень жаль. Мои мама и папа тоже умерли.

— Да — все папы и мамы. Если бы мы все решили послать друг другу открытки с соболезнованиями, то их просто не хватило бы. Но Ларри оказался счастливчиком. Он выбрался из города с леди по имени Рита, которая была не очень хорошо подготовлена к тому, что произошло. И к сожалению, Ларри тоже был не очень хорошо подготовлен к тому, чтобы помочь ей справиться с этим.

— Никто не был подготовлен.

— Но у некоторых это получалось лучше. В общем, Ларри с Ритой направились к побережью штата Мэн. Долго ли, коротко ли, но они дошли до Вермонта, и там леди наглоталась снотворного.

— Ах, Ларри, как это ужасно.

— Ларри очень тяжело переживал это. В действительности он воспринял это ни больше ни меньше как Божью кару за свой характер. В дальнейшей действительности один или два человека, которые, должно быть, знали его лучше, сказали ему, что самой стойкой чертой его характера является великолепная доля эгоизма, которая сияет, несмотря ни на что, словно глянцевая красотка на щитке «кадиллака» выпуска пятьдесят девятого года.

Франни заерзала на бордюре.

— Надеюсь, я не причиняю вам особых неудобств, но все это так долго бродило во мне, и оно действительно имеет отношение к той части истории, которая касается Гарольда. Хорошо?

— Хорошо.

— Благодарю. Я думаю, что стоило мне познакомиться с той старушкой сегодня, как я стал искать дружеское лицо, чтобы излить все это. Я просто думал, что это будет Гарольд. В общем, Ларри продолжал идти в штат Мэн, так как больше ехать было некуда. К тому времени ему стали сниться очень плохие сны, но так как он был один, то никак не мог узнать того, что другим людям они тоже снятся. Он просто решил, что это еще один симптом развивающегося у него умственного расстройства. Но вскоре он добрался до маленького прибрежного городка под названием Уэльс, где он встретил женщину по имени Надин Кросс и странного мальчика, которого, как оказалось, зовут Лео Рокуэй.

— Уэльс, — изумленно произнесла Франни.

— В общем, три странника подбросили монетку, чтобы выяснить, в какую сторону им идти по трансмагистрали № 1, и так как выпала решка, они направились на юг, где вскоре добрались до…

— Оганквита, — восхищенно закончила Франни.

— Совершенно верно. И там по надписи, сделанной огромными буквами, я впервые познакомился с Гарольдом Лаудером и Франсес Голдсмит.

— Надпись Гарольда! О, Ларри, как он обрадуется!

— Мы следовали его указаниям до Стовингтона, указаниям в Стовингтоне до Небраски и указаниям в доме матушки Абигайль до Боулдера. По пути мы встречали людей. Одна из них — Люси Суэнн, это моя женщина. Я хотел бы, чтобы вы с ней познакомились. Думаю, она вам понравится. — Помолчав, он продолжил свой рассказ. — К тому времени произошло нечто, чего Ларри не очень-то хотел. Его маленькая команда из четверых выросла до шести. Шестеро повстречали еще четверых в штате Нью-Йорк, и наша команда приняла их. Когда мы добрались до надписи Гарольда на калитке двора матушки Абигайль, нас было уже шестнадцать, там мы подобрали еще троих. Ларри был главой этой ватаги храбрецов. Не было никакого голосования, ничего подобного. Просто так было. И он не очень-то хотел такой ответственности. Это было обузой. Из-за этого он не спал по ночам. Он начал глотать снотворное. Но до чего же смешно, как сознание берет в «коробочку» само себя! Я не мог пустить все на самотек. Это стало делом самоуважения. И я — он — всегда боялся, что я подорву его к черту, что в какое-то утро он встанет, а кто-то будет лежать мертвый в своем спальном мешке так, как в свое время лежала Рита в Вермонте, а все будут стоять вокруг, показывать пальцами и говорить: «Это твоя вина. Ничегошеньки ты не знал, и это — твоя вина». И об этом я не мог говорить, даже с Судьей.

— Кто такой Судья?

— Судья Фаррис. Старик из Пеории. Думаю, он действительно был судьей где-то в начале пятидесятых, окружным судьей или кем-то еще, но еще задолго до того, как обрушился грипп, он ушел на пенсию. Все равно, он очень умен. Клянусь, что, когда он смотрит на тебя, у него из глаз исходят рентгеновские лучи. В общем, Гарольд был очень важен для меня. И он стал еще важнее, когда стало больше людей. Прямо пропорционально, я бы так сказал. — Он засмеялся. — Этот сарай. Господи! Последняя строчка его надписи, та, что с вашим именем, была так низко, что я подумал, как бы он не продул себе задницу, когда выводил ее.

— Да, я спала, когда он писал. Иначе я остановила бы его.

— Я начал кое-что о нем узнавать, — сказал Ларри. — Нашел обертку от этой конфеты возле того сарая в Оганквите и увидел выведенную на балке надпись.

— Какую надпись?

Франни почувствовала, как изучающе он смотрит на нее в темноте, и поглубже запахнула на себе халат… но это не был жест скромности, потому что она не чувствовала угрозы со стороны этого человека, это была нервозность.

— Просто его инициалы, — небрежно сказал Ларри. — Г. Э. Л. И если бы только это, меня бы здесь не было. А потом в мотосалоне в Уэльсе.

— Мы там были!

— Я знаю. Я заметил, что не хватает пары мотоциклов. Но еще большее впечатление на меня произвело то, как он догадался добыть горючее из бензобака. Ты наверняка помогала ему, Франни. Я при этом чуть не лишился пальцев.

— Нет, мне не пришлось. Гарольд шарил вокруг, пока не нашел что-то, он назвал это вентиляционной пробкой.

Ларри, застонав, хлопнул себя по лбу.

— Вентиляционная пробка! Господи! А я ни разу в жизни даже не полюбопытствовал, как вентилируется бак! Так ты говоришь, что он просто пошарил вокруг… вытащил пробку… и вставил шланг?

— Ну да.

— Ай да Гарольд! — воскликнул Ларри с таким восхищением в голосе, какого Франни раньше никогда не слышала, по крайней мере в связи с именем Гарольда Лаудера. — Ну, это один из его фокусов, которых я не понял. В общем, мы добрались до Стовингтона. А Надин там так расстроилась, что даже потеряла сознание.

— А я плакала, — сказала Франни. — Я рыдала и рыдала, и этому, казалось, не будет конца. Я просто ожидала, что, когда мы придем туда, нас будут приветствовать и скажут: «Здравствуйте! Заходите, душ — направо, кафе — налево». — Она тряхнула головой. — Сейчас это кажется таким глупым.

— Меня это не смутило. Неустрашимый Гарольд побывал там до меня, оставил свой знак и ушел. Я чувствовал себя неопытным Джаспером Уэстерном из «Следопыта», следующим за Великим Змеем Чингачгуком.

Представление Ларри о Гарольде ошеломило и удивило Франни. Разве не Стью возглавлял их группу к тому времени, как они покинули Вермонт и отправились в Небраску? Она, честно говоря, не помнила. К тому времени их всех занимали только сны. Ларри напомнил ей о том, что она забыла… или, хуже, воспринимала как само собой разумеющееся. Гарольд, рискующий жизнью, чтобы оставить ту надпись на крыше сарая, — это казалось ей глупым риском, но это, в конце концов, оказалось не напрасным. А добыча бензина из бака… это, очевидно, для Ларри было главнейшей операцией, а для Гарольда, похоже, самым обычным делом. Из-за всего этого она почувствовала себя маленькой и виноватой. Все они, кто в большей, кто в меньшей степени, воспринимали его не более чем всегда усмехающимся статистом. Но Гарольд проделал немало трюков за последние шесть недель. Неужели она настолько была ослеплена любовью к Стью, что именно этому совершенно незнакомому человеку приходится рассказывать ей истинную правду о Гарольде? Ее беспокойство еще более усилилось при мысли о том, что как только Гарольд обрел почву под ногами, он стал по-взрослому относиться к ней и Стюарту.

Ларри продолжал:

— А затем и другой аккуратный знак, дополненный номерами шоссе. В Стовингтоне, верно? И рядом в траве еще одна обертка от конфеты «Пэйдэй». У меня было такое чувство, словно я шел не по обломанным веткам и примятой траве, а по следу от «Пэйдэй». Правда, мы не везде следовали вашему маршруту. Мы обошли с севера Гэри, штат Индиана, потому что это было адское пепелище. Словно все до единого нефтехранилища в городе взорвались. В общем, делая крюк, мы встретили Судью, остановились в Хемингфорде — мы знали, что матушки Абигайль уже нет там, вы ведь помните сны, — но мы все равно хотели увидеть то место. Кукурузное поле… эти качели… вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, — тихо ответила Франни. — Я понимаю.

— И я все время схожу с ума, опасаясь, что нас вот-вот атакует банда на мотоциклах или что-то в этом роде, что вот-вот закончится вода, да мало ли чего еще.

— Когда-то у моей мамы была одна книга, она ей досталась, кажется, от бабушки. «По Его стопам» — так она называлась. И там были всякие рассказы о людях с ужасными проблемами. Нравственными проблемами — большей частью. И человек, написавший эту книгу, утверждал, что для того чтобы решить проблему, всего-навсего нужно задать себе вопрос: «Что бы сделал Иисус?» Это всегда все прояснит. Знаешь, что я думаю? Это — вопрос правдоискателей, ищущих истину в размышлении, это, в конце концов, не то чтобы вопрос, а скорее способ прояснить сознание, подобно тому как дзен-буддисты, произнеся «ОМ», сосредоточивают взгляд на кончике носа.

Франни рассмеялась. Она знала, что бы сказала ее мама на что-то в этом роде.

— Поэтому, — заметил Ларри, — когда у меня действительно начинали плавиться мозги, Люси — это моя девушка, я тебе рассказывал? — всегда говорила: «Быстрей, Ларри, задай вопрос».

— Что бы сделал Иисус? — восхищенно произнесла Франни.

— Нет. Что бы сделал Гарольд, — серьезно сказал Ларри. Франни словно оглушило. Как бы она хотела быть свидетельницей того, как на самом деле произойдет знакомство Ларри с Гарольдом. Какой будет его реакция?

— Мы остановились переночевать на том фермерском подворье, и у нас действительно почти закончилась вода. Там был колодец, но, естественно, воду невозможно было достать, так как электроэнергии не стало и насос не работал. И Джо — Лео, извините, его настоящее имя Лео, — все повторял: «Пить, Ларри, так хочется пить». Он просто сводил меня с ума. Я чувствовал, как понемногу взвинчиваюсь, если бы он еще раз это сказал, я бы, наверное, ударил его. Хорош, да? Готов ударить страдающего ребенка. Но человек не может так вдруг сразу измениться. У меня было предостаточно времени, чтобы уяснить это.

— Ты привел всех из Мэна живыми и невредимыми, — сказала Франни. — А один из наших умер. У него разорвался аппендикс. Стью попытался его прооперировать, но бесполезно. В общем, Ларри, ты справился со своей задачей очень неплохо.

— Гарольд и я справились неплохо, — поправил он. — В общем, Люси сказала: «Быстро, Ларри, задай вопрос». И я задал. Там была ветряная мельница, которая гнала воду к амбару. Она вертелась, но все равно из амбарных кранов вода не лилась. И я открыл ящик у основания мельницы, где находился ее механизм, и увидел, что основной вал выскочил из своего паза. Я вставил его обратно и — красота! Воды — сколько хочешь. Холодной и вкусной. Благодаря Гарольду.

— Благодаря тебе. Гарольда на самом деле там не было, Ларри!

— Ну, он был у меня в голове. А теперь я здесь и принес ему вина и шоколад. — Он посмотрел на нее искоса. — Знаете, я думал, что он — ваш мужчина.

Франни покачала головой и стала рассматривать свои сжатые пальцы.

— Нет. Он… не Гарольд.

Ларри долгое время молчал, но она чувствовала его взгляд на себе. Наконец он сказал:

— Но как же я мог ошибаться? Насчет Гарольда?

Франни встала.

— Мне пора идти. Было приятно с вами познакомиться, Ларри. Приходите к нам завтра, познакомитесь со Стью. Возьмите с собой Люси, если она не будет занята.

— А как насчет Гарольда? — настойчиво спросил он.

— Ах, я не знаю, — сдавленным голосом сказала Франни. Внезапно слезы навернулись ей на глаза. — Он заставляет меня чувствовать себя так, словно… словно я очень подло поступила с ним, и я не знаю… почему или как… можно винить меня в том, что я не люблю его так, как Стью? Разве в этом моя вина?

— Нет, конечно же, нет. — Ларри, похоже, опешил. — Послушайте, извините меня. Я сунул нос не в свое дело. Я ухожу.

— Он изменился, — вдруг выпалила Франни. — Я не знаю как или почему, и иногда я думаю, что, может быть, к лучшему… но я не… не знаю на самом деле. А иногда я боюсь.

— Боитесь Гарольда?

Она не ответила, только снова отвела взгляд, подумав, что и так сказала слишком много.

— Вы собираетесь рассказать мне, как туда добраться? — мягко спросил Ларри.

— Это легко. Просто идите до конца Арапахо-стрит, пока не увидите небольшой сквер… Сквер будет справа. Маленький домик Гарольда слева, как раз напротив него.

— Хорошо, спасибо. Искренне рад был с вами познакомиться, Франни, простите за разбитую вазу и все остальное.

Она улыбнулась, но это была вымученная улыбка. Весь головокружительно приятный юмор вечера исчез.

Ларри поднял бутылку с вином и снова хитро улыбнулся:

— А если увидите ею до того, как увижу его я… храните все в тайне, ладно?

— Конечно.

— Спокойной ночи, Франни.

Он ушел. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из вида, затем поднялась по лестнице и легла рядом со Стью, который по-прежнему был отключен, как и свет.

«Гарольд», — подумала Франни, натягивая покрывало до самого подбородка. Как могла она объяснить этому Ларри, который казался таким приятным из-за своей почти странной растерянности (но разве не были все они сейчас растеряны?), что Гарольд Лаудер — толстый, совсем юный, потерявший свое лицо человек. Разве должна была она ему рассказывать, что в один прекрасный день, не так давно, она столкнулась с мудрым Гарольдом, находчивым Гарольдом, — чего-только-не-сделаю Гарольдом, который в плавках подстригал лужайку за домом и плакал? Разве должна она была ему рассказывать, что некогда надутый, часто испуганный Гарольд, каким он пришел из Оганквита в Боулдер, превратился в заправского политика, похлопывающего по спинам, этакого здорово-парень-хорошо-что-встретились субъекта, и в то же время смотрящего на вас плоскими, неулыбчивыми глазами ящерицы ядозуба?

Она подумала, что сегодня ей, наверное, слишком долго придется ждать сна. Гарольд был безнадежно влюблен в нее, а она была безнадежно влюблена в Стью Редмена, и, конечно, таков был старый жестокий мир. «А теперь всякий раз, когда я вижу Гарольда, словно мурашки бегут по всему телу Даже несмотря на то, что он, похоже, сбросил фунтов десять и прыщей у него поубавилось, у меня…»

Внезапно у Франни перехватило дыхание, она поднялась на локтях, глядя широко распахнутыми глазами в темноту. Что-то шевельнулось в ней. Ее руки скользнули к небольшой выпуклости живота. Наверняка было еще слишком рано. Это было ее воображением. Только… Только это не было ее воображением.

Она медленно легла на спину, ее сердце громко стучало. Она чуть было не разбудила Стью, но затем передумала. Если бы он зародил в ней ребенка, а не Джесс… Если бы он, она разбудила бы его и мгновенно поделилась бы с ним. Со следующим ребенком так оно и будет. Если, конечно, следующий ребенок будет.

И затем движение повторилось, такое слабое, что это могли быть и газы. Но она знала лучше. Это был ребенок. И ребенок был жив.

— Ох, слава Богу, — пробормотала она и легла.

Ларри Андервуд и Гарольд Лаудер были забыты. Все, что случилось с ней после того, как заболела ее мать, было забыто Она снова ждала, когда он шелохнется, прислушиваясь к жизни внутри себя, и так и заснула, прислушиваясь. Ее ребенок был жив.

Гарольд сидел на лужайке возле своего маленького дома и смотрел в небо, вспоминая старую песню. Он ненавидел рок-н-ролл, но эту песню помнил почти строчка в строчку и даже название группы, которая исполняла ее: «Кейти Янг и Невинности». У ведущего певца, певуньи, или как там их еще, был одинаково высокий, тоскливый, пронизывающий тембр голоса, который непонятным образом привлекал к себе внимание. Золотисто-сентиментальный, так бы назвал его ведущий Эм-Ти-Ви. «Взрыв из прошлого», «Пластинка Что Надо». Девушка, которая пела ведущую партию, представлялась Гарольду бледной, некрасивой блондинкой лет шестнадцати. Она пела о фотографии, которая большую часть времени была спрятана в ящике стола, о фотографии, которая вынималась только поздно вечером, когда все в доме засыпали. Девушка казалась безутешной. Фотографию она, наверное, вырезала из большого календаря своей сестры, фотографию местного Крутого Парня — президента студенческого совета.

Крутой Парень, видимо, быстро отделался от нее в каком-то переулке Покинутых Любовниц, и вот вдали от него эта некрасивая девушка с плоской грудью и прыщиком в уголке рта пела:

«Тысяча звезд в небесах,

Словно мой путь к тебе в моих снах…

Ты моя страсть и горенье,

Вечной любви поклоненье…

Скажи лишь, что любишь меня…

Одно я твержу — я твоя, вся твоя…»

Этой ночью в его небе было намного больше звезд, чем тысяча, но то были не звезды влюбленных. Никакой нежной сети Млечного Пути. Здесь, на высоте мили над уровнем моря, звезды были такими же острыми и жестокими, как миллион дыр в черном бархате, как кинжалы Его Божьей Милости. Это были звезды ненавистников, и так как они были именно такими, Гарольд чувствовал себя в превосходной форме, чтобы загадывать по ним свои желания. «Если-бы-я-мог, если-бы-я-смог, исполнить-желание-я-загадываю-сейчас. Сгиньте, ребята».

Он молча сидел с запрокинутой головой, этакий астроном-мыслитель. Волосы Гарольда стали длиннее, но они уже не были грязными и спутанными. И от него уже не несло, как от мусоросброса в хлеву. Даже его прыщи поредели, когда он перестал есть сладости. Из-за физических нагрузок и постоянной ходьбы он немного сбросил вес. Он стал даже симпатичным. Не раз за последние несколько недель, проходя мимо любой отражающей поверхности, он поглядывал на себя, пораженный, будто видел совершенно незнакомого человека.

Гарольд заерзал в кресле. У него на коленях лежала книга, настоящий фолиант в мраморно-голубом переплете. Выходя из дому, он всегда прятал ее в тайнике под камином. Если бы кто-нибудь нашел эту книгу, его пребыванию в Боулдере пришел бы конец. На обложке было всего одно слово, оттиснутое золотыми буквами: «ЛЕТОПИСЬ». Это был дневник, который он начал вести после того, как прочитал записи Франни. Он даже успел заполнить первые шестьдесят страниц своим бисерным почерком. Абзацев не было, был лишь сплошной поток писанины — изливающийся поток ненависти, словно гной из нарыва. Он никогда не подозревал, что в нем столько ненависти. Казалось бы, к этому времени поток должен был бы иссякнуть, но Гарольда не покидало ощущение, что тот только открылся. Словно в старой горькой шутке: «А почему земля такая белая после Последнего Привала Бледнолицых? А потому, что индейцы все шли, и шли, и шли…»

А почему он ненавидел?

Гарольд выпрямился в кресле, как будто вопрос прозвучал извне. На него трудно было ответить, за исключением, возможно, некоторых, избранных некоторых. Разве не говорил Эйнштейн, что в мире есть всего шесть человек, которые понимают все тонкости формулы Е=mc 2? Как насчет уравнения в его собственном черепе? Относительность Гарольда. Скорость гибели. Он, возможно, чувствовал вдвое больше того, что записал на этих страницах, становясь все более расплывчатым, все более скрытным, пока, наконец, не затерялся в часовом механизме самого себя и по-прежнему был где угодно, только не возле главной пружины. Он, возможно… насиловал себя. Неужели так? Во всяком случае, это было близко к истине. Непристойный и бесконечно продолжающийся акт мужеложества. А индейцы все шли и шли.

Скоро ему уходить из Боулдера. Через месяц или два, не более. Когда он окончательно выберет метод сведения счетов, тогда он отправится на запад. И когда он доберется туда, он откроет рот и вывернет свое нутро, выплеснет все об этом месте. Он расскажет им, что происходило на общественных собраниях И, что более важно, что происходило во время частных встреч. Он был уверен, что войдет в состав Комитета Свободной Зоны. Его пригласят, и он будет щедро вознагражден главенствующим там парнем… но не концом ненависти, а самым совершенным для нее транспортом, совсем не «эльдорадо» последней марки, но «Кадиллаком» Ненависти и Страха — «Феардерадо[5]», длинным, отливающим черным сиянием. Он сядет в него, и тот понесет его и его ненависть прямо на них. Он и Флегг разобьют это жалкое поселение, как муравейник. Но вначале он сведет счеты с Редменом, который солгал ему и украл у него женщину.

«Да, Гарольд, но почему ты ненавидишь?»

Нет, на это не было четкого ответа, только что-то типа… одобрения самой ненависти. Был ли справедливым сам вопрос? Ему казалось, что нет. Точно так же можно было бы спросить женщину, почему она родила неполноценного ребенка.

Было время, час или мгновение, когда он размышлял над тем, чтобы покончить с ненавистью. Это случилось после того, как он, закончив читать дневник Франни, понял, что она бесповоротно предана Стью Редмену. Это внезапное озарение произвело на него такое же действие, как поток холодной воды на слизняка, заставляя свободно двигающийся организм сжаться в жесткий маленький комок. В тот час или мгновение он осознал, что может просто принять все как есть, и это знание одновременно обрадовало и ужаснуло его. В тот момент он осознал, что мог бы превратиться в нового человека, обновленного Гарольда Лаудера, отсеченного от прежнего Лаудера острым скальпелем ужасов и потерь эпидемии супергриппа. Он чувствовал — более четко, чем кто-либо другой, что именно для этого и образовалась Свободная Зона Боулдера. Люди стали не такими, какими были прежде. Это общество маленького городка не было похоже ни на одно американское общество до эпидемии. Они не замечали этого потому, что не смотрели далеко, как он. Мужчины и женщины жили вместе без явного желания заново учредить институт брака. Целые группы людей жили вместе маленькими сообществами, напоминающими коммуны. Не было особенных разногласий. Люди, казалось, ладили друг с другом. И, что самое странное, никто, казалось, не задавался глубоким вопросом о теологическом смысле снов… и самой эпидемии. Сам Боулдер был настолько отсеченным обществом, настолько tabula rasa[6], что даже не чувствовал собственной обновленной красоты.

Гарольд же чувствовал это и ненавидел это.

Далеко за горами было еще одно отсеченное существо. Осколок черной злобы, единственная дикая клетка, взятая из умирающего тела, старого политического тела, единственный представитель ракового новообразования, заживо съедавшего старое общество. Одна-единственная клетка, но она уже начала воспроизводить себя, плодя другие дикие клетки. Для общества это обернется старой борьбой, попытками здоровой ткани отвергнуть злобное вторжение. Но для каждой индивидуальной клетки это старый-престарый вопрос, тот, который восходит еще к Райскому саду — съел ты яблоко или оставил его в покое? Там, на Западе, они уже ели горы яблок и яблочных пирогов, Убийцы Рая были там, черные перебежчики.

Он же сам, столкнувшись со знанием, что он способен выбирать все как есть, отверг новую возможность. Ухватиться за нее было бы равнозначно убийству самого себя. Призраки каждого унижения, когда-либо испытанного им, завопили против этого. Похороненные надежды и мечты вернулись обратно к нему для того, чтобы терзать его и спрашивать, как он мог так легко забыть их. В новом обществе Свободной Зоны он мог быть только Гарольдом Лаудером. Там же он мог быть Князем.

Ненависть потянула его за собой. Это был черный карнавал — чертовы колеса с выключенными огнями, вращающиеся над черным ландшафтом, нескончаемая дикая пляска чудовищ, таких же как он сам, а в главном шатре львы пожирали зевак. То, что взывало к нему, было какофонией хаоса.

Гарольд открыл дневник и твердой рукой написал при свете звезд:

12 августа 1990 года (рано утром)

Считается, что двумя величайшими грехами человечества являются гордыня и ненависть. Разве? Мой выбор — считать их двумя величайшими добродетелями. Смирить гордыню и унять ненависть означает стремление измениться к лучшему для мира. Но следовать им, быть движимым ими более благородно, ибо это означает, что мир должен измениться к лучшему для тебя. Я сделал великое открытие.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР.

Он вошел в дом, положил свое сокровище в тайник под камином, и осторожно задвинул камень на место. Затем вошел в ванную, поставил свечу на раковину так, чтобы та хорошо освещала зеркало, и следующие пятнадцать минут отрабатывал улыбку. Получалось уже намного лучше.

Глава 4

Листовки с объявлением о назначенном на 18 августа собрании были расклеены по всему Боулдеру. Это вызвало немало оживленных споров, которые большей частью касались сильных и слабых сторон семерки, вошедшей в организационный комитет. ‹

Дневной свет еще не покинул небосвод, когда матушка Абигайль улеглась в постель совсем измученной. Этот день был бесконечным потоком посетителей, каждый хотел знать ее мнение на этот счет. Она считала большинство кандидатур в комитет вполне достойными.

Людям также не терпелось узнать, войдет ли она в состав постоянного комитета, если таковой будет сформирован на общем собрании. Матушка Абигайль ответила, что это не так просто, но она, конечно же, будет оказывать комитету избранных представителей посильную помощь, если люди обратятся к ней за советом. И ее вновь и вновь заверяли в том, что если будущий постоянный комитет откажется от ее помощи, то его публично заклеймят, и очень скоро. Итак, матушка Абигайль легла спать уставшая, но вполне удовлетворенная.

Как и Ник Андрос в тот вечер. За один день, благодаря листовке, отпечатанной на ротаторе, Свободная Зона Боулдера превратилась из аморфной группы беженцев в сообщество потенциальных избирателей. Людям это понравилось; у них появилось чувство места, за которое можно держаться после долгого периода свободного падения.

В тот день Ральф повез Ника на электростанцию. Он, Ральф и Стью договорились провести через день предварительное собрание на квартире у Стью и Франни. Это даст всем семерым дополнительные два дня, чтобы послушать, что говорят люди.

Ник улыбнулся и изобразил локаторы, приставив ладони к ушам.

— Читать по губам даже лучше, — сказал Стью. — Знаешь, Ник, я начинаю верить, что у нас действительно что-то получится с этими неисправными моторами. Брэд Китчнер не боится никакой работы. Если бы у нас было десять таких, как он, к первому сентября все в городе заработало бы.

Ник ответил ему кружком из большого и указательного пальцев, и они вошли в помещение электростанции.

В тот день Ларри Андервуд и Лео Рокуэй направились на запад по Арапахо-стрит к дому Гарольда. В рюкзаке, который Ларри пронес через всю страну, сейчас лежали лишь бутылка вина и шоколад «Пэйдэй».

Люси не было с ними — она и еще шесть человек нашли два грузовичка-развалюхи и начали очищать улицы и дороги в самом Боулдере и вокруг него от заглохших машин. Беда была в том, что они работали лишь временами, только тогда, когда несколько человек решали, что пора бы собраться и приняться за дело. Разрушающая пчела вместо созидающей пчелы, подумал Ларри, и его взгляд упал на листовку с заголовком «ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ» — та была прибита к телеграфному столбу. Может быть, это станет ответом. Черт, сколько людей вокруг хотели работать; им нужно было только, чтобы кто-то все скоординировал и сказал им, что делать. Он подумал, что больше всего они хотели поскорее стереть следы, напоминавшие о том, что произошло здесь в начале лета (неужели уже конец лета?), на манер того, как стирают с заборов бранные слова. Может быть, во всей Америке, от края и до края, нам и не удастся это сделать, подумал Ларри, но мы должны суметь сделать это здесь, в Боулдере, если матушка-Природа нам поможет.

Звон стекла заставил его обернуться. Лео запустил большим камнем в заднее стекло старого «форда». На капоте красовалась бамперная наклейка: «УБЕРИ СВОЮ ЗАДНИЦУ С ПРОХОДА — КАНЬОН ХОЛОДНОГО РУЧЬЯ».

— Не делай этого, Джо.

— Я Лео.

— Лео, извини. Не делай этого больше.

— Почему не делать? — с довольным видом спросил Лео, и Ларри не смог сразу найти удовлетворительный ответ.

— Потому что получается противный звук, — наконец сказал он.

— А-а-а. Ладно.

Они пошли дальше. Ларри заложил руки в карманы. Лео сделал то же самое. Ларри пнул ногой банку из-под пива. Лео свернул в сторону, чтобы пнуть валявшийся камень. Ларри начал насвистывать мелодию. Лео ловко аккомпанировал ему шипящими звуками. Ларри взъерошил волосы мальчугана, и тот, взглянув на него своими загадочными китайскими глазами, улыбнулся. А Ларри подумал: «Господи, да я ведь просто влюбляюсь в него. И дело зашло уже далеко».

Они дошли до сквера, о котором говорила Франни, напротив него находился зеленый дом с белыми ставнями. На бетонированной дорожке, ведущей к парадному входу, стояла тележка с кирпичами, а рядом лежала крышка от мусорного бака с готовым строительным раствором. Рядом на корточках сидел какой-то широкоплечий хлыщ без рубашки, показывающий улице шелушащуюся от загара спину. Орудуя мастерком, он выкладывал кирпичом ограждение вокруг цветочной клумбы.

Ларри вспомнил, как Франни сказала: «Он изменился… Не знаю как и даже того, почему, к лучшему ли это… и иногда мне страшно…» Потом он сделал шаг вперед и сказал именно то, что собирался сказать в течение долгих дней своего путешествия:

— Гарольд Лаудер, я полагаю?

Гарольд вздрогнул от удивления, затем резко обернулся, держа в одной руке кирпич, а другой замахнувшись мастерком со стекающим с него раствором, словно это было оружие. Краешком глаза Ларри заметил, как отпрянул назад Лео. И, конечно, первой мыслью его было то, что Гарольд выглядит совсем не так, как он себе его представлял. Вторая мысль имела отношение к мастерку: «Господи, неужели он собирается огреть меня этой штуковиной?». У Гарольда оказалось злое лицо с узкими темными глазами. Прямые волосы закрывали потный лоб. Почти белые губы были плотно сжаты.

И вдруг произошла метаморфоза, настолько внезапная и разительная, что Ларри потом не верилось, что он видел Гарольда напряженным и неулыбчивым, видел лицо человека, который скорее был способен мастерком замуровать кого-то в стену подвала, чем обложить кирпичами цветочную клумбу. Гарольд улыбнулся широкой безобидной улыбкой, на щеках у него появились ямочки. Его глаза утратили угрожающее выражение (они были бутылочно-зеленого цвета, и как только такие ясные, открытые глаза могли показаться угрожающими и даже темными?). Он воткнул мастерок в раствор — чвак — вытер руки о джинсы и протянул руку.

«Боже мой, да он просто ребенок, моложе меня. Едва ли ему больше восемнадцати, да я съем все свечи на его именинном пироге».

— По-моему, я вас не знаю, — произнес Гарольд с улыбкой, пожимая Ларри руку. У него была крепкая хватка. Руку Ларри покачали ровно в три приема, а потом отпустили. Это напомнило Ларри, как он пожал руку Джорджу Бушу, когда старый Бродяга[7] баллотировался в президенты. Это было на политическом митинге, который он посетил по мудрому совету своей матери. Если не хватает денег на кино, иди в зоопарк. Если не хватает денег на зоопарк, иди поглазей на политика.

Улыбка Гарольда была такой заразительной, что Ларри улыбнулся в ответ. Ребенок или нет, рукопожатие политика или нет, улыбка показалась ему совершенно искренней, и после стольких дней, после тех конфетных оберток перед ним Гарольд Лаудер во плоти.

— Да, не знаете, — сказал Ларри. — Но я знаком с вами.

— Как так! — воскликнул Гарольд и улыбнулся еще шире. «Если улыбка станет еще шире, — подумал Ларри с восхищением, — ее концы встретятся на затылке, а верхние две трети головы просто слетят».

— Я шел за вами по всей стране начиная от штата Мэн, — пояснил Ларри.

— Без дураков? Правда?

— Правда. — Ларри расстегнул рюкзак. — Здесь у меня есть кое-что для вас. — Он вытащил бутылку бордо и вручил ее Гарольду.

— Да ну, не надо, — сказал Гарольд, глядя на бутылку с некоторым удивлением. — Тысяча девятьсот сорок седьмой?

— Хороший год, — заметил Ларри. — И вот это.

В другую руку Гарольда он сунул около полдюжины конфет. Одна из них выскользнула из руки и упала в траву. Гарольд наклонился, чтобы поднять ее, и на мгновение Ларри уловил на его лице то прежнее выражение.

Затем Гарольд выпрямился, снова улыбаясь.

— Откуда вы узнали?

— Я шел по вашим знакам… и конфетным оберткам.

— Черт меня побери! Давайте зайдем в дом. Нам нужно пропустить по рюмочке, как любил говаривать мой отец. Мальчик будет пить кока-колу?

— Конечно, ты будешь, Л…

Ларри оглянулся, но Лео рядом не было. Далеко позади он рассматривал трещины на тротуаре, словно они представляли для него огромный интерес.

— Эй, Лео! Будешь колу?

Лео пробормотал что-то, но Ларри не расслышал.

— Говори громче! — сказал он раздраженно. — Для чего тебе Бог дал голос? Я спросил тебя, хочешь ли ты колу?

Едва слышно Лео ответил:

— Я пойду, проверю, пришла ли мама-Надин домой.

— Какого дьявола? Мы только что пришли сюда!

— Я хочу домой! — воскликнул Лео, оторвав взгляд от тротуара. То ли солнце слишком ярко отсвечивало в его глазах, и Ларри подумал: «Господи, да что же это такое? Он чуть не плачет».

— Секундочку, — сказал он Гарольду.

— Конечно, — ответил с улыбкой Гарольд. — Иногда дети стесняются. Я сам был таким.

Ларри подошел к Лео и присел на корточки так, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза.

— В чем дело, малыш?

— Просто я хочу домой, — сказал Лео, отводя взгляд. — Я хочу к маме-Надин.

— Ну, ты… — Ларри беспомощно замолчал.

— Хочу домой. — Мальчик быстро взглянул на Ларри. Его глаза сверкнули через плечо Ларри туда, где на лужайке стоял Гарольд. Затем он снова уставился на тротуар. — Пожалуйста.

— Тебе не нравится Гарольд?

— Не знаю… он нормальный… просто я хочу домой.

Ларри вздохнул:

— Сам дойдешь?

— Конечно.

— Ладно. Но мне, честно говоря, хотелось бы, чтобы ты пошел с нами и выпил колы. Я долго ждал встречи с Гарольдом. Ты ведь знаешь это?

— Да-а-а…

— И мы бы пошли домой вместе.

— Я не войду в тот дом, — прошипел Лео, на мгновение снова превратившись в Джо с пустыми, дикими глазами.

— Ладно, — поспешно сказал Ларри и встал. — Иди прямо домой. И держись подальше от шоссе.

— Хорошо. — И вдруг Лео выпалил тихим, свистящим шепотом: — Почему ты не идешь со мной? Прямо сейчас? Пойдем вместе! Пожалуйста, Ларри! Ладно?

— Господи, Лео, чего…

— Это я так, — пробормотал Лео. И не успел Ларри сказать и слова, как мальчик поспешил прочь. Ларри смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из вида. Затем он вернулся к Гарольду, обеспокоенно хмуря брови.

— Да ладно, все в порядке, — попытался успокоить его Гарольд. — Все дети странные.

— Да, уж этот наверняка, но у него есть на то право. Он многое пережил.

— Клянусь, так и есть, — поддакнул Гарольд, и на какое-то мгновение Ларри почувствовал недоверие, почувствовал, что столь поспешное сочувствие Гарольда к совершенно незнакомому мальчику такой же суррогат, как и яичный порошок.

— Ну хорошо, входите. — Гарольд сделал приглашающий жест. — Собственно говоря, вы мой первый гость. Франни и Стью заходили несколько раз, но они не в счет.

Его усмешка превратилась в улыбку, немного грустную, и Ларри вдруг охватило чувство жалости к этому мальчишке — потому что он действительно был всего-навсего мальчишкой. Он был одинок, а рядом стоял Ларри, прежний дружище Ларри, никогда слова доброго никому не сказавший, сплошь бравада и пустословие. Нет, это несправедливо. Пора прекращать быть таким недоверчивым.

— Я рад, — ответил он.

Гостиная была маленькой, но удобной.

— Я собираюсь все здесь обставить новой мебелью, когда получше разузнаю эти места, — сказал Гарольд. — Современной. Хром и кожа. Как говорят торговцы: «К черту бюджет! У меня карточка Хозяина».

Ларри от души рассмеялся.

— В подвале есть красивые бокалы, — продолжал Гарольд. — Я схожу за ними. Но если не возражаете, мне лучше воздержаться от шоколада — я не ем сладкого, пытаюсь похудеть, но вино мы обязательно попробуем, ведь это особый случай. Вы прошли через всю страну от штата Мэн, следуя за нами, ого, следуя моим — нашим — знакам. Это действительно что-то. Вам придется мне об этом рассказать. А пока присядьте в то зеленое кресло. Оно самое приличное среди всей этой рухляди.

Во время этого словоизлияния Ларри посетило последнее сомнение: «Он даже разговаривает как политик — гладко, быстро, бойко».

Гарольд вышел, а Ларри сел в зеленое кресло. Он услышал, как отворилась дверь, а затем тяжелые шаги Гарольда вниз по лестнице. Ларри огляделся. Н-да, бывают гостиные и получше, но с ковром и современной мебелью она будет выглядеть неплохо. Самое лучшее в этой комнате — камин. Красиво сработано, вручную. Но один камень в кладке держался непрочно. Ларри даже показалось, что его вынимали, а затем небрежно задвинули обратно. Оставив его так, словно кроссворд без одного фрагмента или повешенную криво картину. Гарольд все еще возился внизу. Ларри встал и легко вынул камень. Он уже было собирался вставить его поплотнее, как вдруг в углублении увидел книгу, ее обложка была припорошена каменной пылью, но не настолько, чтобы невозможно было прочитать единственное, оттиснутое золотом слово: «ЛЕТОПИСЬ».

Чувствуя легкий стыд от того, что он стал невольным свидетелем чьей-то тайны, Ларри вставил камень на место как раз вовремя — Гарольд поднимался по лестнице. На этот раз кладка была безупречной, и, когда Гарольд вернулся в гостиную, держа в руках по бокалу из дутого стекла, Ларри снова сидел в зеленом кресле.

— Пришлось задержаться, чтобы вымыть их, — сказал Гарольд. — Они немного запылились.

— Какие красивые, — заметил Ларри. — Я не могу ручаться, что это бордо не выдохлось. Может статься, мы будем угощаться уксусом.

— Волков бояться, — усмехнулся Гарольд, — в лес не ходить.

От его усмешки Ларри стало не по себе, и он поймал себя на мысли о том, что думает о «Летописи» — кому та принадлежала: Гарольду или прежнему владельцу дома? И если Гарольду, то что же, черт возьми, там может быть написано?

Откупорив бутылку бордо, они обнаружили к обоюдному удовольствию, что вино просто отличное. Спустя полчаса оба слегка захмелели, Гарольд даже немного больше, чем Ларри. Усмешка, не сходившая с лица Гарольда, стала еще шире.

А у Ларри развязался язык, и он сказал:

— Эти листовки. Общее собрание восемнадцатого.

Как получилось, что ты не вошел в этот комитет, Гарольд? Я думаю, что такой парень, как ты, просто рожден, чтобы быть там.

Гарольд расплылся в блаженной улыбке:

— Ну, я ужасно молод. Думаю, они решили, что у меня еще недостаточно опыта.

— Я считаю, это просто позор. — «Действительно он так считает?» Усмешка Гарольда. Темное, едва заметное подозрительное выражение. Действительно он так считает? Ларри и сам не знал.

— Ну, кто знает, что нас ожидает впереди? — философски заметил Гарольд. — Всякой собаке свое время.

Ларри ушел около пяти часов. Они расстались друзьями; Гарольд пожал ему руку, усмехнулся и сказал, чтобы тот почаще заходил. Но у Ларри почему-то появилось ощущение, что Гарольду будет абсолютно наплевать, если он больше не придет.

Он медленно прошел до тротуара и обернулся, но Гарольд уже скрылся в доме. Дверь была закрыта. В гостиной Гарольда было очень прохладно из-за опущенных жалюзи, внутри это казалось в порядке вещей, но теперь, снаружи, Ларри внезапно пришла в голову мысль, что это единственный дом из всех, в которых он побывал в Боулдере, где были опущены жалюзи и задернуты шторы. Конечно, подумал он, в Боулдере есть еще множество затемненных домов. Но то были дома мертвецов. Когда люди заболели, они задернули шторы, пытаясь оградиться от окружающего мира, подобно уползающим в укрытия животным, когда те чувствуют приближение смерти. Живые же — возможно, в знак подсознательного признания существования смерти — широко раздвинули шторы и распахнули окна.

От вина у Ларри слегка разболелась голова, он пытался убедить себя, что испытываемый им легкий озноб был следствием справедливой кары, ниспосланной за неумеренное питие хорошего вина, словно это был дешевый мускат. Но дело было вовсе не в этом. Ларри подумал: «Слава тебе, Господи, за видение в туннеле. Слава тебе, Господи, за избирательность восприятия. Потому что без него все мы уже могли бы войти в историю любовных иллюзий».

Его мысли путались. Внезапно его охватила уверенность, что Гарольд следит за ним сквозь планки жалюзи, сжимая и разжимая кулаки, словно душитель, а его улыбка превратилась в маску ненависти… Всякой собаке свое время. И тут же Ларри вспомнил ночь, проведенную в Беннингтоне на оркестровой площадке, когда он проснулся с ощущением ужаса от чьего-то присутствия… и как он затем услышал (или это ему только приснилось?) приглушенный стук удаляющихся на запад ботинок.

«Сейчас же прекрати. Прекрати пугать себя до смерти».

«Бут-Хилл. — В его воображении стали возникать ассоциации[8]. — Ради Христа, прекрати, лучше было не вспоминать о мертвецах за этими задернутыми шторами, лежащих в темноте, как в туннеле, тунелле Линкольна, а вдруг они все задвигаются, зашевелятся, Боже праведный, да прекрати же…».

И вдруг он поймал себя на воспоминании далекого детства. Мать повела его в зоопарк в Бронксе. Когда они вошли в обезьяний питомник, тяжелый дух ударил ему в ноздри так, словно его ударили кулаком не по носу, а прямо внутрь его. Он было повернулся, чтобы выскочить оттуда, но мать остановила его.

«Просто дыши спокойно, Ларри, — сказала она. — И через пять минут ты уже не будешь замечать никакого противного запаха».

Он остался, не веря ей, борясь с приступом тошноты (уже в семь лет для него не было ничего хуже рвоты), и оказалось, что она была права. Уже через полчаса он с удивлением наблюдал, как люди, только переступив порог обезьянника, начинали махать перед носом с выражением отвращения на лице. Он сказал об этом матери, и Элис Андервуд рассмеялась;

— Да, здесь по-прежнему плохо пахнет. Но не для тебя.

— Как так, мамочка?

— Я не знаю. Это может каждый. Нужно только сказать себе: «Сейчас я снова понюхаю, как НА САМОМ ДЕЛЕ пахнет в обезьяннике» — и сделать глубокий вдох. Он так и сделал, и снова появилась вонь, даже хуже, чем прежде, и его хот-доги и вишневый пирог стали снова подступать к горлу тошнотворным взбитым комком, и он бросился к двери, туда, на свежий воздух, и едва удержал все в себе.

«Это и есть избирательность восприятия, — подумал Ларри, — и мать знала, как это называется». Как только эта мысль оформилась в его сознании, он услышал голос Элис: «Только скажи себе: «Я сейчас снова понюхаю, как НА САМОМ ДЕЛЕ пахнет Боулдер». И он действительно вдыхал его именно так, он действительно вдыхал его. Он вдыхал то, что просачивалось через все закрытые двери и задернутые шторы, он вдыхал запах непрекращающегося гниения даже сейчас, когда почти все до единого вымерли.

Он шел все быстрее, он еще не бежал, но уже был близок к этому, вдыхая эту сочную, густую вонь, которую и он — и все остальные — перестали сознательно ощущать потому, что она была везде, она была всем, она окрашивала мысли, и уже не надо было задергивать шторы даже тогда, когда занимаешься любовью, потому что за задернутыми шторами лежат мертвые, а живые по-прежнему хотят смотреть в мир.

И снова у него подступило к горлу, но на этот раз это были не хот-доги и не вишневый пирог, а вино и конфеты «Пэйдэй». Потому что это был такой обезьян ник, из которого он никогда не сможет выбраться, разве что переправится на необитаемый остров, и, хотя по-прежнему для него не было ничего хуже рвоты, он собрался сделать это сейчас…

— Ларри? С тобой все в порядке?

Ларри был настолько потрясен, что у него из горла вырвалось тихое: «Айк!» — и он подпрыгнул. Это был Лео, сидевший на краю, тротуара в трех кварталах от дома Гарольда. Он играл шариком от пинг-понга.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Ларри. Его сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму.

— Я хотел, чтобы мы вдвоем пошли домой, — робко сказал Лео, — но мне не хотелось заходить в дом того парня.

— Почему? — спросил Ларри, садясь рядом с Лео.

Мальчик пожал плечами и перевел взгляд на шарик.

Тот ударялся о тротуар с тихим стуком — чпок! чпок! — и отпрыгивал назад в руки.

— Это очень важно для меня. Потому что Гарольд мне нравится… и не нравится. У меня к нему два чувства. Ты когда-нибудь чувствовал подобное к какому-нибудь человеку?

— У меня к нему одно чувство. — Чпок! Чпок!

— Какое?

— Я испугался, — просто сказал Лео. — Пойдем домой к маме-Надин и к маме-Люси.

Какое-то время они молча шли по Арапахо-стрит, Лео по-прежнему глухо бросал шарик о мостовую и ловил его.

— Извини, что заставил тебя так долго ждать, — наконец сказал Ларри.

— А-а, все в порядке.

— Нет, правда, если бы я знал, то поторопился бы.

— У меня ведь было дело. Я нашел это на лужайке. Это шарик для игры в понг-пинг.

— Пинг-понг, — рассеянно поправил Ларри. — Как ты думаешь, почему у Гарольда все окна занавешены?

— Чтобы никто не мог заглянуть, я так думаю, — ответил Лео. — Чтобы он мог заниматься тайными вещами. Как и мертвецы, верно? — Чпок! Чпок!

Они дошли до угла Бродвея и повернули на юг. Теперь они увидели других людей — выглядывающих из окон женщин в легких платьях, идущего куда-то мужчину и еще одного, сосредоточенно перебирающего рыболовные снасти в разбитой витрине магазина спорттоваров. Мимо них в обратном направлении проехал на велосипеде Дик Воллмен из их группы. Он помахал рукой Ларри и Лео. Те ответили ему.

— Тайные вещи, — размышлял Ларри вслух, вовсе не пытаясь вытянуть из мальчика что-либо еще.

— Может быть, он молится темному человеку, — как бы невзначай обронил Лео, и Ларри передернуло, словно он прикоснулся к оголенному проводу. Лео этого не заметил. Теперь он отбивал шарик два раза, вначале от тротуара, а затем ловил его на отлете от кирпичной стены, вдоль которой они шли… чпок-чпэк!

— Ты действительно так думаешь? — спросил Ларри как можно непринужденнее.

— Не знаю. Но он не такой, как мы. Он много улыбается. Но я думаю, что это черви внутри заставляют его улыбаться. Большие белые черви, которые пожирают его мозг.

— Джо… Лео, я хотел сказать…

Глаза Лео — потемневшие, отчужденные, китайские — вдруг прояснились. Он улыбнулся:

— Смотри, вон Дайана. Она мне нравится. Эй, Дайана — закричал он, размахивая руками. — Жвачка есть?

Дайана, которая смазывала цепное колесо по-паучьи тонкого десятискоростного велосипеда, обернулась, улыбаясь. Из кармана рубашки она вытащила пять пластин жевательной резинки, разложив их в руке веером, словно карты в покере. Со счастливым смехом Лео бросился к ней — с развевающимися на ветру волосами, с зажатым в руке шариком, оставив Ларри позади. Эта идея о белых червях под улыбкой Гарольда… откуда Джо («Нет, Лео, его зовут Лео, по крайней мере я в это верю») взял такую изощренную — и такую ужасную — идею? Этот мальчик побывал в состоянии полутранса. И не только он; как много раз за те несколько дней, которые они здесь, Ларри видел людей, останавливающихся, как вкопанные, посреди улицы с ничего не видящими глазами, а затем шедших дальше? Все изменилось. Казалось, весь спектр человеческого восприятия поднялся на целый уровень. Это чертовски пугало.

Ларри заставил свои ноги двигаться и направился туда, где Лео и Дайана делили жвачку.

В тот день Стью застал Франни за стиркой в маленьком дворике их дома. Наполнив таз водой, она всыпала туда чуть ли не полпачки порошка и размешала все ручкой швабры до образования густой белой пены. Она сомневалась, правильно ли все делает, но она ни за чтo на свете не пойдет к матушке Абигайль и не выкажет своего невежества. Франни погрузила одежду в воду, а вода была ледяной, затем прыгнула туда с мрачным видом и начала старательно шлепать ногами, как сицилийка, давящая виноград. «Новая модель стиральной машины «Мэйтэг-5000», — подумала она. — Метод взбивания обеими ногами, совершенный для ярких красок тончайшего нижнего белья, и…».

Обернувшись, она узрела своего милого; тот стоял у задней калитки и наблюдал за ней с выражением неподдельного удивления. Франни остановилась, немного запыхавшись.

— Ха-ха! Очень смешно. И долго ты там стоишь, красавчик?

— Пару минут. Признайся, как ты это называешь? Любовным танцем дикой утки?

— Снова ха-ха. — Франни холодно взглянула на Стью. — Еще одна подобная шуточка, и можешь спать на диване или на Флагстаффе вместе со своим дружком Гленом Бейтменом.

— Да ну, я не хотел…

— Здесь и ваша одежда, мистер Стюарт Редмен. Хоть вы у нас теперь и отец-основатель и все такое прочее, но это не мешает вам изредка оставлять на трусах гадкие пятна.

— Грубовато, моя милая.

— В данный момент я не склонна к вежливости.

— Ладно, вылези на минутку. Мне нужно с тобой поговорить.

Франни была рада этому, даже если ей придется мыть ноги перед тем, как забраться обратно. Ее сердце учащенно билось, не счастливо, а немного грустно, словно преданная часть механизма, которую вследствие отсутствия здравого смысла использовали не По назначению. Если моей прапрапрабабушке приходилось стирать именно таким образом, подумала Франни, то я имею полное право на ту комнату, которая со временем стала драгоценной гостиной моей матушки. Можно считать это своеобразной расплатой или чем-то в этом роде.

Франни с унынием взглянула на свои ноги. С них все еще не сошел слой серой мыльной пены. Она с отвращением стерла ее.

— Когда моя жена стирала вручную, — заметил Стью, — она пользовалась… как это называется? По-моему, стиральная доска. У моей мамы, я помню, их было штуки три.

— Я знаю, — раздраженно сказала Франни. — Мы с Джун Бринкмейер обошли половину Боулдера в поисках стиральной доски, но не нашли ни единой. Техника бастует.

Стью улыбнулся.

Франни уперлась руками в бока:

— Ты что, собираешься меня рассчитать к чертовой матери, Стюарт Редмен?

— Да нет. Просто я подумал, что, кажется, знаю, где достать стиральную доску. И для Джун тоже, если ей понадобится.

— Где?

— Дай мне сначала проверить. — Улыбка исчезла с его лица, он обнял Франни и прислонился лбом к ее лбу. — Я очень ценю то, что ты стираешь мне одежду, — сказал он, — и я знаю, что беременная женщина знает лучше своего мужа, что ей нужно делать, а что не нужно. Но, Франни, к чему такие хлопоты?

— К чему? — Она недоуменно посмотрела на него. — Да что же ты будешь носить? Ты хочешь ходить по городу в грязной одежде?

— Франни, магазины битком набиты одеждой. И на меня очень просто подобрать.

— Что, выбрасывать одежду только потому, что она грязная?

Несколько обеспокоенный, он пожал плечами.

— Ни за что, у-ф-ф, — сказала Франни. — Так было раньше, Стью. Как с коробками, в которые упаковывали биг-маки, и с одноразовыми бутылками. Больше такого не будет.

Он чмокнул ее.

— Хорошо. Только в следующий раз стирать моя очередь, слышишь?

— Конечно. — Она хитровато улыбнулась. — И как долго это будет продолжаться? Пока я не рожу?

— Пока мы не включим электричество, — ответил Стью. — Тогда я принесу тебе самую большую, самую блестящую машинку, которую ты когда-либо видела, и сам включу ее.

— Предложение принято. — Франни крепко поцеловала Стью, и он вернул ей поцелуй, перебирая сильными руками ее волосы. По ее телу разлилось тепло (жар, не надо стесняться, я вся горю, и так бывает всегда, когда он это делает) — вначале оно сосредоточилось в сосках, а затем растаяло внизу живота.

— Лучше перестань, — сказала она, слегка задыхаясь, — если собираешься ограничиться одной беседой.

— Мы, наверное, поговорим позже.

— Одежда…

— Пусть мокнет — грязь лучше отойдет, — сказал Стью серьезным тоном. Франни разобрал смех, и он закрыл ей рот поцелуем. Когда он поднял ее и понес в дом, ее поразило, как сильно солнце греет ее плечи, и она удивилась: «Бывало ли раньше так жарко? Прыщики все до единого исчезли у меня на спине… интересно, это ультрафиолет или высота? Неужели так каждое лето? Так жарко?»

А затем он начал любить ее, уже на лестнице он любил ее, раздевая донага, бросая ее в жар, заставляя ее любить его.

— Нет, ты сядь, — сказал он. — Говорю тебе, сядь, Франни.

— Стюарт, да оно задубеет. Я бухнула туда полпачки порошка…

— Не волнуйся.

И она села в шезлонг в тени крыши. Стью снял туфли, носки и закатал брюки выше колен. Когда он шагнул в таз и стал с серьезным видом топтать одежду, Франни, не сдержавшись, захихикала.

Стью посмотрел на нее:

— Хочешь провести ночь на диване?

— Нет, Стюарт, — ответила она с раскаянием, а затем снова рассмеялась… пока слезы не покатились градом и не заболели мышцы живота. Овладев собой в очередной раз, она сказала: — Говорю тебе в третий и самый последний раз, о чем ты пришел поговорить?

— Ах да. — Он маршировал в тазу, уже успев взбить целую подушку пены. На поверхность выплыли голубые джинсы, и он втоптал их обратно, выпустив на лужайку пушистую пенную струю. «Это напоминает… ох нет, отгони это, если не хочешь досмеяться до выкидыша».

— Сегодня вечером у нас будет первое заседание организационного комитета, — сказал Стью, выйдя из воды и садясь в другой шезлонг

— У меня есть два ящика пива, сырные крекеры, плавленые сырки, консервированные огурчики, которые, должно быть, еще…

— Да я не о том, Франни. Утром приходил Дик Эллис и сказал, чтобы его кандидатуру сняли.

— Неужели? — удивилась Франни. Дик, как ей казалось, был не из тех, кто боится ответственности.

— Он сказал, что будет рад выполнить любую работу, как только у нас появится настоящий врач, но до тех пор он не может. Сегодня к нам прибыло еще двадцать пять человек, и у одной из женщин гангрена ноги. И все из-за царапины, которую она заработала, по всей видимости, проползая под колючей проволокой. Дик спас ее… Дик и та медсестра, которая пришла с Андервудом. Высокая красивая девушка. Лори Констебл, так ее зовут. Дик сказал, что он не спас бы женщину, если бы не Лори. В общем, они отняли ей ногу по колено, и оба устали до смерти. У них ушло на операцию три часа. Плюс к этому у них мальчик с судорожными припадками, и Дик доводит себя до умопомешательства, пытаясь выяснить, что это — эпилепсия, следствие повышения внутричерепного давления или, может быть, диабет. У нас уже было несколько случаев отравления просроченными консервами, и Дик сказал, что немало людей умрет от этого, если мы не выпустим обращение, причем как можно скорее, с разъяснением, как выбирать продукты питания. Вот, так на чем я остановился? Две сломанные руки, один случай гриппа…

— Боже мой! Ты сказал грипп?!

— Успокойся. Это обычный грипп. Аспирин запросто сбивает жар… и он уже не возвращается. Также никаких черных пятен на шее. Но Дик не уверен, какой антибиотик лучше применять, и засиживается допоздна, пытаясь найти ответ. Он также боится распространения гриппа, ведь люди впадут в панику.

— А кто заболел?

— Женщина по имени Рона Хьюитт. Она прошла пешком почти всю дорогу от Ларами, штат Вайоминг. Дик говорит, что от нее остались кожа да кости.

Франни сочувственно покачала головой.

— К счастью для нас Лори Констебл, похоже, влюбилась в Дика, хотя он в два раза старше ее. Но я считаю, это нормально.

— Как великодушно с вашей стороны, Стюарт, удостоить их своего одобрения.

Он улыбнулся:

— Дику сорок восемь, и у него барахлит сердце. И он чувствует, что именно в данный момент не может заниматься всем сразу… фактически сейчас он учится на врача, подумать только! — Стью серьезно посмотрел на Франни. — Теперь я понимаю, почему эта Лори влюбилась в него. Он больше кого бы то ни было из находящихся здесь подходит для роли героя. Он ведь всего-навсего сельский ветеринар и до смерти боится убить кого-нибудь. И он понимает, что с каждым днем людей будет приходить все больше, и некоторым из них понадобится его помощь.

— Стало быть, нам нужен еще один человек в комитете.

— Да. Ральф Брентнер предлагает Ларри Андервуда, и, судя по твоим словам, он показался тебе парнем что надо.

— Да. Мне кажется, что он справится. А сегодня я встретила его девушку в центре города. Люси Суэнн, так ее зовут. Она очень милая и просто боготворит Ларри.

— Я полагаю, все истинные женщины испытывают подобное чувство. Но честно говоря, Франни, мне не нравится то, что он выложил всю историю своей жизни первому встречному.

— Мне кажется, так получилось потому, что сначала я шла с Гарольдом. Думаю, он так и не понял, почему я оказалась с тобой, а не с ним.

— Интересно, кем ему кажется Гарольд? — задумчиво спросил Стью.

— Спроси у него, и сам поймешь, — ответила Франни. — Ты собираешься предложить ему войти в комитет?

— Скорее всего, да. Мне хотелось бы включить в комитет того старика, которого все называют Судьей. Но ему семьдесят, а это уж слишком много.

— Ты разговаривал с ним о Ларри?

— Нет. Это сделал Ник. Ник Андрос не дурак, Франни. Он внес кое-какие изменения в то, что предложили мы с Гленом. Глена это немного вывело из себя, но даже ему пришлось согласиться, что соображения Ника дельные. В общем, Судья сказал Нику, что Ларри как раз тот человек, который нам нужен. По его словам, Ларри как раз ищет дело для себя и у него все еще впереди.

— Я бы назвала это довольно убедительной рекомендацией.

— Да, — согласился Стью. — Но я хочу выяснить, что Ларри думает о Гарольде, прежде чем приглашу его в общую упряжку.

— Ну причем здесь Гарольд? — спросила она с беспокойством.

— Могла бы точно так же спросить, причем здесь ты, Франни. Ты по-прежнему чувствуешь себя ответственной за него.

— Разве? Не знаю. Но когда я думаю о нем, то всегда чувствую себя немного виноватой — вот что я могу тебе сказать.

— Почему? Потому что я отнял у него женщину? Франни, ты когда-нибудь его хотела?

— Нет. О Господи, нет. — Она едва сдерживала дрожь.

— Однажды я ему солгал, — признался Стью, снова усаживаясь рядом. — Ну… не то чтобы солгал. Это было в тот день, когда мы встретились, все трое. Четвертого июля. Я сказал, что ты мне не нужна. Откуда я мог знать тогда, нужна ты мне или нет? В книгах можно встретить такое чувство, как любовь с первого взгляда, но в реальной жизни… Он запнулся и расплылся в улыбке.

— Отчего вы улыбаетесь, Стюарт Редмен?

— Просто я подумал, — сказал он, — что в реальной жизни у меня на это ушло по крайней мере… — Он в раздумье потер подбородок. — Ну, скажем, четыре часа.

— Какой ты милый. — Она поцеловала его в щеку.

— Это правда. Во всяком случае то, что он по-прежнему помнит сказанное мной как ложь.

— Он никогда не позволяет сказать дурного слова о тебе, Стью… или о ком-нибудь другом.

— Да, — согласился Стью. — Он улыбается. — И это то, что мне не нравится.

— Ты ведь не думаешь, что он… замышляет месть или что-нибудь в этом роде?

Стью, улыбнувшись, встал.

— Нет, только не Гарольд. Глен считает, что формирование оппозиционной партии завершится, как только они возьмут к себе Гарольда. С этим все ясно. Но хотелось бы надеяться, что он не будет пытаться испортить нам все, что мы сейчас делаем.

— Только вспомни, как он боится и как он одинок.

— И ревнует.

— Ревнует? — Франни задумалась. — Я так не думаю, я действительно так не думаю. Я разговаривала с ним, и, мне кажется, я бы почувствовала. Хотя он, может быть, не ожидал, что не войдет в организационный комитет…

— Это было одно из односторонних — подходящее слово? — решений Ника, с которыми нам пришлось смириться. Но все мы сошлись в одном: ни один из нас не доверяет ему полностью.

— В Оганквите, — сказала Франни, — он был самым несносным мальчишкой, какого только можно себе представить. Все это, я думаю, из-за его положения в семье… им, должно быть, казалось, что он вылупился из вороньего яйца, что-то в этом роде… но после гриппа он вроде бы изменился. По крайней мере, так показалось мне. Он старался быть, ну… мужчиной. Затем он снова изменился. Ни с того ни с сего. Начал беспрестанно улыбаться. С ним стало невозможно поговорить. Он… сам в себе. Так обычно происходит с людьми, когда они обращаются в веру или читают… — Внезапно Франни запнулась, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде страха.

— Читают что? — спросил Стью.

— Что-то такое, что изменяет их жизнь, — сказала она. — «Капитал», «Майн кампф». Или какие-то перехваченные любовные письма.

— О чем ты говоришь?

— Гм-м. — Ее взгляд остановился на нем, словно она внезапно пробудилась от глубокого дневного сна. Затем Франни улыбнулась. — Ты не собираешься к Ларри Андервуду?

— Конечно… если с тобой все в порядке.

— Я более чем в порядке. И чувствую себя прекрасно. Иди же. Кш-ш-ш. Собрание в семь. Если ты поторопишься, то еще успеешь вернуться, чтобы поужинать перед собранием.

Стью был уже у ворот, когда Франни крикнула ему вслед:

— Не забудь спросить его, что он думает о Гарольде!

— Не беспокойся. Не забуду.

— И смотри ему в глаза, когда он будет отвечать, Стюарт.

Когда Стью как бы невзначай спросил, что Ларри думает о Гарольде (Стью пока еще ничего не сказал о вакансии в организационном комитете), в глазах того появилось одновременно настороженное и озадаченное выражение.

— Франни рассказала вам о том, что я зациклился на Гарольде, да?

— Н-да.

Ларри и Стью сидели в гостиной придорожного домика у Столовой горы. Из кухни доносился шум — Люси готовила обед, подогревая содержимое каких-то банок на гриле, работавшем на газовых баллонах, Ларри приволок его неизвестно откуда. Хлопоча, она напевала «Красотки, красотки, красотки кабаре…», в голосе ее звучало счастье.

Стью закурил. Количество выкуриваемых сигарет он уменьшил до пяти-шести в день; ему вовсе не улыбалась перспектива быть прооперированным Диком Эллисом по поводу рака легких.

— Ну, все то время, когда я шел за Гарольдом, я неустанно повторял себе, что он, вероятно, не совсем такой, каким я его представляю. Так и оказалось на самом деле, но я пытаюсь понять, что же в нем не так. Он был чертовски любезен. Гостеприимен. Откупорил бутылку вина, которую я ему принес, и мы выпили за здоровье друг друга. Мы хорошо провели время, но…

— Но?

— Мы подошли к нему со спины. Я и Лео. Он клал кирпичи вокруг цветочной клумбы и так резко обернулся… думаю, он не заметил, как мы подошли, пока я не заговорил… и на мгновение мне показалось такое, что я сказал себе: «Свят-свят, да этот хлыщ сейчас прибьет меня».

В дверях появилась сияющая Люси.

— Стью, вы не останетесь с нами обедать? Мы так много не съедим.

— Спасибо, но меня ждет Франни. Я могу задержаться еще на четверть часика, не больше. В другой раз, Люси, спасибо.

— Хорошо. — Она вернулась в кухню.

— Вы пришли только для того, чтобы спросить о Гарольде? — полюбопытствовал Ларри.

— Нет, — ответил Стью, принимая решение. — Я пришел спросить, не войдете ли вы в организационный комитет? Один из наших, Дик Эллис, отказался.

— Даже так? — Ларри отошел к окну и стал разглядывать пустынную улицу. — А я уж было собрался снова вернуться в рядовые.

— Решение, конечно, за вами. Нам, нужен еще один человек. Рекомендовали вас.

— А кто, если не возражаете, на…

— Мы спрашивали разных людей. Франни вы кажетесь прямым и открытым человеком. Ник Андрос разговаривал — ну, он не разговаривает, но вы меня поняли, — с одним из тех, кто пришел с вами. С судьей Фаррисом.

Ларри просиял:

— Судья дал мне рекомендацию? Здорово. Знаете, вот его бы следует включить. Он чертовски умен.

— У Ника такое же мнение. Но Судье семьдесят, а наши медицинские возможности весьма ограничены.

Ларри повернулся, ловя взгляд Стью, и с едва заметной улыбкой сказал:

— Этот комитет не такой уж временный, каким кажется на первый взгляд, верно?

Стью улыбнулся, немного расслабившись. Он еще не решил, каково его мнение о Ларри Андервуде, но было вполне ясно, что у этого парня есть голова на плечах.

— Ну, скажем так. Мы хотели бы, чтобы наш комитет был избран на полный срок.

— Желательно без оппозиции, — полувопросительно заметил Ларри. Он смотрел в глаза Стью дружелюбно, но проницательно — очень проницательно. — Хотите пива?

— Лучше не надо. Немного перебрал с Гленом Бейтменом пару ночей назад. Франни очень терпеливая, но не стоит еще раз испытывать ее терпение. Так что скажете, Ларри? Пойдете в упряжку?

— Я думаю… черт, я говорю — да. Мне казалось, что не может быть большего счастья, если я, придя сюда, сброшу груз ответственности за своих людей, и пусть кто-нибудь другой верховодит. Вместо этого, извините за грубую шутку, меня только что пробурили до самого пупа.

— Сегодня вечером у меня состоится заседание по поводу общего собрания восемнадцатого августа. Как вы, сможете прийти?

— Конечно. Люси можно взять с собой?

Стью отрицательно покачал головой:

— Ей об этом ни слова. Мы хотели бы пока попридержать кое-что в узком кругу.

Улыбка исчезла с лица Ларри.

— Я не любитель сборищ рыцарей плаща и кинжала, Стью. И лучше сказать об этом сразу, пока это не вылилось неизвестно во что. Думаю, то, что произошло в июне, случилось только из-за того, что слишком много людей передержали кое-что в узком кругу. Это не было действом Господа Бога. Это было действом чисто человеческого безрассудства.

— Вот поэтому вы не хотите войти, как и матушка. — Стью все еще расслабленно улыбался. — Как ни странно, но я с вами согласен. Но что бы вы чувствовали, если бы сейчас была война?

— Я не совсем понимаю вас.

— Тот человек, который нам снился. Не думаю, что он просто так взял и исчез.

Ларри задумался, ошеломленный.

— Глен сказал, что он может понять, почему никто об этом не говорит, — продолжал Стью. — Все люди здесь по-прежнему будто контужены. Им кажется, что они прошли через ад, чтобы попасть сюда. И они хотят только одного — зализать свои раны и похоронить мертвых. Но если матушка Абигайль здесь, то он — там. — Стью кивнул головой в сторону окна, из которого открывался вид на поднимавшуюся в летнем мареве горную гряду Флатирон. — И может быть, большинство из находящихся здесь не думает о нем, но клянусь последним долларом, что он думает о нас.

Ларри обеспокоенно посмотрел на кухонную дверь, но Люси вышла поболтать с Джейн Ховингтон, жившей по соседству.

— Вы думаете, он следит за нами, — сказал он тихим голосом. — Приятная мыслишка, особенно перед обедом. Улучшает аппетит.

— Ларри, я и сам ни в чем не уверен. Но матушка говорит, что это так просто не кончится: либо он победит нас, либо мы его.

— Надеюсь, она не говорит это всем подряд. Тогда все ринулись бы в чертову Австралию.

— Думаю, секреты долго не хранятся.

— Да, но этот… — Ларри запнулся. Стью дружелюбно улыбался, и Ларри ответил ему улыбкой, хотя и довольно кислой. — Хорошо. Ваша взяла. Мы обсудим это и закроем рты на замок.

— Прекрасно. До встречи в семь часов. Еще раз спасибо Люси за приглашение, — сказал Стью. — Мы с Франни ловим ее на слове и не заставим себя долго ждать.

Когда Стью был уже у двери, Ларри окликнул его. Стью обернулся, вопросительно подняв брови.

— Есть один мальчик, — медленно произнес Ларри, — он пришел с нами из штата Мэн. Его зовут Лео Рокуэй. У него были свои проблемы. Мы с Люси как бы делили его с женщиной по имени Надин Кросс. Надин не совсем обычная, вы понимаете?

Стью кивнул головой. До него доходили слухи о странных оценивающих взглядах, которыми обменялись матушка Абигайль и Надин Кросс, когда Ларри привел свою группу.

— Надин заботилась о Лео, пока я не встретил их. Лео как бы видит людей насквозь. И он, кстати, не единственный. Может быть, всегда были такие люди, но после гриппа их, кажется, стало больше. А Лео… он ни за что на свете не соглашался войти в дом Гарольда. Он даже не захотел остаться на лужайке перед домом. Это… странно, не так ли?

— Да, — согласился Стью.

Они задумчиво посмотрели друг на друга, а затем Стью отправился домой. Франни, казалось, полностью была поглощена собой во время ужина и говорила мало. А когда она домывала последнюю тарелку в пластмассовом ведре, начали сходиться приглашенные на первое заседание организационного комитета Свободной Зоны.

Как только Стью отправился к Ларри, Франни бросилась наверх в спальню. В углу шкафа лежал ее спальный мешок, провезенный ею через всю страну привязанным к сиденью мотоцикла. Свои вещи она хранила в сумочке на молнии. Большинству из этих вещей нашлось место в их квартире со Стью, но некоторые так и остались в спальном мешке. Там были баночки с антисептической мазью — после смерти родителей у нее появилась кожная сыпь, теперь уже исчезнувшая, специальные отбеливающие тампоны на случай, если появятся пятна (она слышала, что у беременных иногда такое бывает), две пачки дешевых сигар, одна помеченная «МАЛЬЧИК!», а другая — «ДЕВОЧКА!». А на самом дне лежал ее дневник.

Франни задумчиво смотрела на тетрадь. Она сделала в ней всего восемь или десять записей после прибытия в Боулдер, большинство из них были короткими, часто обрываясь на полуслове. Великое излияние накатило и отхлынуло, пока они были в пути… как послед, с грустью подумала она. За последние четыре дня не было написано ни строчки, и она подозревала, что со временем дневник может оказаться насовсем вычеркнутым из памяти, хотя ранее она твердо намеревалась вести подробные записи, когда все понемногу уляжется. Ради ребенка. Сейчас все еще раз ярко вспыхнуло у нее в памяти.

«Так обычно происходит с людьми, когда они обращаются в веру… или читают что-то такое, что изменяет их жизнь… как перехваченные любовные письма…»

Внезапно ей показалось, что тетрадь потяжелела и что от одного раскрытия ее у нее на лбу выступил пот и… и… Она испуганно оглянулась, сердце ее бешено застучало. Что это там шуршит? Наверное, мышь скребется за стеной. Конечно, что же еще. Скорее всего, это всего лишь больное воображение. Не было никакой причины, совсем никакой причины для того, чтобы начать внезапно думать о человеке в черном одеянии. Ее ребенок жил в ней, а это была всего-навсего тетрадь, и в любом случае не было способа определить, читали ли эти записи, а даже если тот и был, то не существовало способа определить, что человеком, читавшим это, был Гарольд Лаудер.

И все-таки она начала медленно перелистывать страницы под щелканье затвора объектива недавнего прошлого, словно черно-белые фотографии.

«Сегодня мы восхищались ими, а Гарольд все говорил и говорил о цвете, структуре и тоне, и Стью подмигнул мне с самым серьезным видом. Горе мне, я ответила ему тем же…»

«Гарольд, конечно же, будет возражать по основным принципам. Иди ты к черту, Гарольд, подрасти еще!»

«… и я заметила, как он собирается выдать свои очередные Патентованные Гарольдом Лаудером Умнейшие Замечания…» (Боже мой, Франни, зачем ты вообще писала это о нем? С какой целью?)

«Ну, ты же знаешь Гарольда… его развязные манеры… этот помпезный тон и высказывания… ненадежный мальчишка…»

Это была запись от двенадцатого июля. Переворачиваемые страницы так и порхали под ее пальцами. Она спешила побыстрее добраться до конца, а фразы все бросались в глаза, как будто хлестали ее по лицу. «Во всяком случае, на удивление от Гарольда уже не воняло… Сегодня вечером дыхание Гарольда способно было спугнуть даже самого дракона…» И многое, кажущееся чуть ли не пророчеством: «Он накапливает поражения, как пират сокровища». Но с какой целью? Чтобы питать свое чувство тайного превосходства и манию преследования? Или это своего рода воздаяние?

«Ох, он составляет список… и, просмотрев пару раз… он поймет… кто плох и кто хорош…» Затем запись первого августа, всего лишь две недели назад: «Вчера ничего не писала, была слишком счастлива. Была ли я когда-нибудь так счастлива? Думаю, нет. Мы со Стью вместе. Мы…» Франни перевернула страницу. Первыми словами в самом верху были: «Занимались любовью дважды». Но не успели глаза остановиться на них, как взгляд ее метнулся на полстраницы ниже. Там рядом с болтовней о материнском инстинкте было нечто, приковавшее ее взгляд и заставившее ее чуть ли не окаменеть. Это был темный, грязный отпечаток большого пальца.

В голове у нее стремительно промелькнуло: «Целыми днями, ежедневно, я ехала на мотоцикле. Конечно, каждый раз, перед тем как взять ее, я старалась умыться, но руки пачкаются, и…» Франни вытянула руку и совсем не удивилась тому, что та сильно дрожит. Она приложила большой палец к пятну. Оно было намного больше. Ну конечно, сказала она себе. Когда сильно испачкаешься, пятно, естественно, оказывается больше. Вот почему, все дело в том, насколько… Но этот отпечаток пальца был не настолько грязен. Тонкие линии, петли и завитки были большей частью чистыми. И это были не грязь и не мазут, не надо себя разыгрывать. Это был засохший шоколад. «Пэйдэй», — подумала Франни. — Шоколадные конфеты «Пэйдэй».

Какое-то мгновение она боялась даже оглянуться — страшно было вдруг увидеть нависшую над плечами ухмылку Гарольда, как у чеширского кота в «Алисе». Толстые губы Гарольда, шевелящиеся в такт произносимым словам: «Всякой собаке свое время, Франни. Всякой собаке свое время».

Но даже если Гарольд заглянул в ее дневник, должно ли это означать, что он замышляет какую-то вендетту против нее и Стью или еще кого-нибудь? Конечно же, нет. «Но Гарольд изменился», — прошептал внутренний голос.

— Черт побери, он не настолько изменился! — крикнула Франни в пустоту комнаты, вздрогнув от звука собственного голоса. Спрятав дневник, она спустилась вниз и занялась приготовлением ужина. Сегодня надо поесть пораньше из-за заседания… и вдруг это заседание показалось ей не таким важным, как прежде.

Выдержки из стенограммы заседания Организационного комитета,

13 августа 1990 года.

Заседание проводилось на квартире Стью Редмена и Франни Голдсмит. Присутствовали все члены оргкомитета: Стюарт Редмен, Франни Голдсмит, Ник Андрос, Глен Бейтмен, Ральф Брентнер, Сьюзен Штерн и Ларри Андервуд.

Председатель — Стюарт Редмен.

Секретарь — Франни Голдсмит.

Эта стенограмма (плюс полная запись на кассетах каждого шороха и вздоха для всякого любопытствующего, достаточно безумного, чтобы захотеть их прослушать) будет помещена в депозитный сейф Первого Национального банка Боулдера.

Стью Редмен предложил обсудить обращение к гражданам об опасности пищевых отравлений, составленное Диком Эллисом и Лори Констебл (с бросающимся в глаза заголовком «ЕСЛИ ВЫ ЕДИТЕ, ТО ДОЛЖНЫ ЭТО ПРОЧЕСТЬ!»). Такое обращение необходимо срочно напечатать и развесить по всему Боулдеру до общего собрания 18 августа, так как в городе уже отмечено пятнадцать случаев пищевого отравления, причем два из них — очень серьезные. Одобрив обращение, комитет поручил Ральфу отпечатать тысячу экземпляров и с помощью девятерых активистов развесить их по всему городу…

Сьюзен Штерн представила следующий пункт повестки дня, который хотели выдвинуть для обсуждения Дик Эллис и Лори Констебл (мы пожалели о том, что их на заседании не было). Оба они считают, что должен быть создан Похоронный комитет; по предложению Дика на общем собрании этот вопрос надо было бы представить не как угрозу здоровью — иначе вероятна возможность паники, — но как «подобающее нам дело». Все мы знаем, что в Боулдере удивительно мало трупов в пропорции с численностью населения города до эпидемии, но мы не знаем почему… однако сейчас это не имеет значения. И все же здесь тысячи мертвых тел, которые следует поскорее захоронить, если мы намерены оставаться в Боулдере. На вопрос Стью, насколько серьезна эта проблема в настоящий момент, Сьюзен ответила, что, по ее мнению, та станет более чем серьезной осенью, когда на смену сухой жаркой погоде придут дожди. По предложению Ларри было решено вынести на собрание 18 августа проект Дика о создании Похоронного комитета с некоторыми дополнениями.

Затем Ральф Брентнер зачитал подготовленный Ником Андросом текст, который приводится дословно:

«Одной из наиболее важных проблем, стоящих перед Организационным комитетом, является следующая: согласен ли комитет уведомлять матушку Абигайль обо всем, что будет происходить на наших заседаниях, открытых и закрытых? Вопрос может быть поставлен и по-другому: облечет ли матушка Абигайль этот комитет, а также избранный впоследствии Постоянный комитет своим полным доверием и будет ли она осведомлять его членов обо всем, что происходит на ее заседаниях с Богом или Кем-бы-то-ни-было… в особенности на закрытых заседаниях?

Это может прозвучать бессмыслицей, но позвольте мне дать объяснения, так как на самом деле это прагматический вопрос. Мы должны раз и навсегда отвести матушке Абигайль определенное место в нашем сообществе, поскольку наша проблема не только в том, «чтобы снова стать на ноги». Если бы это было так, нам вовсе не нужно было бы отводить ей первую роль. Как мы знаем, существует другая проблема, проблема человека или, как мы его иногда называем, темного человека, или, как говорит Глен, Противника. Мое доказательство его существования — очень простое, и я думаю, что большинство людей в Боулдере согласятся с моими рассуждениями — если они вообще задумаются над этим.

Вот оно: «Мне снилась матушка Абигайль, и она существует; мне снился темный человек, и, следовательно, он должен быть, хотя я его ни разу не видел». Люди здесь любят матушку Абигайль, и я сам люблю ее. Но мы не достигнем многого — фактически ничего не достигаем, если не начнем с одобрения ею того, чем мы занимаемся.

Поэтому сегодня днем я навестил почтенную леди и прямо поставил перед ней вопрос с упором на следующее: «Вы будете с нами?» Она сказала, что будет, но с определенными условиями. Она была совершенно откровенной, сказав, что мы абсолютно свободны в «мирских делах» — ее выражение — по руководству сообществом. Расчистка улиц, распределение жилья, включение электроэнергии.

Но она также предельно четко дала понять о своем желании, чтобы с ней консультировались по всем вопросам, касающимся темного человека. Она твердо верит, что все мы — фигуры в шахматном поединке между Богом и Сатаной; что главным агентом Сатаны является Противник, которого, как она сказала, зовут Ренделл Флегг (насколько она понимает, «это то имя, которым он сейчас пользуется»); что по приметам, известным только Господу Богу, Он выбрал ее Своим доверенным лицом в этом деле. Она верит, что приближается борьба и будет так — либо мы его, либо он нас. Она считает, что нет ничего главнее этой борьбы, и она непреклонна в том, чтобы с ней консультировались, когда наши обсуждения будут касаться этого… и его.

Сейчас я не собираюсь вдаваться в религиозный смысл всего этого или спорить о том, права она или нет, но должно быть очевидно, что перед нами ситуация, с которой мы должны справиться. Поэтому у меня есть ряд предложений».

Последовало короткое обсуждение соображений Ника.

Ник выдвинул предложение: не могли бы мы в качестве комитета согласиться не обсуждать сейчас теологическое и сверхъестественное значение дела Противника?

Проголосовав 7: 0, комитет согласился прекратить обсуждение, по крайней мере в то время, пока мы «на сессии».

Затем Ник выдвинул еще одно предложение: согласимся ли мы, что главным секретным делом комитета является вопрос о том, как нам справиться с этой силой, известной под именем темного человека, Противника или Ренделла Флегга? Глен Бейтмен поддержал это предложение, добавив, что время от времени должны обсуждаться и другие дела — такие как действительно неотложная потребность создания Похоронного комитета, что мы должны быть ближе к делу. Предложение прошло единогласно.

Ник вернулся к своему первоначальному предложению о том, чтобы информировать матушку Абигайль о всех общественных и личных делах комитета. И это было одобрено единодушно.

Решив дело о матушке Абигайль, комитет по просьбе Ника перешел непосредственно к вопросу о темном человеке. Ник предложил отправить на Запад троих добровольцев, которые бы внедрились в окружение темного человека с целью получить информацию о том, что там происходит на самом деле.

Сьюзен Штерн вызвалась первой. После короткого, но бурного обсуждения этого Глен Бейтмен внес свое предложение: решено, что ни один из членов как оргкомитета, так и постоянного комитета не имеет права участвовать на добровольной основе в выполнении подобных задач. Сьюзен Штерн пожелала узнать почему.

Глен: Все с должным чувством уважения относятся к вашему честному стремлению помочь, Сьюзен, но дело в том, что мы просто не знаем, вернутся ли вообще эти люди назад, когда и в каком виде. Тем временем мы заняты не такой уж незначительной работой по налаживанию жизни в Боулдере. Если вы уйдете, нам придется заполнить ваше место кем-нибудь со стороны и вводить его в уже пройденный вами курс дела. Не думаю, что мы можем позволить себе терять столько времени.

Сьюзен: Полагаю, что вы правы… или, по крайней мере, чувствую это… но меня действительно иногда удивляет, неужели эти две вещи — одно и то же. Или даже обычно одно и то же. Вы говорите, что мы не можем послать кого-нибудь из комитета, потому что так чертовски незаменимы. Поэтому мы просто… просто… как бы это сказать…

Стью: Прячемся за чужими спинами?

Сьюзен: Спасибо. Именно это я и имела в виду. Мы, прячась за чужими спинами, отправим туда кого-то, может быть, даже обрекая его на распятие или и того хуже.

Ральф: Что может быть хуже этого?

Сьюзен: Не знаю. Если кто-то и знает, то это Флегг. Просто я ненавижу это.

Глен: Вы можете ненавидеть это, но вы очень сжато выразили нашу позицию. Мы здесь занимаемся политикой. Первые политики новой эры. Мы должны быть уверены, что наше дело — нечто большее, чем те дела, из-за которых политики до нас отправляли людей на смерть в ситуации «жизнь или смерть».

Сьюзен: Никогда не думала, что буду заниматься политикой.

Ларри: Добро пожаловать в клуб.

Предложение Глена о том, что ни один из членов комитета не может идти в разведку, было принято единогласно. Затем Франни Голдсмит спросила Ника, по каким качествам следует отбирать будущих тайных агентов и что они должны будут выяснить.

Ник: «Мы не знаем, что можно узнать, до тех пор, пока они не вернутся. Если они действительно вернутся. Дело в том, что мы не имеем ни малейшего понятия о том, что он там замышляет. Мы более или менее напоминаем рыболовов, которые используют человеческую наживку».

По мнению Стью, комитету следует выбрать людей, которым можно полностью доверять. Все проголосовали за то, чтобы большая часть дискуссии, начиная с этого пункта и далее, была дословно переписана с аудиокассет в протокол заседания. Нам представляется важным сохранить дословную запись нашей дискуссии по делу о разведчиках (или шпионах) в связи с его особой деликатностью.

Ларри: У меня на примете есть кандидатура. Полагаю, для кого-то из вас, кто его не знает, это прозвучит обычно, но это может стать действительно хорошей идеей. Я предложил бы судью Фарриса.

Сьюзен: Что, этого старика? Ты, должно быть, с ума сошел, Ларри!

Ларри: Он умнейший человек из всех, кого я когда-либо встречал. И ему всего лишь семьдесят. Для сравнения — Рональд Рейган был президентом и в более преклонном возрасте.

Франни: Я бы не назвала это таким уж убедительным доводом.

Ларри: Но он здоров и бодр. И я думаю, что темный человек вряд ли подозревает, что мы можем послать такого старика, как Фаррис, шпионить за ним… и, как вы сами понимаете, мы должны принимать в расчет и его подозрения. Он наверняка ожидает от нас подобного хода, и я совсем не удивлюсь, если у него есть пограничные патрули, которые рассматривают всех входящих туда как потенциальных шпионов. И — это прозвучит цинично, я знаю, в особенности для Франни, — но если мы потеряем его, мы не потеряем кого-нибудь, у кого добрых пятьдесят лет впереди.

Франни: Ты прав. Это звучит цинично.

Ларри: И мне хотелось бы добавить последнее: я знаю, что Судья согласится. Он действительно хочет помочь. И я на самом деле думаю, что он с этим справится.

Глен: Еще одно мнение принято. Кто еще хочет высказаться по этому вопросу?

Ральф: Я скажу по-другому, потому как не знаю этого человека. Думаю, мы не должны швыряться человеком только потому, что он стар. В конце концов, смотрите, кто здесь главный — старая женщина, которой уже сто с лишним.

Сьюзен: Послушай, Ларри. А что, если он одурачит темного человека, а потом умрет от сердечного приступа во время выполнения задачи по возвращению назад?

Стью: Это может произойти с каждым. А вдруг какой-нибудь случай?

Сьюзен: Я согласна… но со старым человеком вероятность несчастного случая увеличивается.

Ларри: Это верно, но ты не знаешь Судью, Сьюзен. Если бы ты знала, то поняла бы, что все «за» перевешивают все «против». Он действительно умен. Защита отдыхает.

Стью: Думаю, Ларри прав. Это то, чего Флегг не ожидает. Я поддерживаю предложение. Кто за?

Комитет проголосовал 7:0.

Сьюзен: Ладно, я пошла навстречу тебе, Ларри. Может быть, теперь ты пойдешь навстречу мне?

Ларри: Да, это политика, верно. — Общий смех. — Кто же это?

Сьюзен: Дайана Юргенс. Она самая мужественная женщина из всех, кого я знаю. Конечно, ей нет семидесяти, но я думаю, что если мы объясним ей, в чем дело, она согласится.

Франни: Да, если нам действительно это нужно, думаю, она подходит. Я поддерживаю предложение.

Стью: Выдвинуто и поддержано, чтобы мы обратились к Дайане Юргенс. Кто за?

Принято единогласно.

Глен: Хорошо, кто номер три?

Ник (зачитывает Ральф): «Если Франни не нравится предложение Ларри, то, боюсь, мое ей понравится еще меньше. Я предлагаю…»

Ральф: Ну, здесь говорится, что он хочет предложить… Тома Каллена.

Шум удивления.

Стью: Тише. Сейчас слово за Ником. Он столько написал, что ты лучше просто читай, Ральф.

Ник: «Прежде всего, я знаю Тома так же, как Ларри знает Судью, а может, даже лучше. Том любит матушку Абигайль. Ради нее он готов на все, даже поджариться на медленном огне. И это действительно так — без всяких преувеличений. Он пойдет на костер ради нее, если она его об этом попросит».

Франни: Ник, никто в этом не сомневается, но ведь Том…

Стью: Пусть Ник продолжает, Франни…

Ник: «Мой второй довод такой же, как и у Ларри насчет Судьи. Противник не ожидает, что мы пошлем шпионом умственно отсталого. Ваша общая реакция на мое предложение, может быть, наилучший аргумент в его пользу. Мой третий и последний довод: хотя Том и умственно отсталый, но он не дурак. Однажды, во время урагана, он спас мне жизнь, и он отреагировал намного быстрее, чем это сделал бы на его месте кто-нибудь другой из тех, кого я знаю. Том как ребенок, но даже ребенка можно научить делать определенные вещи, если его натаскать и обучить. Я не вижу проблемы в том, чтобы дать Тому запомнить очень простую легенду. В конце концов, они скорее всего решат, что мы отправили его потому…»

Сьюзен: Потому, что не захотели, чтобы он портил нам наследственность? Нечего сказать, отлично придумано.

Ник: «… потому, что Том умственно отсталый. Он даже может сказать, что безумно ненавидит тех, кто его отправил, и хочет вернуться назад, чтобы им отомстить. Единственный приказ, который мы должны внушить ему, — никогда, что бы ни случилось, не менять своей легенды».

Франни: О нет, я ни за что не поверю…

Стью: Продолжай, Ник. Соблюдайте порядок.

Франни: Да-да, извините.

Ник: «Некоторые из вас могут подумать, что, так как Том умственно отсталый, его будет даже проще сбить с его легенды, чем кого-то иного с полными умственными способностями, но… на самом деле верно обратное. Если я скажу Тому, что он просто должен придерживаться легенды, которую я ему дам, придерживаться ее, что бы ни случилось, он так и сделает. Так называемый нормальный человек может выдержать несколько часов пыток водой или столько-то электрошоков либо иголок под ногти…»

Франни: Но ведь до этого не дойдет, не правда ли? Не дойдет? Я имею в виду, никто на самом деле не думает, что дойдет до этого, правда?

Ник: «… прежде чем скажет: «О'кей, сдаюсь. Я расскажу вам все, что знаю». Том просто не сделает этого. Если он повторит свою легенду несколько раз, то не просто выучит ее наизусть, он станет чуть ли не верить в то, что это правда. И никто не сможет его поколебать в этом. Я только хочу объяснить, что думаю. В ряде случаев отсталость Тома является неоспоримым плюсом миссии, подобной этой. «Миссия» звучит претенциозно, но так оно и есть».

Ральф: Есть еще соображения?

Сьюзен: Если он на самом деле начнет жить согласно выдуманной легенде, то как он сообразит, Ник, что ему пора возвращаться?

Ральф: Прошу прощения, мэм, но похоже, что он говорит именно об этом.

Ник (Ральф продолжает читать): «Прежде чем отправить Тома, все это можно внушить ему с помощью гипноза. И снова, я не витаю в облаках; когда мне пришла в голову эта мысль, я попросил Стэна Ноготни попытаться загипнотизировать Тома. Стэн иногда проделывал это как фокус на вечеринках, он об этом рассказывал. Ну, Стэн не ожидал, что это сработает, но Том вошел в состояние гипноза спустя какие-нибудь шесть секунд. Причина, по которой я предполагал, что Том сверхчувствителен к гипнозу, относится еще к тому времени, когда я познакомился с ним в Оклахоме. Очевидно, за долгие годы он выработал в себе такую штуку, как самогипноз до какой-то степени. Это облегчает ему связку. В тот день, когда мы с ним познакомились, он никак не мог понять, что я хотел сказать. Я беспрестанно прикладывал руку к губам, а затем к горлу, чтобы показать, что я немой, но он меня совсем не понимал. Тогда внезапно он просто отключился. По-другому я не могу это назвать. Он стоял совершенно неподвижно. Его взгляд был устремлен вдаль. Затем он вышел из этого состояния точно так же, как субъект выходит из него, когда гипнотизер говорит ему, что пора просыпаться. И он понял. Вот так-то. Он углубился в себя и появился с готовым ответом».

Глен: Это действительно потрясающе.

Ник: «Стэн по моей просьбе сделал ему одно постгипнотическое внушение, когда мы пробовали это около пяти дней назад. Внушение было таковым, что, когда Стэн скажет: «Я так хотел бы увидеть слона», Том почувствует назойливое желание пойти в угол и встать на голову. Стэн привел внушение в действие спустя полчаса после того, как разбудил Тома, и Том поспешил прямо в угол и встал на голову. Все игрушки и шарики выпали из карманов его брюк. Затем, сев, он улыбнулся и сказал: «Интересно мне, почему Том Каллен пошел и сделал это?»

Глен: Могу себе представить, как он сделал это.

Ник: «В любом случае, вся эта сложная гипнотическая ерунда просто является вступлением к двум очень простым моментам. Первый: мы можем сделать Тому постгипнотическое внушение, чтобы он вернулся в определенное время. Вероятнее всего увязать это с луной. С полнолунием. Второй момент: введя его в состояние глубокого транса по возвращении, мы получим определенно точный отчет обо всем увиденном им».

Ральф: На этом конец записям Ника. Уф-ф-ф!

Сьюзен: У меня к тебе вопрос, Ник. Не смог бы ты также запрограммировать Тома — по-моему, это подходящее слово, — чтобы он не выдал никаких сведений о том, что делается у нас?

Глен: Ник, позволь мне ответить на этот вопрос. И если твои рассуждения не совпадут с моими, ты просто покачай головой. Я бы сказал так — Тома вовсе не нужно программировать. Пусть себе выложит все и вся, что он о нас знает. Все равно все наши дела, имеющие отношение к Флеггу, постоянно в камере, и мы ничего не можем сделать такого, о чем бы Флегг сам не догадался… даже если его хрустальный шар барахлит.

Ник: «Совершенно верно».

Глен: Отлично, я немедленно поддерживаю предложение Ника. Думаю, мы ничего не потеряем, а только выиграем. Это чрезвычайно смелая и оригинальная идея.

Стью: Выдвинуто и поддержано. Если вы пожелаете, мы можем еще немного подискутировать, но совсем немного. Иначе так можно просидеть всю ночь напролет. Есть желающие продолжить обсуждение?

Франни: Можешь не сомневаться в этом. Глен, ты сказал, что мы ничего не потеряем, а только выиграем. Ну, а как же Том? Как же насчет наших божественных дум? Может быть, вас никого не волнует, что те люди будут загонять… что-то… под ногти Тому и пропускать через него электрический ток, но это волнует меня. Как вы можете сохранять подобное хладнокровие? А ты, Ник, собираешься загипнотизировать его так, что он будет вести себя как… курица, голову которой завернули под крыло! Тебе должно быть стыдно! А я-то думала, что он твой друг!

Стью: Франни…

Франни: Нет, я уж все скажу. Я не собираюсь, умыв руки, выйти из состава комитета или же с обиженным видом уйти, если за меня не проголосуют. Неужели вы на самом деле собираетесь такого милого, туповатого парня взять и превратить в человеческий вариант самолета «У-2»? Неужели никто из вас не понимает, что это равносильно тому, чтобы заново начать все это старое дерьмо? Неужели вы этого не видите? Ник, а что мы будем делать, если его убьют? Что мы будем делать, если их всех убьют? Взлелеем какие-нибудь новые безумные идеи? Усовершенствованный вариант Капитана Мертвая Хватка?

В полной тишине Ник написал свой ответ.

Ник (зачитывает Ральф): «То, что сказала Франни, глубоко потрясло мою душу, но я настаиваю на кандидатуре Тома. Нет, мне совсем не по душе то, как Том стоял на голове, и мне совсем не по душе отправлять Тома на такое, где его могут замучить и убить. Я хочу только выделить главное: он будет делать это ради матушки Абигайль, ее идей и ее Господа, но не ради нас. И я также глубоко уверен в том, что мы должны использовать любые имеющиеся в нашем распоряжении средства, чтобы покончить с угрозой, которую представляет собой то существо. Он там распинает людей. Я твердо знаю это из моих снов, и я знаю, что кое-кто из вас тоже видел такие сны. Матушка Абигайль тоже видела такой сон. И я знаю, что Флегг — это зло. Если кто-то и придумает новую версию Капитана Мертвая Хватка, так это он, и он испытает ее на нас. Мне хотелось бы, чтобы мы, пока еще можем, остановили его».

Франни: Все это верно, Ник. Я с этим не спорю. Я знаю, что он зло. Насколько я понимаю, он, возможно, отпрыск Сатаны, как говорит матушка Абигайль. Но мы нажимаем на ту же кнопку, чтобы остановить его. Помните «Звериный питомник»? Они смотрели то на зверей, то на людей и не могли понять, в чем между ними разница. Мне кажется, я хочу только одного — чтобы ты сказал, что если нам действительно необходимо нажать на одну и ту же кнопку, чтобы остановить его… то, если мы сделаем… так, это больше никогда-никогда не повторится. Ты можешь так сказать?

Ник: «В этом я не уверен. Не уверен».

Франни: Тогда я голосую против. Если мы должны отправлять людей на Запад, то, по крайней мере, таких, которые понимают, на что идут.

Стью: Кто еще желает высказаться?

Сьюзен: Я против, но по более практичным соображениям. Если мы решимся сделать шаг, на который нас толкают, то все равно распрощаемся со стариком и недоумком. Извините, Том мне тоже нравится, но именно таковым он и является. Я против, а теперь я замолкаю.

Глен: Давайте голосовать.

Предложение было принято пятью голосами против двоих — Франни и Сьюзен.

Франни: Я хотела бы переголосовать. Если мы действительно должны отправить Тома на такое, то лучше нам это сделать сообща. Ник, извини, что я устроила всю эту кутерьму. Я понимаю, как тебе больно — я вижу это по твоему лицу. Это просто безумие! Ну почему все так получилось? Здесь, конечно, все совсем по-другому, чем на выездном заседании женского землячества, вот что я вам скажу. Франни за.

Сьюзен: Тогда и я тоже. Рот-фронт. Никсон стоит твердо и говорит: «Я вам не плут». За.

Стью: При повторном голосовании предложение принято единогласно. Возьми платок, Франни. И я хотел бы, чтобы в протоколе было записано, что я люблю тебя.

Ларри: На этом, я думаю, нам следует отложить заседание.

Предложение об отсрочке было принято единогласно.

— Идешь спать, Стью?

— Да. Уже поздно?

— Почти полночь.

Стью вошел с балкона в комнату. На нем были одни плавки, казавшиеся на фоне его загорелой кожи ослепительно белыми. Франни, опершись на локти, приподнялась в кровати. Рядом на ночном столике горел газовый ночник; она в очередной раз удивилась невероятной глубине того чувства, которое испытывала к нему.

— Все думаешь о заседании?

— Да. Думал. — Стью налил в стакан воды из графина, стоявшего на ночном столике, и сморщился от пресного кипяченого привкуса.

— По-моему, из тебя получится удивительный председатель собраний. Глен тебя спрашивал о том, согласишься ли ты председательствовать на общем собрании, да? Тебя это беспокоит? Ты отклонил предложение?

— Нет, я согласился. Мне кажется, я справлюсь. Я думал о тех троих, кого мы отправляем через горы: Это грязное дело засылать шпионов. Ты была права, Франни. Но вся беда в том, что и Ник тоже прав. Как бы ты поступила в подобном случае?

— Спроси у своей совести, а затем как можно лучше выспись, я так полагаю.

Она погасила свет, и он скользнул под одеяло рядом с ней.

— Спокойной ночи, Франни, — сказал он. — Я люблю тебя.

Она лежала, глядя в потолок. Она уже заставила себя успокоиться насчет Тома Каллена… но тот грязно-шоколадный отпечаток пальца никак не шел у нее из головы.

«Всякой собаке свое время, Франни».

«Может быть, мне следует рассказать сейчас об этом Стью», — подумала она. Но если в этом и была проблема, то это была ее проблема. Ей придется только ждать… наблюдать… не случится ли чего. Прошло еще немало времени, прежде чем она заснула.

Глава 5

В ранние утренние часы матушка Абигайль лежала в постели без сна. Она пыталась молиться.

Она поднялась в темноте и, встав на колени в своей белой хлопчатобумажной ночной сорочке, прижалась лбом к Библии, которая была открыта на «Деяниях святых Апостолов». Обращение непреклонного старого Савла после явления ему Господа на пути в Дамаск. Савл был осиян светом с неба, и пелена спала с его глаз. «Деяния» были последней книгой Нового Завета, где доктрина подкреплялась чудесами, а что же такое чудо, как не блажь Божия в действиях. О да, и на ее глазах была пелена, и неужели ей суждено когда-нибудь упасть, как Савлу, и услышать голос, говорящий: «Что ты гонишь Меня?»

Тишину в комнате нарушали лишь слабое шипение керосиновой лампы, тиканье старых механических часов и тихий, бормочущий голос матушки Абигайль.

— Господи, указуй мне грех мой. Я пребываю в неведении. Я знаю, что оставила, пропустила нечто такое, что Ты предназначал мне увидеть. Я не могу спать, я не могу зернышка макового проглотить, и я не ощущаю Тебя, Господи. У меня такое чувство, будто мои молитвы обращены в немой телефон, и надо же, чтобы это случилось в такой страшный час. Чем я прогневила Тебя? Я слушаю, Господи. Я внимаю тихому голосу моего сердца.

И она слушала и слушала. Прикрыв глаза скрученными артритом пальцами, она склонилась еще ниже и постаралась очистить свое сознание. Но там было темно, темно, как ее кожа, темно, как земля, оставленная под пар, ожидающая доброго семени.

«Прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи…»

Но перед ее внутренним взором возникла лишь одинокая лента грунтовой дороги в море кукурузы. По ней шла старая женщина с мешком, наполненным только что зарезанными курами. Появились ласки. Они бросились вперед и вцепились зубами в мешок. Они учуяли запах крови — старой крови греха и свежей крови жертв. Матушка услышала, как старая женщина возносит Богу свои молитвы, но делала она это слабым, завывающим голосом, голосом, в котором звучало раздражение, а не смиренная мольба о ниспослании воли Божией, какое бы место она ни занимала в Его устройстве вещей; женщина требовала, чтобы Бог спас ее для того, чтобы она могла закончить работу… свою работу… как будто она знала замыслы Господни и могла подчинить Его волю своей. Ласки осмелели еще больше; полотняный мешок начал поддаваться их когтям и зубам. А ее пальцы были слишком старыми, слишком слабыми. И когда ласки съедят кур, они по-прежнему будут голодны, и они придут за ней. Да. Они…

И вдруг ласки бросились врассыпную, они с писком исчезли во мраке ночи, оставив содержимое мешка наполовину недоеденным, и она с ликованием подумала: «Все-таки Господь спас меня! Да восславится имя Его! Господь спас Своего доброго и верного слугу!»

«Не Господь, старуха. Я спас тебя».

В своем видении она обернулась, и от страха ком сдавил горло, и во рту появился привкус свежей меди. И там, раздвигая плечами стебли, выходил из кукурузы, подобно косматому серебристому привидению, огромный горный волк с раскрытой в сардонической ухмылке пастью, с горящими глазами. Мощную шею охватывал ошейник из чеканного серебра — вещь, красивая варварской красотой, а с нее Свисал маленький камешек чернейшего янтаря… а в центре была маленькая красная трещина, напоминающая глаз. Или ключ.

Она перекрестилась, расщепляя надвое знак злого глаза на этом мерзком привидении, но пасть волка лишь еще шире раздвинулась в ухмылке и из нее выпал длинный розовый язык.

«Я приду за тобой, матушка. Не сейчас, но скоро. Мы затравим тебя, как собаки травят оленя. Я — все то, что ты обо мне думаешь, и даже больше. Я волшебник. Я говорю от имени последней эпохи. Твои люди лучше всех меня понимают, матушка. Они называют меня Джоном-Завоевателем»,

«Уходи! Оставь меня во имя Всемогущего Господа Бога!»

Но она страшно испугалась! Не за людей, окружавших ее, которые в ее сне были представлены курами в мешке, а за саму себя. В глубине души она боялась за свою душу.

«Твой Бог не властен надо мной, матушка. Его суденышко ушло».

«Нет! Неправда! В моей силе сила десятерых, я поднимусь на сотне крыльев, подобных орлиным…»

Но волк лишь ухмыльнулся и подошел ближе. Она отпрянула, почувствовав его дыхание, тяжелое, дикое. Это был ужас в полдень и ужас, летающий в полночь, и она боялась. Ужас ее не знал границ. А волк, по-прежнему ухмыляясь, начал говорить двумя голосами, спрашивая и затем отвечая самому себе.

— Кто добыл воду из скалы, когда мы умирали от жажды?

— Я, — ответил волк наглым голосом, в котором перемешались ликование и страх.

— Кто спас нас, когда мы упали духом? — ухмыляясь, спросил волк, теперь его морда находилась в нескольких дюймах от нее, а его дыхание было дыханием настоящей скотобойни.

— Я, — завывал волк, придвигаясь еще ближе, его ухмыляющаяся пасть была полна острой смерти, а в прекрасных глазах пылало высокомерие. — Да, падите ниц и восхваляйте имя мое, я тот, кто дал напиться в пустыне, и зовут меня так же, как и моего Хозяина…

Пасть волка широко распахнулась, чтобы проглотить ее.

— … имя мое, — бормотала она. — Молитесь во имя мое, славьте Господа Бога, от которого проистекают все блаженства, славьте Его все сущие на земле…

Она подняла голову и окинула комнату взглядом, словно в состоянии помешательства. Ее любимая Библия упала на пол. В выходящем на восток окне появился свет утренней зари.

— О мой Господь! — воззвала она громким дрожащим голосом.

«Кто добыл воду из скалы, когда мы умирали от жажды?»

Не потому ли? Не потому ли, Боже милосердный? Не потому ли пелена упала на ее глаза, сделав ее слепой на то, что ей следовало знать? Слезы горечи покатились у нее из глаз, медленно, с болью она поднялась с колен и подошла к окну. Артрит вонзал тупые, жгучие иглы в бедра и колени.

Она долго смотрела в окно и, наконец, поняла, что ей нужно было теперь делать. Она подошла к шкафу и сняла ночную сорочку, уронив ее на пол. Теперь она стояла обнаженная, открыв тело, настолько изборожденное морщинами, словно это было русло великой реки времени.

— Да исполнится воля Твоя, — промолвила она и стала одеваться.

Спустя час она медленно шагала по Мэплтон-авеню на запад в направлении диких лесных зарослей и узких теснин, начинавшихся за городом.

Стью находился на электростанции, а с ним и Ник, когда туда ворвался Глен. Без всякого вступления он выпалил:

— Матушка Абигайль. Она ушла.

Ник пронзительно посмотрел на него.

— Что ты такое несешь? — спросил Стью, одновременно отводя Глена в сторону подальше от рабочих, наматывающих медную проволоку на одну из взорвавшихся турбин. Глен утвердительно кивнул головой. Он бросил велосипед в пяти милях отсюда и еще не успел перевести дух.

— Я пошел к ней рассказать немного о вчерашнем заседании и прокрутить ей пленку, если бы она захотела ее прослушать. Я хотел, чтобы она знала о Томе, потому что вся эта идея не давала мне покоя… все, что сказала Франни, как бы подействовало на меня перед рассветом. Я хотел прийти к матушке пораньше, так как Ральф сказал, что прибудут еще две партии людей, а ты знаешь, как она любит всех приветствовать. Я был у нее дома около половины девятого. Она не ответила на мой стук, и я вошел. Я думал, что, если она спит, я просто уйду… но я хотел убедиться, что она… ну, не умерла или еще что-нибудь… Она ведь так стара. Но ее вообще там не было. И на ее подушке я нашел вот это.

Он протянул им лист бумаги. На ней крупным, неровным, размашистым почерком было написано следующее:

«Мне необходимо ненадолго уйти. Я согрешила, возомнив, что знаю помыслы Божии. Мой грех — ГОРДЫНЯ, и Он хочет снова найти мне место в Своих деяниях. Скоро я снова буду с вами, если на то будет воля Божия.

Абби Фриментл».

Что же нам теперь делать? — воскликнул Стью. — Как ты думаешь, Ник?

Ник взял записку и, прочтя ее еще раз, вернул Глену. Жесткое выражение исчезло с его лица, уступив место грусти.

— Думаю, нам следует перенести собрание на сегодняшний вечер, — сказал Глен.

Ник покачал головой. Вытащив блокнот, он что-то написал, оторвал лист и передал Глену. Стью прочел написанное через плечо Глена: «Человек предполагает, а Бог располагает. Матушка Абигайль очень любила это высказывание и часто цитировала его. Глен, ты сам сказал, что она по-иному направлена; Бог или ее собственное сознание, или ее заблуждения, а может, еще что-то. Что делать? Она ушла. Мы этого уже не изменим».

— Но какой шум… — начал было Стью.

— Конечно, шума будет много, — согласился Глен. — Ник, может, нам, по крайней мере, провести заседание комитета и обсудить это?

Ник быстро написал: «С какой целью? Зачем устраивать заседание, которое ничего не решит?»

— Ну, мы должны отправить кого-то на поиски. Она не могла далеко уйти.

Ник обвел двойным кружком фразу « Человек предполагает, а Бог располагает». Ниже он написал: «Если вы найдете ее, как вы приведете ее обратно? С помощью цепей?»

— О Господи, нет! — воскликнул Стью. — Но мы не можем позволить ей просто так бесцельно бродить, Ник! Ей пришла в голову безумная мысль, что она оскорбила Господа. А что, если она вздумает забрести в какие-нибудь немыслимые кущи, как какой-то парень из Ветхого Завета?

Ник написал: «Я почти уверен в том, что она именно так и сделала».

— Ах, даже так!

Глен положил руку на плечо Стью:

— Погоди минуту, Восточный Техас. Давай-ка рассмотрим подоплеку этого дела.

— К черту подоплеку! Я не вижу никакой подоплеки в том, что мы бросаем старую женщину на произвол судьбы, предоставляя ей бродить день и ночь неизвестно где, пока она не умрет от истощения!

— Она не обычная старая женщина. Она матушка Абигайль, а здесь она Папа Римский. Если Папа решил, что ему нужно отправиться в Иерусалим, станете ли вы спорить с ним, если вы истинный католик?

— Черт возьми, это не совсем так, и вы прекрасно это понимаете!

— Да, это именно так. Именно. По крайней мере, именно так люди Свободной Зоны будут смотреть на это. Стью, ты готов утверждать, что Господь не говорил ей отправиться в кущи?

— Не-ет… но…

Ник все это время быстро писал, и теперь протянул листок Стью, который с трудом начал разбирать некоторые слова. Обычно почерк Ника был безупречным, это же было написано торопливым, даже нетерпеливым почерком: «Стью, это ничего не меняет, разве что пострадает боевой дух Свободной Зоны. Но я не уверен, что так будет. Люди не станут разбегаться только потому, что нам не придется советоваться с ней о наших задачах на теперешний момент. Может быть, это и к лучшему».

— Я просто схожу с ума, — сказал Стью. — То мы говорим о ней как о препятствии, которое нужно обойти, как будто она — камень, лежащий посреди дороги. То мы говорим о ней как о Папе Римском и что она не может сделать неверного шага, если она решилась на него. Но все дело в том, что я люблю ее. Чего ты хочешь, Ник? Чтобы кто-то наткнулся на ее тело, упавшее в одну из расщелин-ловушек, что к западу от города? Ты хочешь, чтобы мы бросили ее там на произвол судьбы, чтобы она послужила… святой вечерей для воронья?

— Стью, — мягко остановил его Глен. — На то было ее решение, чтобы уйти.

— О черт побери, ну и каша, — вздохнул Стью.

К полудню новость об исчезновении матушки Абигайль облетела всю общину. Как Ник и предсказывал, всех, скорее всего, охватило скорбное чувство покинутости, нежели тревоги. Все восприняли это так, что она, должно быть, ушла, «чтобы молиться о Божьем наставлении», чтобы помочь им выбрать правильный путь на общем собрании, назначенном на восемнадцатое.

— Не хочу богохульствовать, называя ее Господом, — сказал Глен за скромным обедом в парке. — Она… скорее всего, доверенное лицо Господа. Можно оценить силу веры любого общества наблюдением за тем, насколько ослабевает эта вера с уходом эмпирического объекта.

— Объясни еще разок.

— Когда Моисей разбил золотого тельца, израильтяне перестали ему поклоняться. Когда Гедеон разрушил жертвенник Ваала, мадианитяне решили, что Ваал — не такое уж средоточие святости. Но Христос вот уже две тысячи лет как удалился пообедать, а люди не только по- прежнему следуют его учению, но живут и умирают с верой в то, что он скоро придет, и не будет ничего удивительного во втором пришествии. Примерно то же чувствуют люди Свободной Зоны в отношении матушки Абигайль. Эти люди абсолютно уверены в том, что она вернется. Вы с ними разговаривали?

— Да, — сказал Стью. — Просто не верится. Старая женщина разгуливает неизвестно где, а никто и в ус не дует. Интересно, успеет ли она до собрания принести Десять заповедей на каменных скрижалях.

— Может быть, — серьезно ответил Глен. — Во всяком случае, в ус не дуют не все. Ральф Брентнер просто рвет и мечет.

— Бог с ним, с Ральфом. — Стью пристально посмотрел на Глена. — Плешивый? Ты-то сам как к этому относишься?

— Пожалуйста, не называй меня так. Это звучит недостойно. Вот что я скажу… получается довольно забавно. Старина Восточный Техас оказался более невосприимчивым к Божьим дарам, ниспосланным ею на общину, чем агностик — зубр социологии. Думаю, она вернется. Не знаю почему, но так я считаю. А что по этому поводу думает Франни?

— Понятия не имею. С самого утра не видел ее. А матушка Абигайль… где-то там ест личинки и дикий мед? — Стью задумчиво посмотрел на горы, вздымающиеся на востоке в голубой дымке разгорающегося дня. — Господи, Глен, только бы с нашей старенькой леди все было в порядке.

Франни не знала, что матушка Абигайль ушла. Все утро она провела в библиотеке, изучая литературу по садоводству. И она была далеко не единственной студенткой. Еще двое или трое человек читали книги по сельскому хозяйству, молодой очкарик лет двадцати пяти сосредоточенно изучал книгу «Семь независимых источников энергии для вашего дома», а хорошенькая белокурая девочка лет четырнадцати сидела над зачитанным томиком «600 простых рецептов».

Франни ушла из библиотеки около полудня и по Уолнат-стрит направилась в центр города. Она была уже на полпути к дому, когда встретила Ширли Хэммет, ту женщину средних лет, которая пришла в Боулдер вместе с Дайаной, Сьюзен и Пэтти Крогер. Теперь ее было не узнать. Она напоминала энергичную привлекательную матрону, беспокоящуюся о всех и вся.

Ширли, поздоровавшись с Франни, нетерпеливо спросила:

— Как ты думаешь, когда она вернется? Я всех об этом спрашиваю. Если бы в этом городе была газета, я бы направила вопрос в отдел опроса общественного мнения. Что-то типа: «Что вы думаете о позиции сенатора Банхоула по поводу истощения запасов нефти?» Что-то в этом роде.

— Когда кто вернется?

— Матушка Абигайль, кто же еще! Да вы что, милочка, с луны свалились?

— О чем ты говоришь? — встревоженно спросила Франни. — Что случилось?

— В этом-то все и дело. Никто ничего толком не знает.

И Ширли рассказала Франни обо всем, что произошло за то время, пока та находилась в библиотеке.

— Она просто… ушла? — спросила Франни, нахмурившись.

— Да, но, конечно, она вернется, — уверенно добавила Ширли. — Так ока написала.

— Если на то будет воля Божья?

— Именно так было написано, уверяю тебя, — сказала Ширли, взглянув на Франни уже более холодно.

— Ну… если бы это так и было. Спасибо, что рассказала, Ширли. Тебя по-прежнему донимают головные боли?

— Нет. Все прошло. Я иду голосовать за тебя, Франни.

— Гм-м-м? — Мысли Франни витали где-то далеко, переваривая новую информацию, и на какое-то время она даже не поняла, о чем говорит Ширли.

— Чтобы ты вошла в состав Постоянного комитета.

— Ах да, спасибо. Но я не уверена, что хочу этого.

— Ты прекрасно справишься. И ты, и Сюзи. Мне пора, Фран. Пока.

Они расстались. Франни поспешила домой, горя желанием выяснить, не знает ли Стью чего-нибудь нового. Исчезновение старой женщины поразило ее в самое сердце и вызвало суеверный страх. Ей было жаль, что они не могут представить на суд матушки Абигайль основные решения их вчерашнего заседания — например, о засылке разведчиков на Запад. Теперь, с уходом матушки Абигайль, Франни почувствовала, как на ее плечи ложится еще более тяжелая ответственность.

Дома было пусто. Она разминулась со Стью минут на пятнадцать. В записке под сахарницей было написано: «Вернусь к 9.30. Я с Ральфом и Гарольдом. Не беспокойся. Стью».

«С Ральфом и Гарольдом? — подумала она, и внезапно ее охватил страх, который не имел никакого отношения к матушке Абигайль. — Ну почему я должна бояться за Стью? Боже мой, а что, если Гарольд попытается сделать что-то… ну, что-то странное… Да Стью разорвет его на куски! Разве что… разве что Гарольд подкрадется к нему со спины и…» Дрожа от страха, она мучительно думала, что же Стью может делать вместе с Ральфом и Гарольдом.

«Вернусь к 9.30».

Господи, но это еще так не скоро.

Франни постояла в кухне еще с минуту, хмуро глядя на свой рюкзак, который она положила на верх буфета.

«Я с Ральфом и Гарольдом».

Следовательно, домик Гарольда в конце Арапахо-стрит будет пуст до половины десятого вечера. Если, конечно, они не там… а если и там, то она просто присоединится к ним и удовлетворит свое любопытство. Она доедет туда на велосипеде за считанные минуты. И если в доме никого нет, она, может быть, найдет там что-нибудь такое, что успокоит ее сознание… или… но она не позволит себе даже думать об этом.

«Успокоит твое сознание? — с издевкой спросил внутренний голос. — Или еще больше взбудоражит его? А вдруг ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО найдешь что-нибудь странное? Что тогда? Что ты будешь делать с этим?» Она не знала. Она действительно не имела ни малейшего понятия.

«Не беспокойся. Стью».

Но беспокойство было. Отпечаток пальца в дневнике означал, что было о чем беспокоиться. Потому что человек, укравший дневник и выведывающий чужие мысли, не имеет ни принципов, ни совести. Такой человек может подкрасться со спины к тому, кого он ненавидит, и столкнуть его с высоты. Или убить ударом камня. Или ножа. Или выстрелом из пистолета.

«Не беспокойся. Стью».

«Но если Гарольд сделает что-нибудь подобное, ему тогда нечего делать в Боулдере. Что же тогда он станет делать?»

Однако Франни знала, что он тогда сделает. Она не знала, был ли Гарольд на самом деле таким, как она внушила себе, но в глубине души она знала, что подобным людям и сейчас есть место. О да, действительно есть.

Она быстро вышла из дома и спустя три минуты уже катила по Арапахо-стрит в ярких солнечных лучах, думая:

«Они будут сидеть в гостиной Гарольда, попивая кофе и разговаривая о матушке Абигайль, и все будут прекрасно себя чувствовать. Просто прекрасно».

Но в маленьком доме Гарольда было темно, безлюдно… дом был… заперт. Уже само по себе это было странно для Боулдера. В прежние времена люди, уходя, запирали дверь, чтобы не украли их телевизор, стереосистему, семейные драгоценности. Но сейчас стереосистемы и телевизоры стали бесплатными, от них было мало проку без электричества, а что касается драгоценностей, то можно было просто зайти в ювелирный магазин и набрать их хоть целый мешок.

«Почему у тебя заперто, Гарольд, когда все повсюду бесплатно? Потому что никто так не боится воровства, как сам вор? Может быть, поэтому?»

Франни не была взломщицей. Она решила было ретироваться, как вдруг ей пришла в голову мысль попробовать проникнуть в дом через окна подвала. Они были чуть выше уровня земли, занесенные песком. Первое же из них, которое она попыталась открыть, с неохотой поддалось, осыпая песком пол подвала.

Франни огляделась, но вокруг было тихо. Никто, кроме Гарольда, еще не добрался до этой части Арапахо-стрит. Это тоже было странно. Гарольд мог сколько угодно улыбаться, пусть у него даже лицо лопнет от улыбки, и сколько угодно похлопывать людей по спине, проводя с ними все дни, он мог, пусть даже с радостью, предлагать свою помощь когда надо и не надо, он мог внушить симпатию к себе, и это было действительно так — о нем в Боулдере были высокого мнения. Но то, где он предпочел поселиться… в этом было что-то не так, разве нет? В этом проявляется немного иной угол видения Гарольдом общества и своего места в нем… Может быть. А может быть, он просто любит покой и тишину?

Франни протиснулась в окно, испачкав блузку, и спрыгнула на пол. Теперь подвальное окно находилось на уровне ее глаз. Гимнасткой она была такой же, как и взломщицей, и ей придется встать на что-нибудь, чтобы выбраться отсюда. Подвал был переделан в игровую комнату. Об этом всегда мечтал ее отец, но у него так и не дошли до этого руки, подумала Франни, почувствовав легкий укол грусти. Стены, обшитые сучковатой сосной, с встроенными квадрафоническими громкоговорителями, потолок в стиле Армстронга, большой ящик с головоломками и книгами, детская железная дорога, детский автотрек. И игра «Настольный хоккей», на которую Гарольд равнодушно поставил ящик с кока-колой. Это была детская комната, стены пестрели плакатами — на самом большом, уже старом и обтрепанном, был изображен выходящий из церкви в Гарлеме Джордж Буш с высоко поднятыми руками и улыбкой во все лицо. Заголовок, написанный огромными красными буквами, гласил: «ВЫ НЕ ЗАКАЖЕТЕ КОРОЛЮ РОК-Н-РОЛЛА НИКАКИХ ТАНЦУЛЕК!»

Ей внезапно стало грустно как никогда, с тех пор как… ну, с каких пор, она, по правде говоря, не смогла вспомнить. Ей уже были ведомы и потрясения, и страх, и неописуемый ужас, и немое горестное ожесточение, но это чувство глубокой, щемящей грусти было ново. Вместе с ним внезапно нахлынула ностальгия по Оганквиту, по океану, по холмам и соснам доброго прежнего Мэна. Совсем беспричинно она вдруг вспомнила о старом Гасе, и на мгновение ей показалось, что сердце ее разорвется от горя и утрат. Что делает она здесь между равнинами и горами, разбившими страну на две части? Это чуждое для нее место, и она не принадлежит ему.

Всхлип, вырвавшийся из ее груди, прозвучал так ужасающе одиноко, что она во второй раз за день зажала рот обеими руками. «Не надо, Франни, детка. Столь большое горе так быстро не проходит. Понемножку каждый раз. Если тебе нужно поплакать, сделай это позже, но не здесь, в подвале Гарольда Лаудера. Вначале сделай дело».

Идя к лестнице, она горько улыбнулась, взглянув на изображение ухмыляющегося, неутомимо энергичного Джорджа Буша. Да, они, несомненно, заставили тебя поплясать, подумала она. Во всяком случае, кто-то заставил. Поднявшись на последнюю ступеньку лестницы, ведущей из подвала, она почувствовала уверенность, что дверь окажется запертой, но та легко отворилась. Кухня оказалась чистой и опрятной, вымытая посуда стояла в сушилке, маленькая газовая плита была вымыта до блеска… но в воздухе висел жирный запах жареного, словно призрак самого Гарольда, ворвавшегося в ее жизнь на «кадиллаке» Роя Брэннигена в то время, когда она хоронила своего отца.

«Ох и попаду я в передрягу, если Гарольд вздумает вернуться именно сейчас», — подумала она и тут же оглянулась, почти уверенная, что увидит в дверях ухмыляющегося Гарольда. Там никого не было, но все же сердце неприятно застучало о ребра.

Франни направилась в гостиную. Здесь было темно, настолько темно, что ей стало страшновато. Гарольд не только держал двери на запоре, но и задергивал шторы даже днем. И снова у Франни появилось ощущение, словно за ней наблюдает некое подсознательное проявление личности Гарольда. Зачем задергивать шторы в маленьком городке, где по этому признаку можно было отличить дома с живыми обитателями и где зашторенные окна означали, что в доме все мертвы?

В гостиной, как и в кухне, царил строгий порядок, правда, мебель была громоздкой и обветшалой. Достопримечательностью этой комнаты был камин — огромный, сработанный из камня, с такой широкой кирпичной кладкой под очагом, что на ней можно было сидеть. Франни так и сделала — села на нее и стала задумчиво смотреть по сторонам. Поерзав, она почувствовала, как под ней зашатался один из камней, и уже собралась было встать, как вдруг услышала стук в дверь. Страх обрушился на нее удушливой лавиной. Казалось, от внезапного ужаса ее сковал паралич. Дыхание перехватило, и, как Франни поняла позднее, она даже немного обмочилась. Снова постучали — быстрая, четкая барабанная дробь.

«Господи, — подумала Франни. — Хоть шторы задернуты, слава тебе, Господи, за это». Внезапно эту мысль сменила холодная уверенность, что ее велосипед оставлен на видном месте. Так ли это? Она отчаянно попыталась вспомнить, но вместо этого в уме вертелась всякая ерунда, знакомая до боли: «В чужом глазу и соринка заметна, в своем глазу и бревна не видать».

Снова стук и женский голос:

— Есть кто-нибудь?

Франни сидела, не шевелясь. Она, наконец, вспомнила, что оставила велосипед за домом под бельевой веревкой. Его не увидеть, если стоять перед домом. А что, если гостья Гарольда попытается войти через черный ход…

Ручка входной двери — взгляд Франни упирался в нее, пересекая короткий холл, — разочарованно начала поворачиваться вверх-вниз.

«Кто бы это ни был, она в таком же ладу с замками, как и я», — подумала Франни и вдруг зажала руками рот, пытаясь сдержать раскаты безумного смеха. Она посмотрела на свои хлопчатобумажные брюки и поняла, насколько сильным оказался ее испуг. «Хоть до дерьма дело не дошло. По крайней мере, пока». И она снова стала давиться истерическим, перепуганным смехом. Затем с невероятным чувством облегчения она услышала удаляющийся звук шагов.

То, что сделала Франни потом, не было результатом сознательного решения. Бесшумно пробежав через холл к входной двери, сквозь маленькую щель между шторой и оконной рамой она увидела женщину с длинными черными волосами, тронутыми сединой. Та садилась на легкий мотороллер «Веспа», стоящий у бордюра. Когда мотороллер подал признаки жизни, женщина откинула волосы назад и заколола их.

«Это Кросс — та самая, которая пришла вместе с Ларри Андервудом! Откуда она знает Гарольда?» Надин Кросс включила передачу, рывком тронулась с места и вскоре скрылась из вида. Франни вздохнула с огромным облегчением и вновь оглядела брюки. Она открыла было рот, чтобы выпустить наружу сдерживаемый с таким трудом смех, зная, как он прозвучит — дрожаще и облегченно. Но вместо этого разрыдалась.

Пятью минутами позже, слишком перенервничав, чтобы продолжать поиски, она протискивалась в окно подвала, встав предварительно на плетеный стул. Выбравшись наружу, она сильно оттолкнула стул подальше, чтобы нельзя было заподозрить вторжение. Стул все же оказался не на прежнем месте, но люди, как правило, редко замечают подобные вещи… да и не было похоже на то, что Гарольд часто пользуется подвалом, разве что держит в нем кока-колу.

Франни закрыла окно и подошла к велосипеду. Слабость от пережитого шока еще не прошла, ее даже слегка поташнивало. Пусть хоть брюки высохнут, подумала она. Когда в следующий раз пойдете на взлом, Франсес Ребекка, не забудьте надеть непромокаемые штанишки.

Она выехала со двора Гарольда и, стараясь как можно быстрее покинуть Арапахо-стрит, направилась в центр города на Каньон-бульвар. Спустя четверть часа она уже была дома.

Вокруг было тихо.

Она открыла свой дневник, взглянула на грязно-шоколадный отпечаток и подумала, где же Стью. И еще подумала, не с ним ли Гарольд.

«Ах, Стью, вернись домой. Ты нужен мне».

Расставшись с Гленом, Стью вернулся домой. С озадаченным видом сидя в гостиной, он думал, где же может быть матушка Абигайль и правы ли Ник и Глен в том, что пускают это дело на самотек, как вдруг в дверь постучали.

— Стью? — позвал Ральф Брентнер. — Эй, Стью, ты дома?

С ним был Гарольд Лаудер. Сегодня улыбка Гарольда была приглушена, но не до конца; он был похож на веселого родственника покойного, старающегося сохранить на панихиде печальный вид.

Ральф, всем сердцем переживая исчезновение матушки Абигайль, встретил Гарольда полчаса назад, когда тот, поработав на ремонте водопровода, возвращался к себе. Ральфу нравился Гарольд, который, казалось, всегда был готов выслушать и посочувствовать любому, у кого было тяжело на душе… и Гарольду, как казалось, ничего не нужно было взамен. Ральф выложил всю историю об исчезновении матушки Абигайль, включая свои опасения насчет того, что с ней или может случиться сердечный приступ, или она поломает какую-либо хрупкую косточку, или просто умрет, ночуя под открытым небом.

— Ведь чуть ли не каждый день около полудня начинается дождь, — заканчивал Ральф свой рассказ, пока Стью наливал ему кофе. — В мокрой одежде она, конечно же, простудится. И что тогда?

— Однако мы не можем насильно заставить ее вернуться, — заметил Стью.

— Ну да, — уступил Ральф. — Но у Гарольда есть отличная идея.

Стью перевел взгляд:

— Как поживаешь, Гарольд?

— Нормально. А ты?

— Отлично.

— А Фран? Ты бережешь ее?

Гарольд спокойно встретил взгляд Стью, его глаза светились легким лукавством и дружелюбием, но у Стью возникло ощущение, что улыбающиеся глаза Гарольда напоминают солнечные блики на поверхности карьера Брейкмен там, дома, — вода выглядела столь же дружелюбно, но она уходила далеко вниз, в черные глубины, куда никогда не проникал солнечный луч, и уже четверо мальчишек распрощались с жизнью в дружелюбных водах карьера Брейкмен.

— Делаю все, что могу, — ответил Стью. — Так какова же твоя идея, Гарольд?

— Ну, слушай. Я понимаю, с какой точки зрения смотрит на это Ник. Я также понимаю точку зрения Глена. Они считают, что люди Свободной Зоны видят в матушке Абигайль некий теократический символ… и, в принципе, они оба выражают мнение людей Свободной Зоны, не так ли?

Стью отхлебнул кофе.

— Что ты подразумеваешь под «теократическим символом»?

— Я бы назвал это земным символом завета Господа Бога, — сказал Гарольд, и его глаза слегка затуманились. — Как Святое Братство или священные коровы в Индии.

Стью несколько возбужденно ответил на это:

— Точно. Эти коровы… им позволено разгуливать где угодно и устраивать пробки на дорогах, верно? Они могут даже войти в помещение, а то и вообще уйти за пределы города.

— Да, — согласился Гарольд. — Но большинство этих коров больны, Стью. Они едва не умирают от голода. Некоторые серьезно больны. И все из-за того, что они являют собой символ. Люди там убеждены, что Господь позаботится о них, точно так же как наши люди убеждены, что Господь позаботится о матушке Абигайль. Но у меня есть сомнения насчет правильности того, что Господь Бог позволяет бедному теленку скитаться в мучениях.

На лице Ральфа отразилось беспокойство, и Стью понял, что тот чувствует. Он и сам чувствовал то же самое и благодаря этому понял, как глубоко его чувство к матушке Абигайль. Он понял также, насколько близок Гарольд к богохульству.

— Во всяком случае, — резко заключил Гарольд, отметая в сторону священных коров Индии, — мы не можем изменить отношение людей к матушке Абигайль.

— И не хотели бы, — быстро добавил Ральф.

— Верю! — воскликнул Гарольд. — В конце концов, именно она собрала всех нас вместе и к тому же без помощи радиопередатчика. Я предлагаю оседлать наши верные мотоциклы и прочесать западную часть Боулдера. Если мы не будем слишком удаляться друг от друга, то сможем поддерживать связь по рации.

Стью согласно кивнул. Именно это он и хотел сделать. Святые коровы святыми коровами, Бог Богом, но было просто нехорошо бросать ее на произвол судьбы. И религия здесь ни при чем — это просто бессердечность, равнодушие.

— А если мы ее найдем, — продолжал Гарольд, — то спросим, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Например, подбросить обратно в город, — насмешливо вставил Ральф.

— По крайней мере, мы будем знать, все ли с ней в порядке, — парировал Гарольд.

— Хорошо, — сказал Стью. — По-моему, это отличная идея, Гарольд. Отправляемся сейчас же, только я оставлю записку Фран.

Однако все время, пока он писал, его не покидало непреодолимое желание обернуться и посмотреть, что делает Гарольд и какое у него выражение глаз.

Гарольд вызвался обследовать извилистый участок дорога между Боулдером и Нидерлендом, так как здесь он менее всего ожидал встретить матушку Абигайль. Вряд ли он смог бы пройти расстояние от Боулдера до Нидерленда за один день, не говоря уже об этой выжившей из ума старухе. Зато ему представилась возможность совершить приятную прогулку, во время которой он мог спокойно пораскинуть мозгами.

Было без четверти семь, когда он возвратился в город. Установив «хонду» на площадке для отдыха, он уселся радом за стол и принялся уплетать бутерброды, запивая их колой. Его рация с вытянутой во всю длину антенной, висевшая на руле «хонды», слабо потрескивала голосом Ральфа Брентнера. У них были слабые коротковолновые передатчики, а Ральф уже довольно высоко взобрался на гору Флагстафф.

— … Плато Восходящего Солнца… никаких признаков ее… там наверху буря…

Затем раздался голос Стью, громче и ближе. Он находился в Чатакуа-парке всего в четырех милях от Гарольда.

— Повтори, Ральф.

Снова донесся голос Ральфа, который, похоже, орал изо всех сил. Так он заработает себе удар. Это было бы прекрасным завершением этого дня.

— Никаких признаков, что она здесь! Я начинаю спускаться, чтобы успеть до темноты! Перехожу на прием!

— Десять-четыре, — сказал Стью унылым голосом. — Гарольд, где ты?

Гарольд встал, вытирая о джинсы жирные пальцы.

— Гарольд? Вызываю Гарольда Лаудера! Ты слышишь, Гарольд?

Гарольд, сделав в сторону рации непристойный жест среднего пальца, означавший на языке молодых варваров, некогда обучавшихся в средней школе Оганквита, «да пошел ты…», нажал на переговорную кнопку и приятным голосом, которому он придал необходимую долю обескураженности, сказал:

— Я здесь. Вышел на обочину… показалось, что там что-то есть. Это оказалась старая куртка. Перехожу на прием.

— Да, понял. Почему бы тебе не приехать в Чатакуа-парк, Гарольд? Мы вместе подождем Ральфа.

«Любишь отдавать приказы, да, задница? У меня, может быть, кое-что приготовлено для тебя. Да, может быть».

— Гарольд, ты слышишь?

— Да, извини, Стью, я замечтался. Я смогу подъехать минут через пятнадцать.

— Ты слышишь это, Ральф? — закричал Стью, и Гарольд неприязненно поморщился. Он снова выставил средний палец, предназначая тот же жест Стью, и при это ухмыльнулся. «А это ты видел, хрен с Дикого Запада?»

— Вас понял, вы будете в Чатакуа-парке. — Голос Ральфа еле пробивался сквозь сплошные помехи. — Я еду туда. Конец связи.

— Я тоже еду туда, — сказал Гарольд. — Конец связи.

Сложив антенну, выключив рацию и снова повесив ее на руль, он застыл в седле «хонды», не нажимая на стартер. Он был одет в армейскую утепленную куртку, очень удобную для поездки на высоте более шести тысяч футов даже в августе. Но куртка служила и для другой цели. В ней было тожество карманов на молниях, и в одном из них лежал револьвер «Смит-Вессон» 38-го калибра. С полным барабаном он был весомо тяжел, будто осознавал, какие серьезные задачи стоят перед ним: смерть, уничтожение, убийство.

Сегодня вечером? Почему бы и нет?

Гарольд предпринял эту экспедицию с расчетом, что ему удастся оказаться со Стью один на один. Похоже, что не пройдет и пятнадцати минут, как такой случай представится ему в Чатакуа-парке. Но эта поездка служила также еще одной цели.

Он вовсе не собирался проделывать весь путь до Нидерленда — жалкого городишки в горах немного выше Боулдера, который и славен-то был только тем, что там якобы однажды останавливалась Пэтти Херст во время своего бегства. Мотоцикл ровно гудел, ветер обжигал лицо, словно затупившаяся бритва, и по мере того, как Гарольд поднимался все выше и выше в горы, что-то изменилось.

Если положить магнит на один конец стола, а кусок металла на другой, то ничего не произойдет. Но если двигать металл к магниту, постепенно сокращая расстояние (Гарольд на мгновение задержал этот образ в своем воображении, смакуя его и напоминая себе не забыть запечатлеть это в дневнике по возвращении домой сегодня вечером), то в один прекрасный момент получится так, что металл продвинется дальше, чем следовало бы ожидать исходя из силы толчка. Кусок металла остановится, но с такой видимой неохотой, словно он ожил, и частью его живой энергии является полное негодование физического закона инерции. Еще один или два легких толчка, и вы уже почти — а возможно, и на самом деле — видите, как кусок металла подрагивает на столе и слегка вибрирует, словно в быстром танце, наподобие тех мексиканских прыгающих шариков на резинке, и внутри каждого из этих маленьких деревянных шариков самый настоящий живой червячок. Еще один толчок, и равновесие между силой трения/инерции и притяжением магнита нарушается в пользу последнего. Кусок металла, ожив окончательно, теперь двигается сам по себе все быстрее и быстрее, пока в конце концов не подлетит к магниту и прочно пристанет к нему.

Ужасный, увлекательнейший процесс.

Когда в этом июне наступил конец света, сила магнетизма была еще непонятной, хотя Гарольд и думал (его разум никогда не отличался рационально-разумной направленностью) о том, что физики, занятые изучением подобных вещей, считали, что магнетизм неразрывно связан с явлением притяжения и что притяжение есть краеугольный камень Вселенной.

По пути к Нидерленду, продвигаясь все выше на запад, ощущая, как становится все прохладнее, и, наблюдая, как вокруг еще более высоких вершин за Нидерлендом медленно собираются тучи, Гарольд почувствовал, как точно такой же процесс начинается в нем. Он был близок к моменту равновесия… еще совсем немного, и он достигнет момента смещения. Он был куском металла, находившимся именно на том расстоянии, когда малейший толчок отправляет его дальше, чем это сделала бы приложенная сила в нормальных условиях. Он уже ощущал в себе это подрагивание.

Никогда в своей жизни он не был настолько близок к святому опыту. Молодые не верят в святых, потому что поверить в них означало бы признать неминуемую смерть всех эмпирических объектов. Старуха была чем-то вроде медиума, думал он, а также Флегг, этот темный человек. Они были человеческими радиостанциями, и не более того. Их же настоящая сила заключена в тех обществах, которые объединяются вокруг их сигналов, столь отличных друг от друга.

Остановившись в конце узкой главной улицы Нидерленда, оставив включенной фару «хонды», сверкающую, словно кошачий глаз, прислушиваясь к завыванию холодного ветра в соснах и осинах, Гарольд вдруг почувствовал нечто большее, чем просто магнетическое притяжение. Он почувствовал ошеломляющую, не поддающуюся никакой логике иррациональную власть, исходящую с Запада, притяжение настолько мощное, что при более детальном осмыслении его можно было просто сойти с ума. Он почувствовал, что если продвинется хоть на шаг в сторону этой силы притяжения, то потеряет всякое управление собой. И тогда он двинется туда — с пустыми руками.

А за это, хотя его трудно в этом винить, темный человек убьет его.

И Гарольд повернул назад, чувствуя холодное облегчение, какое испытывает неудавшийся самоубийца, удаляющийся от пропасти после долгого созерцания ее. Но если он пожелает, то сможет отправиться туда уже сегодня вечером. Да, он может убить Редмена одной-единственной пулей, выпущенной в упор. А затем он хладнокровно будет ждать появления этого оклахомского придурка Брентнера. Еще один выстрел в висок. Никто не всполошится, услышав выстрелы: здесь было много дичи, и люди частенько охотились на оленей, забредавших даже в город.

Сейчас десять минут седьмого, он успеет пустить в расход обоих. Франни не поднимет тревоги ранее половины одиннадцатого, а то и позже, а к тому времени он будет уже далеко отсюда, держа путь на запад в «хонде» с дневником в рюкзаке. Но ничего этого не будет, если он просидит здесь на мотоцикле, теряя время.

«Хонда» завелась со второго раза. Отличный мотоцикл. Гарольд улыбнулся — он был само веселье — и покатил по направлению к Чатакуа-парку.

Уже сгущались сумерки, когда Стью услышал шум мотоцикла Гарольда, а спустя мгновение фара «хонды» замелькала между деревьями на повороте центральной аллеи. Видно было, как Гарольд поворачивает свою увенчанную шлемом голову, разыскивая его. Стью замахал руками. Через минуту Гарольд, увидев его, махнул рукой в ответ и стал приближаться, включив вторую передачу.

После этого дня, который они провели втроем, делая общее дело, Стью стал думать о Гарольде значительно лучше… лучше, чем когда-либо. Идея Гарольда была чертовски хороша, пусть даже из этого ничего не вышло. И Гарольд, вызвавшийся поехать в Нидерленд… он, должно быть, порядком продрог, несмотря на свою утепленную куртку. Когда он подъехал, Стью отметил, что вечная улыбка Гарольда скорее похожа на гримасу; его лицо было напряженным и невероятно бледным. Расстроен, что все вышло именно так, а не иначе, предположил Стью. Он внезапно испытал жгучий стыд из-за того, что он и Франни считали, будто постоянная улыбка и слишком дружелюбное отношение Гарольда к людям — своего рода камуфляж. Задумывались ли они когда-нибудь над тем, что парень, может быть, просто старается перевернуть страницу, и пусть у него это получается немного странно, ведь он ни разу до этого не пытался сделать подобную вещь. Скорее всего, не задумывались.

— Ну что, ничего? — спросил он Гарольда.

— Ничего, — ответил Гарольд. Улыбка снова появилась на его лице, но какая-то автоматическая, безвольная, словно зияющий рот маскарадной маски. Лицо Гарольда было по-прежнему странным и мертвенно-бледным. Руки он держал в карманах куртки.

— Не расстраивайся. Это была хорошая идея. Скорее всего, она уже вернулась. А если нет, то мы продолжим поиски завтра.

— Тогда нам, наверное, придется искать тело.

Стью вздохнул:

— Может быть… да, вполне возможно. Почему бы нам не поужинать вместе, Гарольд?

— Что? — Гарольд, похоже, отскочил в сгущавшуюся под деревьями тьму. Никогда еще его улыбка не была такой напряженной.

— Поужинать, — терпеливо повторил Стью. — Франни тоже будет рада тебя повидать. Без дураков. Она действительно будет рада.

— Ну, может быть… — протянул Гарольд с прежним беспокойством. — Но у меня… понимаешь, у меня было кое-что к ней. Может, лучше, если мы… на какое-то время не будем думать об этом. Ничего личного. Вы оба отлично подходите друг другу. Я это понимаю. — Его улыбка засияла прежней искренностью. Она была настолько заразительной, что Стью не мог не улыбнуться в ответ.

— Как хочешь, Гарольд. Но двери нашего дома открыты для тебя в любое время.

— Спасибо.

— Нет, это мне нужно благодарить тебя, — сказал Стью серьезно.

Гарольд удивленно моргнул:

— Меня?

— Да, тебя — за то, что ты поднял нас на поиски, пусть и безуспешные, когда остальные бросили все на произвол судьбы. Позволь мне пожать твою руку. — Стью протянул руку. Гарольд на мгновение тупо уставился на нее, и Стью подумал, что его жест не будет принят. Но тут Гарольд вытащил правую руку из кармана куртки — похоже было, что она зацепилась за что-то, возможно за молнию, — и быстро пожал руку Стью. Рука Гарольда была теплой и слегка влажной. Стью то и дело поглядывал на центральную аллею.

— Пора бы уже Ральфу появиться. Только бы с ним ничего не случилось во время спуска с этой неприветливой горы. Он… а вот и он.

В глубине аллеи, как бы играя в прятки, то появлялся, то скрывался между деревьями свет фар.

— Да, это он, — произнес Гарольд странным невыразительным тоном за спиной Стью.

— И с ним еще кто-то.

— Что-что?

— Вон. — Стью указал на вторую мотоциклетную фару, следующую за первой.

— А-а-а. — Снова этот странно невыразительный тон. Стью даже обернулся.

— С тобой все в порядке, Гарольд?

— Просто устал.

Вторым оказался Глен Бейтмен; он приехал на маленьком мопеде, по сравнению с которым даже «веспа» Надин выглядела как «харли». Позади Ральфа на заднем сиденье Стью и Гарольд увидели Ника Андроса. Ник пригласил всех в дом, который он делил с Ральфом, на кофе и глоток брэнди. Стью согласился, но Гарольд отказался, сославшись на усталость.

«Он чертовски расстроен», — решил Стью, подумав не только о том, что впервые чувствует симпатию к Гарольду, но и о том, что это чувство возникло с огромным опозданием. Он повторил приглашение Ника, но Гарольд только покачал головой и сказал, что ужасно вымотался за день и мечтает побыстрее добраться до постели.

Когда Гарольд, наконец, подошел к двери своего дома, его так трясло, что он с трудом попал ключом в замочную скважину. Он запер дверь изнутри и задвинул засов. Затем прислонился к косяку, откинув голову и закрыв глаза, чувствуя, что из глаз вот-вот брызнут истеричные слезы. С трудом овладев собой, он ощупью прошел в гостиную и зажег все три газовые лампы. Комната осветилась, и со светом ему стало немного лучше.

Он сел в свое любимое кресло и закрыл глаза. Когда сердцебиение немного успокоилось, он подошел к камину, вынул незакрепленный камень и вытащил свой ГРОССБУХ. Обычно в гроссбухе ведутся записи неуплаченных долгов, просроченных платежей, накапливаемых сумм. Именно здесь на все счета ставится окончательное «оплачено».

Гарольд снова опустился в кресло, открыл чистую страницу и, поколебавшись, написал: «14 августа 1990 года». Он писал почти полтора часа строка за строкой, страница за страницей. И по мере того, как он писал, выражение его лица менялось: безумное восхищение уступало место тупой праведности, испуг — радости и, наконец, болезненная гримаса — обычной ухмылке. Закончив, он прочитал написанное («Это мои послания миру, который никогда не писал мне…»), растирая уставшую правую руку.

Он положил ГРОССБУХ на место и задвинул камень. Гарольд был спокоен: он излил все накопившееся в нем, он передал свой ужас и свою ярость бумаге, и его решение осталось непоколебимым. Это хорошо. Иногда сам акт записи событий приводил его в нервозное состояние, и он сознавал, что это случалось тогда, когда при изложении он фальшивил либо прилагал недостаточно усилий для того, чтобы заточить тупой край правды, чтобы о нее можно было порезаться — настолько, чтобы выступала кровь. Но сегодня он мог положить дневник обратно, чувствуя себя спокойно и безмятежно. Его ярость, и страх, и чувство прострации были отражены столь надежно, а кирпич настолько верно будет хранить его тайну, что он может позволить себе спокойно заснуть.

Осторожно раздвинув шторы, Гарольд осмотрел тихую улицу. Глядя на гряду Флатирон, он спокойно думал о том, насколько близок он был к тому, чтобы пойти напролом — просто вытащить «пушку» 38-го калибра и попытаться уложить всех четверых. Тогда пришел бы конец их лицемерному Организационному комитету. Если бы он покончил с ними, необходимого кворума не оказалось бы.

Но в следующий момент истонченная нить здравомыслия, вместо того чтобы порваться, удержала его. Он смог оторваться от револьвера и пожать предательскую руку хвастуна. Как такое могло случиться, он никогда не поймет, но слава Богу, что случилось именно так. Отличительной чертой гения является способность все вытерпеть — точно так же он намерен поступать и впредь.

Гарольда клонило в сон, позади был долгий, насыщенный событиями день. Гарольд выключил две из трех газовых ламп и взял последнюю, чтобы перенести ее в спальню. Проходя через кухню, он вдруг встал как вкопанный. Дверь в подвал была открыта. Гарольд, высоко подняв лампу, спустился на три ступеньки. Страх заполонил его сердце, вытеснив оттуда недавнее спокойствие.

— Кто там? — крикнул он. Никакого ответа. Он видел игру «Настольный хоккей». Плакаты. В дальнем углу веселой шеренгой стояли крокетные молотки. Он спустился еще на три ступеньки. — Есть здесь кто-нибудь?

Никого. Он не чувствовал ничьего присутствия. Но это не умерило его страх. Он прошел весь остаток пути вниз по ступенькам, высоко держа лампу над головой; комнату пересекла его чудовищная тень, огромная и черная, как обезьяна с улицы Морг.

Было ли что-то там на полу? Да. Было. Обойдя игрушечный автотрек, Гарольд подошел к тому месту под окном, где спустилась Франни. На полу был просыпан светло-коричневый песок. Гарольд опустил лампу. В песке четко, как отпечаток пальца, был виден след то ли кроссовки, то ли теннисной туфли… узор не вафлеобразный, не зигзагообразный, просто круги и линии. Гарольд долго смотрел на него, запечатлевая в памяти, а затем, пнув ногой, превратил след в легкое облачко. Свет лампы освещал его лицо, как у ожившей восковой фигуры.

— Ты заплатишь! — процедил сквозь зубы Гарольд. — Кто бы ты ни был, ты заплатишь! Да, заплатишь! Да, заплатишь!

Он поднялся по ступенькам и обошел весь дом, пытаясь отыскать другие признаки вторжения. Но ничего не нашел. Поиски он закончил в гостиной, сон его как рукой сняло. Он уже было пришел в выводу, что кто-то — возможно, ребенок — забрался к нему из любопытства, как вдруг в его мозгу, подобно ракете в полуночном небе, вспыхнула мысль: ГРОССБУХ! Мотив вторжения был настолько очевиден, настолько ужасен! Как же он едва не упустил его? Он подбежал к камину, отодвинул камень и вытащил ГРОССБУХ. Впервые до него дошло, насколько тот опасен. Если кто-то найдет его, всему конец. Кому, как не ему, знать об этом?

Но разве не началось все из-за дневника Франни?

ГРОССБУХ. Отпечаток ноги. Означал ли последний, что первый был найден? Конечно, Нет. Но как в этом убедиться? Такого способа не было, такова была чистейшая, дьявольская истина этого.

Положив камень на место, он унес ГРОССБУХ в спальню и положил под подушку рядом с револьвером «Смит-Вессон», думая о том, что дневник следует сжечь, и зная, что он никогда не сможет сделать этого. В этой обложке было самое лучшее, что он написал в своей жизни, единственное сочинение, явившееся результатом его веры и личного побуждения.

Лежа без сна, он неутомимо перебирал в уме возможные места для тайника. Под незакрепленной доской? В глубине кладовой? А может быть, воспользоваться древним, как мир, трюком и поставить его на одну из книжных полок — просто еще один том среди многих других томов, с одной стороны подшивки «Ридерз дайджест», а с другой «Истинная женщина»? Нет — это было бы слишком смело; он никогда не сможет спокойно покидать дом. А как насчет депозитного хранилища в банке? Нет, тоже не подойдет — дневник должен быть с ним всегда.

Наконец веки Гарольда отяжелели, и в его сознании, освобождаемом наступающим сном, всплыла неясная мысль: «Это нужно спрятать… эта вещь… если бы Франни получше спрятала свой… если бы я не прочитал, что она в действительности думает обо мне… ее лицемерие… если бы она…»

Вдруг он резко сел в постели с широко раскрытыми глазами, с его губ слетел тихий вскрик. А спустя некоторое время его начал бить озноб. Знала ли она? Неужели это был отпечаток ноги Фран? Дневники… летописи… гроссбухи…

Прошло немало времени, прежде чем он заснул. Ему не давала покоя одна и та же мысль: носит ли Франни Голдсмит кроссовки или теннисные туфли. И если да, то какой узор у нее на подошвах?

Узор на подошвах. Узор на подошвах… Гарольда мучили тревожные сны, и он не раз горестно вскрикивал в темноте, будто пытаясь отгородиться от того, что накрепко успело внедриться в его подсознание.

Стью вернулся в четверть десятого. Франни, лежа в постели, читала книгу «Пятьдесят дружественных растений». Она поднялась, когда он вошел.

— Где ты был? Я так волновалась!

Стью объяснил, что у Гарольда возникла идея отправиться на поиски матушки Абигайль, чтобы по крайней мере отыскать хоть какие-то следы. О священных коровах он умолчал. Расстегивая сорочку, он закончил:

— Мы бы и тебя взяли с собой, но тебя невозможно было найти.

— Я была в библиотеке, — сказала она, наблюдая, как он снимает сорочку и кладет ее в сетчатый мешок для грязного белья. На теле у него было много волос, и Франни поймала себя на мысли о том, что до встречи со Стью волосатые мужчины всегда производили на нее отталкивающее впечатление. Она подумала, что то облегчение, которое она почувствовала по его возвращении домой, сделало ее немного глуповатой.

Гарольд читал ее дневник, теперь она знала это Франни ужасно боялась того, что Гарольд может замыслить нечто такое, чтобы Стью остался один и… что-нибудь сделать с ним… Но почему сейчас, сегодня, именно тогда, когда она все обнаружила? Если Гарольд так долго ничего не предпринимал, то не логичнее ли предположить, что он вовсе не собирается ничего предпринимать? И разве не возможно, что, прочитав ее дневник, Гарольд просто понял тщетность своих притязаний на нее? Если добавить ко всему этому новость об исчезновении матушки Абигайль, то Франни уже созрела для того, чтобы, как при гаданиях, видеть дурные предзнаменования во внутренностях цыплят, но истиной было всего лишь то, что Гарольд прочел ее дневник, а не исповедь о преступлениях мирового масштаба. И если бы она рассказала Стью о том, что обнаружила, то выглядела бы просто дурочкой, и он, возможно, послал бы Гарольда к черту… а возможно, прежде всего ее саму за то, что она оказалась такой глупой.

— Ну что, никаких признаков матушки Абигайль?

— Никаких.

— А как выглядел Гарольд?

— Очень уставшим. — Стью снимал брюки. — Жаль, что из его идеи ничего не вышло. Я пригласил его к нам на ужин в любое время, когда только он пожелает. Надеюсь, ты не станешь возражать. Кажется, этот сосунок начинает мне по-настоящему нравиться. Я бы ни за что ему не поверил, если бы мне сказали об этом в тот день, когда я встретил вас обоих в Нью-Гэмпшире. Не надо было его приглашать?

— Ну почему же, — ответила Франни после недолгого раздумья. — Нет, мне хотелось бы, чтобы мы поладили с Гарольдом.

«Я схожу с ума, думая, что, Гарольд, может быть, собирается отрезать ему голову, — думала она, — а Стью приглашает его на ужин. Ну что это как не глупые фантазии беременной женщины».

Стью вздохнул:

— Если матушка Абигайль не появится до рассвета, наверное, я предложу Гарольду снова отправиться на поиски.

— Я бы тоже хотела пойти, — быстро сказала Франни. — Найдутся еще люди, не совсем уверенные в том, что еду ей приносят вороны. Один из них Дик Воллмен. Другой — Ларри Андервуд.

— Прекрасно, — сказал Стью, укладываясь рядом с ней. — А ну-ка признавайся, что там на тебе под этой рубашонкой?

— Такой силач и великан мог бы выяснить это без моей помощи, — лукаво улыбнулась Франни.

Как оказалось, там не было ничего.

К восьми часам следующего утра на поиски отправились уже шестеро: Стью, Франни, Гарольд, Дик Воллмен, Ларри Андервуд и Люси Суэнн. К полудню поисковиков стало уже двадцать, а к наступлению сумерек, которые у подножия гор обычно сопровождаются кратковременным дождиком, их насчитывалось более пятидесяти. Они прочесывали кусты к западу от Боулдера, переходили ручьи вброд, обыскивали каждый каньон, поддерживая непрерывную связь по рации.

Всеми овладело нечто вроде покорного страха, постепенно сменившего вчерашнее благодушие. Несмотря на властную силу снов, благодаря которым матушка Абигайль стала в Зоне чуть ли не полубогом, большинство людей претерпели достаточно лишений, чтобы реалистически взглянуть на проблему ее выживания: старушке давно перевалило за сто, и она провела целую ночь одна-одинешенька в своих странствиях. А теперь наступила и вторая ночь.

Парень по имени Норман Келлог, преодолевший расстояние от самой Луизианы до Боулдера с группой из двадцати человек (они пришли накануне в полдень), узнав об исчезновении матушки Абигайль, бросил свою бейсбольную кепку оземь и в сердцах произнес:

— Ну что у меня за удача такая… так кто там у вас за ней охотится?

Чарли Импенинг, ставший кем-то вроде внештатного предрекателя судеб в Зоне (именно он разнес «радостную» весть о неминуемом снеге в сентябре), первым предположил, что исчезновение матушки Абигайль, возможно, знак, что им всем пора отсюда сматываться. В конце концов, Боулдер находится слишком близко. Слишком близко к чему? Сами знаете, к чему он слишком близок, а в Нью-Йорке или в Бостоне Чарли, сыну Мэвиса Импенинга, будет во сто крат безопаснее. Но его никто не поддержал. Все слишком устали и были готовы остаться. Если похолодает и не заработает отопление, они, возможно, и двинутся в путь, но не ранее. Они еще зализывали раны. Импенинга вежливо спросили, не собирается ли он отправиться в одиночку? Импенинг ответил, что он свято верит и дождется того, как еще некто увидит свет из тернового куста. Отсюда и пошел гулять слух, будто Глен Бейтмен высказал мнение, что из Чарли Импенинга получится неплохой Моисей.

«Покорный страх» — именно так Глен Бейтмен охарактеризовал чувство, охватившее их сообщество, потому что все они по-прежнему оставались здравомыслящими людьми, несмотря на свои сны и на глубокий страх того, что может твориться по ту сторону Скалистых гор. Суеверию, как и истинной любви, нужно время, чтобы созреть и самовыразиться. Построив амбар, говорил Глен Нику, Стью и Франни после того, как темнота приостановила их поиски, вы вешаете над дверью подкову зубцами вверх, чтобы удача не покидала вас. Но если один гвоздь выпадает и подкова переворачивается зубцами вниз, вы же не покидаете амбар.

— Может быть, и наступит день, когда вы или ваши дети, возможно, покинут амбар, если подкова спугнет удачу, но до этого пройдут еще многие годы. Именно подобным образом мы чувствуем себя сейчас — немного странно и потерянно. Но это, я думаю, пройдет. И если матушка Абигайль мертва — но Бог хранит ее, как я надеюсь, — то лучшего времени, вероятно, и придумать невозможно, чтобы сохранить душевное здоровье нашего сообщества.

Ник написал: «Но если ей предназначено было служить препятствием для нашего Противника, его противовесом, то кто-то же и здесь должен сохранять весы в равновесии…»

— Да, понимаю, — мрачно согласился Глен. — Я знаю. Может, и вправду проходят дни, когда подкова уже не так важна… или уже прошли. Поверьте мне, я понимаю это.

Франни спросила:

— Неужели вы на самом деле думаете, что наши внуки будут суеверными аборигенами, Глен? Колдунами и шаманами, своими ритуалами призывающими удачу?

— Будущего мне не дано знать, Фран, — сказал Глен, при свете лампы его лицо выглядело старым и изможденным, как у колдуна-неудачника. — Я даже недостаточно отчетливо понимал то воздействие, которое оказывала матушка Абигайль на сообщество до того, как Стью растолковал мне это в ту ночь на горе Флагстафф. Но я знаю одно: все мы находимся в этом городе благодаря двум причинам. Супергрипп мы можем отнести на счет глупости рода человеческого. И не столь важно, кто это сделал: мы, русские или латыши. То, кто именно опрокинул мензурку, теряет всякое значение перед лицом всеобщей истины: «В конце всякого рационализма лежит общая могила». Законы физики, законы биологии, математические аксиомы, все это является частью смертельной ловушки, потому что мы — такие, какие есть. Не будь Капитана Мертвая Хватка, появилось бы что-нибудь другое. Модно было обвинять в этом «технику», однако «техника» — лишь ствол дерева, но не его корни. Корнями же является разум, и я определил бы это слово следующим образом: рационализм — это идея о постоянном познании чего-либо в состоянии бытия. Это смертельная ловушка. И рационализм всегда был ею. Именно поэтому, если угодно, супергрипп можно отнести на счет рационализма. Но другой причиной, по которой мы все здесь находимся, являются сны, а сны иррациональны. Мы договорились не говорить об этом простом факте на заседании комитета, но сейчас мы не на заседании. Поэтому я выскажу то, что все мы считаем истиной. Все мы находимся здесь по воле сил, нам не понятных. В моем понимании это означает, что мы начинаем принимать — пока только подсознательно, с неоднократным откатом назад из-за нашей культурной отсталости — иное определение сути существования. Идею, что мы никогда не сможем что-либо понять о состоянии бытия. И если рационализм является смертельной ловушкой, то иррационализм вполне может стать спасительной ловушкой… по крайней мере, пока не появятся обратные доказательства.

Очень медленно Стью произнес:

— Ну, я тоже суеверен. Надо мной смеялись из-за этого, но это так. Я ведь знаю, что абсолютно все равно, зажжешь ты две или три сигареты от одной спички, но от двух я не нервничаю, а вот от трех — да. Я не хожу под лестницами и стараюсь обойти вокруг, если дорогу перебежала черная кошка. Но жить без науки… поклоняясь солнцу, может быть… считая, что чудовища перекатывают по небу шары, когда гремит гром… все это меня как-то не вдохновляет, Плешивый. Да, это кажется мне своего рода рабством.

— А если все это так и есть на самом деле? — тихо спросил Глен.

— Что именно?

— Представь, что эра рационализма прошла. Я сам почти полностью убежден, что так оно и есть. Она и раньше приходила и уходила, как вы знаете; она почти оставила нас в шестидесятые годы, в так называемый период Водолея, и она была в чертовски долгом отпуске в средние века. И представьте… представьте, когда рационализм уходит — словно яркий свет на время покидает нас, и мы можем видеть… — Он задумался, как бы вглядываясь в себя внутренним оком.

— Видеть что? — спросила Франни.

Глен поднял на нее глаза: серые и странные, они, казалось, светились каким-то внутренним светом.

— Сокрытую магию, — тихо произнес он. — Целую вселенную чудес, где реки текут в горы, а не с гор, в лесной чащобе обитают тролли, а в горных пещерах притаились драконы. Но и другие поразительные чудеса, белую власть. «Лазарь, явись». «Дочь Иаира, встань». Вода превращается в вино. И… и кто знает, может быть… изгоняются дьяволы. — Помолчав, он улыбнулся. — Спасительная ловушка.

— А темный человек? — глухо спросила Франни.

Глен пожал плечами:

— Матушка Абигайль называла его Отпрыском Дьявола. Может быть, он просто последний колдун, заклинатель рациональной мысли, собирающий технические средства против нас. И может быть, есть еще нечто, нечто намного более черное. Я знаю только, что он есть, к я уже больше не думаю, что социология, психология или еще какая-нибудь логия положат ему конец. Думаю, это сделает только белая магия… И наша белая колдунья бродит где-то там одна-одинешенька.

Глен с трудом закончил последнюю фразу и быстро опустил глаза.

Снаружи была лишь тьма, порывы ветра с гор бросали в окна гостиной Стью и Франни пригоршни дождя. Глен раскуривал свою трубку. Стью вытащил из кармана пригоршню мелочи и потряс ею в ладонях, а затем посмотрел, сколько вышло «решек» и сколько «орлов». Ник, машинально рисуя узоры в блокноте, представлял в своем сознании пустынные улицы Шойо и слышал — да, слышал, — как голос шепчет ему: «Он идет за тобой, немой. Он уже близко». Когда Глен и Стью разожгли огонь в камине, все они долго, в полном молчании смотрели на языки пламени.

После того как гости ушли, Франни совсем приуныла, чувствуя себя очень несчастной. Стью также пребывал в глубоком раздумье. Он выглядит усталым, подумала она. Завтра нам следует остаться дома, просто остаться дома и поговорить, а после обеда вздремнуть. Нам просто необходимо слегка расслабиться. Франни перевела взгляд на газовую лампу, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы вместо газового рожка засиял электрический свет, который получался таким простым нажатием переключателя на стене. Она почувствовала, как на глаза ей наворачиваются слезы. Франни сердито приказала себе не начинать, не добавлять еще и этого к их проблемам, но та ее часть, которая отвечала за слезы, похоже, не намерена была прислушиваться.

Внезапно Стью просиял:

— Боже мой! Я чуть не забыл!

— Забыл о чем?

— Сейчас покажу! — Он вышел из спальни и быстро спустился по лестнице. Она подошла к двери и спустя мгновение услышала, как он возвращается. Что-то было у него в руке… это было… это…

— Стюарт Редмен, где вы это взяли? — спросила она, приятно удивленная.

— Народный музыкальный инструмент, — сказал он с улыбкой.

Франни, взяв стиральную доску, стала поворачивать ее в руках. В комнате запрыгали отраженные от доски солнечные зайчики.

— Народный?…

— Да, там, в начале Уолл-стрит.

— Стиральная доска в музыкальном магазине?

— Да. Там также была чертовски хорошая ванна, но кто-то уже успел проделать в ней дыру — видно, хотел превратить ее в хозяйственную сумку.

Франни рассмеялась. Положив стиральную доску на диван, она крепко обняла Стью. Его руки, ласкавшие ее тело, задержались на груди, и Франни еще крепче прижалась в нему.

— Доктор прописал ему приятную музыку, — прошептала она.

— Да?

Франни прижалась лицом к щеке Стью.

— Похоже, он от этого прекрасно себя чувствует. Ты можешь сделать так, чтобы я прекрасно себя чувствовала, Стью?

Улыбаясь, он поднял ее на руки.

— Ну, — сказал он, — может, мне стоит попытаться?

На следующий день, в четверть третьего, Глен Бейтмен ворвался к ним без стука. Франни была у Люси Суэнн, женщины замешивали тесто на пироги. Стью, оторвавшись от вестерна Макса Брэда, взглянул на Глена, бледное лицо которого казалось ошеломленным, глаза были широко открыты. Стью тут же отбросил книгу.

— Ну и дела, Стью, — сказал Глен. — Как я рад, что ты дома.

— Что случилось? — резко спросил Стью. — Неужели… кто-то нашел ее?

— Нет, — покачал головой Глен, опускаясь на стул, как будто у него подкосились ноги. — Это не дурная новость, это хорошая новость. Но она очень странная.

— Что? В чем дело?

— Кин. Я задремал после ленча, а когда встал, увидел Кина, спящего на крыльце. Он выглядит чертовски израненным, Стью, словно побывал в мясорубке с тупыми ножами, но все же это он.

— Ты имеешь в виду собаку? Того Кина?

— Именно его я и имею в виду.

— Ты уверен?

— Та же самая медаль, на которой написано: «Вудсвилл, Н.Х.». Тот же красный ошейник. Та самая собака. Он так отощал, и ему пришлось не раз драться. Дик Эллис — он просто в восторге, что может ради разнообразия поработать с животным. — Ник говорит, что Кин навсегда лишился одного глаза. Ужасные царапины на боках и брюхе, некоторые инфицированы, но Дик обработал их. Сделал ему укол успокоительного и перевязал. По словам Дика, похоже на то, что Кин дрался с волком, может быть, и не с одним. Но хоть бешенства не обнаружено. Кин чист. — Глен медленно покачал головой, две слезы скатились по его щекам. — Этот проклятый пес вернулся-таки ко мне. Клянусь Богом, лучше бы я не бросал его на произвол судьбы, Стью. От одной мысли об этом мне становится чертовски плохо.

— По-другому нельзя было поступить, Глен. Не на мотоцикле же было его везти.

— Да, но… он следовал за мной, Стью. Получилось то, о чем иногда можно было прочитать в еженедельнике «Стар»: «Преданный пес следовал за своим хозяином на протяжении двух тысяч миль». Как он смог это проделать? Как?

— Может быть, так же, как и мы. Собаки видят сны, ты знаешь, — наверняка они видят. Ты разве никогда не замечал, как у спящей собаки подрагивают лапы? В Арнетте жил старик по имени Вик Пэлфри, так вот он любил говаривать, что собакам снятся два сна: хороший и плохой. Хороший, когда у нее подрагивают лапы. Плохой, когда она рычит во сне. Разбуди собаку во время плохого сна, и она почти наверняка укусит тебя.

Глен удивленно покачал головой:

— Говоришь, он видел сны…

— То, о чем я сейчас говорю, ничуть не смешнее того, о чем говорил ты вчера, — с упреком заметил Стью.

Глен, усмехнувшись, утвердительно кивнул головой:

— О, я могу нести подобную чушь целыми часами — ведь я один из величайших дерьмовозов всех времен. Правда, я делаю это тогда, когда действительно что-то происходит.

— Ну вот — начали за здравие, кончили за упокой.

— Пошел ты… Восточный Техас. Не желаешь ли пойти посмотреть на собаку?

— Обязательно.

Дом Глена находился на Спрюс-стрит в двух кварталах от Боулдерадо-отеля. Некогда зеленеющий плющ у крыльца засох, как и большинство лужаек и цветников Боулдера — без ежедневного полива засушливый климат одержал верх.

На маленьком круглом столике на веранде стояли бутылки с джином и тоником.

— Чертовски приятный вкус без льда, не правда ли, Глен?

— После третьей уже перестаешь замечать — со льдом или без оного, — засмеялся Глен.

Рядом с бутылками была пепельница с пятью трубками и книги «Дзен», «Искусство содержания мотоцикла в порядке», «Четвертый мяч», «Мое ружье стреляет быстро» — все они были открыты на разных страницах. Здесь же стояла начатая коробка печенья.

Кин лежал на крыльце, мирно положив явно побывавшую в боях морду на передние лапы. Словно яркие карты в колоде, перед Стью промелькнули все собаки, которые были у него когда-либо с пятилетнего возраста, когда мама подарила ему старину Спайка. Может быть, собак было не так много, как карт в колоде, но все-таки достаточно. Собака стоит того, чтобы держать ее, и, насколько знал Стью, Кин был единственным представителем собачьей расы в Боулдере.

Он взглянул было на Глена, но быстро отвел взгляд, подумав, что даже такому старому социологу, читавшему одновременно несколько книг, не понравилось бы быть застуканным с глазами на мокром месте.

— Хороший пес, хороший, — повторил Стью, и Кин застучал хвостом о доски крыльца, вероятно соглашаясь с тем, что он действительно хороший пес.

— Зайду-ка я в дом, — отворачиваясь, глухим голосом сказал Глен. — Надо бы немножко освежиться.

— Да, — сказал Стью, не поднимая глаз. — Эй, парень, слышишь, старина Кин, каким же ты был хорошим парнем, верно? Какой же ты хороший парень!

Кин одобрительно застучал хвостом.

— Перевернись-ка. Притворись мертвым, парень. Перевернись.

Кин послушно перевернулся на спину, вытянув задние лапы и болтая в воздухе передними. Лицо Стью омрачилось, когда его рука бережно прошлась по жесткой, негнущейся белой повязке, которую наложил Дик Эллис. Отчетливо были видны красные, вспухшие царапины, несомненно очень глубокие под повязкой. Кто-то напал на него, да, верно, но это не был другой бродячий пес. Собака добралась бы до морды или до горла. А то, что случилось с Кином, было результатом нападения животного пониже, чем собака, и более трусливого. Возможно, волчья стая, хотя Стью сомневался, что Кин смог бы уйти от стаи. Но кто бы это ни был, псу повезло, что его не выпотрошили.

Дверь с москитной сеткой хлопнула, когда Глен снова вышел на веранду.

— Кто бы ни напал на него, он чуть не выпустил ему кишки, — заметил Стью.

— Раны оказались глубокими, он потерял много крови, — подтвердил Глен. — Я не в силах отогнать от себя мысль, как же я мог обречь его на все это?

— Дик сказал, что это были волки.

— Волки или, может быть, койоты… но, по его словам, койоты вряд ли смогли бы так поработать, и я с ним согласен. — Стью похлопал Кина по крестцу, и тот перевернулся на брюхо. — Как так получилось, что почти все собаки исчезли, а волков везде предостаточно — даже к востоку от Скалистых гор, если на то пошло, — чтобы напасть на такого хорошего пса?

— Думаю, этого мы никогда не узнаем, — сказал Глен. — Как и того, почему эта проклятая эпидемия унесла всех лошадей, а не коров, и большинство людей, но не нас. Я не собираюсь ломать над этим голову. Я собираюсь только набрать побольше чизбургеров и откормить моего друга.

— Да. — Стью увидел, как Кин быстро закрыл глаза. — Он изранен, но его хозяйство в целости и сохранности — я рассмотрел, когда он переворачивался. Надо не пропустить, если где-нибудь рядом появится сука, ты понимаешь?

— Да, — задумчиво ответил Глен. — Будешь теплый джин с тоником, Восточный Техас?

— Черт побери, нет. Пусть я не продвинулся дальше первого года в профессионально-техническом училище, но я не проклятый варвар. Пиво есть?

— Может, отыщу банку «Корз». Хотя пиво тоже теплое.

— Продано. — Стью, двинувшись вслед за Гленом в дом, вдруг задержался и посмотрел на спящего пса.

— Хорошенько отсыпайся, старина, — сказал он собаке. — Я рад, что ты снова с нами.

И вслед за Гленом вошел в дом.

Но Кин не спал.

Он пребывал в том промежуточном состоянии, в котором определенный период времени находятся большинство живых существ, когда они сильно пострадали физически, но не настолько, чтобы их коснулась тень смерти. В области брюшной полости нестерпимом жаром его допекал сильный зуд — зуд заживающих ран. Глену придется приложить немало усилий, чтобы не дать Кину содрать повязки и открыть раны, рискуя снова занести в них инфекцию. Но это будет позже. А пока Кин (который по-прежнему изредка думал о себе, как о Большом Стиве, что было его первоначальной кличкой) удовлетворенно погружался в это промежуточное состояние.

Волки настигли его в Небраске, пока он удрученно обнюхивал все вокруг дома на сваях в маленьком городке Хемингфорд Хоум. Запах ХОЗЯИНА — чувство ХОЗЯИНА — привело его к этому месту, а затем остановило. Куда он шел? Кин не знал. И эти волки, их было четверо, вышли из кукурузного поля, словно лохматые призраки мертвых. Их красные глаза сверкали, а сквозь хищный оскал прорывалось утробное, разрывающее тишину рычание, не оставлявшее сомнений в их намерениях. Кин стал отступать, рыча в ответ, его лапы напряженно рыли землю во дворе матушки Абигайль. Волк-предводитель прыгнул, как только задняя часть туловища Кина скользнула в тень крыльца. Он нападал снизу, целясь в брюхо, за ним последовали и остальные. Кин взвился над щелкающей пастью вожака, отдавая ему свое подбрюшье, и, как только вожак начал кусать и царапать, Кин сомкнул челюсти на волчьей шее, вонзаясь клыками, выпуская кровь, и волк завыл, внезапно потеряв всякую храбрость. Когда он дернулся, пытаясь вырваться, челюсти Кина молниеносно сомкнулись на волчьей морде, и вожак издал завывающий малодушный вопль, когда его нос оказался разодранным до ноздрей, с вытянутыми жилами и свисающей клочьями кожей. Он умчался, жутко скуля и бешено мотая головой, разбрызгивая кровь и грубо телепатируя, что присуще всем схожим животным, поэтому Кин мог достаточно отчетливо прочитать его повторяющуюся мысль: (осы во мне, о осы, осы у меня в голове, осы на моей голове, о…)

А затем на Кина напали другие: один слева, а другой справа, словно огромные пули, выпущенные в упор, последний из трио полз, ухмыляясь и щелкая зубами, готовый оторвать ему яйца. Кин с хриплым лаем рванул вправо, собираясь вначале разобраться с первым и спрятаться под крыльцо. Если бы ему удалось забраться под крыльцо, он смог бы расправиться со всеми — может быть, раз и навсегда. Сейчас, лежа на веранде, он заново переживал бой, словно в замедленной съемке: рычание и вой, броски и отступления, запах крови, который, въевшись в его мозг, превратил Кина в подобие сражающейся машины, не чувствующей своих ран до последнего вздоха. С волком, нападавшим справа, Кин справился так же быстро, как и с первым; хищник утратил один глаз, а сбоку на шее расплывалось огромное темное пятно — рана, вероятно, была смертельной. Но волк, в свою очередь, успел нанести увечья и Кину; большинство ран были поверхностными, но две оказались очень глубокими — на их месте потом останется грубый шрам в виде буквы «t» с низко опущенной перекладиной. Даже тогда, когда он станет старым-престарым псом (а Кин переживет Глена Бейтмена на шестнадцать лет), его шрамы будут ныть, пульсируя, в дождливую погоду.

Итак, Кин сразился с тремя, заполз под крыльцо, и, когда один из двух оставшихся волков, преодолев страх, попытался вползти за ним, Кин, прыгнув, повалил врага и распорол ему горло. Другой отступил почти до самого края кукурузного поля, беспокойно скуля. Если бы Кин вышел в бой, тот, другой, просто умчался бы с поджатым хвостом. Но Кин не вышел тогда. Он был измотан. Он мог лишь лежать на боку, тяжело дыша, зализывая раны и издавая низкое, грудное рычание при виде подступавшей тени оставшегося волка. Затем стало темно, окутанная дымкой ущербная луна плыла в небе над Небраской. И всякий раз, когда последний волк слышал, что Кин жив и, вероятно, по-прежнему готов сражаться, он шарахался прочь, поскуливая. После полуночи он исчез, оставив Кина одного на грани жизни и смерти. И вот в предутренний час Кин с ужасом почувствовал Нечто — присутствие какого-то другого животного — и застыл, жалобно повизгивая. Это нечто было в кукурузе, это нечто приближалось, возможно, охотясь за ним. Кин, дрожа, ждал, обнаружит ли его это нечто, это ужасное нечто, которое было похоже и на Человека, и на Волка, и на Глаз: какое-то черное существо, подобное древней рептилии. Казалось, прошла целая вечность, когда Кин, наконец, почувствовал, что оно ушло, и заснул. Он провалялся под крыльцом трое суток, выбираясь оттуда только гонимый голодом и жаждой. Под ручным насосом во дворе всегда собиралась лужица, а в доме было столько вкусного, многое осталось от ужина, приготовленного матушкой Абигайль для людей Ника.

Когда Кин почувствовал, что может идти дальше, он знал, куда идти. Это было подсказано ему не запахом; это было глубокое чувство жара, исходившего из глубин его бренного бытия, влекущий жар с запада. И он отправился туда, превозмогая последние пятьсот миль разрывающую брюхо боль. Время от времени он чуял ХОЗЯИНА и, таким образом, знал, что находится на правильном пути. И наконец-то он здесь. ХОЗЯИН здесь. Здесь нет волков. Здесь есть еда. Здесь не было ощущения того черного Нечто… того Человека с сильным запахом волка и с таким острым зрением, что он видел на целые мили вокруг, приводя в волнение каждое живое существо на его пути. В настоящее время все шло отлично. Думая так (насколько собаки могут думать, воспринимая мир почти исключительно через свои ощущения), Кин погружался все глубже, на этот раз в настоящий сон, в хороший сон с охотой на кроликов, скачущих в клевере и тимофеевке, — травы были ему по брюхо и успокаивающе холодили росой. Его звали Большим Стивом. А кролики были повсюду в это серое бесконечное утро…

Во сне его лапы подрагивали.

Глава 6

Выдержки из протокола заседания Организационного комитета

17 августа 1990 года.

Заседание проводилось в доме Ларри Андервуда. Присутствовали все члены комитета…

Первым обсуждался вопрос о переизбрании Организационного комитета в Постоянный комитет Боулдера.

Франни: Я и Стью сошлись во мнении, что самым весомым аргументом в пользу нашего переизбрания была бы подпись матушки Абигайль под всем списком кандидатур. Это исключило бы щекотливую проблему, когда кандидаты выдвигаются своими же друзьями. Теперь, чтобы не расстроить наши планы, нам придется действовать иначе. Я не собираюсь предлагать что-либо, идущее вразрез с демократичностью. Я хотела лишь еще раз подчеркнуть следующее: каждый из нас должен убедиться, что найдутся люди, которые выдвинут и поддержат нас. Разумеется, мы не станем выдвигать и поддерживать друг друга — это бы слишком напоминало мафию. И если вы не в состоянии найти одного человека, который бы выдвинул вас, и другого, который бы поддержал вас, вам бы следовало отказаться от участия в выборах.

Сьюзен: Вот это да! Но это подло, Фран.

Франни: Да, немного.

Глен: Мы снова переходим к обсуждению проблемы нравственности комитета. И хотя я уверен, что все мы находим эту тему бесконечно захватывающей, лучше, чтобы она не поднималась в последующие несколько месяцев. Думаю, нам просто нужно согласиться с тем, что мы служим интересам Свободной Зоны, и на этом поставить точку.

Ральф: А ты, Глен, похоже, наложил в штаны.

Глен: Да, я наложил в штаны. И признаю это. Сам факт, что мы так много времени копаемся во всем этом, доказывает, что именно съедает наши души и тревожит наши сердца.

Сьюзен: Дорога в ад вымощена…

Глен: Да, благими намерениями, и так как все мы, кажется, только и делали, что беспокоились о своих намерениях, значит, наверняка мы находимся на прямом пути в рай.

Затем Глен предложил обсудить проблему наших разведчиков (или шпионов) именно сейчас, не дожидаясь девятнадцатого. Стью спросил его о причине этого.

Глен: Потому что, возможно, не все мы окажемся в составе комитета после восемнадцатого. Кого-то могут и не выбрать. Конечно, возможность подобного невелика, но никто не может предугадать реакцию огромной группы людей, собравшихся в одном месте. Мы просто обязаны быть предельно осторожными.

После некоторого молчания все единогласно проголосовали за то, чтобы собраться девятнадцатого — как Постоянный Комитет — и обсудить вопрос о разведчиках… или шпионах… или как их там еще.

Стью поставил перед комитетом третий вопрос, касающийся матушки Абигайль.

Стью: Как вы знаете, она ушла по причинам, известным только ей. В ее записке сказано, что она «будет отсутствовать некоторое время» — довольно-таки туманное определение — и что она вернется, «если на то будет воля Господа». Увы, это не слишком обнадеживающе. 3а прошедшие три дня поиски ничего не дали. Мы не можем привести ее назад, если она этого не хочет, но если она лежит где-то со сломанной ногой или без сознания, тогда совсем другое дело. Сейчас мы столкнулись с двумя сторонами одной и той же проблемы. Во-первых, у нас недостаточно людей, чтобы обыскать все окрестности. А во-вторых, также из-за недостатка персонала мы не можем ввести в строй электростанцию. Отсутствует какая бы то ни было организованность. Так что на общем собрании завтра вечером я предлагаю поставить вопрос о поисковой партии, электростанции и похоронной команде. И мне хотелось бы, чтобы за все отвечал Гарольд Лаудер, потому что это была именно его идея.

Глен заметил, что вряд ли поиски что-то дадут по прошествии недели. В конце концов почтенной леди уже сто восемь лет. Комитет в общем согласился с кандидатурой Гарольда, но если уж быть честной до конца в этих записях, высказывались и сомнения насчет того, чтобы назначить Гарольда ответственным… но, как подчеркнул Стью, это была именно его идея, и не дать Гарольду возможности возглавить Поисковый комитет — все равно что плюнуть ему в лицо.

Ник: «Я беру назад свои возражения против назначения Гарольда, но не свои убеждения. Мне он не очень нравится».

Ральф Брентнер спросил, кто из двоих — Стью или Глен — сформулируют предложение Стью насчет Поискового комитета, чтобы его можно было внести в повестку дня, которую он, отпечатав на ротаторе, вывесит на здании школы сегодня же вечером. Стью сказал, что это сделает он.

Ларри Андервуд предложил закрыть заседание. Ральф поддержал его, и голосами 7:0 предложение было принято.

Франсес Голдсмит, секретарь.

Вечером 18 августа на собрание пришли почти все, и впервые Ларри Андервуд, находившийся в Зоне всего неделю, осознал, насколько внушительной становится их община. Одно дело видеть людей на улицах, обычно идущих поодиночке или парами, и совсем другое — увидеть их всех в одном месте — зале «Чатакуа». Были заняты все места, многие сидели в проходах и стояли у стен. Но это была странно подавленная толпа, люди перешептывались, а не спокойно болтали. Впервые с тех пор, как Ларри пришел в Боулдер, весь день лил дождь, морось, казалось, обволакивала все туманом, и даже в зале, где собралось человек шестьсот, отчетливо слышался неторопливый шум дождя. Самым громким звуком внутри был непрекращающийся шорох бумаг — собравшиеся просматривали размноженную повестку дня. Листовка гласила:

«СВОБОДНАЯ ЗОНА БОУЛДЕРА

Повестка дня общего собрания.

18 августа 1990 г.

1. Чтение и ратификация Конституции Соединенных Штатов Америки.

2. Чтение и ратификация поправок к Конституции Соединенных Штатов Америки — «Билля о правах».

3. Выдвижение и избрание семи представителей Свободной Зоны в Правительственный совет.

4. Предоставление права вето Абигайль Фриментл по любому вопросу из обсужденных и утвержденных ранее представителями Организационного комитета.

5. Создание Похоронного комитета из двадцати человек для захоронения умерших от эпидемии супергриппа в Боулдере.

6. Создание Комитета по электричеству (ориентировочно из шестидесяти человек), чтобы ускорить введение электростанции в строй до наступления холодов.

7. Создание Поискового комитета из пятнадцати человек для выяснения местонахождения Абигайль Фриментл, если это еще возможно».

Ларри заметил, как его руки нервно теребят листок с повесткой дня, которую он знал почти наизусть. Входить в состав Организационного комитета было забавно, это напоминало игру — дети играют в заседание парламента в гостиной, потягивая коку, уплетая пирог, испеченный Франни, и попутно обсуждая возникающие проблемы. Даже та часть, касающаяся засылки разведчиков, казалась игрой, частично потому, что он не мог представить самого себя в этой роли. Стирается вся позолота, когда встречаешься с таким вот ожившим ночным кошмаром. Но на их закрытых собраниях, в уютной комнате, все казалось нормальным. И если Судью, Дайану Юргенс или Тома Каллена поймают, то это представлялось — по крайней мере, на этих встречах за закрытыми дверями — событием не большей важности, чем потеря ладьи или королевы в шахматной игре.

Но теперь, сидя в центре этого огромного зала рядом с Люси и Лео (он не видел Надин целый день, Лео тоже, кажется, не имел ни малейшего представления, где та находится; «Вышла» — таков был его беспристрастный ответ), Ларри осознал смысл всего происходящего, и внутри у него как будто застучал отбойный молоток. Это не было игрой. Здесь находилось пятьсот восемьдесят человек, и большинство из них даже не догадывалось, что Ларри Андервуд вовсе не был хорошим парнем и что первый человек, о котором он попытался позаботиться, умер, приняв огромное количество таблеток.

Потными, дрожащими руками он снова и снова пытался сложить бумажный самолетик из листка с повесткой дня и лишь усилием воли заставил себя остановиться. Люси, взяв его за руку, пожала ее и улыбнулась ему. Он смог ответить ей только неопределенной гримасой, а в сердце услышал голос матери: «Что-то не вошло в тебя, Ларри».

От этой мысли его охватила паника. Можно ли еще выпутаться из всего этого или дело зашло слишком далеко? Он не хотел вешать себе на шею еще и этот камень. Он уже сделал предложение в узком кругу, обрекающее судью Фарриса на верную смерть. В случае неизбрания Ларри в комитет собравшимся придется голосовать еще раз, чтобы принять решение, посылать или не посылать Судью, ведь так? Конечно, так. И они выберут кого-нибудь другого. Когда Лори Констебл предложит мою кандидатуру, я встану и откажусь. Ведь никто же не может заставить меня? Тем более если я сам не захочу. Кому нужна будет вся эта кутерьма?

Заговорил Уэйн Стаки, как тогда, на пляже: «В тебе есть нечто такое, из-за чего кажется, что бьешься о железобетонную стену».

Люси очень тихо сказала:

— С тобой все будет хорошо. — Он вздрогнул, и Люси повторила: — Я сказала, что с тобой все будет хорошо, ведь так, Лео?

— Конечно, — кивнул головой Лео. Он обводил глазами зал, как будто никак не мог воспринять огромные размеры аудитории. — Все будет хорошо.

«Ничего ты не понимаешь, дурочка, — подумал Ларри. — Держишь меня за руку и не понимаешь, что я могу принять такое ужасное решение, что это сразит вас наповал. Я и так почти убит судью Фарриса, а он еще и поддерживает мою кандидатуру». — Из его груди вырвался сдавленный стон.

— Ты что-то сказал? — спросила Люси.

— Нет, ничего.

На сцену поднялся Стью, его красный свитер и голубые джинсы ярким пятном выделялись в приглушенном свете ламп, питающихся от генератора Конди, подключенного Брэдом Китчнером и его парнями с электростанции. В зале зазвучали аплодисменты, и циник, засевший внутри Ларри, заподозрил, что это устроил Глен Бейтмен, их постоянный эксперт по умению организовать толпу. Но в любом случае это не было так уж важно. Первые одинокие хлопки потонули в буре оваций. Стью выглядел удивленным. К аплодисментам добавились приветственные выкрики и одобрительный свист. Затем все присутствующие встали. Аплодисменты напоминали шум тропического ливня, люди кричали: «Браво! Браво!», Стью поднял руки, но хлопки стали еще сильнее. Ларри, покосился на Люси, та хлопала с энтузиазмом, не отрывая взгляда от Стью, губы которого кривились в дрожащей улыбке триумфа. Люси плакала. Лео тоже хлопал, соединяя ладони снова и снова с такой силой, что Ларри подумал, не сломает ли мальчик себе кисти, если будет продолжать в том же духе. На самой вершине радости возвращенный с таким усилием словарный запас покинул Лео точно так же, как иногда английский покидает человека, изучавшего его как второй язык. Он мог только громко, с энтузиазмом выкрикивать что-то нечленораздельное.

Брэд и Ральф подключили к генератору микрофон, и Стью начал:

— Леди и джентльмены…

Но аплодисменты заглушили его слова.

— Леди и джентльмены, если вы займете свои места…

Но люди не были готовы занять свои места. Аплодисменты накатывались волна за волной, и тут Ларри, почувствовав боль в ладонях, осознал, что и сам хлопает с таким же неистовством, как и другие.

— Леди и джентльмены…

Эхо аплодисментов вспугнуло семейство ласточек, избравших своей резиденцией это спокойное место после эпидемии супергриппа, и теперь они бешено метались, беспомощно пытаясь выбраться туда, где нет никаких людей.

«Мы аплодируем сами себе, — подумал Ларри. — Мы аплодируем тому факту, что находимся здесь, что мы вместе и мы живы. Возможно, мы приветствуем свою внутреннюю сущность. Привет, Боулдер! В конце концов, хорошо быть здесь и как же здорово быть живым!»

— Леди и джентльмены, мне бы хотелось, чтобы вы заняли свои места.

Мало-помалу аплодисменты начали стихать. Теперь стало слышно, как женщины — да и некоторые мужчины — шмыгали носами и всхлипывали. Кто-то шептался. А потом по залу пронесся тот шуршащий звук, когда люди рассаживаются по своим местам.

— Рад, что все вы собрались здесь, — начал Стью. — И сам я рад находиться здесь. — Микрофон загудел, и Стью пробормотал: — Чертова штуковина… — Его слова были громко ретранслированы. Раздались смешки. Стью покраснел. — Надеюсь, все мы скоро снова привыкнем к этим предметам, — сказал он, чем снова вызвал всплеск аплодисментов. Когда они затихли, Стью сказал: — Для тех, кто не знает меня, сообщаю: я Стюарт Редмен, родом из Арнетта, штат Техас, но все это теперь кажется таким далеким. — Он откашлялся, микрофон снова взвизгнул, и Стью отошел на шаг назад. — Я очень нервничаю, так что вы уж потерпите меня…

— Конечно, Стью! — радостно выкрикнул Гарри Данбартон. Снова одобрительный смех. «Напоминает предвыборный партийный митинг, — подумал Ларри. — Скоро они начнут распевать гимны. Если бы матушка Абигайль была здесь, клянусь, мы бы этим уже и занимались».

— Последний раз на меня смотрело большое количество людей, когда я играл в школьной футбольной команде, но тогда на меня глазели чуть более двадцати человек, не считая девчонок в коротеньких юбочках.

Добродушный смех.

Люси, притянув к себе Ларри за шею, зашептала прямо в ухо:

— О чем он беспокоится? Он держится так естественно!

Ларри кивнул.

— Если вы потерпите еще немного, я как-нибудь справлюсь с этим, — сказал Стью.

Опять аплодисменты. «Эта толпа, встретив овацией заявление Никсона об отставке, тут же попросила бы его сыграть на пианино», — подумал Ларри.

— Я должен объяснить, что представляет собой Организационный комитет и как я вообще попал сюда, — продолжал Стью. — Семеро из нас собрались вместе и спланировали это собрание, чтобы мы могли действовать более организованно. Нам предстоит сделать очень многое, и мне хотелось бы представить вам каждого члена нашего комитета — надеюсь, и они достойны ваших аплодисментов, потому что все они трудились вместе над составлением повестки дня, которую вы теперь держите в руках. Во-первых, мисс Франсес Голдсмит. Встань, Франни, пусть люди посмотрят, как ты выглядишь в платье.

Франни встала. На ней было красивое дымчато-зеленое платье и простая нитка жемчуга, которая в прежние времена стоила бы не меньше двух тысяч долларов. Ей захлопали, аплодисменты сопровождались одобрительным свистом.

Франни села на место, вся пунцовая, и Стью, выдержав паузу, продолжал:

— Мистер Глен Бейтмен. Из Вудсвилла, штат Нью-Гэмпшир.

Глен встал, аплодировали и ему. Стью представил Ларри предпоследним. Тот встал, заметив, как тепло Люси улыбается ему, но потом и это растворилось в теплой волне оваций, омывшей его. «Когда-то, — подумал Ларри, — в том, другом, мире были концерты, и подобные аплодисменты предназначались для незатейливой песенки «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» Это было лучше. Он привстал только на секунду, но она показалась ему вечностью. Ларри уже знал, что не решится на самоотвод.

Последним Стью представил Ника, и тому достались самые громкие и продолжительные аплодисменты.

В наступившей тишине Стью сказал:

— Это не включено в повестку дня, но, может быть, мы натаем с исполнения Национального гимна? Думаю, вы помните слова и мелодию.

И снова раздался шуршащий звук — люди вставали со своих мест. Еще одна пауза — все ждали, кто начнет первым. Затем сильный девичий голос взмыл над залом, усиленный сотнями голосов на третьем слоге: «О, скажи…», — это был голос Франни, но Ларри показалось, что его перекрыл другой голос, его собственный, и что находится он не в Боулдере, а в штате Вермонт, и что сегодня Четвертое июля. Соединенным Штатам исполнилось двести четырнадцать лет, а мертвая Рита лежит в палатке позади него, рот ее забит зеленой рвотной массой, а в застывшей руке зажат пузырек с таблетками.

Мороз пробежал у него по коже, и внезапно он почувствовал, что за всеми ними наблюдают. Наблюдает нечто, что может, говоря словами старой песни группы «Ху», видеть на мили, мили и мили. Нечто темное, ужасное, чужеродное. На одно-единственное мгновение Ларри почувствовал непреодолимую потребность бежать прочь из этого места, просто бежать, не останавливаясь. Это была не игра, в которую они играли здесь. Это было серьезное дело; смертельное дело. Может, даже хуже.

Затем присоединились другие голоса. «…Скорей узри в лучах предутренней зари», — пела Люси, держа его за руку, слезы текли по ее щекам. Она плакала о потерянной, горькой, навсегда ушедшей американской мечте, о сверкающих хромом колесах, и внезапно в памяти Ларри возник не образ мертвой Риты, а он увидел себя с матерью на стадионе — это было 29 сентября. «Янки» проигрывали «Ред сокс» совсем немного, победа все еще была возможна. Пятьдесят пять тысяч зрителей встали, а игроки вытянулись на поле, прижав свои кепки к груди («… и в последних отблесках заката…»), в ярком свете мощных прожекторов вилась мошкара, а вокруг был Нью- Йорк, город изобилия, город тьмы и света.

Ларри присоединился к хору голосов, и, когда гимн был допет до конца и снова зазвучали аплодисменты, он и сам плакал. Риты нет. Элис Андервуд нет. Нью-Йорка нет. Нет самой Америки. Даже если они смогут победить Ренделла Флегга, все, что бы они ни сделали, никогда не будет тем же самым, как тот мир темных улиц и ярких мечтаний.

Потом под ярким светом ламп Стью зачитал первые два пункта повестки дня: чтение и ратификация Конституции и «Билля о правах». Пение гимна глубоко взволновало его, и Стью был не одинок в своих чувствах. Больше чем у половины присутствующих в зале на глазах блестели слезы.

Никто не просил зачитывать документ — а это было правом каждого в парламентском процессе, — за что Стью охотно поблагодарил бы всех, так как не был мастером чтения. Встал Глен Бейтмен и предложил принять оба документа как Основной закон Свободной Зоны.

Раздался голос из последних рядов:

— Поддержать предложение!

— Выдвинуто и поддержано, — подытожил Стью. — Кто согласен, скажите «за».

— ЗА! — прогремело под сводами зала. Кин, дремавший у ног Глена, взглянул вверх, моргнул, а затем снова положил морду на лапы. Через мгновение он снова взглянул вверх, когда толпа оглушительно стала аплодировать самой себе. «Им нравится голосовать, — подумал Стью. — Это дает им ощущение, будто они снова могут что-то контролировать. Насколько же они нуждаются в этом чувстве. Все мы нуждаемся в нем». Когда с голосованием было покончено, Стью почувствовал внутреннее напряжение. «А теперь, — подумал он, — посмотрим, ждут ли нас неприятные сюрпризы».

— Третий пункт повестки дня следующий, — начал он, откашливаясь. Микрофон снова запищал, отчего Стью совсем взмок. Франни ободряюще кивнула ему, чтобы Стью продолжал дальше. — Итак, третий пункт: согласны ли жители Свободной Зоны назвать семь своих представителей и избрать их в Правительственный совет? Это значит…

— Господин председатель! Господин председатель!

Стью, оторвав взгляд от своих записей, почувствовал вспышку настоящего страха, сопровождающуюся неясным предчувствием. Это был Гарольд Лаудер. Гарольд — в костюме и галстуке, аккуратно причесанный, стоял в проходе в середине зала. Однажды Глен сказал, что оппозиция может сгруппироваться вокруг Гарольда. Но так быстро? Стью надеялся, что это не так. На какую-то долю секунды у него промелькнула мысль не давать Гарольду слова, — но как Ник, так и Глен предупреждали его о вероятной опасности превращения хоть какой-то части их плана в грубую и тяжелую работу. Стью раздумывал над тем, ошибся ли он насчет того, что Гарольд перевернул чистую страницу. Похоже, выяснить это он сможет прямо сейчас.

— Слово предоставляется Гарольду Лаудеру.

Поворачиваются головы, вытягиваются шеи, чтобы получше рассмотреть Гарольда.

— Предлагаю утвердить состав предварительного комитета in toto[9], как Постоянный Комитет. Если они согласны. — Гарольд сел на место.

Мгновенная тишина. В голове Стью промелькнула безумная мысль: «Тото? Тото? Это же кличка собаки из сказки «Волшебник Страны Оз»?» Затем снова аплодисменты и крики: «Поддерживаю!» Гарольд спокойно сидел на своем месте, улыбаясь и переговариваясь с людьми, одобрительно похлопывающими его по спине. Стью несколько раз опускал молоточек председательствующего, призывая к тишине.

«Он спланировал это заранее, — подумал Стью. — Эти люди изберут нас, но запомнят они именно Гарольда. Что ж, он попал в самую точку, попал таким способом, до которого ни один из нас не додумался, даже Глен. Это почти гениально». Так почему же он, Стью, так расстроен? Может быть, это ревность? А как же его благожелательные отзывы о Гарольде, высказанные всего лишь позавчера?

— Итак, предложение прозвучало, — взывал он в микрофон, уже не обращая внимания на писк. — Предложение выдвинуто! — Стью опустил молоточек, и люди успокоились немного, продолжая перешептываться. Предложено утвердить предварительный комитет в настоящем составе как Постоянный Комитет Свободной Зоны. Прежде чем мы перейдем к обсуждению данного предложения или к голосованию, я должен спросить тех, кто в настоящее время входит в комитет, нет ли у них каких-либо возражений или самоотводов. — Тишина. — Очень хорошо. Будем обсуждать предложение?

— Думаю, обсуждать нечего, Стью! — крикнул Дик Эллис. — Это отличная мысль. Давайте голосовать!

Эту реплику поддержали аплодисментами, и Стью снова вынужден был потребовать тишины. Чарли Импенинг тянул руку, желая, чтобы ему дали слово, но Стью проигнорировал его просьбу — явный случай избирательности восприятия, мог бы сказать Глен Бейтмен, — и произнес:

— Те, кто поддерживает предложение Гарольда Лayдера, скажите, пожалуйста, «за».

— За!!! — Мощный крик снова всполошил ласточек.

— У кого есть возражения?

Но никто не возражал, даже Чарли Импенинг, по крайней мере вслух. Никто не высказался против. Поэтому Стью перешел к следующему пункту, чувствуя себя несколько изумленным, как будто некто — например, Гарольд Лаудер — подкрался к нему сзади и стукнул по голове огромным отбойным молотком.

— Давай немного пройдем пешком? — попросила Франни. Голос у нее был усталый.

— Конечно. — Стью повел рядом оба их велосипеда. — Как ты себя чувствуешь, Франни? Ребенок беспокоит?

— Нет. Просто устала. Уже почти час ночи, разве ты не заметил?

— Да, уже поздно, — согласился Стью. И они пошли рядом в ласковой тишине летней ночи.

Собрание закончилось всего час назад, основную дискуссию вызвал вопрос о Поисковом комитете. Все остальные пункты прошли с минимумом обсуждений, хотя судья Фаррис предоставил удивительную информацию, объяснявшую, почему в Боулдере осталось сравнительно небольшое количество тел. Согласно четырем последним номерам «Камеры» — ежедневной газеты, выходившей в Боулдере, невероятные слухи всколыхнули все общество, слухи о том, что супергрипп берет свое начало в Метеорологическом центре Боулдера, расположенном на Бродвее. Представители центра — те, кто еще держался на ногах, — уверяли, что это полнейшая чепуха и все сомневающиеся могут совершить экскурсию по этому заведению, где они не найдут ничего более опасного, чем индикаторы загрязнения воздуха и определители направления ветра. Но, несмотря на это, слухи муссировались, усугубляемые истерическим накалом тех ужасных дней конца июня. Метеоцентр взорвали, а почти все население Боулдера покинуло город.

Похоронный комитет и Комитет по электричеству были утверждены с поправкой, внесенной Гарольдом Лаудером — он, вне всякого сомнения, тщательно подготовился к собранию, — чтобы каждый комитет пополнялся двумя членами от каждой сотни увеличивающегося населения Свободной Зоны.

Поисковый комитет также был утвержден без особых возражений, но обсуждение исчезновения матушки Абигайль чрезмерно затянулось. Перед началом собрания Глен посоветовал Стью не ограничивать время обсуждения данного вопроса; это беспокоило всех, особенно мысль о том, что их духовная наставница, которой все безоговорочно верили, совершила некий грех. Лучше всего позволить людям излить это из своих душ.

На оборотной стороне своей записки старушка неразборчиво написала две цитаты из Библии: Книга Притчей Соломоновых 11: 1–3 и 21: 28–31. Судья Фаррис отыскал эти высказывания с аккуратностью и тщательностью юриста, готовящегося к защите, и в начале обсуждения встал и зачитал их надтреснутым голосом пожилого человека. Строки одиннадцатой притчи Соломона утверждали: «Неверные весы — мерзость пред Господом, но правильный вес угоден Ему. Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными — мудрость. Непорочность прямодушных будет руководить их, а лукавство коварных погубит их». Цитата из двадцать первой главы шла в том же ключе: «Лжесвидетель погибнет; а человек, который говорит, что знает, будет говорить всегда. Человек нечестивый дерзок лицом своим, а праведный держит прямо путь свой. Нет мудрости, и нет разума, и нет совета вопреки Господу. Коня приготовляют на день битвы, но победа — от Господа».

Разговоры, последовавшие после ораторствования Судьи (иначе это и не назовешь), зашли очень далеко, иногда принимая комичный оборот. Один мужчина угрожающе утверждал, что если сложить номера глав, то получится тридцать один — число глав в Апокалипсисе, на что судья Фаррис, снова встав, сказал, что в Апокалипсисе всего двадцать две главы, по крайней мере в его Библии, и что в любом случае двадцать один плюс одиннадцать будет тридцать два, но никак не тридцать один. Жаждущий считать не смог ничего возразить. Еще один приятель утверждал, что видел сияние в небе за ночь до исчезновения матушки Абигайль и что пророк Исайя признавал существование летающих тарелок… так что им лучше всего раскурить коллективную трубку мира. Судья Фаррис снова поднялся — на этот раз для того, чтобы подчеркнуть, что предыдущий джентльмен перепутал Исайю с Иезекиилем, что конкретно это признание касалось не летающих тарелок, а «клубящегося огня и сияния вокруг него», и что сам он придерживается того мнения, что единственные летающие тарелки, существование которых можно доказать, это те, которые иногда летают во время супружеской ссоры.

Большинство других обсуждений было пересказом снов, настолько похожих, что они как бы сливались в один, и это было известно всем. Люди один за другим возражали против того, что матушка Абигайль обвинила себя в тщеславии и гордыне. Они говорили о ее доброте и сердечности, о ее способности снять напряжение у человека одним-единственным словом. Ральф Брентнер, который, казалось, был так напуган большим скоплением людей, что язык у него так и прилипал к нёбу, все же вознамерился внести и свою лепту — он говорил в том же ключе минут пять, добавив в конце своей речи, что не встречал лучшей женщины с тех пор, как умерла его собственная матушка. Когда Ральф сел на свое место, казалось, он вот-вот расплачется. Если брать всю дискуссию в целом, то она навела Стью на не очень-то утешительные выводы. Конечно, в своем сердце каждый почти простил ее. Если Абигайль Фриментл вернется теперь, то поймет, что она желанна и по-прежнему пользуется авторитетом, к ней по-прежнему будут прислушиваться… но она обнаружит также, подумал Стью, что ее положение неуловимо изменилось. В случае противостояния между нею и Комитетом Свободной Зоны уже нельзя с достаточной уверенностью сказать, что выиграет именно она, несмотря на право вето. Она ушла, а сообщество продолжает существовать. И сообщество не забудет этого, потому что люди уже наполовину забыли силу снов, некогда господствовавших в их жизни.

После собрания около тридцати человек расселись на лужайке перед залом. Дождь перестал, тучи рассеивались, вечер был приятно прохладен и свеж. Стью и Франни сидели рядом с Ларри, Люси, Лео и Гарольдом.

— Сегодня вечером ты прямо сразил нас наповал, — сказал Ларри Гарольду. Он подтолкнул Франни локтем. — Говорил я тебе, что его трудно раскусить?

Гарольд, радостно улыбнувшись, сдержанно пожал плечами:

— Всего лишь парочка идей. Вы семеро снова запустили в ход всю машину. И у вас, по крайней мере, должна быть привилегия проследить за ходом событий от начала и до конца.

Теперь, четверть часа спустя после того, как они вдвоем ушли с этого импровизированного собрания и уже приближались к дому, Стью повторил:

— Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо?

— Да. Только ноги немного устали.

— Ты слишком легкомысленна, Франсес.

— Не называй меня так, ты же знаешь, что мне это не нравится.

— Извини. Больше не буду. Франсес.

— Все мужчины ублюдки.

— Я хочу попробовать стать лучше, Франсес, — честно-честно.

Она показала ему язык, но Стью понял, что это шутка не от души, и поэтому перестал подтрунивать. Она выглядела бледной и апатичной — удивительный контраст с той Франни, которая с таким воодушевлением пела Национальный гимн всего несколько часов назад.

— Что-то испортило тебе настроение, дорогая?

Она отрицательно покачала головой, но Стью показалось, что он увидел слезы, блеснувшие в уголках ее глаз.

— Что случилось? Скажи мне.

— Ничего. И в этом все дело. Ничто не раздражает меня. Все кончено, и я наконец-то поняла это, вот и все. Только около шестисот человек пело «Звездно-полосатый стяг». И это как-то вдруг поразило меня. Никаких ларьков с хот-догами. И чертово колесо не крутится на Кони-Айленд сегодня вечером. Никто не выпивает стаканчик спиртного в ночном баре. Кто-то нашел, наконец, способ очистить Бостонскую военную зону от наркотиков, а Таймс-сквер от цыплячьего бизнеса. Это было намного хуже, чем сама болезнь. Понимаешь, что я имею в виду?

— Кажется, да.

— В моем дневнике есть раздел под названием «Не забыть». Чтобы ребенок смог узнать… о, все те вещи, которые он никогда не увидит. И от этого мне грустно, эти мысли навеяли на меня тоску. Лучше было назвать этот раздел так: «Вещи, Которые Ушли Навсегда». -Всхлипнув, Франни остановилась и прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать рыдания.

— Все чувствуют сегодня то же самое, — сказал Стью, обнимая ее. — Многие заснут сегодня в слезах, уж ты мне поверь.

— До меня только теперь дошло, как можно страдать и тосковать о целой стране. — Франни заплакала. — Эти… эти такие незначительные вещи словно простреливают мои воспоминания. Торговцы автомобилями. Фрэнк Синатра. Старый пляж в июле, просто-таки кишащий людьми, в основном приезжими из Квебека. Тот тупой парнишка из Эм-Ти-Ви — кажется, его звали Рэнди. Времена… о Господи.

Стью обнял ее и, гладя по спине, вспомнил, как однажды его тетя Бетти плакала из-за того, что у нее не поднялся хлеб, — она ходила уже на седьмом месяце с его младшей кузиной Лэдди. Стью вспомнил, как тетя, вытирая глаза краем посудного полотенца, говорила, чтобы он не обращал внимания, что всем беременным остается два шага до клиники для душевнобольных.

Немного погодя Франни сказала:

— Хорошо. Хорошо. Мне лучше. Пойдем.

— Франни, я люблю тебя, — сказал Стью. Они снова повели велосипеды рядом с собой.

Она спросила:

— Что ты помнишь лучше всего? Самую запомнившуюся вещь?

— Знаешь… — замялся он и рассмеялся.

— Нет, я не знаю, Стюарт.

— Это какое-то безумие.

— Расскажи мне.

— Не знаю, хочу ли я этого.

— Расскажи мне! — Она видела Стью в различном настроении, но эта забавная, смущенная неловкость была нова для нее и незнакома.

— Я никогда никому не рассказывал об этом, — сказал он, — но я действительно думал об этом последние пару недель. Это случилось со мной в 1982 году. Тогда я заливал бензин на станции Билла Хэпскома. Он частенько нанимал меня на работу, если подворачивалась такая возможность, когда временно останавливался мой завод по изготовлению калькуляторов. Я работал у него неполный рабочий день с одиннадцати вечера и до закрытия — тогда станция закрывалась в три часа ночи. Работы было не так уж много после того, как работавшие на бумажной фабрике в Дикси освобождались со смены, длившейся с трех до одиннадцати вечера… чаще всего ни одна машина не останавливалась для заправки с двенадцати до трех. Я сидел и читал книжку или журнал, а чаще всего дремал, понимаешь?

— Да. — Она понимала. Внутренним взором она видела его, мужчину, который станет ее мужчиной при таком особенном стечении обстоятельств, широкоплечего, подремывающего в пластмассовом кресле фирмы «Вулко» с открытой книгой, лежащей вверх обложкой на коленях. Она видела его дремлющим в круге белого света, на островке, окруженном безбрежным морем техасской ночи. Он нравился ей таким, каким рисовало Стью ее воображение.

— В ту ночь время шло уже к трем часам, я сидел, положив ноги на стол Хэпа, и читал какой-то вестерн — то ли Луиса Ламура, то ли Элмара Леонарда, и тут подъехал огромный старый «понтиак» с опущенными стеклами, в салоне бешено грохотала музыка — пел Хэнк Уильяме. Я даже помню песню — «Двигаясь вперед». Парень в машине, ни молодой, ни старый, был один. Это был симпатичный мужчина с густыми вьющимися волосами, но было в нем что-то пугающее — я хочу сказать, что выглядел он так, будто может совершить нечто ужасное, даже не задумываясь. Между коленями у него была зажата бутылка вина. Он сказал: «Высшей марки», — я ответил: «Хорошо», но еще какое-то время стоял и смотрел на него. Потому что он показался мне знакомым. Я прокручивал в памяти ситуации и лица.

Стью и Франни дошли до угла; дом, где находилась их квартира, был на противоположной стороне улицы. Они остановились. Франни внимательно смотрела на Стью.

— И тогда я спросил: «Я не знаю вас? Вы из Корбетта или из Максина?» Не было похоже, чтобы я встречал его в этих двух городках. Он ответил: «Нет, но однажды я проезжал Корбетт с родителями, когда был еще ребенком. Кажется, ребенком я объездил всю Америку.

Мой отец служил в воздушных войсках». Заправляя его машину, я все это время думал о нем, снова и снова прокручивая в голове всевозможные ситуации и лица, и тут я все вспомнил. Сразу же. И я чуть не обмочился, потому что человек за рулем этого «понтиака» считался мертвым.

— Кто это был, Стюарт? Кто это был?

— Нет, дай мне все рассказать, Франни. Конечно, это безумная история, как ее ни рассказывай. Я подошел к машине и сказал: «Шесть долларов и тридцать центов». Он протянул мне две пятидолларовые бумажки, сказав, что сдачу я могу оставить себе. И я ответил: «Думаю, теперь я знаю, кто вы такой». Он произнес: «Может, и так», одарив меня напряженной, холодной улыбкой, а Хэнк Уильямс все пел о прогулке по городу. Я сказал: «Если вы действительно тот самый, значит, вы должны быть мертвы». Он ответил: «Нельзя верить всему, о чем пишут газеты». Я сказал: «Вы — как и Хэнк Уильямс, правильно?» Это было единственное, что я мог придумать. Потому что я видел, Франни, что, если я ничего не скажу, он просто поднимет стекло и уедет… и я хотел, чтобы он уехал, но я также и не хотел, чтобы он уехал вот так. Не так быстро, оставив меня в сомнении. Тогда я еще не знал, что человек всегда не уверен во многих вещах, несмотря на все свои старания. Он сказал: «Хэнк Уильямс один из лучших. Мне нравится такая музыка». А затем добавил: «Я еду в Новый Орлеан, буду ехать всю ночь, затем весь день спать, а всю следующую ночь проведу в кабаке. Он все такой же — Новый Орлеан?» Я спросил: «Как это?» Он ответил: «Ну, ты понимаешь». И я сказал: «Здесь — как везде на юге, хотя дальше по этой дороге деревьев больше». И тут он рассмеялся и сказал: «Может, мы еще увидимся». Но я не хотел встречаться с ним еще раз, Франни. Потому что у него были глаза человека, долгое время пытающегося смотреть в темноту и, возможно, начавшего видеть, что же там скрыто. Думаю, если я когда-нибудь увижу того человека, Флегга, его глаза будут такими же.

Стью все качал головой, пока они переводили велосипеды через улицу и припарковывали их.

— Я много думал об этом. Я даже подумывал о покупке его пластинок после этого, но я не хотел их. Его голос… хороший голос, но от него у меня мурашки бегали по коже.

— Стюарт, о ком ты говоришь?

— Помнишь рок-группу «Дорз»? Мужчина, остановившийся в ту ночь на автозаправке Арнетта, был Джим Моррисон. Я уверен в этом.

Франни удивленно открыла рот.

— Но он же умер! Он умер во Франции! Он… — И тут она замолчала. Потому что в смерти Моррисона было нечто необычное. Некая тайна.

— Разве? — спросил Стью. — Я сомневаюсь. Возможно, он и умер, а приятель, которого я видел, был просто похож на него, но…

— Ты действительно так думаешь? — спросила Франни.

Теперь они сидели на ступеньках; прижавшись друг к другу, словно маленькие дети, ожидающие, когда мама позовет их ужинать.

— Да, — сказал он. — Да, я так считаю. И до этого лета я думал, что это будет самым странным и невероятным событием, когда-либо происшедшим со мной. Боже, как я ошибался.

— И ты никому не рассказывал, — удивилась Франни. — Ты видел Джима Моррисона годы спустя после его предполагаемой смерти, и ты никогда никому об этом не рассказывал. Стюарт Редмен, Господь дал тебе сложнейший замок вместо рта, когда послал тебя в этот мир.

Стью улыбнулся:

— Что ж, годы шли чередой, как пишут в книгах, и когда я вспоминал об этой ночи время от времени, у меня появлялось все больше уверенности, что это был все же не он. Просто кто-то очень похожий на него. У меня очень ясные представления о многом. Но в последние несколько недель я снова стал сомневаться. И теперь я думаю, что это был все же он. Черт, может быть, он и сейчас еще жив. Вот было бы смешно, правда?

— Если он еще жив, — сказала Франни, — то он не здесь.

— Нет, — согласился Стью. — Да я и не ожидал бы увидеть его здесь. Ведь я видел его глаза.

Франни взяла его за руку.

— Вот так история.

— Да, возможно, в этой стране найдется около двадцати миллионов человек с подобными случаями… например, об Элвисе Пресли или Говарде Хьюджесе.

— Теперь их нет.

— Да, теперь их нет. Гарольд сегодня был великолепен, правда?

— Кажется, это называется сменить тему разговора.

— Кажется, ты права.

— Да, — сказала она. — Гарольд молодец.

Стью улыбнулся, глядя в ее озабоченное лицо, на небольшую морщинку, залегшую между бровями.

— Он тебя немного обеспокоил, ведь так?

— Да, но мне бы не хотелось говорить об этом. Гарольд загнал тебя в угол.

— Ну, не совсем так, Франни. Правда, он заставил меня немного поволноваться. У нас было два подготовительных заседания… мы всё обсудили несколько раз… продумали все возможные варианты… по крайней мере, мы так считали… а тут вдруг этот Гарольд. Он поправляет что-то здесь, что-то там и говорит: «Разве это не то, что вы действительно имели в виду?» А мы разводим руками и отвечаем: «Да. Спасибо, Гарольд. Именно то». — Стью покачал головой. — Голосование одним списком, как же мы не подумали об этом, Фран? Это было очень умно. А мы даже не обсуждали подобной возможности.

— Ну, никто из нас не знал наверняка, как будут настроены люди. Я считала — особенно после ухода матушки Абигайль, — что люди будут мрачны и недоброжелательны. Особенно после россказней Импенинга, предвещающего смерть…

— Я вообще сомневался, можно ли как-нибудь заставить его замолчать, — задумчиво произнес Стью.

— Но все вышло иначе. Они были настолько… переполнены радостью только потому, что собрались все вместе. Ты чувствовал это?

— Да, конечно.

— Не думаю, что Гарольд спланировал все заранее. Он просто уловил момент.

— Не знаю, что и думать, — сказал Стью. — В ту ночь, когда мы разыскивали матушку Абигайль, я действительно сильно переживал за него. Когда Ральф и Глен вернулись, выглядел Гарольд ужасно — казалось, он вот-вот потеряет сознание. Но когда мы только что разговаривали на лужайке и все поздравляли его, он так и раздувался. Как будто снаружи он улыбался, а внутри говорил: «Вот, посмотрите, чего стоит весь ваш комитет, это ваше собрание тупиц!» Он напоминает одну из тех головоломок, которую так и не удалось разгадать в детстве. Как те три железных кольца, которые распадутся раздельно, если правильно потянуть за них.

Франни, вытянув ноги, разглядывала их.

— Кстати, еще о Гарольде. Замечаешь ли ты-что-нибудь странное в моих ногах, Стюарт?

Стью придирчиво посмотрел.

— Ничего. Только то, что ты надела эти смешные туфли фирмы «Эф шуз». И они, кажется, тебе великоваты.

Она шутливо шлепнула его по спине.

— «Эф шуз» — отличная обувь. Так утверждается во всех шикарных журналах. Кстати, у меня всего лишь седьмой размер. Маленький.

— Так какое отношение имеют твои ноги ко всему этому?

— Думаю, никакое. Просто Гарольд все время смотрел на мои ноги. После собрания, когда все мы сидели на траве и разговаривали. — Она покачала головой, слегка хмурясь. — Нет, скажи все-таки, почему это Гарольд Лаудер так заинтересовался моими ногами?

Проводив Лео, который побежал к дому, где он жил с «мамочкой-Надин», Ларри и Люси добрались домой в одиночестве. Когда они уже подходили к двери, Люси сказала:

— Вот это было собрание! Я никогда не думала… — Слова застряли у нее в горле, когда темная фигура выступила из тени крыльца. Ларри почувствовал, как горячий, липкий страх поднимается изнутри. «Это он, — с ужасом подумал Ларри. — Он пришел за мной… Теперь я увижу его лицо».

Позже он удивлялся, как такая мысль могла прийти ему в голову, потому что это была Надин Кросс. На ней было серо-голубое платье, волосы рассыпались по плечам и спине — черные волосы со снежно-белыми вспышками.

«Рядом с ней Люси выглядит как старая разбитая машина», — подумал Ларри, прежде чем смог пресечь эти мысли, а затем возненавидел себя за них. Это было в духе старого Ларри… старого Ларри? С таким же успехом можно было сказать — старого Адама.

— Надин, — с дрожью в голосе произнесла Люси, прижимая руку к груди. — Ты напугала меня до смерти.

Я подумала… я не знала, что и думать.

Надин, не обратив внимания на Люси, взглянула на Ларри:

— Могу я поговорить с тобой? — Что? Сейчас? — Ларри посмотрел на Люси или подумал, что посмотрел… позже он так и не мог вспомнить, как выглядела Люси в тот момент. Как будто ее затмила звезда — скорее черная, чем светлая.

— Сейчас. Именно сейчас.

— Утром было бы…

— Немедленно, Ларри. Или никогда.

Он снова взглянул на Люси и теперь увидел ее, увидел смирение и покорность на ее лице, когда она переводила взгляд с него на Надин. Он увидел боль.

— Я сейчас вернусь, Люси.

— Нет, не вернешься, — глухо произнесла она. В глазах ее блеснули слезы. — О нет, я сомневаюсь.

— Через десять минут.

— Десять минут, десять лет, — сказала Люси. — Она пришла забрать тебя. Ты захватила ошейник и намордник, Надин?

Для Надин Люси Суэнн не существовало. Взгляд ее застыл на Ларри — ее темные огромные глаза. Для Ларри это всегда были самые удивительные, самые прекрасные глаза, когда-либо виденные им, спокойные и глубокие глаза, которые вспоминаешь, когда тебе больно или плохо или когда твоя душа переполняется печалью и тоской.

— Я вернусь, Люси, — автоматически повторил он.

— Она…

— Иди в дом.

— Да, хорошо. Она пришла. А я уволена.

Люси взбежала вверх по ступеням, споткнулась наверху, толкнула дверь и захлопнула ее за собой, отрезая звуки своих всхлипываний.

Надин и Ларри, как очарованные, долго, очень долго смотрели друг на друга. «Вот как это происходит, — подумал он. — Когда случайно встречаешься с кем-то взглядом и уже не в состоянии забыть эти глаза, или увидишь кого-нибудь на дальнем конце платформы в метро и понимаешь, что этот человек тебе очень близок, или услышишь смех на улице, и это может оказаться смех девушки, с которой ты впервые будешь заниматься любовью…»

Но почему же тогда у него на губах горький привкус?

— Давай пройдемся до угла и обратно, — тихим голосом предложила Надин. — Согласен?

— Лучше я пойду к Люси. Ты выбрала чертовски неподходящее время.

— Пожалуйста. Только до угла и обратно. Если хочешь, я стану перед тобой на колени. Если это то, чего ты хочешь. Прямо здесь. Видишь?

И к его ужасу она действительно стала на колени — чтобы ей удобнее было сделать это, она слегка приподняла юбку, обнажая ноги и вызывая у него странную уверенность, что и выше у нее под юбкой ничего нет. Почему он подумал так? Ларри не знал. Надин смотрела на него, и от ее взгляда у него закружилась голова, возникло тревожное ощущение влияния некой силы, силы, поставившей ее на колени перед ним.

— Встань! — резко произнес Ларри. Взяв ее за руки, он рывком поднял женщину, пытаясь не смотреть, как взметнулась ее юбка, прежде чем опасть вниз; бедра Надин были цвета сливок, того удивительного оттенка, который не был бледным и мертвенным, но полным жизненной силы, здоровым, соблазнительным.

— Пойдем, — взвинченно сказал он.

Они пошли на запад, в направлении гор, маячивших, словно негатив пленки, далеко впереди, этих треугольных пятен темноты, закрывающих появившиеся после дождя звезды. Ночная прогулка к этим горам всегда пробуждала у Ларри чувство беспокойства, но и некоего приключения, и теперь, когда он шел рядом с Надин, рука которой покоилась на изгибе его руки, эти чувства обострились до предела. Ему всегда снились яркие сны, а три или четыре ночи назад ему снились именно эти горы; ему снилось, что в них обитают тролли — отвратительные создания с ярко-зелеными глазами, огромными головами кретинов и короткопалыми сильными руками. Руками пришельцев. Идиоты-тролли, охраняющие проходы в горах. Ожидающие, когда наступит его время — время темного человека.

Мягкий ночной ветерок пронесся вдоль улицы, перекатывая бумажный мусор. Надин и Ларри миновали магазин, несколько тележек для покупок застыли на огромной стоянке, словно умершие на посту часовые, навевая воспоминания о туннеле Линкольна. В туннеле Линкольна были тролли. Они были мертвы, но это вовсе не означало, что все тролли в этом новом мире тоже мертвы.

— Трудно, — все так же тихо произнесла Надин. — Люси сделала это трудным, потому что права она. А я хочу тебя сейчас. И я боюсь, что я опоздала. Я хочу остаться здесь.

— Надин…

— Нет! — яростно выкрикнула она. — Дай мне договорить. Я хочу остаться здесь, неужели ты не можешь понять этого? И если мы вместе, то я тоже смогу. Ты мой последний шанс. — Ее голос срывался. — Джо уже ушел.

— Нет, не ушел, — возразил Ларри, чувствуя себя заторможенным, отупевшим, сбитым с толку. — Мы довели его до вашей квартиры, когда возвращались домой. Разве он не там?

— Нет. Там в своей кровати спит мальчик по имени Лео Рокуэй.

— Что ты…

— Послушай, — перебила она. — Послушай меня, неужели ты не можешь выслушать? Пока у меня был Джо, со мной все было в порядке. Я могла… быть такой же сильной, как и прежде. Но он больше не нуждается во мне. А мне просто необходимо быть необходимой.

— Но ты нужна ему!

— Конечно, — кивнула Надин, и Ларри снова испугался. Она больше не говорила о Лео; и он не знал, о ком она говорит. — Я нужна ему. Именно этого я и боюсь. Именно поэтому я пришла к тебе. — Встав перед ним, она смотрела на него снизу вверх. Ларри ощущал ее таинственный чистый аромат, и он хотел ее. Но другая часть его стремилась назад, к Люси. Это была та необходимая часть его, если он собирался остаться в Боулдере. Если же он продолжит все это и пойдет с Надин, они вполне могут улизнуть из Боулдера сегодня ночью. И с ним будет покончено. Старый Ларри-победитель.

— Мне нужно идти домой, — сказал он. — Извини. Ты должна справиться со всем сама, Надин. — «Справиться со всем сама» — не эти ли слова говорил он людям в той или иной форме всю свою жизнь? Почему они всегда возникают в его сознании именно тогда, когда он знает, что прав, и все же они берут его в тиски и буквально выворачивают, заставляя усомниться в самом себе?

— Займись со мной любовью, — прошептала Надин, прижимаясь к нему, и по той особенной свободе, теплу и свежести ее тела Ларри понял, что был прав, что на ней одно только платье. «Абсолютно голая», — подумал он и возбудился от этой мысли неимоверно. — О, как хорошо, я чувствую тебя… — Надин начала тереться о него — в стороны, вверх, вниз, это были нежные, утонченные фрикции. — Займись со мной любовью, и это положит конец всему. Я буду спасена. Спасена. Я буду спасена.

Позже Ларри никак не мог понять, как же он смог сделать это, когда тремя быстрыми движениями и одним резким толчком (именно так она хотела этого) оказался внутри ее тепла, но он все-же каким-то образом потянулся вверх, разомкнул ее объятия и оттолкнул Надин с такой силой, что та чуть не упала. Женщина тихо застонала.

— Ларри, если бы ты знал…

— Ну, а я не знаю. Почему бы тебе не рассказать мне, вместо того чтобы… насиловать меня?

— Насиловать! — пронзительно засмеявшись, повторила она. — Ох, как смешно! Что ты сказал? Я! Насилую тебя! О, Ларри!

— Ты могла иметь от меня все, что хотела. Ты могла бы иметь это на прошлой неделе или на позапрошлой. Тогда я просил тебя принять это. Я хотел, чтобы ты приняла это.

— Тогда было слишком рано, — прошептала она.

— А теперь слишком поздно. — Ларри ненавидел жестокость в своем голосе, но был не в силах контролировать его. Он все еще дрожал от желания обладать ею, так какой же у него должен быть голос? — Что ты собираешься делать?

— Ладно. До свидания, Ларри.

Она медленно отворачивалась от него. В этот миг она была больше чем просто Надин, навсегда поворачивающаяся к нему спиной. Она была «оральным гигиенистом». Она была Ивонн, с которой он делил квартиру в Лос-Анджелесе. — Ивонн надоела ему, и поэтому он ушел, предоставив ей самой расплачиваться за аренду жилья. Она была Ритой Блэкмур. И, что хуже всего, она была его матерью.

— Надин?

Она не повернулась. Она удалялась темной тенью, на миг ставшей отличимой от других темных теней, когда пересекала улицу. Затем она исчезла на черном фоне гор. Ларри еще раз выкрикнул ее имя, но Надин не ответила. Было нечто ужасное и пугающее в том, как она оставила его, в том, как она растаяла в темноте.

Он стоял, сжав кулаки, его лоб, несмотря на ночную прохладу, был покрыт жемчужинами пота. Все его призраки обступили его, наконец он узнал, как приходится расплачиваться за то, что ты вовсе не хороший парень: никакой возможности избавиться от затхлого привкуса сомнения во рту и…

Голова его дернулась. Глаза расширились, чуть не вылезая из орбит. Снова поднялся ветер, таинственно завывая в подворотне, и ему показалось, что где-то далеко раздался стук каблуков, шагами отмеривающих ночь, каблуки приближались к нему в прохладном дуновении предутреннего ветра.

Грязные каблуки, отстукивающие свой путь на могиле Запада.

Люси слышала, как вошел Ларри, и сердце ее бешено забилось. Она приказала ему успокоиться, уверяя себя, что он вернулся только за своими вещами, но сердце не подчинилось ей. «Он выбрал меня, — стучала в ее голове мысль, поддерживаемая триумфальным биением сердца. — Он выбрал меня…»

Несмотря на волнение и надежду, она заставила себя лежать спокойно, ожидая и глядя в потолок. Она сказала Ларри чистую правду, когда призналась, что единственной виной таких женщин, как она и ее подруга Джолин, было то, что они слишком хотели любить. Но она всегда была верной и преданной. Она никогда не вела себя непорядочно по отношению к своему мужу, она не обманывала Ларри, и если бы годы назад она встретила их, то не вела бы себя как монашка… прошлое было прошлым. Невозможно постоянно держаться за то, что уже сделано, но и прошлое невозможно исправить. Возможно, такая сила дана богам, но не дана мужчинам и женщинам, и, может быть, это к лучшему. Если бы все было наоборот, то люди, возможно, умирали бы от старости, по-прежнему пытаясь переписать заново свою молодость. Если знаешь, что прошлое невозможно вернуть, то тогда ты можешь прощать. Слезы текли по ее щекам.

Щелкнув, открылась дверь, и Люси увидела силуэт Ларри в дверном проеме.

— Люси? Ты не спишь?

— Нет.

— Можно я включу лампу?

— Если хочешь.

Она услышала шипение газа, затем вспыхнул свет, освещая его. Ларри был бледен и дрожал.

— Мне нужно кое-что сказать тебе.

— Не надо. Просто ложись.

— Мне необходимо сказать это. Я… — Он прижал руку ко лбу, затем провел ею по волосам.

— Ларри? — Она приподнялась. — С тобой все в порядке?

Он говорил так, будто не слышал ее, и говорил, не глядя на нее:

— Я люблю тебя. Если ты хочешь меня, то бери меня. Но я не знаю, много ли ты получишь. Я никогда не буду твоей выигрышной ставкой, Люси.

— Я попробую. Ложись в постель.

Он лег. И они занимались любовью. И когда все было закончено, она сказала, что любит его, и это правда. Бог свидетель — именно это он хотел услышать, именно эти слова были нужны ему, но Люси чувствовала, как долго он не мог заснуть. Ночью она проснулась (или ей приснилось это), и ей показалось, что Ларри стоит у окна, склонив голову и прислушиваясь, полосы теней и света придавали его лицу вид мученической маски. Но проснувшись утром, она была почти уверена, что это был лишь сон; при дневном свете Ларри снова казался прежним.

И только три дня спустя они услышали от Ральфа Брентнера, что Надин сошлась с Гарольдом Лаудером. При этом известии лицо Ларри напряглось, но только на мгновение. И хотя Люси корила себя за это, после такой новости она вздохнула свободнее. Казалось, что теперь все плохое было позади.

После встречи с Ларри Надин ненадолго забежала домой. Она зажгла лампу и, высоко неся ее, пошла в заднюю часть дома, на минуту задержавшись возле комнаты мальчика. Она хотела убедиться, что сказала Ларри правду. Так оно и было. Лео раскинулся на сбитых простынях, одетый в свои любимые плавки… но следы укусов и порезов уже были еле видны, а сильный загар от постоянного хождения практически нагим побледнел. «Но и это еще не все», — подумала она. Что-то в его лице изменилось — она видела эту перемену, хотя он и спал Выражение тупой жестокости исчезло. Он больше не был Джо. Это был просто мальчик, спящий после трудного и хлопотного дня.

Надин подумала о той ночи, когда она проснулась и обнаружила, что Джо нет рядом с ней. Это было в Норт-Бервике, штат Мэн — теперь их разделял почти целый континент. Она пошла за ним к тому дому, где Ларри спал на полу застекленной веранды. Ларри спал внутри, а Джо стоял снаружи, занеся свой нож с глухой ненавистью и жестокостью, а между ними было только тонкое стекло. И она заставила Джо уйти прочь, отступить.

Ненависть пульсировала в Надин, вспыхивая бриллиантовыми искрами, как будто далекий предок высекал огонь из кремня. Лампа дрожала в ее руке, заставляя тени двигаться в диком танце. Лучше бы она позволила Джо сделать это! Ей нужно было самой открыть перед ним дверь, впустить его внутрь, чтобы он мог напасть, разрывать и резать, крошить и кромсать — уничтожать. Лучше бы она…

Но сейчас мальчик перевернулся и застонал, как бы просыпаясь. Руки его поднялись вверх и нанесли пару ударов в воздух, словно отражая нападение темной тени его сна. И Надин отпрянула, на виске у нее бешено пульсировала вена. В этом мальчике до сих пор оставалось нечто странное, и ей не понравилось то, что он проделал только что, как будто уловил ее мысли.

А теперь ей нужно действовать дальше. Ей следует поторопиться.

Она направилась в свою комнату. Там стояла односпальная узкая кровать — кровать старой девы. Шкаф, дорожка на полу. Вот и все. На стенах не было даже картинки. Комната полностью была лишена индивидуальности. Надин, открыв дверцу шкафа, стала перебирать висящую там одежду. А спустя мгновение она уже стояла на коленях, вся в поту. Надин вытащила яркую коробку с изображением смеющихся взрослых людей на крышке. Взрослых, играющих в какую-то игру. Игру, которой было по крайней мере лет триста.

В центре города в магазине новинок Надин разыскала приспособление для занятий спиритизмом, но она не осмелилась пользоваться им в доме, особенно в доме, где живет мальчик. На самом деле она вообще не осмеливалась пользоваться им… до настоящего момента. Некая сила толкнула ее в этот магазин, и, когда она увидела доску в этой яркой коробке, ужасная борьба разыгралась внутри нее — психологи называют это отвращение/притяжение. Тогда Надин так же взмокла, как и сейчас, желая две вещи одновременно: бежать без оглядки из этого магазина и схватить эту убийственно красочную коробку и отнести ее домой. Последнее желание испугало ее больше, потому что оно казалось не ее собственным.

В конце концов она взяла коробку с собой. Произошло это четыре дня назад.

С каждой ночью отвращение к себе становилось все сильнее и сильнее, и, почти обезумев от страхов, которых она не понимала, нынешним вечером Надин отправилась к Ларри, надев на голое тело серо-голубое платье. Она пошла, чтобы навсегда положить конец своим страхам. Ожидая у крыльца их возвращения после собрания, она была уверена, что поступает правильно. В ней росло то слегка пьянящее чувство, ощущение звездопада, которое она не испытывала с тех пор, как бежала по отяжелевшей от росы траве с догонявшим ее юношей. Только на этот раз юноша догонит ее. Она позволит поймать себя. И это будет означать конец.

Но когда он поймал ее, он не захотел ее.

Надин встала, прижимая коробку к груди, и выключила лампу. Он ведь унизил ее, и разве не говорят, что в аду не без фурий?… Оскорбленная женщина отлично сговорится с дьяволом… или с его подручным. Она остановилась только затем, чтобы достать фонарик из стола в прихожей. В глубине дома во сне вскрикнул мальчик, от этого крика она застыла, волосы у нее встали дыбом.

Затем она вышла.

Ее «веспа» стояла у бордюра. «Веспа», на которой она несколько дней назад ездила к дому Гарольда Лаудера. Почему она поехала туда? Она не перекинулась с ним и парой слов с тех пор, как приехала в Боулдер. Но в своем смятении относительно доски с карандашом и в ужасе перед снами, продолжавшими приходить к ней в то время, как другим они перестали сниться, ей показалось, что она должна поговорить об этом с Гарольдом. Она вспомнила, как, уже заводя мотоцикл, испугалась и этого своего порыва. Как и внезапная потребность взять доску («Порази своих друзей! Развесели компанию!» — советовала надпись на коробке), мысль о встрече с Гарольдом казалась ей пришедшей откуда-то извне. Его мысль, возможно. Но когда она приехала к дому Гарольда, на ее голос никто не отозвался. Дом был заперт, единственный запертый дом в Боулдере, шторы тоже были опущены. Ей это скорее понравилось, и на какую-то долю секунды она испытала горькое разочарование, что Гарольда нет. Если бы он оказался дома, он впустил бы ее и закрыл за ней дверь. Они могли бы пройти в гостиную и беседовать или заняться любовью, или вообще проделывать вместе непроизносимые вещи, и никто бы не знал об этом.

Дом Гарольда был скрытным, личным местом.

— Что происходит со мной? — прошептала она в темноту, но тьма не ответила ей. Надин направилась к «веспе», ровный гул мотора, казалось, осквернил тишину ночи. Она двинулась в путь. На запад. Ощущая разгоряченным лицом прохладу ночного воздуха, она, в конце концов, почувствовала себя лучше. Сдуй паутину, ночной ветерок. Ты ведь знаешь, правда? Когда все перепробуешь, что остается делать? Ты выбираешь то, что осталось. Выбираешь то темное приключение, которое предназначено для тебя. И пусть Ларри наслаждается своей глупой вертихвосткой с односложным умишком. Ты пойдешь дальше их. Ты рискнешь… чем бы ни пришлось рисковать. А рисковать в основном придется собой.

Лента дороги раскручивалась перед ней в крошечных пятнах света, отбрасываемых фарами «веспы». Надин переключилась на вторую скорость, когда дорога пошла вверх, теперь она ехала по Бейзлайн-роуд, ведущей в темные горы. И пусть они собираются на свои собрания. Они заняты восстановлением электричества; ее же любимый занят миром.

Двигатель «веспы» напряженно гудел. Неясный сексуальный страх стал охватывать Надин, вибрация сиденья мотоцикла, передаваясь ей, разжигала ее плоть («Почему бы это, Надин, ты же вся окостенела, — с мрачным юмором подумала она, — гадко, гадко, ГАДКО»). Справа от нее тянулся обрыв. Ничего, кроме смерти внизу. А вверху? Что ж, она проверит. Было слишком поздно поворачивать назад, и от этой единственной мысли она почувствовала себя парадоксально — восхитительно свободной.

Через час она была уже на Плато Восходящего Солнца, — но до восхода оставалось еще не меньше трех часов. Плато находилось не так далеко от вершины горы Флагстафф, и почти каждый обитатель Свободной Зоны уже совершил поход к вершине этой горы. В ясный день — а в Боулдере почти все дни были такими, по крайней мере в летний сезон, — оттуда можно было видеть раскинувшийся внизу Боулдер и шоссе № 25, бегущее на юг к Денверу, а затем скрывающееся в дымке в направлении штата Нью-Мексико, расположенного в двухстах милях отсюда. На восток до самой Небраски тянулись плодородные земли, а ближе находился Боулдер-каньон — глубокая рана, края которой поросли сосной и голубой елью. Летом над Плато Восходящего Солнца, словно большие птицы, парили планеры.

Теперь же, остановившись над обрывом, Надин видела только то, что открывалось ей в мерцании слабого фонарика, который она положила на придорожный столик для пикников. Над чистым листом альбома для рисования, напоминая жирного треугольного паука, навис треножник взятого ею приспособления для спиритизма, из центра которого, как паучье жало, выступал карандаш, слегка касаясь поверхности бумаги.

Надин лихорадило, она находилась в состоянии полуэйфории-полуужаса. Пробираясь сюда на своей игрушечной «веспе», которая вряд ли была приспособлена для езды в горах, Надин испытывала те же чувства, что и Гарольд там, в Нидерленде. Она могла чувствовать его. Но в то время как Гарольд ощущал это в довольно точной, технологической манере, как кусок железа, притягиваемый магнитом, Надин ощущала это как некое мистическое событие, как пересечение границы. Как будто эти горы, у подножия которых она находилась, были ничейной землей, нейтральной полосой между двумя зонами сверхвлияния — Флегга с Запада и старухи с Востока. И здесь магия текла в обе стороны, смешивалась, создавая свой собственный коктейль, не принадлежащий ни Богу, ни Сатане, но полностью и абсолютно языческий. Надин чувствовала, что находится в месте охоты.

И эта игра…

Надин безразличным движением отбросила ярко разрисованную коробку со штампом: «СДЕЛАНО НА ТАЙВАНЕ». Само приспособление было сделано из плохонькой деревоплиты или гипса. Но это не имело значения. Важно было лишь то, что этим она воспользуется только один раз — посмеет воспользоваться, — и даже плохо сделанный инструмент может послужить своей цели: взломать дверь, закрыть окно, написать Имя.

Слова на коробке взывали: «Порази своих друзей! Развесели компанию!» Как там в той песне, которую иногда напевал Ларри с сиденья своей «хонды» во время их путешествия? «Алло, центральная, что там у вас с линией? Я хотел бы поговорить с…»

Поговорить с кем? Но в этом и весь вопрос, ведь так?

Она вспомнила те времена, когда вызывала духов во время учебы в колледже. Это произошло более двенадцати лет назад… но с таким же успехом это могло случиться только вчера. Надин вспомнила, как отправилась на третий этаж общежития узнать у Рейчел Тиммс о времени лекции по корректирующему чтению. В комнате было не меньше шести или восьми хихикающих девчонок. Надин еще подумала тогда, что все они обкурились, а может, и накололись.

— Перестаньте! — смеясь кричала Рейчел. — Как же духи будут общаться с вами, если вы ведете себя, словно стадо ослиц?

Мысль о хихикающих ослицах показалась девушкам особенно забавной, и новый взрыв смеха наполнил комнату. Приспособление было установлено так же, как и сейчас: треугольный паук на трех шатких ножках, карандаш, указывающий вниз. Пока они смеялись, Надин, взяв лист из альбома для рисования, пробежала взглядом эти «послания из астрального мира», которые уже были записаны.

«Томми говорит, что ты снова пользовалась клубничной маской».

«Мама говорит, что с ней все хорошо».

«Чунга! Чанга!»

«Джон говорит, что ты не будешь так толстеть, если перестанешь есть БОБЫ!!!!!»

И другие, такие же глупые.

Наконец смех стих, и они снова могли приступить к сеансу. Пальцы троих девушек застыли по разные стороны треугольника. Сначала ничего не происходило. Затем доска дрогнула.

— Это сделала ты, Сэнди! — с упреком сказала Рейчел.

— Нет.

Доска снова дрогнула, и девушки притихли. Доска двинулась, остановилась, снова двинулась. Карандаш, следуя ее движениям, выписывал букву «П». Движения становились все более быстрыми, а карандаш выводил буквы «А», «П», «А».

— Папа, дорогой, твоя детка здесь, — сказала девушка по имени Пэтти и засмеялась. — Должно быть, это мой отец, он умер от сердечного приступа, когда мне было три года.

— Пишет что-то еще, — перебила ее Сэнди.

«Г, О, В, О, Р, И, Т», — написал карандаш.

— Что происходит? — шепотом спросила Надин у незнакомой девушки с лошадиным лицом. Лошица, засунув руки в карманы, с отвращением смотрела на происходящее.

— Девчонки затеяли игру с тем, чего сами не понимают, — ответила та. — Вот что происходит. — Лощица говорила еще более тихим шепотом.

— «ПАПА ГОВОРИТ ПЭТТИ», — произнесла Сэнди. — Да, это твой отец, Пэтти.

Снова взрыв смеха.

Лошица, вынув руки из карманов, сняла очки, протерла их и все-таким же шепотом продолжила свои объяснения Надин:

— Доска — это такой инструмент, используемый парапсихологами и медиумами. Кинесиологи…

— Какие ологи?

— Ученые, которые изучают движение и внутреннюю реакцию мышц и нервов. Они считают, что это приспособление отвечает на малейшие движения мышц, возможно, ведомых скорее подсознанием, чем разумом. Конечно, парапсихологи и медиумы утверждают, что его приводят в движение сущности духовного мира…

Еще один взрыв истерического смеха. Надин, взглянув через плечо девушки с лошадиным лицом, увидела, что послание теперь читалось так: «ПАПА ГОВОРИТ ПЭТТИ ОБЯЗАНА ПЕРЕСТАТЬ ХОДИТЬ».

— … слишком часто в туалет, — предположила одна из девушек, и все стали смеяться еще громче.

— Иначе говоря, они просто дурачатся, — со вздохом осуждения произнесла Лошица. — Это очень глупо. Как медиумы, так и ученые предупреждают, что автоматическое письмо несет в себе опасность.

— Ты считаешь, что сегодня духи настроены враждебно? — тихо спросила Надин.

— Возможно, духи всегда враждебны, — ответила ее собеседница. — Или из своего подсознания можно получить сообщение, к которому оказываешься абсолютно не готовым. Известны документальные случаи автоматического письма, абсолютно вышедшего из-под контроля. Люди сходили с ума.

— Ну, это уж слишком. Это ведь всего-навсего игра.

— Иногда игры превращаются в очень серьезные вещи.

Оглушительный взрыв смеха перебил речь незнакомки, прежде чем Надин успела ответить. Девушка по имени Пэтти свалилась на пол и, держась руками за живот, хохотала, дрыгая ногами. Полное послание гласило: «ПАПА ГОВОРИТ ПЭТТИ ОБЯЗАНА ПЕРЕСТАТЬ ХОДИТЬ НА ЛОДОЧНЫЕ ГОНКИ С ЛЕОНАРДОМ КАТЦОМ».

— Ты сделала это! — сказала Пэтти, обращаясь к Сэнди, когда наконец-то смогла сесть.

— Нет, Пэтти! Честно!

— Это написал твой отец. Из Великой Бездны! Оттуда! — сказала Пэтти другая девушка голосом Бориса Карлоффа[10]. — Просто в следующий раз, снимая трусики на заднем сиденье машины Леонарда, помни, что он наблюдает за тобой.

Еще один взрыв смеха приветствовал сальную остроту. Когда он стих, Надин коснулась руки Рейчел. Она намеревалась спросить о времени начала лекции, а затем тихонько уйти.

— Надин! — крикнула Рейчел. Глаза ее искрились весельем, щеки пылали. — Садись, посмотрим, есть ли у духов послание и для тебя!

— Нет, правда, я только хотела узнать насчет лекции по корректирующему ч…

— Да плюнь ты на корректирующее чтение! Это важно, Надин! Это великий час! Ты просто обязана попробовать. Садись рядом со мной. Джейн, а ты сядь по другую сторону.

Джейн села напротив Надин, и после наставлений Рейчел Тиммс Надин вдруг обнаружила, что восемь пальцев ее рук слегка касаются доски. Сама не зная почему, она оглянулась на девушку с лошадиным лицом. Та укоризненно покачала головой, а лампочка отразилась в стеклах ее очков, превращая глаза девушки в огромные белые вспышки света.

Тогда Надин почувствовала минутный страх, и теперь, стоя перед другим треугольником, освещенным фонариком, она вспомнила об этом, но в памяти всплыл ее ответ Лошице — это была просто игра, ради Бога, и какая же ужасная вещь может произойти в компании хихикающих девушек? Если бы тогда атмосфера спиритического сеанса была более таинственной, Надин, возможно, поступила бы иначе.

— А теперь успокойтесь, — приказала Рейчел. — Духи, есть ли у вас послание для нашей сестры Надин Кросс?

Доска не двинулась. Надин почувствовала легкое разочарование.

— Эни-мени-чили-вили, — произнесла девушка, подражающая Борису Карлоффу. — Духи уже почти говорят!

Еще один взрыв смеха.

— Ш-ш-ш! — скомандовала Рейчел.

Надин решила, что если кто-нибудь из двух других девушек вскоре не начнет двигать доску, чтобы написать какое-нибудь глупое послание, то она сделает это сама — подтолкнет легонько, чтобы написать нечто короткое и милое — типа «ФУ!» — чтобы наконец-то узнать о времени начала лекции и уйти.

Когда она уже хотела попытаться сделать это, доска резко дернулась под ее пальцами. Карандаш оставил черную полосу на чистом листе.

— Эй! Никаких рывков, духи! — очень напряженно произнесла Рейчел. — Это сделала ты, Надин?

— Нет.

— Джейн?

— Нет. Честно.

Доска снова дернулась, чуть ли не сбрасывая их пальцы с поверхности, и перебралась в верхний левый угол листа.

— Ого, — произнесла Надин. — Вы чувствуете…

Они чувствовали, все они, хотя ни Рейчел, ни Джейн Фаргуд позже не захотели говорить с Надин об этом. И после того вечера она встречала не слишком-то горячий прием в комнатах других девушек. Казалось, все они побаивались подходить к ней слишком близко после происшедшего.

Неожиданно доска стала вибрировать под их пальцами; это напоминало прикосновение к крылу автомобиля, у которого вовсю работает мотор. Вибрация была постоянной, тревожащей. Это не было движением, которое мог незаметно производить человек.

Девушки притихли. На их лицах появилось особенное выражение, как у тех участников спиритических сеансов, на глазах которых неожиданно произошло нечто сногсшибательное — начал раскачиваться стол, невидимка застучал по стенам или у медиума повалил дым из ноздрей. Это мертвенно-бледное выражение ожидания, наполовину желание того, чтобы это прекратилось, наполовину — чтобы продолжалось. Это выражение ужасного смущения, волнения, возбуждения… и когда оно появляется, лицо человека начинает напоминать череп, всегда таящийся в полудюйме под кожей.

— Прекратите! — внезапно крикнула девушка с лошадиным лицом. — Прекратите немедленно, иначе вы пожалеете!

И Джейн Фаргуд перепуганным голосом закричала:

— Я не могу оторвать пальцы!

Кто-то вскрикнул. И в этот же самый момент Надин поняла, что и ее пальцы прилипли в доске. Она напряглась, пытаясь оторвать кончики пальцев, но те остались на своем месте.

— Хорошо, шутки в сторону, — испуганным, сдавленным голосом произнесла Рейчел. — Кто…

И неожиданно карандаш начал писать.

Доска двигалась с быстротой молнии, увлекая за собой их пальцы, поворачивая их руки вперед и назад, кругами, все это выглядело бы весьма забавно, если бы не беспомощное, затравленное выражение лиц всех троих. Позже Надин подумала, что она испытала ощущение, будто ее руку вложили в некую машину для упражнений. Ранее надписи делались корявыми, дрожащими буквами — послания, выглядевшие так, будто их написал первоклассник. Этот же почерк был уверенным и властным… большие, с наклоном заглавные буквы на белой странице. Было в этом нечто безжалостное и порочное одновременно.

«НАДИН, НАДИН, НАДИН, — писал карандаш. — КАК Я ХОЧУ, ЧТОБЫ НАДИН БЫЛА МОЕЙ, ЛЮБЛЮ НАДИН, ХОЧУ, ЧТОБЫ НАДИН БЫЛА МОЕЙ КОРОЛЕВОЙ, ЕСЛИ ТЫ, ЕСЛИ ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЧИСТА ДЛЯ МЕНЯ, ЕСЛИ ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ НЕТРОНУТОЙ ДЛЯ МЕНЯ, ЕСЛИ ТЫ, ЕСЛИ ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ, МЕРТВА ТЫ»

Доска резко пошла вниз, и карандаш снова стал выводить:

«ТЫ МЕРТВА СО ВСЕМИ ОСТАЛЬНЫМИ, ТЫ В КНИГЕ МЕРТВЫХ СО ВСЕМИ ОСТАЛЬНЫМИ НАДИН МЕРТВА С НИМИ НАДИН ГНИЕТ СО ВСЕМИ, ЕСЛИ, ЕСЛИ»

Доска замерла. Завибрировала. Надин подумала, понадеялась — о, как она надеялась! — что это конец, но затем новое резкое движение к краю бумаги и снова слова. Джейн отчаянно дернулась. Все девушки были бледны от потрясения, удивления и страха.

«МИР МИР СКОРО МИР СКОРО УМРЕТ И МЫ МЫ МЫ НАДИН НАДИН Я Я Я МЫ МЫ МЫ БУДЕМ МЫ МЫ»

Теперь казалось, что буквы кричат на листе:

«МЫ В ДОМЕ МЕРТВЫХ НАДИН»

Последнее слово прокричало себя дюймовыми буквами, а затем доска слетела со стола, оставляя после себя жирную полосу графита, как выкрик. Упав на пол, доска разбилась на две части.

Повисла гробовая тишина, а затем Джейн Фаргуд забилась в истерике. Надин вспомнила, что все закончилось появлением комендантши, пришедшей проверить, что же происходит. Она уже хотела вызвать Джейн врача, когда девушке все же удалось хоть немного взять себя в руки.

Все это время Рейчел Тиммс, спокойная и бледная, сидела на своей кровати. Когда комендантша и девушки (включая и Лошицу, которая, несомненно, чувствовала, что в своем отечестве пророков нет) ушли, она тихим, странным голосом спросила:

— Кто это был, Надин?

— Не знаю, — честно ответила Надин. Она не имела ни малейшего представления. Тогда.

— Ты не узнала почерк?

— Нет.

— Может быть, тебе лучше забрать эту… эту записку из того мира или что бы это там ни было… и вернуться в свою комнату?

— Ты же сама попросила меня сесть! — вспыхнула Надин. — Откуда мне было знать, что нечто типа… типа этого может произойти? Я сделала это только из вежливости, ради Бога, поверь!

Рейчел весьма изящно ответила на эту вспышку: она даже извинилась. Но после этого Надин очень редко общалась с ней, хотя Рейчел Тиммс была одной из немногих, кого Надин считала действительно близкими себе во время первых трех семестров обучения в колледже.

С тех пор и до нынешнего времени Надин никогда больше не прикасалась к этим деревянным треугольным паукам. Но время… что ж, оно ведь что-то стирает, не так ли? Так.

С сильно бьющимся сердцем Надин села на скамью и слегка прижала пальцы к двум сторонам треугольной доски. Она почувствовала, как та начала двигаться под ее пальцами сразу же, и, как и тогда, подумала, что это напоминает прикосновение к заведенной машине. Но кто же водитель? Кем он был, действительно? Кто заберется внутрь, хлопнет дверцей и положит загорелые руки на руль? Чья нога, жестокая и тяжелая, в старом запыленном ковбойском ботинке, опустится на акселератор и увезет ее… куда?

Водитель, куда ты везешь нас?

Надин сидела на вершине горы Флагстафф в черной траншее ночи, выпрямившись, с широко раскрытыми глазами, сильнее, чем всегда, испытывая чувство, будто находится на грани чего-то. Она смотрела на восток, но ощущала его присутствие, тяжко давящее на нее, тянущее ее вниз, как груз, привязанный к ногам мертвеца: темное присутствие Флегга, накатывающее постоянными, неумолимыми и безжалостными волнами. Где-то там, за гранью, в ночи, находился темный человек, и она произнесла два слова, как заклинанье всем темным духам, когда-либо существовавшим на земле, — заклинание и приглашение:

— Скажите мне.

И доска под ее пальцами начала говорить.

Глава 7

Выдержки из протокола заседания Постоянного Комитета Свободной Зоны

19 августа 1990 г.

Заседание проходило на квартире Стью Редмена и Франни Голдсмит. Присутствовали все члены Постоянного Комитета. Стью Редмен поздравил всех нас с избранием в него и предложил направить благодарственное письмо Гарольду Лаудеру с подписями всех членов Комитета. Его поддержали единогласно.

Стью: Раз уж мы разобрались со старыми проблемами, у Глена Бейтмена есть парочка вопросов. Я не больше вашего знаю, чего они касаются, но подозреваю, что один из них имеет отношение к следующему собранию. Правильно, Глен?

Глен: Я подожду своей очереди.

Стью: Ну и ладно. Главная разница между старым пьяницей и старым плешивым профессором в том, что профессор дождется своей очереди, прежде чем начнет трепать вас за уши.

Глен: Благодарю за эти перлы мудрости, Восточный Техас.

Франни сказала, что, хотя Стью и Глен чудесно проводят время, но все же ей хотелось бы знать, могут ли они непосредственно перейти к делу, так как все ее любимые телешоу начинаются в девять. Эта ремарка вызвала неадекватно веселый смех, чего она явно не заслуживала.

Первый серьезный вопрос — проблема наших разведчиков на Западе. Повторю, что комитет попросил судью Фарриса, Тома Каллена и Дайану Юргенс отправиться туда. Стью предложил, чтобы люди, выдвинувшие их, еще раз поговорили со своими кандидатами — так, Ларри Андервуд поговорит с Судьей, Ник — с Томом (с помощью Ральфа Брентнера), а Стью — с Дайаной.

По мнению Ника, работа с Томом может занять несколько дней, и Стью отметил, что в связи с этим возникает вопрос о том, когда же послать их на задание. Ларри отметил, что нельзя посылать всех троих вместе, иначе их могут вместе и поймать. Он развил свою мысль, сказав, что как Судья, так и Дайана, возможно, подозревают, что мы отправим не единственного разведчика, но так как они не знают имен, то и не смогут разболтать тайну. Франни возразила, что «разболтать» — вряд ли подходящее слово, учитывая то, что темный человек может сделать с ними — если он вообще человек.

Глен: На твоем месте, Франни, я не стал бы делать мрачных прогнозов. Если мы заочно признаем в нашем Противнике хоть капельку интеллекта, то он понимает, что мы не сообщим нашим — оперативникам, так их можно назвать, — ту информацию, которую мы считаем жизненно важной для его интересов. Он знает, что пытки вряд ли помогут ему.

Франни: Вы хотите сказать, что он, возможно, погладит их по головке и скажет, чтобы они больше этого не делали? Мне кажется, он будет пытать их хотя бы только потому, что пытки — одна из процедур, которые нравятся ему. Что вы скажете на это?

Глен: Думаю, не так уж много я могу сказать.

Стью: Решение уже принято, Франни. Все мы согласились послать наших людей на опасное дело, и все мы понимаем, что принять подобное решение было нелегко.

Глен предложил принять следующий предварительный график: Судья отправится 26 августа, Дайана — 27-го, а Том — 28-го. Они не должны знать о существовании остальных и все должны пойти по разным дорогам. К тому же у нас будет достаточно времени, чтобы поработать с Томом Калленом. Ник заметил, что, кроме Тома Каллена, которому нужно будет сообщить о времени возвращения с помощью постгипнотического воздействия, двум другим следует сказать, чтобы они возвращались, когда им это подскажет благоразумие, но что одним из факторов должна стать погода — в первую неделю октября в горах возможен обильный снегопад. Ник предложил, чтобы они провели на Западе не более трех недель.

Франни сказала, что они могут свернуть на юг, если в этом году слишком рано, выпадет снег, но Ларри не согласился, подчеркнув, что горная цепь Сангре-де-Кристо будет у них на пути, пока они не спустятся до самой Мексики. А если они сделают это, то мы, возможно, не увидим их до весны.

Ларри сказал, что в таком случае мы, скорее всего, должны отправить Судью пораньше. Он предложил 21 августа, послезавтра.

На этом и закрыли вопрос о разведчиках.

После этого дали слово Глену.

Глен: Я предлагаю созвать следующее общее собрание 25 августа. И я собираюсь выдвинуть на нем несколько вопросов для обсуждения. Мне бы хотелось начать с указания на то, что может удивить вас. Мы предполагали, что в Зоне собралось около шестисот человек. Ральф очень скрупулезно составлял списки людей, прибывающих большими группами, и при подсчете населения мы основывались на этих данных. Но были также люди, приходившие поодиночке, вдвоем или втроем. Поэтому сегодня утром я отправился вместе с Лео Рокуэем в зал «Чатакуа» и подсчитал количество мест. Шестьсот семь кресел. Теперь вам это говорит о чем-нибудь?

Сьюзен Штерн сказала, что люди стояли и в проходах, и позади кресел, когда не смогли найти свободное место. Тогда мы все поняли, на что намекает Глен, и я думаю, что было бы вполне уместно сказать, что вся семерка просто взорвалась.

Глен: Мы не можем точно утверждать, сколько человек сидело и стояло, но я отлично помню собрание и считаю, что сотня стоящих — число весьма приблизительное. Таким образом, в Зоне собралось намного больше семисот человек. В результате наших с Лео открытий я предлагаю, чтобы одним из пунктов повестки дня очередного собрания стал вопрос о Комитете по переписи населения.

Ральф: Что ж, сукин я сын! Ведь это было моей обязанностью.

Глен: Нет, это не твоя вина. У тебя на огне стояла дюжина утюгов, Ральф, и, я думаю, все мы согласны, что ты хорошо управлялся с ними… но даже если в день поодиночке приходило четыре человека, то в неделю их набирается уже под тридцать. Но, по моим наблюдениям, их было двенадцать или четырнадцать в день. Они же не бежали к нам сломя голову, чтобы объявить о своем прибытии, а после исчезновения матушки Абигайль вообще не осталось места, где можно было бы рассчитывать на их приход.

Франни Голдсмит поддержала предложение Глена включить в повестку дня собрания 25 августа пункт о Комитете по переписи населения и о возложении на него ответственности за внесение в списки каждого жителя Свободной Зоны.

Ларри: Я полностью за это предложение, если существуют веские причины для этого. Но…

Ник: «Но что, Ларри?»

Ларри: Ну… разве у нас мало других проблем, кроме бюрократической возни?

Франни: Я могу выдвинуть одну из веских причин прямо сейчас, Ларри. Если Глен прав, то нам следует поискать более вместительный зал для следующего собрания. Это одно. Если к двадцать пятому числу количество людей превысит восемьсот, их всех просто не вместит старый зал.

Ральф: Господи, я даже не думал об этом. Я говорю вам, что не уклонялся от своей работы.

Стью: Успокойся, Ральф, ты все делал хорошо.

Сьюзен: Итак, где же мы проведем это чертово собрание?

Глен: Минуточку, минуточку. Все по порядку. Предложение выдвинуто, и за него нужно проголосовать.

Проголосовали 7:0 за внесение вопроса о Комитете по переписи населения в повестку дня следующего собрания.

После этого Стью предложил провести собрание 25 августа в зале «Манзингер», вместимость которого намного больше — возможно, более тысячи посадочных мест.

Затем Глен снова попросил слова.

Глен: Прежде чем мы пойдем дальше, мне хотелось бы подчеркнуть еще одну причину важности создания Комитета по переписи населения, намного более серьезную, чем знание того, сколько напитков и коробок с чипсами подготовить к вечеринке. Мы обязаны знать, кто именно прибывает… но мы также обязаны знать, кто выбывает. Видите ли, я считаю, люди уходят. Возможно, это паранойя, но я могу поклясться, что некоторые примелькавшиеся лица больше не попадаются мне на глаза. В любом случае, после подсчета мест в зале мы с Лeo решили заглянуть к Чарли Импенингу. И знаете что? Дом пуст, вещи Чарли исчезли, точно так же как и его машина.

Ропот среди присутствующих.

Ральф спросил, какая польза от знания того, кто уезжает. Он сказал, что если люди, подобные Импенингу, хотят перейти на сторону темного человека, то мы должны смотреть на это как на счастливое избавление. Некоторые члены Комитета стали аплодировать Ральфу, покрасневшему от этого, как школьник.

Стью: Я все же согласен с Гленом. Это будет постоянная утечка информации.

Ральф: И что же мы сможем сделать? Отправить их в тюрьму?

Глен: Хотя это и звучит грубо, но думаю, что нам следует хорошенько обсудить и подобную возможность.

Франни: Нет, сэр. Засылка разведчиков… это я еще могу переварить. Но заточать людей за то, что им не нравится, как мы все это делаем? Господи, Глен! Это уже область тайной полиции!

Глен: Да, именно к этому все и идет. Но наше положение здесь еще слишком неустойчиво. Вы вынуждаете меня занять оборонительную позицию, но это нечестно. Я же спрашиваю только, хотите ли вы позволить и дальнейшую утечку мозгов к нашему Противнику.

Франни: И все же мне не нравится это. В 50-е для Джо Маккарти[11] это был коммунизм. Для нас — наш темный человек. Как замечательно и удобно для нас!

Глен: Франни, ты готова к такому случаю, когда некто может уехать отсюда, увозя с собой очень важную информацию? Например, то, что матушка Абигайль исчезла?

Франни: Чарли Импенинг может сообщить ему об этом. Какой еще важной информацией мы располагаем, Глен? По большей же части разве не блуждаем мы в потемках без ключа к разгадке?

Глен: Ты хочешь, чтобы он знал численность нашей группировки? Какой технологической мощью мы располагаем? То, что у нас до сих пор нет врача?

Франни ответила, что пусть уж лучше будет так, чем сажать людей за решетку только за то, что им не нравится порядок вещей. Тогда Стью предложил отложить обсуждение идеи насчет подобной изоляции, чтобы обдумать ее с различных точек зрения. Это предложение прошло, но Глен голосовал против.

Глен: Лучше все же свыкнуться с этой мыслью, так как рано или поздно эта проблема снова встанет перед нами, но думаю, что это произойдет очень скоро. То, что Чарли Импенинг выворачивается наизнанку перед Флеггом, уже само по себе очень плохо. Вы должны спросить себя, хотите ли вы увеличения подобных случаев. Ну да ладно, вы решили отложить это. Но существует еще одна проблема… нас избрали на неопределенное время, вы подумали об этом? Мы не знаем, будем ли служить шесть недель, шесть месяцев или шесть лет. Я бы предложил один год… это привело бы нас к концу начала, пользуясь фразой Гарольда. Мне бы хотелось включить в повестку дня следующего собрания срок один год. Еще один пункт, и я заканчиваю. Управление при помощи городского собрания — именно такова наша система, а мы лишь избранные представители города — пригодно на первых порах, пока население не увеличилось тысяч до трех, но после этого система разрастется и станет слишком неуклюжей, большинство людей, присутствовавших на собрании, объединятся в кланы, начнут группироваться вокруг своих возможных лидеров… захотят иметь свои флаги и так далее. Я предлагаю всем нам хорошенько подумать над тем, как превратить Боулдер в Республику к концу зимы или началу весны.

Неформальная дискуссия вокруг последнего предложения Глена не привела к принятию решения по этому поводу. Слово дали Нику, и он предложил Ральфу прочитать написанное.

Ник: «Я написал это утром 19-го, готовясь к сегодняшнему вечернему заседанию, и хотел бы, чтобы Ральф зачитал это в последнюю очередь. Иногда быть немым очень трудно, но я попытался продумать все возможные последствия своего предложения. Я хотел бы, чтобы в повестку дня следующего собрания был включен вопрос о согласии жителей Свободной Зоны сформировать Департамент правопорядка во главе со Стью Редменом».

Глен: Интересно. Возвращаемся к тому, о чем мы только что говорили. Дай ему высказаться, Стюарт, — у тебя еще будет возможность.

Ник: «Штаб этого Департамента будет находиться в здании окружного суда Боулдера. Стью будет обладать правом назначения на должности по собственному усмотрению граждан до тридцати лет, старше тридцати — при поддержке большинства членов Постоянного Комитета Свободной Зоны, а старше семидесяти — при большинстве голосов, отданных на общем собрании жителей Свободной Зоны. Вот эту резолюцию мне хотелось бы включить в повестку дня следующего общего собрания. Конечно, мы до посинения можем одобрять это предложение, но ничего не добьемся, пока Стью энергично не возьмется за дело».

Стью: Совершенно верно!

Ник: «Нас становится так много, что нам действительно необходимы порядок и закон. Без этого все будет распадаться. Взять, например, случай с мальчишкой из семьи Джеринджеров, который гонял на машине по Перл-стрит. В конце концов машина разбилась, и ему просто повезло, что он отделался шишкой на лбу. Он мог бы разбиться насмерть или убить другого человека. Теперь все, кто видит его за этим занятием, понимают, что могут возникнуть неприятности. Но никто не чувствует, что может остановить его, потому что у людей нет такой власти. Это во-первых. Затем есть такой Рич Моффет. Возможно, некоторые из вас знают, кто такой Рич, но для тех, кто не знает, сообщаю, что он практически единственный алкоголик Зоны. Когда он трезвый, это вполне милый парень, но в пьяном виде он просто не понимает, что творит, а большую часть времени он пьян. Три или четыре дня назад он так набрался, что решил разбить все окна в районе Арапахо-стрит. Когда он немного протрезвел, я поговорил с ним — по-своему, конечно, через записки, — и ему было стыдно. Он показал назад, туда, где надебоширил, и сказал: «Посмотри на это. Посмотри, что я наделал. Повсюду стекло! А что, если какой-нибудь ребенок поранится? Меня надо судить».

Ральф: А я ему не сочувствую. Абсолютно.

Франни: Ладно, Ральф. Все же знают, что алкоголизм — это болезнь.

Ральф: Как же, болезнь! Болото — вот что это такое.

Стью: Вы оба нарушаете порядок. Помолчите немного.

Ральф: Извини, Стью. Но я же должен дочитать записку Ника.

Франни: А я буду молчать минуты две, господин председатель. Обещаю.

Ник: «Короче, я отыскал метлу, и Рич убрал последствия учиненного погрома. Он хорошо сделал это. Но он был прав, спросив, почему его никто не остановил. В прежние времена такие парни, как Рич, не могли пить столько, сколько хотели и что хотели. Но теперь огромное количество спиртного так и ждет, чтобы его сняли с полки. К тому же я действительно считаю, что Ричу никогда не позволили бы разбить второе окно, но он разбил все окна с южной стороны на протяжении трех кварталов. Он остановился, потому что устал. А вот еще один пример: мужчина, чье имя мне не хотелось бы упоминать, узнал, что его женщина, ее имя я тоже опускаю, проводит время с третьим. Думаю, все вы знаете, о ком я говорю».

Сьюзен: Думаю, да. Огромный детина.

Ник: «Так вот, этот мужчина избил третьего и поколотил женщину. Думаю, сейчас для нас не столь важно, кто из них был прав, а кто виноват…»

Глен: А вот здесь ты ошибаешься, Ник.

Стью: Пусть он закончит, Глен.

Глен: Хорошо, но к этому пункту мне бы хотелось вернуться.

Стью: Хорошо. Продолжай читать, Ральф.

Ник: «… потому что важно то, что упомянутый мужчина совершил уголовное преступление — нападение и избиение, а он по-прежнему на свободе. Из трех случаев этот последний больше всего беспокоит граждан. У нас сейчас только начинает формироваться общество, состоящее из различных элементов, поэтому нас ожидает масса различных конфликтов и недоразумений. Не думаю, что кто-то из нас хотел бы, чтобы в Боулдере сформировалось враждебное общество. Подумайте, какая могла бы возникнуть ситуация, если бы вышеуказанный мужчина взял в магазине «кольт» 45-го калибра и застрелил обоих, а не просто избил их. Тогда бы у нас на свободе разгуливал убийца».

Сьюзен: Господи, Ник, это что? Мысль дня?

Ларри: Да, это ужасно, но Ник прав. Есть старая пословица: «Чему быть, того не миновать».

Ник: «Стью и так уже наш общественный и личный представитель, председатель городского собрания, а это значит, что люди воспринимают его как авторитетную фигуру. И я считаю, что Стью очень хороший и достойный человек».

Стью: Спасибо на добром слове, Ник. Думаю, вы никогда не замечали, что я хожу на ходулях. Серьезно, однако я приму ваше предложение, если это то, чего вы действительно хотите. Я действительно не хочу этой проклятой работы — судя по тому, что я видел в Техасе, работа полицейского в основном заключается в вытирании рвоты с рубашки, когда парни наподобие Рича Моффета пересидят в баре, или в соскабливании с дороги таких дурачков, как этот мальчишка Джеринджеров. Единственно, о чем я прошу, когда мы поставим этот вопрос на городском собрании, это установление такого же годичного срока, как и для работы в Комитете. И я настаиваю, чтобы с самого начала было ясно, что я сложу с себя полномочия через год. Если это принимается, тогда я согласен.

Глен: Думаю, от лица всех присутствующих могу сказать, что принимается. Хочу поблагодарить Ника за его предложение и занесите, пожалуйста, в протокол, что это гениальная мысль. Я поддерживаю предложение.

Стью: Хорошо. Предложение выдвинуто. Возражения, вопросы?

Франни: У меня есть вопрос. А что, если кто-то снесет тебе голову?

Стью: Я не думаю…

Франни: Нет, ты не думаешь. Ты не думаешь. И что скажет мне Ник, если все, о чем вы думаете, ошибочно? «Извини, Фран?» Вот что он скажет мне? «Твой муж лежит в здании окружного суда с пулевым ранением в голову, и я считаю, что мы совершили ошибку?» Дева Мария и Иосиф, я собираюсь родить ребенка, а вы хотите сделать из Стюарта живую мишень, этакого Пэта Гарретта?!

Франни расплакалась, но потом все же взяла себя в руки. Голосование за выдвижение Стью на должность главы Департамента правопорядка Свободной Зоны закончилось со счетом 6:1. Франни отказалась изменить свое решение. Глен попросил слова, прежде чем закроется заседание.

Глен: Это просто мои мысли, а не предложение, и голосовать по нему не нужно, но какой-то вывод сделать все-таки необходимо. Вернемся к третьему случаю из записки Ника насчет правопорядка. Он описал происшествие, закончив словами, что не столь важно, кто прав, кто виноват. Я считаю, что он ошибается. По-моему, Ник один из самых честных людей, которых я когда-либо встречал. Но силовое принуждение без системы суда — это не правосудие. Это обыкновенный вигилантизм[12]. А теперь предположим, что этот приятель, которого все мы знаем, взял «кольт» и убил свою женщину и ее любовника. И еще предположим, что Стью как наш начальник полиции арестовал его и посадил в кутузку. И что потом?

Как долго мы будем держать его там? По закону мы вообще не имеем права задерживать его, по крайней мере согласно Конституции, которую мы приняли на собрании вчера вечером, потому что, согласно этому документу, человек не виновен, пока его вина не доказана законным судом. Далее — все мы знаем, что держим его под замком. Мы не сможем чувствовать себя в безопасности, если он будет разгуливать по улицам! Поэтому мы сделаем это, даже если это будет противоречить Конституции, потому что, когда скрещивают шпаги безопасность и конституционность, безопасность должна выиграть. Следовательно, нам необходимо как можно скорее сделать безопасность и конституционность синонимическими понятиями. Нам нужно подумать о системе суда.

Франни: Это очень интересно, и я согласна, что над этим надо подумать, но сейчас я предлагаю закрыть заседание. Уже поздно, и я очень устала.

Ральф: Я поддерживаю это предложение. Давайте поговорим о суде в следующий раз. У меня столько всего в голове, что она вот-вот лопнет. Это воссоздание страны намного труднее, чем я предполагал.

Ларри: Аминь.

Стью: Поступило предложение закрыть заседание. Что скажете?

За это предложение проголосовали 7:0.

Франсес Голдсмит, секретарь.

— Почему ты остановился? — спросила Франни у Стью, который, медленно подъехав к бордюру, отпустил педали. — Впереди еще целый квартал. — Глаза ее покраснели от слез, и Стью подумал, что никогда не видел Франни настолько уставшей.

— Это насчет того дела о начальнике полиции… — начал он.

— Стью, я не хочу говорить об этом.

— Но кто-то же должен заняться этим, дорогая. И Ник абсолютно прав. Люди мне доверяют.

— К черту логику! А как же я и ребенок? Не логичнее ли подумать о нас, Стью?

— Я обязан знать, чего ты хочешь ради ребенка, — сказал он. — Разве ты не говорила мне об этом много раз? Ты хочешь, чтобы он был в безопасности. Ты хочешь, чтобы он или она родился в не совсем безумном мире. И я тоже хочу этого. Но я не собираюсь рассуждать об этом перед остальными. Это между нами. Ты и ребенок — вот основная причина моего согласия.

— Я знаю это, — хрипло произнесла Франни.

Он пальцем приподнял ее голову за подбородок. Стью улыбнулся, и Франни попыталась улыбнуться в ответ. Это была вымученная улыбка, слезы катились у нее по щекам, но это было все-таки лучше, чем не улыбаться вообще.

— Все будет хорошо, — сказал он.

Она медленно покачала головой, и несколько ее слезинок упали в теплоту летней ночи.

— Мне так не кажется, — возразила она. — Я действительно так не считаю.

Ночью она долго лежала без сна, размышляя о том, что тепло может прийти только от огня. — Прометей, дав его людям, был обречен на кровавые муки — и что любовь всегда приходит через кровь.

И у нее возникла странная уверенность, от которой тело онемело, как от анестезии, что всем им предстоит пройти через кровь. Эта мысль заставила ее защитным жестом прикрыть живот руками, и впервые за много недель она вспомнила о своем сне: ухмыляющийся темный человек и его скрученная вешалка.

Урывками занимаясь поисками матушки Абигайль, Гарольд Лаудер активно участвовал и в работе Похоронного комитета. Вот и 21 августа он провел в кузове самосвала с пятью другими мужчинами, одетыми в сапоги, защитные комбинезоны и толстые резиновые перчатки. Глава Похоронного комитета Чед Норрис отправился в то место, которое он с циничным спокойствием называл захоронительным участком № 1. Расположенный в десяти милях юго-западнее Боулдера, первоначально он предназначался для хранения угля. Участок был так же мрачен и бесплоден, как и горные кряжи под палящим августовским солнцем. Чед беспрекословно принял свое назначение, так как некогда был помощником хозяина похоронной конторы в Морристауне, штат Нью-Джерси.

— Это не похороны, — сказал он в это утро на автовокзале между Арапахо- и Уолнат-стрит, где расположилась база Похоронного комитета. Закурив, он улыбнулся двадцати сидевшим вокруг него мужчинам. — Да, это захоронение, но захоронение не в обычном смысле этого слова, если вы поняли мою мысль.

Несколько натянутых улыбок, самая широкая — Гарольда. В животе у него постоянно урчало, потому что он не осмелился позавтракать. Он не был уверен, что сможет удержать еду в желудке, учитывая характер предстоящей работы. Он мог бы предложить продолжить поиски матушки Абигайль, и никто даже не пробормотал бы и слова протеста, хотя любому здравомыслящему человеку в Зоне (если в Зоне были здравомыслящие люди, кроме него самого, — вопрос, конечно, спорный) было вполне очевидно, что пятнадцать человек для поисков, учитывая тысячи квадратных миль лесов и равнин вокруг Боулдера, — занятие для дураков. Конечно, она могла никогда и не покидать Боулдер, никто из них, кажется, даже и не подумал об этом (чтo вовсе не удивило Гарольда). Она вполне могла укрыться в одном из домов подальше от центра города, и они не смогут найти ее, пока не обыщут каждый дом. Редмен и Андрос не стали возражать, когда Гарольд предложил, чтобы Поисковый комитет работал и вечерами, и по уик-эндам.

Он мог бы заниматься только этим, но кто становится любимцем в любом сообществе? Кому доверяют больше всех? Конечно же, человеку, выполняющему самую грязную работу, да еще если он делает это с улыбкой. Человеку, который выполняет работу, которую ты не можешь заставить себя сделать.

— Это будет напоминать захоронение связки дров, — сказал им Чед. — Если вы сможете воспринимать это так, то с вами все будет в порядке. Некоторых из вас поначалу может и стошнить. В этом нет ничего постыдного; просто пойдите в такое место, где никто вас не увидит за этим занятием. Когда вас вырвет, вам станет легче думать именно так: связка дров.

Мужчины стесненно переглянулись.

Чед разбил их на три команды по шесть человек. Он и еще двое мужчин отправились подготовить место для массовых захоронений. Каждой из трех команд был выделен свой участок города. Гарольд на своем самосвале провел целый день в районе Столовой горы. Медленно передвигаясь на запад к выезду на шоссе Денвер — Боулдер. Вверх по Мартин-драйв до Бродвея. Вниз по Тридцать девятой улице, затем снова вверх по Сороковой. Пригородные дома, построенные лет тридцать назад, когда в Боулдере начался строительный бум.

Чед выдал всем противогазы, изъяв их со склада Национальной гвардии, но они не пользовались ими до самого ленча (ленч? какой ленч? Ленч Гарольда состоял из начинки яблочного пирога — единственное, что он мог заставить себя съесть), после которого они вошли в церковь мормонов. Люди пришли сюда, больные гриппом, и все они умерли здесь, более семидесяти человек. Смрад был невыносимый.

— Связка дров, — произнес один из членов команды Гарольда высоким голосом, полным отвращения. Гарольд развернулся и проковылял мимо него. Зайдя за угол изящного кирпичного здания, некогда служившего избирательным участком, он выпустил на волю начинку яблочного пирога и открыл, что Норрис был прав: он действительно почувствовал себя лучше.

Им пришлось сделать два рейса и затратить большую половину дня, чтобы очистить церковь. Двадцать человек, думал Гарольд, чтобы избавиться от всех трупов в Боулдере. Это же смешно. Огромная часть бывшего населения Боулдера разбежалась, как кролики, из-за слухов насчет Метеоцентра, но все же… Гарольд предполагал, что если численность Похоронного комитета не увеличится, то вряд ли они смогут захоронить большую часть тел до первых снегопадов (и уж, конечно, его здесь к этому времени уже не будет), и большинство людей так никогда и не узнают, насколько реальной была опасность новой эпидемии — от которой они не были иммунно защищены.

«У правителей Свободной Зоны множество замечательных идей, — с презрением подумал он. — Правители будут действовать отлично… пока у них будет старина Гарольд, следящий за тем, чтобы не развязывались шнурки на их ботинках. Для этого старина Гарольд достаточно хорош, но он недостаточно хорош, чтобы войти в их чертов Постоянный Комитет. Вот уж нет. Он никогда не был достаточно хорош даже для того, чтобы танцевать в паре с ним на вечеринках в средней школе Оганквита. Господи, нет, только не Гарольд!

Что ж, кто-то помнит об этом. Кто-то ведет всему счет, детки. И зовут этого кого-то — маэстро, туш! — Гарольд Эмери Лаудер.

Он вернулся в церковь, вытирая рот и улыбаясь как можно шире, всем своим видом показывая, что готов продолжать работу. Кто-то похлопал его по плечу, улыбка Гарольда стала еще шире, и он подумал: «Однажды ты потеряешь свою руку за это, кусок дерьма».

Последний рейс они сделали в 16.15, кузов самосвала был наполнен последними останками верующих. В городе машине приходилось осторожно объезжать застывший транспорт, но на шоссе № 119 весь день работали три экскаватора, сталкивая сгрудившиеся машины в кюветы по обе стороны дороги. Они лежали там, как перевернутые игрушки детеныша сказочного великана.

На месте захоронения уже остановились два других оранжевых самосвала. Сняв резиновые перчатки, с сигаретами в побелевших, разбухших от долгого пребывания под резиной без доступа воздуха пальцах рядом переговаривались мужчины. Большинство из них были очень бледны.

Норрис и двое его помощников делали все по науке. На земле они расстелили огромный кусок полиэтилена. Норман Келлогг, луизианец, водитель самосвала Гарольда, дал задний ход и въехал на расстеленный полиэтилен. Задняя часть кузова опустилась, и первые тела упали на пластик, как местами прогнившие тряпичные куклы. Гарольд хотел отвернуться, но побоялся, что остальные могут расценить это как проявление слабости. Он не имел ничего против созерцания их падения; но этот звук достал его. Звук, производимый телами, когда они падали на то, что должно было стать их саваном. Звук мотора самосвала усилился, раздался вой гидравлики, когда кузов начал подниматься выше. Теперь тела сыпались гротескным человеческим дождем. Гарольд почувствовал мгновенное сожаление, чувство настолько сильное, что оно причинило ему боль. «Связка дров, — подумал он. — Как он был прав. Это все, что осталось от них. Просто… охапка дров».

— Эй! — крикнул Чед Норрис, и Норман Келлогг отвел машину вперед и опустил кузов. Чед и его помощники ступили на полиэтиленовое покрывало, и теперь Гарольд действительно отвернулся, делая вид, что осматривает небо в преддверии дождя, и он не был одинок, он слышал звук, который будет преследовать его в снах, и это был звук выпадающей мелочи из карманов мертвых мужчин и женщин, когда Чед и его помощники орудовали лопатами, равномерно распределяя тела. Монетки, падающие на пластик, производили звук, напомнивший Гарольду абсурдность игры в блошки. Тошнотворный, сладковатый запах разложения разносился в теплом воздухе.

Когда Гарольд снова обернулся, трое мужчин уже сворачивали углы полиэтиленового савана, кряхтя от напряжения, на руках у них выступили жилы. Несколько других мужчин, и Гарольд среди них, бросились помогать. Чед Норрис достал огромный пистолет для прошивки материала скобами. Минут через двадцать эта работа была сделана, и саван лежал на Земле, как огромная желатиновая капсула. Норрис забрался в кабину оранжевого экскаватора и завел мотор. Огромный скребок с грохотом опустился вниз. Экскаватор поехал вперед.

Мужчина по имени Вейзак, также из команды Гарольда, удалился прочь от этой сцены дергающейся походкой плохо управляемой куклы-марионетки. Сигарета, зажатая между его пальцами, отплясывала джигу.

— Приятель, я не могу смотреть на это, — сказал он, проходя мимо Гарольда. — Это какое-то светопреставление. До сегодняшнего дня я не сознавал, что я еврей.

Экскаватор столкнул огромный пластиковый пакет в длинную прямоугольную яму, вырытую в земле. Чед отъехал назад, заглушил мотор и выпрыгнул из кабины. Жестом он попросил мужчин подойти поближе.

— Никаких панегириков, — сказал он, — но вы чертовски хорошо поработали. Сегодня мы убрали около тысячи единиц.

«Единиц», — пронеслось в сознании Гарольда.

— Я-то знаю, сколько усилий требует такая работа. Комитет обещает нам еще двух человек к концу недели, но я понимаю, что это не слишком поможет вам, ребята. Вот что я хочу сказать: если вы чувствуете, что с вас достаточно, что вы не в состоянии вынести еще день подобной работенки, то не надо избегать меня на улицах. Но если вы действительно больше не можете, то очень важно подыскать себе замену на следующий день. Насколько я понимаю, это самая важная работа в Зоне. Пока все еще не очень плохо, но если и в сентябре в Боулдере будет двадцать тысяч трупов и пойдут дожди, то начнется эпидемия. Если же вы чувствуете в себе силы для дальнейшего сотрудничества, то завтра встречаемся на автовокзале.

— Я буду там, — произнес кто-то.

— И я тоже, — сказал Норман Келлогг. — Но только после душа продолжительностью в шесть часов.

Смех.

— Меня посчитайте, — присоединился к разговору Вейзак.

— И меня, — спокойно добавил Гарольд.

— Это грязная работа, — сказал Норрис глухим от волнения голосом. — Вы отличные парни. Сомневаюсь, что остальные хоть когда-нибудь поймут, какие вы классные ребята.

Гарольд почувствовал слияние, некое братство с остальными, внезапно испугался и внутренне запротестовал. Это не входило в его планы.

— Увидимся завтра, Хок, — сказал Вейзак и сжал плечо Гарольда.

Улыбка Гарольда стала испуганной, оборонительной.

Сокол[13]? Что это за шутка? Конечно, плохая. Дешевый сарказм. Назвать жирного, прыщавого Гарольда соколом? Он почувствовал, как в нем поднимается застарелая смертельная ненависть, направленная в этот раз на Вейзака, но затем она растворилась в смущении. Он уже не был жирным. Теперь его нельзя было даже назвать полным. А прыщики его исчезли за последние семь недель. Вейзак даже не знал, что когда-то все в школе смеялись над Гарольдом. Вейзак не знал, что однажды отец Гарольда спросил у сына, уж не гомосексуалист ли тот. Вейзак не знал, что его очень популярная сестричка стыдилась своего брата. А если бы и знал, то вряд ли Вейзаку было до этого дело.

Гарольд взобрался в кузов одного из грузовиков, в голове у него все перемешалось. Внезапно все старые обиды, вся застарелая ненависть и неоплаченные долги показались столь же бесполезными, как и бумажные деньги, наводняющие банки Америки.

Возможно ли такое? Неужели это правда? Гарольд запаниковал, почувствовал себя испуганным и одиноким. Нет, в конце концов решил он. Это не может быть правдой. Потому что. Подумай-ка. Если ты достаточно силен и упорен, чтобы сопротивляться плохому мнению о себе других, когда они считают тебя придурком, занудой либо просто мешком с дерьмом, тогда уж просто необходимо обладать сильной волей, чтобы сопротивляться… Сопротивляться чему? Их хорошему мнению о тебе? Разве это не логика… такая логика бывает только у безумцев, ведь так?

В озабоченном уме Гарольда всплыла полузабытая цитата — слова, сказанные в свою защиту неким генералом, ответственным за интернирование японо-американцев во время второй мировой войны. Этому генералу было указано, что не было зарегистрировано ни одного акта саботажа на Западном побережье, где компактно проживали выходцы из Японии. Ответ же генерала был следующим: «Уже сам факт того, что саботаж не имел места, является угрожающим». Не говорил ли он так? Было ли это?

Их самосвал въехал на стоянку автовокзала. Гарольд выпрыгнул из кузова, отмечая, что координация его движений улучшилась в тысячу раз — то ли от того, что он похудел, то ли от постоянной физической нагрузки, то ли от того и другого вместе. Снова к нему вернулась мысль, упрямая, отказывающаяся быть покоренной: «Я мог бы стать гордостью этой общины». Но они заткнули ему рот. «Но это не важно. У меня достаточно разума, чтобы подобрать ключи к той двери, которую они захлопнули перед моим носом. И я верю, что найду достаточно незакрытых лазеек». Но… «Прекрати! Перестань! С таким же успехом можно носить наручники и кандалы с этим единственным словом «но», выгравированным на них. Но! Но! Но! Неужели ты не можешь остановиться, Гарольд? Неужели ты, ради всего святого, не можешь опуститься с небес на землю?»

— Эй, приятель, с тобой все в порядке? — Это был Норрис, выходивший из диспетчерской. Вид у него был усталый.

— Со мной? Все хорошо. Просто задумался.

— Ты молодчина. Продолжай в том же духе. Тебя подвезти?

— Не-а. У меня тут мой драндулет.

— Хочешь узнать кое-что, Хок? Я думаю, что большинство этих парней действительно собираются поработать здесь и завтра.

— Конечно, как и я. — Гарольд сел на свой мотоцикл. Новое прозвище нравилось ему.

Норрис покачал головой:

— Я бы никогда не поверил этому. Я считал, что как только они увидят, что это за работенка, то сразу же придумают тысячи причин и отговорок.

— Если вам интересно мое мнение, — сказал Гарольд, — то я считаю, что намного легче выполнять грязную работу для себя, чем для кого-то другого. Некоторые из этих парней впервые в жизни работают на себя.

— Да, думаю в этом что-то есть. Увидимся завтра, Хок.

— В восемь, — подтвердил Гарольд и поехал в сторону Бродвея. Справа от него несколько человек, в основном женщины, возились около ремонтной машины, подъемного крана и трейлера, частично загородившего дорогу. Они выглядели как вполне приличная группа единомышленников. «Это место возрождения, — подумал Гарольд. — Я не знаю и половины этих людей».

Он ехал к себе домой, а мысли его с беспокойством возвращались к одной и той же проблеме, которая, как он считал, давным-давно была решена. Когда он добрался до дома, на обочине стояла маленькая белая «веспа». А на ступенях крыльца сидела женщина.

Женщина встала, когда Гарольд приблизился, и протянула руку. Она была самой удивительной женщиной, когда-либо виденной Гарольдом, — конечно, он видел ее и раньше, но никогда так близко.

— Надин Кросс. — Она произнесла свое имя низким, хрипловатым голосом. Пожатие ее было крепким и холодным. Взгляд Гарольда невольно задержался на ее фигуре. Он знал, что девушкам не нравится эта привычка, но он ничего не мог поделать с собой. Над этим его ум был не властен. На ней были тонкие саржевые слаксы, облегающие длинные ноги, и нежно-голубая шелковая блузка без рукавов. Бюстгальтера она не носила. Сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять? Возможно, меньше. Поседела она преждевременно. «Все кончено?» — осведомилась каверзная (и, кажется, бесконечно наивная) часть его ума, а сердце забилось немного быстрее.

— Гарольд Лаудер, — улыбаясь представился он. — Вы пришли с группой Ларри Андервуда, правильно?

— Да, это так.

— Ларри на прошлой неделе навещал меня, принес бутылку вина и шоколад. — Слова его звучали фальшиво, внезапно у него появилась уверенность: она знает, что мысленно он оценивает, раздевает ее. Он подавил желание облизнуть пересохшие губы и выиграл… хотя бы временно. — Он отличный парень.

— Ларри? — Женщина рассмеялась. Странный смех, от которого чувствуешь озноб. — Да, Ларри — это принц.

Они смотрели друг на друга. Никогда еще Гарольда не разглядывала женщина, чей взгляд был бы столь откровенен и умен. Он снова почувствовал прежнее возбуждение и теплую волну нервозности внизу живота.

— Чем я могу быть вам полезен, мисс Кросс?

— Для начала можешь звать меня просто Надин. И можешь пригласить меня поужинать. Это нас несколько сблизит.

Нервное возбуждение стало усиливаться.

— Надин, хочешь остаться на ужин?

— С удовольствием, — ответила она и улыбнулась. Когда она положила ладонь ему на руку, Гарольд почувствовал покалывание, как от удара током низкой частоты. Надин не сводила с него глаз. — Благодарю.

Вставляя ключ в замочную скважину, он думал: «Сейчас она спросит, почему я закрываю дверь, а я, не зная, что ответить, буду выглядеть форменным дураком».

Но Надин ничего не спросила.

Он не готовил еду; ужин готовила она. Гарольд дошел до той точки, когда его мутило даже от вполне приличной пищи из банок, но Надин здорово со всем управлялась. Внезапно вспомнив и ужаснувшись тому, чем он занимался весь день, он попросил ее занять себя чем-нибудь минут двадцать (возможно, она находилась здесь по очень земному делу, как он безнадежно надеялся), пока он вымоется. Когда Гарольд вернулся — тщательно вымывшись и окатив себя несколькими ведрами воды — Надин суетилась в кухне. Вода весело кипела на газовой плите. Когда он вошел, Надин как раз высыпала полчашки макарон в кастрюлю. Что-то вкусное булькало на сковороде на другой конфорке; он вдохнул смешанный запах французского лукового супа, красного вина и грибов. В животе у Гарольда заурчало. Тяжкая и грязная дневная работа утратила власть над его аппетитом.

— Запах фантастический, — сказал он. — Тебе не следовало бы этого делать, но я не стану возражать.

— Это беф-строганов, — сообщила она, с улыбкой поворачиваясь к Гарольду. — Правда, сильная импровизация. Консервированное мясо — не тот рекомендуемый ингредиент, который используют при приготовлении этого блюда в лучших ресторанах, но… — Надин пожала плечами, как бы желая подчеркнуть те ограничения и неудобства, в которых все они вынуждены жить.

— Очень мило с твоей стороны, что ты взялась приготовить ужин.

— Пустяки. — Она снова бросила на него тревожащий, все понимающий взгляд и стала в нему вполоборота, шелковая ткань ее блузки плотно облегала левую грудь, красиво обрисовав контур. Горячая волна захлестнула Гарольда, он молил только об одном — чтобы у него не было эрекции. Он подозревал, что для его силы воли эта задача будет непомерной.

— Мы станем добрыми друзьями, — сказала Надин.

— Мы… станем?

— Да. — Она отвернулась к плите, закрывая таким образом вопрос и оставляя Гарольда блуждать в дебрях загадок.

После этого весь их разговор состоял из сплошных тривиальностей… в основном пересуды Свободной Зоны. А таковых набралось уже достаточно. Где-то в середине ужина Гарольд еще раз попытался спросить, что же привело ее сюда, но Надин только улыбнулась и покачала головой:

— Мне нравится видеть, как мужчина ест.

На секунду Гарольду показалось, что Надин говорит о ком-то другом, но затем он понял, что она имеет в виду его. И он стал есть, он съел три порции беф-строганов, и по его мнению, консервированное мясо нисколько не портило вкус блюда. Казалось, их разговор иссяк сам собой, позволяя Гарольду успокоить льва, притаившегося в животе, и предоставляя ему возможность смотреть на сидящую перед ним женщину. «Удивительная?» — думал он. Она была красива. Зрелая и прекрасная. Ее волосы, которые она собрала назад в изысканный конский хвост, чтобы удобно было готовить, были перевиты снежно-белыми прядями, а не седыми, как показалось ему вначале. Ее глаза были пронзительны и темны, а когда их взгляды встречались, у Гарольда начинала кружиться голова. Звук ее низкого, уверенного голоса действовал на Гарольда одновременно неуютно и почти мучительно приятно.

Когда они закончили ужинать, Гарольд встал, но она спросила:

— Кофе или чай?

— Я могу и сам…

— Можешь, но не хочешь. Кофе, чай… или я? — Она улыбнулась, но не улыбкой человека, произнесшего двусмысленность («рискованный разговор», как сказала бы его дорогая мамочка, неодобрительно поджимая губы), а медленной улыбкой, такой же сладкой, как шапка сливок на вершине фруктового десерта. И снова этот пронизывающий насквозь взгляд.

В голове у него помутилось, и Гарольд ответил с безумной небрежностью:

— Последние два. — И едва сдержал взрыв глуповатого юношеского смеха.

— Что ж, начнем с чая на двоих, — ответила Надин, направляясь к плите. Кровь горячей струей ударила Гарольду в голову, несомненно превращая его лицо в нечто, напоминающее по цвету свеклу. «Ах ты Мистер Учтивость! — бешено ругал он себя. — Ты интерпретировал невинную фразу, словно последний дурак, каковым и являешься, и, скорее всего, испортил прекрасную возможность. Так тебе и надо!»

Когда она поставила чайник на стол, краска, заливавшая лицо Гарольда, отхлынула, он уже взял себя в руки. Юношеское веселье внезапно перешло в отчаяние, и он почувствовал (уже в который раз), что его тело и разум превратились в неуправляемую машину эмоций. Это ему не нравилось, но он был бессилен выбыть из гонки. «Если бы она заинтересовалась мной, — подумал он (одному Богу известно, как такое могло бы случиться, — мрачно добавил он) — я развернул бы перед ней всю мощь своего интеллекта». Что ж, он делал подобное и раньше и предполагал, что может жить с сознанием того, что сделает это' снова.

Женщина улыбнулась и взглянула на него такими невинными глазами, что всю его уверенность в равенстве между ними как рукой сняло.

— Могу я чем-нибудь помочь тебе? — спросил он. Это прозвучало как неуклюжая двусмысленность, но он должен был хоть что-то сказать, потому что была же какая-то цель в ее визите сюда. Губы Гарольда дрогнули в виноватой улыбке.

— Да, — произнесла она и решительно отставила чашку в сторону. — Да, можешь. Возможно, мы сумеем помочь друг другу. Пойдем в гостиную?

— Конечно. — Руки его дрожали, и, когда он поставил чашку, вставая, немного чая разлилось на стол. Идя за ней в гостиную, он заметил, как плотно ее слаксы облегают ягодицы. Гарольд сглотнул — вернее, попытался. Казалось, в горле у него застрял огромный ком.

В гостиной царил полумрак, слабый свет просачивался сквозь опущенные жалюзи. Время шло уже к семи часам, снаружи сгущались вечерние сумерки. Гарольд подошел к окну, чтобы поднять жалюзи и впустить в комнату побольше света, когда женщина опустила руку ему на плечо. Он повернулся к ней, во рту у него пересохло.

— Нет. Пусть они будут опущены, мне так больше нравится. Это создает интим.

— Интим, — прохрипел Гарольд голосом состарившегося попугая.

— Я могу сделать это, — сказала она и легко скользнула в его объятия.

Ее тело плотно прижалось к нему, в жизни Гарольда впервые происходило нечто подобное, он был обескуражен. Он чувствовал нежное прикосновение ее груди сквозь ткань его рубашки и шелк ее блузки. Ее живот, твердый, но столь волнующе прижавшийся к нему и, несомненно, ощущающий его возбуждение. От нее исходил аромат, возможно духов, а может быть, это был ее собственный запах, чарующий и завораживающий. Его руки нашли ее волосы и затерялись в них.

Поцелуй кончился, но она не отстранилась. Ее тело нежным пламенем обжигало его. Она была дюйма на три ниже, ее лицо было поднято к нему. Сквозь туман он подумал, что это самая поразительная ирония в его жизни: когда любовь — или ее достойная замена — нашла его, выходило так, будто он стал героем любовной истории из какого-то пошловатого дамского журнала. Авторы таких рассказов, как однажды написал он в анонимном письме в «Редбук», были одним из аргументов в пользу ужесточения евгеники. Но теперь ее лицо было обращено к нему, полураскрытые губы влажны, глаза искристы и почти… почти… да, почти звезды. Единственная деталь, которая абсолютно не соответствовала представлениям этих писак о жизни, была его затвердевшая плоть, что и было поистине изумительно.

— Сейчас, — сказала она. — На кушетке.

Кое-как они добрались до кушетки, тела их переплелись, волосы Надин разметались по плечам; ее аромат заполнил все пространство. Его руки гладили ее грудь, и она не возражала; она выгибалась, поворачивая свое тело так, чтобы его рукам было удобнее. Он не ласкал ее; в своем безумном желании он лишь хотел овладеть ею, как добычей.

— Ты девственник, — сказала Надин. И это был не вопрос… как хорошо, что не нужно лгать. Гарольд кивнул. — Тогда мы сделаем сначала это. Но в следующий раз это будет медленнее. И лучше.

Надин расстегнула его джинсы, и они услужливо распахнули молнию ширинки. Она легонько провела указательным пальцем по его животу, чуть пониже пупка. От ее прикосновений мышцы Гарольда сжались и задрожали.

— Надин…

— Ш-ш-ш! — Лицо ее скрывал водопад волос, невозможно было увидеть его выражение.

Ширинка его джинсов была расстегнута, и Забавная Штуковина, ставшая еще забавнее под белым хлопком, спеленавшим ее (слава Богу, что он переменил белье после купанья), высовывалась наружу, как чертик из табакерки. Забавная Штуковина не догадывалась о своем довольно-таки комичном виде, так как ее дело было чертовски важным. Занятия девственников всегда чертовски важны — не удовольствие, но опыт.

— Моя блузка…

— Можно мне?…

— Да, именно этого я и жду. А затем позабочусь о тебе.

«Позабочусь о тебе». Слова откликнулись эхом в его голове, как камни, сброшенные в глубокий колодец, а потом он жадно присосался к ее груди, ощущая соленый вкус ее пота.

Надин задержала дыхание.

— Гарольд, как хорошо.

«Позабочусь о тебе» — слова бились и звенели в его голове.

Ее руки скользнули под резинку его трусов, и джинсы соскользнули к щиколоткам, бессмысленно звякнув связкой ключей.

— Приподнимись, — прошептала она, и он подчинился.

Прошло меньше минуты. Гарольд громко вскрикнул, выражая мощь своего оргазма, не в состоянии сдержаться. Он испытал ощущение, будто кто-то поднес горящую спичку к переплетению нервных окончаний, скрываемых кожей, нервов, уходящих глубоко внутрь от раскаленной сети у него в паху. Теперь он понимал, почему, по мнению многих писателей, существует взаимосвязь между оргазмом и смертью.

Затем он откинулся в сумрак комнаты, грудь его вздымалась, рот был широко открыт. Он боялся смотреть вниз. Он чувствовал, что все залито спермой. Гарольд смущенно взглянул на женщину, пристыженный скоростью свершенного. Но она только улыбалась ему своими спокойными темными глазами, которые, казалось, знают обо всем на свете, глазами юной девушки с картин викторианской эпохи. Девушки, которая, возможно, слишком много знает о своем отце.

— Извини, — пробормотал он.

— Почему? За что? — Она не сводила с него глаз.

— Ты не слишком много получила.

— Au contraire[14], я получила огромное наслаждение. — Но Гарольд так не считал. Однако прежде чем он успел обдумать это, Надин заговорила снова: — Ты молод. Мы можем заниматься этим столько раз, сколько ты захочешь.

Гарольд, не в силах произнести ни слова, смотрел на нее.

— Но ты должен знать одну вещь. — Надин легонько притронулась к нему. — То, что ты говорил мне о девственности. Я ведь тоже…

— Ты… — Его удивление, должно быть, выглядело комичным, потому что она отдернула руку и засмеялась.

— Что, разве в твоей философии нет места девственности, друг Горацио?

— Нет… да… да…

— Я девственница, И такой я и останусь. Потому что это для другого… кто-то другой сделает меня женщиной.

— Кто?

— Ты сам знаешь кто.

Гарольд не отводил от нее глаз, внутри у него все похолодело. Надин спокойно выдержала его взгляд.

— Он?

Она отвела взгляд и утвердительно кивнула.

— Но я кое-что могу показать тебе, — все так же не глядя на него, произнесла Надин. — И кое-чем мы можем заняться вместе. То, о чем ты никогда и не… нет, беру свои слова обратно. Возможно, ты и мешал о них, но тебе никогда и не мечталось, что ты будешь заниматься ими. Мы можем играть. Мы можем упиваться ими. Мы можем… — Замолчав, она взглянула на него так нежно и чувственно, что Гарольд снова почувствовал нарастающее возбуждение. — Мы можем заняться всем — всем, чем угодно, — кроме этой небольшой вещички. А ведь это последнее не так уж и важно, ты согласен?

Образы и видения кружили у него в голове. Шелковые шарфы… сапоги… кожа… резина. О Господи. Фантазии Школьника. Причудливый мир сексуального одиночки. Но все это так похоже на сон. Фантазия, порожденная детской фантазией из ночного кошмара. Он хотел всего этого, хотел ее, он хотел большего. Вопрос был в том, насколько велика будет расплата.

— Ты можешь говорить со мной откровенно, — сказала Надин. — Я стану твоей матерью, твоей сестрой или твоей наложницей, твоей рабыней. Все, что от тебя требуется, — это сказать мне, Гарольд.

Какой отклик нашло это в его уме! Как это опьяняло его!

Он открыл рот, и его голос был столь же невыразителен, как звон треснутого колокольчика:

— Но за определенную цену. Правильно? За определенную плату. Потому что ничто не дается бесплатно. Даже теперь, когда все лежит вокруг и ждет, чтобы его взяли.

— Я хочу того же, что и ты, — сказала Надин. — Я знаю, что в твоем сердце.

— Никто не знает этого.

— То, что в твоем сердце, есть и в твоем дневнике. И я могу прочитать его — я знаю, где он лежит, — но мне это не нужно.

Гарольд виновато уставился на нее.

— Ты хранил дневник в тайнике, вот здесь, — произнесла Надин и указала в сторону камина, — но ты перепрятал его. Теперь он на чердаке.

— Откуда тебе это известно? Как ты узнала?

— Я знаю, потому что он сказал мне. Он… можно сказать, он написал мне письмо. Но, что более важно, он рассказал мне о тебе, Гарольд. О том, как ковбой увел у тебя женщину, а затем не включил в Комитет Свободной Зоны. Он хочет, чтобы мы были вместе, Гарольд. К тому же он очень великодушен. Отныне и до нашего ухода отсюда у нас с тобой каникулы. — Улыбнувшись, она прикоснулась к нему. — Отныне и до той поры у нас время отдыха и развлечений. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я…

— Нет, — прервала его Надин, — ты не понимаешь. Пока. Но ты поймешь, Гарольд. Поймешь.

В его голове возникла безумная мысль — попросить, чтобы она называла его Хок.

— А потом, Надин? А чего он захочет потом?

— То, чего хочешь ты. И чего хочу я. То, что ты почти сделал с Редменом в ту первую ночь своих поисков старухи… но только в более грандиозных масштабах. А когда дело будет сделано, мы уйдем к нему, Гарольд. Мы сможем быть с ним. Мы сможем остаться с ним. — Ее глаза были полуприкрыты, что выглядело очень соблазнительно. Парадоксально, но тот факт, что она любит другого, но предоставляет себя ему — и действительно наслаждается этим, — возбудил в нем дикое, неотступное желание.

— А что, если я скажу «нет»? — Губы у него задеревенели.

Она пожала плечами, грудь ее красиво качнулась.

— Жизнь будет продолжаться, ведь так, Гарольд? Я попытаюсь найти способ сделать то, что мне предназначено. И твоя жизнь будет течь дальше. Рано или поздно ты встретишь девушку, которая сделает это… Одну маленькую штучку для тебя. Но эта штучка очень быстро надоедает. Очень надоедает.

— Откуда ты знаешь? — спросил он с кривой ухмылкой.

— Я знаю, потому что секс — это жизнь в миниатюре, а жизнь скучна и утомительна — время, проведенное в разнообразных комнатах ожидания. Ты можешь добиться здесь своих маленьких побед, Гарольд, но что в итоге? Это будет, нудное, сонное существование, и ты всегда будешь помнить меня, то, как я выгляжу обнаженной. Ты будешь думать о том, как приятно было бы слушать мои стоны и нежные словечки… или о том, как я разлила бы мед по всему твоему… телу… а затем слизывала бы его… и ты думал бы…

— Хватит, — попросил Гарольд. Он весь дрожал.

Но Надин не замолчала.

— Мне кажется, ты все так же будешь размышлять над тем, каково быть на его стороне мира, — сказала она. — Над этим больше, чем над чем-либо другим.

— Я…

— Тебе решать, Гарольд, надеть ли мне сорочку или снять все остальное.

Долго ли он думал? Гарольд не знал. Позже он даже не был уверен, сопротивлялся ли вообще. Но когда он заговорил, его слова несли с собой привкус смерти:

— В спальне. Пойдем в спальню.

Надин улыбнулась ему такой триумфальной и чувственной улыбкой, что Гарольда бросило в дрожь, и его собственное желание было ответом всему. Она взяла его за руку. И Гарольд Лаудер последовал за своей судьбой.

Глава 8

Окна домика Судьи выходили на кладбище. Он и Ларри, сидя на задней террасе после ужина и покуривая, наблюдали, как закат окрашивает горы в бледно-оранжевый цвет.

— Когда я был мальчиком, — сказал Судья, — мы жили неподалеку от самого красивого кладбища в Иллинойсе. Оно называлось «Холм Надежды». Каждый вечер после ужина мой отец, тогда ему было уже за шестьдесят, ходил на прогулку. Иногда прогуливался с ним и я. И если мы проходили мимо этого прекрасного некрополя, отец говорил: «Как ты думаешь, Тедди? Есть ли здесь хоть какая-нибудь надежда?» А я отвечал: «Это «Холм Надежды», — и каждый раз, как будто это было сказано впервые, он заливался смехом. Иногда мне казалось, что мы проходим мимо этого кладбища только для того, чтобы он мог разделить со мной эту шутку. Он был разносторонним человеком, но это, казалось, была лучшая из его шуток.

Судья сделал затяжку, опустив подбородок.

— Отец умер в 1937-м, я еще был подростком, — сказал он. — Мне его очень не хватает. Мальчик не нуждается в отце, если это не хороший отец, а хороший отец просто необходим. Никакой надежды, кроме «Холма Надежды». Как ему нравилось это! Ему было семьдесят восемь лет, когда он ушел в мир иной. Он умер как король, Ларри. Он восседал на троне в самой маленькой комнатушке нашего дома, на коленях у него лежала газета.

Ларри, не знавший, как отвечать на этот довольно-таки странный приступ ностальгии, промолчал.

Судья вздохнул.

— Эта небольшая операция должна поскорее закончиться, — промолвил он. — Необходимо пустить электростанцию. Если этого сделать не удастся, люди начнут нервничать и подадутся на юг, прежде чем наступит плохая погода.

— Ральф и Брэд говорят, что справятся. Я верю им.

— Тогда будем надеяться, что твоя вера достаточно обоснована, ведь так? Возможно, это и хорошо, что старуха ушла. Возможно, она знала, что так будет лучше. Возможно, люди сами должны решить, что означают эти молнии в небе и имеет ли дерево лицо или то лицо было лишь игрой света и тени. Ты понимаешь меня, Ларри?

— Нет, сэр, — искренне ответил Ларри. — Я не уверен, что понимаю.

— Я размышляю над необходимостью переизобретения утомительной вереницы божков и спасителей, прежде чем мы воссоздадим смывной туалет. Вот о чем я говорю. Я размышляю над тем, подходящее ли это время для богов.

— Вы думаете, она мертва?

— Ее нет уже шесть дней. Поисковая партия даже не наткнулась на ее след. Да, я считаю, она мертва, но даже теперь я не совсем уверен в этом. Она была удивительной женщиной, абсолютно не вписывающейся в общепринятые рамки. Возможно, одна из причин, почему я почти доволен ее исчезновением, кроется в том, что я рационалист до мозга костей. Я люблю четкий распорядок дня, мне нравится поливать свой садик — ты видел, какие я развел бегонии? И я горжусь этим — чтением книг, записью собственных наблюдений об эпидемии гриппа в свой дневник. Мне нравится заниматься всем этим, а затем пропустить стаканчик вина перед сном и заснуть с не замутненным заботами разумом. Да. Никто из нас не хочет замечать предзнаменований и чудес, несмотря на то что мы столь любим страшные истории о привидениях и фильмы ужасов. Никто из нас не хочет увидеть в действительности Звезду на Востоке или огненный столп в ночи. Мы желаем мира, рациональности и стабильной рутины. Если нам доведется узреть Господа в облике старой женщины, это непременно напомнит нам, что на каждого бога приходится по дьяволу, — и наш дьявол может оказаться ближе, чем нам того хотелось бы.

— Именно поэтому я здесь, — неуклюже вставил Ларри. Он страшно желал, чтобы Судья не упоминал о своем саде, своих книгах, своих записях, стаканчике вина перед сном. В кругу друзей у него возникла пара остроумных идей, и он высказал заманчивое предложение. Теперь же он размышлял над тем, существует ли возможность продолжить это дело и не казаться жестоким.

— Я знаю, почему ты здесь. Я согласен.

Ларри вздрогнул так сильно, что стул под ним заскрипел, и прошептал:

— Кто сказал вам? Предполагалось сделать все очень тихо, в полнейшей тайне, Судья. Если кто-то в Комитете оказался слишком болтливым, значит, наше дело швах.

Судья воздел веснушчатую руку, прерывая Ларри. Глаза сверкали на его лице, отмеченном печатью времени.

— Мягче, мой мальчик… помягче. Никто из вашего Комитета не проболтался, ни о чем таком мне не известно, а уж я-то держу ухо востро. Нет, я сам нашептал себе этот секрет. Почему ты пришел ко мне сегодня вечером? Твое лицо — раскрытая книга, Ларри. Надеюсь, ты не играешь в покер. Когда я рассказывал о своих маленьких удовольствиях, я видел, как опечалилось твое лицо… на нем появилось такое комичное выражение…

— Неужели это настолько смешно? А что же мне прикажете делать? Радоваться тому… тому…

— Тому, что меня посылают на запад, — спокойно произнес Судья. — В разведку. Разве дело не в этом?

— В этом.

— Я все думал, сколько пройдет времени, прежде чем возникнет эта мысль. Это очень важно — конечно, невероятно важно, — чтобы у Свободной Зоны был уверенный шанс на выживание. Мы не имеем ни малейшего представления, на каком расстоянии находится он. С таким же успехом он может находиться и на обратной стороне Луны.

— Если он вообще находится здесь.

— О, он здесь. В той или иной форме, но он здесь. И сомневаться не стоит. — Судья, достав маникюрные ножницы из кармана брюк, стал подстригать ногти, тихое щелканье лишь подчеркивало слова. — Скажи мне, обсуждал ли Комитет такую возможность, что мы можем изменить решение и там нам понравится больше? Что, если мы решим остаться?

Ларри был ошеломлен подобной мыслью. Но, сказал он, такого не может произойти.

— Я думаю, у него есть электричество, — с наигранной небрежностью произнес Судья. — Это весьма заманчиво. И, очевидно, тот человек чувствует это.

— Скатертью дорога всякому дерьму, — мрачно буркнул Ларри, а Судья рассмеялся от всего сердца.

Затем, вздохнув, он сказал:

— Я отправляюсь завтра. Скорее всего, на «лендровере». На север к Вайомингу, а затем на запад. Слава Богу, что я еще могу вполне сносно ездить! Я пересеку Айдахо и направлюсь в Северную Калифорнию. На это понадобится недели две, дорога назад займет намного больше времени. Когда я буду возвращаться, здесь уже наверняка ляжет снег.

— Да. Мы обсудили и эту возможность.

— А я уже стар. Старикам свойственны сердечные приступы и глупость. Надеюсь, вы отправите и других вслед за мной?

— Ну…

— Нет, тебе не следует говорить об этом. Я снимаю свой вопрос.

— Послушайте, вы можете отказаться, — пробормотал Ларри. — Никто же не приставляет вам дуло к виску…

— Ты пытаешься уберечь себя от ответственности за меня? — резко спросил Судья.

— Возможно. Возможно, так оно и есть. Возможно, я считаю, что ваши шансы на возвращение один против десяти, а ваши шансы на возвращение назад с информацией, на основе которой мы сможем принимать решения, сводятся к одному против двадцати. Возможно, я пытаюсь поделикатнее сказать, что совершил ошибку. Вы слишком стары.

— Я слишком стар для приключений, — произнес Судья, пряча в карман ножницы. — Но, как я надеюсь, еще не слишком стар, чтобы сделать то, что считаю правильным. Где-то есть старуха, которая, возможно, умерла страшной смертью только потому, что считала это правильным. Она была охвачена религиозным экстазом, в этом я не сомневаюсь. Но люди, упорно стремящиеся исполнить свои правильные вещи, всегда кажутся сумасшедшими. Я пойду. Мне будет холодно. А почки у меня функционируют уже далеко не так, как в молодости. Мне будет одиноко. Мне будет недоставать моих бегоний. Но… — Он взглянул на Ларри, и глаза его сверкнули в темноте. — Я также буду умным.

— Я знаю, что будете, — сказал Ларри, чувствуя, как слезы наворачиваются ему на глаза.

— Как Люси? — спросил Судья, очевидно, закрывая обсуждение своего отъезда.

— Хорошо. У нас с ней все хорошо.

— Никаких проблем?

— Нет, — ответил Ларри и подумал о Надин. Нечто в ее безумном отчаянии, в котором он видел ее в тот последний раз, до сих пор тревожило его. «Ты мой последний шанс», — сказала она тогда. Странный разговор, как перед самоубийством. Да и какую помощь можно оказать ей здесь? Психиатр? Единственный доктор, который имеется в наличии, — это ветеринар, смех да и только.

— Хорошо, что ты с Люси, — сказал Судья, — но я подозреваю, что ты беспокоишься о той, другой, женщине.

— Да, так оно и есть. — Следующие слова произнести было неимоверно трудно, но, поделившись ими с другим человеком, Ларри почувствовал себя намного лучше. — Я думаю, она намекала на самоубийство. — Ларри ринулся дальше. — И это не только из-за меня, не думайте, что я считаю, будто любая девчонка может покончить с собой только потому, что ей не достался старый обольститель Ларри Андервуд. Но мальчик, о котором она заботилась, выбрался из своей скорлупы, и теперь, мне кажется, она чувствует себя одинокой, никому не нужной.

— Если ее депрессия перейдет в хроническую, циклически повторяющуюся, она действительно может покончить с собой, — с леденящим кровь безразличием заметил Судья.

Ларри пораженно взглянул на него.

— Но ты же не можешь раздвоиться, — продолжал Судья. — Разве это не так?

— Да.

— И твой выбор сделан? — Да.

— Окончательно?

— Окончательно.

— Пусть так и остается, — с явным удовольствием заключил Судья. — Ради Бога, Ларри, повзрослей. Взрасти в себе хоть каплю здорового эгоизма. Конечно, в больших дозах это безобразная вещь, но тебе просто необходимо добавить его к нескончаемым угрызениям совести, терзающим тебя! Душе известно, какую пользу коже приносит защита от солнца во время изнуряющей летней жары. Ты сможешь только направлять свою душу. Но время от времени какой-нибудь хитромудрый психолог будет ставить под сомнение твою способность делать даже это. Повзрослей! Твоя Люси очень хорошая женщина. Взвалить на себя ответственность не только за свою, но и за ее душу — значит желать слишком много, а просить слишком много — это самый верный способ накликать беду.

— Мне нравится разговаривать с вами, — сказал Ларри, и оба они замолчали, удивленные бесхитростностью прозвучавшей реплики.

— Возможно, потому, что я говорю именно то, что тебе хотелось бы услышать, — спокойно ответил Судья. А затем добавил: — Знаешь, существует множество способов совершить самоубийство.

Пройдет не так уж много времени, и Ларри представится случай воскресить в памяти эту фразу при весьма печальных обстоятельствах.

На следующее утро, в полдевятого, самосвал, на котором трудился Гарольд, отъезжал из гаража, направляясь в отведенный ему район. Гарольд, Вейзак и двое других ехали в кузове. Норман Келлогг и его помощник расположились в кабине. Они уже доехали до перекрестка Арапахо-стрит и Бродвея, когда к ним медленно приблизился новенький «лендровер».

Вейзак, помахав рукой, крикнул:

— Куда направляетесь, Судья?

Судья, выглядевший довольно комично в шерстяном свитере и теплой куртке, оглянулся.

— Хочу съездить в Денвер на денек, — вежливо ответил он.

— А эта таратайка довезет вас? — поинтересовался Вейзак.

— Надеюсь, если мне удастся благополучно проехать по главным магистралям.

— Ладно, если вам попадется на глаза какой-нибудь секс-шоп, прихватите что-нибудь для развлечений.

Эта сальность была встречена взрывом смеха — рассмеялся и сам Судья, — только Гарольд даже не улыбнулся. Он выглядел бледным и измученным, как будто плохо спал ночью. По правде говоря, он почти и не спал.

Надин была так хороша, как и обещала; он воплотил в жизнь некоторые свои мечты. Фантазии угнетенного духа, так сказать. Он уже с нетерпением ждал грядущей ночи, и сальный намек Вейзака насчет порнографии удостоился лишь призрачной улыбки человека, действительно экспериментирующего в этой области. Когда он уходил, Надин еще спала. Часа в два ночи, когда они насытились друг другом, Надин сказала, что хотела бы почитать его дневник. Возражать он не стал, просил только не судить его слишком строго. Ведь это было лучшее из всего написанного им, а решающим фактором стало его желание — нет, его потребность. Его потребность, чтобы кто-то еще прочитал и оценил его творение.

Теперь уже и Келлогг высунулся из кабины, обращаясь к Судье:

— Будь осторожен, папаша. Хорошо? В эти дни много всякого сброда на дорогах.

— Ты прав, — со странной улыбкой ответил Судья. — И я буду очень осторожен. Хорошего вам дня, джентльмены. И вам также, мистер Вейзак.

Это вызвало новый взрыв смеха, и они расстались.

Судья не поехал в Денвер. Добравшись до шоссе № 36, он пересек его и поехал вдоль дороги № 7. Утреннее солнце было ярким и нежным, на этой второстепенной дороге редко встречались дорожные пробки, мешающие проезду. В городке под названием Брайтон дела обстояли похуже в одном месте ему даже пришлось съехать с шоссе и объехать по школьному футбольному полю целое нагромождение машин. Судья ехал на восток, пока не добрался до шоссе № 25 штата Иллинойс. Правый поворот привел бы его в Денвер. Вместо этого он повернул налево — на север — и поехал вниз по склону. На середине спуска он перевел передачу в нейтральное положение и снова посмотрел налево, туда, где Скалистые горы безмятежно вонзались в голубое небо, а у их подножья раскинулся Боулдер.

Он сказал Ларри, что слишком стар для приключений, и Господь спас его, но это было ложью. Уже лет двадцать его сердце не билось в таком бешеном ритме, воздух не был так обворожительно сладок, а краски не казались столь яркими и насыщенными. Ему нужно ехать по шоссе № 25 до Чейенна, а затем повернуть на запад К чему бы там ни было, ждущему его позади этих гор. Его кожа, сморщенная и высушенная годами, покрылась мурашками от одной этой мысли. По шоссе № 80 на запад, мимо Солт-Лейк-Сити, затем через Неваду в Рино. После этого он снова повернет на север, но вряд ли это так уж важно. Потому что где-то между Солт-Лейк-Сити и Рино — может быть, даже раньше — его остановят и допросят, возможно, отправят куда-то еще для дальнейшего допроса. И в том или ином месте может быть выдвинуто предложение о сотрудничестве.

Невозможно было даже представить, что он лично сможет встретиться с темным человеком.

— Поехали, старина, — мягко произнес он.

Он включил зажигание «лендровера» и выехал на трассу. На север вели три дороги, все сравнительно пустынные. Как он и предполагал, из-за дорожных пробок и многочисленных автокатастроф в Денвере здесь поток движения был слабым. Зато на встречной полосе застыли вереницы машин — несчастные глупцы, направлявшиеся на юг, слепо верившие, что на юге все будет иначе, — но проехать все же было можно. По крайней мере, пока.

Судья Фаррис ехал, радуясь такому началу. Он плохо спал прошлой ночью. Сегодня же он будет спать под звездами, плотно укутав свое старое тело в два спальных мешка. Он думал, увидит ли еще Боулдер когда-нибудь, и пришел к выводу, что шансов у него практически нет. И все же радостное возбуждение от путешествия не покидало его. Это был один из самых лучших дней в его жизни.

После полудня Ник, Ральф и Стью отправились на велосипедах в северный Боулдер, к маленькому оштукатуренному домику, в котором жил Том Каллен. Жилище Тома стало уже притчей во языцех для «старожилов» Боулдера. Стэн Ноготни сказал, что выглядит это так, будто бы католики, баптисты и адвентисты седьмого дня объединились с демократами и республиканцами, чтобы создать религиозно-политический Диснейленд.

Лужайка перед домом представляла собой живописную выставку статуи. Там расположилось около дюжины Дев Марий, по всей видимости кормящих целую стаю стоящих рядом розовых пластиковых фламинго. Самый большой фламинго превосходил по размерам Тома. Здесь же был огромный колодец желаний с гигантским пластмассовым светящимся в темноте Иисусом, стоящим с распростертыми руками… очевидно, для благословения фламинго. А рядом с колодцем желаний пристроилась пластмассовая корова.

Передняя дверь с шумом распахнулась, и навстречу им вышел Том собственной персоной, голый по пояс. «Со стороны, — подумал Ник, — он может показаться фантастически матерым писателем или художником, с такими ярко-голубыми глазами и огромной рыжеватой бородой». Но с более близкого расстояния он производит впечатление не такого уж интеллектуала… возможно, он кажется не мастером, но ремесленником, представителем какой-то антикультуры, неким суррогатом, китчем на фоне оригинала. А когда он находится совсем близко, улыбается и тараторит без умолку, с абсолютной уверенностью начинаешь понимать, что в чердаке Тома Каллена не хватает множества балок.

Ник сознавал, что одна из причин его сочувственного отношения к Тому заключается в том, что и у него самого подозревали умственную отсталость — сначала потому, что из-за своего дефекта он очень поздно научился читать и писать, а затем потому, что просто принято считать глухонемых умственно отсталыми. Сколько было брани в его адрес! Ник вспомнил тот вечер, когда он решил выпить пару кружек пива в баре на окраине Шойо — вечер, когда Рей Бут и его приятели набросились на него. Хозяин бара, стоя у дальнего края стойки, склонился над ней, чтобы конфиденциально поговорить с одним из завсегдатаев. Одной рукой он прикрывал рот, поэтому Ник смог уловить только фрагменты этой беседы. Однако большего ему и не нужно было. «Глухонемой… возможно, недоумок… почти все эти парни дебилы…» Но среди всех грубых формулировок, обозначающих умственную неполноценность, была одна, которая действительно подходила Тому Каллену. Именно так Ник частенько с огромной симпатией обращался к бедолаге в тишине своего ума. Фраза была такой: «Этот парень играет неполной колодой». Именно в этом и заключалась трагедия Тома. Именно это с ним и происходило. Самое обидное в случае Тома было то, что не хватало лишь пары карт, да и те были всего-то двойка бубен и тройка треф. Но без этих карт все равно невозможно играть. Нельзя даже правильно разложить пасьянс, если эти карты случайно выпадут из колоды.

— Ник! — завопил Том. — Как я рад тебя видеть! Да! Том Каллен так рад! — Он обнял Ника обеими ручищами. Ник почувствовал, как на его больной глаз, прикрытый черной повязкой, которую он еще носил, особенно в солнечные дни, навернулись слезы. — И Ральфу тоже! И этому. Ты… дайте-ка вспомню…

— Я… — начал было Стью, но Ник жестом попросил его замолчать. Он занимался с Томом мнемоникой[15], и это, кажется, давало свои результаты. Если вы ассоциируете нечто известное вам с именем, которое хотите запомнить, то частенько это отлично срабатывает. Давным-давно именно так его самого учил Руди.

Ник достал блокнот из кармана, написал и передал зачитать Ральфу: «Какое блюдо из мяса, овощей и соуса готовят в кастрюле?»

Том застыл. Лицо его окаменело. Рот приоткрылся. Теперь перед ними стоял настоящий идиот.

Стью поежился от возникшей неловкости и сказал:

— Ник, не кажется ли тебе, что нам лучше… — Ник прижал палец к губам, и в этот момент Том Каллен снова ожил.

— Тушенка[16]! — смеясь воскликнул Том. — Вас зовут Стью! — Он посмотрел на Ника в ожидании подтверждения своей догадки, и Ник сделал одобрительный жест.

— Да, это Стью, Том Каллен знает, все знают это!

Ник показал на дверь домика Тома.

— Хотите войти? Конечно! Мы все войдем. Том украсил этот дом.

Ральф и Стью обменялись удивленными взглядами, следуя за Томом и Ником. Том именно «украшал», а не «обставлял», потому что дом и так уже был обставлен мебелью, когда он въехал в него. Войти внутрь было все равно что попасть в безумно запутанный мир Матушки Гусыни.

Огромная золоченая клетка с чучелом зеленого попугая была тщательно привинчена над внутренним выступом входной двери, и даже Нику пришлось согнуться, чтобы войти внутрь. «Дело в том, — подумал Ник, — что все эти украшения Тома не являются бессистемным сборищем всякого хлама». Иначе этот дом был бы не более удивителен, чем лавка старьевщика. Во всем этом было что-то еще, нечто не укладывающееся в рамки обычного ума. На огромной квадратной полке над камином были аккуратно сложены объявления о приеме кредитных карточек. «КАРТОЧКИ «ВИЗА» ПРИНИМАЮТСЯ ЗДЕСЬ». «СКАЖИТЕ ТОЛЬКО — «МАСТЕРКАРД». «МЫ УВАЖАЕМ «АМЕРИКЭН ЭКСПРЕСС». И тут возникал вопрос: как мог знать Том, что все эти объявления образуют одну группу, объединенную единой целью? Он не умел читать, но каким-то непостижимым образом уловил суть.

На кофейном столике лежал огромный пожарный кран. На подоконнике, где она могла улавливать солнечные лучи и отбрасывать холодные голубые блики на потолок, расположилась полицейская мигалка.

Том провел их по всему дому. Игровая комната на первом этаже была забита чучелами птиц и зверей, раздобытых Томом в таксидермическом[17] магазине; он подвесил птиц на почти невидимую проволоку, и поэтому казалось, что они парят над вами — совы, ястребы и даже лысый орел с побитым молью оперением и с единственным желтым стеклянным глазом. Тетерев стоял на своих тонких ножках в одном углу комнаты, скунс — в другом, суслик — в третьем, а ласка — в четвертом. А в центре комнаты в окружении более мелких животных расположился койот.

Перила лестницы, ведущей вверх, были оклеены по диагонали красными и белыми полосками липкой ленты, напоминая шест у входа в парикмахерскую. Коридор верхнего этажа украшали боевые самолетики, также подвешенные на проволоке, — «фокке-вульфы», «спитфайры», «зеро», «мессершмитты». В ванной на ярко-голубом полу расположилась огромная флотилия игрушечных корабликов, плавающих по эмалевому морю вокруг четырех островов и одного огромного материка — ножек ванны и основания унитаза.

Наконец Том проводил их снова вниз, и они уселись перед грудой объявлений о приеме кредитных карточек, лицом к огромной фотографии Джона и Роберта Кеннеди на фоне золотистых облаков. Подпись внизу гласила: «БРАТЬЯ ВМЕСТЕ В РАЮ».

— Вам нравится, как Том украсил свой дом? Что вы скажете? Хорошо?

— Очень хорошо, — ответил Стью. — Скажи мне, эти птицы внизу… они не действуют тебе на нервы?

— Господи, нет! — с удивлением воскликнул Том. — Они же набиты опилками!

Ник передал записку Ральфу.

— Том, Ник хочет узнать, не против ли ты, чтобы тебя снова загипнотизировали? Как делал это Стэн. Но теперь это не игра, это очень важно. Ник говорит, что потом он все объяснит.

— Давайте, — ответил Том. — Ты-и-и-и… стано-о-о-вишься… оче-е-ень… сон-н-ным… это?

— Да, именно так, — подтвердил Ральф.

— Вы хотите, чтобы я снова смотрел на часы? Я не возражаю. Знаете, особенно когда они качаются. Оче-е-е-нь… сон-н-н-ым… — Том с сомнением взглянул на них. — Только вот я совсем не хочу спать. Клянусь, нет. Вчера я рано лег. Том Каллен всегда ложится спать рано, потому что нет телевизора, который можно было бы смотреть.

Стью вкрадчиво произнес:

— Том, ты хотел бы увидеть слона?

Глаза Тома немедленно закрылись. Голова расслабленно упала на грудь. Дыхание замедлилось, стало глубоким и спокойным. Стью с огромным удивлением наблюдал за происходящим. Ник сообщил ему кодовую фразу, но Стью не был уверен, что она сработает. И уж никак он не ожидал, что все произойдет настолько быстро.

— Все равно что засунуть голову курицы под крыло, — удивленно пробормотал Ральф.

Ник вручил Стью «конспект» предстоящего сеанса. Стью внимательно посмотрел на Ника. Ник выдержал его взгляд и кивком дал понять, чтобы он продолжал дальше.

— Том, ты меня слышишь? — спросил Стью.

— Да, я тебя слышу, — ответил Том, и от тона его голоса у Стью мороз пошел по коже.

Это не был привычный голос Тома. — Стью не мог дать ему конкретное определение. Это напомнило ему то, что случилось, когда восемнадцатилетний Стью заканчивал школу. Они находились в мужской раздевалке, все парни, с которыми он вместе учился в школе с… с самого первого класса. И всего на какое-то мгновение он увидел, насколько сильно изменились их лица за это время. Тогда у него мороз пробежал по коже, сейчас произошло то же самое. Лица, на которые он смотрел, больше не были лицами друзей… но они еще и не стали лицами мужчин. Это были лица преддверия, выхваченные в промежутке между двумя вполне определенными состояниями человеческой жизни. Этот голос, доносившийся из страны теней подсознания Тома Каллена, напоминал те лица, он был тусклым и неопределенным. Стью подумал, что этот голос как бы доносится из потустороннего мира.

— Меня зовут Стью Редмен, Том.

— Да. Стью Редмен.

— Ник тоже здесь.

— Да. Ник здесь.

— И Ральф Брентнер здесь.

— Да. Ральф тоже здесь.

— Мы твои друзья.

— Я знаю.

— Мы хотим, чтобы ты кое-что сделал, Том. Для Зоны. Это опасно.

— Опасно…

Озабоченность, словно тень облачка, медленно плывущая по летнему пшеничному полю, появилась на лице Тома.

— Мне нужно бояться? Мне нужно… — Вздохнув, он замолчал.

Стью взволнованно посмотрел на Ника. Ник показал: «Да».

— Это он, — сказал Том и тяжело вздохнул. Как будто ноябрьский ветер завыл в оголенных ветвях старого дуба. Стью снова внутренне содрогнулся. Ральф побледнел.

— Кто, Том? — осторожно спросил Стью.

— Флегг. Его зовут Ренделл Флегг. Темный человек. Вы хотите, чтобы я… — И снова этот тяжелый, мучительный вздох.

— Откуда ты знаешь его, Том? — Этого не было в заранее заготовленных вопросах.

— Сны… я видел его лицо во сне.

«Я видел его лицо во сне». Но никто из них не видел его лица. Оно всегда было скрыто.

— Ты видел его?

— Да…

— Как он выглядит, Том?

Том очень долго молчал. Стью уже решил, что тот не станет отвечать, и приготовился снова перейти к «сценарию», когда Том произнес:

— Он выглядит, как обыкновенный прохожий. Но когда он усмехается, птицы падают замертво с телеграфных проводов. Когда он по-особенному смотрит на вас, то кровь стынет в жилах. Трава желтеет и засыхает там, куда он сплевывает. Он всегда вне пределов круга. Для него не существует времени. Он не знает самого себя. У него тысячи дьявольских имен. Однажды Иисус загнал его в стадо свиней. Имя ему Легион. Он боится нас. Потому что мы внутри круга. Он владеет магией. Он может повелевать волками и жить среди ворон. Он повелитель пустоты. Но он боится нас. Он боится… внутреннего. — Том замолчал.

Трое мужчин переглянулись, бледные, как могильные изваяния. Ральф конвульсивно мял свою шляпу. Ник прикрыл рукой глаза. У Стью пересохло в горле.

«Имя ему Легион. Он повелитель пустоты».

— Ты можешь рассказать о нем что-нибудь еще? — тихо спросил Стью.

— Только то, что я его тоже боюсь. Но я сделаю то, что вы хотите. Но Том… так боится. — И снова томительный вздох.

— Том, — неожиданно произнес Ральф. — Ты не знаешь, матушка Абигайль… она еще жива? — Лицо Ральфа застыло, как у человека, в отчаянии поставившего все на карту.

— Она жива.

Ральф со вздохом облегчения откинулся на спинку стула.

— Но она еще не примирилась с Господом, — добавил Том.

— Не примирилась с Господом? Почему, Томми?

— Она в пустыне. Господь повелел ей пребывать в пустыне, она не испытывает ужаса, охватывающего в полдень или обволакивающего в полночь… ее не может укусить ни змея, ни пчела… но она еще не примирилась с Господом. Это не рука Моисея, высекающая воду из камня. И не рука Абигайль отправила восвояси ласок с пустыми желудками. Ее можно только пожалеть. Она поймет, но поймет слишком поздно. Наступит смерть. Его смерть. Она умрет не по ту сторону реки. Она…

— Остановите его, — простонал Ральф. — Неужели вы не можете остановить его?

— Том, — позвал Стью.

— Да.

— Ты тот же самый Том, которого Ник встретил в Оклахоме? Ты тот же самый Том, которого мы знаем, когда ты не спишь?

— Да, но я больше, чем тот Том.

— Я не понимаю.

Он слегка пошевелился, спящее лицо его было спокойным.

— Я Том Господа.

Взволнованный до предела, Стью чуть не выронил записи Ника.

— Ты говоришь, что сделаешь то, чего мы хотим.

— Да.

— Но, видишь ли… как тебе кажется, ты вернешься?

— Видеть или говорить, все это зависит не от меня. Куда я должен отправиться?

— На запад, Том.

Том застонал. От этого стона волосы у Стью встали дыбом. На что мы посылаем его? Он, Стью, может быть, понимает это. Возможно, именно Стью и сам побывал там, но только происходило это в Вермонте, в лабиринтах коридоров, где отражалось преследующее его эхо. И настигающее его.

— На запад, — повторил Том. — Да, на запад.

— Мы посылаем тебя смотреть, Том. Смотреть и видеть. А потом вернуться.

— Вернуться и рассказать.

— Ты сможешь сделать это?

— Да. Если они не поймают и не убьют меня.

— Ты пойдешь один, Том. Все время на запад. Ты сможешь найти запад?

— Там, где садится солнце.

— Да. И если кто-нибудь спросит, что ты там делаешь, ты ответишь следующее: они выгнали тебя из Свободной Зоны…

— Выгнали меня. Выгнали Тома.

— … потому, что ты слабоумный.

— Они выгнали Тома, потому что Том слабоумный.

— … и потому что ты мог завести женщину, а у женщины могли появиться дети-идиоты.

— Дети-идиоты, такие как Том.

У Стью подвело желудок. Голова стала как чугунная. Ему казалось, будто он пылает в невыносимой горячке.

— А теперь повтори, что ты скажешь, если кто-нибудь спросит тебя, что ты делаешь на Западе.

— Они выгнали Тома потому, что он слабоумный. Да. Они боялись, что я могу иметь женщину так, как вы делаете это в постели. И она забеременеет еще одним идиотом.

— Правильно, Том. Это…

— Выгнали меня, — печально повторил Том. — Выгнали Тома из его красивого дома, вышвырнули его прочь.

Стью провел дрожащей рукой по глазам. Посмотрел на Ника. Тот, казалось, раздваивался у него на глазах, а затем вообще утратил очертания.

— Ник, не знаю, смогу ли я закончить, — беспомощно произнес он.

Ник взглянул на Ральфа. Ральф, бледнее бумаги, только покачал головой.

— Заканчивай, — неожиданно произнес Том. — Не оставляй меня здесь в темноте.

Сделав над собой усилие, Стью продолжил:

— Том, ты знаешь, как выглядит полная Луна?

— Да… большая и круглая.

— Не пол-луны или не почти полная луна.

— Да, — согласился Том.

— Когда ты увидишь такую большую круглую луну, то вернешься на восток. Обратно к нам. Обратно в свой Дом, Том.

— Да, когда я увижу ее, я вернусь назад, — подтвердил Том. — Я вернусь домой.

— И когда ты станешь возвращаться домой, то будешь идти ночью, а днем спать.

— Ночью идти, а днем спать.

— Правильно. И тебя никто не должен заметить, сделай для этого все возможное.

— Хорошо.

— Но, Том, кто-нибудь может и увидеть тебя.

— Да, кто-нибудь может.

— Если тебя увидит один человек, Том, убей его.

— Убить его, — с сомнением в голосе повторил Том.

— А если их будет больше, беги.

— Бежать, — с большей уверенностью произнес Том.

— Но постарайся пройти незамеченным. Ты можешь повторить все это?

— Да. Возвращаться, когда луна будет полной. Не пол-луны и даже не большая ее часть. Ночью идти, спать днем. Никто не должен увидеть меня. Если меня заметит один человек, то его нужно убить. Если их будет больше — бежать. Но попытаться пройти незамеченным.

— Очень хорошо. Я хочу, чтобы через пару секунд ты проснулся. Согласен?

— Согласен.

— Когда я спрошу о слоне, ты проснешься, да? — Да.

Стью со вздохом откинулся назад.

— Слава Богу, что все закончилось.

Ник согласно кивнул.

— Ты знал, что такое может случиться, Ник?

Ник покачал головой.

— Откуда ему известны все эти вещи? — пробормотал Стью.

Ник жестом попросил свой блокнот. Стью быстро передал ему книжечку — у него так вспотели ладони, что листок с записями Ника промок почти насквозь. Ник что-то написал и передал листок Ральфу. Ральф прочитал, медленно шевеля губами, а затем передал записку Стью: «Во все времена считалось, что безумные и сумасшедшие обладают пророческим даром. Я не думаю, что он сообщил нечто, что может иметь для нас практическое значение, но он перепугал меня до смерти. Магия, сказал он. Как можно бороться с магией?»

— Это не укладывается у меня в голове, — пробормотал Ральф. — Рассказанное им о матушке Абигайль. Я даже не хочу думать об этом. Разбуди его, Стью, и давайте побыстрее уйдем отсюда. — Ральф чуть не плакал.

Стью снова наклонился вперед:

— Том? Ты хочешь увидеть слона?

Том моментально открыл глаза и огляделся по сторонам.

— Я же говорил вам, что это не поможет, — сказал он. — Нет. Том вовсе не хочет спать днем.

Ник передал листок Стью, тот взглянул на него, а затем обратился к Тому:

— Ник доволен тобой, Том, ты все сделал хорошо.

— Я? Я что, снова стоял на голове?

Ощутив укол совести, Ник подумал: «Нет, Том, на этот раз ты проделал более опасный и серьезный трюк».

— Нет, — ответил Стью. — Том, мы пришли просить тебя о помощи.

— Меня? О помощи? Конечно! Я люблю помогать!

— Это опасно, Том. Мы хотим, чтобы ты отправился на запад, а затем вернулся и рассказал обо всем, что увидишь там.

— Хорошо, конечно, — без малейшего колебания ответил Том, но Стью показалось, что он уловил мимолетную тень, скользнувшую по лицу Тома… и секундное замешательство в его голубых, бесхитростных глазах. — Когда?

Стью с нежностью потрепал Тома по шее и подумал: «Какого черта я здесь делаю? Как можно принимать такие решения, не будучи матушкой Абигайль и не имея прямой связи с раем?»

— Теперь уже очень скоро, — мягко ответил он. — Очень скоро.

Когда Стью вернулся домой, Франни готовила ужин.

— Заходил Гарольд, — сообщила она, — я пригласила его поужинать с нами, но он отказался.

— Ох!

Она внимательно посмотрела на него:

— Стюарт Редмен, какая собака укусила тебя?

— Собака по имени Том Каллен. — И Стью рассказал ей обо всем.

Они сели ужинать.

— Что все это значит? — спросила Франни. Она была бледна и совсем ничего не ела.

— Я сам ничего не понимаю, — ответил Стью. — Это нечто типа… типа ясновидения. Я не вижу причин отрицать тот факт, что Том Каллен может прорицать под воздействием гипноза, только не после всех тех снов, которые и привели нас сюда. Если они не были определенным типом ясновидения, тогда я не знаю, чем же они были.

— Но это было так давно… по крайней мере, для меня.

— Да, и для меня тоже, — согласился Стью и поймал себя на том, что тоже перестал есть.

— Послушай, Стью… я знаю, мы договорились не обсуждать дела Комитета на досуге, если на то не будет особых причин. Ты сказал, что мы все время только и делаем, что спорим. Возможно, ты прав. Я ведь и словом не обмолвилась насчет твоего назначения начальником полиции после двадцать пятого, ведь так?

Стью улыбнулся:

— Так, Франни.

— Но я просто обязана спросить, до сих пор ли ты считаешь засылку Тома Каллена на запад отличной, мыслью. После всего, что произошло сегодня днем.

— Не знаю, — ответил Стью. Он отодвинул тарелку. Еда осталась почти нетронутой. Он встал, подошел к буфету, достал пачку сигарет. Стью свел свою норму к трем-четырем сигаретам в день. Он закурил, выпустив сизое колечко дыма. — Преимущество заключается в том, что легенда Тома проста и вполне правдоподобна. Мы выгнали его, потому что он ненормальный. Никто не сможет опровергнуть этого. И если он благополучно вернется назад, мы снова загипнотизируем его — он впадает в транс мгновенно, — и он расскажет нам все, что увидел, и важное, и второстепенное. Вполне возможно, что он окажется наблюдательнее остальных. В этом я не сомневаюсь.

— Если он благополучно вернется назад.

— Да, если. Мы дали ему инструкции идти на восток только по ночам и прятаться днем. Если он увидит более одного человека — бежать. Но если он повстречается с одним, то убить его.

— Стью, вы не могли!

— Могли! — зло воскликнул Стью. — Мы здесь не в бирюльки играем, Франни! Ты должна понимать, что случится с ним… или с Судьей… или с Дайаной… если их поймают! Вспомни — не потому ли ты так рьяно выступала против этой идеи?

— Хорошо, — попыталась успокоить его Франни. — Хорошо, Стью.

— Нет, это не хорошо! — выкрикнул он, раздавливая о пепельницу только что закуренную сигарету, та взметнула в воздух облачко искр. Несколько искринок попали на его ладонь, и Стью стряхнул их резким жестом человека, пришедшего в ярость. — Это не хорошо посылать слабоумного сражаться за нас, и это не хорошо манипулировать людьми, как фигурами на шахматной доске, и это не хорошо отдавать приказ об убийстве, подобно боссу-мафиози. Но я не знаю, что еще мы можем сделать. Я просто не знаю. Если мы не выясним, на что он способен, то существует реальный шанс, что в один прекрасный день он превратит всю Свободную Зону в огромное грибообразное облако.

— Ладно, ладно. Успокойся.

Стью медленно разжал кулаки.

— Я кричал на тебя. Извини. Я не должен был делать этого, Франни.

— Ничего. Не ты первый открываешь ящик Пандоры.

— Я знаю, что мы все открываем его, — глухо ответил он. И достал еще одну сигарету. — Как бы то ни было, когда я сказал, что он должен убить любого, вставшего у него на пути, подобие неодобрения мелькнуло на его лице. И сразу же исчезло. Не знаю, заметили ли это Ник и Ральф. Но я видел. Как будто он подумал: «Ладно, я понимаю, что вы имеете в виду, но я сам приму решение, когда наступит время».

— Я читала, что в состоянии гипноза нельзя заставить человека сделать что-то, чего он не стал бы делать в обычном состоянии. Человек не пойдет против своего морального кода только потому, что ему приказали это в состоянии измененной психики.

Стью кивнул:

— Да. Я думал над этим. Но что, если этот приятель Флегг выставил дозор вдоль всей своей восточной границы? На его месте я бы сделал именно так. Если Том по пути на запад наткнется на такой пикет, у него есть история прикрытия. Но если он будет возвращаться назад, на восток, и повстречает их, он их либо убьет, либо сам будет убит. И если Том не захочет убивать, значит, покойником быть ему.

— Возможно, ты преувеличиваешь эту опасность, — произнесла Франни. — Я хочу сказать, что если там и есть линия дозора, то она довольно-таки призрачна.

— Да. Один человек миль на пятьдесят или около того. Если у него не впятеро больше людей, чем у нас.

— Итак, если у них еще нет мудреного оборудования, разных радаров и других приспособлений, которые можно увидеть в шпионских фильмах, значит, Том сможет пробраться, минуя засаду.

— На это и надеемся. Но…

— Но тебя мучают угрызения совести, — тихим голосом закончила за него Франни.

— Это так называется? Ну… может, и так. Что нужно было Гарольду, дорогая?

— Он оставил целую кипу обзорных карт. Районы, в которых его поисковая группа разыскивала матушку Абигайль. Гарольд с таким же рвением участвует в захоронении останков, как и в поисках матушки. Он выглядел очень усталым, но дело здесь не только в обязанностях, возложенных на него Зоной. Кажется, он работает над чем-то еще.

— О чем ты?

— У Гарольда появилась женщина.

Стью удивленно поднял брови.

— Думаю, именно из-за этого он отказался от ужина. Догадываешься, кто это?

Стью уставился на потолок:

— Итак, с кем бы это мог сойтись Гарольд? Дай-ка подумать… Ладно, сдаюсь. Кто это?

— Надин Кросс.

— Эта женщина с белыми прядями в волосах?

— Она.

— Господи, она же вдвое старше его.

— Сомневаюсь, — сказала Франни, — что это станет препятствием для Гарольда во взаимоотношениях такого рода.

— Ларри известно?

— Не знаю, да и какое мне до этого дело. Надин ведь уже не подружка Ларри. Если она вообще была ею.

— Да, — согласился Стью. Он был рад, что Гарольд нашел себе любовное утешение, но сам предмет его не интересовал. — Что думает Гарольд насчет поисков? Он тебе говорил что-нибудь?

— Ты же знаешь Гарольда. Он много улыбается, но… не слишком-то обнадеживающе. Думаю, именно поэтому он столько времени посвящает захоронению. Теперь они зовут его Хок, ты знаешь об этом?

— Правда?

— Я сама слышала сегодня. Я не знала, о ком они говорили, пока не спросила. — Франни рассмеялась.

— Что тут смешного? — спросил Стью.

Франни приподняла ногу в туфле. На подошве был узор из переплетенных кругов и линий.

— Он отпустил комплимент по поводу моих туфель, — сказала она. — Ну разве это не безумие?

— Ты сама сумасшедшая, — с улыбкой ответил Стью.

Гарольд проснулся перед рассветом от ноющей боли в паху. Вставая, он поежился. Стало заметно холоднее по утрам, хотя было всего лишь 22 августа.

Но внизу живота у него все горело, о да. От одного взгляда на безупречный изгиб ее ягодиц, обтянутых прозрачными трусиками, в которых она спала, ему стало значительно теплее. Она не будет против, если он разбудит ее… ну, может быть, она и будет против, но не станет возражать. Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, что скрывают эти темные глаза, и он по-прежнему немного побаивался ее.

Вместо того чтобы разбудить спящую женщину, Гарольд тихонько оделся. Он не должен уступать своей тяге к Надин в такой степени, в какой ему хотелось бы.

Ему нужно где-нибудь уединиться и подумать.

Он замешкался у двери, держа туфли в руках. Пока он одевался в легкой прохладе комнаты, желание покинуло его. Теперь он ощущал запах комнаты, и этот запах не был призывным. Это всего лишь небольшая вещица, говорила она, то, без чего они вполне могут обойтись. Возможно, это было правдой. Она такое выделывала ртом и руками, что это было на грани фантастики. Но если это было такой уж незначительной вещью, то почему же в комнате стоял такой затхлый и кислый запах, ассоциирующийся у него с запретными удовольствиями его прошлых мучительных лет?

«Возможно, ты хочешь, чтобы это было мучительно и плохо». Тревожная мысль. Гарольд вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Надин открыла глаза в тот момент, когда закрылась дверь. Она села, задумчиво посмотрела на дверь, а затем снова легла. Все тело ломило от томительного желания. Это напоминало боли при менструации. Если это такая ничего не значащая вещь, подумала она (даже не догадываясь, насколько ее мысли сходны с мыслями Гарольда), то почему же тогда она чувствует себя так? В какой-то момент прошлой ночью она стиснула зубы, чтобы сдержать крик: «Прекрати это дурачество и ПРОНЗИ меня этой штучкой! Ты слышишь меня? ПРОНЗИ, наполни меня ДО ОТКАЗА собой! Ты думаешь, что делаешь для меня все возможное? Пронзи меня и давай, ради Бога — или хотя бы ради меня, — закончим эту безумную игру!»

Гарольд лежал, зарывшись головой между ее ног, издавая странные похотливые звуки — звуки, которые могли бы казаться комичными, если бы не были столь правдивыми, почти безумными. А она смотрела вверх, эти слова готовы были сорваться с ее уст, и видела (или это ей только казалось?) лицо в окне. И спустя мгновение огонь ее желания превратился в холодный пепел.

Это было его лицо, улыбающееся ей.

Крик застыл у нее в горле… а затем лицо исчезло, лицо было всего лишь колышущимся переплетением теней на темном запыленном стекле. Не более чем пугающим ребенка воображаемым страшилищем, которое притаилось в темной кладовой либо за игрушками в уголке шкафа.

Не больше, чем это.

Но это было более значимым, и даже теперь, в первых холодных рациональных лучах рассвета, она не могла думать иначе. Это был он, и он предупреждал ее. Будущий супруг присматривал за своей собственностью. И суженая, лишившаяся девственности, не может быть желанной невестой.

Глядя в потолок, Надин подумала: «Я занималась с ним оральным сексом, но ведь это не означает потерю девственности. Мы пробовали и анальный секс, но это тоже не то. Я одевалась для него, как потаскуха, но это тоже ничего». Однако этого вполне достаточно, чтобы задуматься, что же за человек этот твой fiance[18]. Надин долго, очень долго смотрела в потолок.

Гарольд приготовил себе чашку растворимого кофе, отхлебнул глоток с гримасой отвращения и, прихватив пару бутербродов, вышел на террасу. Он сидел и жевал их, пока рассвет медленно крался по земле.

Прокручивая события назад, последние пару дней он представлял себе безумной карнавальной гонкой. Оранжевые пятна грузовиков, Вейзак, похлопывающий его по плечу и называющий Хоком (теперь все они так зовут его), мертвые тела, их бесконечный поток, а затем возвращение домой после бесконечного потока смерти и занятие бесконечным извращенным сексом. Достаточно, чтобы помутился разум.

Но теперь, сидя на ступеньке крыльца, такой же холодной, как могильная плита, с чашкой отвратительного растворимого кофе, застревающего в горле, он мог, жуя бутерброды вкуса древесных опилок, думать. Голова у него была свежей, мыслящей после сезона безумства. Ему показалось, что для человека, всегда считавшего себя мудрецом среди стада воинственных неандертальцев, в последнее время он непростительно мало думал. Его водили, но не за нос, а за пенис.

Он подумал о Франни. Именно Франни была в его доме в тот день, теперь он знал это наверняка. Он пошел к ней, использовав вымышленный предлог, на самом же деле он хотел посмотреть на ее обувь. На ней были туфли, подошва которых полностью соответствовала найденным им отпечаткам. Круги и линии вместо обычных зигзагов или клеточек. И нет вопросов, детка.

Гарольд думал, что может без особого труда связать все вместе. Каким-то образом она выяснила, что он прочитал ее дневник. Должно быть, он запачкал чем-то одну из страниц… а может быть, и не одну. Поэтому она пришла в его дом в надежде отыскать приметы того, как он реагирует на прочитанное. Что-нибудь написанное.

Конечно же, его дневник. Но она не нашла его — Гарольд чувствовал это. В его дневнике вполне ясно говорилось о том, что он собирается убить Стью Редмена. Обнаружив хоть что-нибудь подобное, она рассказала бы об этом Стью. Даже если бы и не рассказала, он был уверен, что Франни не смогла бы вести себя так естественно и непринужденно во время его вчерашнего визита.

Кривясь, Гарольд доел бутерброд. Он решил, что пройдется пешком до автовокзала и не поедет на мотоцикле; Тедди Вейзак или Чед Норрис смогут подвезти его домой в конце рабочего дня.

Он поднялся и застегнул куртку до самого подбородка, борясь с холодком, который уступит место теплу через час-другой. Он шел мимо пустых домов с опущенными жалюзи и кварталов через шесть увидел начертанные мелом крестики на дверях. Это тоже его идея. Похоронный комитет проверил все дома, помеченные крестиком, и убрал все находившиеся там тела. X — перечеркнуто. Люди, жившие в домах, на которых появился этот знак, исчезли навсегда. В следующем месяце этот знак забелеет по всему Боулдеру, означая конец света.

Пришло время думать, и думать хорошенько. Казалось, после встречи с Надин он утратил эту способность… хотя, возможно, это случилось гораздо раньше.

«Я прочитал ее дневник, потому что мне было больно и я ревновал, — подумал он. — Затем она пробралась в мой дом, возможно, разыскивая мой дневник, но не нашла его». Но сам факт вторжения был достаточной расплатой. Это определенно выбило его из колеи. Теперь счет сравнялся, они были квиты.

Он уже больше не желал Франни, ведь так?… Так? Гарольд был полон негодования. Может, и не желал. Но это не меняет того факта, что они отвергли его. Хотя Надин ничего не говорила о причинах, побудивших ее прийти к нему, Гарольду казалось, что она тоже каким-то образом была отвергнута, оттолкнута, отринута. Они были парочкой аутсайдеров — аутсайдеров, вынашивающих план заговора. Возможно, это единственное, что не дает им сойти с ума. («Не забыть записать это в дневник», — подумал Гарольд…) Теперь он дошел почти до самого центра города.

По ту сторону гор находилась целая компания аутсайдеров. А когда достаточное количество отверженных собираются в одном месте, происходит магический осмос[19], и вы оказываетесь внутри. Внутри, где так тепло. Какая маленькая и незначительная вещь — находиться внутри, там, где тепло, но как это важно. Это чуть ли не самая главная в мире вещь.

Возможно, он не хотел поквитаться с ней. Возможно, он не хотел покориться судьбе, вручающей ему лишь бессмысленные письма с благодарностями за его идеи, или ждать пять лет, пока Бейтмен уйдет на пенсию, чтобы он, Гарольд, мог войти в Комитет… а что, если они снова не выберут его? Они могут сделать это, ведь вопрос вовсе не в возрасте. Они выбрали этого проклятого глухонемого, а тот ведь всего лишь на несколько лет старше его.

Волна негодования теперь пылала ярким пламенем. Думать, конечно, думать — легко сказать, иногда это было даже легче, чем делать… но что хорошего в тех размышлениях, если все, чем ты отличаешься от неандертальцев, управляющих миром, чепуха, даже хуже того — благодарственные письма?

Гарольд дошел до автовокзала. Было слишком рано, никто еще не пришел. На двери висело объявление, сообщающее, что двадцать пятого числа состоится общее собрание. Общее собрание? Комедия, да и только.

Зал ожидания был увешан плакатами и объявлениями, призывающими совершить путешествие, фотографиями огромных, комфортабельных автобусов, которые доставят вас в Атланту, Новый Орлеан, Сан-Франциско, Нашвилл, куда угодно. Гарольд сел и стал мрачно рассматривать автоматы, предлагающие пепси и кофе, затем закурил сигарету и бросил обгоревшую спичку на пол.

Они приняли Конституцию. Ха-ха! Они даже распевали гимн — как трогательно! Но представим, что Гарольд Лаудер не встал и не внес несколько конструктивных предложений, а преподнес лишь парочку фактов из первых месяцев жизни после эпидемии. Что тогда?

«Леди и джентльмены, меня зовут Гарольд Лаудер, и я хочу напомнить вам старую истину: все меняется, но великое остается вечно, как теория Дарвина. В следующий раз, когда вы встанете и будете мямлить слова Национального гимна, друзья и соседи, спойте следующее: Америка мертва, мертва, как камень, мертва как Джейкоб Марли, Бадди Холли и Гарри Трумэн, но принципы, провозглашенные мистером Дарвином, по-прежнему живы. Пока вы медитируете на красоту и изящество конституционных прав, потратьте немного времени и помедитируйте на Ренделла Флегга — Человека-с-Запада. Не думаю, что он тратит время на такое дерьмо, как общие собрания, ратификация и обсуждения в лучших традициях демократии. Вместо этого он концентрирует свои усилия на основном, но своем Дарвине, готовясь стереть всех вас с лица земли. Леди и джентльмены, позвольте мне предположить, что, пока мы ждем, когда же появится электричество и в наш счастливый муравейник прибудет доктор, он, возможно, разыскивает летчика, чтобы прибыть в Боулдер на шикарном самолете в лучших традициях былых времен. Пока мы дебатируем по поводу не терпящего отлагательства вопроса о том, кто же будет входить в Комитет по уборке улиц, он, возможно, уже решил вопрос о создании Комитета Стрелков из огнестрельного оружия, не говоря уже о пушках, ракетах и, возможно, бактериологическом оружии. Конечно, он знает, что в этой стране нет биологических или вирусных военных центров, это одна из причин, делающих эту страну великой — какая страна, ха-ха! — но вы должны понять, что, пока мы суетимся по пустякам, он…»

— Эй, Хок, работаешь сверхурочно?

Улыбаясь, Гарольд поднял голову.

— Да, думаю побольше заработать, — сообщил он Вейзаку. — Я отметил, когда ты пришел. Ты заработал уже шесть баксов.

Вейзак рассмеялся:

— Ну и чудак же ты, Хок.

— Конечно, — все так же улыбаясь, согласился Гарольд. — Безумный чудак.

Глава 9

Весь следующий день Стью провел на электростанции, копаясь в моторах. Вечером, по дороге домой, в небольшом парке напротив Первого Национального банка он увидел Ральфа. Стью припарковал велосипед и подошел к эстрадной площадке, возле которой сидел Ральф.

— А я разыскивал тебя, Стью. У тебя есть пара свободных минут?

— Только одна. Я опаздываю на ужин. Франни будет волноваться.

— Вижу. Задержался на электростанции, где разбирал моторы, судя по твоим рукам. — Вид у Ральфа был отсутствующий и озабоченный.

— Да. Даже рабочие перчатки не помогли. Руки у меня так и ноют.

Ральф кивнул. В парке человек шесть разглядывали старинный поезд, некогда курсировавший между Боулдером и Денвером. Трое молоденьких женщин устроили ужин на траве. Стью было приятно просто сидеть здесь, держа ноющие руки на коленях. Возможно, его новая должность начальника полиции будет не столь уж хлопотной, думал он.

— Ну и как там дела? — спросил Ральф.

— Откуда же мне знать — я ведь только помощник, как и все остальные. Брэд Китчнер говорит, что все не так уж плохо. По его словам, свет можно будет дать в конце первой недели сентября, может, даже раньше, а к концу месяца будет и отопление. Конечно, он еще очень молод…

— Я ставлю на Брэда, — сказал Ральф. — Я верю ему. Он многому научится в процессе работы. — Ральф попытался рассмеяться, но смех превратился в тяжелый вздох.

— Почему ты такой грустный, Ральф?

— Я услышал кое-какие новости по радио, — ответил Ральф. — Некоторые хорошие, некоторые… некоторые не очень, Стью. Я хочу, чтобы ты знал, потому что их нельзя удержать в секрете. У многих жителей Зоны есть коротковолновые передатчики, настроенные на нашу постоянную волну. Думаю, кто-то мог слышать, как я переговаривался с прибывающими.

— Сколько их?

— Больше сорока. И среди них доктор, зовут его Джордж Ричардсон. Производит неплохое впечатление. Умный.

— Отличные новости!

— Он из Дербишира, штат Теннесси. Большинство людей этой группы со среднего Юга. С ними была беременная женщина. Ее время подошло десять дней назад, тринадцатого. Этот доктор принял роды, родилась двойня, и с ними все было в порядке. Вначале. — Ральф замолчал, кусая губы.

Стью резко притянул его к себе.

— Они умерли? Дети умерли? Именно это ты пытаешься сказать мне? Что они умерли? Скажи же мне, черт побери!

— Они умерли, — тихо ответил Ральф. — Один через двенадцать часов. Закашлялся до смерти. Другой два дня спустя. Ричардсон не смог спасти их. Женщина сошла с ума. Бредит о смерти, уничтожении, о том, что в мире больше не будет детей. Лучше бы Франни не присутствовала, когда прибудет эта партия, Стью. Это я и хотел сказать тебе. И о том, что ты должен как-то сообщить ей о подобной возможности. Потому что если не ты, это сделает кто-то другой.

Стью медленно отпустил Ральфа.

— Этот Ричардсон хотел знать, сколько беременных женщин находится у нас, и я сказал, что, насколько нам известно, только одна. Он спросил, на каком она месяце, и я ответил, что на четвертом. Правильно?

— Уже на пятом. Но, Ральф, он уверен, что дети умерли от супергриппа? Он уверен?

— Нет, это ты тоже должен рассказать Франни, чтобы она поняла все. Он сказал, что причин множество… диета матери… что-то наследственное… респираторная инфекция… или, может быть, они были просто недоразвитыми. Это мог быть и резус-фактор. Доктор не может точно сказать, ведь они родились просто в поле. Он сказал, что он и трое дежурных по лагерю обсуждали эту проблему вечером. Ричардсон объяснил им, что это может означать, если это действительно супергрипп убил этих детей, и насколько важно для них выяснить все наверняка.

— Мы с Гленом уже обсуждали эту тему в первый день нашей встречи, — мрачно заметил Стью. — Это было четвертого июля. Кажется, так давно… в любом случае, если детей убил именно супергрипп, значит, лет через сорок или пятьдесят все вокруг достанется крысам, мухам и тараканам.

— Ричардсон сказал им почти то же самое. Тогда они находились в сорока милях западнее Чикаго, и он настоял, чтобы они вернулись и доставили тела в большой госпиталь, чтобы он мог произвести вскрытие. Он сказал, что наверняка сможет выяснить, супергрипп ли это. Он достаточно часто сталкивался с ним в конце июня. Как и многие другие врачи. Но утром тела детей исчезли. Та женщина захоронила их и отказалась сообщить, где именно. Они два дня занимались раскопками, считая, что она не могла уйти слишком далеко от лагеря или закопать их слишком глубоко, ведь она еще не вполне оправилась после родов. Но они ничего не нашли, а она не захотела говорить, несмотря на все их попытки объяснить, насколько это важно. Бедная женщина так страдала.

— Я могу понять это, — сказал Стью, думая о том, как сильно Франни беспокоится о ребенке.

— Доктор сказал, что даже если это и супергрипп, то двое иммунных людей могут произвести на свет иммунного ребенка, — с надеждой произнес Ральф.

— Шансы, что отец ребенка Франни был иммунен, один к биллиону, — сказал Стью. — Его ведь здесь нет.

— Да. Извини, что пришлось взвалить это на тебя, Стью. Но я подумал, что тебе лучше знать. Чтобы ты мог сообщить ей.

— Это будет очень тяжело, — вздохнул Стью.

Но когда он пришел домой, оказалось, что кто-то уже сделал это за него.

— Франни?

Тишина. Ужин на плите — почти сгоревший, в квартире темно и тихо.

Стью прошел в гостиную и огляделся. На кофейном столике стояла пепельница с двумя окурками, но Франни не курила, и это была не его марка сигарет.

— Детка?

Он вошел в спальню. Франни лежала на кровати в сумерках, глядя в потолок. Лицо ее опухло от слез.

— Привет, Стью, — тихо произнесла она.

— Кто рассказал тебе? — гневно спросил он. — Кто это не удержался и поторопился сообщить? Кто бы это ни был, я сверну ему шею!

— Сьюзен Штерн. Она узнала от Джека Джексона. У него есть радио, он слышал разговор Ральфа с доктором. Сьюзен подумала, что уж лучше она расскажет мне, прежде чем это сделает кто-то другой. Бедняжка Франни. Какая забота. Не кантовать. Не открывать до Рождества. — Из ее груди вырвался смешок. И столько безутешного горя прозвучало в нем, что Стью захотелось плакать.

Он лег рядом с ней и убрал волосы с ее лба.

— Милая, еще ничего не известно наверняка. Это же не окончательный приговор.

— Я знаю. Возможно, у нас даже могут появиться наши собственные дети. — Франни повернулась к Стью, глаза у нее были красными и несчастными. — Но сейчас я хочу именно этого. Разве это плохо?

— Нет. Конечно, нет.

— Я лежала здесь и ждала, когда он пошевелится. Я не чувствовала его движений с того самого вечера, когда Ларри разыскивал Гарольда. Помнишь?

— Да.

— Я почувствовала, как шевельнулся ребенок, но я не разбудила тебя. Теперь я жалею об этом. Я должна была разбудить. — Франни снова расплакалась, прикрыв лицо рукой.

Стью убрал ее руку, обнял и поцеловал. Франни, с силой прижавшись к Стью, забормотала ему в шею:

— Неясность только ухудшает положение. Теперь мне остается только ждать. Кажется, что ждать придется целую вечность, и лишь потом можно узнать, проживет ли ребенок хоть день, покинув твое тело.

— Ты будешь ждать не одна, — сказал он.

Она еще теснее прижалась к нему, и они еще очень долго лежали так, боясь пошевелиться.

Надин Кросс уже почти пять минут собирала вещи в гостиной своего дома, когда заметила его — сидящего на стуле в углу, одетого только в плавки, сосущего большой палец, его странные сине-зеленые глаза восточного разреза внимательно следили за ней. Она была настолько поражена — скорее осознанием того, что он сидел здесь все это время, чем неожиданностью встречи с ним, — что сердце замерло у нее в груди, и она вскрикнула. Пакеты, которые она намеревалась сложить в рюкзак, упали на пол.

— Джо… то есть Лео…

Она приложила руку к груди, словно пытаясь успокоить бешеное биение сердца. Но сердце Надин еще не готово было успокоиться. Ужасна была эта неожиданная встреча с ним; но видеть его одетым и поступающим так, как он вел себя при их первой встрече в Нью-Гэмпшире, было еще хуже. Слишком многое повторялось, как будто некий сумасбродный божок неожиданно провел ее сквозь ворота времени и приказал ей прожить последние шесть недель заново.

— Ты до смерти напугал меня, — тихо пробормотала она.

Джо ничего не ответил.

Надин медленно подошла к нему, почти ожидая увидеть огромный кухонный нож, зажатый в его руке, как во время оно, но рука, которую он не держал во рту, невинно лежала у него на коленях. Его загар побледнел. Старые шрамы и следы комариных укусов исчезли. Но глаза были теми самыми… глаза, которые могут преследовать тебя. Все, что было в них, появлявшееся день за днем после того вечера, когда он пришел к костру послушать, как Ларри играет на гитаре, теперь полностью исчезло. Глаза его были такими же, как в тот день, когда она впервые встретила его, и Надин охватил ужас.

— Что ты здесь делаешь?

Джо ничего не ответил.

— Почему ты не с Ларри и не с мамой-Люси?

Никакого ответа.

— Ты не можешь оставаться здесь, — сказала Надин, пытаясь уговорить его, но вдруг остановилась, подумав, сколько же времени он уже сидит вот так.

Сегодня утро 24 августа. Две предыдущие ночи она провела в доме Гарольда. Мысль, что он сидит здесь и сосет палец уже часов сорок, промелькнула у нее в голове. Конечно, это была безумная и смешная мысль, ему же нужно было есть и пить (ведь так?), но эта мысль (видение), появившись, не хотела уходить. Ужас снова нахлынул на нее, и с отчаянием Надин вдруг поняла, насколько сильно изменилась за это время: когда-то она безмятежно спала рядом с этим дикарем, не испытывая страха, а ведь тогда он был вооружен и опасен. Теперь у него не было оружия, но она испытывала ужас перед ним. Она-то думала

(Джо? Лео?),

что его прежняя сущность исчезла навсегда. Теперь он вернулся. И он был здесь.

— Ты не можешь оставаться здесь, — повторила Надин. — Я вернулась только затем, чтобы забрать кое-какие вещи. Я здесь больше не живу. Я живу с… с мужчиной.

«О, разве это то, чем является Гарольд? — издевательски заметил внутренний голос. — А я-то думал, что он только орудие, средство для конца».

— Лео, послушай…

Голова его слабо, но достаточно заметно качнулась. Его глаза, неумолимые и сверкающие, уставились на нее.

— Ты не Лео?

Снова слабое покачивание.

— Ты Джо?

Кивок, такой же слабый.

— Ладно, пусть будет так. Но ты должен понять, что не имеет значения, кто ты есть, — сказала она, пытаясь быть спокойной. Безумное ощущение, что время повернулось вспять, усиливалось. — Та часть нашей жизни — когда мы были вместе — та часть ушла. Ты изменился, я изменилась, и мы не можем вернуть этого назад.

Его странные глаза по-прежнему смотрели на нее, казалось, отрицая сказанное.

— И перестань глазеть на меня, — взорвалась она. — Это невежливо смотреть на людей в упор.

Теперь в его глазах появилось слабое обвинение. Казалось, они говорили, что так же невежливо бросать людей на произвол судьбы, но еще более невежливо отвергать любовь людей, которые все еще зависят от тебя и нуждаются в тебе.

— Ты же не один, — сказала Надин, отворачиваясь и начиная собирать оброненные вещи. Она стала лихорадочно засовывать книги в рюкзак поверх салфеток, упаковки аспирина и нижнего белья — простого хлопчатобумажного белья, столь отличающегося от того, которое она надевала для извращенных развлечений Гарольда.

— У тебя есть Ларри и Люси. Ты любишь их, а они любят тебя. Ларри любит тебя, а это главное, потому что Люси нравится все, что он делает. Она как листок копирки. Для меня же все изменилось, Джо, и в этом нет моей вины. Это вовсе не моя вина. Поэтому перестань обвинять меня.

Надин попыталась застегнуть рюкзак, но пальцы у нее так дрожали, что она с трудом справилась с этим. Тишина становилась все более гнетущей.

Наконец она встала, закидывая рюкзак на плечи.

— Лео! — Надин пыталась говорить спокойно и рассудительно, так, как она разговаривала с трудными детьми в своем классе, когда они закатывали концерт. Но это оказалось просто невозможным. Голос ее дрожал, а легкое покачивание головы, которым он приветствовал ее обращение к нему как к Лео, только ухудшило ситуацию. — Это не из-за Ларри и Люси, — зло произнесла Надин. — Я бы поняла, если бы дело было только в этом. Но дело в этом старом мешке. В этой старухе, раскачивающейся в кресле и улыбающейся всему миру вставными зубами. Но теперь она исчезла, и ты снова прибежал ко мне. Но это не игра, понимаешь? Это не была игра!

Джо ничего не ответил.

— И когда я попросила Ларри… стала на колени и попросила его… он даже не стал утруждать себя. Он слишком занят ролью великого человека. Так что в этом нет моей вины! Я не виновата!

Мальчик продолжал безучастно смотреть на нее. Страх стал возвращаться к Надин, заглушая ее злобу. Она попятилась от него к двери и стала шарить рукой в поисках дверной ручки. В конце концов она нащупала ее, повернула и распахнула дверь. Прохладный воздух улицы был более чем приятен.

— Иди к Ларри, — пробормотала Надин. — Пока, детка.

Она неуклюже попятилась назад и на мгновение задержалась на верхней ступеньке крыльца, пытаясь собраться с мыслями. Неожиданно ей показалось, что все происшедшее было лишь галлюцинацией, порождением ее чувства вины… вины перед брошенным мальчиком, вины за слишком долгое ожидание Ларри, вины за то, чем они занимались с Гарольдом, и за те более ужасные вещи, которые еще предстояло сделать. Возможно, в этом доме вообще не было никакого мальчика. Он был не более реален, чем фантазии Эдгара По — биение сердца старика, звучащее, как часы, завернутые в кусок ткани, или карканье старого ворона.

— Стучится, всегда стучится в мою дверь, — прошептала Надин и рассмеялась от этой мысли, высказанной вслух, только смех ее больше напоминал глухое карканье того самого ворона.

И все же — ей необходимо знать наверняка. Надин подошла к окну и заглянула в гостиную здания, некогда служившего ей домом. Не то чтобы он когда-нибудь по-настоящему был ее домом, нет. Если живешь в каком-то месте и все, что хочешь взять из него, помещается в одном рюкзаке, значит, этот дом никогда не был твоим. Заглянув внутрь, она увидела ковер, принадлежавший умершей хозяйке, шторы и обои, подставку для трубок умершего хозяина и номера журнала «Спорт в фотографиях», беспорядочно разбросанные на кофейном столике. Фотографии умерших детей на каминной полке. А в углу — сидящего на стуле малышка какой-то умершей женщины, одетого в одни лишь плавки, сидящего, по-прежнему сидящего так, как он сидел прежде…

Надин отшатнулась и, споткнувшись, чуть не упала через ограду, окружающую цветник. Она села на свою «веспу» и помчалась вперед на бешеной скорости, объезжая застывшие на дороге машины, но, проехав несколько кварталов, немного успокоилась. К тому времени, как она добралась до дома Гарольда, ей удалось взять себя в руки. Но она знала, что подошел конец ее жизни в Свободной Зоне. Если она хотела сохранить здравый рассудок, ей необходимо было поскорее выбраться отсюда.

Собрание в зале «Манзингер» прошло хорошо. Они снова пели Национальный гимн, но глаза присутствующих были сухи; теперь это было частью того, что вскоре снова станет ритуалом. Комитет по переписи населения был избран путем прямого голосования, с Сэнди Дю Чинз во главе. Она и четверо ее помощников немедленно стали обходить зал, пересчитывая присутствующих и записывая их данные. В конце собрания под оглушительные одобрительные возгласы Сэнди провозгласила, что теперь в Свободной Зоне проживают 814 человек, и пообещала (как позже выяснилось, несколько поспешно), что к следующему собранию предоставит полную «адресную книгу» — она собиралась пополнять ее каждую неделю, размещая всех в алфавитном порядке, указывая возраст, адрес в Боулдере, предыдущее место жительства и прошлое место работы. Как оказалось позже, поток прибывающих в Зону был настолько велик и беспорядочен, что Сэнди всегда запаздывала со своими данными на неделю или две.

Срок функционирования Комитета Свободной Зоны обсуждался долго, и после нескольких экстравагантных предложений (десять лет, пожизненно, так что Ларри вынужден был заметить, что это звучит скорее как судебный приговор) назвали один год. Гарри Данбартон помахал рукой, и Стью дал ему слово.

Напрягая голос, чтобы быть услышанным, Гарри сказал:

— Возможно, и один год — слишком долгий срок. Лично я не имею ничего против членов Комитета и считаю, что они выполняют просто непосильную работу (одобрительные возгласы), — но подобная форма перестанет функционировать слаженно по мере увеличения численности населения.

Глен поднял руку, и Стью дал ему слово.

— Господин председатель, этого не было в повестке дня, но я считаю, что мистер Данбартон затронул очень важный вопрос.

«Конечно, именно так ты и считаешь, — подумал Стью, — ведь еще неделю назад ты сам говорил об этом».

— Предлагаю создать Правительственный Комитет Представителей, чтобы мы действительно действовали на основе Конституции. Считаю, что Гарри Данбартон сможет возглавить этот комитет, да и сам я готов работать в нем, если по этому поводу не возникнет недоразумений.

Снова возгласы одобрения.

В последнем ряду Гарольд, повернувшись к Надин, прошептал ей на ухо:

— Леди и джентльмены, народ выражает свою любовь и признательность.

Она ответила ему мрачной улыбкой, и Гарольду стало не по себе.

Стью единогласно был избран начальником полиции Свободной Зоны.

— Я попытаюсь сделать все, что в моих силах, — сказал он. — Некоторые из вас, приветствующие меня сейчас, позднее, возможно, изменят свой тон, если я поймаю их за недостойным занятием. Ты слышишь меня, Рич Моффет?

Взрыв смеха. Рич, пьяный в стельку, тоже рассмеялся.

— Но я не вижу причин для возникновения особых проблем. Основная работа полицейского, как я представляю ее себе, заключается в том, чтобы не допустить кровопролития. Да и это желание любого человека. И так уже погибло слишком много людей. Думаю, это все, что мне следовало сказать.

Зал одарил его овациями.

— И еще один вопрос, касающийся работы полиции. Нам нужно человек пять для формирования Юридического комитета, иначе я не буду уверен, стоит ли изолировать человека и на какой срок. Есть какие-нибудь кандидатуры?

— Как насчет Судьи? — крикнул кто-то.

— Да, конечно же, Судья! — завопил кто-то еще.

Головы завертелись в ожидании, что вот сейчас поднимется Судья и примет возложенную на него ответственность в обычном для него стиле рококо; шепоток пробежал по залу.

Стью с немой досадой посмотрел на Глена: Комитет должен был предвидеть такую возможность.

— Его здесь нет, — произнес чей-то голос.

— Кто-нибудь видел его? — спросила встревоженно Люси Суэнн. Ларри недовольно посмотрел на нее, но она по-прежнему искала глазами Судью.

— Я видел его.

Шепоток интереса, пока Тедди Вейзак вставал, заметно нервничая и протирая носовым платком очки в стальной оправе.

— Где он был, Тедди?

— Это было в городе?

— Что он делал?

Тедди Вейзак поежился от обрушившегося на него шквала вопросов.

Стью опустил свой молоток, призывая к тишине.

— Я видел его два дня назад, — произнес Тедди. — Он ехал на «лендровере». Сказал, что направляется на денек в Денвер. Но не сказал зачем. Мы еще пошутили над этим. Казалось, он в очень хорошем настроении. Это все, что мне известно. — Тедди сел, пылая и все так же протирая очки.

Стью, снова призвав присутствующих к порядку, сказал:

— Очень жаль, что Судьи нет с нами. Думаю, он очень подходил для этого дела, но так как он отсутствует, есть ли другие кандидатуры?

— Нет, нельзя оставлять этого просто так! — вскакивая, запротестовала Люси. Одетая в облегающий спортивный костюм, она приковала к себе взоры всего мужского населения. — Судья Фаррис пожилой человек. А что, если он заболел в Денвере и не может вернуться?

— Люси, — произнес Стью. — Денвер очень большой город.

Странная тишина повисла в зале. Люси села, побледнев, и Ларри положил ей руку на плечо. Он переглянулся со Стью.

Предложение отложить вопрос о комитете до возвращения Судьи было отклонено после двадцатиминутного обсуждения. Среди присутствующих оказался еще один юрист, молодой человек двадцати шести лет по имени Эл Банделл, только прибывший в этот день вместе с партией доктора Ричардсона. Он согласился возглавить комитет, выразив надежду, что в ближайший месяц не произойдет ничего ужасного, потому что приблизительно столько времени понадобится на выработку новой правовой системы. Судью Фарриса заочно включили в состав комитета.

Брэд Китчнер, казавшийся бледным, беспокойным и немного смешным в костюме и галстуке, забыл все заранее подготовленные слова, перепутал фразы, но все-таки сказал, что, как они надеются, электричество появится второго или третьего сентября. Это сообщение было встречено таким шквалом одобрения, что он смог даже достойно сойти со сцены.

Следующим выступал Чед Норрис, и позже Стью сказал Франни, что у Чеда правильный подход к вещам: то, как они хоронят мертвых, — вполне приятно, никто не сможет чувствовать себя хорошо, пока этого не будет сделано, и жизнь сможет продолжаться дальше, а если они закончат свою работу до осенних дождей, то это будет просто замечательно. Чед попросил еще парочку добровольцев и смог бы набрать таковых дюжины три, если бы в этом была потребность. Закончил он обращением к своему Лопатному взводу (как он называл их) встать и раскланяться. Гарольд Лаудер едва привстал и сразу же снова сел, и многие, покидая собрание, отмечали, какой он отличный, скромный парень. На самом же деле Надин такое нашептывала ему на ухо, что он просто боялся выпрямиться в полный рост. Его Чудачок чуть не разрывал брюки, стремясь на свободу.

Когда Норрис сошел с трибуны, его место занял Ральф Брентнер. Он сообщил, что у них наконец-то появился врач. Джордж Ричардсон встал (бурные аплодисменты; Ричардсон попытался успокоить присутствующих знаком, и аплодисменты перешли в возгласы приветствий), а затем сообщил, что, насколько ему известно, через пару дней к ним прибудет еще человек шестьдесят.

— Повестка дня исчерпана, — сказал Стью. Он посмотрел поверх голов собравшихся. — Мне бы хотелось, чтобы Сэнди Дю Чинз вышла сюда и сказала, сколько же нас. Кроме того, есть ли еще вопросы, которые следует решить сегодня?

Стью ждал. Он заметил напряженные лица Глена и Сьюзен, Ларри, Ника и, конечно, Франни. Если кто-нибудь захочет поднять вопрос о Флегге, спросить, что Комитет предпринимает в этом направлении, то сделает это именно сейчас. Но было тихо. Секунд через пятнадцать Стью предоставил слово Сэнди, она и закончила собрание. Когда люди начали выходить, Стью подумал: «Что ж, мы снова избежали этого». Несколько человек подошли поздравить его после собрания, одним из них был вновь прибывший доктор.

— Вы отлично справляетесь, начальник, — сказал Ричардсон, и Стью даже оглянулся, чтобы посмотреть, к кому обращается Ричардсон. Затем он понял, и внезапно его охватил страх. Законник? Да он же самозванец. «Год, — сказал он себе. — Всего лишь год, и не больше». Но он все равно испытывал страх.

Стью, Франни, Сьюзен и Ник вместе возвращались в центр города. Их обгоняли, мирно переговариваясь, спешащие домой люди. Время приближалось к полуночи.

— Прохладно, — поежилась Франни. — Надо было надеть хотя бы свитер.

Ник кивнул. Ему тоже было зябко. Вечера в Боулдере всегда были прохладными, сейчас было не больше пятнадцати градусов. Это послужило напоминанием, что это странное, ужасное лето близится к концу. Уже не раз он испытывал сожаление, что Бог матушки Абигайль или Дух, или чем бы это ни было, не избрал для своих дел Майами или Новый Орлеан. Но тогда это не было бы мудрым решением. Высокая влажность, дожди… и множество тел. В Боулдере, по крайней мере, пока сухо.

— Они чуть душу не вытрясли из меня, требуя включить Судью в комитет, — сказал Стью. — Мы обязаны были предвидеть это.

Франни кивнула, а Ник быстро набросал в своем блокноте: «Конечно. Люди потеряют Тома и Дайану тоже».

— Ты думаешь, они начнут что-то подозревать, Ник? — спросил Стью.

Ник, кивнув, написал: «Люди начнут задумываться, а не подались ли они на запад. По-настоящему».

Пока все размышляли над этим, Ник достал спички и поджег исписанный лист.

— Вот так проблема, — наконец произнес Стью. — Ты Действительно так считаешь?

— Конечно, Ник прав, — глухо ответила за него Сьюзен. — А что же им еще думать? Что судья Фаррис отправился в горы, чтобы взобраться на самую высокую вершину?

— Нам еще повезло, что сегодня мы обошлись без продолжительной дискуссии насчет того, что происходит на Западе, — заметила Франни.

Ник написал: «Конечно, повезло. В следующий раз нам следует все обдумать на шаг вперед. Вот почему следовало бы отложить следующее городское собрание. Может быть, недели на три. Скажем, на 15 сентября».

— Мы сможем это сделать, если Брэду удастся пустить электростанцию, — сказала Сьюзен.

— Думаю, он сделает это, — ответил Стью.

— Я пойду домой. — Сьюзен остановилась. — Завтра очень важный день. Дайана уходит. Я отправлюсь с ней до Колорадо-Спрингс.

— Ты думаешь, это безопасно, Сью? — спросила Франни.

Девушка пожала плечами:

— Более безопасно для нее, чем для меня.

— Как она отнеслась к этому? — спросила ее Франни.

— Видишь ли, Дайана чудная девчонка. В колледже она была просто сорванцом. Увлекалась теннисом и плаваньем, хотя и в других видах спорта была хороша. Поступив в какой-то маленький колледж в Джорджии, первые два года обучения она продолжала встречаться со своим школьным приятелем. Такой огромный верзила в кожаной куртке типа «я Тарзан, а ты Джейн, так что убирайся на кухню греметь тарелками». Затем она посетила несколько собраний Общества женского самосознания со своей подружкой по комнате, этакой свободомыслящей девицей.

— И в результате оказалась большей либералкой, чем ее товарка, — продолжила Франни.

— Сначала либералкой, затем лесбиянкой, — заключила Сьюзен.

Стью замер, будто громом пораженный. Франни с настороженным удивлением посмотрела на него:

— Пойдем, пойдем, дорогой.

— Одновременно с этим она бросила вызов своему троглодиту, — продолжала свой рассказ Сьюзен. — Это так взбесило его, что он явился к ней с пистолетом. Дайана разоружила его. По ее словам, это стало поворотным моментом всей ее жизни. Дайана сказала мне, что всегда знала, насколько она сильнее и проворнее его. Она понимала это умом. Но теперь знает это и физически.

— Значит, она ненавидит мужчин? — спросил Стью, внимательно глядя на Сьюзен.

Та покачала головой:

— Теперь она бисексуалка.

— Би? — с сомнением в голосе переспросил Стью.

— Она получает удовольствие от общения с обоими полами, Стюарт. Надеюсь, ты не станешь настаивать на введении закона о сексуальных меньшинствах.

— У меня и без того достаточно проблем, не хватает еще выяснений, кто с кем спит, — пробормотал Стью, и все рассмеялись. — Я спросил только потому, что не хочу, чтобы кто-то шел на это дело, как крестоносец. Нам там нужны глаза, а не тайные убийцы. Это работа для ласки, но не для льва.

— Она знает это, — заверила его Сьюзен. — Франни спросила меня, как повела себя Дайана, когда я спросила, не пойдет ли она туда по нашей просьбе. Она восприняла это предложение нормально, но заметила, что если бы мы остались с теми мужчинами… помнишь, как вы нашли нас, Стью? — Он кивнул. — Если бы мы остались с ними, то были бы либо растерзаны, либо все равно оказались на Западе, потому что они шли именно в этом направлении… по крайней мере, когда были достаточно трезвы, чтобы читать дорожные указатели. Дайана сказала, что думала над своей ролью в Зоне, и пришла к выводу, что ее место снаружи. И еще она сказала…

— Что? — спросила Франни.

— Что она постарается вернуться, — довольно резко закончила Сьюзен и замолчала. Остальное, сказанное Дайаной Юргенс, касалось только их двоих, и об этом незачем было знать даже членам Комитета. Дайана отправлялась в разведку с десятидюймовым ножом, который крепился к ладони. Если резко сжать кулак, сработает пружинка — опля! — и у нее внезапно вырастет шестой обоюдоострый палец длиной в десять дюймов. По ее мнению, большинство мужчин там даже не успеют ничего понять.

«Если он суровый диктатор, тогда, возможно, он единственное, что держит его людей вместе. Если он исчезнет, тогда они, возможно, начнут бороться за власть и плести интриги. Если он умрет, возможно, для них это будет означать конец. И если я подойду к нему достаточно близко, Сьюзен, то пусть он зовет на помощь своего дьявола».

«Они убьют тебя, Дайана».

«Возможно. Но, может быть, и нет. Возможно, это стоит удовольствия видеть, как его кишки вылезают наружу».

Возможно, Сьюзен могла бы остановить Дайану, но она даже не попыталась. Она успокоила себя тем, что взяла с Дайаны обещание не отходить от первоначального сценария, если только не представится исключительно удобный случай. Дайана согласилась, а Сьюзен не думала, что такой случай подвернется ее подруге. Флегга хорошо охраняют. И все же три ночи после того, как она предложила своей подруге отправиться на запад в качестве разведчика, Сьюзен плохо спала.

— Вот так, — сказала она остальным. — Я уже пришла. Спокойной ночи, друзья. — И она пошла к дому, засунув руки в карманы куртки.

— Она постарела, — произнес Стью.

Ник что-то быстро написал и протянул всем открытый блокнот. «Как и все мы» — было написано там.

Когда следующим утром Стью направлялся на электростанцию, он увидел Сьюзен и Дайану, едущих на велосипедах по Каньон-бульвару. Он помахал им рукой, и они подъехали. Он подумал, что вряд ли видел Дайану такой привлекательной, как в это утро. Волосы ее были перехвачены ярко-зеленым шелковым шарфом, на ней были утепленный кожаный плащ, джинсы и фланелевая рубашка, к багажнику был прикреплен спальный мешок.

— Стюарт! — Улыбаясь, она помахала ему.

«Лесбиянка?» — с сомнением подумал он.

— Я так понимаю, вы собираетесь совершить легкую прогулку, — улыбнулся он.

— Конечно. И ты сегодня не видел меня.

— Нет, — ответил Стью. — Не видел. Куришь?

Дайана взяла «Мальборо» и прикурила.

— Будь осторожна, девочка.

— Постараюсь.

— И возвращайся назад.

— Надеюсь.

Они смотрели друг на друга в ярком утреннем свете конца лета.

— Позаботься о Франни, приятель.

— Обязательно.

— И хорошо выполняй свои обязанности полицейского.

— Думаю, что справлюсь.

— Ну что, поехали, Сюзи? — Дайана отбросила сигарету.

Сьюзен кивнула, натянуто улыбаясь.

— Дайана?

Она взглянула на него, и Стью нежно поцеловал ее в губы.

— Удачи тебе.

Она улыбнулась:

— Тогда нужно сделать это дважды, чтобы мне действительно повезло. Разве ты не знаешь?

Он снова поцеловал ее, более медленно и основательно. «Лесбиянка?» — снова подумал он.

— Франни счастливая женщина, — сказала Дайана. — На мое мнение можно положиться.

Улыбаясь, не зная, что ответить, Стью переминался с ноги на ногу. В двух кварталах впереди переехал перекресток один из оранжевых самосвалов команды Чеда Норриса. Пора.

— Поедем, детка, — сказала Дайана.

Удаляясь, они становились все меньше и меньше, а Стью молча смотрел им вслед.

Сьюзен Штерн вернулась через два дня. Она проводила Дайану до Колорадо-Спрингс, долго смотрела, как та удаляется, превращаясь в едва различимую точку, a. затем растворившись за горизонтом. И тогда Стью заплакала. Заночевав на окраине маленького городка под названием Моньюмент, она проснулась глубокой ночью от душераздирающего воя, исходившего из дренажной трубы под грунтовой дорогой.

Посветив фонариком, Сьюзен обнаружила там изможденного, худющего щенка. На вид ему было месяцев шесть. Он отскочил от ее прикосновения, а сама она не могла пролезть в трубу. Она отправилась в тот городок, разбила витрину продуктового магазина и вёрнулась назад на рассвете, неся в руках сумку с продуктами. И этот трюк сработал. Щенок, бережно привязанный к багажнику, поехал с ней.

Дик Эллис пришел с восторг от щенка. Это оказалась сука ирландского сеттера, скорее всего чистопородная. Когда она немного подрастет, Кин, несомненно, с удовольствием познакомится с ней. Новость пошла гулять по Свободной Зоне, и в этот день о матушке Абигайль все забыли, возбужденные историей собачьих Адама и Евы. Сьюзен Штерн стала чуть ли не героиней, и никто даже не задумался над тем, что же она делала ночью так далеко от Боулдера.

Но Стью запомнил именно то утро, когда обе девушки покидали Боулдер. Потому что никто в Свободной Зоне больше не видел Дайану Юргенс.

Двадцать седьмое августа; темно; Венера ярко сияет в небе.

Ник, Ральф, Ларри и Стью сидят на ступенях дома Тома Каллена. Том резвится на лужайке.

«Пора», — написал Ник. Стью тихонько спросил, нужно ли снова гипнотизировать Тома. Ник отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — сказал Ральф. — Не думаю, что я смог бы перенести это еще раз. — Повышая голос, он крикнул: — Том! Эй, Томми! Иди сюда!

Том, смеясь, подбежал к ним.

— Том, тебе пора идти, — сказал Ральф. Улыбка Тома растаяла. Казалось, он только сейчас заметил, что уже стемнело.

— Идти? Сейчас? Нет. Когда темнеет, Том отправляется в постель. Том не любит находиться на улице в темноте. Из-за привидений. Том… Том…

Он замолчал, остальные напряженно смотрели на него. Том застыл. Он вышел из ступора… но не так, как обычно. Это не было обычным внезапным оживлением, он оживал очень медленно, неохотно, почти мрачно.

— Идти на запад? — спросил он. — Вы хотите сказать, что настало это время?

Стью положил руку ему на плечо.

— Да, Том. Если ты можешь.

— В дорогу.

Ральф, издав сдавленный стон, бросился за угол дома. Том, казалось, не заметил этого. Его взгляд метался между Стью и Ником.

— Идти ночью. Спать днем, очень медленно, почти в полной темноте. — Том добавил: — И увидеть слона.

Ник кивнул. Ларри принес рюкзак Тома, и тот задумчиво взвалил его на плечи.

— Ты должен быть очень осторожным, Том, — сдавленно произнес Ларри.

— Осторожным. Да.

Стью запоздало подумал, что следовало бы положить Тому одноместную палатку, но затем отбросил эту мысль. Том всполошил бы всю округу, устанавливая даже маленькую палатку.

— Ник, — прошептал Том, — мне действительно необходимо делать это?

Ник, положив руку на плечо Тома, медленно кивнул.

— Хорошо.

— Иди по широкому четырехполосному шоссе, Том, — сказал Ларри. — По тому, где написано № 70.

Ральф отвезет тебя к его началу на мотоцикле.

— Да, Ральф. — Том замолчал. Вернувшийся Ральф вытирал глаза носовым платком.

— Ты готов, Том? — спросил он.

— Ник? Но мой дом по-прежнему останется моим, когда я вернусь?

Ник закивал головой.

— Том покидает свой дом. Да.

— Мы знаем, Томми. — Стью чувствовал, как слезы душат его.

— Ладно. Я готов. С кем я еду?

— Со мной, Том, — сказал Ральф. — По дороге № 70, запомнил?

Том кивнул и направился к мотоциклу. Ральф шел за ним, сильно сутулясь. Даже перышко на его шляпе, казалось, поникло. Они сели на мотоцикл, и Ральф завел мотор. А еще через мгновение мотоцикл, пролетев по Бродвею, свернул на восток. Трое мужчин застыли, наблюдая за растворяющимся в темноте силуэтом и прыгающим пятном фары. Затем и огонек исчез.

Ник, опустив голову и засунув руки в карманы, пошел прочь. Стью попытался присоединиться к нему, но Ник почти яростно покачал головой и жестом попросил его уйти. Стью вернулся к Ларри.

— Вот так, — вздохнул Ларри, и Стью мрачно кивнул. — Если он не вернется, семеро из нас — возможно, без Франни, она всегда была против засылки Тома — всю оставшуюся жизнь будут винить себя за принятое решение.

— И Ник будет страдать больше всех, — сказал Стью.

— Да, больше всех остальных.

Они смотрели, как Ник медленно бредет по Бродвею, пока его фигура не растаяла в темноте. Затем оба перевели взгляд на темный дом Тома.

— Пойдем отсюда, — внезапно предложил Ларри. — Все эти чучела… у меня прямо волосы встают дыбом.

Они ушли. А Ник вернулся и еще долго стоял на лужайке перед домом Тома Каллена, все так же засунув руки в карманы и опустив голову.

Джордж Ричардсон, вновь прибывший доктор, обосновался в «Дакота-ридж медикэл сентр», потому что это было ближе всего к городской больнице Боулдера с ее современным медицинским оборудованием, огромными запасами лекарств и отличными операционными.

К двадцать восьмому августа он уже полностью окунулся в работу, помогали ему Лори Констебл и Дик Эллис. Дик попросил разрешения отойти от медицины, но получил отказ.

— Ты хорошо справляешься со своими обязанностями, — сказал Ричардсон, — уже многому научился и научишься еще большему. Кроме того, один я не справлюсь. Готов поспорить, что через месяц-другой у нас здесь появится второй настоящий доктор. Так что мои поздравления, Дик, ты первый врачеватель Свободной Зоны.

Около одиннадцати часов того августовского утра Франни вошла в приемную и, слегка нервничая, с любопытством огляделась вокруг. Сидевшая за столом Лори читала журнал «Все о домашнем хозяйстве».

— Привет, Фран, — вскакивая, сказала она. — Я так и думала, что рано или поздно ты придешь к нам. Джордж сейчас занят с Кэнди Джонс, но он примет тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, очень хорошо, — ответила Франни. — Я думаю…

Дверь кабинета открылась, и из нее вышла Кэнди Джонс, а за ней Ричардсон — высокий сутуловатый мужчина в вельветовых брюках и футболке с изображением крокодила на груди. Кэнди с сомнением смотрела на бутылку с чем-то розовым, которую она держала в руке.

— Вы уверены, что это именно то самое? — с таким же сомнением в голосе спросила она Ричардсона. — Раньше у меня такого не было. Я считала, что у меня иммунитет.

— Нет, вот теперь вы и заболели, — с улыбкой ответил Джордж. — Не забудьте о ванночках и старайтесь не ходить по высокой траве.

Женщина горестно улыбнулась:

— У Джека то же самое. Он тоже должен прийти?

— Нет, вы можете делать ванночки и ему.

Кэнди меланхолично кивнула, а затем заметила Франни.

— Привет, Франни. Как ты, девочка?

— Хорошо. А ты?

— Ужасно. — Кэнди повернула бутылку так, чтобы Франни могла прочитать этикетку: «КАЛАДРИЛ». — Реакция на ядовитый плющ. Ты и не догадаешься, где я подцепила это, — лицо ее просветлело, — но, клянусь, знаешь, где Джек подхватил это.

Они с удивлением переглянулись, а Кэнди направилась к выходу. Затем Джордж произнес:

— Мисс Голдсмит, не так ли? Комитет Свободной Зоны. Очень приятно.

Она протянула руку для пожатия.

— Пожалуйста, называйте меня просто Фран. Или Франни.

— Хорошо, Франни. В чем дело?

— Я беременна, — сказала она. — И ужасно напугана. — Франни внезапно разрыдалась.

Джордж обнял ее за плечи.

— Лори, ты понадобишься мне минут через пять.

— Хорошо, доктор.

Он провел ее в кабинет и усадил.

— Итак, почему эти слезы? Из-за близнецов миссис Уэнтворт?

Франни с несчастным видом кивнула.

— У нее были очень трудные роды, Франни. Мать заядлая курильщица. Дети очень мало весили даже для близнецов. Они родились поздно вечером, неожиданно.

Я не смог произвести вскрытие. За Региной Уэнтворт сейчас присматривает одна из женщин, пришедшая с нашей группой. Я верю — надеюсь, — что она оправится от того душевного состояния, в котором теперь находится. Но даже сейчас я могу с уверенностью сказать, что с первых дней беременности этим детишкам многое мешало развиваться нормально. Причиной их смерти могло быть что угодно.

— Включая и супергрипп.

— Да. Включая и это.

— Так что нам остается только ждать и проверить.

— Да нет же. Я полностью обследую тебя прямо сейчас. И я собираюсь тщательно наблюдать за тобой и любой другой беременной женщиной. У «Дженерал электрик» быт такой лозунг: «Прогресс — наша самая важная продукция». А в Зоне самой важной продукцией являются дети, и с ними следует обращаться соответственно.

— Но мы же действительно ничего не знаем.

— Да, не знаем. Но не надо вешать нос, Фран.

— Хорошо. Я попытаюсь.

Тихонько постучав, в кабинет вошла Лори. Она передала Джорджу медицинскую карточку, и тот, задавая Франни вопросы, стал заполнять ее.

Закончив обследование, Джордж вышел в соседний кабинет. Лори подошла к окну, пока Франни одевалась. Когда она уже застегивала кофточку, Лори спокойно произнесла:

— Знаешь, я завидую тебе. Как только мы с Диком ни старались сделать ребенка! Твой ребенок, Франни, будет первым. И я знаю, что все будет хорошо. Обязано быть.

Франни только улыбнулась и кивнула, не желая напоминать Лори, что ее дитя не было первым. Первыми были близнецы миссис Уэнтворт. И близнецы миссис Уэнтворт умерли.

— Отлично, — полчаса спустя сказал Джордж.

Франни удивленно приподняла брови, ей показалось, что он просто неправильно произнес ее имя[20]. Неизвестно почему, она вдруг вспомнила, что до третьего класса малыш Мики Пост с их улицы называл ее Фан.

— Ребенок. С ним все хорошо.

Франни сжала салфетку «Клинекс».

— Я почувствовала, как он шевельнулся… но это было давно. И с тех пор абсолютно ничего. Я боялась…

— Ребенок жив, но я сомневаюсь, чтобы ты чувствовала его движения. Скорее всего, это газы.

— Это шевелился ребенок, — спокойно возразила Франни.

— Ладно, как бы там ни было, в не столь отдаленном будущем он будет шевелиться сильнее. Я ожидаю малыша где-то к середине января. Как тебе это нравится?

— Отлично.

— Ты правильно питаешься?

— Да, думаю, что да — стараюсь, по крайней мере.

— Хорошо. Тебя уже не тошнит?

— Сначала было немного, но теперь все прошло.

— Великолепно. Как насчет физических нагрузок?

В каком-то кошмарном тумане она увидела, как копает могилу отцу. Она моргнула, заставив видение исчезнуть. Это было в прошлой жизни.

— Понемногу.

— Ты прибавила в весе?

— Около пяти фунтов.

— Это нормально. Можно набрать еще двенадцать; сегодня я чувствую себя великодушным.

Она улыбнулась:

— Вы же доктор.

— Конечно, к тому же раньше я был гинекологом, так что ты в надежных руках. Выполняй советы своего врача, и ты многого добьешься. Что касается велосипедов, мопедов и мотоциклов, то все они под строжайшим запретом после, скажем, пятнадцатого ноября. Правда, вряд ли кто-нибудь будет ездить на них к тому времени. Слишком уж станет холодно. Ты ведь не пьешь и не куришь, так?

— Так.

— Если иногда тебе захочется на ночь чего-нибудь бодрящего, это не страшно. Думаю, тебя следует подпитать витаминами; ты сможешь найти их в любой аптеке города…

Франни рассмеялась, Джордж неуверенно улыбнулся в ответ:

— Я сказал что-то смешное?

— Нет. Просто в данных обстоятельствах это звучит смешно.

— Да, конечно. Но, по крайней мере, никто больше не жалуется на высокие цены на медикаменты? И еще, Фран, последнее. Ты не проходила внутриутробное обследование?

— Нет, зачем? — пожала плечами Франни и тут вдруг вспомнила о своем ночном кошмаре, в котором ее преследовал темный человек. Она вздрогнула. — Нет, — повторила она.

— Ну хорошо. Вот и все. — Джордж поднялся. — Я не буду говорить тебе, что не следует волноваться…

— Ладно, — согласилась она. Смешинки в ее глазах потухли. — Не надо делать этого.

— Но я попрошу тебя свести волнения до минимума. Любое волнение матери отражается на развитии плода. Обычно я не прописываю транквилизаторы беременным, но если ты считаешь…

— Нет, в этом нет необходимости, — сказала Франни, но, выйдя на горячее полуденное солнышко, она знала, что всю вторую половину беременности ее будет преследовать мысль о погибших близнецах миссис Уэнтворт.

Двадцать девятого августа прибыли еще три группы: двадцать два человека, шестнадцать и двадцать пять человек. Сэнди Дю Чинз сообщила всем семерым членам Комитета, что в Свободной Зоне теперь уже больше тысячи жителей.

Боулдер больше не казался городом-призраком.

Вечером тридцатого августа Надин Кросс, стоя в подвале дома Гарольда, напряженно следила за ним. Когда Гарольд не занимался с ней изощренными сексуальными играми, казалось, он удаляется в некое потаенное, уединенное место, в котором она утрачивала контроль над ним. Когда он находился в таком месте, то казался уравновешенным и бесстрастным; более того — презрительно и высокомерно он относился не только к ней, но даже к себе. Единственное, что оставалось неизменным, была его ненависть к Стюарту Редмену и остальным членам Комитета.

Гарольд сидел за столиком для игры в хоккей. Сверяясь со схемой в раскрытой книге, он конструировал какой-то аппарат. Справа лежали аккуратно разложенные инструменты. Моточки проводов были разбросаны по хоккейному полю.

— Знаешь, — рассеянно произнес он, — тебе бы следовало прогуляться.

— Почему? — Надин почувствовала себя немного обиженной. Лицо Гарольда было напряженным и хмурым. Надин понимала, почему Гарольд так много улыбается: потому что без улыбки он был похож на безумца. Она подозревала, что он и есть безумец либо близок к этому.

— Потому что я не знаю, сколько лет этому динамиту, — ответил Гарольд.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Старый динамит отсыревает, дорогая. — Он взглянул на нее. Пот градом струился по его лицу. — Он покрывается испариной, если быть точным. И то, что выступает, — чистый нитроглицерин, одно из самых нестабильных веществ на земле. Поэтому, если динамит старый, у нас есть отличный шанс, что плод этого маленького научного эксперимента взорвется прямо на вершине горы Флагстафф, проложив нам дорогу в сердце Страны Оз.

— Ну, не следует так раздражаться, — попыталась успокоить его Надин.

— Надин? Ma chere[21]!

— Что?

Гарольд спокойно, без улыбки, посмотрел на нее:

— Заткни свою траханую пасть.

Она замолчала, но на прогулку не отправилась. Конечно, если это воля Флегга (и доска сказала ей, что Гарольд на стороне Флегга и что он позаботится обо всем), динамит не может оказаться старым. И даже если он действительно старый, он не взорвется до срока… ведь так? Вот только в какой степени Флегг владеет ситуацией?

«В достаточной, — успокаивала она себя, — в достаточной». Но Надин не была уверена в этом, и ее не покидала тревога. Она побывала в своем доме, но Джо там уже не было — это к лучшему. Она повидалась с Люси и получила вполне холодный прием и информацию, что с тех пор, как она переехала к Гарольду, Джо (Люси, конечно, называла его Лео) «немного откатился назад». Люси явно тоже винила в этом ее… но если с горы Флагстафф сойдет лавина или землетрясение расколет Перл-стрит пополам, то Люси, возможно, обвинит ее и в этих бедствиях. Очень скоро ее и Гарольда можно будет обвинить во многом. И все же она была очень расстроена, что не увиделась с Джо еще раз… чтобы поцеловать его на прощанье. Они с Гарольдом не собирались задерживаться в Боулдере слишком долго.

«Не обращай внимания, пусть он считает, что тебе абсолютно наплевать на него. Ты только причинишь ему вред… и, возможно, себе тоже, потому что Джо… видит вещи, знает их. Позволь ему перестать быть Джо, перестань быть мамочкой-Надин. Позволь ему навсегда стать Лео».

Но парадоксальность ситуации была неумолимой. Надин не верила, что все обитатели Зоны проживут больше года, включая и этого мальчика. Это было не в его воле, чтобы они выжили.

«… так что признай правду: не только Гарольд является инструментом. Ты тоже. Ты, которая однажды определила убийство как непростительный грех в этом постэпидемическом мире, признала, что даже одна-единственная жизнь…»

Неожиданно для самой себя Надин пожелала, чтобы динамит был старым, чтобы он взорвался и покончил с ними обоими. Благословенный конец. Желанный. А затем она вдруг подумала о том, что произойдет после, когда они перейдут через горы, и почувствовала, как привычное тепло разгорается внизу живота.

— Вот так, — нежно сказал Гарольд. Он положил свой аппарат в коробку из-под обуви и отодвинул ее в сторону.

— Готово?

— Да. Готово.

— Это сработает?

— Ты хочешь попробовать? — Его слова отдавали горьким сарказмом, но Надин было все равно. Глаза Гарольда обшаривали ее тем мелким, грязным взглядом испорченного мальчишки, который она так легко распознавала. Он вернулся из своего уединенного места — места, в котором он писал все то, что было в его дневнике, прочитанном ею и потом положенном в тайник. Теперь она снова могла управлять им. Теперь его разговоры были только разговорами.

— Может быть, ты хочешь сначала посмотреть, как я играю с собой? — спросила она. — Как прошлой ночью.

— Что ж, — ответил он. — Можно и так.

— Тогда пойдем наверх. Я пойду первой.

— Ладно, — хрипло согласился он. Маленькие капли пота выступили у него на лбу, но теперь уже не от страха. — Иди первой.

Надин стала подниматься первой, чувствуя его взгляд на короткой юбке своего матросского костюма. Под юбкой ничего не было.

Дверь закрылась, и творение рук Гарольда, поблескивая в сумерках, осталось лежать на столе. Это была переносная рация на батарейках, к задней стенке которой было подсоединено приемное устройство, принимающее радиосигнал. Проводами к рации были прикручены восемь пакетов динамита. Оставленная открытой книга, взятая из городской библиотеки Боулдера, называлась «65 национальных призов в области науки». На схеме был показан дверной колокольчик, соединенный с приемным устройством, подобным лежащему в обувной коробке. Сопроводительная надпись гласила: «Третий приз. Национальная научная выставка 1977 года. Изобретение Брайана Болла, Рутленд, штат Вермонт. Отдай приказ, и колокольчик зазвонит за двенадцать миль отсюда!»

Несколько часов спустя тем же вечером Гарольд снова спустился вниз, накрыл коробку крышкой, бережно отнес ее наверх и спрятал на верхней полке кухонного шкафа. В этот день Ральф Брентнер сообщил ему, что Комитет Свободной Зоны попросил Чеда Норриса выступить на следующем собрании. Когда это будет? Гарольд спрашивал очень осторожно. Ральф ответил — второго сентября.

Второго сентября.

Глава 10

Сидя в тени перед домом, Ларри потягивал теплое пиво, а Лео рядом с ним — теплый лимонад. Пить в Боулдере можно было все что угодно, если только питье было в бутылках и вы не имели ничего против того, что оно теплое. Сзади доносилось жужжание косилки. — Люси подстригала газон. Ларри предложил свою помощь, но Люси покачала головой:

— Если можешь, лучше выясни, что происходит с Лео.

Стоял последний августовский день. На следующий день, после того как Надин сошлась с Гарольдом, Лео не пришел завтракать. Ларри нашел мальчика в его комнате, одетого только в плавки и снова сосущего большой палец. Он был мрачен и не хотел разговаривать. Ларри испугался больше, чем Люси, потому что она не знала, каким был парнишка прежде, когда Ларри впервые встретился с ним. Тогда его звали Джо, и он был вооружен ножом.

Теперь, почти неделю спустя, Лео стало немного лучше, но он еще не прошел обратно весь путь и отказывался говорить о том, что же случилось.

— Эта женщина имеет к происшедшему прямое отношение, — сказала Люси, налаживая газонокосилку.

— Надин? Почему ты так считаешь?

— Я не хотела говорить об этом. Но она приходила, когда вы с Лео пытались поймать что-нибудь в Золотом ручье. Она хотела повидать мальчика. Я была так рада, что вас обоих нет дома.

— Люси…

Она быстро поцеловала его, а он дружески шлепнул ее.

— Раньше я неверно судила о тебе, — сказала она. — Думаю, я всегда буду жалеть об этом. Но мне никогда не будет нравиться Надин Кросс. Что-то есть в ней плохое.

Ларри не ответил, но подумал, что, возможно, в суждениях Люси есть доля правды. В ту ночь Надин была почти безумной.

— И вот что еще. Когда она была здесь, то не называла его Лео. Она называла его иначе — Джо.

Ларри бессмысленно смотрел на Люси, пока та пускала в ход автоматический стартер газонокосилки.

Теперь, спустя полчаса после этого разговора, он пил теплое пиво и наблюдал, как Лео подбрасывал шарик для пинг-понга, найденный им в тот день, когда они оба ходили к дому Гарольда, где теперь жила Надин. Маленький белый шарик, грязный, но не помятый. Тук-тук-тук по асфальту. Лео (теперь он был Лео, ведь так?) не захотел войти в дом Гарольда в тот день. В дом, в котором теперь жила мамочка-Надин.

— Хочешь пойти порыбачить, детка? — внезапно предложил Ларри.

— Нет, — ответил Лео; Он посмотрел на Ларри своими загадочными глазами цвета морской волны. — Ты знаешь мистера Эллиса?

— Конечно.

— Он говорит, что мы сможем пить воду, когда снова появится рыба. Пить ее без… — Он погудел и помахал пальцами перед глазами. — Ну, сам знаешь.

— Без кипячения?

— Да.

Тук-тук-тук.

— Я люблю Дика. Его и Лори. Всегда дают мне что-нибудь вкусное. Он боится, что они не смогут, но я считаю, что смогут.

— Смогут что?

— Сделать ребенка. Дик думает, что он слишком стар. Но я считаю иначе.

Ларри хотел было спросить, как это Лео и Дик вышли на такую тему разговора, но потом передумал. Ответ, конечно, был в том, что они не разговаривали об этом. Дик не стал бы говорить с парнишкой о таком интимном деле, как желание иметь ребенка. Лео просто… просто знал.

Тук-тук-тук.

Да, Лео много знает… или чувствует это интуитивно. Он не захотел входить в дом Гарольда и сказал кое-что о Надин… Ларри не мог вспомнить конкретно… Но Ларри вспомнил об этом разговоре и почувствовал беспокойство, когда услышал, что Надин сошлась с Гарольдом… Похоже было, что мальчик находится в трансе, как будто…

(…тук-тук-тук…)

Ларри наблюдал, как подпрыгивает маленький шарик, И внезапно посмотрел Лео в лицо. Глаза мальчика были темными и отстраненными. Ровно гудела газонокосилка. Дневной свет был теплым и ровным. И Лео снова находился в состоянии транса, как будто он прочитал мысли Ларри и ответил на них.

Лео отправился посмотреть на слона.

Очень осторожно Ларри произнес:

— Да, думаю, что им удастся сделать ребенка. Дику не больше пятидесяти пяти. Кэри Грант стал отцом, когда ему было за семьдесят.

— Кто такой Кэри Грант? — спросил Лео. Шарик подпрыгивал и падал, подпрыгивал и падал.

(Известный. От Севера до Северо-Запада.)

— Разве ты не знаешь?

— Он был актером, — ответил Лео. — От Севера до Северо-Запада, — будто соглашаясь, произнес Лео, глаза его внимательно следили за прыгающим шариком.

— Правильно, — сказал Ларри. — Как поживает мамочка-Надин, Лео?

— Она зовет меня Джо. Для нее я Джо.

— О… — Мурашки поползли у Ларри по спине.

— Теперь плохо.

— Плохо?

— С ними обоими плохо.

— Надин и…

(Гарольдом?)

— Да, с ним.

— Они несчастны?

— Он обманул их. Они считают, что нужны ему.

— Кто он?

— Он.

Слово повисло в неподвижном летнем воздухе.

Тук-тук-тук.

— Они собираются уйти на запад, — сказал Лео.

— Боже, — пробормотал Ларри, похолодев. Старый страх окутал его. Хочет ли он действительно услышать продолжение? Словно он наблюдал, как в кладбищенской тишине медленно открывается склеп, и появляется рука…

«Что бы там ни было, я не хочу слышать об этом, не хочу ничего знать».

— Маме-Надин хочется думать, что это твоя вина, — сказал Лео. — Ей хочется думать, что это ты толкнул ее к Гарольду. Но она просто ждала подходящей причины. Она ждала, пока ты не полюбил маму-Люси очень сильно. Она ждала, пока не убедилась наверняка. Как будто он стер ту часть ее разума, которая отличает хорошее от плохого. Шаг за шагом он стирает эту часть. А когда она полностью исчезнет, Надин станет такой же безумной, как и все остальные его приверженцы, те, что на Западе. Возможно, даже еще безумнее.

— Лео… — прошептал Ларри, и Лео немедленно ответил:

— Она называет меня Джо. Для нее я Джо.

— Мне тоже называть тебя Джо? — с сомнением спросил Ларри.

— Нет. — В голосе мальчика прозвучала оборонительная нотка. — Нет, пожалуйста, не надо.

— Ты скучаешь за своей мамочкой-Надин, Лео?

— Она умерла, — с леденящей кровь простотой ответил он.

— Именно поэтому ты так долго не возвращался домой в тот вечер?

— Да.

— И поэтому ты не хотел разговаривать? — Да.

— Но сейчас же ты говоришь.

— У меня есть ты и мама-Люси, и с вами можно разговаривать.

— Конечно…

— Но не навсегда! — яростно выкрикнул мальчик. — Но не навсегда, пока ты не поговоришь с Франни! Поговори с Франни! Поговори с Франни!

— О Надин?

— Нет!

— О чем? О тебе?

Голос Лео взмыл ввысь, наводя еще больший ужас:

— Это все записано! Ты знаешь! Франни знает! Поговори с Франни!

— Комитет…

— Причем здесь Комитет! Комитет не поможет тебе, он никому не поможет, Комитет уже устарел, он смеется над вашим Комитетом, потому что это старый способ Управления, а он великий знаток старого, это его способ, ты знаешь, Франни знает, если вы поговорите друг с другом, вы сможете…

Лео с силой ударил шарик — ТУК! — и тот взлетел выше его головы, отскочил и откатился в сторону. Ларри с замиранием сердца следил за ним.

— Я упустил шарик, — сказал Лео и побежал подобрать его.

Ларри молча смотрел на мальчика.

«Франни», — подумал он.

Они сидели на краю эстрады, болтая ногами. Вечерело, несколько человек гуляли по парку, некоторые держались за руки. «Детское время, но это также время влюбленных», — бессвязно подумала Франни. Ларри только что закончил рассказывать то, что Лео сообщил ему в состоянии транса. В голове у нее все перемешалось от услышанного.

— Так что ты скажешь? — спросил Ларри.

— Не знаю, что и подумать, — тихо ответила она, — но мне не нравится все происходящее. Сны-видения. Старая женщина, служившая некоторое время гласом Господним, а затем удалившаяся в пустыню. А теперь вот мальчик в роли телепата. Все это так похоже на сказку. Иногда мне кажется, что супергрипп оставил нас в живых, но свел всех с ума.

— Лео сказал, что я обязан поговорить с тобой. Так я и сделал.

Она ничего не ответила.

— Что ж, — сказал Ларри, — если что-нибудь придет тебе в голову…

— Записано… — задумчиво произнесла Франни. — Он был прав, этот ребенок. В этом суть проблемы. Если бы я не была настолько глупа, настолько самонадеянна, чтобы записывать все… о, черт побери!

Ларри удивленно смотрел на нее.

— О чем ты говоришь?

— Это Гарольд, — сказала она, — и я боюсь. Я не рассказывала Стью. Мне было стыдно. Вести дневник было так глупо… и теперь Стью… ему действительно нравится Гарольд… всем в Свободной Зоне нравится Гарольд, включая и тебя. — Она рассмеялась, но в ее голосе звенели слезы. — В конце концов, он был… твоим духовным руководителем на пути сюда, ведь так?

— Что-то я не очень понимаю, — помедлив, ответил Ларри. — Можешь сказать мне, чего ты боишься?

— В этом-то все и дело — я действительно не знаю. — Франни взглянула на него полными слез глазами. — Но мне лучше рассказать тебе все, что могу, Ларри. Я должна поговорить об этом с кем-то. Видит Бог, я больше не могу держать это в себе, а Стью… Стью, возможно, не тот человек, которому следует услышать об этом. По крайней мере, не первому.

— Говори, Фран. Выговорись.

И она рассказала все, начиная с того июньского дня, когда Гарольд подъехал к ее дому в Оганквите на «кадиллаке» Роя Брэннигена. Пока она говорила, последние отблески дня сменились голубыми тенями. Влюбленные стали уходить из парка. Появился тонкий рожок луны. В дальнем конце Каньон-бульвара зажглись газовые фонари. Она рассказала о надписи на крыше сарая и о том, что она спала, пока Гарольд рисковал жизнью, выписывая и ее имя. О встрече со Стью на пути в Вермонт и об ужасной убирайся-от-моей-добычи реакции Гарольда на появление Стюарта. Она рассказала о своем дневнике и об отпечатке пальца в нем. Когда Франни закончила, было уже больше девяти часов. Они долго молчали, и Франни тревожно ждала, когда Ларри прервет тишину. Но он, казалось, был полностью погружен в свои мысли. Наконец он произнес:

— Ты уверена насчет отпечатка? Ты определенно считаешь, что он принадлежит Гарольду?

— Да. Я сразу поняла, что это отпечаток пальца Гарольда.

— А теперь о том сарае с надписью, — сказал Ларри. — Помнишь, в тот вечер, когда я встретил вас, я сказал, что поднимался наверх? И что Гарольд написал свои инициалы на балке?

— Да.

— Там были не только его инициалы. Твои тоже. В сердце. Наподобие того, какое влюбленный пацан вырезает на своей парте.

— Какой кошмар, — глухо произнесла она, вытирая глаза.

— Ты не отвечаешь за поступки Гарольда Лаудера. — Ларри взял ее руку в свои и сжал. — Расскажи мне все.

Не нужно держать все в себе. Потому что иначе… — Он плотнее сжал ее руку. — Иначе ты и впрямь можешь сойти с ума. Тебе просто необходима помощь.

Ларри отнял руку, и они немного помолчали.

— Ты считаешь, что Гарольд вынашивает план убийства Стью? — наконец спросил он. — Ты считаешь, что все зашло так далеко?

— Да, — ответила она. — Я действительно думаю, что это вполне возможно. А может быть, он хочет убить и весь Комитет. Но я не знаю, что…

Его рука резко опустилась на ее плечо и крепко сжала его, заставляя Франни замолчать. В темноте его поза изменилась, глаза широко открылись. Губы безмолвно дергались.

— Ларри? Что…

— Когда он пошел вниз… — пробормотал Ларри. — Он спустился вниз взять штопор или что-то другое.

— Что?

Ларри медленно повернулся к ней, как будто его голова двигалась на ржавых шарнирах.

— Знаешь, — сказал он, — возможно, существует способ решить эту проблему. Я не могу гарантировать этого, потому что не заглядывал в книгу, но… у меня ясное предчувствие… Гарольд читает твой дневник и набирается не только сведений. Кроме всего прочего, у него возникает идея. Черт, он даже позавидовал, что эта мысль пришла к тебе первой. Разве не все знаменитые писатели вели записи?

— Ты хочешь сказать, что у Гарольда есть дневник?

— Когда он спустился в подвал в тот день, когда я принес вино, я осматривал гостиную. Гарольд намеревался поменять мебель — хром и кожа, как он сказал, — и я пытался представить, как это будет выглядеть. И я заметил неплотно прилегающий камень в основании камина.

— ДА! — воскликнула Франни так громко, что Ларри подпрыгнул. — В тот день, когда я пробралась внутрь… и пришла Надин Кросс… я сидела на бортике камина… и я помню этот шатающийся камень. — Она снова взглянула на Ларри. — И вот снова. Как будто нечто вело нас к этому…

— Совпадение, — ответил Ларри, но голос его звучал напряженно.

— Да? Мы оба были в доме Гарольда. И мы оба заметили шатающийся камень. И мы оба здесь сейчас. Это совпадение?

— Не знаю.

— Что было под камнем?

— Дневник, — медленно ответил он. — По крайней мере, на обложке была соответствующая надпись. Я не заглядывал внутрь. В то время я считал, что он вполне может принадлежать бывшему хозяину дома, а не Гарольду. Но если это так, то разве Гарольд не обнаружил его? Мы оба заметили камень. Поэтому, предположим, он находит дневник. Даже если приятель, живший в доме до эпидемии, записал там свои маленькие секреты — сумму укрытых налогов, сексуальные фантазии насчет собственной дочери, не знаю, что еще, — все эти секреты не могут быть секретом Гарольда. Понимаешь?

— Да, но…

— Не прерывай размышления инспектора Андервуда, девчонка. Итак, если эти секреты не принадлежат Гарольду, зачем же ему снова прятать дневник за камнем? Потому что это его тайны. Это был дневник Гарольда.

— Как ты считаешь, он еще там?

— Возможно. Думаю, нам лучше проверить и самим убедиться.

— Сейчас?

— Завтра. Он будет на работе, а Надин обычно помогает днем на электростанции.

— Хорошо, — согласилась Франни. — Как ты думаешь, Стью следует рассказать об этом?

— Почему бы не подождать немного? Не стоит торопить события, пока мы не выяснили все наверняка. Дневник может исчезнуть. Он может оказаться просто перечнем дел, которые нужно сделать. Он может оказаться вполне невинным описанием событий. Или политическим планом Гарольда. Или может оказаться кодированным.

— Я об этом не подумала. А что мы станем делать, если там будет… что-то важное?

— Тогда мы, я думаю, должны предоставить дневник на обсуждение Комитета Свободной Зоны. Еще одна причина, почему все следует сделать быстро. Следующее заседание второго. И тогда Комитет примет решение.

— А сможет?

— Думаю, да, — ответил Ларри, но он также думал о том, что сказал Лео насчет Комитета.

Франни спрыгнула с эстрады.

— Мне намного лучше. Спасибо, что пошел со мной, Ларри.

— Где мы встретимся?

— В сквере напротив дома Гарольда. Как насчет часа дня завтра?

— Отлично, — согласился Ларри. — Увидимся.

Франни с легким сердцем отправилась домой. Уже много недель ей не было так легко. Как сказал Ларри, альтернатива была теперь вполне ясна. Дневник может доказать, что все их страхи беспочвенны. Но если он докажет противоположное… Ладно, если все будет наоборот, то пусть решает Комитет. Ларри напомнил ей, что они встречаются вечером второго сентября в доме Ника и Ральфа, в самом конце Бейзлайн-роуд.

Когда Франни пришла домой, Стью сидел в спальне, держа в одной руке фломастер, а в другой — увесистую книгу в кожаном переплете. На обложке было тиснение золотыми буквами: «Кодекс криминального права штата Колорадо».

— Серьезное чтение, — сказала Франни и поцеловала его в губы.

— Чушь! — Он швырнул книгу через комнату, и она с грохотом приземлилась на платяной шкаф. — Это Эл Банделл принес ее. Он и его Юридический комитет взялись за дело, засучив рукава. Он хочет поговорить с Комитетом Свободной Зоны на нашем заседании послезавтра. А чем занимались вы, прекрасная леди?

— Разговаривала с Ларри Андервудом. Он пристально посмотрел на нее:

— Фран, ты плакала?

— Да, — ответила она, твердо выдерживая его взгляд, — но теперь мне намного лучше. Намного.

— Из-за ребенка?

— Нет.

— Тогда из-за чего?

— Я расскажу тебе завтра вечером. Я расскажу тебе обо всем на свете. А пока никаких вопросов. Ладно?

— Это серьезно?

— Стью, я не знаю.

Он долго, очень долго смотрел на нее. — Хорошо, Франни. Я люблю тебя.

— Знаю. И я тоже люблю тебя.

— В постель?

Она улыбнулась:

— Только с тобой.

Первое сентября могло бы стать серым, дождливым, скучным, ничем не примечательным днем — но ни одному из жителей Свободной Зоны не суждено было забыть о нем., Это был день, когда электричество вернулось в северную часть Боулдера… хотя бы на некоторое время.

В десять часов утра, стоя у пульта управления электростанцией рядом со Стью, Ником, Ральфом и Джеком Джексоном, Брэд Китчнер нервно улыбнулся и произнес:

— Пресвятая Дева Мария, помоги мне выиграть эту гонку.

Он с силой нажал на две кнопки. В огромном воронкообразном зале под ними завыли два генератора. Пятеро мужчин подошли к огромному тонированному стеклу и посмотрели вниз, где собралось около сотни мужчин и женщин, надевших по приказу Брэда защитные очки.

Генераторы завыли громче.

Ник показал бровями Стью в направлении потолка, Стью посмотрел вверх и расплылся в улыбке. За полупрозрачными панелями начали слабо мерцать флюоресцентные лампы. Генераторы издавали высокий ровный гул. Внизу толпа добровольных помощников устроила импровизированную овацию, некоторые морщились — руки у них распухли и саднили после многодневной возни с проводами.

Теперь лампы горели ярко.

Для Ника это было прямо противоположно тому Ужасу, когда в Шойо погас свет — не погребение, а воскрешение.

Два генератора обеспечили электричеством небольшую часть северного Боулдера и Норт-стрит. Многие люди, проживающие в этих районах, не знали о предстоящем испытании, некоторые из них ринулись прочь, будто за ними гнались все силы ада.

Загорелись экраны телевизоров. В доме на Спрюс-стрит ожил миксер, пытаясь взбить сыр с яйцами, которые уже давно засохли. Вскоре мотор миксера перегрелся и сгорел. Электрическая пила завизжала в пустом гараже, выдувая опилки из своих внутренностей. Засветились горелки электропечей. Запел Мервин Гэй через усилитель в магазине старых пластинок; слова казались мечтой о прошлом, воплотившейся в жизнь: «Давайте танцевать… давайте кричать… веселитесь… давайте танцевать… давайте кричать…» На Мапл-стрит загорелся трансформатор, и ярко-красные искры, полетев вниз, осветили мокрую траву и погасли.

Неожиданно один из генераторов начал гудеть на более высокой, отчаянной ноте, а затем задымился. Люди попятились, стараясь не впадать в панику. Помещение начало наполняться запахом озона. Завыла сирена.

— Слишком высоко! — заорал Брэд. — Черт побери! Перегрузка!

Он метнулся через комнату и нажал на оба выключателя. Гул генераторов стал умирать, однако снизу раздались громкие крики, смягченные защитным стеклом.

— Боже праведный, — сказал Ральф. — Один из них загорелся.

Лампы над ними побледнели, затем погасли. Брэд рывком открыл дверь зала управления и выбежал на площадку.

— Залейте его пеной! Быстрее! — закричал он.

Несколько огнетушителей были направлены на генератор, и огонь потушили. Запах озона по-прежнему наполнял помещение. Стью, Ник, Ральф и Джек столпились на площадке позади Брэда. Стью положил ему руку на плечо.

— Сожалею, что все вышло именно так, — сказал он.

Брэд, улыбаясь, повернулся к нему:

— Сожалеешь? Почему?

— Ну, ведь он загорелся, — пояснил Стью.

— Да! Конечно! И где-то на Норт-стрит сгорел трансформатор. Мы забыли, черт побери, мы забыли! Они заболели, они умерли, но они не выключили до этого свои электроприборы! Телевизоры, и плиты, и электрогорелки включены по всему Боулдеру. Огромнейшая электро-нагрузка. Эти генераторы, они устроены так, чтобы перекрывать друг друга, когда в одном месте нагрузка очень сильная, а в другом поменьше. И тот, что внизу, пытался перекрыть, но все остальные были отключены, понимаешь? — Брэд чуть не прыгал от возбуждения. — Гэри! Помните, как Гэри в Индиане сгорел дотла? — Они кивнули. — Нельзя утверждать с полной уверенностью, но то, что случилось здесь, вполне могло произойти и там. Должно быть, электричество отключилось не сразу. Одного короткого замыкания было вполне достаточно при данных обстоятельствах. Генераторы пытались перекрыть, но перекрывать оказалось нечего. Поэтому они перегорели. Нам еще повезло, что случилось только это, уж поверьте моему слову.

— Если вы так считаете… — с сомнением в голосе протянул Ральф.

— Нам придется заново проделать всю работу, но только с одним мотором. Работенки хватит. Но… — Брэд щелкнул пальцами, бессознательный жест волнения. — Мы не рискнем пустить ток, пока не будем полностью уверены. Сможем ли мы набрать еще одну группу рабочих? Где-то около дюжины парней?

— Думаю, да, — ответил Стью. — А для чего?

— Выключательная команда. Группа парней, которая пройдется по Боулдеру и выключит все, что было оставлено включенным. Мы не рискнем включить электричество, пока такая работа не будет проделана. У нас ведь нет пожарников, приятели. — Брэд нервно рассмеялся.

— Завтра вечером состоится заседание Комитета Свободной Зоны, — сказал Стью. — Приходи, объяснишь, зачем тебе нужны люди, и получишь помощников. Но ты уверен, что перегрузки больше не будет?

— Конечно, уверен, черт побери! Ее не случилось бы и сегодня, если бы такое огромное количество приборов не было оставлено включенными. Кстати, кто-то должен отправиться в северный Боулдер и посмотреть, не сгорел ли он.

Никто не был уверен, шутит Брэд или нет. Как выяснилось, там действительно возникло несколько небольших пожаров, в основном от обогревательных приборов. Но ни один из них не причинил особого вреда благодаря моросящему дождю. И позже жители Свободной Зоны вспоминали первое сентября 1990 года только как день, когда вернулось электричество, — хотя длилось это не более тридцати секунд.

А через час Франни катила на велосипеде к скверу напротив дома Гарольда. В северной части сквера, за столиками для пикников, журчал ручеек. Утреннюю морось сменил густой туман.

Франни огляделась в поисках Ларри, не увидела его и прислонила свой велосипед к дереву. Когда она шла по мокрой траве к качелям, мужской голос произнес:

— Сюда, Франни.

Застыв от страха, она посмотрела на здание, в котором располагались туалеты. Высокая фигура скрывалась в тени узкого прохода в центре этого здания, и на какое-то мгновение ей показалось… Затем фигура выдвинулась вперед и оказалось, что это Ларри в джинсах и рубашке цвета хаки. Франни облегченно вздохнула.

— Я напугал тебя? — спросил он.

— Да, немного. — Она села на качели, биение ее сердца понемногу успокаивалось. — Я увидела фигуру, стоящую в тени…

— Извини. Я подумал, что так будет безопаснее, хотя отсюда и не видно дома Гарольда. Я видел, как ты подъезжала. Свой велосипед я спрятал вон там. — Он указал головой на низкое строение возле игровой площадки.

Франни провела свой велосипед между качелями туда же. Внутри помещения стоял затхлый, неприятный запах. Везде валялись банки из-под пива, окурки, в углу белели дамские трусики, а у входа виднелись следы костра. Франни, поставив рядом оба велосипеда, быстро вышла на свежий воздух. В сумерках, да еще при таком запахе очень легко было представить темного человека, крадущегося за ней.

— Всегда открытое веселое местечко, не так ли? — сухо произнес Ларри.

— Но это же была не моя идея. — Голос Франни слегка дрожал. — Что бы у нас ни получилось, Ларри, но сегодня вечером я расскажу Стюарту обо всем.

Ларри кивнул:

— Да, и не только потому, что он член Комитета. Он ведь к тому же и начальник полиции.

Франни встревоженно взглянула на него. Действительно, она впервые подумала о том, что эта экспедиция может окончиться для Гарольда тюрьмой. Да и они собирались тайно проникнуть в чужой дом и обыскать его.

— Ужасно, — проговорила она.

— Да, не так уж хорошо, — согласился Ларри. — Ты хочешь отказаться от нашей затеи?

Франни долго думала, затем отрицательно покачала головой.

— Хорошо. Думаю, нам в любом случае необходимо все выяснить.

— Ты уверен, что они оба ушли?

— Да. Я видел, как Гарольд рано утром ехал на работу. А все работающие на электростанции были приглашены заранее на пробный пуск.

— Ты уверен, что Надин ушла?

— Было бы чертовски забавно, если это не так.

Франни согласно кивнула.

— Да, кстати. Стью говорил, что они надеются обеспечить электричеством большую часть города к шестому сентября.

— Это будет великий день, — сказал Ларри и подумал, как было бы здорово сесть в каком-нибудь зале с огромной гитарой и с еще большим усилителем и сыграть — что-нибудь очень длинное и простое — на полную громкость. Возможно, «Глорию» или «Прогулку с собакой». Все равно что, только не «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?»

— Возможно, — согласилась Франни, — однако нам следует придумать что-нибудь для прикрытия на всякий случай.

— Может быть, — усмехнулся Ларри. — Скажем, что проводим подписку на журнал, если кто-нибудь из них вернется, а?

— Ха-ха, Ларри.

— Можно сказать, что мы пришли сообщить ей то, что ты, только что рассказала мне об электричестве. Если она дома.

Франни кивнула:

— Неплохо.

— Не обманывай себя, Франни. Она не отбросит подозрений, даже если мы скажем, что только что явился Иисус Христос и теперь он прогуливается по гребню плотины.

— Если она чувствует себя в чем-то виновной.

— Да, если ее совесть нечиста.

— Пойдем, — после минутного раздумья сказала Франни. — Пора.

Но истории прикрытия не потребовалось. Продолжительный стук сначала в парадную, а затем и в заднюю дверь убедил их в том, что дом Гарольда Лаудера пуст. Это было отлично — чем больше Франни думала над выдуманной ими причиной, тем неубедительнее она ей казалась.

— Как ты проникла сюда в прошлый раз? — спросил Ларри.

— Через подвальное окно.

Они обошли дом, и Ларри безрезультатно подергал окошечко, пока Франни стояла на страже.

— Возможно, — сказал он, — но теперь оно закрыто.

— Нет, его просто заклинило. Дай я попробую. — Но и она не добилась большего успеха. Вскоре после ее прошлого проникновения сюда Гарольд очень тщательно стал закрывать все окна и двери.

— И что же нам теперь делать? — спросила Франни.

— Давай разобьем.

— Ларри, но он же увидит.

— Ну и пусть. Если ему нечего скрывать, он подумает, что это просто какие-то сорванцы развлекались, разбивая окна в пустующих домах. Дом действительно кажется опустевшим, ведь шторы везде опущены. А если ему есть что скрывать, это очень обеспокоит его, а ведь он заслуживает того, чтобы поволноваться. Правильно?

Франни сомневалась, но не стала останавливать его, когда Ларри снял рубашку, обернул ею руку и выбил подвальное окно. Звякнуло стекло.

— Вот так. — Ларри проскользнул внутрь и повернулся, чтобы помочь ей. — Будь осторожна, детка. Никаких ошибок в подвале Гарольда Лаудера, пожалуйста.

Ларри подхватил ее и опустил на пол. Они вместе осмотрели комнату. Набор для игры в крокет. Настольный хоккей с разбросанными на нем моточками разноцветных проводов.

— Что это? — спросила Франни, подбирая один из моточков. — Раньше здесь этого не было.

Ларри пожал плечами:

— Возможно, Гарольд изобретал мышеловку.

Ларри поднял стоявшую под столом коробку. На крышке была надпись: «ПЕРЕНОСНАЯ РАЦИЯ КЛАССА ЛЮКС. БАТАРЕЙКИ В НАБОР НЕ ВХОДЯТ». Ларри открыл коробку, но уже по весу было ясно, что она пуста.

— Конструировал рацию вместо мышеловки, — сказала Франни.

— Нет, это не нужно собирать. Это ведь продавалось в собранном виде. Возможно, он что-то усовершенствовал. Это так похоже на Гарольда. Помнишь, что говорил Стью о подобных передатчиках, когда он, Гарольд и Ральф разыскивали матушку Абигайль?

Франни кивнула, но все равно эти обрывки проводов продолжали смущать ее.

Ларри опустил коробку на пол и сказал то, что позже он посчитает самым ошибочным утверждением в своей жизни:

— Это не важно. Пойдем.

Они поднялись по лестнице, но на этот раз дверь наверху тоже была закрыта. Франни вопросительно посмотрела на Ларри, и тот пожал плечами:

— Мы и так зашли уже достаточно далеко, правильно?

Он несколько раз толкнул дверь плечом, а затем что есть силы ударил ее. Раздался скрежет металла, щелчок, и дверь с треском распахнулась. Ларри поднял с линолеума выпавшую задвижку.

— Я могу вставить это назад, и он даже не догадается. Вот так-то, если рядом с вами слесарь-умелец.

— Зачем? Он же все равно увидит разбитое окно.

— Это так. Но если дверь будет закрыта, он… почему ты улыбаешься?

— Ладно, привинти задвижку обратно. Но как ты собираешься закрыть ее с той стороны?

Ларри подумал, затем произнес:

— Господи, терпеть не могу сообразительных женщин. — Он сунул задвижку в ящик кухонного шкафа. — Давай-ка лучше заглянем под камень.

Они прошли в затененную гостиную. Волнение Франни усиливалось. В прошлый раз у Надин не было ключей. Теперь же, если она вернется, они у нее будут. И если она вернется, то застукает их на горячем. Какая горькая ирония, если первым делом Стюарта в должности начальника полиции станет арест своей женщины за вторжение со взломом в чужой дом.

— Вот этот? — указывая, спросил Ларри.

— Да. Давай побыстрее.

— Не исключено, что Гарольд перепрятал дневник. — Гарольд так и сделал. Это Надин снова положила его под камень. Франни и Ларри не знали этого, но, когда Ларри отодвинул камень в сторону, дневник лежал в углублении. Они не отводили от него глаз. В комнате неожиданно стало очень душно, жарко, темно.

— Ладно, — наконец выдавил из себя Ларри. — Мы что, собираемся любоваться им или все же прочитаем?

— Читай ты, — сказала Франни. — Я не хочу даже притрагиваться к нему.

Ларри достал дневник из углубления и автоматически смахнул с обложки беловатую пыль. Он полистал его. Записи были сделаны особым фломастером «Хардхед», что позволило Гарольду писать тонким мелким почерком — почерком очень скрупулезного человека. Записи не были разбиты на главы. Но слева и справа были поля, такие ровные, что их, скорее всего, провели с помощью линейки.

— Мне не хватит и трех дней, чтобы прочитать его, — заметил Ларри, продолжая листать дневник.

— А ну-ка подожди, — сказала Франни и через его руку перевернула назад пару страниц. Здесь поток слов прерывался, уступая место очерченному прямоугольнику. Написанное внутри него было, скорее всего, лозунгом:

Следовать за чьей-то звездой — значит признавать власть некой большей Силы, некоего Провидения; и все же — почему сам акт следования обязательно является проявлением еще большей Силы? Ваш БОГ, ваш ДЬЯВОЛ обладает ключом к маяку; я слишком долго и упорно боролся с этим в последние два месяца: но каждому из нас он дает возможность самостоятельного ВЫБОРА КУРСА.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР

— Ты поняла? — спросил Ларри Франни медленно покачала головой:

— Думаю, это способ Гарольда сказать, что следование может быть столь же почетным, сколь и лидерство.

Но в качестве лозунга вряд ли он намеревался сказать: «Не терять, не желать».

Ларри продолжал перелистывать страницы, наткнувшись еще на пять или шесть взятых в рамку утверждений.

— Ух ты! — воскликнул Ларри. — Посмотри-ка на это, Франни!

Считается, что двумя величайшими грехами человечества являются гордыня и ненависть. Разве? Мой выбор — считать их двумя величайшими добродетелями. Смирить гордыню и унять ненависть означает стремление измениться к лучшему для мира. Но следовать им, быть движимым ими более благородно, ибо это означает, что мир должен измениться к лучшему для тебя. Я сделал великое открытие.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР.

— Это порождение крайне взбудораженного ума, — заметила Франни. Внезапно ей стало холодно.

— Именно такие мысли и приводят нас к неприятностям, — согласился Ларри. Он быстро пролистал страницы к самому началу. — Теряем время. Посмотрим, что мы можем почерпнуть из этого.

Никто из них двоих не знал, что именно они ожидают найти. Они прочитали только взятые в рамку девизы и случайные фразы, записанные в витиеватом стиле Гарольда (казалось, что сложноподчиненные предложения были специально изобретены для него), ничего особенного не сообщившие им.

Но то, что они увидели в начале дневника, было полной неожиданностью. Запись начиналась с первой лицевой страницы. Она была аккуратно помечена цифрой 1, обведенной кружком. Это была единственная во всем дневнике отметина, кроме рамок девизов. Они прочитали первое предложение, держа дневник так, как двое учеников держат нотную тетрадь на уроке хорового пения, и Франни сдавленно вскрикнула, прижимая руку к губам.

— Фран, нам придется забрать эту штуку с собой, — сказал Ларри.

— Да…

— И показать ее Стью. Не знаю, прав ли Лео насчет того, что они на стороне темного человека, но, по крайней мере, Гарольд очень опасен. Ты же сама понимаешь.

— Да, — снова повторила Франни. Ей стало дурно. Вот так заканчиваются дневниковые дела. Казалось, она знала это, знала все с того самого момента, когда увидела смазанный отпечаток большого пальца, и она продолжала уговаривать себя не падать в обморок, только не это.

— Фран? Франни? Тебе плохо? — Голос Ларри. Издалека.

Два первых предложения из дневника Гарольда:

«Самым великим удовольствием в это великолепное постапокалиптическое лето стало бы для меня убийство мистера Стюарта-Кобеля-Редмена. И возможно, я убью также и ее».

— Ральф? Ральф Брентнер, ты дома? Ку-ку, есть кто-нибудь?

Надин с хозяйственной сумкой в руках стояла на крыльце, заглядывая в дом. Во дворе не было мотоциклов, только пара стоящих рядом велосипедов. Ральф услышал бы ее, но нужно было подумать и о немом. Глухонемом. Можно кричать до посинения, но он не ответит, и все же он может находиться рядом.

Надин подергала дверь, та оказалась открытой. Она вошла в небольшую прихожую, прочь от мелкого сеющего дождика. Четыре ступеньки вели в кухню, и целый пролет уходил вниз, в цокольный этаж, где, как сказал Гарольд, обосновался Андрос. Придав лицу самое доброжелательное выражение, Надин спустилась вниз, придумывая оправдание своему визиту, если Ник окажется там.

«Я вошла сразу, потому что знала — ты не услышишь мой стук. Хотела узнать, будет ли вторая смена, ведь нужно починить эти два перегоревших мотора. Брэд говорил тебе что-нибудь по этому поводу?»

Внизу было только две комнаты. Одна из них оказалась спальней, напоминающей монашескую келью. Вторая служила кабинетом. В ней был стол, большое кресло, корзина для мусора, книжный шкаф. Стол был усеян исписанными листками, Надин быстро просмотрела их.

Большинство не имело для нее особой цены — скорее всего, таким образом Ник принимал участие в разговоре («Я думаю так, но не стоит ли спросить его, нельзя ли сделать это проще?» — было написано на одном листке). Другие представляли собой памятки для него самого, мысли, наброски. Несколько таких листков напомнили ей обведенные рамкой девизы из дневника Гарольда, которые тот с саркастической улыбкой, называл «Ключи к Лучшей Жизни».

На одном из листков было написано: «Поговорить с Гленом насчет торговли. Знает ли кто-нибудь из нас, как начинается торговля? Дефицит товаров, ведь так? Или видоизмененный угол на каком-то рынке. Мастерство. Это может оказаться ключевым словом. Что, если Брэд Китчнер вздумает продавать, а не просто отдавать? Или доктор? Им мы будем платить? Гм-м-м».

Другая запись: «Защита общества — это улица с двусторонним движением».

Еще одна: «Каждый раз, когда мы говорим о законе, меня всю ночь мучают кошмары о Шойо. Вижу, как они наблюдают. Вижу, как Чайлдресс швыряет свой ужин через камеру. Закон, закон, что же мы делаем с этим проклятым законом? Смертная казнь. А теперь более веселая мысль. Когда Брэд снова пустит электричество, интересно, сколько времени пройдет, пока кто-то не попросит его соорудить электрический стул?»

Надин отвернулась от исписанных листков — с отвращением. Увлекательно просматривать бумаги человека, который может выражать свои мысли только в письменной форме (один из профессоров в ее колледже любил повторять, что мыслительный процесс не может быть полным без артикуляции), но цель ее прихода сюда была иной. Ника здесь не было, вообще никого не было. Не стоило испытывать фортуну.

Надин снова поднялась наверх. Гарольд сказал ей, что заседание, скорее всего, состоится в гостиной. Это была огромная комната с камином, на полу лежал пушистый ковер цвета красного вина. Вся западная стена была стеклянной, открывая глазу великолепный вид на Флатироны. Надин почувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, как на витрине. Она знала, что внешняя сторона термоплекса йодирована, так что снаружи можно было увидеть только собственное отражение, но чисто психологическое ощущение оставалось прежним. Она хотела поскорее выполнить задуманное.

В южной стороне комнаты Надин нашла то, что искала, — огромный встроенный шкаф, который Ральф еще не успел убрать. В нем висели пальто, лежали другие теплые вещи, громоздились коробки с обувью.

Проворно орудуя, Надин достала из сумки продукты. Они были всего лишь камуфляжем. Под баночками с томатной пастой и сардинами находилась обувная коробка с динамитом и рацией.

— Если я положу ее в шкаф, — спросила Надин Гарольда, собираясь сюда, — не смягчит ли дополнительная стена силу взрыва?

— Надин, — ответил Гарольд, — если это устройство сработает, а у меня нет причин сомневаться в этом, оно снесет не только этот дом, но добрую половину холма. Положи его в любое укромное место, где оно останется незамеченным до их сборища. Шкаф вполне подойдет для этой цели. Дополнительная стена, взорвавшись, выполнит роль шрапнели. Я доверяю твоим суждениям, дорогая. Все будет, как в той сказке о портном и мухах. Одним ударом семерых. Только в данном случае мы имеем дело с кучкой политиканов.

Надин, отодвинув в сторону туфли и шарфы, засунула коробку поглубже, прикрыла ее вещами и закрыта дверцы шкафа. Вот так. Дело сделано. К лучшему или к худшему.

Она быстро покинула дом, не оглядываясь назад, стараясь игнорировать голос, не желавший умирать, голос, который просил ее вернуться и разъединить провода, связывающие динамит и рацию, моливший бросить все, пока это не свело ее с ума. Потому что разве не это ждет ее впереди, теперь уже недели через две? Разве не безумие будет единственным логическим завершением ее пути?

Бросив сумку с продуктами в багажник, она села на свою «веспу». И все время ее поездки голос вел свое: «Ты же не собираешься оставить это там, ведь так? Ты ведь не собираешься оставить там эту бомбу?»

«В мире, в котором погибло столько людей…»

Надин сделала поворот, с трудом разбирая, куда она едет.

«… самый великий грех отнять человеческую жизнь».

А здесь целых семь жизней. Нет, даже больше, потому что Комитет собирается заслушать отчеты предводителей нескольких подкомитетов.

Надин остановилась на углу Бейзлайн-роуд и Бродвея, намереваясь развернуть «веспу» и вернуться назад. Она дрожала как осиновый лист.

И позже она так и не смогла точно объяснить Гарольду, что же случилось, — по правде говоря, она и не пыталась сделать этого. Ее охватил ужас.

У Надин потемнело перед глазами. Темнота пришла, как медленно опускающийся черный занавес, колышущийся на ветру. Время от времени ветер дул сильнее, и занавес хлопал сильнее, и из-под его покрова она видела проблески дневного света и неясно этот пустынный перекресток. Но занавес неотступно затмевал зрение, и вскоре она затерялась в нем. Она ослепла, оглохла, потеряла всякую чувствительность. Думающее существо, Надин-эго, плыло в темном черном коконе, напоминающем морские волны или некую текучую субстанцию.

И она чувствовала, как он пробирается в нее.

Крик поднимался в ней, но у нее не было рта, чтобы кричать.

Проникновение: превращение.

Она не знала, что означают эти слова, составленные вместе подобным образом; она знала только то, что они — истина.

Она никогда раньше не испытывала ничего подобного. Позднее у нее возникли метафоры, чтобы описать это чувство, но она отвергла все, кроме одной:

Ты плаваешь и вдруг, совершенно внезапно, посреди теплого течения, попадаешь в ледяной поток.

Тебе вводят новокаин, и дантист удаляет зуб. Он вырывается абсолютно безболезненно. Ты выплевываешь кровь в белую эмалированную ванночку. В тебе дыра: ты пробита. Можно засунуть кончик языка в углубление, где еще секунду назад жила часть тебя.

Ты смотришь в зеркало на свое лицо. Смотришь очень долго. Пять минут, десять, пятнадцать. Не моргая. Ты смотришь с каким-то ужасом, как будто твое лицо изменилось, как лицо Лона Чейни-младшего из эпопеи о волках-оборотнях. Ты кажешься себе незнакомцем, этаким смуглолицым Doppelganger[22], психом-вампиром с бледной кожей и запавшими глазами.

В действительности не происходило ничего подобного, но очень похожее.

Темный человек вошел в нее, и он был холодным.

Когда Надин открыла глаза, первый ее мыслью было, что она побывала в аду. Ад был белизной, тезис на антитезис темного человека. Она видела белую, цвета слоновой кости, как бы выбеленную хлорной известью пустоту. Белизна, белым-бело. Это был белый ад, и он был повсюду. Она смотрела на белизну (невозможно было смотреть внутрь неё), зачарованная, агонизирующая, когда вдруг поняла, что ощущает сиденье «веспы» и что появился другой цвет — зеленый — на периферии ее видения.

Дернувшись, Надин вывела свой взгляд из ступора. Она огляделась вокруг. Губы у нее дрожали, зрачки расширились от страха. Темный человек находится внутри нее, Флегг был внутри, и когда он входил, то закрыл все пять органов чувств, ее ощущение реальности. Он вел ее так, как человек ведет машину или грузовик. И он привел ее… куда?

Она посмотрела на белизну и поняла, что это полотнище экрана уличного кинотеатра, белеющее на фоне молочно-белого дождевого дневного неба. Повернувшись, Надин увидела здание закусочной, недавно выкрашенное в ярко-розовый цвет. Надпись над входом гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К ВЕСЕЛЫМ БЛИЗНЕЦАМ! НАСЛАЖДАЙТЕСЬ И РАЗВЛЕКАЙТЕСЬ ПОД ЗВЕЗДАМИ!»

Темнота опустилась на нее на пересечении Бейзлайн-роуд и Бродвея. Теперь Надин находилась на Двадцать восьмой улице, почти рядом с окраиной города, дорога вела в… Лонгмонт, так?

Внутри нее, в глубинах ее разума, сохранился его привкус, как застывший жир. Надин была окружена столбиками, стальными столбиками, как охранниками, каждый высотой футов в пять и на каждом громкоговоритель уличного кино. На площадке перед, кинотеатром сквозь гравий пробивалась трава и одуванчики. Надин подумала, что дела у «Веселых близнецов» вряд ли шли хорошо с середины июня. Можно сказать, что для шоу-бизнеса наступил мертвый сезон.

— Почему я здесь? — прошептала она.

Она разговаривала сама с собой и не ожидала ответа. Поэтому, когда ей ответили, крик ужаса вырвался из ее груди. Все колонки громкоговорителей с оглушительным грохотом упали на поросший травой гравий, как мертвые тела.

— НАДИН! — проревели колонки, и это был его голос, и как она тогда закричала! Руки взметнулись к голове, пальцы зажали уши, но все колонки заработали одновременно, и некуда было спрятаться от этого голоса, полного угрожающего веселья и пугающей до смерти похоти:

— НАДИН, НАДИН, О, КАК МНЕ ХОЧЕТСЯ ЛЮБИТЬ НАДИН, МОЮ ДЕТКУ, КРАСАВИЦУ…

— Прекрати! — закричала она что есть мочи, но ее крик был так тих по сравнению с этим громоподобным голосом. И все же на какой-то момент голос действительно замолчал. Наступила тишина. Упавшие громкоговорители взирали на нее с гравия, как глаза огромного насекомого.

Медленно Надин отняла руки от ушей.

«Ты сошла с ума, — успокаивала она сама себя. — Вот что это такое. Напряжение ожидания… и все эти забавы Гарольда… приведи к взрыву… все это в конце концов подвело тебя к конечной грани, дорогая, и ты сошла с ума. Возможно, это даже к лучшему». Но она не сошла с ума, и Надин знала это. Это было намного хуже, чем просто безумие.

Как будто доказывая это, голос из громкоговорителей тоном директора, отчитывающего учеников за шалость, произнес:

— НАДИН, ОНИ ЗНАЮТ.

— Они знают, — повторила она. Надин не могла сказать с уверенностью, кто такие они и что они знают, но была вполне уверена, что это неизбежно.

— ТЫ ПОСТУПИЛА ГЛУПО. БОГУ НРАВИТСЯ ГЛУПОСТЬ; МНЕ — НЕТ.

Слова прогремели, отдавая эхом в дневном воздухе.

Надин вся взмокла, волосы прилипли к смертельно побледневшим щекам, ее била дрожь. «Глупо, — подумала она. — Глупо. Глупо. Я знаю, что означают эти слова. Я думаю. Я думаю, они означают смерть».

— ОНИ ЗНАЮТ ОБО ВСЕМ… КРОМЕ КОРОБКИ ИЗ-ПОД ОБУВИ. ДИНАМИТ.

Громкоговорители. Кругом громкоговорители, уставившиеся на нее с белого гравия, взирающие на нее сквозь островки одуванчиков, закрывших свои солнечные головки от дождя.

— СТУПАЙ НА ПЛАТО ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА. ОСТАВАЙСЯ ТАМ. ДО ЗАВТРАШНЕЙ НОЧИ. ПОКА ОНИ НЕ ВСТРЕТЯТСЯ. А ПОТОМ ТЫ И ГАРОЛЬД МОЖЕТЕ ПРИЙТИ. ПРИЙТИ КО МНЕ.

Теперь Надин почувствовала простую, сияющую благодарность. Они были глупы… но им столь великодушно подарили еще один шанс. Они достаточно важны, потому что у них есть еще возможность исправиться и оправдаться. И скоро, очень скоро она будет с ним… и тогда она действительно сойдет с ума, Надин была убеждена в этом, и все остальное уже не будет важным.

— Возможно, Плато Восходящего Солнца слишком далеко, — сказала она. Голосовые связки саднило, она могла только прохрипеть свои слова. — Оно слишком далеко от… — Отчего? Она подумала. О! Да! Правильно! — От приемного устройства. Сигнал.

Ответа не последовало. Громкоговорители лежали на траве, глядя на нее, — целые сотни громкоговорителей.

Надин нажала на стартер «веспы», и двигатель зачихал. Она поморщилась от мощного эха. Звук напоминал оружейный залп. Надин хотела выбраться из этого ужасного места, прочь от этих уставившихся на нее громкоговорителей.

Обязана была выбраться.

Надин утратила контроль над мотороллером, объезжая стойку. Она удержала бы равновесие, если бы ехала по асфальту, но заднее колесо «веспы» повело по гравию, и Надин упала, прикусив губу до крови и оцарапав щеку. Она поднялась, в широко открытых глазах застыл страх, тело сотрясала дрожь. Теперь она быта на аллее, по которой машины проезжали к уличному кинотеатру. Она намеревалась уехать отсюда. Надин собиралась уехать прочь. Губы ее расплылись в улыбке благодарности. И вдруг позади нее сотни громкоговорителей ожили одновременно, теперь голос пел. Ужасный, монотонный речитатив:

— Я УВИЖУ ТЕБЯ… ВО ВСЕХ ПРЕЖНИХ ЗНАКОМЫХ МЕСТАХ… КОТОРЫЕ ОБНИМАЕТ МОЕ СЕРДЦЕ… ВЕСЬ ДЕНЬ…

Надин завизжала. И тогда раздался оглушительный смех, омерзительный гогот, который, казалось, наполнил весь мир.

— ДЕЛАЙ ВСЕ ХОРОШО, НАДИН, — грохотал голос. — ДЕЛАЙ ХОРОШО, МОЯ НЕВЕСТА, МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ!

Надин добралась до шоссе и поехала назад в Боулдер, гоня «веспу» на предельной скорости, оставляя голос и громкоговорители позади… но унося их в своем сердце навсегда.

Она поджидала Гарольда за углом автовокзала. Когда он увидел ее, лицо его застыло и побледнело.

— Надин… — прошептал он. Корзинка с завтраком выпала у него из руки и упала на тротуар.

— Гарольд, — сказала она. — Они знают. Нам нужно…

— Твои волосы, Надин, Бог мой, твои волосы… — Казалось, что все лицо его превратилось в сплошные глаза.

— Послушай меня!

Гарольду, казалось, удалось взять себя в руки.

— Хо-хорошо. Что?

— Они пробрались в твой дом и нашли твой дневник. И они унесли его.

Борьба эмоций на лице Гарольда: гнев, ужас, стыд. Постепенно они исчезли с его лица, как неведомые ужасные создания, всплывшие из морской пучины, и на нем появилась застывшая улыбка.

— Кто? Кто сделал это?

— Я не знаю подробностей, да это и не важно теперь. Одной из них была Франни Голдсмит, в этом я уверена. Вторым был либо Бейтмен, либо Андервуд. Я не знаю. Но они придут за тобой, Гарольд.

— Откуда ты знаешь? — Он грубо схватил Надин за плечи, сообразив, что это она переложила дневник на прежнее место за камнем. Он тряс ее, как тряпичную куклу, но Надин без страха смотрела на него. В этот длинный-предлинный день она столкнулась лицом к лицу с более страшными вещами, чем Гарольд Лаудер. — Ты, сука, откуда ты знаешь?

— Он сказал мне.

Гарольд опустил руки.

— Флегг? — Шепотом: — Он сказал тебе? Он разговаривал с тобой? Поэтому это и случилось? — Улыбка Гарольда была мрачной и хищной, напоминая ухмылку Джека-потрошителя.

Они стояли рядом с магазином. Снова взяв ее за плечо, Гарольд развернул Надин к стеклу. Она долго смотрела на свое отражение.

Ее волосы побелели. Полностью. В них не осталось ни единой черной нити.

«О, как я хочу любить мою Надин».

— Пойдем, — сказала она. — Нам нужно покинуть город.

— Прямо сейчас?

— После наступления темноты. А пока мы спрячемся и соберем все, что понадобится нам в пути.

— На запад?

— Не сразу. Завтра вечером.

— Возможно, я больше не хочу этого, — прошептал Гарольд. Он все еще смотрел на ее волосы.

Надин прикоснулась к ним руками.

— Слишком поздно, Гарольд, — сказала она.

Глава 11

Сидя за кухонным столом, Франни и Ларри пили кофе. Внизу Лео играл на гитаре. Это была отличная гитара фирмы «Гибсон», которую Ларри выбрал ему в магазине. Кроме того, он принес мальчику проигрыватель на батарейках и около дюжины музыкальных альбомов с блюзами. Сейчас внизу, где рядом с Лео находилась Люси, доносилась вполне приличная имитация мелодии Дейва ван Ронка «Блюз черной воды»:

«Дождь лил пять дней,

И стало небо ночи темней…

И в душах наших то же ненастье…

И в бухте сегодня случится несчастье».

Через открытую дверь Франни и Ларри видели Стью, сидевшего в гостиной в своем любимом кресле с раскрытым дневником Гарольда на коленях. Он сидел так с четырех часов дня. Теперь уже было девять, на улице совсем стемнело. Он отказался от ужина. Когда Франни посмотрела на него, Стью перевернул очередную страницу.

Внизу Лео доиграл блюз до конца, наступила тишина.

Он хорошо играет, правда? — спросила Франни.

— Лучше, чем мне когда-то удавалось или удастся, — ответил Ларри, отхлебнув кофе.

Снизу неожиданно раздался знакомый перебор, от которого чашка застыла в руке Ларри, и затем голос Лео, низкий и вкрадчивый, запел:

«Эй, детка, я не ожидал,

И не устраивал скандал,

Но мне хотелось бы узнать -

Его ты сможешь отыскать?

Того, который лучше всех, —

Своего мужчину — твой успех?»

Ларри пролил кофе.

— Ох ты, — сказала Франни и встала за тряпкой.

— Я сам, — попытался возразить он.

— Нет, ты сиди. — Она взяла тряпку и быстро вытерла лужицу. — Я помню эту песню. Она была такой популярной перед эпидемией. Должно быть, Лео разыскал пластинку в центре в одном из магазинов.

— Наверное.

— Как же звали того парня? Того, который пел ее?

— Не могу вспомнить, — ответил Ларри. — Поп-звездочки загораются быстро и так же быстро гаснут.

— Да, но имя какое-то очень знакомое, — сказала она. — Забавно, когда слово вертится на языке.

— Да, — пробормотал Ларри.

Стью захлопнул дневник, и Ларри с облегчением увидел, что Франни смотрит на Стью, входящего в кухню с пистолетом на боку. Стью носил оружие со времени своего избрания начальником полиции и часто шутил по этому поводу, что как-нибудь подстрелит сам себя. Франни не считала эти шутки такими уж смешными. Стью выглядел глубоко встревоженным. Он положил дневник на стол и сел. Франни хотела налить ему кофе, но Стью покачал головой и положил ладонь на ее руку.

— Нет, спасибо, милая. — Он отсутствующе посмотрел на Ларри. — Я прочитал все, и у меня ужасно разболелась голова. Я не привык так много читать. Последней книгой, которую я прочитал вот так от корки до корки, была история о кроликах. Я купил ее для племянника и захотел только просмотреть… — Он замолчал, размышляя.

— Я читал ее, — сказал Ларри. — Прекрасная книга.

— Жила большая семья кроликов, — произнес Стью, — и жили они очень хорошо. Они были крупными и упитанными и всегда жили в одном месте. Было там что-то не так, но никто из кроликов не знал, что именно. Казалось, что они и не хотели знать. Только, видишь ли, там был этот фермер…

Ларри сказал:

— Он поставил силки, чтобы всегда можно было поймать кролика и приготовить из него жаркое. Или он продавал их. В общем, у него была целая кроличья ферма.

— Да. И там был один кролик. Серебристик, он даже сочинил стишок о сияющем проводе — о ловушке, с помощью которой фермер ловил кроликов. А Серебристик сочинил об этом поэму. — Стюарт устало покачал головой. — Вот кого Гарольд напомнил мне. Этого самого кролика.

— Гарольд болен, — тихо произнесла Франни.

— Да. — Стью закурил. — И опасен.

— И что же нам делать? Арестовать его? — спросила Франни.

Стью постучал по дневнику.

— Он и эта женщина Кросс задумали нечто такое, из-за чего их с радостью примут на Западе. Но здесь не сказано, что именно.

— В дневнике упоминается много людей, к которым Гарольд относится немного получше, — заметил Ларри.

— Мы арестуем его? — повторила свой вопрос Франни.

— Не знаю. Сначала я хотел бы обсудить этот вопрос на заседании Комитета. Что там намечено на завтрашний вечер, Ларри?

— Обсуждаться будут дела общественные и личные. Брэд хочет поговорить о выключательной команде. Эл Банделл представит предварительный отчет о деятельности Юридического комитета. Дай-ка подумать… Джордж Ричардсон, затем Чед Норрис. После этого они уйдут, и останемся только мы.

— Если мы оставим Эла Банделла и посвятим его в дело Гарольда, сможет ли он держать рот на замке?

— Думаю, да, — ответила Франни.

Стью раздраженно произнес:

— Жаль, что Судьи нет с нами. Я так привязался к нему.

Они немного помолчали, думая о Судье и о том, где он может находиться в данный момент. Внизу Лео играл «Сестричку Кейт», подражая Тому Рангу.

— Ну что ж, Эл так Эл. Я вижу только два возможных варианта. Мы должны изолировать их, но не хотелось бы сажать их за решетку, черт побери!

— И что же тогда делать? — спросил Ларри.

Но ответила Франни:

— Выслать.

Ларри повернулся к ней. Стью согласно кивнул, глядя на кончик сигареты.

— Просто изгнать его? — спросил Ларри.

— И его, и ее — обоих, — ответил Стью.

— Но разве в таком случае Флегг примет их? — с сомнением произнесла Франни.

Стью взглянул на нее:

— Милая, это не наша проблема.

Она кивнула и подумала: «О, Гарольд, я не хотела, чтобы все повернулось вот так. Нет, нет, ни в коем случае».

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, что они могут задумать? — спросил Стью.

Ларри пожал плечами:

— Над этим нужно подумать сообща, Стью. Но кое-что я все же могу предположить.

— Например?

— Электростанция. Саботаж. Террористический акт против тебя и Франни. Это первое, что пришло мне в голову. — Ларри заметил, как побледнела Франни, но продолжал: — Хотя он и не пишет об этом прямо, но я Думаю, что он отправился на поиски матушки Абигайль с тобой и Ральфом в тот раз в надежде застать тебя одного и убить.

— У него была такая возможность, — согласился Стью.

— Возможно, он испугался.

— Прекратите, — глухо произнесла Франни. — Пожалуйста.

Стью поднялся и вернулся в гостиную. Включив рацию, после небольшой подстройки он поймал Брэда Китчнера.

— Брэд! Это Стью Редмен. Слушай. Не можешь ли ты собрать несколько крепких парней для охраны электростанции?

— Конечно, — раздался голос Брэда, — но зачем?

— Это очень деликатная тема, Брэдли. Я слышал, что кто-то хочет навредить нам. — На поток брани в ответ Стью, улыбнувшись в микрофон, заметил: — Понимаю твои чувства. Это нужно только на сегодняшнюю и, возможно, завтрашнюю ночь. Потом мы что-нибудь придумаем.

Брэд сказал, что в его распоряжении двенадцать человек и любой из них с радостью свернет шею диверсанту.

— Это связано с Ричем Моффетом?

— Нет, это не Рич. Я потом тебе все объясню, хорошо?

— Ладно, Стью. Я поставлю охрану.

Стью выключил рацию и вернулся в кухню.

— Люди позволяют нам хранить наши секреты, если нам это нужно. Это пугает меня. Этот лысый социолог оказался прав. Мы можем вести себя как короли, если захотим.

Франни положила ладонь на его руку.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что. Вы оба. Обещайте, что мы разрешим это проблему завтра же вечером на заседании Комитета. Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось.

Ларри кивнул:

— Высылка. Да. Мне это не приходило в голову, но это, возможно, самое разумное решение. Что ж, нам с Лео и Люси пора домой.

— Увидимся завтра, — сказал Стью.

— Да. — Ларри вышел.

За час до рассвета второго сентября Гарольд стоял на краю Плато Восходящего Солнца и смотрел вниз. Город был погружен в темноту. Надин спала позади него в маленькой двухместной палатке, захваченной ими вместе с другими вещами, когда они выбирались из Боулдера.

«Однако мы вернемся. Долг платежом красен».

Но где-то в глубине души Гарольд сомневался в этом. Тьма была не только вокруг него. Ублюдки, они забрали у него все — Франни, его самоуважение, затем его дневник, а теперь и его надежду. Он чувствовал себя побежденным.

Сильный ветер ерошил ему волосы, развевал полы палатки. Позади него во сне застонала Надин. Стон был пугающим. Гарольд подумал, что она так же была несчастна, как и он, — возможно, еще несчастнее. Стон, изданный ею, не свидетельствовал о том, что ей снятся приятные сны.

«Но я сохраню разум. Я смогу сделать это. Если я спущусь вниз к тому, что ждет меня, сохранив рассудок, то это уже что-то. Что-то».

Гарольд подумал: где они, Стью и его друзья, окружившие его маленький дом? Ждали ли они его прихода, чтобы арестовать и бросить его в тюрьму? Он войдет в книгу истории — если еще остались недоумки, чтобы делать записи, — как первый узник Свободной Зоны. Добро пожаловать, тяжелые времена. Что ж, ждать им придется долго, очень долго. Он пустился в авантюру, и он слишком ясно помнил, как Надин, прикоснувшись к своим белым волосам, сказала: «Слишком поздно, Гарольд». Глаза у нее были, как у мертвой.

— Ладно, — прошептал Гарольд, — прорвемся. Вокруг него сентябрьский ветер свистел в деревьях.

Заседание Комитета Свободной Зоны открылось четырнадцать часов спустя в гостиной дома Ральфа Брентнера и Ника Андроса. Стью сидел в кресле, тихонько стуча банкой из-под пива по краю стола.

— Думаю, нам нужно начать прямо сейчас.

Глен сидел рядом с Ларри на изгибе каминного бортика, спиной к огню, разведенному Ральфом. Ник, Сьюзен Штерн и сам Ральф устроились на диване. Ник держал наготове блокнот и ручку. Брэд Китчнер стоял в дверном проеме с банкой пива в руке и разговаривал с Элом Банделлом, смешивающим шотландский виски с содовой. Джордж Ричардсон и Чед Норрис сквозь стеклянную стену любовались закатом над Флатиронами. Франни сидела, опершись спиной о дверь встроенного шкафа, в который Надин подложила бомбу. У ног Франни стояла сумка с дневником Гарольда.

— Тишина! Прошу тишины! — сказал Стюарт, постучав громче. — Твой магнитофон работает, Плешивый?

— Исправно, — ответил Глен. — Я вижу, что и твой язык в отличном рабочем состоянии, Восточный Техас.

— Я немного смазал его, и теперь все в порядке, — с улыбкой парировал Стью. Он оглядел одиннадцать человек, собравшихся в гостиной. — Хорошо… у нас много важных дел, но сначала я хотел бы поблагодарить Ральфа за крышу над головой, выпивку и закуску…

«А он действительно отлично справляется», — подумала Франни. Она попыталась определить, насколько Стью изменился по сравнению с тем днем, когда она и Гарольд встретили его впервые, и не смогла. Невозможно объективно судить поведение очень близкого тебе человека, решила Франни. Но она точно знала, что при их первой встрече Стью рассмеялся бы над предположением, что он будет вести собрание почти дюжины людей… и он, возможно, подпрыгнул бы до неба при мысли о том, что будет вести общее собрание более тысячи жителей Свободной Зоны. Сейчас она смотрела на Стью, который никогда не стал бы таким, не случись этот грипп. «Это оправдывает тебя, дорогой, — подумала она. — Я могу сколько угодно оплакивать прошлое, но я все равно так горжусь тобой и так сильно люблю тебя…» Она немного поерзала, удобнее опираясь на дверь шкафа.

— Сначала будут говорить наши гости, — объявил Стью, — а потом короткое закрытое совещание. Возражения есть?

Возражений не было.

— Хорошо, — сказал Стью. — Уступаю место Брэду Китчнеру. Слушайте внимательно, он человек серьезный.

Это вызвало волну сердечных аплодисментов. Весь пылая и поправляя галстук, Брэд вышел на середину комнаты, по дороге опрокинув пуф.

— Я. Действительно. Счастлив. Быть. Здесь, — монотонно и медленно произнес Брэд. Он выглядел так, будто был бы более счастлив, окажись он в любом другом месте, даже на Южном полюсе, разговаривая со стайкой пингвинов. — Э-э… ох… — Он замолчал, изучая свои наброски, затем его лицо просветлело. — Электричество! — воскликнул он с видом человека, сделавшего великое открытие. — Электричество почти удалось вернуть. Вот так. — Он еще немного полистал свои записи. — Вчера заработали два генератора, и, как вы знаете, один из них перегорел из-за перенапряжения. Ну… вы знаете, о чем я говорю.

Пронесся щепоток, и Брэд от этого почувствовал себя свободнее.

— Это случилось потому, что, когда разразилась эпидемия, осталось очень много включенных электроприборов, а остальные генераторы не работали и не смогли принять перенапряжение на себя. Мы можем справиться с этой проблемой, подключив другие генераторы — для этой цели хватит трех или четырех, — но это не избавит нас от возможности возникновения пожаров. Поэтому нам нужно выключить все, что можно. Плиты, электрогрелки и тому подобное. Я считаю, что быстрее и проще будет пройтись по всем пустующим домам и выкрутить пробки. Понимаете? И еще я думаю, что нам следует предпринять элементарные меры противопожарной безопасности. Я взял на себя смелость проверить пожарную часть в восточном Боулдере и…

Уютно потрескивали дрова в камине. «Все будет хорошо, — подумала Франни. — Гарольд и Надин убрались восвояси без постороннего принуждения, и, возможно, это к лучшему. Это облегчило проблему, и Стью теперь в безопасности. Бедный Гарольд, мне жаль тебя, но все же теперь я испытываю скорее страх, чем жалость. Жалость все же осталась, и я боюсь того, что может случиться с тобой, но я рада, что дом твой пуст и вы с Надин ушли. Я рада, что вы оставили нас в покое».

Гарольд сидел на столе для пикников в позе дзен-монаха. Ноги скрещены, задумчивый, отрешенный взгляд. Он удалился в это холодное и уединенное место, куда Надин не могла последовать за ним, и она была напугана. В руках он держал переносную рацию — вторая такая же лежала сейчас в доме Ральфа в коробке из-под обуви. От вида гор захватывало дух. На востоке — милях в десяти или сорока — земля сглаживалась, переходя в типичный пейзаж американского Среднего Запада, и таяла в голубой дымке горизонта. Ночь уже спустилась на эту часть мира. Позади них солнце только что скрылось за горами, оставляя их в золотом свечении, тающем буквально на глазах.

— Когда? — спросила Надин. Она была ужасно взвинчена, ее тянуло в туалет.

— Очень скоро, — ответил Гарольд. Его ухмылка перешла в слащавую улыбку. Надин не могла объяснить этого выражения, потому что никогда раньше не видела его на лице Гарольда. Улыбка не сходила с его лица несколько минут. Гарольд выглядел счастливым.

Комитет единогласно проголосовал за то, чтобы уполномочить Брэда собрать человек двадцать для его выключательной команды. Ральф Брентнер согласился наполнить две пожарные машины водой из водохранилища, чтобы они стояли на территории электростанции, когда Брэд включит генераторы в следующий раз.

Следующим выступил Чед Норрис. Засунув руки в карманы брюк, он спокойно рассказывал о работе Похоронного комитета за последние три недели. Он сообщил, что в общей сложности захоронено двадцать пять тысяч трупов — более восьми тысяч в неделю.

— Либо мы счастливчики, либо над нами благословение Господне, — сказал он. — Газетная шумиха здорово помогла нам. В другом таком же городе нам понадобилось бы меньше года. К первому октября мы захороним еще около двадцати тысяч жертв эпидемии; возможно, больше времени нам потребуется на поиски индивидуальных жертв, но я хочу, чтобы вы знали: дело делается. Не думаю, что болезни, гнездящиеся в разлагающихся телах, будут представлять реальную угрозу.

Франни переменила позу, чтобы посмотреть на догорающий на горизонте день. Золото горных вершин уже начинало блекнуть. Внезапно она почувствовала страшную тоску, полностью охватившую ее.

Было без пяти восемь.

Если бы она не зашла в кусты, то напрудила бы прямо в трусы. Опорожнившись, Надин вернулась. Гарольд по-прежнему сидел на столе, держа в руках рацию. Он выдвинул антенну.

— Гарольд, — окликнула его она. — Время идет. Уже больше восьми часов.

Он безразлично взглянул на нее:

— Они будут заседать добрую половину ночи, хлопая друг друга по спине. Когда время подойдет, я нажму на кнопку. Не беспокойся.

— Когда?

Улыбка Гарольда стала шире:

— Как только стемнеет.

Франни чуть не застонала, когда Эл Банделл встал рядом со Стью. Заседание будет длиться допоздна, а ей неожиданно захотелось очутиться в своей квартирке, и чтобы они были только вдвоем. Это была не только усталость и уж точно не возникшее чувство тоски. Совершенно неожиданно ей не захотелось оставаться в этом доме. Для подобного чувства не было причин, но оно было очень сильным. Она хотела уйти отсюда. Вернее, она хотела, чтобы ушли все. «Просто у меня испортилось настроение, — убеждала она сама себя. — Прихоти беременной женщины, вот и все».

— За последнюю неделю Юридический комитет собирался четыре раза, — говорил Эл. — Я кратко изложу самую суть. Система, на которую пал наш выбор, напоминает трибунал. Члены его будут выбираться произвольно, как некогда проводился набор рекрутов…

— Ух ты! — воскликнула Сьюзен. Ее поддержал общий смех.

— Но, — улыбнулся Эл, — по-моему, служба в таком трибунале будет намного приятнее, чем тяготы военной службы. Трибунал будет состоять из троих совершеннолетних граждан — от восемнадцати и старше, — которые будут служить шесть месяцев. Их имена будут выбраны из большого барабана, в который поместят карточки с именами всех совершеннолетних жителей Боулдера.

Ларри поднял руку:

— Могут ли они отказаться, если на то будут веские причины?

Хмурясь от того, что его прервали, Эл сказал:

— Я как раз собирался перейти к этому. Они могут…

Франни поерзала, и Сьюзен взглянула на нее. Франни не заметила этого. Она была напугана — напугана собственным беспричинным страхом, если, конечно, такое возможно. Откуда, в чем причина этого сжимающего, похожего на клаустрофобию чувства? Она знала, что необоснованные чувства следует игнорировать… по крайней мере, так было в том, прошлом, мире. Но как же тогда трансы Тома Каллена и Лео Рокуэя?

«Уходи отсюда, — неожиданно закричал внутренний голос. — Уводи всех отсюда!»

Но это было безумием. Она снова пошевелилась и решила ничего не говорить.

— … получить отсрочку, если человек этого захочет, но я не думаю…

— Кто-то идет, — неожиданно сказала Франни, вскакивая на ноги.

Пауза. Все услышали гул мотоцикла, быстро приближающегося к ним по Бейзлайн-роуд. Прозвучал гудок. И внезапно паника охватила Франни.

— Послушайте, — крикнула она, — все вы!

Лица, удивленные и сосредоточенные, повернулись к ней.

— Франни, с тобой… — Стюарт направился к ней.

Она с болью глотнула, будто ей на грудь положили тяжелый груз, затрудняя ее речь.

— Мы должны уйти отсюда. Прямо… сейчас.

Было восемь двадцать пять. Последние проблески света исчезли. Пора. Гарольд напряженно выпрямился и поднес рацию к губам. Его палец слегка касался кнопки «ПУСК». Он нажмет ее и взорвет их, отправляя в ад, сказав…

— Что это? — Надин положила руку ему на плечо, указывая вниз. Далеко впереди по Бейзлайн-роуд змеей извивалась цепочка огоньков. В полнейшей тишине они слышали слабый гул множества мотоциклов. Гарольд почувствовал легкое беспокойство, но тут же усилием воли заглушил его.

— Оставь меня, — сказал он.

Рука Надин упала с его плеча. Ее лицо казалось бледным пятном в кромешной тишине. Гарольд нажал на кнопку.

Франни так никогда и не узнала, что расшевелило их: мотоциклы или ее слова. Но двигались они недостаточно быстро. Это навсегда останется у нее в памяти: они не двигались достаточно быстро.

Стью первым выскочил за дверь; рокот мотоциклов. Те с зажженными фарами ехали по мосту, перекинутому через овраг, тянувшийся рядом с домом Ральфа. Инстинктивно Стью схватился за свой револьвер. Входная дверь открылась, и он повернулся, думая, что это Франни. Но нет, это был Ларри.

— В чем дело, Стью?

— Не знаю. Но лучше выяснить.

Затем мотоциклы подъехали ближе, и Стью немного расслабился. Он узнал Дика Воллмена, мальчишку Джеринджера, Тедди Вейзака и многих других. Теперь он мог позволить признаться самому себе, чего он боялся больше всего: что этими грохочущими мотоциклами управляют парни из колонны прорыва вражеских сил Флегга, что вот-вот начнется война.

— Дик! — крикнул Стью. — Какого черта?

— Матушка Абигайль! — перекрикивал Дик шум моторов. Все больше и больше мотоциклов подъезжало к дому, а члены Комитета столпились на крыльце. Это было какое-то карнавальное шествие со сверканием огней и переплетением теней.

— Что?! — крикнул Ларри. Позади него и Стью стояли Глен, Ральф и Чед Норрис, вынуждая обоих подойти к самому краю крыльца.

— Она вернулась! — Дик чуть ли не орал, пытаясь перекрыть шум моторов. — О, она в ужасном состоянии! Нам необходим доктор… Господи, нам нужно чудо!

Джордж Ричардсон протиснулся вперед:

— Старушка? Где?

— Давай, доктор! — крикнул Дик. — Вопросы потом! Ради Бога, быстрее!

Ричардсон вскочил на заднее сиденье, ухватившись за Дика Воллмена. Тот развернулся и поехал прочь, уводя за собой вереницу мотоциклов.

Стью переглянулся с Ларри. Ларри выглядел ошарашенным, то же самое чувствовал и Стью… но в голове у него сгущалось какое-то облако, и внезапное ощущение неминуемой роковой гибели наполнило все его существо.

— Ник, пойдем! Пойдем! — крикнула Франни, стискивая его плечо. Ник стоял посередине комнаты, лицо его застыло.

Он не мог говорить, но внезапно он понял. Он знал. Знание пришло ниоткуда, отовсюду.

«Что-то есть в этом шкафу».

Он с силой оттолкнул Франни.

— Ник!

«ИДИ!!!» — показал он жестом.

Она ушла. Он повернулся к шкафу, рывком открыл дверь и стал бешено рыться в кипе вещей, молясь Богу, чтобы не было слишком поздно.

Неожиданно рядом со Стью появилась Франни, лицо ее было белее полотна, глаза расширились от страха. Она вцепилась в него.

— Стью… Ник все еще там… что-то… что-то…

— Франни, о чем ты говоришь?

— Смерть! — закричала она. — Я говорю о смерти, а НИК ВСЕ ЕЩЕ ТАМ!

Он отодвинул прочь шарфы, перчатки и почувствовал что-то. Коробку из-под обуви. Он схватил ее и тут, как по воле злого чародея, изнутри раздался голос Гарольда Лаудера.

— Что насчет Пика? — крикнул Стью, тряся ее за плечи.

— Нам нужно увести его — что-то случится, нечто ужасное…

Эл Банделл крикнул:

— Что происходит, Стюарт?!

— Не знаю, — ответил Стью.

— Стью, пожалуйста, необходимо вывести Ника оттуда! — Франни почти орала.

И в этот момент дом позади них взорвался.

Когда кнопка была нажата, наступила гробовая тишина, ждущая, чтобы он заполнил ее. Гарольд все так же сидел, скрестив ноги, на столе, собираясь с духом.

Затем он поднял руку и заговорил твердо, но не очень громко:

— Говорит Гарольд Эмери Лаудер. Я делаю это по собственной воле.

Бело-голубая искра приветствовала слово «Говорит».

Сгусток пламени взорвался при словах «Гарольд Эмери Лаудер». Слабый, отдаленный грохот, как будто вишневая косточка упала в жестяную банку, достиг их слуха при «Я делаю это», а когда он произнес: «По собственной воле» — и отшвырнул прочь рацию, сослужившую свою службу, у подножия горы вспыхнуло пламя.

— Вот и все, — тихо произнес Гарольд.

Надин вцепилась в него — точно так же, как всего секунду назад Франни вцепилась в Стюарта:

— Мы обязаны удостовериться. Обязаны знать наверняка, что это уничтожило их.

Гарольд взглянул на нее, затем сделал жест в сторону распространяющего уничтожения внизу:

— Неужели ты думаешь, что кто-то может пережить подобное?

— Я… я н-не зн… а-а-аю, Гарольд, я… — Надин отвернулась, схватилась руками за живот, ее вырвало. Это был ровный, грубый звук. Гарольд с осуждением смотрел на нее. Наконец она повернулась, бледная, шатающаяся, вытирая губы салфеткой «Клинекс».

— И что теперь?

— Теперь, думаю, мы отправимся на запад, — ответил Гарольд. — Если только ты не собираешься спуститься вниз и поинтересоваться настроением толпы.

Надин вздрогнула.

Гарольд, соскользнув со стола, поморщился от иголок, пронзивших затекшие ноги.

— Гарольд… — Надин попыталась прикоснуться к нему, но он отшатнулся. Не глядя на нее, он начал складывать палатку.

— Я думаю, нам лучше подождать до завтра… — робко начала она.

— Конечно, — съязвил он. — Чтобы человек двадцать или тридцать развлечения ради уселись на свои велосипеды и схватили нас! Ты когда-нибудь слышала, что сделали с Муссолини?

Она моргнула. Гарольд свернул палатку и крепко затянул ремни.

— И больше мы не прикасаемся друг к другу. С этим покончено. Этим Флегг добился того, чего хотел. Мы уничтожили Комитет Свободной Зоны. Они стерты с лица земли. Они могут запустить свою электростанцию, но как функционирующая группа они сметены. Он даст мне женщину, по сравнению с которой ты будешь выглядеть огородным пугалом, Надин. А ты… ты получишь его. Счастливые денечки, не так ли?

— Гарольд… пожалуйста… — Надин плакала. Гарольд видел ее лицо в зареве пожара и почувствовал к ней жалость. Он вытеснил жалость из своего сердца, как непрошеного гостя-пьянчужку, попытавшегося войти в уютную деревенскую таверну, в которой все отлично знают друг друга. Непоправимый факт убийства навсегда останется в ее сердце — сознание этого болезненно отсвечивало в ее глазах. Ну и что же? Все это было и в его глазах. Отныне им суждено нести эту непомерную ношу.

— Привыкай, — цинично произнес Гарольд. Он стал привязывать палатку к багажнику своего мотоцикла. — Там внизу с ними все кончено, как все кончено и для тех, кто умер во время эпидемии гриппа. Господь отправился поразвлечься и порыбачить, и Он не скоро собирается возвращаться. Кромешная тьма опустилась на землю. Теперь на месте водителя темный человек. Именно он. Так что привыкай. — Надин сдавленно застонала. — Поехали, Надин. Две минуты назад это перестало быть занятным состязанием. Помоги мне упаковать все это дерьмо. Я собираюсь проехать миль сто до восхода солнца.

Через мгновение Надин повернулась спиной к разрушению внизу — разрушению, казавшемуся таким незначительным с огромной высоты, — и помогла Гарольду собрать вещи. А через четверть часа, оставляя пожарище позади себя, разрывая прохладную, ветреную темень, они отправились на запад.

Для Франни Голдсмит окончание этого дня было безболезненным и простым. Спиной она почувствовала теплую волну воздуха и внезапно полетела в ночь.

«Какого черта?» — подумала она.

Она приземлилась на плечо, сильно ударилась, но боли по-прежнему не чувствовала. Франни упала в овраг рядом с домом Ральфа и Ника.

Перед ней, очень аккуратно, на четыре ножки, приземлился стул.

«Какого ЧЕРТА?»

Что-то опустилось на сиденье стула и скатилось вниз.

Что-то капающее. Теряя сознание от ужаса, Франни почувствовала, что это рука.

«Стью? Стью! Что происходит?»

Грохот оглушил ее, отовсюду сыпались обломки. Камни. Куски дерева. Кирпичи. Кусок стекла, покрытый паутиной трещин (наверное, из книжного шкафа, стоявшего в гостиной). Мотоциклетный шлем с ужасной смертельной дырой. Она видела все очень четко… возможно, слишком четко. А ведь секунду назад было очень темно…

«О Стью, о Боже, где же ты? Что происходит? Ник? Ларри?»

Кричали люди. А кругом все грохотало и дребезжало. Было светлее, чем днем. Каждый камешек отбрасывал тень. Обломки дождем сыпались вокруг нее. Доска с торчащим из нее шестидюймовым гвоздем пролетела, чуть не задев ее по носу.

«… РЕБЕНОК!..» А затем пришла еще одна мысль, некое подтверждение предчувствий: «Это сделал Гарольд, это сделал Гарольд, это сделал…»

Что-то ударило ее по голове, шее и спине. Огромная вещь, накрывшая ее, как крышка гроба. «БОГ МОЙ, МОЙ РЕБЕНОК…»

Затем ее засосала темнота, опуская в такое место, куда не мог пробраться даже темный человек.

Глава 12

Птицы. Она слышит пение птиц.

Франни лежала в темноте, очень долго прислушиваясь к щебету птиц, пока не поняла, что темнота не такая уж темная. Она была красноватой, двигающейся, умиротворяющей. Это напомнило ей детство. Субботнее утро, в школу идти не надо, в церковь тоже, день, когда можно спать допоздна. День, когда просыпаться можно потихоньку, лениво и медленно. Лежишь с закрытыми глазами и не видишь ничего, кроме красноватой темноты, которая является ничем иным, как субботним солнечным светом, просачивающимся сквозь тонкую и нежную сеть капилляров век. Ты слушаешь, как птицы щебечут на старом дереве, и, возможно, вдыхаешь запах моря, потому что тебя зовут Франсес Голдсмит и тебе исполнилось одиннадцать лет в то субботнее утро в Оганквите…

Птицы. Она слышит пение птиц.

Но это не Оганквит, это

(Боулдер).

Она долго блуждала в красных потемках и внезапно вспомнила взрыв.

(?Взрыв?)

(!Стью!)

Франни открыла глаза. Пришел внезапный ужас. «Стью!»

А Стью сидел рядом с ее кроватью, Стью с аккуратной повязкой на руке и с ужасной царапиной, подсыхающей на щеке, половина его волос сгорела, но это был Стью, и он был жив, с ней, и когда она открыла глаза, огромное облегчение охватило его, и он сказал:

— Франни. Слава Богу.

— Ребенок, — сказала она. В горле у нее пересохло. Раздался только шепот.

Он посмотрел на нее пустым взглядом, и слепой страх охватил ее тело. Оно застыло и похолодело.

— Ребенок, — повторила она, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Я потеряла ребенка?

И тогда понимание отразилось на его лице. Он неуклюже обнял ее здоровой рукой.

— Нет, Франни, нет. Ты не потеряла ребенка.

И тогда она разрыдалась — жгучие слезы катились по ее щекам, и она страстно обняла его, не обращая внимания на то, что каждый мускул ее тела, казалось, закричал от боли. Она обнимала его. Все остальное потом. Теперь же все, что было нужно ей, находилось в этой залитой солнцем комнате.

Щебет птиц доносился сквозь открытое окно.

Позже она сказала:

— Расскажи мне. Насколько плохо?

Его лицо помрачнело, на нем застыли печаль и нежелание говорить.

— Франни…

— Ник? — прошептала она и громко глотнула. — Я видела руку, оторванную руку…

— Может, лучше немного подождем…

— Нет. Мне нужно знать. Насколько ужасно?

— Семеро погибших, — глухо ответил Стью. — Мы еще удачно отделались. Все могло быть намного хуже.

— Кто, Стюарт?

Он неуклюже взял ее за руку.

— Ник был одним из них, дорогая. Там была стеклянная панель — ты знаешь, тонированное стекло, — и оно… оно… — Он замолчал, взглянув на свои руки, затем снова посмотрел на нее. — Он… мы смогли опознать его по… определенным шрамам… — Он на секунду отвернулся от нее. Франни тяжело вздохнула. Успокоившись немного, он продолжил:

— И Сью, Сьюзен Штерн. Она находилась в доме во время взрыва.

— Это… просто невозможно поверить. — Франни была потрясена.

— Это правда.

— Кто еще?

— Чед Норрис, — ответил он, и Франни снова тяжело вздохнула. Горькая слезинка скатилась из уголка глаза, она бессознательно смахнула ее.

— Эти трое находились внутри. Это как чудо — только трое. Брэд говорит, что в том шкафу было не менее восьми-девяти упаковок динамита. И Ник… он почти… когда я думаю, что он держал эту коробку из-под обуви в руках…

— Не надо, — прервала его она. — Мы же не могли ничего знать.

— Но легче от этого не становится, — ответил Стью.

Четверо других были людьми, приехавшими на мотоциклах — Андреа Терминелло, Дин Вайкофф, Дейл Педерсен и совсем юная девушка по имени Пэтси Стоун. Стью не сказал Франни, что Пэтси, которая обучала Лео игре на флейте, ударило и практически обезглавило обломком магнитофона Глена Бейтмена.

Франни кивнула, и у нее потянуло шею. При малейшем движении ее спина, казалось, так и заходится криком.

Двадцать человек было ранено, и один из них, Тедди Вейзак, не имел шансов на выздоровление. Состояние еще двоих было критическим. Мужчина по имени Льюис Дешан потерял глаз. Ральф Брентнер потерял третий и четвертый пальцы на левой руке.

— У меня серьезные увечья? — спросила Франни.

— У тебя повреждены сухожилия, растяжение позвоночника и сломана ступня, — сказал Стью. — Так сказал мне Джордж Ричардсон. Взрывной волной тебя отбросило в овраг. Перелом и растяжение связок позвоночника ты получила, когда на тебя упала кушетка.

— Кушетка?

— Разве ты не помнишь?

— Мне показалось, что это крышка от гроба…

— Это была кушетка. Я сам сбрасывал ее с тебя. Я озверел… это было что-то вроде истерики. Ларри хотел помочь мне, но я вмазал ему по физиономии. Представляешь, до чего я дошел? — Франни прикоснулась к его щеке, и Стью накрыл ее ладонь своей. — Я думал, что ты мертва. Я помню, как думал, что не знаю, что буду делать, если это так. Наверное, сошел бы с ума.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Стью обнял ее, очень осторожно и нежно.

— Гарольд? — после некоторого молчания произнесла Франни.

— И Надин Кросс, — кивнул он. — Они навредили нам. Очень сильно. Но все же они не добились того результата, на который рассчитывали. И если мы поймаем его прежде, чем они слишком далеко продвинутся на запад… — Вытянув перед собой руки, израненные и поцарапанные, он соединил их с неожиданным хлопком. На его запястьях выступили жилы. А на лице появилась холодная усмешка, от которой Франни передернуло. Это было так знакомо.

— Не улыбайся так, — попросила она. — Никогда.

Усмешка растаяла.

— Люди прочесывают холмы в поисках их с самого рассвета, — продолжал он. — Но я не думаю, что их найдут. Я приказал всем не отходить дальше чем на пятьдесят миль западнее Боулдера что бы ни случилось, и я думаю, что Гарольд достаточно умен, чтобы постараться уехать как можно дальше. Теперь мы знаем, как им удалось это сделать. Они подсоединили взрывчатку к рации…

Франни тяжело вздохнула, и Стью встревоженно посмотрел на нее:

— Что случилось, любимая? Спина болит?

— Нет. — Франни поняла, что имел в виду Стью, говоря о том, что Ник держал коробку из-под обуви в руках, когда произошел взрыв. Она поняла все. Медленно произнося слова, Франни рассказала ему о мотках проводов и коробке от переносной рации под столом для игры в настольный хоккей.

— Если бы мы обыскали весь дом, а не только забрали этот проклятый д-дневник, мы, возможно, нашли бы бомбу, — срывающимся голосом закончила она. — Ник и Сью б-были бы жи-и-и-вы и…

Стью прервал ее:

— Так вот почему Ларри выглядел таким угнетенным сегодня утром! А я-то считал, что это из-за моей несдержанности. Франни, как же вы могли знать? Откуда?

— Мы должны были! Должны! — Она уткнулась лицом в его плечо. И снова слезы, рыдания. Он обнимал ее, неуклюже склонившись над больничной койкой.

— Я не хочу, чтобы ты во всем винила себя, Франни. Это уже случилось. Уверяю тебя, не было никакой возможности узнать — разве только что вызвать подразделение взрывников — что-то наверняка по нескольким моткам проводов и пустой коробке. Если бы они оставили несколько упаковок динамита или капсюль детонатора, тогда все было бы иначе. Но они замели следы. Я не виню тебя, да и никто в Свободной Зоне не винит тебя.

Пока он говорил, в ее уме формировались, соединяясь, две мысли.

«В доме находились только трое… это как чудо».

«Матушка Абигайль… она вернулась… о, она в ужасном состоянии… нам нужно чудо!»

Постанывая от боли, Франни немного приподнялась, чтобы лучше видеть лицо Стью.

— Матушка Абигайль, — сказала она. — Мы все оказались бы в доме во время взрыва, если бы не приехали эти люди, чтобы сообщить нам…

— Это как чудо, — повторил Стюарт. — Она спасла нам жизнь. Даже если бы она и… — Он замолчал.

— Стью?

— Она спасла нам жизнь, вернувшись именно в этот момент, Франни. Она спасла наши жизни.

— Она умерла? — Франни сжала его руку. — Стью, она тоже мертва?

— Она вернулась в город где-то без четверти восемь. Мальчик Ларри Андервуда вел ее за руку. Он снова не мог говорить, ты знаешь, это случается с ним, когда он волнуется, но он привел ее к Люси. А потом матушка просто лишилась чувств. — Стью покачал головой. — Господи, понятия не имею, как она вообще могла так много пройти… и что она ела и делала… вот что я скажу тебе, Фран. Есть нечто в мире — и вне его, — о чем я даже не догадывался, живя в Арнетте. Я думаю, что эта женщина — посланница Господа. Или была таковой.

Франни закрыла глаза.

— Она умерла, да? Ночью. Она вернулась, чтобы умереть.

— Она еще не умерла. Но скоро. Джордж Ричардсон говорит, что она недолго протянет, но она еще жива. — Стью откровенно и незащищенно взглянул на нее. — И я боюсь. Своим возвращением она спасла нам жизнь, но я боюсь ее, и я боюсь тех причин, по которым она вернулась.

— Что ты имеешь в виду, Стью? Матушка Абигайль никогда не причинит вреда…

— Матушка Абигайль делает то, что велит ей Бог, — резко произнес он. — И этот самый Бог убил своего собственного Сына, так говорят.

— Стью!

Огонь погас в его глазах.

— Я не знаю, зачем она вернулась, и есть ли ей вообще что сообщить нам. Я просто не знаю. Возможно, она умрет, так и не придя в сознание. Джордж говорит, что это более вероятно. Но зато я знаю, что взрыв… и смерть Ника… и ее возвращение… все это сняло шоры с сознания людей. Они говорят о нем. Они знают, что взрыв подстроил Гарольд. Черт, я тоже так думаю. Многие говорят, что и возвращение матушки Абигайль в таком состоянии — тоже дело рук Флегга. Что касается меня, то я не знаю. Я ничего не понимаю, но я напуган. Как будто у меня предчувствие плохого конца. Раньше я не испытывал такого чувства, но оно возникло теперь.

— Но ведь есть мы, — почти умоляя его, произнесла Франни. — Ведь есть мы и ребенок, разве не так? Разве не так?

Стью долго молчал. Франни не думала, что дождется ответа. И тут он сказал:

— Да. Но сколько времени это продлится?

Когда в этот день, третьего сентября, начало смеркаться, люди стали медленно стекаться — почти бесцельно — к дому Ларри и Люси. Поодиночке, по двое, по трое. Они рассаживались на ступеньках домов, помеченных крестиком — изобретением Гарольда. Они рассаживались на лужайках, высохших за столь продолжительное лето. Они тихонько переговаривались. Они курили сигареты и трубки. Брэд Китчнер с рукой на перевязи и костылем тоже был здесь. Здесь была Кэнди Джонс, показался и Рич Моффет с двумя бутылками «Блэк Велвет». Норман Келлогг сидел рядом с Томми Джеринджером, закатанные рукава которого открывали загорелые бицепсы. Рукава парнишки Джеринджера тоже были закатаны в явном подражании отцу. Гарри Данбартон и Сэнди Дю Чинз застыли, держась за руки. Дик Воллмен, Чип Хобарт и шестнадцатилетний Тони Донахью, примостившись на шлакобетонном блоке в полуквартале от дома Ларри, передавали из рук в руки бутылку «Канадиен клаб», запивая спиртное теплым лимонадом. Пэтти Крогер сидела рядом с Ширли Хэммет. Между ними лежал пакет с едой, но они едва притронулись к ней. К восьми часам вечера улица была запружена людьми, и все они не отрывали глаз от дома. Перед ним рядом с мотоциклом Ларри стоял огромный «кавасаки-650», принадлежавший Джорджу Ричардсону.

Ларри наблюдал за собравшимися через окно спальни. Позади него, на их с Люси кровати, лежала матушка Абигайль, она была без сознания. Сухой дух болезни, исходящий от нее, распространялся по комнате, и Ларри тошнило от этого — а ведь он ненавидел это состояние, — но он не двигался. Это была его кара за то, что он остался жив, в то время как Ник и Сью погибли. Позади слышались приглушенные голоса собравшихся у ее смертного одра. Джорджу необходимо было отлучиться в больницу, чтобы проверить состояние остальных пациентов. Теперь их осталось только шестнадцать. Троих отправили домой. А Тедди Вейзак скончался.

Сам же Ларри не получил даже царапины. Тот же прежний старина Ларри — не теряет головы, пока остальные кладут свои. Взрывная волна отбросила его через подъездную дорожку на цветочную клумбу, но ни единой царапины. Обломки шрапнелью падали вокруг него, но ни один не задел его. Ник погиб, Сьюзен мертва, а он даже не ранен. Да, тот же прежний Ларри Андервуд.

Бдение в доме, бдение на улице. Полным-полно людей. Более шестисот. Гарольд, тебе бы следовало вернуться с дюжиной ручных гранат и довести дело до конца. Гарольд.

Он шел за Гарольдом через всю страну, следовал за Обертками «Пэйдэй» и остроумными импровизациями. Ларри чуть не лишился пальцев, набирая бензин в Уэльсе. Гарольд же просто нашел отверстие клапана и использовал сифон. Именно Гарольд внес столько ценных предложений. Гарольд предложил утвердить их Комитет общим списком. Умный Гарольд. Гарольд и его дневник. Гарольд и его улыбка.

Хорошо было говорить Стью, что никто не мог догадаться о задуманном Гарольдом и Надин по нескольким моткам проволоки. Но для Ларри такое оправдание не подходило. Он же видел великолепную изобретательность Гарольда прежде. Он обязан был догадаться. Инспектор Андервуд был неотразим в деле с конфетными обертками, а вот дело с динамитом оказалось ему не по зубам. Откровенно говоря, инспектор Андервуд оказался дерьмовым ослом, дыркой от бублика.

«Ларри, если бы ты знал…»

Голос Надин.

«Если хочешь, я стану на колени и буду умолять тебя».

Это был еще один шанс предотвратить гибель и разрушение… тот, о котором он никогда бы не посмел рассказать. Неужели и тогда план уже был составлен? Возможно. Если и не конкретно эта бомба, присоединенная к рации, то, значит, некий общий план.

План Флегга.

Да — за всем постоянно стоял Флегг, повелитель марионеток, дергающий за веревочки Гарольда, Надин, Чарли Импенинга. Бог знает, какое количество других людей. Жители Зоны с удовольствием стерли бы Гарольда в порошок, но это было делом рук Флегга… и Надин. Кто же подослал ее к Гарольду, если не Флегг? Но прежде, чем пойти к Гарольду, она пришла к Ларри. А он отверг ее!

Но как он мог согласиться? Ведь у него были определенные обязательства перед Люси, он нес ответственность за нее. Это было очень важно не только из-за нее, но и из-за себя самого — он чувствовал, что его легко можно было уничтожить как человека, стоящего за добро. Поэтому он отверг Надин и считал, что Флегг удовлетворен событиями предыдущей ночи… если только его действительно зовут Флегг. О, Стью остался жить, и он говорит от имени Комитета — он был голосом, которым не мог воспользоваться Ник. Глен был жив, а его Ларри считал мозговым центром Комитета, но Ник был сердцем Комитета, а Сьюзен вместе с Франни — его совестью. «Да, — горько подумал Ларри, — ублюдок отлично поработал. Он должен щедро наградить Гарольда и Надин, когда те доберутся до него».

Ларри отвернулся от окна, ощущая тупую головную боль. Ричардсон пытался нащупать пульс матушки Абигайль. Лори возилась с капельницей. Дик Эллис стоял рядом. Люси, сидя у двери, смотрела ни Ларри.

— Как она? — спросил Ларри Джорджа.

— Все так же, — ответил Ричардсон.

— Она переживет эту ночь?

— Не могу сказать, Ларри.

Женщина, лежавшая на кровати, выглядела как скелет, обтянутый тончайшей пепельно-серой кожей. Сразу трудно было определить ее пол. У нее выпали почти все волосы; грудь усохла; из полуоткрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Ларри она напомнила виденные им фотографии юкатанских мумий — не разложившихся, но усохших.

Да, вот чем она была теперь: не матушкой, а мумией. Остался только хриплый звук ее дыхания, как легкое дуновение ветерка, шуршащего в сухой траве. И в чем только держится ее жизнь? Ларри удивлялся… и через это провел ее Бог? И зачем? Должно быть, это проделки космического шутника. Джордж сказал, что он слышал о таких случаях, но ни один из них не был настолько экстремальным, к тому же он никак не ожидал, что сам столкнется с чем-то подобным. Она как-то… съедала сама себя. Ее тело продолжало функционировать, когда оно уже давным-давно должно было бы умереть от недоедания. От истощения она поломала те кости, которые вообще невозможно было сломать. Люси, которая укладывала ее в кровать, сказала Ларри тихим удивленным голосом, что матушка весит не больше детского воздушного змея — вещицы, которая только и ждала дуновения ветра, чтобы навсегда унестись в неведомые дали.

И теперь из своего угла у двери, удивив всех, Люси заговорила:

— Ей нужно что-то сообщить вам.

Лори неуверенно произнесла:

— Она в глубокой коме, Люси… шанс, что она когда-нибудь придет в сознание…

— Она вернулась, чтобы что-то сообщить нам. И Господь не позволит ей уйти без этого.

— Но что бы это могло быть, Люси? — спросил ее Дик.

— Не знаю, — ответила Люси, — но я боюсь услышать это. Это я знаю. Со смертями не покончено. Это только начало. Вот чего я боюсь.

Воцарившуюся продолжительную тишину нарушил Джордж Ричардсон:

— Мне нужно в больницу. Лори, Дик, вы оба понадобитесь мне.

«Вы ведь не собираетесь оставить нас один на один с этой мумией?» — чуть было не спросил Ларри, но вовремя прикусил язык.

Троица подошла к двери, и Люси подала им их пальто. Вечером похолодало до шести градусов — не слишком уютно было разъезжать на мотоциклах в одних рубашках.

— Мы можем чем-нибудь помочь ей? — тихо спросил Ларри.

— Люси знает, как пользоваться капельницей, — ответил Джордж. — Больше ничего. Ты же видишь… — Он замолчал. Конечно, они все видели. Это лежало на кровати.

— Спокойной ночи, Ларри, Люси, — попрощался Дик.

Они вышли. Ларри вернулся к окну. На улице все встали. Она жива? Умерла? Умирает? А может, исцелена Божественной силой? Она что-нибудь сказала? Люси обняла Ларри за талию.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Он прильнул к ней, опустив голову, и беспомощно затрясся.

— Я люблю тебя, — спокойно повторила она. — Все хорошо. Выпусти из себя это, Ларри. Пусть оно уйдет.

Он плакал. Слезы были горячи и тяжелы, как пули.

— Люси…

— Ш-ш-ш. — Ее руки на его спине; ее успокаивающие руки.

— О, Люси, Боже мой, что же это такое? — шептал он в ее шею, а она что есть силы прижимала его к себе, ничего еще не зная, а позади них тяжело дышала матушка Абигайль, продолжая оставаться на самом дне комы.

Джордж ехал по улице со скоростью пешехода, то и дело отвечая на немые вопросы: Да, все еще жива. Прогнозы плохи. Нет, она ничего не сказала, да и вряд ли что-нибудь скажет. Расходитесь по домам. Если что-нибудь произойдет, вам сообщат.

Завернув за угол, они прибавили скорость и направились в больницу. Выхлопы их мотоциклов отдавались эхом, оно ударялось и отскакивало от зданий, а затем таяло в пустоте.

Но люди не расходились по домам. Они продолжали стоять, теперь обсуждая каждое произнесенное Джорджем слово. Прогнозы — что бы это значило? Кома. Смерть мозга. Мозг ее мертв. С таким же успехом можно ожидать, что заговорит банка с консервированными грушами, как и человек с мертвым мозгом. Что ж, возможно, так бы оно и было, если бы это была естественная ситуация, но теперь ведь все так неестественно изменилось.

Люди снова сели. Стемнело, В окнах дома, в котором лежала умирающая, зажегся свет газовых ламп. Позже люди разойдутся по домам и проведут ночь без сна.

Разговоры постепенно стали касаться темного человека.

— Если матушка Абигайль умрет, не будет ли это означать, что он сильнее?

— Что ты имеешь в виду под «не обязательно»?

— Я настаиваю, что он просто Сатана.

— Антихрист, так бы я сказал. Мы переживаем Армагеддон… в этом нет никаких сомнений. «И обрушился гаев…» Мне это напоминает о супергриппе.

— Говорят, что Гитлер быт Антихристом.

— Если эти сны вернутся, я покончу с собой.

— Во сне я видел себя на станции метро, а он был контролером, только я не мог увидеть его лицо. Я был испуган. Я вбежал в туннель метро. И потом я услышал его, он гнался за мной. И догонял.

— А мне снилось, что я опускаюсь в погреб за консервированным арбузом и замечаю, что кто-то стоит у печи… какая-то тень. И я понимаю, что это он.

Затянули свою песню цикады. На небе появились звезды. Стало прохладнее. Напитки были выпиты. Огоньки трубок и сигарет мерцали в темноте.

— Я слышал, что люди с электростанции продолжают выключать электроприборы.

— Вот и хорошо. Если вскоре не появятся свет и отопление, у нас возникнет множество проблем.

Тихий шепот, теперь уже безликий в темноте.

— Я думаю, что этой зимой нам ничего не грозит. Наверняка. Для него все дороги закрыты. Слишком много машин и снега. Но весной…

— Думаете, у него есть атомные бомбы?

— Да черт с ними, с этими атомными, что, если у него есть парочка нейтронных?

— Или самолеты?

— Что же делать?

— Не знаю.

— Будь я проклят, если знаю.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Вырыть яму, прыгнуть в нее и закрыть крышку.

Около десяти часов к толпе подошли Стью Редмен, Глен Бейтмен и Ральф Брентнер и стали раздавать листовки, прося оповестить всех отсутствующих. Глен слегка прихрамывал, потому что удар выброшенной взрывом кухонной плиты лишил его куска плоти с правой икры. В листовке было сказано: «СОБРАНИЕ СВОБОДНОЙ ЗОНЫ. ЗАЛ «МАНЗИНГЕР». 4 СЕНТЯБРЯ, 20.00».

Казалось, это послужило сигналом. Люди молча растворялись в темноте. Большинство уносили листовки с собой. Люди отправлялись по домам, чтобы хоть немного поспать. Если смогут.

Зал был набит до отказа, но в нем стояла гробовая тишина, когда на следующий вечер Стью открыл собрание. Позади него сидели Ларри, Ральф и Глен. Франни попыталась встать, но боль в спине не позволила ей сделать это. Мрачная ирония судьбы, но все это время Ральф держал ее в курсе событий с помощью такой же портативной рации.

— Нам необходимо обсудить некоторые проблемы, — спокойно и уверенно произнес Стью заученную фразу. Его голос звучал во всех уголках замершей аудитории. — Думаю, здесь нет ни одного человека, который бы не знал о взрыве, унесшем жизни Ника, Сью и других, и о возвращении матушки Абигайль. Нам необходимо поговорить о случившемся, но сначала я хотел бы сообщить вам несколько приятных новостей. Послушаем Брэда Китчнера. Брэд?

Брэд поднялся на сцену, уже не так сильно нервничая, как в прошлый раз, и был встречен вялыми аплодисментами. Повернувшись лицом к залу, он взялся за микрофон обеими руками и сказал просто:

— Завтра собираемся включить.

На этот раз аплодисменты прозвучали громче. Брэд поднял руки, но аплодисменты накатывались на него волнами не менее тридцати секунд. Позже Стью сказал Франни, что если бы не события двух последних дней, то Брэда подхватили бы на руки и пронесли по залу, как игрока, забившего решающий гол в последние тридцать секунд матча на чемпионате мира. Конец лета была настолько близок, что, по сути, Брэд и был таким игроком.

Наконец аплодисменты стихли.

— Мы включим электричество в полдень, и мне бы хотелось, чтобы все находились дома и были готовы. Готовы к чему? Ко всякому. А теперь послушайте, это важно. Во-первых, выключите все выключатели и все электроприборы в своих домах. Во-вторых, сделайте то же самое в пустующих соседних домах. В-третьих, если вы обнаружите запах газа, найдите источник запаха и перекройте его. В-четвертых, если вы услышите сирену пожарной машины, то отправляйтесь за ней… но никакой спешки, поступайте обдуманно. Нам не нужны лишние жертвы. А теперь — есть вопросы?

Вопросов было несколько, в основном уточнение сказанного Брэдом. Он терпеливо отвечал на каждый, но все же нервно мял в руках свой блокнот.

Когда вопросы иссякли, Брэд сказал:

— Мне хотелось бы поблагодарить всех, кто не покладая рук трудился на станции. И хочу напомнить членам Комитета по электричеству, что он продолжает функционировать. Нужно проверить линии, утечку электроэнергии, необходимо привезти горючее из Денвера. Надеюсь, мы справимся. Мистер Глен Бейтмен утверждает, что нас будет десять тысяч человек к тому времени, когда полетят белые мухи, и намного больше к весне. К концу следующего года нужно будет подключить к сети электростанции в Денвере и Лонгмонте…

— Только в том случае, если удастся справиться с тем ублюдком! — хрипло выкрикнул кто-то из задних рядов.

Воцарилась гробовая тишина. Брэд стоял, сжимая побелевшими пальцами свой блокнот, лицо его было мертвенно-бледным. «Он не сможет закончить», — подумал Стью, но тут Брэд удивительно ровным голосом продолжил свою речь:

— Мое дело — электричество. Но я считаю, что мы еще долго будем жить здесь после того, как тот другой парень умрет и исчезнет с лица земли. Если бы я думал иначе, то собирал бы моторы на его стороне. Но я бы на него не ставил.

Кто-то из зала крикнул: — Ты абсолютно прав!

На этот раз аплодисменты были громкими и продолжительными, почти безумными, но было в этом нечто, что не понравилось Стью. Ему долго пришлось стучать своим молоточком, чтобы успокоить собравшихся.

— Следующий вопрос повестки дня…

— Плевать на твою повестку! — резко выкрикнула молодая женщина. — Поговорим о темном человеке! Поговорим о Флегге! Уже давно пора!

Рев одобрения. Выкрики неодобрения выбором слов, употребленных молодой женщиной. Стук сидений.

Стью с такой силой грохнул молоточком, что у того слетела головка.

— Здесь все-таки собрание! — крикнул он. — У вас будет возможность поговорить о том, о чем вы хотите, но пока председатель здесь я, я хочу… требую… ПОРЯДКА! — Он прокричал последнее слова настолько громко, что оно бумерангом пролетело по залу, и люди, наконец, успокоились. — А теперь, — голос Стью был предельно тихим и спокойным, — отчет о том, что произошло в доме Ральфа вечером второго сентября, и думаю, что сделать это предстоит мне, поскольку я избран для поддержания правопорядка.

Снова наступила тишина, но, как и аплодисменты, приветствовавшие последнюю фразу Брэда, Стью не нравилась эта тишина. Люди напряженно подались вперед, на лицах застыло жадное выражение. Он был неприятно поражен, как будто за последние сорок восемь часов жители Свободной Зоны радикально изменились, и теперь он не понимал, что же это такое. У него возникло то же чувство, что и в Центре вирусологии в Стовингтоне, когда он пытался отыскать выход, — ощущение себя мухой, запутавшейся в паутине. Вокруг было так много незнакомых лиц… Но сейчас не было времени для размышлений. Он кратко описал события, предшествовавшие взрыву, опуская предчувствия Франни; для этого настроение у собравшихся было неподходящим.

— Вчера утром я, Брэд и Ральф, обследовали руины близлежащих трех домов и обнаружили, что причиной взрыва стал динамит, присоединенный к приемному устройству. Бомба была подложена во встроенный в гостиной шкаф. Билл Скенлон и Тед Фремптон нашли еще одну такую же рацию в горах, на Плато Восходящего Солнца, и мы предполагаем, что бомбу взорвали сигналом именно оттуда. Это…

— Предполагаем! — выкрикнул из третьего ряда Тед Фремптон. — Это сделал ублюдок Лаудер и его проститутка!

Встревоженный гул пронесся по залу.

«И это отличные парни? Да им же наплевать на Ника, Сью, Чеда и остальных. Они же настоящие линчеватели! Они хотят только одного: схватить Гарольда и Надин и растерзать их… чем оке это лучше позиции темного человека?»

Стью поймал взгляд Глена: тот предложил ему незаметное, весьма циничное пожатие плечами.

— Если с места раздастся еще хоть один выкрик, я объявлю собрание закрытым, а вы сможете поговорить друг с другом, — сказал Стью. — Это же не ярмарка. Если мы не будем придерживаться порядка, то к чему придем? — Тед Фремптон зло смотрел на него, Стью выдержал его пронизывающий взгляд. Через пару секунд Тед опустил глаза.

— Мы подозреваем Гарольда Лаудера и Надин Кросс. У нас есть на то веские причины. Несколько косвенных улик. Но пока против них нет ни одной прямой улики, и я надеюсь, что вы будете помнить об этом. — Переждав волну приглушенного шепотка, он продолжал: — Я предупредил вас. Если они случайно забредут обратно в Боулдер, я прошу привести их ко мне. Я закрою их в камере, а Эл Банделл проведет расследование… они получат возможность законной защиты. Мы… мы должны жить здесь честно. Предполагается, что здесь собрались хорошие люди. Думаю, вы знаете местонахождение плохих. А быть хорошими означает вести себя цивилизованно во всех отношениях.

Стью с надеждой посмотрел в зал, но увидел только смущенное негодование. Стью Редмен, говорили эти глаза, видел, как двое его лучших друзей отправились в ад, а теперь защищает повинных в случившемся.

— Клянусь, что считаю их виновными, — произнес он. — Но все необходимо делать законно. И я заявляю вам, что так оно и будет.

Взгляды пронзали его насквозь. Больше тысячи пар глаз, и за каждой из них стояла мысль: «Что за чушь ты несешь? Они ушли. Ушли на запад. А ты поступаешь так, будто они отправились в двухдневный поход».

Стью налил в стакан воды и отпил немного, стараясь не обращать внимание на ее кипяченый привкус.

— В любом случае мы стоим на этом, — хрипло произнес он. — Теперь нам предстоит следующее: необходимо дополнить численность Комитета до семи человек. Мы не станем делать этого сегодня, но вы должны подумать над возможными кандидатурами… — Заметив поднявшуюся руку, Стью сказал: — Говорите. Только представляйтесь.

— Шелдон Джонс, — представился огромный мужчина в шерстяной рубашке. — Почему бы нам не избрать недостающих двоих сегодня же? Я предлагаю Теда Фремптона.

— Я поддерживаю! — выкрикнул Билл Скенлон. — Прекрасное предложение!

Тед Фремптон вскинул руки и сжал их над головой, вызывая аплодисменты, и Стью снова ощутил непонятное чувство отчаяния и растерянности. Они собирались заменить Ника Андроса Тедом Фремптоном? Это было как дурная шутка. Тед попробовал свои силы в Комитете по электричеству, но ему показалось, что там нужно слишком много работать. Он перешел в Похоронный комитет, там ему понравилось немного больше, но Чед Норрис как-то заметил Стюарту, что Тед один из тех парней, которые превращают перекур в обед, а обед в выходной день. Он поторопился присоединиться к поискам Гарольда и Надин, возможно, потому, что это давало ему шанс. Он и Билл Скенлон наткнулись на рацию в горах по счастливой случайности (и, надо отдать должное Теду, он подчеркнул это), но с тех пор он вел себя дерзко и самоуверенно, а Стью это не нравилось.

Стью снова поймал взгляд Глена и почти прочитал циничную мысль в его глазах: «Может быть, нам попросить Гарольда избавиться и от этого приятеля?»

Слово, использованное Никсоном, неожиданно пришло ему на ум, и Стью ухватился за него, внезапно понимая источник своего отчаяния и чувства дезориентации. Слово это было «мандат». Их мандат исчез. Он погребен два дня назад в огне и грохоте.

Стью сказал:

— Ты можешь и знать, кого ты хочешь, Шелдон, но я думаю, что есть и другие люди, которые хотят обдумать эту проблему. Давайте проголосуем. Те, кто хочет избрать двоих кандидатов в Комитет сегодня же, скажите «да».

Раздалось несколько голосов.

— Те, кто хочет поразмыслить, скажите «нет».

«Нет» прозвучало громче, но не намного. Большинство молчало, как будто эта проблема их не касалась.

— Ладно, — произнес Стью. — Мы планируем провести собрание в зале «Манзингер» через неделю, 11 сентября, и избрать двух недостающих членов Комитета.

«Ужасная эпитафия. Ник. Извини». — А теперь доктор Ричардсон расскажет вам о матушке Абигайль и о здоровье остальных пострадавших во время взрыва. Док?

Ричардсон сорвал солидный куш аплодисментов, вставая и протирая очки. Он сообщил, что в результате взрыва погибло девять человек, трое до сих пор в критическом состоянии, у двоих положение довольно серьезное, восемь в удовлетворительном, состоянии.

— Учитывая силу взрыва, считаю, что удача с нами. А теперь что касается матушки Абигайль.

Люди подались вперед.

— Считаю, что достаточно будет прошлого утверждения: я ничего не могу сделать для нее.

Шепоток, пробежав по рядам, замер. Стью увидел печаль, но не удивление.

— Жители Зоны, прибывшие сюда раньше меня, сказали, что этой даме больше ста восьми лет. Я не могу ручаться за это, но она самый старый человек, которого я когда-либо встречал или лечил. Мне сказали, что она отсутствовала более двух недель, и мое мнение — нет, мое утверждение — таково, что за этот период ее диета вообще не включала в себя приготовленную пищу. Похоже, она питалась корешками, травами и тому подобным. — Он помолчал. — Со времени своего возвращения у нее лишь однажды был стул, он содержал травинки и веточки.

— Господи, — пробормотал кто-то, и невозможно было определить, принадлежал этот голос мужчине или женщине.

— Одна рука носит следы прикосновения ядовитого плюща. Нога покрыты язвами, которые могли бы зажить, если бы ее состояние не было…

— Эй, прекрати! — вставая, крикнул Джек Джексон. Его побелевшее от ярости лицо было несчастным. — Неужели тебя не учили правилам хорошего тона?

— Хороший тон — не моя профессия, Джек. Я лишь сообщаю о ее состоянии. Она в состоянии комы, полное истощение организма, но, самое главное, она очень, очень стара. Я считаю, что она умрет. Если бы это была не она, я с уверенностью утверждал бы это. Но… как и всем вам, она мне снилась. Она и тот, другой.

Снова тихий шепот, как пронесшийся ветерок, и Стью почувствовал, как у него по спине забегали мурашки.

— Лично мне сны столь противоположной направленности кажутся мистикой, — сказал Джордж. — Тот факт, что они снились нам всем, по-видимому, доказывает по крайней мере телепатические способности. Но я не изучал парапсихологию и теософию, так же как и хорошие манеры, по той же самой причине: это не сфера моей деятельности. Если эта женщина от Бога, Он может решить исцелить ее. Я же не могу. Скажу больше — даже тот факт, что она до сих пор жива, кажется мне в некотором роде чудом. Таково мое мнение. Вопросы есть?

Вопросов не было. Люди, застыв, смотрели на него, многие не скрывали слез.

— Спасибо, — произнес Джордж и вернулся на свое место при мертвой тишине в зале.

— Ладно, — прошептал Стью Глену. — Теперь ты.

Глен без представления подошел к микрофону и фамильярно взял его в руки.

— Мы обсудили все, кроме проблемы темного человека, — начал он.

Снова шепоток. Несколько человек инстинктивно перекрестились. Пожилая женщина в левом проходе быстро приложила руки к глазам, рту и ушам, как бы имитируя движения Ника Андроса, а затем опустила их на черную сумочку, лежащую у нее на коленях.

— Мы касались этого вопроса на закрытых заседаниях нашего Комитета, — продолжал Глен, тон его был спокоен и рассудителен, — и у нас возникла проблема, стоит или нет обсуждать этот вопрос на общем собрании. Дело в том, что никто в Зоне, казалось, не хотел говорить об этом, по крайней мере после всех тех кошмаров, преследовавших нас по дороге сюда. Возможно, была необходима передышка. Теперь я считаю, что настало время поднять этот вопрос. Вытащить его на свет. В арсенале полиции было такое приспособление, называемое роботом-художником. Оно использовалось для воссоздания внешности преступника по показаниям свидетелей. В нашем случае речь о лице не может идти, но мы сможем хоть как-то очертить образ Противника. Я со многими разговаривал на этот счет, так что позвольте мне представить вам своего робота-художника.

— Кажется, этого мужчину зовут Ренделл Флегг, хотя некоторые упоминают такие имена, как Ричард Фрай, Роберт Фримонт и Ричард Фриментл. Инициалы Р.Ф. могут иметь определенное значение, но никто из жителей Свободной Зоны не знает, какое именно. Его присутствие — по крайней мере, в снах — вызывало чувство беспокойства, страха, ужаса. И во всех случаях физическое ощущение его ассоциировалось с холодом.

Кивки согласия, снова взволнованный шепоток. Стью подумал, что собравшиеся напоминают мальчишек, только что открывших для себя секс, сравнивающих ощущения и удивляющихся их абсолютному сходству. Он прикрыл улыбку рукой, наказав себе поделиться позднее этой мыслью с Франни.

— Этот Флегг находится на Западе, — продолжал Глен. — Одинаково много людей «видели» его в Лас-Вегасе, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Портленде. Некоторые — и матушка Абигайль среди них — утверждают, что Флегг распинает на крестах тех, кто не с ним. Все они считают, что между ним и нами формируется конфронтация и что Флегг ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить нас. А это означает очень многое. Вооруженная сила. Ядерное оружие. Возможно… грипп.

— Я бы хотел сразиться с этим грязным ублюдком! — выкрикнул Рич Моффет. — Я бы выдал ему дюжину таких вирусов!

Взрыв смеха снял напряжение. Глен улыбнулся. Он объяснил Ричу его задачу за полчаса до собрания, и Рич справился с ней великолепно. Плешивый был абсолютно прав, Стью убедился в этом: знание социологии отлично помогает при проведении многолюдных сборищ.

— Итак, я подчеркнул все, что знаю о нем, — продолжал Глен. — Последнее мое заявление, прежде чем открыть дискуссию по этому вопросу, следующее: я считаю, Стью прав, говоря, что мы должны поступить с Гарольдом и Надин цивилизованным образом, если мы поймаем их, но, как и он, я не верю в то, что они попадутся. Как и он, я считаю, что они сделали все это по приказу Флегга. — Его слова прогремели по залу. — И с этим человеком нам предстоит иметь дело. Джордж Ричардсон сказал вам, что мистицизм не входит в область его интересов. Как и в мою. Но я скажу следующее: я считаю, что умирающая старая женщина каким-то образом представляет силы добра, точно так же как Флегг — силы зла. Я думаю, что контролирующие ее силы использовали ее для того, чтобы собрать нас вместе. Не думаю, что эта сила намеревается покинуть нас в данный момент. Возможно, нам следует обсудить это и подчеркнуть важность некоторых сведений, уловить смысл снившихся нам кошмаров. Возможно, нам необходимо решить, что же нам с ним делать. Но он не сможет просто так прийти и захватить Боулдер будущей весной, если вы будете бдительны. А теперь передаю слово Стью.

Последние слова Глена потонули в буре аплодисментов, и Глен, весьма довольный, вернулся на место. Он перемешал их огромной кочергой… или его слова были для них волшебной музыкой? Не важно. Они более безумствовали, чем боялись, они были готовы к переменам (хотя их желание может и поубавиться к апрелю, охлажденное долгой зимой)… но больше всего они были готовы к разговору.

И люди говорили следующие три часа. После полуночи некоторые ушли, но таковых было немного. Как подозревал Ларри, это не предвещало ничего хорошего. Было много безумных предложений: бомбардировка и/или запуск собственной ракеты с ядерной боеголовкой, переговоры на высшем уровне, предложение направить отряд уничтожения. Практических идей было мало.

В последний час люди вставали один за другим и пересказывали собственные сны, казалось, к нескончаемому удивлению присутствующих. Стью это снова напомнило бесконечные мальчишечьи базары о сексе, на которых он присутствовал (в основном в роли слушателя), будучи подростком.

Глен был удивлен и растроган возрастающим желанием собравшихся говорить в атмосфере возбуждения и взволнованности, сменившей тупое безразличие, царившее в начале собрания. Огромный катарсис, требовавшийся давным-давно, наступил, и он тоже напоминал разговоры о сексе, но совсем по-другому. Они говорили как люди, думал он, долгое время хранившие в тайне свою вину, неадекватно оценивавшие собственное поведение и вдруг открывшие, что высказанные вслух эти вещи вполне обычны. Когда внутренний ужас, посеянный во сне, завершился жатвой в этом словесном марафоне, он стал более управляемым… возможно, даже побежденным.

Собрание закончилось в половине второго ночи, и Глен, уходя с него вместе со Стью, впервые после гибели Ника почувствовал себя хорошо. Он уходил с чувством, что они сделали первый важный шаг для самих себя в той битве, которая им еще только предстояла.

Он ощутил надежду.

Электричество включили в полдень пятого сентября, как и обещал Брэд.

Оглушительно взвыла сирена на здании окружного суда, заставив испуганных людей выскочить на улицы и вглядываться в безоблачное небо в ожидании появления самолетов темного человека. Некоторые попрятались в подвалах, где и оставались, пока Брэд не нашел выключатель и не отключил сирену. Тогда они, с пристыженными лицами, выбрались наружу.

На Уиллоу-стрит возник пожар, и дюжина добровольных пожарных быстро потушила его. Крышка люка взлетела в воздух на перекрестке Бродвея и Уолнат-стрит, пролетела почти полсотни метров и рухнула на крышу магазина игрушек, как заржавевшая погремушка великана из сказки.

В этот день, названный Днем Электричества, произошел один смертельный случай. По неизвестным причинам взорвался автомагазин на Перл-стрит. Рич Моффет сидел в это время на крыльце дома напротив с бутылкой «Джек Дэниел» в руках, когда отлетевшая железная боковина ударила его, моментально убив. Теперь он уже не будет бить витрины.

Стью находился рядом с Франни, когда на потолке ее палаты зажужжали флюоресцентные лампы. Он смотрел, как они мигали, мигали, мигали, а потом загорелись нормальным, таким знакомым светом. Стью, не в силах отвести взгляд, зачарованно смотрел на них минуты три. Когда он снова взглянул на Франни, ее глаза блестели от слез.

— Франни? Что случилось? Тебе больно?

— Из-за Ника, — всхлипнула она. — Как это несправедливо, что Ника нет в живых и он не может увидеть. Поддержи меня, Стью. Я хочу помолиться за него, если смогу. Я хочу попробовать.

Он поддерживал ее, но не знал, молится ли Франни. Неожиданно он почувствовал непреодолимую тоску по Нику и ненависть к Гарольду — такую сильную, как никогда прежде. Франни была права. Гарольд не только убил Ника и Сьюзен; он украл у них свет.

— Ш-ш-ш, — прошептал он. — Франни, ш-ш-ш.

Но она еще долго плакала. Когда слезы высохли, он нажал на кнопку, чтобы приподнять верх ее кровати, и включил настольную лампу, чтобы она могла читать.

Стью медленно просыпался — кто-то тряс его за плечо. В уме он медленно перебирал, казалось, нескончаемый список имен людей, которые могли прервать его сон. Его мать, говорящая, что пора вставать, топить печь и собираться в школу. Мануэль, вышибала из публичного дома в Нуэво Ларедо, сообщающий, что время за двадцать долларов истекло и нужно заплатить еще двадцать, если он хочет остаться на всю ночь. Сестра в белом комбинезоне, желающая измерить ему давление. Это могла быть Франни.

Это мог быть Ренделл Флегг.

Последняя мысль была как ушат холодной воды, выплеснутой ему в лицо. Но это были вовсе не эти люди. Это был Глен Бейтмен, рядом с ним вертелся Кин.

— Ну ты и спишь. Тебя из пушки не разбудишь, Восточный Техас, — произнес Глен, показавшийся расплывчатой тенью в почти абсолютной темноте.

— Для начала мог бы включить свет.

— Знаешь, я совсем забыл об этом.

Стью включил лампу, зажмурил глаза от яркого света, затем взглянул на будильник. Было без четверти три.

— Что ты здесь делаешь, Глен? Я спал — это на тот случай, если ты не заметил.

Поставив будильник на место, Стью внимательно посмотрел на Глена. Тот выглядел бледным, испуганным… и старым. Глубокие морщины избороздили его лицо.

— В чем дело?

— Матушка Абигайль, — тихо произнес Глен.

— Умерла?

— Прости Господи, я почти желаю, чтобы это было так. Она очнулась. И зовет нас к себе.

— Нас двоих?

— Нет, пятерых. Она… — Голос его дрогнул, становясь хриплым. — Она знает, что Ник и Сьюзен погибли, и то, что Фран в больнице. Не знаю, каким образом и откуда, но она знает.

— И она зовет к себе Комитет?

— То, что от него осталось. Она умирает и хочет кое-что сообщить нам. И я не знаю, хочется ли мне услышать это.

Ночь была холодной — не просто прохладной, а именно холодной. Куртка, которую Стью вытащил из шкафа, оказалась очень кстати, и он застегнул ее до самого горла. В небе над головой висел морозный месяц, напомнив ему о Томе, который должен был вернуться назад, когда луна станет полной. Сейчас луна была в первой четверти. Только одному Богу известно, в каком месте смотрит луна на Тома Каллена, Дайану Юргенс и Судью Фарриса. Бог знал, что она смотрит и на странные события, происходящие здесь.

— Первым я разбудил Ральфа, — сообщил Глен. — Попросил его пойти в больницу и привести Фран.

— Если бы врач считал, что ей можно вставать, он отпустил бы ее домой, — раздосадованно заметил Стью.

— Но это же особый случай, Стью.

— Для человека, не желавшего прислушиваться к тому, что хочет сказать старая женщина, ты слишком торопишься добраться до нее.

— Я боюсь не успеть, — ответил Глен.

В десять минут четвертого к дому Ларри подъехал «джип». Дом был залит светом — не от газовых ламп, а ярким электрическим светом. Каждый второй фонарь тоже горел, не только здесь, на Столовой горе, но и по всему городу, и Стью всю дорогу, как очарованный, смотрел на них, пока они ехали на «джипе» Глена. Последние летние мошки, вялые от холода, вились вокруг стеклянных шаров.

Они уже выходили из «джипа», когда из-за угла появился старенький грузовичок Ральфа. Стью бросился к дверце, за которой сидела Франни, облокотившись спиной на диванную подушку.

— Привет, милая, — нежно произнес он.

Франни взяла его за руку. Лицо ее казалось бледным диском в темноте ночи.

— Сильно болит? — спросил Стью.

— Не очень. Я приняла обезболивающее.

Он помог ей выбраться из машины, а Ральф взял ее под вторую руку. Оба они видели, как сморщилась Франни от боли, ступив на землю.

— Хочешь, я понесу тебя?

— Я сама. Только поддерживай меня, хорошо? И иди помедленнее. Я не могу быстро идти.

Дойдя до тротуара, они увидели Глена и Ларри, наблюдающих за ними у входа в дом. Стоя против света, они напоминали фигурки, вырезанные из черного картона.

Они поднялись на крыльцо, Франни с трудом преодолевала боль, но с помощью Ральфа и Стью ей удалось войти внутрь. Ларри, как и Глен, был очень бледен и взволнован. На нем были блеклые джинсы, рубашка, нижние пуговицы которой были застегнуты неправильно, и дорогие мокасины на босу ногу.

— Извините, что потревожил вас, — сказал он. — Я сидел рядом с ней. Мы дежурили у ее постели. Понимаете?

— Да. Понимаю, — ответила Франни. По каким-то причинам слово «дежурили» напомнило ей о гостиной ее матери… в более добром, прощающем свете, чем когда-либо.

— Люси пошла прилечь. Я задремал и очнулся, а… Франни, тебе помочь?

Франни покачала головой и натянуто улыбнулась:

— Нет, я сама. Рассказывай.

— … а она смотрела на меня. Она может разговаривать только шепотом, но очень внятно. — Ларри вздохнул. Теперь все пятеро стояли в коридоре. — Она сказала мне, что на рассвете Господь заберет ее домой. Но что ей нужно поговорить с теми из нас, кого Господь не призвал к себе первыми. Я спросил, кого она имеет в виду, и она ответила, что Господь забрал Ника и Сьюзен. Она знала. — Он хрипло вздохнул и пригладил свои длинные волосы.

В конце коридора появилась Люси.

— Я сварила кофе.

— Спасибо, любимая, — произнес Ларри.

Люси держалась несколько неуверенно.

— Могу ли я пойти вместе с вами? Или это тайна, как и заседания Комитета?

Ларри взглянул на Стью, который спокойно ответил:

— Пойдем. Думаю, в этом нет ничего страшного.

Они поднялись в спальню, приноравливаясь к медленным шагам Франни.

— Она скажет нам, — внезапно произнес Ральф. — Матушка скажет нам. Не стоит волноваться.

Они вошли все вместе, и их встретил ясный взгляд умирающей матушки Абигайль.

Франни знала о физическом состоянии матушки Абигайль, но увиденное поразило ее. От тела старушки остались лишь сухожилия и кости, обтянутые пергаментной кожей. В комнате не было запаха разложения и подступающей смерти; здесь стоял сухой запах чердака… нет — запах гостиной матери. Игла капельницы едва входила в вену, потому что ее не во что было втыкать.

Но глаза старушки не изменились. Они были добрыми, теплыми, человечными. Это успокаивало, но Франни все же чувствовала ужас… не совсем страх, но, возможно, что-то более высокое, священное — благоговение. Было ли это благоговением? Чувство угрозы. Не рок, а будто некая ужасная ответственность, словно скала, нависла над их головами.

Человек предполагает — Бог располагает.

— Садись, малышка, — прошептала матушка Абигайль. — Тебе же больно.

Ларри подвел Франни к: креслу, и та с тихим стоном облегчения села, хотя знала, что и в таком положении спина не перестанет болеть. Матушка Абигайль по-прежнему смотрела на нее лучистыми, ясными глазами. Тишина воцарилась в комнате, глубокая тишина. Удивленно, словно в состоянии гипноза, Франни смотрела на умирающую, появившуюся в их снах прежде, чем в их жизни.

— Выгляни в окно, малышка.

Франни повернула лицо к окну, возле которого два дня назад стоял Ларри, разглядывая собравшихся у дома людей. Она увидела не темноту, а ровный свет. Это не было отражением комнаты; это был утренний свет. Она смотрела на слабое, слегка расплывающееся изображение ярко освещенной детской комнаты с кружевными занавесками. Там стояла колыбель, — но она была пуста. Детский манеж — также пустой. Подвешенные пластмассовые бабочки — их колыхал только ветер. Ужас охватил ее сердце холодной рукой. Остальные увидели это по выражению ее лица, но не поняли причину; они ничего не видели в окне — только лужайку, освещенную фонарями.

— Где ребенок? — хрипло спросила Франни.

— Стюарт не отец ребенка, малышка. Но его жизнь в руках Стюарта и Бога. У этого ребенка будет четверо отцов. Если Господь вообще позволит ему дышать.

— Если позволит…

— Господь скрыл это от моих глаз, — прошептала старушка. Исчезла пустая детская. Франни видела только темноту. И теперь ужас сжал свои кулаки, и ее сердце билось между ними.

Матушка Абигайль прошептала:

— Сатана призвал свою невесту, и он собирается иметь от нее ребенка. Разве он позволит жить твоему малышу?

— Замолчи, — простонала Франни и закрыла лицо руками.

Тишина, глубокая, как снег, тишина в комнате. Старое, сморщенное лицо Глена Бейтмена. Правая рука Люси медленно мнет ворот халата. Ральф держит шляпу в руках, машинально теребя перышко. Стью смотрит на Франни, но не может подойти к ней. Не в данный момент. Он вспоминает о женщине, той, которая быстро поднесла руку к глазам, рту и ушам при упоминании о темном человеке.

— Мать, отец, жена, муж, — прошептала матушка Абигайль. — Восстань против них, Царь Небесный, повелитель темных рассветов. Я согрешила в гордыне. Как и все вы, все грешат гордыней. Разве не говорится — не вручать свою судьбу сильным мира сего?… Электричество — это не ответ, Стью Редмен, как и радиопередатчик, Ральф Брентнер. Социология не сможет положить этому конец, Глен Бейтмен. И ты несешь епитимью за прожитое, Ларри Андервуд, хотя не сможешь остановить прихода этого. И твой будущий сын тоже не остановит, Франни Голдсмит. Поднялась плохая луна. Вы ничего не значите для Бога.

Она по очереди оглядела всех присутствующих.

— Господь распоряжается так, как Ему удобнее. Вы не гончары, а лишь гончарная глина. Возможно, что тот человек на Западе окажется колесом, о которое все вы разобьетесь. Мне не позволено знать это.

Слеза, удивительная в этой умирающей пустыне, выступила из ее левого глаза и скатилась по щеке.

— Матушка, что нам следует делать? — спросил Ральф.

— Подойдите все ближе. У меня нет времени. Я с радостью возвращаюсь домой, и у Него не было еще человека более готового, чем я. Подойдите ближе.

Ральф присел на краешек кровати. Глен и Ларри стали в ногах. Франни поднялась с гримасой боли, и Стью подвинул ее кресло поближе, поставив его рядом с Ральфом. Она снова села и взяла Стью за руку своими холодными пальцами.

— Господь собрал вас вместе не для того, чтобы вы создали комитет или коммуну, — сказала матушка Абигайль. — Он собрал вас здесь только затем, чтобы послать дальше, на поиски. Он хочет, чтобы вы попытались уничтожить Князя Тьмы.

Оглушительная тишина. И в ней вздох матушки.

— Я думала, что вас поведет Ник, но Он забрал Ника к себе — хотя Ник ушел еще не полностью, мне так кажется. Нет, не весь. Значит, должен вести ты, Стюарт. И если Он заберет к себе Стью, значит ты, Ларри. А если Он заберет и Ларри, тогда ты, Ральф.

— Похоже, что я в самом конце, — начал было Глен. — Что…

— Вести? — холодно спросила Франни. — Вести? Вести куда?…

— На запад, малышка, — ответила матушка Абигайль. — На запад. Ты не пойдешь. Только эти четверо.

— Нет! — Франни вскочила на ноги, не обращая внимания на боль. — Что ты говоришь? Что эти четверо должны отдать себя ему в руки? Душу и сердце Свободной Зоны? — Глаза ее сверкнули. — Чтобы он мог распять их на крестах, прийти летом сюда и убить всех остальных? Я не хочу приносить в жертву моего мужчину твоему Богу-убийце. Черт с Ним.

— Франни! — выдохнул Стью.

— Бог-убийца! Бог-убийца! — Она плюнула. — Миллионы — возможно, биллионы — погибли от эпидемии. Миллионы после. Мы даже не знаем, смогут ли жить наши будущие дети. Разве Ему мало? Разве это должно продолжаться и продолжаться, пока на земле останутся одни крысы и тараканы? Он не Бог. Он демон, а ты Его ведьма.

— Замолчи, Франни.

— Я все сказала. Я хочу уйти. Отвези меня домой, Стью, Не в больницу, а домой.

— Мы дослушаем то, что она должна сказать.

— Отлично. Ты послушаешь за нас обоих. Я ухожу.

— Малышка…

— Не называй меня так!

Старушка взяла Франни за руку. Та замерла. Глаза ее закрылись. Голова запрокинулась.

— Не Н-Н-Не… О БОЖЕ… СТЬЮ…

— Что ты с ней делаешь? — заорал Стью.

Матушка Абигайль не ответила. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она отпустила запястье Франни.

Медленно, как в трансе, Франни массировала запястье, хотя на нем не было красных пятен. Внезапно глаза у Франни расширились.

— Милая? — встревоженно спросил Стью.

— Ушло, — пробормотала Франни.

— Что… о чем она говорит? — Стью оглядел окружающих. Глен лишь покачал головой. Лицо его было бледным, напряженным, но на нем не было неверия.

— Боль… Боль в спине. Она прошла. — Франни изумленно взглянула на Стью. — Все прошло. Посмотри. — Нагнувшись, она легко коснулась носков своих туфель: раз, второй. Затем, нагнувшись в третий раз, прижала ладони к полу, не сгибая колени.

Выпрямившись, она взглянула в глаза матушки Абигайль:

— Это что, взятка от твоего Бога? Потому что, если это так, Он может забрать ее обратно. Лучше я буду терпеть боль, но не отдам Стью.

— Господь никому не дает взяток, детка, — прошептала старушка. — Он просто посылает знамения и позволяет людям толковать их по своему усмотрению.

— Стью не пойдет на запад, — сказала Франни, но теперь она была столь же смущена, сколь и напугана.

— Присядь, — попросил Стью. — Мы выслушаем все, что она хочет сказать.

Франни села, шокированная, затерявшаяся в море сомнений. Пальцы ее продолжали ощупывать позвоночник.

— Вам следует отправиться на запад, — прошептала матушка Абигайль. — Вам не следует брать с собой ни воду, ни еду. Вы отправитесь в этот же день и в той же одежде, которая сейчас на вас. Пойдете пешком. Я знаю, что один из вас не доберется до цели вашего путешествия, но я не знаю, кому придется пасть. Я знаю, что остальные дойдут до Флегга, который вовсе и не человек, а сверхъестественное существо. Я не знаю, будет ли на то воля Божья, чтобы вы победили его. Я даже не знаю, хочет ли Бог, чтобы вы увидели Боулдер снова. Эти вещи закрыты для меня. Но он в Лас-Вегасе, и вы должны пойти туда, именно там вам предстоит сразиться с ним. Вы пойдете, и вы не дрогнете, потому что длань Всемогущего Господа распростерта над вами. Да. С Божьей помощью вы выстоите. — Она кивнула. — Все. Я свое сказала.

— Нет, — прошептала Франни. — Этого не может быть.

— Матушка, — прохрипел Глен. Он откашлялся. — Матушка, мы не совсем понимаем. Мы… мы не благословлены близостью к тому, что контролирует вас. Провидение не для нас. Франни права. Если мы отправимся туда, нас поймает первый же дозор.

— У вас что, нет глаз? Вы только что видели, как Господь через меня излечил Франни. Неужели вы считаете, что в Его планы входит позволить прислужникам Князя Тьмы убить вас?

— Но, матушка…

— Нет. — Она подняла руки и помахала ими, заставляя его замолчать. — Нет, я здесь не для того, чтобы спорить или убеждать вас, я здесь, чтобы наставить вас на путь понимания планов Господа в отношении вас. Слушай, Глен.

И неожиданно из груди матушки Абигайль раздался голос Глена Бейтмена. Это испугало их всех, а Франни с криком прижалась к Стью.

— Матушка Абигайль называет его пешкой дьявола, — произнес этот сильный мужской голос. — Возможно, он последний рационально мыслящий чародей, собирающий против нас достижения технологии. А может быть, он нечто большее, более злое и темное. Я только знаю, что он есть. И я больше не верю, что социология, психология или любая другая логия может остановить его, я считаю, что сделать это может только белая магия.

У Глена отвисла челюсть.

— Это правда или это слова лжеца? — спросила матушка Абигайль уже своим шелестящим шепотом.

— Не знаю, правда это или нет, но это мои слова, — дрожащим голосом произнес Глен.

— Верьте. Верьте все. Ларри… Ральф… Стью… Глен… Франни. В особенности ты, Франни. Верьте… и подчиняйтесь слову Господа.

— У нас есть выбор? — хмуро спросил Ларри.

Она с удивлением взглянула на него:

— Выбор? Выбор есть всегда. Таков путь Господа, таковым он и останется. Ваша воля по-прежнему свободна. Поступайте как хотите. На ваших ногах нет цепей. Но… именно этого хочет от вас Бог.

И снова эта тишина, глубокая, как снег. Ральф разорвал ее.

— В Библии есть рассказ о победе Давида над Голиафом, — сказал он. — Я пойду, если ты считаешь это правильным, матушка.

Она взяла его за руку.

— И я, — произнес Ларри. — И я тоже. — Вздохнув, он приложил руку ко лбу, будто почувствовал головную боль. Глен открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут из-за угла донесся тяжкий вздох и глухой удар падения.

Люси, о которой все забыли, потеряла сознание.

Рассвет прикоснулся к краешку мира.

Они сидели вокруг кухонного стола в доме Ларри и пили кофе. Было без десяти пять, когда в дверях появилась Франни. Лицо ее опухло от слез, но она больше не хромала при ходьбе. Она исцелилась.

— Мне кажется, она умирает. — Франни всхлипнула.

Все вошли в спальню, Ларри обнимал Люси.

Дыхание матушки Абигайль стало тяжелым и хриплым, вызвав у всех ужасные воспоминания о супергриппе. Они молча обступили кровать, смущенные и напуганные. Ральф был уверен, что в момент кончины произойдет чудо, и они узрят стоящего перед ними Господа. Она уйдет во вспышке света. Или они увидят, как ее душа в сияющем облаке уходит сквозь окно и возносится на небеса.

Но она просто умерла.

Был единственный вздох, последний из миллионов. Она вздохнула, задержала дыхание и испустила дух. Ее грудь больше не поднялась. Вот и все.

— Умерла, — пробормотал Стью.

— Господь милостив и к ее душе, — произнес Ральф, больше не испытывая страха. Он скрестил ее руки на сухонькой груди, уронив на них слезу.

— Я пойду, — неожиданно сказал Глен. — Она была права. Белая магия. Единственное, что осталось.

— Стью, — прошептала Франни. — Пожалуйста, Стью, скажи «нет».

Они посмотрели на него — все.

«Теперь ты должен вести, Стюарт».

Он подумал об Арнетте, о старой машине, везущей Чарльза Д. Кэмпиона и его смертельный заряд и разбивающейся о бензоколонку принадлежавшей Биллу Хэпскому станции техобслуживания. Он подумал о Деннинджере и Дейтце, и о том, как он стал мысленно ассоциировать их с улыбающимися врачами, которые лгали, лгали и лгали ему и его жене о состоянии ее здоровья — возможно, они так же лгали и самим себе. Но в основном он думал о Франни. И о словах матушки Абигайль: «Именно этого хочет от вас Господь».

— Франни, — сказал он, — я должен пойти.

— И умереть, — она сердито, почти с ненавистью посмотрела на него, а затем на Люси, как бы ища у нее поддержки. Но Люси застыла, она была далеко и не могла помочь.

— Если мы не пойдем, мы все здесь погибнем, — произнес Стью, подбирая слова. — Она была права. Если мы будем ждать, наступит весна. И что тогда? Как мы остановим его? Мы не знаем. У нас нет ключа к разгадке. И не было. Мы просто прячем головы в песок. Мы не можем остановить его иначе, чем сказал Глен. Белая магия. Или сита Всевышнего.

Она горько разрыдалась.

— Франни, не надо. — Стью попытался взять ее за руку.

— Не прикасайся ко мне! — крикнула она. — Ты мертвец, ты труп, поэтому не прикасайся ко мне!

Они стояли вокруг кровати, застыв, словно на картине, когда взошло солнце.

Около одиннадцати часов Стью и Франни отправились к горе Флагстафф. На полдороге они сделали привал, Стью держал корзинку с едой, а Франни доставала скатерть и бутылку вина. Пикник был ее идеей, но странная, неуютная тишина уже начинала разделять их.

— Помоги мне расстелить скатерть, — попросила она.

Они расположились на маленькой поляне среди холмов за тысячу метров от Плато Восходящего Солнца. Под ними в голубой дымке раскинулся Боулдер. Лето как будто снова вернулось в этот день. Солнце светило ярко. В траве звенели цикады. Подскочил кузнечик, и Стью быстрым движением правой руки поймал его. Он чувствовал, как тот испуганно шевелится внутри его ладони.

— Плюнь, и я тебя отпущу, — произнес он детское заклинание, повернулся к Франни и заметил ее печальную улыбку. Быстро, подражая детскому суеверию, она повернула голову и сплюнула. У него сжалось сердце.

— Франни…

— Нет, Стью. Не говори со мной об этом. Не теперь.

Они расстелили белую скатерть, раздобытую Франни в Боулдерадо-отеле, и она быстро (наблюдая, как грациозно она наклоняется и двигается, Стью испытал странное ощущение, будто у нее вообще не было переломов и растяжений связок) приготовила их прощальную трапезу: огурцы, салат-латук, приправленный уксусом, сэндвичи с холодным мясом, вино и яблочный пирог на десерт.

— Отличная еда, отличное мясо, отличный Бог, давай есть, — сказала она. Стью сел рядом с ней, взял сэндвич и немного салата. Он не был голоден. Внутри у него все болело. Но он ел.

Когда они почти доели приготовленные бутерброды и салат — свежая зелень поистине была деликатесом — и взяли по маленькому кусочку пирога, она спросила:

— Когда вы отправляетесь?

— В полдень, — ответил Стью. Он закурил сигарету, прикрывая пламя ладонью.

— И сколько времени вам потребуется, чтобы добраться туда?

Он пожал плечами:

— Пешком? Не знаю. Глен уже немолод. Как и Ральф, с этой точки зрения. Если мы будем проходить миль тридцать в день, то, думаю, к первому октября доберемся.

— А если в горах уже снег? Или в Юте?

Он снова пожал плечами, внимательно глядя на нее.

— Еще вина? — спросила Франни.

— Нет. У меня от него изжога.

Франни налила себе вина и выпила.

— Была ли она гласом Господним, Стью? Была?

— Франни, я не знаю.

— Она снилась нам, и она была. Все это часть какой-то глупой игры, понимаешь, Стюарт? Ты когда-нибудь читал книгу Иова?

— Я не слишком увлекался Библией.

— А моя мама была верующей. Она считала очень важным, чтобы мой брат Фред и я набрались побольше религиозных знаний. Она никогда не объясняла — зачем. Единственную пользу, насколько мне известно, это принесло мне лишь в том, что я всегда могла ответить на вопросы по Библии в «Джеопарди». Ты помнишь «Джеопарди», Стью?

Улыбнувшись, он сказал:

— И снова с вами ваш ведущий Алекс Требек.

— Она самая. Там все было наоборот. Они давали тебе ответ, а ты придумывал вопрос. Когда дело касалось Библии, я знала все вопросы. Иов был человеком, на которого держали пари Бог и Дьявол. Дьявол сказал: «Конечно, он работает на Тебя. Ты с ним так милостив. Но если ты будешь достаточно долго щелкать его по носу, он отречется от Тебя». Бог заключил пари. И Бог выиграл. — Она мрачно улыбнулась. — Бог всегда выигрывает. Клянусь, что Бог — болельщик «Бостон Келтикс».

— Возможно, это и есть пари, — сказал Стью, — но это их жизни, жизни людей, поселившихся в Боулдере. И парнишки внутри тебя. Как она назвала его? Приятель?

— Она ничего не обещала насчет него, — возразила Франни. — Если бы она сделала это… только это… было бы хоть немного легче отпускать тебя.

Стью не смог ничего сказать в ответ.

— Скоро полдень, — вздохнула Франни. — Помоги мне все собрать, Стюарт.

Недоеденный завтрак отправился обратно в корзинку вместе со скатертью и недопитой бутылкой вина. Стью взглянул на примятую траву и подумал, что вскоре только несколько крошек на траве будут напоминать об их пикнике… да и те очень скоро склюют птицы. Когда он поднял глаза, Франни смотрела на него и плакала. Он подошел к ней.

— Все хорошо. Это из-за беременности. У меня все время глаза на мокром месте. Не могу сдержаться.

— Все хорошо.

— Стью, займись со мной любовью.

— Здесь? Сейчас?

Она кивнула и улыбнулась:

— Будет просто здорово.

Они снова расстелили скатерть.

На Бейзлайн-роуд она попросила его остановиться у того места, которое еще четыре дня назад было домом Ральфа и Ника. Вся задняя часть дома была разрушена, двор усеян обломками. Разбитые часы пристроились на кустах живой изгороди. Рядом лежала кушетка, накрывшая Франни во время взрыва. На ступенях заднего крыльца тянулась дорожка высохшей крови. Франни задержала на этом взгляд.

— Это кровь Ника? — спросила она.

— Франни, какая разница, — напряженно ответил Стью.

— Его?

— Господи, не знаю. Вполне возможно.

— Прикоснись к ней рукой, Стью.

— Франни, ты что, умом тронулась?

Между бровями залегла складка, складочка я-хочу, впервые замеченная им в Нью-Гэмпшире.

— Приложи руку!

Неохотно Стью приложил ладонь к пятну. Он не знал, чья это кровь (и считал, что, вероятнее всего, это не кровь Ника), но от этого прикосновения у него по спине пробежал холодок.

— А теперь поклянись, что ты вернешься назад.

Ступенька оказалась довольно горячей, и он хотел убрать руку.

— Франни, как я могу…

— Бог не может делать все сам, — зашипела она на него. — Не все. Клянись, Стью, клянись!

— Франни, клянусь, что постараюсь.

— Думаю, этого достаточно.

— Нам пора к Ларри.

— Знаю. — Но она по-прежнему крепко держала его. — Скажи, что любишь меня.

— Ты же знаешь это.

— Знаю, но ты скажи. Я хочу слышать.

Он обнял ее за плечи:

— Франни, я люблю тебя.

— Спасибо, — ответила она и прислонилась щекой к его плечу. — Теперь я могу сказать — до свидания. Думаю, теперь я могу отпустить тебя в дорогу.

Они застыли, обнявшись, на усеянном обломками заднем дворе.

Глава 13

Франни и Люси смотрели на недраматическое начало их пути со ступеней дома Ларри. Четверо мужчин на мгновение застыли на тротуаре без рюкзаков, без спальных мешков, без других необходимых дорожных атрибутов… как на инструктаже. Все они переобулись в удобные ботинки для ходьбы.

— Пока, Ларри, — произнесла Люси. Ее лицо было невероятно бледным.

— Помни, Стюарт, — сказала Франни. — Помни, в чем ты поклялся.

— Да, я буду помнить.

Глен, засунув пальцы в рот, свистнул.

Подбежал Кин, изучавший до этого люк канализационной трубы.

— Пора, — сказал Ларри. Лицо его было таким же бледным, как и у Люси, глаза непривычно сверкали. — Иначе я не выдержу.

Стью послал воздушный поцелуй, чего он не делал с тех пор, как мать провожала его в школу. Франни помахала в ответ. Снова подступили слезы, горячие и жгучие, но она не позволила им пролиться. Четверка пустилась в путь. Они прошли полквартала. Где-то запела птица, в сиянии теплого полуденного солнца не было никакого драматизма. Они дошли до конца квартала. Стью повернулся и снова помахал на прощанье. Ларри тоже помахал. Франни и Люси помахали в ответ. Перейдя улицу, все четверо скрылись из вида. Люси казалась больной от горя и страха.

— Боже милостивый, — только и смогла произнести она.

— Пойдем в дом, — сказала Франни. — Я хочу чаю.

Они вошли внутрь. Франни поставила чайник. Они стали ждать.

Четверо мужчин медленно продвигались на юго-запад, изредка обмениваясь короткими репликами. Они направлялись к Голдену, где собирались провести свою первую ночь. Они миновали места захоронений, теперь таковых было целых три, и около четырех часов, когда отбрасываемые ими тени удлинились, а дневная жара начала спадать, добрались до южной окраины Боулдера. На мгновение Стью показалось, что все они вот-вот развернутся и пойдут назад. Впереди были тьма и смерть. Позади остались тепло и любовь.

Глен достал носовой платок и, скатав его в голубой жгут, обвязал вокруг головы.

— Глава сорок третья: «Лысый социолог конструирует потник», — с иронией заметил он. Кин бежал впереди, радостно вынюхивая дорогу среди полевых цветов.

— Господи, — произнес Ларри, голос его прозвучал почти как всхлип. — У меня такое чувство, будто это конец света.

— Да, — протянул Ральф. — Похоже на то.

— Никто не хочет сыграть в мяч? — без особой надежды спросил Глен.

— Пойдемте, — улыбнувшись, сказал Стью. — Вы что, собрались винца выпить, собачьи морды?

И они пошли, оставляя Боулдер позади. В девять часов вечера они расположились в Голдене, в полумиле от того места, где начиналось шоссе № 6, извиваясь вдоль Чистого ручья и уходя в самое сердце Скалистых гор.

Они плохо спали в эту первую ночь. Они уже чувствовали себя вдали от дома, под сенью смерти.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

7 сентября 1990 года — 10 января 1991 года

Эта земля — твоя земля,

Эта земля — моя земля

От Калифорнии златой

И до Нью-Йорка под луной,

От мамонтовых древ высоких

До вод Гольфстримовых далеких.

Ждет эту землю трудный час,

Но создана она для нас.

Вуди Гатри

«Эй, Мусорщик, что сказала старенькая леди

Сэмпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?»

Карли Йатс

Когда наступят ночь и тьма,

На землю лунный свет прольется.

И луч надежды отвернется,

Не стану я бояться темноты,

Когда со мною рядом станешь ты.

Бен Е. Кинг

Глава 1

Темный человек расставил свои дозоры вдоль всей восточной границы штата Орегон. Самый большой охранный пост расположился в Онтарио, где проходило шоссе № 80 из Айдахо; шесть часовых разместились в трейлере. Они находились здесь уже больше недели и все время играли в покер на деньги, такие же бесполезные, как и банкноты игры в «Монополию». Один из них выиграл почти шестьдесят тысяч долларов, а другой — тот, чья заработная плата в доэпидемическом мире достигала десяти тысяч в год, — задолжал более сорока тысяч.

Почти всю неделю лил дождь, и нервы у них были на пределе. Они выехали из Портленда и хотели вернуться обратно. Там, в Портленде, остались женщины. На гвозде висела рация, не вещавшая ничего, кроме статических разрядов. Они ждали, когда же им передадут два простых слова: «Возвращайтесь домой». Это означало бы, что человека, которого они ищут, поймали в другом месте.

Человеку, которого они разыскивали, было около семидесяти, он был грузен и лысоват. Он носил очки и ехал на бело-голубой машине — либо «джип», либо «интернациональ-харвестер». Его допросят, а потом убьют.

Им надоело все до чертиков — игра в покер на большие, настоящие деньги утратила новизну дня два назад — но не до такой степени, чтобы плюнуть на все и по собственной воле вернуться в Портленд. Они получили приказ от самого Странствующего Хлыща, а они боялись его. Если они не выполнят работу, а он об этом узнает, то им не сдобровать. Поэтому они сидели и играли в карты, по очереди наблюдая в смотровое устройство, вмонтированное в стальную стену трейлера. Шоссе № 80 было пустынным под нудным, непрекращающимся дождем. Но если Лазутчик задумает пробраться здесь, его обнаружат и остановят.

— Он шпион с той стороны, — сообщил им Странствующий Хлыщ, ухмыляясь своей внушающей дикий ужас улыбкой. Никто из них не мог сказать, что же в ней такого ужасного, но когда ее очередь доходила до вас, то возникало такое чувство, будто кровь в жилах превращается в горячий томатный суп. — Он шпион, и мы можем принять его с распростертыми объятиями, показать ему все и отпустить с миром. Но он нужен мне. Они оба нужны мне. И мы отошлем их головы обратно через горы, до того как выпадет снег. И пусть они пережевывают это всю зиму.

И он разразится громким смехом, хлеща им собравшихся в одном из конференц-залов Портленда. Они улыбнулись в ответ, но их улыбки были холодны и натянуты. Вслух они могли поздравить друг друга с тем, что их выделили среди прочих и возложили на них такую ответственность, но в душе они желали, чтобы эти счастливые, внушающие ужас пронзительные глаза остановили свой выбор на ком угодно, только не на них.

Еще один сторожевой пост находился южнее Онтарио, в Шиавилле. Здесь в маленьком домике у шоссе № 95, ведущего в пустыню Алворд с ее причудливыми скоплениями скал и темными, медлительными водами, дежурили еще четверо мужчин.

Не менее дюжины остальных постов, состоявших из двух человек, были разбросаны на протяжении шестидесяти миль от границы штата Вашингтон к Мак-Дермитту, вдоль границы между штатами Орегон и Невада.

Старик в бело-голубой машине. Инструкции всем часовым были одинаковыми: «Убейте его, но сохраните целой голову». Не должно быть ни крови, ни даже синяков выше кадыка.

— Я не хочу отсылать назад испорченный товар, — сказал им Ренделл Флегг и зашелся своим наводящим ужас смехом.

Северная граница между Орегоном и Айдахо проходила по реке Снейк. Если пойти по течению Снейк на север от Онтарио, где шестеро дозорных играли в покер на ничего не стоящие деньги, случайно можно наткнуться на Копперфилд. Здесь Снейк, делая поворот, который геологи называют старицей, образует плотину Оксбоу. И в тот седьмой день сентября, когда Стью Редмен и его товарищи с огромными усилиями преодолели более тысячи миль по шоссе № 6 штата Колорадо, Бобби Терри, сидя в Копперфилде в магазине дешевых товаров, расположенном у шоссе № 86 штата Орегон, и рассеянно перебирая комиксы, раздумывал, какую форму приняла бы запруда, если бы шлюзы плотины были полностью закрыты или их оставили бы открытыми.

Он и его партнер Дейв Робертс (сидевший в данный момент в квартирке над магазином) очень много спорили по поводу запруды. Уже целую неделю лип дождь. Уровень воды в Снейке повысился. Предположим, что плотина прорвется. Очень плохо. Движущаяся водная стена обрушится на Копперфилд, и старину Бобби Терри и старину Дейва Робертса смоет в Тихий океан. Они хотели пойти на плотину и осмотреть трещины, но не посмели. Флегг отдал четкий приказ: «Оставайтесь в укрытии».

Дейв подчеркивал, что Флегг может оказаться в любом месте. Он был великим путешественником, и уже ходили слухи о том, как он внезапно появлялся в захолустных городишках, где человек шесть чинили линии электропередач или собирали оружие на армейском складе. Он материализовывался подобно призраку. Только это был ухмыляющийся темный призрак в пыльных ботинках со стоптанными каблуками. Иногда он появлялся один, иногда с ним был Ллойд Хенрейд за рулем огромного «даймлера», черного и длинного, как катафалк. Иногда он шел пешком. Только что его не было, а в следующий момент он был уже здесь. Сегодня он мог находиться в Лос-Анджелесе (судя по разговорам), а на следующий день показаться в Бойзе… пешком.

Но Дейв соглашался, что даже Флегг не йог одновременно находиться шести различных местах. Один из них может пробраться на эту чертову дамбу, посмотреть и быстро вернуться назад. Шанс, что им повезет, был тысяча против одного.

— Хорошо, вот ты и сделай это, — сказал ему Бобби Терри. — Я тебе разрешаю.

Но Дейв, натянуто улыбаясь, отклонил это предложение. Потому что Флегг каким-то образом знал все, даже если и не присутствовал сам. Некоторые считали, что он обладает сверхъестественной властью над царством животных. Женщина по имени Роуз Кингмен утверждала, что лично видела, как он щелкнул пальцами, и стая ворон, сидевшая на проводах, слетела ему на плечи. И еще Роуз Кингмен слышала, как эта вороны каркали: «Флегг… Флегг… Флегг…», и тому подобное.

Это было просто смешно и глупо, и он понимал это. В это могут верить только недоумки, но мать Бобби Терри, Долорес, никогда не производила на свет идиотов. Он знал, как возникают слухи, как они растут и ширятся, передаваясь из уст в уста. И с какой радостью приветствовал появление этих слухов темный человек.

Но все равно от этих россказней у него мороз шел по коже, как будто в каждой из этих историй была доля правды. Некоторые говорили, что он может призывать волков и помещать свой дух в кошку. И тому подобные глупые и невежественные слухи. Но… предположим, что он мог разговаривать с животными, как сатанист — доктор Дулитл. И предположим, что он или Дейв выйдут взглянуть на эту проклятую плотину вопреки его приказу, и их заметят.

Наказанием за непослушание было распятие.

Бобби Терри считал, что эта чертова плотина не прорвется.

Он выбил сигарету «Кент» из пачки, лежавшей на столе, и закурил, морщась от горячего сухого привкуса. Через шесть месяцев вообще невозможно будет курить сигареты. Возможно, это и к лучшему. Ведь это вредно для здоровья.

Он вздохнул и взял еще один комикс. Эти дикие штуковины назывались «Приключения черепашек-ниндзя». Черепашки-ниндзя по замыслу должны были быть «героями в скорлупках». Он швырнул Рафаэля, Донателло и остальных приятелей через магазин, и книжка комиксов упала на затянутый чехлом кассовый аппарат. «Были вот такие вещички наподобие «Черепашек-ниндзя», — подумал Бобби. — Предполагали, что мир может быть вот так разрушен».

Он взял следующий комикс «Бейтмен» — по крайней мере, в существование подобного героя можно было поверить — и перевернул первую страницу, когда увидел голубой «скаут», направляющийся на запад. Большие колеса разбрызгивали грязь. Бобби Терри с отвисшей челюстью смотрел на то место, где только что проехала машина. Он не мог поверить, что автомобиль, который все они так долго ждали, только что миновал его пост. Честно говоря, в глубине души он считал, что вся их задача была только видимостью занятости.

Бобби ринулся к входной двери и распахнул ее. Он выбежал на тротуар, все еще сжимая в руке «Бейтмена». Возможно, это только галлюцинация. Размышления о Флегге любого могут довести до галлюцинаций. Но нет. Он заметил, как блеснула крыша «скаута», когда машина уже почти скрылась за холмом у выезда из городка. Бобби снова вбежал в пустой магазин и во весь голос стал звать Дейва.

Судья продолжал крутить баранку, делая вид, что не существует такой вещи, как артрит, а если артрит и существовал в этом мире, то у него не было такой болезни, а если и была, то он не страдал от нее в сырую погоду. Он уже не пытался унять боль, потому что дождь был неоспоримым фактом, как говаривал его отец, и не было никакой надежды, кроме Холма Надежды.

И он больше не питал никаких иллюзий.

Уже три дня он ехал в зоне дождя. Иногда дождь переходил в морось, но большую часть времени это был настоящий ливень. И это также было неоспоримым фактом. В некоторых местах дороги были размыты, а к следующей весне многие из них станут просто непроходимыми. Во время этой маленькой экспедиции он много раз благодарил Бога за свой «скаут».

Первые три дня путешествия по шоссе № 80 убедили его, что он не доберется до Восточного побережья и к 2000 году, если не съедет на второстепенные дороги. Главное шоссе штата было совершенно пустынным на многих, достаточно протяженных участках, кое-где он смог объехать дорожные пробки по второстепенным дорогам, но в очень многих местах вынужден был привязывать тросом перегораживающую дорогу машину за бампер и буксировать ее в сторону, чтобы освободить себе путь.

До Роулинса ему пришлось проделать это много раз. Он свернул на северо-запад по шоссе № 287, обогнул Великий Водораздел, а два дня спустя остановился в северо-западной части Вайоминга западнее Йеллоустона. В этой гористой местности дороги были почти пусты. Езда по Вайомингу и восточной часта Айдахо оказалась пугающим, кошмарным предприятием. Он не думал, что ощущение смерти может стать таким тягостным на опустевшей земле. Но оно присутствовало здесь — злобная тишина под огромным западным небом, где когда-то обитали лишь дикие олени. Смерть присутствовала здесь в телефонных будках, разбитых и так и не починенных; она притаилась в холодной, полной пугающего ожидания тишине маленьких городишек, через которые он проезжал на своем «скауте»: Ламонт, Мадди Геп, Джеффри-Сити, Ландер, Кроухорт.

Его одиночество росло по мере осознания пустоты и внутреннего ощущения подступавшей со всех сторон смерти. Он все больше и больше проникался уверенностью, что никогда не увидит Боулдер и людей, с которыми жил там — Франни, Люси, мальчишку Лаудера, Ника Андроса. Ему начинало казаться, что он понимает чувства Каина, когда Господь изгнал того в землю Нод. Только та земля была на востоке от Эдема. А Судья сейчас был на Западе.

Особенно остро он ощутил все это, пересекая границу между Вайомингом и Айдахо. Въехав в Айдахо через перевал Тарги, он остановился у обочины дороги, чтобы перекусить. Ни звука вокруг, только глухое шипение пробегающего рядом ручья, однообразный шум которого напоминал Судье монотонный скрип несмазанных дверных петель. В небе над ним сгущались облака. Приближается сырая погода, а с ней и артрит. Артрит так давно не напоминал о себе, несмотря на физическую нагрузку, вождение машины и… и что это за скрип?

Закончив завтрак, Судья вытащил из «скаута» ружье и спустился через поляну к ручью — в более благоприятную погоду это было отличным местом для пикников. Небольшой лесок, столики среди деревьев. На одном из деревьев, почти касаясь ботинками земли, висел мужчина, голова его, неестественно склонившаяся набок, была исклевана птицами. Скрипящий звук исходил от веревки, скользящей по ветке, к которой она была привязана. Веревка почти полностью перетерлась.

Именно так Судья понял, что он уже на Западе.

В тот же день, около четырех часов, первые нерешительные капли дождя разбились о ветровое стекло «скаута». И с тех пор шел дождь.

Через два дня он добрался до Батти-Сити, и к этому времени боль в пальцах и коленях стала такой невыносимой, что он вынужден был дать себе передышку на целый день, укрывшись в комнате мотеля. Вытянувшийся на гостиничной кровати в гробовой тишине, с обвязанными горячими полотенцами руками и коленями, перечитывающий «Закон и подразделение общества на классы» Лафама, судья Фаррис был похож то ли на старого пирата, то ли на фальшивомонетчика.

Основательно накачавшись аспирином и брэнди, он отправился дальше, терпеливо следуя по второстепенным дорогам, разбрызгивая грязь в стороны, а не объезжая ее, даже когда это было возможно, — таким образом он освобождал себя от необходимости съезжать в сторону. Однако пятого сентября, два дня назад, доехав до гор Салмон Ривер, Судья вынужден был добрых полторы мили буксировать назад огромный грузовик, пока не смог сбросить его с обочины в реку, названия которой он даже не знал.

В ночь на четвертое сентября, за один день до происшествия с грузовиком и за три дня до того, как Бобби Терри заметил его проезжающим по Копперфилду, он остановился в Нью-Медоусе, где произошел довольно неприятный случай. Он подъехал к Ранчхенд-мотелю, взял ключ от одного из блоков и вдруг увидел то, что расценил как приз, — обогреватель на батарейках, который он и установил в ногах кровати. Закат застал его согревшимся и отдохнувшим впервые за целую неделю. Обогреватель излучал сильное, приятное тепло. Судья, завернувшись в одеяла и взбив подушки повыше, читал о случае, когда черная женщина из Брикстона, штат Миссисипи, была приговорена к десяти годам тюремного заключения за обычное воровство в магазине. Помощник окружного прокурора и трое заседателей были черными, и Лафам, казалось, подчеркивал, что…

Тук, тук, тук: в окно.

Старое сердце Судьи замерло в груди. Лафам выпал из рук. Судья схватил «гаранд», прислоненный к стулу, и повернулся к окну, готовый ко всему. История его прикрытия молниеносно пронеслась у него в голове. Вот и все, они захотели узнать, кто он такой, откуда он идет…

Это была ворона. Судья расслабился и криво улыбнулся.

Всего лишь ворона.

Она сидела на подоконнике под дождем и, казалось, ухмылялась. Ее блестящие перья комично сбились, маленькие глазки смотрели на очень старого юриста и самого старого в мире шпиона-любителя, лежащего на кровати в мотеле в западном Айдахо, одетого в одни трусы с красно-золотой надписью «ЛОС-АНДЖЕЛЕССКИЙ ПЛОВЕЦ» и с огромной юридической книгой на животе. Судья постарался расслабиться и улыбнулся в ответ. Все правильно, я смешон. Но после двухнедельной поездки в одиночестве по этой вымершей стране имеешь право на раздражительность.

Тук, тук, тук.

Ворона постучала клювом по оконному стеклу. Постучала так же, как и в первый раз.

Улыбка Судьи несколько поблекла. Нечто в том, как ворона смотрела на него, не совсем понравилось судье Фаррису. Это все еще казалось усмешкой, но он мог поклясться, что это была презрительная усмешка, почти глумливая.

Тук, тук, тук.

Когда же я выясню то, что нужно там, в Свободной Зоне, которая кажется такой далекой? Никогда. Найду ли я брешь в броне темного человека? Никогда. Я вернусь назад живым?

Никогда.

Тук, тук, тук.

Казалось, ворона насмехается над ним.

Неожиданно со страшной уверенностью он почувствовал, что это был темный человек, его душа, его сущность, каким-то образом вселившиеся в эту намокшую под дождем, взъерошенную, насмехающуюся ворону. Он зачарованно смотрел на нее. Казалось, глаза вороны стали больше. Судья заметил, что ободки ее глаз были красными, темно-рубиновыми. А дождь все шел и шел. Ворона подалась вперед и очень осторожно постучала в окно.

Судья подумал: «Она считает, что этим гипнотизирует меня. Возможно, так оно и есть, самую малость. Но, возможно, я слишком стар для подобных вещей. Предположим… это глупо, конечно, но предположим, что это он. И предположим, что я одним движением могу поднять это ружье. Я не стрелял уже года четыре, но в 1976-м и в 1979 году я стал чемпионом своего клуба и был достаточно меток еще в 1986 году. Никаких призов в том году, поэтому я перестал участвовать в соревнованиях, гордость моя тогда была в лучшей форме, чем зрение, но я все же занял пятое место среди двадцати двух участников. А это окно гораздо ближе, чем цели на стрельбище. Если это он, смогу ли я убить его? Уничтожить его душу, — если таковая существует, — внутри умирающей вороны? Неужели невозможно старому чудаку покончить со всем разом, подстрелив черную птицу в западном Айдахо?»

Ворона ухмыльнулась. Судья не был вполне уверен, что это усмешка.

Судья стремительно сел, быстрым движением вскидывая «гаранд» к плечу — это получилось у него именно так, как он только мог когда-либо мечтать. Нечто, похожее на ужас, охватило ворону. Ее промокшие под дождем крылья встрепенулись, стряхивая воду. Глазки-бусинки расширились от страха. Судья услышал, как она странно каркнула, и почувствовал триумфальную уверенность: это был темный человек, он недооценил Судью, и ценой этому станет его презренная жизнь…

— НА, СЪЕШЬ! — крикнул Судья, нажимая на курок.

Но курок не нажался, потому что был на предохранителе. А в следующее мгновение за окном был только дождь. Судья опустил «гаранд» на колени, чувствуя себя непроходимым тупицей. Он сказал себе, что это была всего лишь ворона и что, если бы он прострелил окно и впустил сюда дождь, ему пришлось бы утруждать себя поисками другой комнаты. Так что все к лучшему. Но в ту ночь спал он очень плохо, просыпался несколько раз и вглядывался в окно, убежденный, что вновь слышит призрачный стук. И если ворона снова присядет на подоконник, то на этот раз ей уже не уйти. Он снял оружие с предохранителя.

Но ворона не вернулась.

Следующим утром он снова ехал на запад, его артрит не ухудшился, но ему и не стало лучше. Около одиннадцати он остановился перекусить в маленьком кафе. И когда Судья доел бутерброды и допил кофе из термоса, то увидел огромную черную ворону, опустившуюся на телеграфные провода. Судья зачарованно наблюдал за ней, красная чашка с кофе замерла на полпути между столом и его ртом. Это была другая ворона, конечно, другая. Ворон было великое множество, и все они были упитанными. Теперь для ворон наступил просто рай. Но все равно он чувствовал, что это была та самая ворона, и у него появилось ужасное предчувствие, покорное смирение с тем, что для него все кончено.

Он больше не хотел есть.

Судья отправился дальше. А несколько дней спустя в четверть первого пополудни, теперь уже в Орегоне, он ехал на запад по шоссе № 86, миновав городок под названием Копперфилд и не бросив даже взгляд на магазин дешевых товаров, откуда за ним наблюдал Бобби Терри, застывший от удивления. На сиденье лежал «гаранд», все так же снятый с предохранителя, а рядом целая коробка патронов. Судья решил убить любую ворону, которая встретится ему на пути.

Просто из принципа.

— Быстрее! Неужели ты не можешь вести эту штуковину быстрее?

— Отвали, Бобби Терри. То, что ты заснул на посту, не является причиной, чтобы орать на меня.

Дейв Робертс сидел за рулем их «виллиса». К тому времени, когда Бобби Терри разбудил Дейва и тот встал и оделся, старый чудак получил фору в десять минут. Шел сильный дождь, и видимость была слабая. На коленях Бобби Терри держал винчестер. С пояса у него свисал «кольт» 45-го калибра. Дейв, одетый в ковбойские ботинки, джинсы и желтый непромокаемый плащ, косился на него.

— Ты же держишь палец на взведенном курке, Бобби Терри, ты сейчас подстрелишь себя.

— Твое дело догнать его, — ответил Бобби Терри, а про себя пробормотал: — Кишки. Выстрелить ему в живот. Не попасть в голову. Правильно.

— Перестань болтать сам с собой. Люди, которые разговаривают сами с собой, занимаются онанизмом. Лично я так считаю.

— Где же он есть? — спросил Бобби Терри.

— Мы догоним его. Если только тебе все это не приснилось. Не хотел бы я быть в твоей шкуре, если это так, братец.

— Нет. Это был «скаут». Но что, если он свернул?

— Свернул куда? — спросил Дейв. — Здесь же кругом только грунтовки. Да он и пятидесяти футов не проедет, как увязнет в грязи по уши. Успокойся, Бобби Терри.

Тот жалко произнес:

— Не могу. Я все время думаю, как чувствует себя распятый на телеграфном столбе в пустыне.

— Сможешь… Глянь-ка сюда! Видишь? Мы же сидим у него на хвосте!

Прямо перед ними дорогу перегораживали столкнувшиеся месяцы назад «шеви» и тяжелый «бьюик». Машины лежали под дождем, напоминая заржавевшие скелеты незахороненных мастодонтов. А справа, на обочине, виднелся свежий след колес.

— Это он, — сказал Дейв. — Да этим следам нет и пяти минут.

Он объехал затор, и их «виллис» дико затрясло по ухабам обочины. Дейв снова въехал на шоссе, и они увидели грязные следы «скаута» на асфальте. А на вершине ближайшего холма, милях в двух от них, мелькнул «скаут», тут же скрывшийся за следующим холмом.

— Вот так удача! — крикнул Дейв Робертс.

Он нажал на газ, и «виллис» набрал скорость шестьдесят миль. Лобовое стекло превратилось в серебристую рябь дождя, с которой «дворники» не могли справиться. Они снова увидели «скаут», теперь уже ближе. Дейв включил дальний свет, и через несколько секунд загорелись тормозные огни «скаута».

— Отлично, — произнес Дейв. — Мы действуем дружелюбно. Пусть он выйдет из машины. И не гляди волком, Бобби Терри. Если мы сделаем все правильно, то можем рассчитывать на награду в Вегасе. Испортим дело, и нас вывернут наизнанку. Поэтому не напортачь. Дай ему выйти.

— О Боже, но почему бы ему не поехать через Робинетт? — заскулил Бобби Терри. Он вцепился в винчестер.

Дейв взглянул на оружие:

— И не высовывай ружье.

— Но…

— Заткнись! Улыбнись, черт тебя побери!

Бобби Терри изобразил улыбку. Она напоминала улыбку механической куклы.

— Нет, у тебя не получится, — прорычал Дейв. — Это сделаю я. Оставайся в машине.

Они поравнялись со «скаутом», остановившимся двумя колесами на обочине, а двумя на асфальте. Улыбаясь, Дейв вышел из машины. Руки он держал в карманах желтого дождевика. В левом кармане лежал «полицейский-особый» 38-го калибра. Судья с большой осторожностью выбрался из «скаута». Он тоже был в желтом дождевике. Он шел очень осторожно, как будто нес хрупкую вазу. Артрит вцепился в него, как целая стая тигров. В левой руке он нес винтовку.

— Эй, вы ведь не пристрелите меня этим? — с дружелюбной улыбкой спросил человек, вышедший из «виллиса».

— Думаю, нет, — ответил Судья. Они перекрикивали шум дождя. — Вы, должно быть, из Копперфилда?

— Да. Меня зовут Дейв Робертс. — Он протянул правую руку.

— Фаррис, — представился Судья и тоже протянул правую руку. Он кинул взгляд на окно «виллис» и увидел Бобби Терри, подавшегося вперед и двумя руками целящегося из «кольта» 45-го калибра. Дождь барабанил по стволу. Лицо Бобби, смертельно бледное, застыло в деланной, маниакальной улыбке.

— Ах ты ублюдок, — пробормотал Фаррис и вырвал руку из мокрой ладони Робертса как раз в тот момент, когда Робертс выстрелил сквозь карман своего дождевика. Пуля прошла чуть-чуть ниже желудка, разрывая, вонзаясь, смешивая все внутри, и вышла через спину Судьи, оставив в нем дыру размером с чайное блюдце. «Гаранд» выпал у него из руки на дорогу, и Фаррис откинулся на распахнутую дверцу «скаута».

Никто из них не заметил ворону, севшую на телеграфный провод на противоположной стороне дорога.

Дейв Роберте сделал шаг вперед, чтобы довершить начатое. Но тут Бобби Терри выстрелил через пассажирское стекло «виллиса». Его пуля попала Робертсу в горло. Кровавый водопад хлынул на грудь Робертса, смешиваясь в дождем. Дейв Робертс повернулся к Бобби Терри, челюсть его беззвучно двигалась, глаза застыли в агонизирующем удивленном непонимании. Он сделал два шатающихся шага вперед, и затем удивление исчезло с его лица. С лица исчезло все. И только дождь барабанил по спине его дождевика.

— О черт, посмотри на это! — в полном смятении выкрикнул Бобби Терри.

Судья подумал: «Мой артрит ушел. Если бы я смог выжить, я поразил бы всех медиков. Лекарством от артрита служит пуля в живот. О Боже праведный, они были посланы за мной. Неужели это Флегг приказал им? Должно быть, он. Господи, помоги тем, кого Комитет пошлет сюда вслед за мной…»

«Гаранд» лежал на дороге. Судья склонился за ним, чувствуя, как его внутренности пытаются вывалиться из тела. Странное чувство, не очень приятное. Но это не важно. Он поднял оружие. Снял ли он предохранитель? Да. Он начал поднимать автомат. Казалось, что тот весил тысячу фунтов.

Бобби Терри оторвал удивленный взгляд от Дейва как раз вовремя, чтобы понять, что Судья готов выстрелить в него. Фаррис сидел на дороге, плащ его покраснел от крови. Он пристроил ствол «гаранда» к колену.

Бобби выстрелил и промахнулся. «Гаранд» разразился оглушительным выстрелом, и разбившееся стекло лишь оцарапало лицо Бобби Терри. Он вскрикнул, уверенный в том, что уже мертв. Затем заметил, что разбилось ветровое стекло, и понял, что все еще на этом свете.

Судья прицелился из последних сил. Бобби Терри, чьи нервы теперь окончательно сдали, выстрелил три раза подряд. Первая пуля пробила дырку в дверце машины. Вторая вонзилась Судье чуть выше правого глаза. «Кольт» 45-го калибра — большое оружие, и с близкого расстояния он проделывает большие, неприличные штуки. Эта пуля снесла большую часть верхушки черепа Судьи, отшвырнув его голову к «скауту». Голова качнулась назад, и третий выстрел Бобби Терри пришелся на четверть дюйма ниже губы судьи Фарриса, вбив его зубы в рот, и он втянул, их внутрь в последнем вздохе. Подбородок и скулы разъединились. Его палец нажал на курок в предсмертной конвульсии, но пуля унеслась в белое дождевое небо.

На землю сошла тишина.

Дождь барабанил по крышам «скаута» и «виллиса». По дождевикам двух мертвых мужчин. Это был единственный звук, пока с телеграфного провода с хриплым карканьем не снялась ворона. Это вывело Бобби Терри из оцепенения. Он медленно выбрался с пассажирского сиденья, все еще сжимая в руке дымящийся «кольт».

— Я сделал это, — сообщил он дождю. — Убил эту задницу. Уж ты поверь мне. Подстрелил его по всем правилам. Старина Бобби Терри убил его так, как ты и хотел.

Но с возрастающим ужасом он вдруг понял, что подстрелил вовсе не задницу Судьи. Судья умер, прислонившись к дверце «скаута». Бобби Терри схватил его за дождевик и дернул вперед, разглядывая то, что осталось от лица Судьи. Не осталось почти ничего, кроме носа. Да и тот был не в лучшей форме. Он мог принадлежать кому угодно. И в паническом ужасе Бобби Терри снова услышал слова Флегга: «Я хочу отослать его назад неповрежденным». Боже праведный, это мог быть кто угодно. Выходило так, будто он умышленно совершил прямо противоположное тому, чего желал Странствующий Хлыщ. Два прямых попадания в голову. Даже зубов нет.

Дождь. Барабанит и барабанит.

Здесь все кончено. Это конец. Он не рискнет отправиться на восток, и он не посмеет остаться на Западе. Он либо будет висеть на телеграфном столбе, либо… либо еще хуже. Существуют ли более ужасные вещи? У этого ухмыляющегося чудовища припасено кое-что и похуже — Бобби Терри даже не сомневался в этом. Итак, каков же ответ?

Ероша волосы рукой, глядя на изуродованное лицо Судьи, он пытался думать. Юг. Таковым был ответ. Юг. И никакой охраны на границе. На Юг, в Мексику, а если это недостаточно далеко, то в Гватемалу, Панаму, в чертову Бразилию. Выбраться из этой каши. Ни Востока, ни Запада, только лишь Бобби Терри, в безопасности и так далеко от Странствующего Хлыща, как только могут унести его но…

Новый звук в дождевом небе. Голова Бобби Терри дернулась вверх. Дождь, да, стучащий по железу двух машин, и урчание двух затихающих моторов, и… Странный тикающий звук, напоминающий цокот каблуков, идущих по грунтовой дороге.

— Нет, — прошептал Бобби Терри.

Он начал поворачиваться.

Цокающий звук начал убыстряться. Быстрый шаг, рысца, трусца, бег, спринт. Бобби Терри прошел все эти стадии, но было слишком поздно, он приближался. Флегг возникал наподобие ужасного монстра из самой страшной картины ужасов. Щеки темного человека пылали радостным румянцем, глаза горели счастливым дружелюбием, а хищная, плотоядная улыбка кривила губы, обнажая крепкие зубы, острые зубы, руки его были вытянуты вперед, а из волос торчали сверкающие черные вороньи перья.

— Нет, — попытался сказать Бобби Терри, но не смог издать ни звука.

— ЭЙ, БОББИ ТЕРРИ, ТЫ ВСЕ ИСПОР-Р-Р-Р-ТИЛ! — выкрикнул темный человек и напал на беспомощного Бобби Терри.

Здесь существовали вещи похуже распятия.

Были еще и зубы.

Глава 2

Дайана Юргенс, обнаженная, лежала на огромной двуспальной кровати, прислушиваясь к монотонному шуму воды в ванной и глядя на огромный подвесной зеркальный потолок той же формы и размера, что и кровать, которую он отражал. Она думала о том, что женское тело всегда лучше выглядит, когда оно распростерто на спине, вытянуто, живот плоский, а грудь естественно приподнята, а не обвисает под действием силы земного притяжения. Было девять тридцать утра, восьмое сентября. Судья был мертв уже восемнадцать часов, Бобби Терри — значительно меньше (к несчастью для него).

Вода все шумела и шумела.

«У этого мужчины просто пунктик насчет чистоты, — подумала она. — Интересно, что с ним произошло, если он моется уже полчаса?»

Мысли ее снова вернулись к Судье. Интересно, кто это придумал? По ее мнению, это была отличная идея. Кто же станет подозревать старика? Что ж, Флегг, кажется, это сделал. Каким-то образом он знал, когда и точно где. Линия пикетов была расставлена по всей границе между Айдахо и Орегоном, и приказ был один: «Убить!»

Но работа была почему-то испорчена. С определенного момента прошлого вечера высший эшелон здесь, в Лас-Вегасе, прятал глаза и ходил с понурыми лицами. Уитни Хоган, отличный повар, приготовил нечто, напоминающее по виду собачью еду, к тому же настолько подгорело, что у блюда вообще не было вкуса. Судья был мертв, но что-то произошло неправильно.

Дайана встала, подошла к окну и посмотрела на пустыню. Она увидела два огромных автобуса, едущих на запад по шоссе № 95 под раскаленными лучами солнца в направлении авиабазы «Индиан-Спрингс», где, как она знала, проходил однодневный семинар по пилотированию реактивных самолетов и управлению полетами. На Западе было около десятка людей, которые знали, как летать, но к огромному счастью — для Свободной Зоны — ни один из них не был знаком с реактивными самолетами Национальной гвардии в «Индиан-Спрингс». Но они учились.

Самым же главным для нее прямо сейчас, в связи с провалом Судьи Фарриса, было следующее: они знали то, чего им знать не следовало. Был ли у них свой разведчик в Свободной Зоне? Дайана предполагала, что это вполне возможно; разведка — это игра, в которую могут играть обе стороны. Но Сьюзен Штерн сказала ей, что о решении внедрить разведчиков в стан врага знали только таены Комитета, и она сильно сомневалась, чтобы кто-нибудь из этой семерки мог оказаться шпионом Флегга. Во-первых, матушка Абигайль сразу почувствовала бы фальшь. В этом Дайана была уверена.

Оставалась пренеприятная альтернатива. Просто сам Флегг знал об этом.

Дайана уже восемь дней находилась в Лас-Вегасе и, насколько она могла судить, была полностью принята в их сообщество. Она уже собрала некоторую информацию о происходящем здесь, которая до смерти напугала бы жителей Боулдера. Одного лишь сообщения о программе обучения пилотированию реактивных самолетов было бы достаточно. Но главное, что пугало больше всего лично ее, было то, как люди отворачивались при одном упоминании имени Флегга, то, как они делали вид, что не расслышали. Некоторые из них скрещивали пальцы, преклоняли колени либо изображали глаз дьявола, прикрыв его другой рукой. Он был великий Здесь/Не-Здесь.

Так было днем. Ночью, если хватало мужества усидеть спокойно в баре или другом местечке, можно было услышать целые сказания о нем, легенды и мифы. Говорили медленно, с запинками, не глядя на собеседника, отпивая из бутылок в основном пиво. Если пьешь что-нибудь покрепче, можно утратить контроль над своими словами, а это было опасно.

Она знала, что не все из того, что говорили здесь, было правдой, но было уже почти невозможно отделить истину от вымысла. Она, слышала, что он может принимать разные обличья, что он оборотень, что это именно он выпустил вирус и что он Антихрист, чей приход предсказан в «Апокалипсисе». Она слышала о распятии Гектора Дрогана, о том, что он просто знал о свободомыслии Гека… очевидно, так же, как он знал, что Судья находится в пути.

И в этих ночных дискуссиях его никогда не называли Флеггом; как будто люди верили, что даже одним упоминанием этого имени можно вызвать его, как джина из бутылки. Они называли его темным человеком. Странствующим Хлыщом. Длинным. А Рэтти Эрвин звал его Крадущимся Иудой.

Если он знал о Судье, вполне резонно, что он знал и о ней.

Шум душа прекратился.

«Подмечай все, детка. Он властвует над теменем мумбо-юмбо. И от этого кажется еще страшнее. Вполне возможно, что у него действительно есть шпион в Свободной Зоне — не обязательно из членов Комитета, просто кто-то, сообщивший ему, что судья Фаррис не из племени предателей».

— Не стоит разгуливать без одежды, пышечка. Ты снова разжигаешь во мне желание. У меня снова стоит.

Дайана повернулась к нему, зазывно улыбаясь, думая, с какой бы радостью она оттащила его в кухню и вставила ту штуковину, которой он особенно гордился, в мясорубку.

Он взглянул на часы.

— Что ж, я думаю, минут сорок у нас есть. — Его пенис уже начал подергиваться… как удочка рыболова, с мрачным юмором подумала Дайана.

— Тогда пойдем. — Он подошел к ней, и Дайана ткнула пальцем ему в грудь. — И сними эту штуку, а то у меня мурашки бегают по коже.

Ллойд Хенрейд взглянул на амулет — темный камень с единственной красной прожилкой — и снял его. Он положил амулет на ночной столик, звякнула цепочка.

— Так лучше?

— Намного.

Дайана раскинула руки, и уже через секунду Ллойд оказался наверху. А еще через мгновение уже входил в нее.

— Тебе нравится? — постанывал он. — Ты хорошо его чувствуешь, милочка?

— Боже, обожаю его, — стонала она в ответ, думая о мясорубке, сверкающей эмалью и сталью.

— Что?

— Я сказала обожаю! — крикнула она.

Вскоре она уже имитировала оргазм, бешено вздымая бедра и издавая крики. Он кончил секунду спустя (уже четыре дня она делила постель с Ллойдом и прекрасно разбиралась в его ритмах) и, когда она почувствовала, что его семя потекло по ее бедрам, взгляд ее упал на ночной столик.

Черный камень. Красная прожилка. Казалось, эта штука смотрит на нее.

У нее возникло ужасное чувство, что камень действительно смотрит на нее; это был его глаз, обладающий всеми способностями человеческого ока, он взирает на нее, как Око Саурона взирало на Фродо в темной сутолоке Барад-Дур, в Стране Мертвых, где обитают тени.

«Оно видит меня, — подумала Дайана с безнадежным ужасом в момент полнейшей беззащитности, когда рациональность мышления еще не вернулась к ней. — Более того: оно видит СКВОЗЬ меня».

Впоследствии, как она и надеялась, Ллойд разговорился. Это также было частью его ритма. Он обнял ее за плечи, закурил сигарету, посмотрел на их отражение над кроватью и рассказал о случившемся.

— Как я рад, что не был на месте Бобби Терри, — сказал он. — Нет, ни в коем случае. Главный хотел голову этого старого придурка неповрежденной, без единого синяка. Он хотел отослать ее назад через Скалистые горы. И посмотреть, что произойдет. А этот ненормальный всадил две пули 45-го калибра прямо ему в лицо. Думаю, он заслужил того, что получил. Но все же я рад, что не оказался на его месте.

— А что с ним случилось?

— Не спрашивай, пышечка.

— Откуда он знал? Главный?

— Он был там.

Дайана похолодела.

— Случайно?

— Да. Он всегда случайно оказывается в том месте, где возникает проблема. Господи Иисусе, когда я думаю, что он сделал с Эриком Стреллертоном, тем юристом, хитрой задницей, с которым я и Мусорщик отправились в Лос-Анджелес…

— И что он сделал?

Ллойд долго молчал, и Дайана подумала, что он не ответит. Обычно она мягко подталкивала его в том направлении, которое нужно было ей, задавая серию легких уважительных вопросов, давая ему возможность почувствовать себя (говоря никогда-не-забываемыми словами своей младшей сестренки) Королем Дерьма. Но на этот раз у нее возникло чувство, что она подтолкнула Ллойда слишком далеко, когда странным, сдавленным голосом он произнес:

— Он просто посмотрел на него. Эрик нес всякое дерьмо о том, как бы ему хотелось увидеть Вегас вновь ожившим… мы должны сделать то да се. Бедный Мусорщик — он не всегда четко соображает, понимаешь, — он глазел на него, как будто тот был актером или другой знаменитостью. Эрик расхаживал взад-вперед, как бы выступая перед судом присяжных и как будто было уже доказано, что он может действовать по своему усмотрению. А он говорит — очень мягко — Эрик. Вот так. И Эрик смотрит на него. Я ничего не видел. Но Эрик очень долго смотрел на него. Минут пять, а может, и больше. Его глаза становились все больше и больше… затем он начал усмехаться… а потом хихикать… и он хихикал вместе с Эриком, и это испугало меня. Когда Флегг смеется, это пугает до смерти. Но Эрик продолжал хихикать, и тут он сказал: «По дороге назад бросьте его в пустыне». Так мы и сделали. Насколько я знаю, Эрик и сейчас где-то бродит. Он смотрел на Эрика всего пять минут и свел его с ума.

Ллойд глубоко затянулся и потушил сигарету, сломав ее. Затем провел рукой по ее телу.

— Почему мы говорим о таких ужасных вещах?

— Не знаю… как идут дела в «Индиан-Спрингс»?

Ллойд повеселел. Проект «Индиан-Спрингс» был его любимым детищем.

— Хорошо. Действительно хорошо. К первому октября, а может и раньше, мы собираемся экзаменовать троих парней на «скайхок», Хэнк Роусон действительно кажется великолепным. А Мусорщик прямо гений. Он не слишком-то умен в некоторых вещах, но когда дело касается оружия, его невозможно превзойти.

Дайана дважды встречалась с Мусорщиком. И оба раза она чувствовала смертельный холод, когда эти странные, мутные глаза задерживались на ней, и физически ощутимое облегчение, когда он отводил взгляд. Было вполне очевидно, чтo и многие другие — Ллойд, Хэнк Роусон, Ронни Сайкс, Крысолов — видели в нем некое подобие талисмана — человека, приносящего удачу. Одна из рук Мусорщика представляла собой ужасное месиво зажившей после ожога плоти, и Дайана вспомнила кое-что особенное, случившееся две нота назад. Говорил Хэнк Роусон. Он взял сигарету, зажег спичку и проговорил фразу до конца, прежде чем закурить и потушить спичку. Дайана видела, как глаза Мусорщика сосредоточились на пламени, как его дыхание в любой момент готово было остановиться. Будто весь смысл его существования сфокусировался в этом огоньке. Это было все равно что наблюдать за изголодавшимся человеком, перед которым поставили роскошный обед. Затем Хэнк задул огонь и бросил почерневшую спичку в пепельницу. И странное выражение в глазах Мусорщика сразу исчезло.

— Он отлично управляется с оружием? — спросила она Ллойда.

— Отлично. «Скайхок» снабжен ракетами типа «воздух-земля». «Шрайк»[23]. Странно, как они называют все это дерьмо, правда? Но никто не может понять, как же эти штуковины загружать на самолеты. Никто не может понять, как заряжать их или обеспечить безопасность. Господи, нам понадобился целый день, чтобы понять, как вывести их из хранилища. Поэтому Хэнк сказал: «Лучше мы привезем Мусорщика сюда, когда он вернется, и посмотрим, сможет ли он разобраться в этой хреновине».

— А когда он возвращается?

— Ха, он очень странный. Он уже почти неделю в Вегасе, но очень скоро снова уедет.

— А куда он поедет?

— В пустыню. Он берет «лендровер» и просто уезжает. Я же говорю тебе, он странный тип. По-своему, Мусорщик такой же странный, как и сам Главный. К западу отсюда нет ничего, кроме пустыни и Богом забытых мест. Уж я-то знаю. Я проехал на запад до адского местечка под названием Браунсвилл Стейшн. Понятия не имею, как он там живет, но как-то живет. Он ищет новые игрушки и всегда возвращается с несколькими. Как-то неделю спустя после нашего с ним возвращения из Лос-Анджелеса он привез армейские пулеметы с лазерным прицелом — стопроцентно попадающие в цель, как называет их Хэнк. А теперь он раздобыл мины Теллера, контактные мины, игольчатые мины и канистру жидкого парафина. Он сказал, что обнаружил огромное хранилище этого вещества. А еще столько дефолианта, что его хватит, чтобы превратить весь штат Колорадо в лысую, как яйцо, пустыню.

— И где же он находит все это?

— Повсюду, — просто ответил Ллойд. — У него на это нюх, пышечка. И это вовсе не странно. Большинство земель западной Невады и восточной Калифорнии принадлежало правительству старушки-Америки. Именно здесь, оно и испытывало свои игрушки, вплоть до атомных бомб. Однажды он и их раскопает. — Ллойд засмеялся. Дайане стало холодно, ужасно холодно. — И супергрипп начался где-то здесь. Держу пари. Возможно, Мусорщик разыщет это место. Говорю тебе, он просто чует, где что лежит. Главный говорит, что Мусорщику нужно позволить идти по следу. Так он и делает. Знаешь, какая у него любимая игрушка в данный момент?

— Нет, — ответила Дайана. Она не была уверена, что ей хочется знать… но зачем тогда она пришла сюда?

Огнеметы. Он привез пять штук в «Индиан-Спрингс», выстроив их в линию, как гоночные машины в «Формуле-Один». — Ллойд засмеялся. — Их использовали во Вьетнаме. Они наполнены напалмом, называются «Зишто». Мусорщик просто влюблен в них.

— Кошмар, — пробормотала она.

— Когда Мусорщик вернулся из своей последней экспедиции, мы отвезли его в Спрингс. Он повозился с «триксами» и разобрался, как они действуют, всего за шесть часов. Представляешь? У Военно-воздушных сил уходили целые годы на то, чтобы обучить техников. Но им, конечно, далеко до Мусорщика. Он просто гений.

«Скорее всего, одержимый. Думаю, теперь я знаю, откуда у него ожоги».

Ллойд взглянул на часы и сел.

— Так, я уже должен отправляться в «Индиан-Спрингс». Пора принять душ. Присоединишься ко мне?

— В следующий раз.

Дайана оделась, когда душ снова заработал. Пока ей всегда удавалось одеваться и раздеваться, пока его нет в комнате, она и дальше собиралась придерживаться такого порядка.

Она прикрепила ножны к руке и вложила в них обоюдоострый нож. «Что ж, — подумала она, надевая блузку, — должны же у девушки быть кое-какие секреты».

Днем Дайана работала в бригаде по ремонту фонарей. Работа заключалась в проверке лампочек с помощью простейшего приспособления и замене перегоревших или разбитых вандалами, когда в Лас-Вегасе еще свирепствовал грипп. Они работали вчетвером, в их распоряжении был грузовик с подъемником, перевозивший их от поста к посту и от улицы к улице.

Вечерело. Дайана, стоя на подъемнике, откручивала плафон одного из фонарей, размышляя о том, насколько ей нравятся люди, с которыми она работала, особенно Дженни Энгстром — стройная, красивая экс-танцовщица ночного кабаре, возглавляющая службу контроля за уличными фонарями. Она принадлежала к тому типу девушек, с которыми Дайане хотелось бы дружить, но ее смущало, что Дженни находится здесь, на стороне темного человека. Смущение было настолько сильным, что она ни разу не рискнула попросить у Дженни объяснений.

Остальные тоже были хорошими, обычными людьми. Она подумала, что в Вегасе тупых и глупых гораздо больше, чем в Зоне, но никто из них не носил на шее зуб змеи и не превращался в летучих мышей при появлении луны. К тому же люди здесь работали намного усерднее, чем в Зоне. В Свободной Зоне в любое время дня можно было увидеть гуляющих в парке, там были и такие, кто устраивал обеденный перерыв с двенадцати до двух. Здесь же подобного не было. С восьми утра и до пяти вечера все работали — то ли в «Индиан-Спрингс», то ли в ремонтных бригадах здесь, в городе. И в школе возобновились занятия. В Вегасе было около двадцати ребятишек в возрасте от четырех (это был Дэниел Маккарти, всеобщий любимец, известный как Динни) до пятнадцати. Нашли двух педагогов, и занятия стали проводиться пять дней в неделю. Ллойд, бросивший школу после того, как его в третий раз оставили в младших классах, очень гордился предоставлением возможности продолжать учебу. Аптеки были открыты, и их никто не охранял. Все время входили и выходили люди… но они не брали ничего более сильного, чем аспирин или гелузил. На Западе не было проблемы с наркотиками. Каждый, видевший, что случилось с Гектором Дроганом, знал, какова будет расплата за подобное пристрастие. Не было здесь и подобных Ричу Моффету. Все были дружелюбны и честны. К тому же мудрее было не пить ничего крепче пива.

«Германия 1938 года, — подумала Дайана. — Нацисты? О, они очаровательные люди. Спортивные. Они не ходят по ночным клубам, это для туристов. Что они делают? Они делают часы». Было ли это справедливым сравнением? — С тяжелым сердцем Дайана размышляла об этом, вспоминая Дженни Энгстром, которая ей очень нравилась. Она не знала… но она думала, что это справедливо.

Она проверила лампу, та оказалась перегоревшей. Дайана выкрутила ее и достала последнюю новую лампу. Господи, уже почти конец дня. Было…

Взглянув вниз, она застыла.

Люди шли от автовокзала — вернулась бригада из «Индиан-Спрингс». Все осторожно смотрели вверх, как обычно люди смотрят на того, кто находится высоко над ними. Синдром ограниченной свободы.

Вот то лицо, глядящее на нее. Это широкое, улыбающееся, удивленное лицо.

«Боже милостивый и праведный, неужели это Том Каллен?»

Капля соленого пота затекла ей в глаз, раздваивая образ. Когда она протерла глаз, лицо исчезло. Люди шли от автовокзала, размахивая корзинками для еды, переговариваясь и смеясь. Дайана посмотрела на того, кто, по ее мнению, мог быть Томом, но со спины трудно было определить…

«Том? Неужели они послали Тома?»

Конечно же, нет. Это было настолько безумно, что было почти…

Почти здраво.

Но она все же не могла поверить в это.

— Эй, Юргенс! — резко крикнула Дженни. — Ты что там, заснула или занялась онанизмом?

Дайана, наклонившись, взглянула на обращенное вверх лицо Дженни. Протянула ей палец, Дженни рассмеялась. Дайана вернулась к работе, пытаясь вкрутить лампу, а когда справилась с этим, рабочий день подошел к концу. По дороге в гараж она была спокойна, погружена в размышления… так спокойна, что Дженни заметила это.

— Просто нечего сказать, — слегка улыбнувшись, объяснила она Дженни.

Это не мог быть Том. Или мог?

— Проснись! Проснись! Проклятье, проснись, сука!

Дайана выбиралась из дебрей сна, когда чья-то нога ударила ее по спине, сбросив с огромной круглой кровати на пол. Она сразу же проснулась, смущенно мигая глазами.

Ллойд смотрел на нее с холодной яростью. Уитни Хоган. Кен Де Мотт. Эйс Хай. Дженни. Обычно открытое лицо Дженни было безразличным и суровым.

— Джен?…

Молчание. Дайана стала на колени, смутно осознавая свою наготу, больше думая о круге суровых лиц, смотрящих на нее сверху вниз. Ллойд выглядел как человек, которому изменили и который только что узнал об этом.

«Мне это снится?»

— Одевайся, лгунья, шпионящая сука! Значит, это не сон. Она почувствовала холодящий ужас внизу живота. Казалось, все было почти предопределено. Они знали о Судье, а теперь они знают и о ней. Он сообщил им. Дайана посмотрела на часы, стоявшие на ночном столике. Было без четверти четыре. Время Тайной полиции, подумала она.

— Где он? — спросила она.

— Рядом, — хмуро ответил Ллойд. Лицо его было бледным и потным. Амулет виднелся в расстегнутом вороте рубашки. — Тебе захочется, чтобы его подольше не было.

— Ллойд?

— Что?

— Я наградила тебя сифилисом. Надеюсь, ты сгниешь.

Он ударил ее в грудь, и Дайана рухнула на спину.

— Надеюсь, ты сгниешь, Ллойд.

— Заткнись и одевайся.

— Выйдите. Я не стану одеваться в присутствии мужчин.

Ллойд снова ударил ее, теперь уже в правое предплечье. Боль была невыносимой, она открыла рот, но не закричала.

— В хорошенькую же переделку ты попал, Ллойд. Каково спать с Мата Хари? — Она усмехнулась сквозь слезы боли.

— Пойдем, Ллойд, — позвал Уитни Хоган. Он увидел жажду убийства в глазах Ллойда и, быстро сделав шаг вперед, положил руку на его плечо. — Мы подождем в гостиной. Дженни, а ты посторожи, пока она будет одеваться.

— А вдруг она решит выпрыгнуть в окно? — спросил Ллойд.

— У нее не будет такой возможности, — заверила их Дженни. Ее широкое лицо не выражало абсолютно ничего, и впервые Дайана заметила у нее на боку пистолет.

— Да это в принципе невозможно, — сказал Эйс Хай. — Разве вы не знаете, что окно здесь только для вида? Иногда у проигравших огромные суммы в казино возникало желание нырнуть с высоты, а это было бы плохой рекламой для отеля. Поэтому окна не открываются. — Взгляд его упал на Дайану, в нем промелькнуло подобие сочувствия. — А ты, детка, действительно здорово проигралась.

— Пойдем, Ллойд, — повторил Уитни. — Иначе ты сделаешь то, в чем будешь раскаиваться впоследствии — ударишь ее по голове или еще что-нибудь, — если не отойдешь подальше.

— Ладно. — Они направились к двери, и Ллойд оглянулся через плечо. — Он из тебя душу вытрясет, сука.

— Ты был самым ужасным любовником, когда-либо бывшим у меня, Ллойд, — проворковала Дайана.

Он попытался наброситься на нее, но Уитни и Кен Де Мотт, схватив его за руки, вывели из комнаты.

— Одевайся, Дайана, — приказала Дженни.

Дайана встала, потирая синяк на руке.

— И ты такая же, как они? — спросила она. — Такая же, как Ллойд Хенрейд?

— Ты же с ним спала, а не я. — На лице Дженни впервые появились хоть какие-то эмоции: гневное осуждение. — Ты считаешь порядочным прийти сюда и шпионить за людьми? Ты заслужила то, что тебя ожидает. И ты, сестричка, получишь сполна.

— У меня были причины, чтобы спать с ним. — Дайана натянула трусики. — И шпионила я по особым причинам.

— Почему бы тебе не заткнуться?

Дайана повернулась и взглянула на Дженни.

— Как ты думаешь, девочка, что они делают здесь? Почему, по-твоему, они учатся летать на этих реактивных самолетах в «Индиан-Спрингс»? Эти ракеты, ты что, думаешь, это для того, чтобы Флегг мог выиграть для своей девушки куклу на ярмарке?

— Это не мое дело.

— Тебя тоже не будет касаться, если они отправят эти самолеты через Скалистые горы будущей весной и сотрут с лица земли каждого, живущего там?

— Надеюсь, так оно и будет. Или мы, или вы; вот что он говорит. И я верю ему.

— Гитлеру тоже верили. Но ты не веришь ему; ты боишься его до смерти.

— Одевайся!

Дайана натянула слаксы, застегнула молнию и вдруг зажала ладонью рот.

— Мне… мне кажется, меня вырвет… Господи!.. — Сжимая блузку с длинными рукавами, она выбежала в ванную и заперла дверь. Послышался звук, напоминающий рвоту.

— Открой дверь, Дайана! Открой, или я прострелю замок!

— Плохо… — Она еще раз издала такой же громкий звук. Встав на цыпочки, Дайана стала шарить по крышке аптечки, благодаря Бога за то, что она оставила нож здесь, и моля Его хотя бы еще о двадцати секундах…

Нашла ножны. Прикрепила их. Теперь из спальни раздавались и другие голоса. Левой рукой она открыла воду.

— Минуточку, мне очень плохо!

Но они не собирались давать ей минуту. Кто-то ударил в дверь ногой, и та дернулась в раме. Дайана спрятала нож. Он лег вдоль ее руки, как замершая стрела. Молниеносно Дайана надела блузку и застегнула рукава. Плеснула водой в лицо, спустила воду в унитазе. Еще один удар в дверь. Дайана повернула замок, и они влетели внутрь: Ллойд с бешеными глазами, Дженни позади Кена Де Мотта и Эйс Хай с пистолетом наготове.

— Меня вырвало, — холодно сообщила Дайана. — Жаль, что вы не смогли посмотреть на это, а?

Ллойд схватил ее за плечо и вышвырнул из ванной в спальню.

— Я сверну тебе шею, мразь.

— Помни о приказе своего хозяина. — Она застегнула блузку, яростно сверля их сверкающим взглядом. — Он же собачий бог, так? Поцелуй его в задницу, и ты уже принадлежишь ему.

— Лучше заткнись, — мрачно произнес Уитни. — Ты же вредишь сама себе.

Дайана посмотрела на Дженни — она не могла понять, как такая приятная днем девушка с открытой улыбкой могла превратиться в это ночное чудовище с пустым лицом.

— Неужели вы не понимаете, что он готовится начать все сначала? — отчаянно спросила их Дайана. — Убийство… мародерство… грипп?

— Он самый великий и сильный, — с удивительной легкостью ответил Уитни. — Он собирается стереть ваших людей с лица земли.

— Хватит болтать, — сказал Ллойд. — Пошли.

Они двинулись к ней, чтобы взять ее под руки, но Дайана попятилась, скрестив руки на груди, и покачала головой.

— Я пойду сама, — сказала она.

В казино не было никого, кроме нескольких мужчин с ружьями, сидящих или стоящих у дверей. Казалось, они разглядывали нечто интересное на стенах, потолке, на пустых игорных столах, когда открылись дверцы лифта, и из него вышла группа Ллойда, окружающая Дайану.

Ее подвели к дверям в конце коридора. Ллойд открыл их небольшим ключом. Дайану быстро провели по помещению, напоминающему банк. Экраны компьютеров теперь были пусты и серы. Ящики с деньгами открыты. Деньга, выпавшие из ящиков, лежали на кафельном полу. В основном это были банкноты достоинством в пятьдесят и сто долларов.

В дальнем конце этого помещения Уитни открыл еще одну дверь, и Дайану провели по устланному коврами коридору в пустую приемную. Обставлено с большим вкусом. Интересной формы белый стол для соблазнительной секретарши, умершей от супергриппа несколько месяцев назад. На стене картина, явно копия Кли. Пушистый светло-коричневый ковер, приглушающий шаги. Преддверие к сильному мира сего.

Страх проник во все поры тела Дайаны, как холодная вода, замораживая ее мышцы, делая движения неуклюжими. Ллойд склонился над столом и нажал кнопку. На лбу у него выступили капли пота.

— Мы доставили ее, Р.Ф.

Дайана почувствовала, как истерический смех разрастается внутри нее, она была бессильна справиться с ним.

— Р.Ф.! Р.Ф.! О, как хорошо! Буть наготове, Эс-Эс! — Дайана захихикала, и Дженни неожиданно закатила ей оплеуху.

— Заткнись! — прошипела она. — Ты не знаешь, что тебя ждет.

— Знаю, — глядя на нее, ответила Дайана. — Это ты и остальные не знаете.

По селектору раздался голос — теплый, приятный, приветливый.

— Очень хорошо, Ллойд, спасибо. Впустите ее, пожалуйста.

— Одну?

— Конечно. — Раздался шелест, означавший конец связи. От звука этого голоса у Дайаны пересохло во рту.

Ллойд повернулся. Крупные капли пота стекали по его впалым щекам словно слезы.

— Ты слышала его приказ. Иди.

Дайана приложила руки в груди, прижимая нож к телу.

— А если я откажусь?

— Я втащу тебя за волосы.

— Посмотри-ка на себя, Ллойд. Ты так испуган, что не сможешь совладать даже со щенком дворняжки. — Дайана оглядела присутствующих. — Вы все боитесь. Дженни, а ты так тужилась, что чуть не обделалась. Нехорошо для твоего цвета лица. Или для твоих трусиков.

— Замолчи, грязная тварь, — прошептала Дженни.

— В Свободной Зоне я никогда не испытывала такого страха, — сказала Дайана. — Там я чувствовала себя очень хорошо. А пришла сюда потому, что хотела сохранить это чувство. В моем появлении здесь не было никакой политики. И вы должны поразмыслить над этим. Возможно, он продает страх, потому что больше ему предложить нечего.

— Мэм, — извиняющимся тоном произнес Уитни. — Я с радостью дослушал бы вашу речь до конца, но вас ждут. Но либо вы скажете: «Аминь» — и войдете в эту дверь, либо я втащу вас. Вы сможете поведать свои сказки ему, как только войдете… если у вас хватит слюны, чтобы заговорить. Но до этих пор мы отвечаем за вас.

«Странное дело, — подумала Дайана. — Кажется, он искренне сожалеет. Как плохо, что он так же искренне боится».

— Тебе не придется делать этого.

Она заставила свои ноги сделать шаг, и тогда ей стало немного легче. Она шла на собственную смерть; в этом она была вполне уверена. Что ж, пусть так и будет. У нее еще есть нож. Во-первых, для него, если у нее получится, а в случае необходимости — для себя самой.

Она подумала: «Меня зовут Дайана Роберта Юргенс, и я боюсь, но я боялась и раньше. Все, что он сможет отнять у меня и что в один прекрасный день я все равно отдала бы, — это моя жизнь. Я не позволю ему сломить себя. Я не позволю ему сделать себя более ничтожной, чем я есть, если только смогу. Я хочу умереть достойно… и я намерена получить то, что хочу».

Она повернула ручку и прошла в кабинет… в присутствие Ренделла Флегга.

Комната была огромной и почта пустой. У дальней стены стоял стол, за ним застыло в томлении кресло хозяина. Картины зачехлены. Свет потушен.

Тяжелая драпировка, обычно скрывавшая стеклянную окно-стену, открывающую взгляду пустыню, была отдернута. Дайана подумала, что никогда в жизни не видела столь бесплодного и неприветливого пейзажа. Над пустыней висела луна, словно маленькая, тщательно отполированная никелированная монета. Она была почти полной.

У стены, глядя в пространство, стоял человек. Еще долго после ее появления он продолжал смотреть в окно, безразлично выставляя ей на обозрение спину, прежде чем повернуться. Сколько времени нужно человеку, чтобы повернуться? Дайане казалось, что темный человек будет поворачиваться вечно, показывая все большую и большую часть своего лица, как и луна, на которую он смотрел. Она снова стала ребенком, онемев от всеохватного, панического страха. На секунду она попалась в сети его притяжения, его обаяния, и она была почти уверена, что, когда поворот будет завершен, много эонов[24] спустя она будет смотреть в лицо из своих снов: готического монаха в мантии с капюшоном, обрамляющим тотальную темноту. Негатив без лица. Она увидит, а затем сойдет с ума.

А потом он посмотрел на нее, двинулся вперед, тепло улыбаясь, и первой ее шокирующей мыслью было: «Да он же моего возраста».

Темные волосы Ренделла Флегга были взъерошены. Лицо симпатичное и румяное, как будто он много времени проводил в пустыне на ветру. Черты лица подвижны и чувственны, в глазах плясало ликование. Это были глаза маленького ребенка, удивленного открывшейся ему чудесной, восхитительной тайной.

— Дайана! — сказал он. — Привет.

— П-п-привет! — Больше она ничего не смогла произнести. Дайана думала, что готова к чему угодно, но только не к этому. Ее разум был выбит из седла. Флегг улыбнулся ее растерянности. Затем простер руки, как бы прося прощения. На нем была выгоревшая рубашка с обтрепанным воротником, потертые джинсы и старые ковбойские ботинки со стертыми каблуками.

— А кого ты ожидала увидеть? Вампира? — Улыбка его стала шире, она почти требовала, чтобы Дайана улыбнулась в ответ. — Что они рассказывали тебе обо мне?

— Они боялись, — сказала она. — Ллойд… потел, как свинья. — Его улыбка по-прежнему требовала ответной улыбки, и ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы отказать ему в этом. Ее вытащили из постели по его приказу. Ее привели сюда для… для чего? Признания? Для того чтобы она рассказала все, что ей известно о Свободной Зоне? Она не могла поверить, что существует еще что-то, чего он не знал.

— Ллойд, — произнес Флегг и резко рассмеялся. — Ллойд прошел через более страшное испытание в Финиксе, когда разразилась эпидемия. Он не любит говорить об этом. Я спас его от смерти и… — Его улыбка стала еще более обезоруживающей. — И от участи более страшной, чем смерть, пользуясь популярной идиомой. Он ассоциирует меня с пережитым, хотя это было и не моих рук дело. Ты мне веришь?

Она медленно кивнула. Она верила ему и поймала себя на мысли о том, имело ли отношение продолжительное купание Ллойда к «более страшному испытанию в Финиксе». К тому же она ощутила то, что никогда не ассоциировала с Ллойдом Хенрейдом, — жалость.

— Хорошо. Садись, дорогая.

Дайана с сомнением огляделась.

— На пол. На полу очень удобно. Мы должны поговорить, и поговорить честно. Лжецы сидят на стульях, поэтому мы избегаем их. Мы будем сидеть подобно друзьям с двух сторон костра. Садись, девочка. — Его глаза вспыхнули от подавляемого веселья, казалось, его просто распирает от еле сдерживаемого смеха. Он сел, скрестив ноги, и призывно взглянул на нее снизу вверх, казалось, говоря: «Ведь не собираешься же ты позволить мне сидеть в одиночестве на полу этого странного кабинета».

После секундного колебания Дайана села, скрестив ноги и положив руки на колени. Она чувствовала успокаивающую тяжесть ножа.

— Ты была послана сюда, чтобы следить, дорогая, — сказал он. — Это точное описание ситуации?

— Да. — Отрицать было бесполезно.

— А ты знаешь, какая участь обычно уготована разведчикам во время войны?

— Да.

Улыбка его сияла, как солнце.

— Тогда разве это не удача, что мы не воюем, твои люди и мы?

Она удивленно посмотрела на него.

— Нет, не воюем, — с проникновенной искренностью произнес он.

— Но… вы… — Тысяча сбивающих с толку мыслей пронеслась у нее в голове. «Индиан-Спрингс». Ракеты. Мусорщик с его дефолиантом и напалмом. То, как беседа всегда меняла направление, когда имя этого человека — или его присутствие — входило в разговор. И тот юрист Эрик Стреллертон. Бродит по пустыне с перегоревшими мозгами.

«Он всего лишь смотрел на него».

— Разве мы напали на вашу так называемую Свободную Зону? Сделали хоть что-нибудь враждебное по отношению к вам?

— Нет… но…

— А вы напали на нас?

— Конечно, нет!

— Нет. И у нас нет никаких планов в этом направлении. Посмотри! — Неожиданно он вскинул правую руку и свернул ее трубой. Глядя сквозь отверстие, она могла видеть пустыню за стеклянной стеной.

— Великая Западная пустыня! — выкрикнул он. — Невада! Аризона! Нью-Мексико! Калифорния! Огромное количество моих людей в штате Вашингтон, вокруг Сиэтла и в Портленде, штат Орегон. Есть они и в Айдахо, и в Нью-Мексико. Мы слишком разбросаны, чтобы думать о выступлении. Мы более уязвимы, чем ваша Зона. Свободная Зона напоминает хорошо организованный муравейник или коммуну. У нас же конфедерация во главе со мной как признанным лидером. Места хватит и для вас, и для нас. Места будет достаточно и в 2190 году. Это в том случае, если наши дети будут жить, а это мы узнаем месяцев через пять. Если они будут жить, а человечество размножаться, то пусть наши правнуки воюют, если они не поделят кость. Или правнуки наших правнуков. Но ради чего, скажи на милость, воевать нам?

— Не из-за чего, — пробормотала Дайана. В горле у нее пересохло. Она чувствовала изумление. И что-то еще… было ли это надеждой? Она смотрела ему в глаза. Казалось, она не могла отвести взгляд, да и не хотела этого. Она не сходила с ума. Он вовсе не сводил ее с ума. Он был… очень разумным, здравомыслящим человеком.

— Для войны между нами не существует экономических причин, как и технологических. У нас несколько различные политические системы, но это несущественно, к тому же нас разделяют Скалистые горы.

«Он гипнотизирует меня».

Огромным усилием воли Дайана отвела взгляд и через его плечо посмотрела на луну. Улыбка Флегга слегка потухла, по его лицу, казалось, пробежала тень раздражения. Или ей это только показалось? Когда она снова посмотрела на него (более осторожно на этот раз), он снова ласково улыбался ей.

— Вы убили Судью, — хрипло сказала она. — Вам что-то нужно от меня, а когда вы это получите, меня вы тоже убьете.

Он спокойно смотрел на нее.

— По всей границе между Айдахо и Орегоном расставлены пикеты, и они действительно искали судью Фарриса, это правда. Но не для того, чтобы убить его! Приказано было доставить его ко мне. До вчерашнего дня я был в Портленде — я хотел поговорить с ним так, как разговариваю теперь с тобой, дорогая, — спокойно, обстоятельно, разумно. Двое моих пикетчиков выследили его в Копперфилде, штат Орегон. Он открыл огонь, смертельно ранил одного, а второго убил наповал. Раненый убил Судью, прежде чем умер сам. Мне очень жаль, что все так получилось. Жалею больше, чем ты в состоянии понять. — Глаза его потемнели, и в этом она поверила ему… но, возможно, не так, как он хотел, чтобы она поверила. И снова Дайана почувствовала холод.

— Здесь об этом говорят иначе.

— Верь им или верь мне, дорогая. Но помни, какой приказ я им отдал.

Он был убедителен… чертовски убедителен. Он казался почти безвредным — но он не был таковым на самом деле, ведь так? Это чувство возникло только от того, что он оказался человеком… или чем-то, что выглядело, как человек. И это в достаточной степени облегчало задачу превращения Дайаны в некое подобие Глупышки Пэтти.

Он прекрасно владел искусством вдребезги разбивать все аргументы… но то, как он это проделывал, встревожило Дайану.

— Если вы не затеваете войну, тогда зачем реактивные самолеты и все прочее в «Индиан-Спрингс»?

— Средства обороны, — быстро ответил он. — Подобное мы делаем и в Сирлс-Лейк в Калифорнии, и на базе Военно-воздушных сил «Эдвардс». Еще одна группа работает над атомным реактором в Йакима-Ридж в штате Вашингтон. Твои люди будут делать то же самое… если уже не приступили к этому.

Дайана очень медленно покачала головой:

— Когда я уходила из Свободной Зоны, там все еще пытались снова восстановить электричество.

— Я с радостью послал бы к вам двоих или троих своих специалистов, если бы случайно не узнал, что ваш Брэд Китчнер уже справился с этой задачей. Вчера у них произошло короткое замыкание в цепи, но он очень быстро решил эту проблему. Это произошло из-за перенапряжения в районе Арапахо.

— Откуда вы знаете это?

— О, у меня свои способы, — весело ответил Флегг. — Кстати, старуха вернулась. Милая старушка.

— Матушка Абигайль?

— Да. — Глаза его были холодными и мрачными; возможно, печальными. — Она умерла. Какая жалость. Я действительно надеялся встретиться с ней лично.

— Умерла? Матушка Абигайль умерла?

Глаза его прояснились, и Флегг улыбнулся.

— Неужели это действительно явилось для тебя таким сюрпризом?

— Нет, но я удивилась, что она вернулась. Это удивило меня больше, чем ты можешь себе представить.

— Она вернулась, чтобы умереть.

— Она что-нибудь сказала?

На мгновение маска сердечности слетела с лица Флегга, обнажая темное и гневное замешательство.

— Нет, — ответил он. — Я думал, что она сможет… сможет заговорить. Но она умерла в состоянии комы.

Его улыбка снова появилась, такая же лучистая, как летнее солнце, сжигающее ночной туман.

— Оставим ее в покое, Дайана. Давай поговорим о более приятных вещах, например о возвращении в Зону. Уверен, что ты с большим удовольствием находилась бы там, чем здесь. У меня есть нечто, что ты сможешь забрать назад. — Он достал замшевую сумку, извлек из нее три карты и передал их Дайане, смотревшей на них со все возрастающим недоумением. Это были карты семи западных штатов. Некоторые районы были затушеваны красным. Пометка внизу поясняла, что это районы, где возобновилась жизнь.

— Ты хочешь, чтобы я взяла это?

— Да. Я знаю, где находятся твои люди; но я хочу, чтобы вы знали, где живут мои. Считайте это жестом доброй воли и проявлением дружбы. А когда ты вернешься назад, я хочу, чтобы ты передала им следующее: Флегг не желает им зла и люди Флегга тоже. Скажи им, чтобы они больше не засылали шпионов. Если они хотят посылать людей сюда, то пусть это называется дипломатической миссией… или обменом студентами… или как угодно. Но пусть они приезжают открыто. Ты передашь мою просьбу?

Дайана была ошарашена, сбита с толку.

— Конечно. Я передам. Но…

— Это все. — Он поднял открытую пустую ладонь. Она увидела что-то и беспокойно подалась вперед.

— Что ты увидела? — Голос его звучал на предельной ноте.

— Ничего.

Но она увидела что-то и по напряженному выражению его лица поняла, что он знает об этом. На ладони Флегга не было никаких линий. Они были гладки и пусты, как кожа на животике новорожденного. Никакой линии жизни, линии любви, никаких колечек, браслетов, черточек. Только… пустота.

Казалось, они смотрели друг на друга целую вечность. Затем Флегг поднялся и подошел к столу. Дайана тоже встала. Она действительно начинала верить, что он отпустит ее. Он присел на край стола и подвинул к себе переговорное устройство.

— Я прикажу Ллойду сменить масло и осмотреть твой мотоцикл, — пояснил он. — Я также попрошу заправить бак бензином. Теперь ведь нет никаких проблем с нехваткой топлива. Достаточно для всех, а? Хотя был такой день — я отлично помню его, возможно, и ты тоже, Дайана, когда казалось, что весь мир исчезнет от ядерных взрывов вследствие нехватки обыкновенного бензина. — Флегг покачал головой. — Люди очень-очень глупы. — Он нажал кнопку селекторной связи. — Ллойд?

— Я здесь.

— Заправь мотоцикл Дайаны и оставь его перед отелем? Она собирается покинуть нас.

— Да.

Флегг отключил связь.

— Вот так, дорогая.

— Я могу… просто уйти?

— Да, мэм. Мне было очень приятно. — Он поднял руку в направлении к двери… ладонью вниз.

Дайана пошла к двери. Ее рука уже почти коснулась ручки, когда он произнес:

— Да, еще одна вещь. Одна… очень незначительная вещь.

Дайана повернулась к нему. Он улыбнулся ей, это была дружелюбная улыбка, но на какую-то долю секунды он напомнил ей огромного, черного мастифа со свисающим из пасти языком, прикрывающим белые острые зубы, которые могли спокойно оторвать руку, как будто это было кухонное полотенце.

— Да?

— Здесь находится еще один ваш человек, — произнес Флегг. Его улыбка стала еще шире. — Кто бы это мог быть?

— Да откуда же мне знать? — пожала плечами Дайана, но в мыслях у нее промелькнуло: «Том Каллен!.. Мог ли это действительно быть он?»

— Скажи, дорогая. Я думал, что мы теперь на короткой ноге.

— Конечно, — ответила она. — Подумай, и ты поймешь, что я честна с тобой. Комитет послал меня… и Судью… и кто его знает, кого еще… и они были очень осторожны. Просто чтобы мы не могли донести друг на друга в случае, если что-нибудь… случится.

— Если мы вдруг решим повырывать у вас ногти?

— Да. Мою кандидатуру одобрила Сьюзен Штерн. Я думаю, Ларри Андервуд… он тоже член Комитета…

— Я знаю, кто такой Ларри Андервуд.

— Ладно, я думаю, это он предложил Судью. Но что касается остальных… — Она покачала головой. — Это может быть кто угодно. Я знаю только то, что каждый из семи членов Комитета должен был предложить по разведчику.

— Да, такое могло быть, но это не так. Есть еще только один, и ты знаешь, кто это. — Улыбка Флегга стала еще шире, теперь она начинала пугать Дайану. Она была ненатуральной. Она начинала напоминать ей мертвую рыбу, Выуженную из воды, или поверхность Луны, наблюдаемую в телескоп. Дайана почувствовала, как ее мочевой пузырь наполняется жидкостью.

— Ты знаешь, — повторил Флегг.

— Нет, я…

Флегг снова склонился к селектору.

— Ллойд уже ушел?

— Нет, я здесь. — Отличная слышимость.

— Подожди немного с мотоциклом Дайаны, — сказал он. — Нам есть еще о чем… — Он взглянул на нее, его глаза задумчиво засветились — … о чем потолковать, — закончил он.

— Хорошо.

В трубке щелкнуло. Флегг, улыбаясь, взглянул на нее, кулаки его были сжаты. Он очень долго смотрел на нее. Дайану бросило в жар, она вся взмокла. Казалось, глаза его стали темнее и больше. Смотреть в них было все равно что заглядывать в очень старый, глубокий колодец. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла.

— Скажи мне, — очень мягко произнес Флегг. — И пусть между нами не будет никаких недоразумений, дорогая.

Откуда-то издалека Дайана услышала свой голос:

— Все это входило в сценарии, не так ли? Небольшая одноактная пьеса.

— Дорогая, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь. Ошибка была в том, что Ллойд ответил тебе так быстро. Когда ты говоришь, здешние лягушки мгновенно отпрыгивают. Он должен был бы находиться на полпути к мотоциклу. Если только ты не приказал ему остаться, потому что ты вовсе не собираешься отпускать меня.

— Дорогая, у тебя неизлечимый случай паранойи. Полагаю, в этом виновато знакомство с теми мужчинами. Из странствующего зверинца. Должно быть, это было ужасно, но ведь мы не хотим повторять всего этого, так?

Силы покинули ее. Последним усилием воли она сжала онемевшую правую руку в кулак и ударила себя в левый глаз. Боль пронзила голову, перед глазами поплыл туман. Голова откинулась назад и ударилась о дверь. Дайана оторвала взгляд от его глаз и почувствовала, как к ней возвращаются воля и сила к сопротивлению.

— О, какой ты хороший, — с издевкой произнесла она.

— Ты знаешь, кто это, — сказал Флегг. Он встал со стола и направился к ней. — Ты знаешь, и ты расскажешь мне. Номер с этой штучкой у тебя не пройдет, дорогая.

— Как же так, что ты этого не знаешь? — крикнула Дайана ему в лицо. — Ты ведь знал о Судье и обо мне! Как же так, что ты не знаешь о…

Его руки, холодные, как надгробная плита, с ужасной силой опустились ей на плечи.

— Кто?

— Я не знаю.

Он тряхнул ее, как тряпичную куклу. Лицо его пылало, оно было ужасным, и он продолжал усмехаться. Руки его были холодны, но от лица распространялся жар пустыни.

— Знаешь. Скажи мне. Кто?

— А почему ты не знаешь?

— Потому что я не могу увидеть этого! — крикнул он и швырнул ее в противоположный угол комнаты. Внезапно он превратился в груду костей, и когда Дайана увидела его светящееся в сумраке лицо, склоняющееся над ней, лезвие ее ножа выскочило, разливая тепло по ногам. Мягкое и понимающее лицо исчезло. Ренделл Флегг исчез. Теперь она находилась наедине со Странствующим Хлыщом, Долговязым, Главным, и помочь ей мог только Бог.

— Ты скажешь, — произнес он. — Ты скажешь мне то, что я хочу знать.

Дайана посмотрела на него, а затем медленно поднялась на ноги, ощущая тяжесть ножа в руке.

— Да, я скажу тебе, — произнесла она. — Подойди поближе.

Усмехаясь, он сделал шаг вперед.

— Нет, еще ближе. Я хочу шепнуть это тебе на ухо. — Он подошел ближе. Девушка чувствовала обжигающее тепло и замораживающий холод. В ушах в нее звенело. Она ощущала запах гниения — влажный, приторный, обволакивающий. Она ощущала запах сумасшествия, как запах гниющих овощей в темном и сыром погребе. — Ближе, — хрипло прошептала она.

Он сделал еще шаг, и Дайана порывисто согнула запястье. Она слышала, как щелкнула кнопка. Выскочило лезвие ножа.

— Вот так! — истерично крикнула она и замахнулась изо всех сил, стремясь нанести удар в живот и оставить его истекать кровью с выпущенными кишками в этой комнате. Но вместо этого он разразился хохотом, уперев руки в бока и запрокинув пылающее лицо, корчась от разбирающего его смеха.

— О, моя дорогая! — выкрикнул он и снова зашелся смехом.

Она тупо уставилась на свою руку. В ней был зажат желтый банан с бело-голубой наклейкой. Дайана в ужасе уронила его на ковер, где он стал бледно-желтой улыбкой, имитирующей улыбку Флегга.

— Ты скажешь мне, — прошептал он. — Конечно же, скажешь.

И Дайана поняла, чтo он прав. Она быстро развернулась, настолько быстро, что даже темный человек был захвачен врасплох. Он протянул руку, но схватил только шелк ее блузки. Дайана со всей силой ударилась о стеклянную стену.

— Нет! — взвизгнул он, и Дайана ощутила его позади себя как черный ветер.

Она билась головой об окно. Раздался глухой треск, и с удивлением она увидела, как толстые осколки падают вниз на тротуар. Крутящиеся осколки, как шарики ртути, брызнули сверкающим фонтаном. Инерция до половины вышвырнула ее тело в отверстие, и она застряла в нем, истекая кровью. Она почувствовала его руки на плечах и подумала, сколько времени ему потребуется, чтобы заставить ее говорить. Час? Два? Она подозревала, что уже умирает, но этого было недостаточно.

«Я видела Тома, и ты не можешь почувствовать его или что ты там делаешь, потому что он другой, он…»

Флегг втянул ее внутрь.

Она убила себя, резко повернув голову направо. Острый осколок стекла глубоко вонзился ей в горло. Второй воткнулся в правый глаз. Тело ее напряглось на мгновение, руки забили по стеклу. Затем она обмякла. То, что втянул темный человек в кабинет, было истекающим кровью мешком. Она умерла — возможно, с сознанием триумфа.

Кипя от ярости, Флегг пнул ее ногой. Податливое, безразличное движение ее тела еще больше разозлило его. Он стал пинать тело, рыча и сопя. Волосы его начали искриться, как будто где-то внутри него ожил циклотрон, создавая электрическое поле и превращая его в батарейку. Глаза пылали мрачным огнем. Он вопил и пинал, пинал и вопил.

За дверями Ллойд и остальные, побледнев, переглянулись. Больше они не могли выносить происходящее. Дженни, Кен и Уитни ушли. В их смертельно бледных лицах читалось, что они ничего не слышали, но и далее не хотели что-либо слышать.

Остался только Ллойд — не потому, что хотел этого, а потому, что знал: этого хотят от него. И в конце концов Флегг позвал его.

Он сидел на широком письменном столе, скрестив нога и положив руки на колени, обтянутые синими джинсами. Он смотрел поверх головы Ллойда куда-то в пространство. Ллойд увидел, что стеклянная панель стены пробита посередине. Острые края дыры были в крови.

На полу лежало завернутое в драпировку нечто, отдаленно напоминающее человеческое тело.

— Избавься от этого, — приказал Флегг.

— Хорошо. — Голос Ллойда перешел в хрипящий шепот. — Мне взять голову?

— Возьми все вместе, отнеси на восточную окраину города, облей бензином и подожги. Ты слышишь меня? Сожги это! Сожги эту дрянь!

— Хорошо.

— Да. — Флегг милостиво улыбнулся.

Дрожа и постанывая от ужаса, Ллойд попытался поднять тяжелую ношу. Внутри было нечто твердое. Это нечто вырвалось у него из рук и с глухим стуком снова упало на пол. Ллойд бросил испуганный взгляд на Флегга, но тот по-прежнему сидел в позе полулотоса, глядя в никуда. Ллойд поднял сверток и понес к двери.

— Ллойд?

Остановившись, Ллойд оглянулся. Из груди у него вырвался тихий стон. Флегг по-прежнему пребывал в позе полулотоса, но теперь он парил дюймах в десяти над столом, все так же уставившись в пространство.

— Ч-ч-что?

— Ключ, который я дал тебе в Финиксе, все еще у тебя?

— Да.

— Держи его под рукой. Время подходит.

— Х-хорошо.

Ллойд ждал, но больше Флегг не произнес ни слова. Он завис в темноте, повторяя ошеломляющий разум трюк индийского факира, обратив взор в себя и мягко улыбаясь.

Ллойд быстро вышел, как всегда радуясь, что он еще жив и сохранил разум.

С утра тот день выдался вполне спокойным в Вегасе. Ллойд, пропахший бензином, вернулся около двух часов дня. Поднимался ветер, и к пяти часам он уже завывал, кружа песок между зданиями. Пальмы, начавшие погибать без полива в июле и августе, трепетали в небе, как оборванные военные стяги. В небе громоздились тучи странной формы.

В Каб-баре Уитни Хоган и Кен Де Мотт пили бутылочное пиво, заедая его сэндвичами с яйцом. Три старенькие леди — все называли их Сестрами-Ведьмами — держали кур на окраине города, но яиц все равно не хватало. Внизу, в казино, малыш Динни Маккарти весело возился с пластмассовыми солдатиками, расставляя их на игровом столе.

— Посмотри на этого постреленка, — с любовью произнес Кен. — Меня попросили часок присмотреть за ним. Я бы с радостью присматривал за ним и неделю. Как бы я хотел, чтобы он был моим. У моей жены был только один ребенок. Да и тот родился недоношенным. Он умер в инкубаторе на третий день. — Кен взглянул вниз в тот момент, когда в казино вошел Ллойд.

— Эй, Динни! — позвал Ллойд.

— Ойд! Ойд! — крикнул Динни и подбежал к Ллойду. Тот подхватил его, подбросив высоко вверх.

— Поцелуешь Ллойда? — спросил он.

Динни звонко чмокнул его в щеку.

— А у меня для тебя кое-что есть, — сказал Ллойд и вытащил из нагрудного кармана горсть конфет в ярких обертках.

Динни с удовольствием взял их.

— Ойд?

— Что, Динни?

— А почему от тебя пахнет, как от бензоколонки?

Ллойд улыбнулся:

— Я сжигал кое-какой мусор, милый. Иди играй. Кто теперь твоя мама?

— Ангелина. — Динни произнес это как «Ангеина». — А потом снова Бонни. Мне нравится Бонни. Но Ангелину я тоже люблю.

— Не говори ей, что Ллойд давал тебе конфеты. А то Ангелина высечет Ллойда.

Малыш пообещал не рассказывать и побежал прочь, смеясь и представляя, как Ангелина будет пороть Ллойда. А через пару минут он уже снова сидел на столе, уплетая конфеты и отдавая набитым ртом приказы своей армии. Подошел Уитни в белом переднике. Он принес Ллойду два сэндвича и бутылку холодного пива.

— Спасибо, — поблагодарил Ллойд. — Выглядит здорово.

— Это домашний хлеб, — с гордостью ответил Уитни.

Ллойд стал есть.

— Кто-нибудь видел его? — наконец спросил он.

Кен покачал головой.

— Мне кажется, он снова уехал.

Ллойд попытался поразмыслить над этим. Снаружи завывал ветер, одинокий, затерянный в пустыне. Динни на мгновение поднял голову, а потом вновь принялся за игру.

— Я думаю, он где-то поблизости, — наконец произнес Ллойд. — Не знаю почему, но думаю, именно так. Я думаю, он где-то поблизости и ждет, что вот-вот произойдет нечто. Не знаю, что именно.

Уитни тихо произнес:

— Думаешь, он добился от нее признания?

— Нет, — глядя на Динни, ответил Ллойд. — Не думаю. Каким-то образом все вышло не так. Она… ей повезло либо она перехитрила его. А такое случается не часто.

— Я не думаю, что это сильно повредит, — сказал Кен. Однако вид у него был встревоженный.

— Конечно. — Ллойд прислушивался к завыванию ветра- Возможно, он вернулся в Лос-Анджелес. — Но Ллойд сомневался в этом, и это сомнение отразилось на его лице.

Уитни принес еще пива. Они молча пили, в голове у них проносились тревожные мысли. Сначала Судья, затем эта женщина. Оба мертвы. И ни один не заговорил. И никто не остался нетронутым, как приказывал он. Словно «Янки» проиграли два матча подряд на чемпионате мира. Им трудно было поверить в это, и они были напуганы.

Всю ночь дул сильный ветер.

Глава 3

Ближе к вечеру десятого сентября Динни играл в маленьком парке, удаленном от отеля и от многочисленных казино. Его «мама» на этой неделе, Ангелина Хиртфилд, сидя на скамейке, разговаривала с молоденькой девушкой, прибывшей в Лас-Вегас около пяти недель назад, дней через десять после того, как сама Анги появилась здесь.

Анги Хиртфилд было двадцать семь. Девушка была лет на десять моложе, одета в плотно облегающие джинсовые шорты и короткую маечку, абсолютно ничего не оставляющую воображению. Контраст между ее вертлявым, упругим телом и детским, надутым, бессмысленным выражением лица был почти непристойным. Речь ее была монотонной и, казалось, бесконечной: рок-звезды, секс, ее нудная работа в «Индиан-Спрингс», секс, ее бриллиантовое кольцо, секс, телепрограммы, по которым она так скучает, и снова секс.

Анги хотела, чтобы девушка убралась заниматься сексом с кем угодно и оставила ее в покое. И она надеялась, что Динни будет, по крайней мере, лет тридцать, когда дойдет очередь до этой девушки заменять ему мать.

В этот момент Динни отвлекся от своих игрушек, улыбнулся и крикнул:

— Том! Эй, Том!

На другой стороне парка появился мужчина с соломенными волосами. Он шел, пошатываясь, с большой корзинкой еды в руке.

— Похоже, он пьян, — заметила девушка.

Анги улыбнулась:

— Нет, это Том. Просто он…

Но Динни уже бросился вперед, крича что есть мочи.

— Том! Подожди, Том!

Том, улыбаясь, обернулся:

— Динни! Эгей!

Динни бросился к Тому. Том выронил корзинку, подхватил мальчугана на руки и подбросил его вверх.

— Покружи меня, Том! Покружи!

Том обхватил запястья Динни и закружил, все ускоряя и ускоряя движение. Центробежная сила подняла тело мальчика вверх, пока его ноги не оказались параллельны земле. Он зашелся смехом. После-двух или трех кругов Том аккуратно поставил малыша на нога.

Динни зашатался, смеясь и пытаясь восстановить равновесие.

— Еще, Том! Еще немного!

— Нет, у тебя закружится голова. Том идет домой. Да.

— Холосо, Том. Пока!

Анги сказала:

— Мне кажется, Динни любит Ллойда Хенрейда и Тома Каллена больше всех в городе. Том Каллен прост, но… — Она взглянула на девушку и замолчала. Та, задумавшись и сузив глаза, смотрела на Тома.

— Он пришел с еще одним мужчиной? — спросила она.

— Кто? Том? Нет — насколько мне известно, он пришел один около полутора недель назад. Он находился среди тех, других людей в Зоне, но они прогнали его. Их потеря — находка для нас, я так считаю.

— И он был без глухонемого?

— Глухонемой? Нет. Я уверена, что он пришел один. Динни так любит его.

Девушка следила за Томом, пока тот не скрылся из вида. Она вспомнила о пузырьке пептобисмола. Она вспомнила о каракулях записки: «Ты не нужна нам». Это было там, в Канзасе, тысячу лет назад. Она хотела убить их, особенно немого.

— Джулия? С тобой все в порядке?

Джулия Лори не отвечала. Она смотрела на Тома Каллена. А немного погодя она начала улыбаться.

Глава 4

Умирающий открыл блокнот, снял колпачок с ручки, мгновение помедлил, а затем начал писать.

Это было удивительно: ручка касается бумаги, покрывая каждую страницу от начала и до конца, все это казалось волшебством, только слова теперь шли вкривь и вкось, буквы были большими и неровными, как будто он снова перенесся в первый класс школы на собственной машине времени.

В те дни отец и мать все еще любили его. Эми еще не расцвела, и его собственное будущее в качестве Оганквитского Толстяка и Потенциального Гомосексуалиста еще не было предрешено. Он помнил, как сидел за залитым солнцем кухонным столом и переписывал слово в слово одну из книг Тома Свифта в голубую тетрадь, а рядом стоял стакан с колой. Он слышал голос матери из гостиной. Иногда она разговаривала по телефону, иногда с соседкой: «Доктор говорит, что это просто детская полнота. Слава Богу, с железами внутренней секреции у него все в порядке. К тому же он такой смышленый!»

Наблюдать, как растут слова, буква за буквой. Наблюдать, как растут предложения, слово за словом. Наблюдать, как растут абзацы, каждый из них представляет собой кирпичик в огромной стене бастиона, который называется языком.

«Это будет моим самым большим изобретением, — увлеченно говорит Том. — Смотри, что случится, когда я столкну тарелку, только, ради Бога, не забудь зажмурить глаза!»

Кирпичики языка. Камень, лист, ненайденная дверь. Слова. Миры. Магия. Жизнь и бессмертие. Власть.

«Я не знаю, откуда он унаследовал это, Рита. Возможно, от своего дедушки. Тот был священником, и говорят, что его проповеди были просто восхитительны…»

Смотреть за буквами — прекрасное времяпрепровождение. Смотришь, как они соединяются друг с другом, писать наоборот, писать. Организованные мысли и идеи. В конце концов он приобрел пишущую машинку (к тому времени для него уже почти все было предрешено; Эми училась в старших классах, состояла в Национальном почетном обществе, в театральном кружке, кружке риторики, круглая отличница, с ее зубов сняли выпрямляющие пластинки, а ее лучшей подружкой была Франни Голдсмит… а детская полнота ее брата так и не прошла, хотя ему было уже тринадцать, и он стал использовать бранные слова в целях самозащиты, и с медленно расцветающим ужасом он начинал понимать, что такое жизнь, какова она на самом деле: огромный кипящий котел, и он был бесконечно одинок в ней). Машинка раскрыла перед ним остальное. Сначала это происходило медленно, настолько медленно, что печатание затягивалось на неимоверно продолжительное время. Как будто машинка активно — и отнюдь не беззастенчиво — сопротивлялась его воле. Но когда он поднаторел в печатании, он начал понимать, что такое машинка на самом деле: подобие магического посредника между его мыслями и пустым листом бумага, вставленным в каретку. Ко времени эпидемии он печатал со скоростью более сотни знаков в минуту, он был в состоянии поспевать за своими скачущими мыслями и запечатлевать их все. Но он никогда не прекращал вести записи от руки, памятуя о том, что «Моби Дик» был написал от руки, так же как и «Унесенные ветром», и «Потерянный рай».

Почерк, увиденный Франни в его дневнике, Гарольд развивал годами практики — ни параграфов, ни обрывов линий, ни одной зацепки для глаза. Это был труд — ужасный, до судороги в пальцах — но это был любовный труд. Он охотно и с благодарностью пользовался пишущей машинкой, но считал, что самое лучшее он оставляет для написания от руки.

И теперь он записывал свои последние мысли подобным образом.

Он посмотрел вверх и увидел, как в небе медленно кружат сарычи, напоминая кадры субботнего телесериала с Рендолфом Скоттом или роман Макса Брэнда. Он подумал об этом строками романа: «Гарольд увидел в небе ожидающих, кружащих сарычей. Мгновение он спокойно смотрел на них, а затем снова склонился над своим дневником».

Он вернулся к своим записям — измученным его болью буквам, которые он выводил дрожащей рукой. Гарольд с тоской вспомнил залитую солнцем кухню, стакан холодной колы, старые книга Тома Свифта. А теперь, подумал он (и написал), наконец-то он возможно, осчастливил бы своих отца и мать. Он растряс свой детский жирок. И технически оставаясь девственником, морально он имел полное право утверждать, что он гомосексуалист.

Он открыл рот и прокаркал:

— Честное слово, ма.

Он исписал уже половину страницы, посмотрел на написанное, затем на вывернутую и сломанную ногу. Сломанную? Сказано слишком мягко. Нога была раздроблена. Он уже пять дней сидел в тени этой скалы. У него заканчивалась еда. Он умер бы день или два назад, если бы не ливень. Нога гнила. От нее исходил запах гноя, плоть прилипла к ткани брюк, пропитав ее и превратив в корку.

Надин давно ушла.

Гарольд взял ружье, лежавшее рядом с ним, проверил магазин. Только за этот день он осматривал его уже сотни раз. Во время дождя он старался сохранить оружие сухим. Осталось три заряда. Он дважды выстрелил в Надин, когда та смотрела на него и говорила, что уезжает без него.

Они проезжали крутой поворот дороги, Надин по внутренней стороне, Гарольд — по внешней. Они находились в семидесяти милях от границы штата Юта. Их путь пролегал по склону горы. На внешней стороне поворота было масляное пятно, и с тех пор Гарольд тысячу раз проклял это масляное пятно. Не к добру все казалось слишком прекрасным. Масляное пятно от чего? Месяца два здесь никто не проезжал. Достаточно времени, чтобы масло могло высохнуть. Похоже на то, что его красный глаз наблюдал за ними, ожидая удобного случая, чтобы разлить масло и вывести Гарольда из игры. Оставил его с Надин на случай несчастья, пока они пересекали горы, а затем разделался с ним. Он, как говорится, сослужил свою службу.

Его мотоцикл скользнул за бордюр, и Гарольд полетел следом. Правую ногу пронзила невыносимая боль. Он услышал треск, когда она сломалась. И закричал. А затем вокруг него были только горные разломы, скалы, уходящие глубоко вниз, и где-то там, в расщелине, журчание ручья. Гарольд ударится оземь, подскочил высоко в воздух, снова закричал, еще раз приземлился на правую ногу, услышал, как та сломалась еще в каком-то месте, опять подскочил, упал, покатился и неожиданно зацепился на ствол высохшего дерева, сломанного бурей. Если бы этого не произошло, он свалился бы в самый низ ущелья, в бурлящую воду, и тогда бы горная форель лакомилась им, а не птицы.

Гарольд записал в дневнике, по-прежнему удивляясь своим детским каракулям: «Я не виню Надин». Это было правдой. Но тогда он винил ее. Дрожащий, испуганный, с правой ногой, превратившейся в горящий клубок боли, он, собрав последние силы, немного прополз по склону вверх. Высоко над собой он увидел Надин, склонившуюся над бордюром. Крошечное лицо ее было бледным, кукольное личико.

— Надин! — крикнул он хриплым голосом. — Веревку! Она в багажнике!

Но женщина только смотрела на него вниз. Он подумал было, что она не услышала его, и собрался повторить просьбу, когда увидел, как ее голова двигается налево, направо, слова налево. Очень медленно. Она качала головой.

— Надин! Я не могу выбраться без веревки! У меня сломана нога!

Надин не ответила. Она смотрела на него сверху вниз, уже не качая головой. У Гарольда возникло чувство, что он находится в глубокой яме, а она смотрит на него через край.

— Надин, брось мне веревку!

Снова это медленное покачивание головой, такое же ужасное, как крышка гроба, медленно опускающаяся на человека, который еще не умер, но находится в состоянии каталепсии.

— НАДИН! РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО!

Наконец до него донесся ее голос, тихий, но вполне различимый в величественной тишине гор:

— Все это было организовано, Гарольд. Мне нужно ехать. Извини, мне очень жаль.

Но Надин не сделала ни единого движения; она стояла у бордюра, глядя на него, лежащего в двухстах футах внизу. А мухи уже принялись за свою работу, деловито копошась в каплях его крови на камнях, о которые он ударялся, оставляя на них куски своей плоти.

Гарольд стал карабкаться вверх, волоча раздробленную ногу. Поначалу не было ненависти, желания всадить в нее пулю. Ему казалось жизненно важным подобраться поближе, чтобы увидеть выражение ее лица.

Был час пополудни. Стояла жара. Пот стекал с его лица, капая на острые выступы скал, по которым он карабкался вверх. Он подтягивался вверх на руках и отталкивался левой ногой, как раненое насекомое. Горячее дыхание вырывалось из его груди. Гарольд не имел представления, сколько времени продолжался его подъем; пару раз он сильно зацепился поврежденной ногой за выступ скалы, взрыв боли был настолько велик, что он потерял сознание. Несколько раз он соскальзывал назад, постанывая от беспомощности.

Наконец, он понял, что не может двигаться дальше. Тени удлинялись. Прошло часа три. Он не мог вспомнить, когда в последний раз смотрел вверх на дорогу, — скорее всего, больше часа назад. Возможно, Надин уже давным-давно ушла. Но она по-прежнему была здесь, и хотя он сумел подняться только метров на двадцать пять, выражение ее лица было дьявольски четким. Оно выражало скорбь и печаль, но глаза ее были пустыми и отстраненными. Ее глаза были с ним.

Именно тогда Гарольд возненавидел ее и ощупал кобуру. «Кольт» был на месте. Он взвел курок, прикрывая оружие телом, чтобы она не заметила.

— Надин…

— Таким вот образом лучше, Гарольд. Лучше для тебя, потому что его способом это будет намного хуже. Ты же понимаешь это, правда? Ты не хочешь встречаться с ним лицом к лицу, Гарольд. Он считает, что кто-то, предавший одну сторону, может предать и другую. Он убьет тебя. Но сначала сведет с ума. Он обладает такой силой. Он оставил выбор за мной. Вот так… или по его воле. Я выбрала это. Ты можешь быстро покончить со всем, если у тебя достаточно мужества. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Гарольд проверил магазин пистолета, спрятанного в расщелине.

— А как же ты? — спросил он. — Разве ты не предатель?

Голос ее был печален:

— Я никогда не предавала его в своем сердце.

— Думаю, именно там ты и предала его! — крикнул в ответ Гарольд. Он попытался придать своему лицу выражение искренности, но на самом деле он вычислял расстояние. Самое большее он мог выстрелить два раза. А попасть из пистолета можно только при удачном стечении обстоятельств. — Думаю, ему известно и это.

— Я нужна ему, — сказала она, — и он нужен мне. А ты никогда не имел к этому отношения, Гарольд. И если мы поедем дальше вместе, я могу позволить… позволить тебе сделать кое-что со мной. Ту незначительную вещь. А это уничтожит все. Я не могу так рисковать после стольких жертв, крови и несчастий. Мы вместе продали наши души, Гарольд, но во мне осталось еще многое, чтобы сполна получить за все.

— Я заплачу тебе сполна, — произнес Гарольд, ему удалось встать на колени. Солнце слепило глаза, кружилась голова. Казалось, он слышал голоса — голос, — закричавшие в удивленном протесте. Гарольд нажал на спуск. Раздался выстрел, эхо повторило его, отражаясь от скал и постепенно затихая. Удивленная гримаса исказила лицо Надин.

Гарольд, опьяненный успехом, подумал: «Она не рассчитывала на это!» Рот Надин открылся, превратившись в шокированное, круглое «О». Глаза расширились. Пальцы рук напряглись и взмыли, как будто она собиралась сыграть длинную мелодию на невидимом пианино. Момент был настолько хорош, что Гарольд потратил секунду-другую, наслаждаясь этим зрелищем и даже не осознавая, что промахнулся. Когда же до него дошел этот факт, он поднял пистолет и прицелился, обхватив правое запястье левой рукой.

— Гарольд! Нет! Ты не можешь!

— Я не могу? Это такая незначительная вещь — нажать курок. Конечно, я смогу.

Казалось, Надин была настолько поражена, что утратила способность двигаться, и, когда прицел пистолета замер на впадинке ее горла, Гарольд почувствовал внезапную холодную уверенность, что именно так все и должно закончиться — коротким, бессмысленным взрывом безумной ярости.

Мысленно он уже видел ее мертвой.

Но когда он начал нажимать курок, случились две вещи. Пот застлал ему глаза, размывая ее лицо. И он начал скользить вниз. Позже он убеждал себя, что в этом виноваты мелкие камешки или у него дрогнула нога, или то и другое вместе. Вполне возможно, так оно и было. Но это чувствовалось… как толчок, и длинными ночами он никак не мог переубедить себя в обратном. В дневное время он был рационалистом до мозга костей, но ночью эта тающая уверенность выползала и набрасывалась на него. Выстрел, предназначенный для ее горла, получился странным: пуля полетела высоко, широко, грациозно в безразличное небо. Гарольд снова скатился вниз к сломанному бурей дереву, ударяясь на ходу правой ногой, пылающей от лодыжки до паха. Он ударился о дерево и потерял сознание. А когда пришел в себя, уже стемнело, и луна, уже в третьей четверти, одиноко сияла над ущельем. Надин уехала.

Первую ночь Гарольд провел в ужасе, бредя тем, что он никогда не сможет доползти до дороги, уверенный, что умрет в ущелье. Но когда пришло утро, он снова стал карабкаться вверх, корчась от боли. Начал он около семи часов, как раз в то время, когда большой оранжевый самосвал Похоронного комитета покидал автовокзал там, в Боулдере. В конце концов Гарольд ухватился израненной рукой за цепь ограждения — случилось это в пять часов вечера. Его мотоцикл был по-прежнему на месте, и Гарольд чуть не расплакался от облегчения. Он достал банки с провизией и консервный нож, открыл одну из банок и затолкал в рот пригоршню тушеного мяса. Но вкус был отвратительным, и после продолжительной борьбы он выплюнул еду.

Гарольд начинал понимать непреложный факт приближающейся смерти, он лежал рядом со своим «триумфом» и рыдал, навалившись на вывернутую, сломанную ногу. В таком положении он смог даже немного поспать.

На следующий день Гарольд промок до костей под ливнем. Он дрожал от холода, у него началась гангрена, но он терпел боль, укрывая пистолет от сырости своим телом. В тот вечер он начал писать в блокноте и впервые обнаружил, что его почерк ухудшается. Он поймал себя на мысли о рассказе Дэниэла Киза «Цветы для Элджернона». В нем группа ученых как-то превратила умственно отсталого дворника в гения… на некоторое время. А потом бедный парень начал деградировать. Как же его звали? Кажется, Чарли. Да, именно так, потому что фильм, снятый по этому рассказу, так и назывался — «Чарли». Очень хороший фильм. Не такой хороший, как сам рассказ, напичканный психоделическим дерьмом шестидесятых, но все-таки неплохой. В прежние времена Гарольд частенько ходил в кино, но еще больше смотрел видео. В те дни, когда мир был жизнеспособной квотой, по определению Пентагона. В основном он смотрел фильмы в одиночестве.

Он записал в своем блокноте, слова медленно складывались из шатающихся букв:

«Интересно, они все погибли? Члены Комитета? Если так, мне очень жаль. Меня ввели в заблуждение. Это слабое извинение за мои поступки, но клянусь всем на свете, оно единственное, могущее иметь хоть какое-то значение. Темный человек настолько же реален, как и супергрипп, как атомные бомбы, спрятанные где-то в укрытиях. И когда наступает конец, и когда он настолько ужасен, как и предсказывали добрые люди, остается сказать только одно в момент приближения к Трону Правосудия: я заблуждался».

Гарольд перечитал написанное, и провел дрожащей рукой по бровям. Этого не было достаточно для прощения. Это извинение было с душком. Прочитавший этот абзац после прочтения его «Летописи» посчитает Гарольда лицемером. Он представлял самого себя в роли короля анархии, но темный человек видел его насквозь и без особых усилий свел его роль к дрожащей куче костей, умирающей на обочине дороги. Нога его распухла и смердела, как испортившиеся перезрелые бананы, а он сидел и пытался разложить по полочкам то, что невозможно даже высказать. Он пал жертвой собственного затянувшегося детства, все оказалось настолько просто. Он был пленником своих видений.

Умирая, он чувствовал, будто сохраняет некоторую разумность и, возможно, немного достоинства. Он не хотел унижаться, придумывая для себя оправдания на страницах, исписанных хромающими буквами.

— В Боулдере я мог стать чем-то, — спокойно произнес он, и эта простая, ужасная истина могла бы стать причиной слез, если бы он не был так сильно измучен и обезвожен. Гарольд взглянул на неровные буквы, а затем перевел взгляд на «кольт». Неожиданно ему захотелось покончить со всем, и он попытался поразмыслить, как окончить свою жизнь самым простым и наиболее честным образом. Это казалось более важным, чем оставить свои записи для того, кто бы ни нашел их через год или десять. Гарольд сжал ручку. Подумал. Записал: «Приношу свои извинения за те разрушения, которые я причинил, но не отрицаю, что сделал это по собственной воле. В школьных документах я всегда подписывайся Гарольд Эмери Лayдep. Я подписывал свои рукописи — пошлая писанина, вот что это такое — точно так же. С Божьей помощью однажды я написал свое имя трехметровыми буквами на крыше сарая. Я бы хотел подписать эти последние слова именем, данным мне в Боулдере. Тогда я не мог принять его, но теперь принимаю с радостью. Я умираю в здравом рассудке и разобравшись во всем».

Аккуратно дописав до конца, он поставил подпись:

Хок.

Гарольд положил блокнот в багажник мотоцикла, надел колпачок на ручку и положил ее в карман. Он вставил дуло «кольта» в рот и посмотрел в голубое небо. Он вспомнил детскую игру, из-за которой его всегда поддразнивали мальчишки, потому что он никогда не осмеливался проделать все до конца. На окраине Оганквита была насыпь, нужно было спрыгнуть с нее и лететь с замирающим в груди сердцем, пока не упадешь на песок, скатываясь вниз, а потом взобраться наверх, чтобы повторить все снова.

Это проделывали все, кроме Гарольда. Он стоял на краю насыпи и считал: «Раз… Два… Три!» — точно так же, как и другие, но магическое заклинание никогда не срабатывало. Ноги его оставались прикованными к земле. Он не мог заставить себя прыгнуть. Иногда ребята преследовали его до самого дома, дразня Гарольдом-трусишкой.

Он подумал: «Если бы я смог заставить себя прыгнуть хоть раз… всего один раз… возможно, я не был бы здесь. Ладно, последний раз заплатит за все остальные».

Гарольд мысленно произнес: «Раз… Два… ТРИ!»

Он нажал на курок. Пистолет выстрелил.

Гарольд прыгнул.

Глава 5

К северу от Лас-Вегаса находится Долина эмигрантов, и в ту ночь в ее замершей тишине вспыхнул огонь костра. Перед ним сидел Ренделл Флегг, угрюмо поджаривая тушку кролика. Он поворачивал ее на самодельном вертеле, наблюдая, как та поджаривается, брызгая жиром в костер. Дул легкий ветерок, донося до пустыни запахи моря, и пришли волки. Они сидели за двумя барханами от его костра, воя на почти полную луну и чуя залах жареного мяса. Время от времени Флегг бросал на них взгляд, и тогда двое или трое затевали свару, кусаясь и отбиваясь мощными задними лапами, пока слабейший не оказывался поверженным. Затем остальные снова принимались выть, |задрав морды, на раздутую, красноватую луну.

Но теперь волки надоели ему.

Он надел джинсы, стоптанные ботинки и куртку с двумя картинками на нагрудных карманах и надписью: «КАК ТВОЯ СВИНИНКА?» Ночной ветер трепал его воротник.

Ему не нравился ход событий. Его преследовали дурные предзнаменования, дьявольские предзнаменования, как летучие мыши, носящиеся в темноте заброшенного сарая. Старуха умерла, и сначала он подумал, что это хорошо. Несмотря ни на что, он боялся старой женщины. Она умерла, и он сказал Дайане Юргенс, что та умерла в состоянии комы… но было ли это правдой? Теперь он уже не был столь уверен в этом.

Заговорила ли она в самом конце? А если заговорила, то что она сказала? Что они задумали? У него развилось некое подобие третьего глаза. Это было как способность к левитации; нечто, что он умел и принимал, но чего по-настоящему не понимал. Он мог заставить глаз поработать, увидеть… почти всегда. Но иногда глаз оказывался мистически слеп. Он смог заглянуть в комнату умирающей женщины, увидел собравшихся вокруг нее… но затем видение расплылось, и он снова оказался в пустыне, завернутый в спальный мешок, глядя вверх, но не видя ничего, кроме Кассиопеи в звездном кресле-качалке. А внутри него раздался голос: «Она умерла. Они ждали, что она заговорит, но она не заговорила».

Но он больше не верил этому голосу. К тому же его волновала проблема шпионов. Судья, голова которого была разбита вдребезги. Девушка, которая ускользнула от него в последнюю секунду. И она знала, черт побери! Она знала:

Неожиданно он бросил яростный взгляд на стаю волков, и почти полдюжины их бросились в драку. В тишине их рычание напоминало звук рвущейся одежды.

Он знал всех их посланцев, кроме… третьего. Кто был этот третий? Он снова и снова подключал Глаз, но тот предлагал ему загадочное, идиотское обличье луны. Кто же третий?

Как же эта девчонка смогла ускользнуть от него? Он был захвачен врасплох, в руках у него осталась только ее шелковая блузка. Он знал о ее ноже, это была детская игрушка, но только не о внезапном прыжке в окно. И замораживающий душу способ, которым она ушла из жизни, не колеблясь ни секунды. Секунда, и она была мертва.

Его мысли метались, как ласки в темноте. Края событий размывались. И ему это не нравилось.

Лаудер, например. Был еще Лаудер.

Он управлял им так великолепно, как заводной игрушкой с ключиком в спине. Иди сюда. Пойди туда. Сделай это. Сделай то. Но бомба унесла жизни только семерых — весь план, все усилия были испорчены возвращением умирающей старой негритянки. А затем… после того как Гарольд был отстранен… он чуть не убил Надин! Он до сих пор чувствует поразительный прилив ярости, когда вспоминает об этом. А эта придурковатая сука стояла с открытым ртом и ожидала, когда он выстрелит снова, как будто она хотела быть убитой. И кто бы довел это дело до конца, если бы Надин умерла? Кто, если не его сын?

Кролик был готов. Он снял его с вертела на жестяную тарелку.

— Ладно, чертовы пехотинцы, идите сюда!

От этих слов он рассмеялся. Был ли он когда-нибудь морским пехотинцем? Он считал, что был. Там еще был один парнишка, дефективный по имени Бу Динкуэй. Они…

Что?

Флегг нахмурился, глядя на походный котелок. Вбили ли они его в землю палками? Свернули ли ему шею? Кажется, он припоминает что-то о бензине. Но что?

В приступе внезапной ярости он чуть не швырнул приготовленного кролика в костер. Он обязан помнить о таких вещах, трах-тиби-дох! — Идите сюда, бродяги, — прошептал он.

Он утрачивал свои способности. Прежде он мог оглядываться назад в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые. Теперь же он помнит события начиная только с периода эпидемии. За этим не было ничего, кроме полога, который иногда чуть-чуть приподнимался, чтобы он успел смутно вспомнить что-то (Бу Динкуэя, например… если такой человек вообще существовал когда-либо), прежде чем снова опуститься.

Самое раннее по времени воспоминание, в котором он был более-менее уверен, было то, как он шел на юг по дорогe № 51, направляясь в Маунтин-Сити, к дому Кита Бредентона.

О том, что он родился. Родился заново.

Теперь он уже не был только человеком в прямом смысле этого слова, если он и был таковым когда-либо. Он был подобен луковице, с которой медленно снимали слой за слоем, только это были человеческие уловки, врожденные рефлексы, память, возможно, даже свободная воля… если таковая вообще существовала когда-либо.

Он принялся есть кролика.

Однажды, он был вполне уверен в этом, он сможет мгновенно растаять, когда ситуация полностью вырвется из-под контроля. Но не сейчас. Это было его место, его время, и он примет свою битву здесь. Неважно, что пока он не может обнаружить третьего шпиона, как неважно и то, что в самом конце Гарольд отбился от рук, проявил неслыханное нахальство, пытаясь убить его невесту, обещанную и нареченную, мать его сына.

Где-то в пустыне находился Мусорщик, вынюхивая оружие, которое уничтожит тревожную и беспокойную Свободную Зону навсегда. Его Глаз не мог следовать за Мусорщиком; Флегг считал того в какой-то мере более странным, чем он сам, кем-то вроде блад-хаунда в человеческом обличье, который вынюхивает кордит; напалм и прочее с точностью радара.

Через месяц или даже раньше реактивные самолеты Национальной гвардии будут летать, неся под своими крыльями полный комплект ракет. А когда он будет абсолютно уверен, что суженая его зачала, они полетят на восток.

Он задумчиво глянул на круг луны и улыбнулся.

Была еще одна возможность. Он думал, что Глаз покажет ему — в свое время. Он может отправиться туда, возможно, под видом вороны, а может быть, волка или насекомого, например богомола, чего-нибудь достаточно маленького, способного проскользнуть через клапан вентиля, скрытого под высохшей травой пустыни. Он сможет пробраться по темным щелям и проскользнуть через вентиляционную решетку.

Место это находится под землей. Как раз рядом с границей Калифорнии. Там много пробирок, целые ряды пробирок. Каждая со своей собственной этикеткой: суперхолера, суперсибирская язва, новые, усовершенствованные версии бубонной чумы, все основанные на способности к мутации, что и сделало супергрипп почти универсально смертельным. В том месте их целые сотни; на любой вкус. Как насчет такой прибавки к воде, Свободная Зона? А как насчет отравленного воздуха? Какая-нибудь миленькая болезнь на Рождество, а может быть, вы предпочтете улучшенный вариант свинки?

Ренделл Флегг, темный Санта-Клаус, спешащий на своем самолете, чтобы подбросить в каждый камин немного вирусов? Он будет ждать, и он поймет, когда настанет время действовать. Что-то подскажет ему. Все будет хорошо. Никакой спешки на этот раз. Он на вершине, и он собирается удержаться на ней.

Кролик был съеден. Насытившись горячей пищей, он снова почувствовал себя самим собой. Он встал, держа тарелку в руке, и швырнул кости в темноту ночи. Волки бросились за ними, добывая их в драке, ворча и кусаясь, глаза их пусто сверкали в лунном свете.

Флегг стоял, уперев руки в бедра, и его грохочущий смех взмывал к луне.

Рано утром следующего дня Надин выехала из городка под названием Глендейл и поехала по шоссе № 15 на своей «веспе». Ее распущенные снежно-белые волосы развевались, словно фата невесты.

Ей было жаль столь верно служившую ей «веспу», которой приходил конец. Количество пройденных ею миль, трудный переход через Скалистые горы, нерегулярный уход — все это сыграло свою роль. Мотор кашлял и чихал. Стрелка количества оборотов в минуту прыгала, вместо того чтобы оставаться на отметке 5x1000. Но все это было неважно. Если мотоцикл сломается прежде, чем она доберется до места, она пойдет пешком. Теперь ее никто, никто не преследовал. Гарольд был мертв. И если ей придется идти, он узнает об этом и направит кого-нибудь подвезти ее.

Гарольд стрелял в нее! Гарольд пытался убить ее!

Мысли ее, несмотря на все старания, постоянно возвращались к этому. Так не должно было произойти. Флегг пришел к ней во сне в первую ночь после взрыва, когда Гарольд наконец-то решился сделать привал. Он сообщил, что оставляет Гарольда с ней до тех пор, пока они не доберутся до Западного Склона, почти до Юты. Затем Гарольд будет устранен в результате быстрого и безболезненного несчастного случая. Масляное пятно. И все, никаких проблем. Но это не было быстро и безболезненно, и Гарольд чуть не убил ее. Пуля пролетела в дюйме от ее щеки, а она не могла даже пошевелиться. Она застыла, удивленная тем, как он посмел сделать такое, как ему позволили даже попытаться убить ее.

Она пыталась убедить себя, что это была манера Флегга запугать ее, напоминая, кому она принадлежит. Но в этом же не было смысла! Это было безумием! Даже если в этом и был какой-то смысл, то внутри нее сидел настойчивый, знающий голосок, твердивший, что случай со стрельбой был тем, к чему Флегг не был готов.

Надин попыталась оттолкнуть этот голос, захлопнуть перед ним дверь, как захлопывает ее разумный человек перед тем, чьи глаза горят жаждой убийства. Но она не могла сделать этого. Голос нашептывал, что она осталась жива лишь по счастливой случайности. Что пуля Гарольда вполне могла пройти между ее глаз, и это не имело бы никакого отношения к Ренделлу Флеггу. Она назвала голос лжецом. Флегг знает все на свете… Даже где упадет малейшая пушинка…

«Нет, знать все — удел Бога, — непримиримо отвечал голос. — Бога, а не его. Ты осталась в живых по счастливой случайности, а это значит, что все долги оплачены. Ты ничего не должна ему. Ты можешь повернуться и пойти назад, если хочешь».

Вернуться назад, вот так пошутил. Вернуться куда? Голосу нечего было сказать по этому поводу, да и Надин бы удивилась, если бы он ответил. Если темный человек — колосс на глиняных ногах, то она несколько запоздала с подобным открытием.

Надин попыталась сосредоточиться на холодной красоте утренней пустыни, чтобы не слышать этот голос. Но голос остался, тихий и настойчивый: «Если он не знал, что Гарольд способен бросить ему вызов и напасть на него, то чего же еще он не знает? И не окажется ли это чистой промашкой на следующий раз?».

Но, Боже праведный, уже слишком поздно. Опоздание равняется дням, месяцам, возможно, даже годам. Почему же этот голос молчал до того момента, когда говорить что-либо уже бесполезно? И как будто найдя такой довод справедливым, голос наконец-то замолчал, оставив ее наедине с утренней тишиной. Надин бездумно ехала, сосредоточенно глядя на дорогу. Дорогу, ведущую в Лас-Вегас. Дорогу, ведущую к нему.

«Веспа» заглохла в тот же день. Внутри что-то затарахтело, а потом замер мотор. Из него донесся запах чего-то горящего, вроде горелой резины. Скорость упала с постоянных сорока миль до пешеходной. Надин откатила «веспу» на обочину и несколько раз выжала сцепление, зная, что это бесполезно. Она погубила мотоцикл. Она погубила многое на пути к своему суженому. На ней лежала вина за уничтожение всех членов Комитета Свободной Зоны и всех приглашенных в тот вечер, когда произошел взрыв. А затем еще и Гарольд. А еще, не к месту будь помянуто, не следует забывать нерожденного малыша Франни Голдсмит.

От этих мыслей ей сделалось дурно. Ноги стали ватными. Надин наклонилась над бордюром и выпустила на волю свой легкий завтрак. Ее бросило в жар, она была как в бреду и чувствовала себя паршиво — единственное живое существо среди кошмара раскаленной солнцем пустыни. Было жарко… так жарко.

Повернувшись назад, она вытерла рот. «Веспа», словно испустившее дух животное, лежала на боку. Несколько мгновений Надин смотрела на нее, а затем двинулась в путь. Она уже миновала Сухое озеро. Это означало, что сегодня она будет спать у дороги, если никто не подвезет ее. В любом случае она доберется до Лас-Вегаса только утром. Внезапная уверенность зародилась в ней: темный человек заставит ее идти пешком. Она придет в Лас-Вегас голодная, умирающая от жажды и знойного, иссушающего жара пустыни, который выжжет из нее всю ее прошлую жизнь до последней капли. Женщина, обучавшая детей в частной школе в Новой Англии, исчезнет, она будет мертва, как Наполеон. Если ей повезет, то голосок, беспокоящий и тревожащий ее, останется последней частью прежней Надин. Но со временем и он тоже исчезнет.

Она шла, пот градом струился по ее лицу. Как всегда, ртутью сверкала линия горизонта, где шоссе переходило в выцветшее небо. Надин расстегнула блузку, потом сняла ее, продолжая идти в белом бюстгальтере из хлопка. Солнечный ожог? Ну и что? Честно говоря, на это было плевать.

Когда начал розоветь закат, ее плечи и ключицы приобрели красно-лиловый оттенок. Вечерняя прохлада пришла внезапно, заставив ее задрожать, и она вспомнила, что все свои спальные принадлежности оставила рядом с «веспой». Надин задумчиво огляделась, рассматривая машины, наполовину погребенные в песках. От мысли укрыться в одной из них ей сделалось плохо — даже хуже, чем от ожогов.

«У меня бред», — подумала она и решила, что лучше будет идти всю ночь, чем заночует в одной из этих машин. Если бы это случилось на Среднем Западе! Она нашла бы сарай, стог сена или поле клевера. Чистое, мягкое место. А здесь была только дорога, песок, высохшая под жарким солнцем, бесплодная пустыня.

Надин откинула длинные волосы с лица. У нее промелькнула смутная мысль, что лучше бы она была мертва.

Теперь солнце скрылось за горизонт, день замер между светом и тьмой. Ветер, овевавший ее, отдавал смертельным холодом. Внезапно испугавшись, Надин огляделась вокруг. Было слишком холодно.

Скалы стали темным монолитом. Песчаные дюны превратились в зловещих колоссов. Даже колючие заросли кактусов были похожи на пальцы мертвецов, тянувшиеся сквозь песок из своих неглубоких могил. А над головой космическое колесо неба.

Ей припомнилась строка из песни Дилана, холодная и неуютная: «Загнанный, как крокодил… уничтоженный во ржи…» А затем строка другой песни группы «Иглз», неожиданно пугающая: «И я хочу спать с тобой сегодня ночью в пустыне… а вокруг нас будут миллионы звезд…»

Внезапно она поняла, что он где-то рядом.

Она знала это прежде, чем он заговорил.

— Надин. — Нежный голос его доносится из сгущающейся тьмы. Бесконечно нежный, уносящий прочь ужас. Это было, как возвращение домой. — Надин, Надин… как я люблю любить мою Надин.

Она обернулась, и он был здесь, она всегда знала, что однажды это произойдет, и все будет именно так просто. Он сидел на капоте старого «шевроле-седан» (был ли он здесь всего секунду назад? Наверняка она этого не знала, но вряд ли он был здесь), скрестив ноги, руки его легко касались колен, обтянутых потертыми джинсами. Нежно улыбаясь, он смотрел на нее. Но в глазах его вовсе не было нежности. Глаза его говорили о том, что вряд ли в этом человеке есть место нежности. В них она заметила пляшущие огоньки мрачного ликования.

— Привет, — сказала она. — Я пришла.

— Да. Наконец-то ты здесь. Как и обещала. — Улыбка его стала шире, он протянул к ней руки. Она взялась за них, а когда подошла ближе, то ощутила его обжигающее тепло. Он излучал его, как разгоревшаяся кирпичная печь. Его гладкие руки без каких-либо линий скользнули по ее рукам… а затем плотно, словно наручники, замкнулись на запястьях.

— О Надин, — прошептал он и склонился, чтобы поцеловать ее. Она немного повернула голову, глядя вверх на холодный звездный пожар, и его поцелуй скорее пришелся в щеку, чем в губы. Но он не обманулся. Кожей она ощутила его насмешливую гримасу.

«Он внушает отвращение», — подумала она. Но отвращение было всего лишь накипью над чем-то еще, и это что-то еще было намного хуже — давно подавляемым вожделением, похотью; вневременной прыщик поднял свою головку, вот-вот готовый изрыгнуть зловонное семя, скисшее от долгого хранения. Его руки, скользящие по ее спине, жгли сильнее солнца. Она прижималась к нему, и внезапно тонкое седло между ее ногами стало как-то толще, полнее, более отзывчивым, более осознанным. Рубец ее брюк неприлично тер ее самое деликатное место, и Надин хотелось почесаться, отделаться от этого непреодолимого желания, избавиться от этого раз и навсегда.

— Скажи мне одну вещь, — попросила она.

— Все что угодно.

— Ты сказал: «Как обещано». Кто обещал меня тебе? Почему именно меня? И как мне тебя называть? Даже этого я не знаю. Почти всю свою жизнь я знала о тебе, но не знаю, как звать тебя.

— Зови меня Ричард. Это мое настоящее имя. Зови меня так.

— Это твое настоящее имя? Ричард? — с сомнением в голосе спросила она, и он хихикнул ей в щеку, заставляя ее поежиться от отвращения и желания. — А кто обещал меня?

— Надин, — произнес он. — Я забыл. Пойдем.

Он соскользнул с капота машины, все так же держа ее за руки, и ей захотелось вырваться и убежать… но какая от этого будет польза? Он догонит ее, поймает и изнасилует.

— Луна, — сказал он. — Она полная. И я тоже. — Он провел ее ладонью по ширинке своих линялых джинсов. Там было нечто ужасное, живущее своей собственной жизнью под холодными зазубринами молнии.

— Нет, — пробормотала она и попыталась отдернуть руку, думая о том, насколько не похоже это на ту, другую лунную ночь, как невозможно далеко. Это было на другой стороне радуги.

Но он прижал ее руку к себе.

— Пойдем в пустыню, ты станешь моей женой, — сказал он.

— Нет!

— Слишком поздно говорить «нет», дорогая.

Она пошла с ним. Там был спальный мешок и почерневшие кости костра, отдающие серебром в лунном свете.

Он положил ее.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо. — Пальцы его расстегивали ремень, затем пуговицы, затем молнию.

Она увидела то, что он приготовил для нее, и закричала.

Его улыбка стала шире от этого крика — огромной, мерцающей и непристойной в ночи, а на них смотрела жирная, сочная луна.

Надин, издавая крик за криком, попыталась отползти прочь, но он схватил ее, и тогда она что есть силы сжала ноги, а когда одна из этих пустых ладоней проникла между ними и рассоединила их как воду, она подумала: «Я буду смотреть вверх… Я буду смотреть на луну… я ничего не буду чувствовать, и все это закончится… все закончится… я ничего не почувствую…»

А когда его смертельный холод проник в нее, из ее груди вырвался крик, она стала сопротивляться, но это было бесполезно. Он пробивался в нее — завоеватель, разрушитель, в ней все похолодело, а затем он был в ней, проникая до самой матки, а в ее глазах отражалась луна — холодный, серебряный огонь, а когда он кончил, то это было расплавленное железо, расплавленный чугун, расплавленная медь, и она тоже кончила, крича от непередаваемого удовольствия, кончила в страхе, ужасе, проходя через чугунные, медные ворота в пустынную землю безумия, втянутая, вбитая внутрь, как лист, его громовым смехом, наблюдая, как лицо его тает, теперь это было отвратительное лицо демона, качающееся совсем рядом с ее лицом, лицо демона с горящими желтыми фонарями вместо глаз — окнами в ад, в них плясала та ужасная радость, это были глаза, взиравшие сверху на изогнутые аллеи тысяч мрачных ночных городков; и глаза эти были свирепо сияющи и бесконечно тупы. Он начал снова… и снова… и снова. Казалось, он просто неисчерпаем. Холод. Он был смертельно холоден. И стар. Старше, чем человечество, старше земли. Снова и снова он наполнял ее своим потомством и диким хохотом. Земля. Свет. Оргазм. И снова оргазм. Последний крик, вырвавшийся из нее, подхватил ветер и разнес по самым дальним закоулкам ночи, туда, где тысячи орудий ждали, чтобы новый хозяин пришел и оживил их. Отвратительная голова демона, извивающийся раздвоенный язык. Его мертвое дыхание окутало ее. Теперь она находилась в земле безумия. Железные ворота закрылись.

Луна!..

Луна почти растаяла.

Он поймал еще одного кролика — дрожащий маленький комочек — голыми руками и свернул ему шею. Он развел новый костер на костях старого, и вот уже кролик распространял сытный аромат. Волки ушли. В эту ночь они оставались в отдалении — и это было правильно. В конце концов, это была его брачная ночь, а ошеломленное, апатичное создание, безразлично сидевшее по другую сторону костра, было его смущенной и раскрасневшейся суженой.

Подавшись вперед, он поднял ее руку с колен. Когда он отпустил ее, рука осталась на месте, поднятая на уровне губ. Он несколько мгновений наблюдал за этим феноменом, а затем опустил ее руку на колени. Там ее пальцы слабо зашевелились, как умирающие змеи. Он резко взмахнул двумя пальцами перед ее глазами, но она даже не моргнула. Ее взгляд был абсолютно пуст.

Он был искренне озадачен. Что он такого сделал с ней? Он не мог припомнить. Да это было и неважно. Она была беременна. Если она к тому же еще и сошла с ума, то какое это имеет значение? Она была прекрасным инкубатором. Она выносит его сына, родит, а потом может умереть, сделав свое дело. В конце концов только ради этого она здесь.

Кролик съеден. Он разделил его на две части. Маленькими кусочками он скормил ей половину. Он кормил ее, как маленького ребенка. Некоторые кусочки непрожеванными выпадали у нее изо рта на колени, но большую часть она все же проглатывала. Если она останется в таком состоянии, тогда ей понадобится нянька. Возможно, для этой роли подойдет Дженни Энгстром.

— Все было очень хорошо, дорогая, — мягко произнес он.

Она тупо взглянула на луну. Флегг нежно улыбнулся ей и доел свой свадебный ужин. Хороший секс всегда пробуждал в нем зверский аппетит.

Проснулся он почти под утро и сел в своем спальном мешке, смущенный и испуганный… испуганный инстинктивно, не понимая причин; так пугаются животные, предчувствуя беду, — хищник, учуявший, что следующей жертвой может стать он сам.

Было ли это сном? Видением?…

«Они идут».

Пугаясь, он попытался понять мысль, разобрать ее в некоем контексте. Но не смог.

«Теперь они уже ближе».

Кто они? Кто теперь ближе?

Шепот ночного ветра, казалось, донес до него запах. Кто-то шел и…

«Кто-то идет».

Пока он спал, кто-то прошел мимо его лагеря, направляясь на восток. Невидимый третий? Он не знал. Было полнолуние. Неужели третий ускользнул? Паника охватила его от этой мысли.

«Да, но кто же идет?»

Он посмотрел на Надин. Та спала, свернувшись, как зародыш в утробе матери, в положении, которое через пару месяцев примет ее сын.

«А есть ли в моем распоряжении эти месяцы?»

И снова возникло чувство, что края становятся слишком расплывчатыми. Он снова лег, считая, что в эту ночь уже не заснет. Но он уснул. И когда утром он въехал в Вегас, то снова улыбался и почти забыл ту ночную панику. Надин покорно сидела рядом с ним — огромная кукла с заботливо укрытым в ее утробе семенем.

Он отправился в Гранд-отель и там узнал, что случилось, пока он спал. Он увидел новое выражение в их глазах — обеспокоенное и вопросительное — и почувствовал, как его снова влажными крыльями коснулся страх.

Глава 6

Почти в то же время, когда Надин Кросс начинала понимать некую истину, которая, возможно, должна была быть самоочевидной, Ллойд Хенрейд, сидя в одиночестве в Каб-баре, раскладывал пасьянс «Большие часы». Настроение у него было отвратительным. В этот день в Индиан-Спрингс возник пожар, один погиб, трое раненых, и один из них, скорее всего, умрет от полученных ожогов. В Вегасе не было никого, кто бы умел лечить подобные ожога.

Новость сообщил Карл Хо. Он чуть не задыхался от волнения, а был он не из болтливых. До эпидемии он служил пилотом в авиакомпании «Озари». Бывший морской пехотинец, Карл мог бы перебить Ллойда Хенрейда одной рукой, держа в другой сигарету, если бы захотел. Если верить Карлу, то он убил нескольких человек во время своей продолжительной и весьма разнообразной карьеры, и Ллойд предпочитал доверять ему. Не то чтобы он боялся Карла Хо; пилот был огромный и мощный, но он был наслышан о Странствующем Хлыще, как и любой живущий на Западе, а Ллойд был любимчиком Флегга. Но Карл был одним из их летчиков, и именно поэтому вести себя с ним нужно было весьма дипломатично. Забавно представить Ллойда в качестве дипломата. Его история была проста, но устрашающа: он провел несколько недель с сумасшедшим по имени Лентяй Фримен и выжил. Он также провел несколько месяцев рядом с Ренделлом Флеггом и все еще топтал землю и не сошел с ума.

Карл пришел около двух часов 12 сентября, держа мотоциклетный шлем под рукой. На левой щеке у него был сильный ожог и пузыри на руке. Возник пожар. Сильный, но не настолько, насколько мог бы быть. Взорвался бензовоз, заливая горящим топливом все шоссе.

— Ладно, — ответил Ллойд. — Я сообщу об этом Главному. Пострадавшие доставлены в больницу?

— Да, доставлены. Не думаю, что Фредди Кампанари доживет до заката солнца. Значит, остаются два пилота — я и Энди. Сообщи ему это и кое-что еще, когда он вернется. Я хочу, чтобы этот трахнутый Мусорщик ушел. Это моя цена за то, что я останусь.

Ллойд глянул на Карла Хо:

— Вот как?

— Я же ясно сказал.

— Что ж, я отвечу тебе, Карл, — проговорил Ллойд. — Я не могу передать эту просьбу. Если ты намерен приказывать ему, то тогда скажи ему об этом сам.

Карл неожиданно смутился и испугался. Странно было видеть страх на этом мужественном лице.

— Да, я понимаю тебя. Я просто устал и затрахался, Ллойд. Лицо у меня чертовски болит. Я не хотел взваливать все на тебя.

— Ладно, парень. Это же моя работа. — Иногда Ллойд жалел об этом. У него начинала болеть голова.

Карл сказал:

— Но Мусорщик должен уйти. Если ему это должен сообщить я, то я скажу. Я знаю, что у него есть один из этих черных камней. Он накоротке с Длинным. Но послушай. — Карл сел, положив шлем на стол для игры в баккара. — Мусорщик виноват в этом пожаре. Господи, как мы вообще собираемся летать на этих самолетах, если один из парней Главного превращает в горящие факелы пилотов?

Несколько человек, проходивших по вестибюлю Гранд-отеля, тревожно взглянули на стол, за которым сидели Ллойд и Карл.

— Говори тише, Карл.

— Ладно. Но ведь ты же понимаешь, в чем проблема?

— Почему ты так уверен, что это Мусорщик?

— Послушай, — подаваясь вперед, произнес Карл, — он был в гараже. Очень долго. Многие видели его там, не только я.

— Я думал, что он уехал. Куда-то в пустыню. Ты же знаешь, выискивать оружие.

— Но он вернулся. Машина, которую он берет с собой, набита этим дерьмом до предела. Одному Богу известно, где он это добывает. Ладно, у парней был перерыв на кофе. Но ты же его знаешь. Для него оружие как конфетка для малыша.

— Да уж.

— Последнее, что он показал нам, были боевые средства для поджога. Тянешь за петельку, и происходит легкое возгорание фосфора. Затем ничего в течение получаса или минут сорока в зависимости от размера запала, правильно? Понял? А затем взрыв. Очень интенсивный. Мусорщик показывал нам и порол всякую чепуху, и Фредди Кампанари сказал: «Эй, люди, играющие с огнем, писают в постель, Мусор». А Стив Тобин — ты его знаешь, он такой забавный — говорит: «Эй, парни, лучше уберите спички подальше. Мусорщик снова в городе». И тут тот словно взбесился. Он смотрел на нас и что-то бормотал себе под нос, еле сдерживая дыхание. Я сидел рядом с ним и разобрал, что он сказал: «Не спрашивайте меня больше о пенсионном чеке старенькой леди Сэмпл». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Ллойд покачал головой. Ничего, что касалось Мусорщика, не умещалось у него в голове.

— А затем он просто ушел. Подобрал вещички, которые демонстрировал нам, и вышел. Нам всем стало не по себе. Мы вовсе не хотели обидеть его. Большинству парней Мусорщик действительно нравится. Или нравился. Он словно малое дитя, понимаешь?

Ллойд кивнул.

— А спустя час, как ракета, взрывается этот чертов бензовоз. А когда мы собирали обломки, я случайно посмотрел вверх и увидел Мусорщика, наблюдающего за нами с крыши барака в бинокль.

— И это все? — успокоившись, спросил Ллойд.

— Нет. Не все. Если бы это было все, то я не стал бы утруждать себя и приходить сюда, Ллойд. Это навело меня на мысль о том, как взорвалась эта машина. Ведь именно такие вещи больше всего подходят для использования боевых поджигающих средств. Во Вьетнаме въетконговцы подорвали великое множество наших боевых машин именно так, с помощью наших же чертовых средств. Подсунь его под грузовик, поближе к выхлопной трубе. Если никто не заведет машину, то устройство сработает точно и четко. А если машину завести, то оно взорвется, как только нагреется труба. Трах-бабах, и нет машины. Единственное, что не сходится, так это то, что в гараже около дюжины бензовозов, но мы не используем их. Итак, после того, как мы доставили беднягу Фредди в больницу, Джон Уэйт и я снова вернулись туда. Джон был дежурным по гаражу, и он был просто вне себя. Он видел там Мусорщика задолго до взрыва.

— Он уверен, что видел именно Мусорщика?

— С тяжелыми ожогами на руке очень трудно ошибиться, тебе не кажется? Но тогда никто еще ничего такого не думал. Он просто во все совал свой нос, а ведь это его работа.

— Да, думаю, что так.

— Итак, мы с Джоном стали проверять остальные бензовозы. И, Боже праведный, в каждом из них были эти средства для поджога. Он подложил их под выхлопные трубы танкеров с горючим. Причиной того, что первой взорвалась машина, которую мы используем, было нагревание выхлопной трубы, как я и рассказывал тебе. Но и все остальные устройства могли вот-вот взорваться. Два или три из них уже начали дымиться. Некоторые бензовозы были пусты, но около пяти до краев наполнены реактивным топливом! Еще минут десять, и мы потеряли бы добрую половину базы.

«Боже мой, — мрачно подумал Ллойд, — это действительно серьезно. Хуже не бывает».

Карл приподнял обожженную руку:

— Я заработал это, вытаскивая одну из горящих шашек. Теперь ты понимаешь, почему он должен уйти?

Ллойд, поколебавшись, спросил:

— Может быть, кто-то другой украл эти запалы с заднего сиденья его машины, пока он отлучился?

Карл спокойно ответил:

— Нет, все случилось иначе. Кто-то задел его чувства, пока он демонстрировал свои игрушки, и он попытался сжечь всех нас. И ему это почти удалось. Что-то нужно делать, Ллойд.

— Хорошо, Карл.

Остальную часть дня Ллойд провел в поисках Мусорщика, задавая вопросы — может быть, кто-нибудь видел его или знает, где он? Настороженные взгляды и отрицательные ответы. Уже пошел гулять слушок. Возможно, это и хорошо. Любой, увидевший его, поторопится доложить в надежде, что похвальное слово о нем дойдет и до Главного. Но у Ллойда было предчувствие, что никто не повстречает Мусорщика. Он задал им жару и снова скрылся в пустыне.

Ллойд посмотрел на разложенный перед ним пасьянс и сдержал непреодолимое желание смахнуть карты на пол. Вместо этого он выложил еще одного туза. Когда Мусорщик понадобится Флеггу, он просто разыщет его и привезет сюда. Старина Мусорщик плохо кончит. Да, не повезло парню.

Но в глубине души Ллойд был удивлен. Происходящее в последнее время ему не нравилось. Например, эта Дайана. Флегг знал о ней, это правда, но она не заговорила. Она каким-то образом ускользнула, хоть ей и пришлось умереть, не продвинув их ни на йоту в отношении третьего шпиона. И еще одно. Как это так, что Флегг сам не знает о третьем? Он же знал о старом чудаке, а когда вернулся из пустыни, то знал и о Дайане и дал им четкие установки, как вести себя с ней. Но это все равно не сработало.

А теперь этот Мусорщик. Он не был никем. Возможно, таковым он был в прежней жизни, но не теперь. Он точно так же, как и Ллойд, носил черный камень. После того, как Флегг свернул мозги тому болтливому юристу в Лос-Анджелесе. Ллойд видел, как Флегг положил руки на плечи Мусорщика и нежно сказал, что все его сны исполнятся. А Мусорщик прошептал: «Моя жизнь принадлежит тебе». Ллойд не знал, что еще могло произойти между ними, но было вполне ясно, что он рыскает по пустыне с благословения Флегга. А теперь вот Мусорщик обезумел. Это поднимало несколько очень серьезных вопросов.

Именно поэтому Ллойд сидел здесь в одиночестве в девять часов вечера, раскладывая пасьянс и жалея, что он не пьян.

— Мистер Хенрейд?

Что еще! Он поднял голову и увидел девушку с хорошеньким капризным личиком. Облегающие белые шорты. Маечка, едва прикрывающая грудь. Сексуальная, но выглядит нервничающей и бледной, почти больной. Она напряженно грызла ноготь большого пальца, и Ллойд заметал, что все ее ногти обгрызаны.

— Что?

— Я… мне нужно увидеть мистера Флегга, — сказал она. Сила внезапно покинула ее голос, и она закончила почти шепотом.

— Вот как? Ты что, думаешь, я его секретарь?

— Но… говорят… увидеть вас.

— Кто?

— Анги Хиршфилд. Это она.

— Как тебя зовут?

— М-м, Джулия. — Она хихикнула, но это был только рефлекс. Испуганное выражение не сходило с ее лица, и Ллойд подумал, что же за дерьмо кружится в ее головке. Девушки такого типа не станут спрашивать о Флегге, если только дело не будет действительно очень серьезным.

— Джулия Лори.

— Что ж, Джулия Лори, Флегга сейчас нет в Лас-Вегасе.

— А когда он вернется?

— Не знаю. Он уезжает и приезжает и никому не сообщает об этом. Он не докладывает и мне. Если ты хочешь что-то сказать, то передай это через меня, а уж я позабочусь, чтобы он узнал об этом. — Она с сомнением посмотрела на него, и Ллойд повторил ей слово в слово то, что он уже говорил сегодня Карлу Хо. — Это же моя работа, Джулия.

— Ладно. — А затем скороговоркой: — Если это важно, то ты скажешь, что именно я сообщила об этом. Джулия Лори.

— Хорошо.

— А ты не забудешь?

— Нет же, нет! Ну, так в чем дело?

Она надула губки:

— Не надо надо мной издеваться.

Он вздохнул и положил колоду карт, которую держал в руке, на стол.

— Нет, — сказал он. — Не буду. А теперь расскажи, в чем дело.

— Тот глухой. Если он здесь, то я считаю, он шпион. Просто я подумала, что вам лучше знать об этом. — Глаза ее злобно сверкнули. — Сучий сын целился в меня из пистолета.

— Какой глухой?

— Ну, я увидела полоумного и подумала, что глухой тоже должен быть с ним. Они вовсе не похожи на нас. Я считаю, что они пришли с другой стороны.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь. У меня был очень трудный день, и я устал. Если ты не станешь говорить связно, Джулия, я отправлюсь спать.

Джулия села, закинув ногу на ногу, и рассказала Ллойду о своей встрече с Ником Андросом и Томом Калленом в Пратте, штат Канзас, ее родном городке. О пептобисмоле («Я просто немного пошутила, а этот глухонемой навел на меня пистолет!»). Она рассказала также и о том, что стреляла в них, когда они уходили из города.

— Ну и что это доказывает? — спросил Ллойд, когда Джулия закончила свой рассказ. Он несколько заинтересовался при слове «шпион», но после этого ему быстро наскучила ее болтовня.

Джулия снова надула губки и закурила сигарету.

— Я же сказала тебе. Этот хиляк, он сейчас здесь. Могу поклясться, что он шпион.

— Так говоришь, его зовут Том Каллен? — Да.

Ллойд обладал отличной памятью. Он представил себе Каллена — сильный, высокий блондин, но он не кажется таким плохим, как эта сука выставила его. Он попытался вспомнить еще что-нибудь, но тщетно. Люди по-прежнему стекались в Вегас — от шестидесяти до ста человек в день. Становилось невозможным удержать в голове всех, а по утверждению Флегга, иммиграция приобретет еще большие размеры, прежде чем пойдет на спад. Ллойд решил отправиться к Полу Берлсону, который вел учет жителей Лас-Вегаса, и узнать побольше об этом Каллене.

— Вы арестуете его? — спросила Джулия.

Ллойд посмотрел на нее:

— Я арестую тебя, если ты не отцепишься от меня.

— Отличный парень! — воскликнула Джулия Лори. Она вскочила, сверля Ллойда взглядом. Ноги ее в плотно облегающих белых шортах, казалось, росли от самой шеи. — Я же пыталась помочь вам!

— Я все проверю.

— Да ладно, слышала я эти сказки.

Она пошла прочь, забавно виляя задом.

Ллойд с каким-то изумлением смотрел на нее, думая, что в мире полно таких цыпочек — даже теперь, после супергриппа. Двоюродная сестричка тех пауков-самок, которые пожирают своих партнеров после секса. Прошло целых два месяца, а она все еще хочет стереть этого глухого парнишку в порошок. Как, она сказала, его зовут? Андрос?

Ллойд достал из кармана черный блокнот, перелистал его и отыскал чистую страничку. Сплошь короткие записи, которые он делал для себя — все, начиная от напоминания о бритье перед встречей с Флеггом, до соображений о закрытии аптек, пока из них не начали пропадать морфий и кодеин. Скоро нужно будет заводить новый блокнот.

Корявым почерком школьника он записал: «Ник Андрос или Андротс — немой. В городе?» и ниже: «Том Каллен — справиться у Пола». Ллойд убрал книжку в карман. На северо-востоке, в сорока милях отсюда, темный человек исполнил свой брачный обряд над Надин Кросс под мерцающими звездами ночной пустоты. Ему было бы очень интересно узнать, что друг Ника Андроса находится в Лас-Вегасе.

Но темный человек спал.

Ллойд угрюмо посмотрел на разложенный пасьянс, тут же забыв о Джулии Лори, ее недовольстве и ее обтянутом заде. Он выложил еще одного туза, и его мысли меланхолично вернулись к Мусорщику и к тому, что может сказать — или сделать — Флегг, когда Ллойд расскажет ему о происшедшем.

В то же самое время, когда Джулия Лори выходила их Каб-бара с чувством исполненного гражданского долга, Том Каллен стоял у окна своей квартиры в другой части города, задумчиво глядя на полную луну. Пришло время идти. Пора возвращаться.

Эта квартира не была похожа на его дом в Боулдере. Она была обставлена, но не украшена. Он не повесил здесь ни единой рекламы, ни единого чучела. Это место было лишь комнатой ожидания, и теперь настало время пускаться в обратный путь. Он был рад этому. Ему не нравилось находиться здесь. Тут все было пропитано сухим запахом гниения, к которому невозможно привыкнуть. Люди в основном были хорошие, и некоторых он любил так же, как и людей в Боулдере, например Анги и малыша Динни. Никто не смеялся над ним из-за его тугодумства. Они дали ему работу и шутили с ним. И во время обеденного перерыва делились с ним едой. Это были хорошие люди, не слишком отличавшиеся от людей Боулдера, насколько он мог судить, но…

Но от них исходил этот запах.

Казалось, все они наблюдают и ждут. Иногда в странной тишине их взгляды блуждали в пустоте, как будто все они видели один и тот же тревожный сон. Они выполняли приказы, не спрашивая, зачем и почему делают это. Выглядело это так, будто все они надели маски счастливых людей, но их настоящие, скрытые лица были личинами монстров. Том видел фильм об этом. Такие монстры назывались оборотнями.

Над пустыней плыла луна — призрачная, высокая, свободная.

Он видел Дайану, она тоже была из Свободной Зоны. Том видел ее всего раз. Что случилось с ней? Может, она тоже собирала сведения? Вернулась ли она назад? Он не знал. Но он был напуган.

На кресле, обращенном к бесполезному цветному телевизору, лежал рюкзак, набитый сушеным мясом в герметических пакетах и чипсами. Том взял рюкзак и надел его.

«Идти ночью, днем спать».

Не оглядываясь, Том вышел во двор. Луна светила настолько ярко, что его фигура отбрасывала тень на треснувший асфальт, где когда-то стояли машины с номерами других, штатов. Он посмотрел на призрачную монету, плывущую по небу.

— Л-У-Н-А, так пишется луна, — прошептал он. — Да. Том Каллен понимает, что это означает.

Его велосипед был прислонен к стене дома. Том остановился, сел на него, подправил рюкзак и направился к шоссе. К одиннадцати часам вечера он уже выехал из Лас-Вегаса и держал путь на восток, к повороту на шоссе № 15. Никто не увидел его. Никто не поднял тревогу.

Мысли его перешли на нейтральные темы, так случалось всегда, когда самые неотложные вопросы были решены. Он упрямо ехал вперед, осознавая только то, что легкий ветер приятно холодит разгоряченное лицо. То и дело ему приходилось объезжать нанесенные ветром песчаные дюны, которые, словно белые руки мертвецов, перегораживали дорогу, а на достаточном удалении от города он наткнулся на дорожную пробку.

Около двух часов ночи он остановился, чтобы перекусить. Чипсы и крекеры он запил «Кул-Эйд» из термоса, прикрепленного к багажнику велосипеда. Затем отправился дальше. Луна опускалась к горизонту. С каждым оборотом колес его велосипеда Лас-Вегас удалялся все дальше и дальше. И от этого Тому становилось хорошо на душе.

Но в четверть пятого утра 13 сентября холодная волна страха охватила его с головы до ног. Она была особенно устрашающей из-за ее неожиданности, беспричинности. Том закричал бы, но язык у него присох к небу. Его ноги стали ватными, и он ехал под звездами, не нажимая на педали. Черно-белые очертания пустыни накатывались все медленнее и медленнее.

Он был рядом.

Человек без лица, демон, который теперь шествовал по миру.

Флегг.

Длинный, как они называют его. Ухмыляющийся — так Том мысленно называл его. Только когда его ухмылка падает на вас, кровь застывает в жилах, а тело холодеет. От одного взгляда его у кошки шерсть встает дыбом. Если он идет по стройплощадке, то молотки строителей опускаются им на пальцы, а дранка ложится задом наперед и…

… и, о Боже, он не спит!

Том заскулил. Внезапно его охватила слабость. Казалось, он видит, чувствует, как в темноте раннего утра открывается Глаз, ужасный красный Глаз, все еще затуманенный сном. Он поворачивался, оглядывая темноту. Искал. Искал его. Он знал, что Том Каллен здесь, но не знал, где именно.

Ватные нога Тома на ощупь нашли педали, и он поехал дальше, быстрее и быстрее, склонившись над рулем, чтобы уменьшить сопротивление ветра, набирая такую скорость, что чуть ли не летел над дорогой. Если бы на его пути оказалась стоявшая на дороге машина, он врезался бы в нее на полной скорости и, возможно, разбился.

Постепенно ощущение темного, горячего присутствия слабело, оставаясь позади. Самым удивительным было то, что этот красный Глаз смотрел в его сторону, скользнул по нему, но не заметил («возможно, потому что я согнулся над рулем» — бессвязно подумал Том)… а затем Глаз закрылся.

Темный человек снова заснул. Как чувствует себя кролик, когда тень орла падает на него темным крестом… а затем мчится мимо, не останавливаясь и не замедляя полета? Что чувствует мышь, когда кота, спокойно караулившего почти весь день около ее норки, хозяин бесцеремонно вышвыривает за дверь? Что ощущает олень, пробираясь мимо охотника, заснувшего после неумеренного возлияния? Возможно, они ничего не чувствуют, а возможно, ощущают то же, что и Том, миновавший черную и очень опасную сферу влияния: он как будто заново родился на свет. В основном он испытывал чувство тяжко заработанной безопасности и того, что такая огромная удача наверняка должна быть знаком свыше.

Том ехал до пяти часов утра. Небо впереди него превращалось в темно-синее с золотым кружевом восхода. Звезды начинали бледнеть.

Казалось, его покидали последние силы. Том проехал немного дальше, сделал резкий поворот и, отъехав ярдов на семьдесят вправо от дороги, оттащил велосипед к высохшему руслу ручья. Он натаскал достаточно сухой травы, чтобы замаскировать велосипед. В десяти ярдах от него склонились друг к другу две скалы. Том пробрался в тень между ними, положил куртку под голову и моментально заснул.

Глава 7

Странствующий Хлыщ вернулся в Лас-Вегас. Он прибыл около половины десятого утра. Ллойд наблюдал за его прибытием. Флегг также увидел Ллойда, но как бы не обратил на него внимания.

Он шел по вестибюлю Гранд-отеля, поддерживая женщину. Все поворачивали головы, чтобы взглянуть на нее, несмотря на почти безотчетное отвращение к темному человеку. Волосы женщины были непривычно снежно-белы. У нее были ужасные солнечные ожоги, один настолько сильный, что это напомнило Ллойду о пожаре в Индиан-Спрингс. Белые волосы, страшные ожоги, абсолютно пустой взгляд. Ее глаза смотрели на мир настолько невыразительно, что это было уже не просто безмятежностью, это было даже больше, чем идиотизм. Однажды Ллойд уже видел подобный взгляд. В Лос-Анджелесе, после того как темный человек разделался с Эриком Стреллертоном, юристом, поучавшим Флегга, как все нужно организовать.

Флегг ни на кого не смотрел. Улыбаясь, он подвел женщину к лифту. Дверцы захлопнулись, и они поехали на самый верхний этаж.

Следующие шесть часов Ллойд был занят, пытаясь все организовать, чтобы по первому зову Флегга предстать перед ним с докладом. Он считал, что все взято под контроль. Оставалось только поехать к Полу Берлсону и получить всю имеющуюся у него информацию о Томе Каллене на тот случай, если Джулия Лори действительно на что-то наткнулась. Ллойд считал это маловероятным. Но с Флеггом лучше перестраховаться, чем о чем-то жалеть впоследствии. Намного лучше.

Он поднял трубку и стал спокойно ждать. Через несколько секунд после щелчка раздался голос Ширли Данбар с характерным акцентом штата Теннесси:

— Коммутатор.

— Привет, Ширли, это Ллойд. Можешь набрать 6214 для меня?

— Пола? Его нет дома. Он в Индиан-Спрингс. Попробую разыскать его на базе.

— Идет. Попробуй.

— Ллойд, когда же ты заскочишь ко мне отведать моего шоколадного торта? Я пеку их каждые два-три дня.

— Скоро, Ширли, — морщась, ответил Ллойд. Ширли за сорок, толстуха… а еще расставляет свои сети на Ллойда. Он выслушал множество сплетен о ней, особенно от Уитни и Ронни Сайкса. Но она была отличной телефонисткой, творящей чудеса с телефонной сетью Лас- Вегаса. Заново подключить телефоны — по крайней мере, наиболее важные — было первейшей задачей после пуска электростанции, но большая часть подключающего оборудования перегорела, поэтому они вернулись к эквиваленту консервных банок и натянутых между ними проводов. К тому же мешали постоянные перегрузки. Ширли великолепно и умело справлялась со всем, к тому же она обучала еще двоих или троих операторов. Кроме того, она действительно пекла отличные шоколадные торты.

— Действительно скоро, — добавил он и подумал, как было бы здорово к стройному, округлому телу Джулии Лори добавил, таланты Ширли Данбар и ее приветливый, покладистый характер.

Женщина, казалось, удовлетворилась этим. В трубке раздался писк, что заставило Ллойда сморщиться и отвести трубку подальше от уха. Наконец на другом конце провода послышались гудки.

— Бейли, — произнес еле слышный голос.

— Это Ллойд, — прокричал он в трубку. — Пол у вас?

— Пол чего, Ллойд? — спросил Бейли.

— Пол! Пол Берлсон!

— Да, он здесь, пьет кока-колу.

Пауза. — Ллойд уже подумал было, что их разъединили, — а затем послышался, голос Пола.

— Нам придется кричать, Пол, связь очень плохая. — Ллойд не был уверен в способности Пола даже повысить голос, не то что кричать, Берлсон был маленьким человечком в очках с толстенными линзами, некоторые называли его мистером Прохладой, потому что он неизменно носил костюм-тройку, несмотря на жару Лас-Вегаса. Но он был непревзойденным информатором, и Флегг в приливе великодушия как-то сказал Ллойду, что к 1991 году Берлсон возглавит тайную полицию. И он будет а-а-атлично справляться, с теплой улыбкой добавил Флегг.

Пол заговорил чуть громче.

— Твой справочник с тобой? — спросил Ллойд.

— Да.

— Посмотри, есть ли у тебя что-нибудь о парне по имени Том Каллен.

— Секундочку. — Секунда растянулась на две или три минуты, и Ллойд вновь начал беспокоиться, не разъединили ли их. Но тут Пел произнес:

— Том Каллен… ты слушаешь, Ллойд?

— Конечно.

— Ох уж эта связь, никогда не можешь быть в ней уверен. Ему где-то от двадцати двух до тридцати пяти. Сам он этого не знает. Легкая форма умственной отсталости. Владеет несколькими рабочими специальностями. Работает в команде уборщиков.

— Сколько времени он находится в Лас-Вегасе?

— Чуть меньше трех недель.

— Из Колорадо?

— Да, но у нас здесь больше дюжины человек, кто пытался жить там, но им не понравилось. Они вышвырнули этого парня. Он занимался сексом с нормальной женщиной, и мне кажется, они боятся за свой генофонд. — Пол рассмеялся.

— Есть его адрес?

Пол сообщил адрес, и Ллойд записал его в свой блокнот.

— Это все, Ллойд?

— Еще одно имя, если ты не торопишься.

Пол снова засмеялся — суетливое хихиканье маленького человечка.

— Конечно нет, у меня перерыв.

— Тогда посмотри Ника Андроса.

Пол мгновенно ответил:

— Это имя в моем красном списке.

— О? — Ллойд думал со скоростью, на которую только был способен, а она была весьма далека от скорости света. Он не имел ни малейшего представления о «красном списке» Пола. — Кто дал тебе это имя?

Пол сердито ответил:

— А как ты думаешь, кто? Тот же самый человек, который сообщает мне все имена для красного списка.

— Ага. Ладно. — Ллойд попрощался и повесил трубку. Конфиденциальный разговор был невозможен при подобной связи, к тому же Ллойду следовало хорошенько все обдумать.

Красный список. Имена, которые Флегг сообщал только Полу и, очевидно, никому больше, — хотя Пол и предполагал, что Ллойд в курсе этих дел. Красный список, что бы это значило? Красный означает остановку. Красный означает опасность.

Ллойд снова снял трубку телефона.

— Коммутатор.

— Это снова Ллойд, Ширли.

— Что ж, Ллойд, ты…

— Ширли, у меня нет времени на болтовню. У меня серьезное дело.

— Хорошо, Ллойд. — Голос Ширли перестал быть заигрывающим, сразу превратившись в деловой.

— Кто отвечает за безопасность?

— Барри Доган.

— Соедини меня с ним.

— Ладно, Ллойд. — Теперь ее голос звучал испуганно. Ллойд тоже боялся, но был еще и взволнован.

Доган был на проводе через секунду. Он был хорошим человеком, которому Ллойд был очень благодарен. Очень много мужчин типа Лентяя Фримена было привлечено на работу в полицию.

— Я хочу, чтобы ты кое-кого поймал для меня, — сказал Ллойд. — Доставь его живым. Он мне нужен живым, даже если в результате этого ты потеряешь своих людей. Его зовут Том Каллен, возможно, ты застанешь его дома. Привези его в Гранд-отель. — Он сообщил Барри адрес Тома и попросил повторить его.

— Насколько это важно, Ллойд?

— Очень важно. Если ты выполнишь все четко, то кое-кто повыше меня будет очень доволен тобой.

— Ладно. — Барри повесил трубку. Ллойд сделал то же самое, уверенный, что Барри понял подтекст: «Испортишь дело, и кое-кто на тебя очень разозлится».

Барри позвонил через час и сообщил, что он точно уверен — Том Каллен исчез.

— Но он придурок, — продолжал Барри, — и он не умеет ездить, даже на мотороллере. Если он отправился на восток, то сейчас он не дальше Сухого озера. Мы сможем догнать его, Ллойд, уверен, что сможем. Дай мне зеленый свет. — Барри нес откровенную чепуху. Он был одним из четырех или пяти человек в Лас-Вегасе, которые знали о шпионах, и он читал мысли Ллойда.

— Я подумаю, — ответил Ллойд и повесил трубку прежде, чем Барри смог что-либо возразить. Теперь Ллойд обладал намного лучшими мыслительными способностями, чему не смог бы даже поверить в прежние дни, но он сознавал, что эта проблема непосильна для него. К тому же его беспокоил красный список. Почему ему не рассказали о нем?

Впервые со времени знакомства с Флеггом в Финиксе у Ллойда возникло беспокойное чувство, что его положение может оказаться вполне уязвимым. Секреты хранятся в тайне. Возможно, еще можно догнать Каллена; Карл Хо и Билл Джеймисон вылетят на военных самолетах, размещенных в Спрингсе, а если понадобится, можно будет перекрыть все дороги, ведущие из Невады на восток. К тому же этот парень не был Джеком-Потрошителем или доктором Октопусом; он был просто придурком в бегах, вдобавок пешим придурком. Но, Господи! Если бы он знал об этом Нике Андросе, когда к нему приходила эта Джулия Лори, им удалось бы схватить парня в его маленькой квартире в северном Вегасе.

Где-то внутри него открылась дверь, впуская прохладный ветерок страха. Флегг закручивал гайки. И Флегг был способен не доверять Ллойду Хенрейду. А это уже было дерьмо-о-о-о-о-во. И все же ему следует сообщить об этом. Ллойд не собирался взваливать на себя ответственность за открытие еще одной охоты на человека. Особенно после того, что произошло с Судьей. Он встал, чтобы пройти к внутренним телефонам, и тут вошел Уитни Хоган.

— Ллойд, — сказал он. — Сам хочет видеть тебя.

— Ладно, — ответил Ллойд, удивляясь спокойствию своего голоса — его внутренний страх теперь не имел границ. И кроме всего прочего, для него было очень важно помнить, что он умер бы от голода в тюремной камере Финикса, если бы не Флегг. Не было смысла обманывать себя; он полностью принадлежал темному человеку.

«Но я не могу выполнять свою работу, если он скрывает информацию», — подумал Ллойд, направляясь к лифту. Он нажал на кнопку «ПЕНТХАУС»[25], и кабина лифта быстро помчалась вверх. И снова это печальное, неприятное чувство: Флегг не знал. Третий шпион был совсем рядом, и все же Флегг не знал.

— Входи, Ллойд. — Лениво улыбающееся лицо Флегга над голубым купальным халатом.

Ллойд переступил порог. Кондиционер работал вовсю, и войти сюда было все равно что оказаться в Гренландии. Но все равно, проходя мимо темного человека, Ллойд ощутил обжигающее тепло его тела. Как будто в комнате находилась маленькая, но очень мощная печь.

В углу в белом кресле сидела женщина, прибывшая утром вместе с Флеггом. Теперь волосы ее были высоко подняты, платье на ней тоже было другое. На ее пустом лице застыло выражение безумия, от взгляда на нее Ллойда бросило в дрожь. В далеком детстве Ллойд и еще несколько мальчишек, стащив где-то пару упаковок динамита, подожгли его и бросили в озеро Гаррисон, где тот и взорвался. У дохлой рыбы, всплывшей после этого на поверхность, было то же самое выражение пустого безразличия.

— Мне бы хотелось познакомить тебя с Надин Кросс, — тихо произнес позади него Флегг, отчего Ллойд подпрыгнул. — Моя жена.

Ошеломленный Ллойд посмотрел на Флегга, но встретил все ту же ироничную улыбку и те же пляшущие глаза.

— Дорогая, это Ллойд Хенрейд, моя правая рука. Мы с Ллойдом встретились в Финиксе, где Ллойд чуть не съел своего товарища по несчастью. Дело в том, что Ллойд все же успел полакомиться им. Правильно, Ллойд?

Ллойд, смутившись, ничего не ответил.

— Протяни руку, дорогая, — сказал темный человек.

Надин, словно робот, протянула руку. Глаза ее продолжали смотреть в точку, находящуюся повыше плеча Ллойда.

«Боже, это ужасно», — подумал Ллойд. Его бросило в пот, несмотря на прохладный кондиционированный воздух.

— Приятнапазнакомицца, — произнес он и пожал теплую мякоть ее руки. Он с трудом подавил в себе желание вытереть руку о штанину. Рука Надин осталась висеть в воздухе.

Затем Надин положила руку на колени, где та, извиваясь, начала шевелиться. С ужасом Ллойд понял, что она мастурбирует.

— Моя жена недомогает, — сказал Флегг, хохотнув. — Поздравь меня, Ллойд. Я стану папой. — И снова хохоток: звук, напоминающий шуршание крыс у стены старого дома.

— Поздравляю, — влажными губами произнес Ллойд.

— Мы можем откровенно разговаривать в присутствии Надин, так ведь, дорогая? Она молчалива, как могила. Как идут дела в Индиан-Спрингс?

Ллойд моргнул, пытаясь перевести свои мысли на другие рельсы, чувствуя себя голым и незащищенным.

— Все будет хорошо, — наконец-то промямлил он.

— «Будет хорошо»? — Темный человек подался к нему, и на мгновение Ллойду показалось, что сейчас он откроет рот и откусит ему голову, как игрушечной собачке. Ллойд отскочил. — Вряд ли это то, что я называю подробным отчетом, Ллойд.

— Есть еще другие вещи…

— Когда я захочу поговорить о других вещах, я спрошу о них. — Голос Флегга взвивался вверх, почти переходя в крик. Ллойд никогда не замечал в нем такой разительной перемены настроения, и это сильно испугало его. — В данный момент я хочу услышать подробный отчет о делах в Индиан-Спрингс, и тебе лучше сделать это, Ллойд, для твоего же блага!

— Хорошо, — пробормотал Ллойд. Он достал блокнот с записями об Индиан-Спрингс, самолетах Национальной гвардии и ракетах. Флегг начал расслабляться — хотя об этом трудно было судить: сама идея принимать что-либо на веру, когда дело касалось Странствующего Хлыща, была неверна.

— Как ты думаешь, смогут они долететь до Боулдера недели через две? — спросил он. — Скажем… к первому октября?

— Думаю, Карл сможет, — с сомнением в голосе произнес Ллойд. — Не знаю, как двое остальных.

— Я хочу, чтобы они были готовы, — проворчал Флегг. Он встал и начал нервно ходить по комнате. — Я хочу, чтобы к весне эти люди попрятались в норы. Я хочу ударить по ним ночью, пока они будут спать. Разрушить этот город, сровнять его с землей. Я хочу сделать с ними то же, что случилось с Гамбургом и Дрезденом во время второй мировой войны. — Он повернулся к Ллойду, лицо его было мертвенно-бледным, темные глаза сверкали бешеным огнем. Улыбка напоминала изогнутую турецкую саблю. — Я покажу им, как засылать шпионов. Они проведут зиму в развалинах. А когда придет весна, придут сюда и станут молить о пощаде. Я проучу их, я покажу им, как засылать шпионов!

Ллойд наконец-то обрел дар речи:

— Третий шпион…

— Мы найдем его, Ллойд. Не беспокойся об этом. Мы отыщем этого ублюдка. — И снова отвратительная улыбка. Но Ллойд заметил злобный, смущенный страх, прежде чем появилась эта улыбка. И страх был тем единственным выражением, которое он никогда не ожидал увидеть на лице Флегга.

— Думаю, мы уже знаем, кто он такой, — тихо произнес Ллойд.

Флегг вертел в руках фарфоровую фигурку ведьмы. При словах Ллойда его рука замерла. Он весь напрягся, особое выражение сосредоточенности застыло на его лице. Впервые взгляд этой женщины, Надин Кросс, переместился на Флегга, а затем испуганно метнулся в сторону. Воздух пентхауса, казалось, становился гуще.

— Что? Что ты сказал?

— Третий шпион…

— Нет, — с внезапной решимостью произнес Флегг. — Нет, ты уклоняешься от прямого ответа, Ллойд.

— Если я прав, значит, он друг парня по имени Ник Андрос.

Фигурка ведьмы вырвалась у Флегга из рук и разбилась. А в следующий момент Ллойд был поднят из своего кресла. Флегг пересек комнату настолько быстро, что Ллойд даже не успел ничего сообразить. А затем лицо Флегга почти прилипло к его лицу, обжигая его болезненным жаром, черные звериные глазки Флегга очутились всего лишь в дюйме от глаз Ллойда. Флегг заорал:

— И ты сидишь здесь и болтаешь об Индиан-Спрингс? Не лучше ли вышвырнуть тебя прямо из этого окна?!

Нечто — возможно, осознание уязвимости темного человека, а может, и понимание того, что Флегг не убьет его, пока не получит всю информацию, позволило Ллойду найти в себе силы, чтобы высказаться в свою защиту.

— Я пытался рассказать! — крикнул он. — Но ты заткнул мне рот! И ты ничего не рассказал мне о красном списке! Если бы я знал об этом, я бы смог достать этого трахнутого недоумка еще вчера вечером!

А затем он перелетел через комнату и врезался в стену. Из глаз его посыпались искры, и Ллойд упал на паркетный пол. Он встряхнул головой, пытаясь прийти в себя. В ушах у него шумело.

Флегг, казалось, сошел с ума. Он метался по комнате, лицо его стало бессмысленным от ярости. Надин вжалась в спинку кресла. Флегг остановился перед полкой, уставленной безделушками и фигурками животных. Секунду он завороженно смотрел на них, а затем смахнул на пол. Они взорвались, как маленькие гранаты. Он пинал осколки ногами. Его темные волосы упали на лоб. Кивком головы он откинул их назад, а затем повернулся к Ллойду. На его лице появилось гротескное выражение сочувствия и сожаления — но эти эмоции были столь же настоящими, как и трехдолларовая купюра, подумал Ллойд. Флегг подошел, чтобы помочь Ллойду встать, и тот заметил, что Флегг наступил босыми ногами на несколько осколков без каких-либо признаков боли… и крови.

— Извини, — сказал он. — Давай выпьем чего-нибудь. — Протянув руку, он помог Ллойду встать. («Как ребенок, закативший истерику», — подумал Ллойд.) — Ты любишь неразведенный бурбон, правильно?

— Да.

Флегг подошел к бару и налил по огромному стакану. Ллойд уничтожил добрую половину одним глотком. Стакан застучал о край стола, когда Ллойд поставил его. Но теперь он чувствовал себя немного лучше.

— Я никогда не думал, что тебе когда-нибудь понадобится красный список, — произнес Флегг. — В нем было восемь имен — теперь уже пять. Туда были внесены члены их комитета плюс старуха. Андрос был одним из них. Но теперь он уже мертв. Да, Андрос мертв, я уверен в этом. — Прищурившись, он бросил недобрый взгляд на Ллойда.

Ллойд рассказал все, время от времени сверяясь с записями в блокноте. На самом деле ему это было не нужно, но было просто необходимо время от времени отводить взгляд от ею дымящихся глаз. Ллойд начал с Джулии Лори, а закончил Барри Доганом.

— Ты говоришь, этот Каллен умственно отсталый, — задумчиво произнес Флегг.

— Да.

Счастье разлилось по лицу Флегга, и он закивал головой.

— Да, — сказал он, но это не относилось к Ллойду. — Да, именно поэтому я и не мог увидеть…

Он замолчал и направился к телефону. А через пару секунд уже разговаривал с Барри:

— Вертолеты. Один поведет Карл, а другой Билл Джеймисон. Постоянная радиосвязь. Пошлите на поиски шестьдесят — нет, сто человек. Перекройте все дороги, ведущие из восточной и южной Невады. Проследите, чтобы у них было описание этого Каллена. И каждый час докладывайте мне, каждый час. — Он повесил трубку и весело потер руки. — Мы поймаем его. Как бы я хотел отослать его дружку Андросу! Но Андрос мертв. Так ведь, Надин?

Но взгляд Надин был пуст и бессмыслен.

— Сегодня от вертолетов пользы будет мало, — сказал Ллойд. — Через три часа совсем стемнеет.

— Не волнуйся, старина Ллойд, — дружелюбно произнес темный человек. — Завтра для вертолетов времени будет достаточно. Он не мог уйти далеко. Нет, он совсем близко.

Ллойд нервно теребил свой черный блокнот, желая одного — находиться сейчас в любом месте, только не здесь. Теперь Флегг был в хорошем расположении духа, но вряд ли у него вновь не испортится настроение, когда он услышит о Мусорщике.

— У меня есть еще один вопрос, — неохотно произнес Ллойд. — Это касается Мусорщика. — Он подумал, не вызовет ли это еще одного взрыва истерики наподобие инцидента с битьем керамических фигурок.

— Милый Мусорщик. Он в одной из своих поездок?

— Я не знаю, где он. Он проделал небольшой трюк в Индиан-Спрингс, прежде чем уехать. — И Ллойд поведал обо всем так, как рассказал Карл. Лицо Флегга потемнело, когда он услышал, что Фредди Кампанари смертельно ранен, но когда Ллойд закончил, выражение его лица снова было безмятежным. Вместо того чтобы впасть в ярость, Флегг лишь раздраженно щелкал пальцами.

— Хорошо. Когда он вернется, я хочу, чтобы его убили. Но быстро, без мучений. Я не хочу, чтобы он страдал. Я надеялся, что он может… протянуть дольше. Возможно, ты этого не поймешь, Ллойд, но я испытываю определенную… нежность к этому парню. Я думал, что смогу использовать его, но я никогда не был полностью уверен в этом. Даже отличный скульптор может обнаружить, что нож не подчиняется его рукам, если этот нож с изъяном. Ты согласен со мной, Ллойд?

Ллойд, которому ничего не было известно о скульптуре и ножах скульптора (он считал, что они используют молотки, резцы и долото), согласно кивнул.

— И он сослужил нам огромную службу с ракетами. И это сделал именно он, ведь так?

— Да. Он.

— Он вернется. Скажи Барри, чтобы Мусор был… избавлен от страданий. Безболезненно, если это возможно. В данный момент меня больше волнует тот недоумок, пробирающийся на восток. Я могу позволить ему уйти, но все дело в принципе. Возможно, мы покончим с этим до наступления темноты. Как ты считаешь, дорогая?

Теперь темный человек сидел на корточках перед креслом Надин. Он прикоснулся к ее щеке, и она отпрянула, будто к ней притронулись раскаленной кочергой. Флегг улыбнулся и снова дотронулся до нее. На этот раз она подчинилась.

— Луна, — удовлетворенно произнес Флегг. Он выпрямился. — Если вертолеты не обнаружат его до наступления темноты, то сегодня ночью в их распоряжении будет луна. Могу поспорить, что теперь он едет по шоссе № 15 под ярким солнцем, надеясь, что старухин Бог будет оберегать его. Но она тоже мертва, ведь так, дорогая? — Флегг восторженно зашелся смехом счастливого ребенка. — И я думаю, что ее Бог тоже. Все должно получиться хорошо. А Ренди Флегг собирается стать папой.

Он снова прикоснулся к ее щеке. Она застонала, как раненое животное.

Ллойд облизнул пересохшие губы:

— Я, пожалуй, пойду.

— Хорошо, Ллойд, хорошо. — Темный человек не оглянулся. Он увлеченно разглядывал лицо Надин. — Все идет хорошо. Очень хорошо.

Ллойд вышел как можно быстрее, почти выбежал. В кабине лифта все это навалилось на него, и он вынужден был нажать на кнопку «СТОП», так как истерическое возбуждение переполнило его. Он плакал и смеялся почти пять минут. Когда буря утихла, он почувствовал себя немного лучше.

«Он не разваливается на части, — убеждал себя Ллойд. — Есть небольшие проблемы, но он контролирует их. Игра, возможно, будет окончена к первому октября, а к пятнадцатому уж наверняка. Все начинает налаживаться, как он и говорил, и неважно, что он чуть не убил меня… неважно, что он казался более странным, чем обычно…»

А через пятнадцать минут из Индиан-Спрингс Ллойду позвонил Стэн Бейли. Стэн метался в истерике, в которой ярость по отношению к Мусорщику была смешана со страхом перед темным человеком.

Карл Хо и Билл Джеймисон вылетели из Индиан-Спрингс в 18.02 на восток от Вегаса. Один из их пилотов-учеников, Клифф Бенсон, полетел с Карлом в качестве наблюдателя.

В 18.12 оба вертолета взорвались в воздухе. Ошеломленный Стэн послал пятерых человек в ангар № 9, где стояли два других «скиммера» и три больших вертолета «Бэби Хью». Они обнаружили взрывчатку, подложенную во все пять оставшихся вертолетов, запалы были подсоединены к обыкновенным кухонным таймерам. Запалы были не такие, которые Мусор подложил под выхлопные трубы бензовозов, но очень похожие. Так что тут и сомнений быть не могло.

— Это сделал Мусорщик, — сказал Стэн. — Он совсем взбесился. Одному Богу известно, что еще он собирается взорвать.

— Проверьте все, — приказал Ллойд. От страха сердце его, казалось, выпрыгивало из груди, адреналин кипел в крови, а глаза чуть не вылезали из орбит. — Проверьте все? Задействуйте людей и прочешите эту чертову базу, обыщите каждый уголок. Ты слышишь меня, Стэн?

— Зачем так суетиться?

— Зачем суетиться? — заорал Ллойд. — Мне учить тебя, дерьмо собачье? Что скажет Главный, если вся база…

— Все наши пилоты погибли, — тихо ответил Стэн. — Ты что, не понимаешь, Ллойд? Даже Клифф, а ведь он только учился. У нас есть шестеро парней, которые даже не пробовали самостоятельно летать, и ни одного инструктора. Зачем нам теперь нужны эти реактивные самолеты, Ллойд?

И он повесил трубку, оставляя шокированного Ллойда постигать смысл сказанного.

Том Каллен проснулся около десяти вечера, тело его онемело, хотелось пить. Он сделал глоток из термоса, выбрался из укрытия между двумя скалами и посмотрел в темное небо. Над ним сияла луна, таинственная и безмятежная. Пора пускаться в путь. Но он должен быть очень осторожным, да. Потому что теперь они пустились в погоню за ним.

Ему приснился сон. С ним разговаривал Ник, и это было странным, потому что Ник не мог разговаривать. Ник умеет писать, а Том не умеет читать. Но сны — удивительная вещь, во сне всякое может случиться, а во сне Тома Ник разговаривал.

Ник сказал: «Теперь они знают о тебе, Том, но в этом нет твоей вины. Ты все сделал правильно. Просто не повезло. Поэтому теперь ты должен быть очень осторожным. Ты должен сойти с дороги, Том, но продолжать двигаться на восток». Том понял насчет востока, но не то, как же ему продолжать путь и не затеряться в пустыне. Он же может просто блуждать, делая огромные круги. «Ты поймешь, — сказал Ник. — Во-первых, ты должен искать Перст Божий…»

Том привязал термос к поясу, надел рюкзак и дошел до шоссе, оставив велосипед в укрытии. Он встал посреди дороги и посмотрел в обе стороны. Затем трусцой добежал до средней полосы, снова огляделся и пересек шоссе № 15.

«Теперь они знают о тебе, Том».

Зацепившись ногой за оградительную проволоку на противоположной стороне дороги, он скатился в кювет. Сердце его бешено колотилось в груди. Нигде ни звука, лишь слабый ветерок пересыпает песок пустыни.

Том поднялся и стал вглядываться в горизонт. Зрение у него было острое, а пустынный воздух кристально одет. Вскоре он увидел его — тот стоял в звездном небе, как восклицательный знак. Перст Божий. Когда он повернулся к востоку, каменный монолит указывал на десять часов. Том подумал, что сможет добраться до него через час или два. Но чистейший притягательный воздух пустыни обманывал и более опытных путешественников, чём Том Каллен, и он был удивлен тем, что каменный палец, казалось, всегда оставался на одном и том же расстоянии. Прошла полночь, затем два часа. Огромные звездные часы неба повернулись. Том уже начал подумывать, не мираж ли этот камень, столь напоминающий указательный палец. Он потер глаза, но камень остался на месте. Далеко позади него мерцала лента шоссе.

Когда Том снова повернулся к Персту, тот, казалось, стал немного ближе, а к четырем часам утра, когда внутренний голос начал нашептывать ему, что пора подыскать надежное укрытие на приближающийся день, уже не оставалось сомнений, что он приблизился к нему. Но в эту ночь он не сможет добраться до него. А когда он доберется (если они не найдут его этой ночью) — что тогда? Ник скажет ему. Добрый старина Ник. Том не мог дождаться, когда он вернется в Боулдер и увидит его, да.

Он отыскал удобное место под огромным скоплением скал и почти мгновенно уснул. Он прошел более тридцати миль на северо-восток в эту ночь и уже приближался к Мормоновым горам. Днем огромная гремучая змея вползла в его укрытие, пытаясь спрятаться от дневного зноя. Она устроилась рядом с Томом, поспала немного, а затем убралась восвояси.

В тот день Флегг стоял у края солярия и смотрел на восток. Солнце сядет часа через четыре, и тогда полоумный снова двинется в путь.

Сильный пустынный ветер отбросил темные волосы с его разгоряченного лба. Город кончался внезапно, сразу же уступая место пустыне. Несколько рекламных щитов на окраине — и все. Такая огромная пустыня, столько места, где можно спрятаться. Люди и прежде уходили в пустыню, и больше их никто не видел.

— Но не на этот раз, — прошептал он. — Я найду его. Я найду.

Он не мог объяснить, почему было настолько важно поймать этого придурка; смысл этой проблемы постоянно ускользал от него. Все сильнее он чувствовал потребность поступка, движения, действия. Разрушения.

Вчера вечером, когда Ллойд доложил ему о взорвавшихся вертолетах и о смерти всех троих пилотов, он мобилизовал всю свою волю, чтобы избежать взрыва бешеной ярости. Первым его порывом было немедленно отправить вооруженную колонну: танки, огнеметы, бронетранспортеры — все что угодно. Они добрались бы до Боулдера через пять дней. И со всем этим дерьмом было бы покончено раньше, чем через полторы недели. Конечно. Но если на горных перевалах уже выпал ранний снег, это стало бы концом великого Вермахта. Было уже 14 сентября. Хорошей погоде подходил конец. Какого черта дни несутся так быстро?

Но ведь он был самым сильным человеком на земле, разве не так? Мог быть еще один, подобный ему, в России, Китае или Иране, но ждать пришлось бы еще лет десять. Теперь же главным было то, что господствует он. Он знал это, чувствовал. Он силен, это все, что сможет сказать им этот недоумок… если ему удастся не заблудиться в пустыне или не замерзнуть насмерть в горах. Он сможет сказать только, что люди Флегга живут в постоянном страхе перед Странствующим Хлыщом и беспрекословно подчиняются любому его приказу. Он сможет сообщить им только то, что еще больше деморализует их. Но почему же тогда его постоянно мучает ощущение необходимости того, что Каллен должен быть найден и убит прежде, чем он покинет Запад?

«Потому что я так хочу, и я собираюсь получить то, чего хочу, и этой причины вполне достаточно».

Еще этот Мусорщик. Он считал, что сможет полностью избавиться от Мусорщика. Он думал, что сможет выбросить его, как негодный инструмент. Но Мусорщику удалось сделать то, чего не смогла сделать вся Свободная Зона. Он заляпал грязью хорошо отлаженную машину завоеваний Флегга.

«Я недооценил…»

Это была ненавистная мысль, и он не позволил уму делать из нее выводы. Флегг швырнул стакан через парапет крыши, наблюдая, как он, сверкая и переворачиваясь, летит вниз. Случайная злобная мысль, словно у обидчивого ребенка, пронеслась у него в голове: «Надеюсь, стакан ударит кого-нибудь по голове!»

Далеко внизу стакан ударился об асфальт автостоянки и взорвался… так далеко внизу, что темный человек даже не услышал этого.

Больше в Индиан-Спрингс бомб не нашли. Все было перевернуто вверх дном. Очевидно, Мусорщик подложил взрывные устройства в то, что сразу попалось ему на глаза — вертолеты в ангаре № 9 и бензовозы, стоявшие рядом.

Флегг повторил свой приказ: Мусорщик должен быть немедленно убит. Мысль, что Мусор может набрести на всю ту государственную собственность, заставляла его отчаянно нервничать.

Нервничать.

Да. Прекрасная уверенность продолжала испаряться. Когда это началось? Он не мог сказать точно. Он знал только, что все начинало расшатываться. И Ллойд тоже это понимает. Он распознал это по тому, как Ллойд смотрел на него. А это неплохая мысль, если к концу зимы Ллойд погибнет в автокатастрофе. Ллойд был дружен со слишком многими людьми из охраны, с людьми типа Уитни Хогана и Кена Де Мотта. Даже с Берлсоном, разболтавшим о красном списке. Он даже подумывал, стоит ли Берлсона оставлять в живых после этого.

«Но если бы Ллойд знал об этом красном списке, ничего этого не…»

— Заткнись, — пробормотал он. — Просто… затк… нись!

Но мысль не хотела уходить просто так. Почему он не сообщил Ллойду имен высшего эшелона власти Свободной Зоны? Он не знал, не мог вспомнить. Казалось, в свое время для этого имелась веская причина, но чем больше он пытался ухватиться за нее, тем быстрее она ускользала от него. Было ли это только глуповатое решение не хранить слишком много яиц в одной корзине — чувство, что не следует одному человеку доверять слишком много секретов, даже такому глупому и преданному, как Ллойд Хенрейд?

Недоуменное выражение появилось на его лице. Неужели он мог принимать такие дурацкие решения? Кстати, а насколько лоялен Ллойд? Это выражение в его глазах…

Внезапно он решил отбросить все это в сторону и полевитировать. После этого ему всегда становилось лучше. Он чувствовал себя сильнее, спокойнее, у него прояснялась голова. Он посмотрел на пустынное небо.

(Я есть, я есть. Я ЕСТЬ…)

Стертые каблуки его ботинок оторвались от поверхности солярия, замерли, поднялись вверх еще на дюйм. Затем на два. К нему пришел мир, неожиданно он понял, что сможет найти ответы. Все стало ясно. Во-первых, он должен…

— Слышишь? Они идут за тобой.

Он рухнул вниз при звуке этого нежного бесстрастного голоса. Удар пронзил все его тело от ног до щелкнувшей челюсти. Он заметался, как всполошившаяся кошка. Его вспыхнувшая было улыбка усохла, когда он увидел Надин. Она была в белой ночной сорочке — целые ярды прозрачного материала, окутывающего ее тело. Ее волосы, такие же белые, как и сорочка, повисли вдоль лица. Она походила на бледную безумную сивиллу, и Флегг испугался. Надин сделала осторожный шаг вперед. Она была босая.

— Они идут. Стью Редмен, Глен Бейтмен, Ральф Брентнер и Ларри Андервуд. Они идут, и они убьют тебя, как ласку, крадущую кур.

— Они в Боулдере, — сказал он. — Прячутся под кроватью и оплакивают свою мертвую негритянку.

— Нет, — бесстрастно возразила Надин. — Теперь они почти в Юте. Скоро они будут здесь. И они уничтожат тебя, как заразу.

— Заткнись. Убирайся вниз.

— Я пойду вниз, — сказала она, подходя к нему ближе, и теперь улыбалась именно она — эта улыбка наполнила его ужасом. Румянец ярости на его щеках расстаял, и его странная горячая энергия, казалось, ушла вместе с красками лица. Какую-то долю секунды Флегг казался невероятно старым. — Я пойду вниз… а скоро и ты последуешь за мной.

— Убирайся.

— Мы пойдем вниз, — улыбаясь пропела Надин, и это было ужасно. — Вниз, вн-н-н-и-и-и-з…

— Они в Боулдере!

— Они почти здесь.

— Спускайся вниз!

— Все, что ты сделал здесь, разваливается на части, а почему бы и нет! Плодоносная часть жизни дьявола всегда сравнительно коротка. Люди шепчутся о тебе. Они говорят, что ты позволил Тому Каллену уйти. Такой простой, умственно отсталый парень, но достаточно умный, чтобы перехитрить Ренделла Флегга. — Слова ее вырывались все быстрее и быстрее, почти мешаясь в презрительной усмешке. — Они говорят, что твои эксперты по оружию сходят с ума, а ты не знаешь, что это должно было случиться. Они боятся, что то, что он принесет из пустыни в следующий раз, будет уже для них, а не для людей Востока. И они уходят. Ты знаешь это?

— Ты врешь, — прошептал он. Лицо его было мертвенно-бледным, глаза выпучены. — Они не посмеют. А если бы они уходили, я бы знал.

Ее глаза поверх его плеча пусто уставились на восток.

— Я вижу их, — прошептала она. — Они покидают свои посты в тишине ночи, и твой Глаз не видит их. Они оставляют свои посты и бегут прочь. Команда рабочих вышла в составе двадцати человек, а вернулось восемнадцать. Дозорные не выполняют своих обязанностей. Они боятся, что баланс сил качнулся в другую сторону. Они покидают тебя, бросают, а те, кто остается, и пальцем не пошевелят, когда придут люди с Востока и разделаются с тобой раз и навсегда…

Оно щелкнуло. Что бы там ни было внутри него, оно щелкнуло.

— ТЫ ЛЖЕШЬ! — крикнул он ей в лицо. Его руки опустились ей на плечи, ключицы ее треснули, как карандаши. Он поднял ее тело высоко над головой в бледно-голубое небо пустыни и, приподнявшись на цыпочки, подбросил ее вверх, как до этого подбросил стакан. Он увидел широкую улыбку облегчения и триумфа на ее лице и неожиданную разумность в ее глазах и понял. Она заставила, вынудила его сделать это, каким-то образом понимая, что только он может освободить ее…

А она носила его ребенка.

Он склонился над низким парапетом, чуть не сорвавшись вниз, утратив равновесие, пытаясь вернуть назад невозвратимое. Ее ночная сорочка развевалась на ветру. Ухватившись за легкий материал, он почувствовал, как затрещала ткань, оставляя ему только обрывок, настолько прозрачный, что он видел сквозь него свои пальцы… как сон на грани пробуждения.

А затем она исчезла, пролетела прямо вниз, вытянув пальцы ног прямо к земле, сорочка волнами окутывала ее шею и лицо. Она не кричала. Она скользила вниз безмолвно, как дымящаяся сигнальная ракета.

Когда Флегг услышал непередаваемый, глухой стук ее падения, он, закинув голову в небо, завыл.

«Это ничего не меняет, ничего не меняет».

Обрывок ткани все еще был зажат в его руке.

Он склонился над парапетом и наблюдал, как сбегаются люди, словно иглы, притягиваемые магнитом. Или как черви к падали. Выглядели они такими маленькими, а он находился так высоко над ними.

Он будет левитировать, решил Флегг. Но прошло много, очень много времени, прежде чем его каблуки оторвались от поверхности солярия, а когда это произошло, то они парили всего лишь в полудюйме от цемента. Он так и не поднялся выше.

В тот вечер Том проснулся в восемь часов, но было еще слишком светло, чтобы пуститься в путь. Он ждал. Ник снова приходил к нему во сне, и они разговаривали. Разговаривать с Ником было так хорошо.

Том, лежа в тени огромной скалы, смотрел, как в темнеющем небе загораются звезды. Он подумал о картофельных чипсах и пожалел, что у него их нет. Когда он вернется в Свободную Зону — если ему удастся вернуться, — он будет есть их сколько душе угодно. Объестся чипсами. И будет наслаждаться любовью друзей. Вот о чем он так сильно тосковал в Лас-Вегасе, решил Том, о простой любви друзей. Люди Запада были довольно неплохими и прочее, но в них было так мало любви. Потому что они были слишком заняты своим страхом. Любовь плохо растет в том месте, где все пронизано страхом, точно так же как и растения плохо растут в том месте, где постоянно темно.

Только грибы и поганки вырастают большими и жирными в темноте, даже он знал это, да.

— Я люблю Ника и Франни, и Джека Эллиса, и Люси, — прошептал Том. Это была его молитва. — Я люблю Ларри Андервуда и Глена Бейтмена тоже. Люблю Стэна и Рона. Люблю Ральфа. Люблю Стью. Люблю…

Странно, с какой легкостью всплывали их имена. Там, в Зоне, он бывал счастлив, если мог вспомнить имя Стью, когда тот приходил в гости. Мысли Тома перешли на его игрушки. Его гараж, машинки, модели самолетов. Он часами играл с ними. Но он не знал, захочется ли ему так же сильно играть с ними, когда он вернется отсюда… если вернется. Все будет иначе. Это было печально, но, возможно, и к лучшему.

— Господь мой пастырь, — с нежностью шептал Том. — Мне ничего не нужно. Он помогает мне найти тучные пастбища. Он умащивает мою голову маслами. Он дает мне кунг-фу перед лицом врага. Аминь.

Теперь уже было достаточно темно, и Том пустился в путь. К половине двенадцатого он добрался до Перста Божия, где остановился перекусить. Место здесь было возвышенное, и, оглядываясь на пройденный им путь, Том видел двигающиеся огоньки. На шоссе, подумал он. Они ищут меня. Том снова посмотрел на северо-восток. Далеко впереди, еле различимую в темноте (луна, спустя две ночи после полнолуния уже пошла на убыль), он увидел огромную гранитную круглую глыбу. Теперь он должен был держаться этого ориентира.

— У Тома болят ноги, — прошептал он себе, но не без некоторого добродушия. Могло быть и намного хуже, чем боль в ногах. — Л-У-Н-А, это значит болят ноги.

Том шел дальше, ночные обитатели пустыни бросались прочь от его ног, а когда на рассвете он устроился на ночлег, то им было пройдено более сорока миль. Граница между Невадой и Ютой теперь находилась совсем рядом. В восемь часов утра он уже спал крепким сном, подложив под голову куртку. Его глаза подрагивали под сомкнутыми веками.

Пришел Ник, и Том разговаривал с ним. Том нахмурился во сне. Он говорил Нику о том, как сильно он хочет видеть его. Но по непонятной причине Ник отвернулся.

Глава 8

О, как история повторяет сама себя: Мусорщик снова избежал сковороды дьявола — только теперь не было надежды, что прохладный фонтан Сиболы поможет ему устоять.

«Это то, что я заслужил».

Кожа его обгорала на солнце, облазила, обгорала и снова облазила, и в конце концов он не загорел, а облупился. Он был живым доказательством того, что человек в итоге приобретает вид того, что он есть на самом деле. Мусорщик выглядел так, будто кто-то облил его керосином и поднес горящую спичку. Голубизна его глаз выцвела под беспощадным солнцем пустыни, смотреть в них было все равно что заглядывать в таинственные, запредельные космические дыры. Его одежда была странным подражанием темному человеку — красная рубашка, открывающая шею, линялые джинсы и походные ботинки, сильно стоптанные и пыльные. Но он сбросил с себя амулет с красной прожилкой. Он не заслуживал чести носить его. Он оказался недостойным. И как все остальные несовершенные дьяволы, он был изгнан.

Мусорщик застыл под палящим солнцем и провел худущей дрожащей рукой по бровям. Он был предназначен для этого места и времени — вся его жизнь была подготовкой к этому. Он прошел пылающие коридоры ада, чтобы попасть сюда. Он мирился с шерифом-отцеубийцей, он мирился с тем ужасным местом в Терре-Хот, он мирился даже с Карли Йатсом. После всей его странной и одинокой жизни он нашел друзей. Ллойда. Кена. Уитни Хогана. И Господи, он все испортил. Он заслуживает быть сожженным на этой дьявольской сковороде. Существовало ли для него искупление? Темный человек, может, и знает. А вот Мусорщику это неведомо.

Теперь он только смутно мог припомнить случившееся — возможно, потому, что его измученный мозг не хотел вспоминать. Он больше недели находился в пустыне до своего ужасного возвращения в Индиан-Спрингс. Его укусил скорпион в средний палец левой руки, и эта рука распухла как резиновая перчатка, наполненная водой. Неземной огонь переполнял его голову. И все же он шел дальше.

Но он все-таки вернулся в Индиан-Спрингс, чувствуя себя частью чьего-то воображения. Был обычный добродушный разговор, когда парни изучали его находки — фитили для поджога, контактные наземные мины и прочие незначительные вещички. Впервые после укуса скорпиона Мусорщик почувствовал себя хорошо.

А затем, без всякого предупреждения, время ринулось назад, и он снова очутился в Паутанвилле. Кто-то произнес: «Люди, играющие с огнем, мочатся в кровать, Мусорщик», — и он поднял голову, ожидая увидеть Билли Джеймисона, но это был не Билл, на его месте оказался ухмыляющийся Рич Граудемор из Паутанвилла, ковыряющий спичкой в зубах, пальцы его были черны от грязи. А кто-то другой добавил: «Лучше убери спичку, Ричи, Мусорщик снова в городе». Сначала ему показалось, что это голос Стива Тобина, но это был не Стив. Это был Карли Йатс в своей старой, потертой мотоциклетной куртке. Со все возрастающим ужасом Мусорщик увидел, что все они здесь, не успокоившиеся, ожившие трупы. Ричи Граудемор и Карли, Норм Моррисетт и Хэтч Каннингем, тот, который облысел в восемнадцать лет. Все они злобно смотрели на него. И все молниеносно возвратилось к нему, хотя прошло уже столько лет. «Эй, Мусорщик, почему ты не поджег ШКОЛУ? Эй, Мусорщик, ты еще не подпалил свою задницу? Эй, Мусорщик, я слышал, ты нюхаешь жидкость для зажигалок, это правда?» А затем голос Карли Йатса: «Эй, Мусорщик, а что сказала старенькая леди Сэмпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?» Он попытался закричать на них, но из груди его вырвался только шепот: «Не спрашивайте меня больше о пенсионном чеке леди Сэмпл». И убежал.

Все остальное произошло, как во сне. Он достал запалы и сунул их под выхлопные трубы бензовозов, стоявших в гараже. Руки его двигались сами по себе, ум же блуждал где-то далеко. Люди видели, как он сновал между гаражом и своим вездеходом с огромными колесами, приспособленными для езды по пустыне, некоторые даже приветственно махали ему, но никто не подошел и не спросил, что он делает. В конце концов, на нем же был талисман Флегга.

Мусорщик делал свое и думал о Терре-Хот. В Терре-Хот его заставляли сжимать зубами что-то резиновое во время сеанса шокотерапии, а мужчина за пультом управления был немного похож на шерифа-отцеубийцу, а иногда на Карли Йатса или на Хэтча Каннингема. И Мусорщик всегда истерично клялся себе, что на этот раз не описается. Но все повторялось снова и снова.

Управившись с бензовозами, он отправился в ближайший ангар и зарядил взрывчаткой вертолеты. Он хотел, чтобы все было сделано по правилам, поэтому отправился на общую кухню и раздобыл там больше дюжины дешевых пластмассовых таймеров. Заводишь их на пятнадцать минут или на полчаса, а когда стрелка снова возвращается к нулю, они делают «динг», и вы знаете, что пора доставать пирог из духовки. Только вместо «динг» на этот раз они сделают «бах», подумал Мусорщик, и ему это понравилось. Это было отлично. Если Карли Йатс или Рич Граудемор попытаются поднять в воздух один из этих вертолетов, то их ожидает большой сюрприз. Он подсоединил таймеры напрямую к системе зажигания.

Когда дело было сделано, наступил момент просветления. Момент выбора. Он удивленно посмотрел на стоящие в гулком ангаре вертолеты, а затем на свои руки. Они пахли горелым. Но это не был Паутанвилл. В Паутанвилле не было вертолетов. Солнце Индианы не жгло так яростно, как солнце этой местности. Он находился в Неваде. А Карли и его дружки были мертвы. Они умерли от супергриппа.

Мусорщик с сомнением оглядел дело своих рук. Что он совершает, разрушая снаряжение темного человека? Это было безумно, лишено всякого смысла. Ему следует соединить все это, и как можно скорее. Да, но это отличная взрывчатка. Отличные пожары. Здесь полно реактивного горючего. Вертолеты взлетят в воздух. Так красиво!

И Мусорщик разом перечеркнул свою новую жизнь. Он рысью бросился к своему вездеходу, на его почерневшем от солнца лице застыла плотоядная улыбка. Он сел в машину и поехал прочь… но не слишком далеко. Он ждал, и наконец бензовоз выехал из гаража и пополз по асфальту, напоминая огромного оливково-коричневатого жука. А когда он взорвался, щедро разбрызгивая огонь во все стороны, Мусорщик выронил бинокль и закричал в небо, потрясая сжатыми кулаками в приливе невыразимого веселья. Но радость длилась недолго. Ее сменили смертельный ужас и мрачное сожаление.

Он поехал на северо-запад, в пустыню, ведя машину со скоростью самоубийцы. Как давно это было? Он не знал. Если бы ему сказали, что это произошло шестнадцатого сентября, он бы только кивнул, ничего не понимая.

Он думал, что он покончит с собой, что ему больше ничего не осталось, теперь все отвернулись от него, и это именно то, что и должно было произойти. Когда кусаешь руку, кормившую тебя, то она сжимается в кулак. И это не просто закон жизни: это справедливо. В багажнике его машины стояли три огромные канистры бензина. Он выльет их содержимое на себя, а затем чиркнет спичкой. Это то, что он заслужил.

Но он не сделал этого. И он не знал почему. Некая сила, более могущественная, чем пропасть его раскаяния и одиночества, остановила его. Казалось, даже самосожжение, словно ритуал буддистского монаха, не будет достаточной расплатой за совершенное. Он заснул. А проснувшись, обнаружил, что во время сна в его мысли прокралась новая идея: ПРОЩЕНИЕ.

Возможно ли такое? Он не знал. Но если он найдет что-то… что-то большое… и принесет это в Лас-Вегас темному человеку, станет ли прощение возможным? И даже если ПРОЩЕНИЕ было невозможным, то, может быть, возможно ИСКУПЛЕНИЕ? Не мины, не огнеметы, не гранаты, не автоматы. Это не достаточно большие вещи. Он знал, где находятся два огромных экспериментальных бомбардировщика (они были построены в обход Конгресса на секретные средства военного ведомства), но он не мог доставить их в Лас-Вегас, а если бы даже и смог, то не осталось никого, кто мог бы пилотировать их. На первый взгляд, в них могло поместиться человек десять, а то и больше.

Мусорщик был подобен инфракрасному телескопу, который ощущает тепло в темноте и визуализирует источники тепла, как размытые красно-дьявольские очертания. Необъяснимым, странным образом он чувствовал то, что было спрятано в этой пустынной земле, где вынашивалось великое множество военных проектов. Он мог пойти на запад, прямо к «Голубому Проекту», где начиналось все. Но холодная чума была ему не по вкусу, и смутно, не полностью нелогично, он считал, что Флеггу это тоже будет не по вкусу. Чуме все равно, кого убивать. Для человечества было бы гораздо лучше, если бы основатели «Голубого Проекта» тоже помнили об этом.

Поэтому из Индиан-Спрингс он отправился на северо-запад, в район полигона Неллис, то и дело останавливая вездеход, когда путь ему преграждали высокие заборы с разными табличками: «СОБСТВЕННОСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА США. ПРОЕЗДА НЕТ», «ВОЕННЫЙ ЦЕНТР», «ОХРАНЯЕТСЯ СОБАКАМИ», «ВНИМАНИЕ! ТОК ВЫСОКОГО НАПРЯЖЕНИЯ». Но электричество умерло, как и сторожевые собаки и вооруженная охрана, и Мусорщик поехал дальше, время от времени меняя направление. Его толкали, толкали к чему-то. Он не знал, что это такое. Достаточно большое.

Его вездеход ровно катился вперед, объезжая вздыбившиеся скалы, напоминающие раскопанные наполовину скелеты динозавров. Застывшую знойную тишину нарушало лишь гудение модифицированного им мотора, снятого с мощного «студебеккера».

Мусорщик въехал на холм, посмотрел вниз, перевел передачу в нейтральное положение и внимательно огляделся. Внизу был расположен засекреченный комплекс зданий, сияющих в раскаленном воздухе, как ртуть. Сборные домики из гофрированного железа и приземистый железобетонный блок. Везде стояли брошенные машины. Комплекс был обнесен тремя рядами колючей проволоки; Мусорщик увидел фарфоровые изоляторы между проводами. Это были не маленькие изоляторы размером с пальцевую фалангу, как на обычных линиях электропередач, здесь они были огромными, размером с кулак.

С востока дорога вела к сторожевому посту, напоминающему сильно укрепленную огневую позицию. Никаких табличек типа «ПОКАЖИТЕ СВОЙ ФОТОАППАРАТ ДЕЖУРНОМУ ПОЛИЦЕЙСКОМУ». Единственная в зоне видимости надпись, выполненная красным на желтом — цветами опасности — резко приказывала: «НЕМЕДЛЕННО ПРЕДЪЯВИТЕ ДОКУМЕНТЫ».

— Спасибо, — прошептал Мусорщик. Он не имел ни малейшего представления, кого он благодарит. — Спасибо… спасибо вам. — Его особая чувствительность привела его в это место, но он давно знал, что оно здесь. Где-то здесь.

Он выжал сцепление и съехал с холма. А через десять минут он уже направлялся по дороге к сторожевому посту. На дороге был ряд заграждений, и Мусорщик вышел из машины, чтобы изучить ситуацию. Он знал, что в местах, подобных этому, в экстренных случаях автоматически включались мощные генераторы, и по заграждениям пропускался ток. Мусорщик сомневался, что хоть один из этих генераторов продолжает вырабатывать электроэнергию все эти три месяца, но все же ему следовало быть очень осторожным и, прежде чем проехать внутрь, убедиться, что все отключено. То, что было нужно ему, теперь находилось совсем рядом. Он не мог позволить себе замкнуть собой электрическую цепь и поджариться, как цыпленок в микроволновой печи.

Из-за шестидюймового пуленепробиваемого стекла на него взирала мумия в военной форме.

Мусорщик прополз под заградительным проводом и подошел к маленькому бетонному зданию. Он дернул ручку. Дверь открылась. Уже хорошо. Когда в подобном месте включают заградительный ток, все входы и выходы закрываются автоматически. Если вы, предположим, отправились в туалет, то оказываетесь запертыми там до окончания тревоги. При отключении тока все замки снова оказываются разблокированными.

От мертвого постового исходил сухой, сладковатый, странный запах, напоминающий смесь корицы и сахарной пудры. Тело не раздулось и не разложилось, оно просто высохло. На шее у постового сохранились черные пятна — знакомая визитка Капитана Мертвая Хватка. В углу стоял автомат. Мусорщик прихватил оружие и вышел из караульного помещения. Переведя автомат в положение одиночного выстрела, он повозился с прицелом, посмотрел вниз на один из фарфоровых изоляторов и нажал на спуск. Раздался громкий щелчок, и тут же распространился волнующий запах кордита. Изолятор разлетелся вдребезги, но за этим не последовало красно- белой вспышки тока высокого напряжения. Мусорщик улыбнулся.

Напевая себе под нос, он подошел к воротам и внимательно изучил их. Как и дверь караульного помещения, они не были заблокированы. Он легко толкнул ворота, а затем опустился на корточки. Под дорожным покрытием была мина. Он не знал, откуда это ему известно, но он был уверен в этом.

Он вернулся к машине, завел мотор и поехал через линии заграждения, затрещавшие под огромными шинами. Нещадно палило солнце. Все примечающие глаза Мусорщика вспыхнули счастьем. Перед воротами он, выскочив из кабины, стремительно вбежал в караульное помещение, а тем временем машина, проехав без управления вперед, распахнула ворота. Он зажмурил глаза, но взрыва не последовало. Это было хорошо; значит, все пути свободны. Но все равно он должен быть очень осторожным.

А в это время его автомобиль продолжал катиться прямо на ржавую стену здания из гофрированного железа. Мусорщик рысью побежал вслед и настиг машину как раз в тот момент, когда она ударилась о бордюр того, что, согласно табличке, было Иллинойс-стрит. Он сел за руль и подъехал к железному домику.

Это оказалась казарма. Сумрак внутри наполнял тот же корица-с-сахаром запах. Тела двадцати солдат лежали на койках. Мусорщик прошел по проходу между пятьюдесятью койками, удивляясь, куда же он идет. Здесь для него ничего не было, ведь так? Когда-то эти люди были в некотором роде оружием, но теперь их нейтрализовал грипп.

Но что-то в конце здания заинтересовало его. Надпись. Он шел, чтобы прочитать ее. Внутри барака было настоящее пекло. Голова у Мусорщика раскалывалась. Но когда он остановился перед надписью, на его лице заиграла улыбка. Да, он все сделал правильно. Где-то на этой базе находилось именно то, что он искал.

На табличке был изображен человечек под душем. Он сосредоточенно мыл свои гениталии, почти полностью покрытые нарисованной пеной. Под рисунком была надпись: «ПОМНИТЕ! ЕЖЕДНЕВНОЕ КУПАНИЕ В ВАШИХ ИНТЕРЕСАХ!» А внизу красовалась черно-желтая эмблема, изображавшая три направленных острием вниз треугольника.

Эмблема радиации.

В полной тишине Мусорщик смеялся как ребенок и хлопал в ладоши.

Глава 9

Когда Уитни Хоган вышел к Ллойду, тот лежал на огромной круглой кровати, которую совсем недавно делил с Дайаной Юргенс. На его голой груди стоял большой стакан с джином и тоником. Ллойд задумчиво смотрел на свое отражение в зеркале над головой.

— Входи, — сказал он, увидев Уитни. — Ради Бога, никаких церемоний. Не надо стучать, ублюдок. — Это прозвучало как «убл…»

— Ты пьян, Ллойд? — осторожно спросил Уитни.

— Нет. Еще нет. Но напьюсь непременно.

— Он здесь?

— Кто? Бесстрашный Вождь? — Ллойд сел. — Он где-то здесь. Полночный Бродяга. — Рассмеявшись, он снова лег.

— Выбирай выражения, — тихо произнес Уитни.

— Плевать я хотел.

— Вспомни, что случилось с Геком Дроганом. И со Стреллертоном.

Ллойд кивнул:

— Ты прав. И у стен есть уши. Слышал когда-нибудь эту поговорку?

— Да. И здесь она вполне уместна, Ллойд.

— Еще бы. — Ллойд неожиданно швырнул стакан со спиртным через комнату.

— А это для уборщицы, правильно, Ллойд?

— Вполне. Хочешь джина с тоником?

Уитни поколебался:

— Нет, я не люблю без лимона.

— Ха, не говори «нет» только из-за этого! У меня есть лимон. Из бутылки с концентрированным соком. — Ллойд, подойдя к бару, достал бутылку «Реалайм».

— И у него действительно вкус лимона?

— Конечно, — угрюмо произнес Ллойд. — А какое же, ты думаешь, оно на вкус? Будь мужчиной и выпей со мной.

— Ладно… хорошо.

— Мы сядем у окна, будем пить и наслаждаться видом.

— Нет, — хриплым голосом резко ответил Уитни. Ллойд застыл у бара, лицо его внезапно побледнело. Он посмотрел на Уитни, и на секунду их взгляды встретились.

— Ладно, ладно, — сказал Ллойд. — Извини, дружище. Вкус действительно отвратительный.

— Хорошо.

Но хорошо не было, и оба знали это. Женщина Флегга, представленная как «жена», за день до этого бросилась с крыши. Ллойд помнил, как Эйс Хай сказал, что Дайана не сможет выброситься из окна отеля, потому что окна не открываются. Но в пентхаусе имелся солярий. Должно быть, администрация отеля считала, что ни один из настоящих богачей — в основном это были арабы — не бросится вниз головой.

Ллойд смешал джин с тоником для Уитни, и некоторое время они молча пили. За окном полыхало зарево заката. Наконец Уитни едва слышно произнес:

— Ты правда считаешь, что она сама бросилась?

Ллойд пожал плечами.

— Какая разница. Конечно. Думаю, она бросилась сама. А ты не спрыгнул бы, будь твоим супругом он? Тебе долить?

Уитни посмотрел на свой стакан и с удивлением обнаружил, что тот действительно пуст. Он передал стакан Ллойду, который щедро плеснул туда джина, так что смесь получилась крепкой.

И снова они пили в тишине, наблюдая за закатом солнца.

— Что слышно об этом парне, Каллене? — прервал молчание Уитни.

— Ничего. Абсолютно. Я ничего не слышал, и Барри тоже. Ничего с шоссе № 40, 30, 2, 74 и 15. Ничего с второстепенных дорог. Они обшарили все и ничего не нашли. Он где-то в пустыне, и если он продолжает идти по ночам и ему удастся продвинуться на восток, то он проскользнет. Да какое это имеет значение? Что он может рассказать им?

— Не знаю.

— Я тоже. Пусть идет себе, я так считаю.

Уитни стало неуютно. Ллойд снова подобрался к опасной черте, за которой начиналась критика Хозяина. Коктейль Уитни крепче, и он был рад этому. Возможно, скоро он наберется храбрости высказать то, ради чего пришел.

— Я кое-что скажу тебе, — подаваясь вперед, произнес Ллойд. — Он теряет свой запал. Слышал когда-нибудь такую поговорку? Он теряет свои позиции, и с этим ничего не поделаешь.

— Ллойд, я…

— Еще налить?

— Пожалуй, да.

Ллойд снова налил. Он передал стакан Уитни, и у того перехватило дыхание, когда он сделал глоток. Это был почти неразбавленный джин.

— Теряет позиции, — снова повторил Ллойд. — Сначала Дайана, затем этот Каллен. Его собственная жена — если она была ею — бросается вниз. Ты думаешь, что ее двойное сальто тоже было частью его плана?

— Нам не следует обсуждать подобные вещи.

— И Мусорщик. Посмотри, что натворил только один этот парень. С таким другом и враги не нужны. Вот это-то меня и интересует. — Ллойд покачал головой. — Ничего не понимаю. Все шло так хорошо, вплоть до той ночи, когда он пришел и сообщил, что в Свободной Зоне умерла старая негритянка. Он сказал, что с нашего пути исчезло последнее препятствие. Но именно тогда и завертелась вся эта карусель.

— Ллойд, я действительно считаю, что нам не следует…

— А теперь я просто не знаю. Думаю, следующей весной мы сможем напасть на них. Но до весны мы не сможем пробраться туда. А кто знает, что может произойти здесь до весны. Мы собирались нанести удар прежде, чем они продумают различные возможности, а теперь мы не можем сделать этого. К тому же, о Боже праведный, восседающий на троне, нужно еще подумать о Мусорщике. Он где-то в пустыне, и я уверен, что…

— Ллойд, — хрипло перебил его Уитни. — Послушай меня.

Ллойд напряженно подался вперед.

— Что? Что случилось, старый осел?

— Не знаю, хватит ли у меня мужества попросить тебя, — произнес Уитни, нервно сжимая свой стакан. — Я, Эйс Хай, Ронни Сайкс и Дженни Энгстром, мы собираемся выйти из игры. Хочешь присоединиться к нам? Господи, должно быть, я сошел с ума, сообщая тебе это, ведь ты его правая рука.

— Выйти из игры. И куда вы пойдете?

— Думаю, в Южную Америку. В Бразилию. Это будет достаточно далеко. — Уитни замолчал, как бы собираясь с духом, а затем снова заговорил: — Очень многие уже ушли. Ну, может быть, и не многие, но таковых становится все больше и больше с каждым днем. Они не думают, что Флегг сможет остановить их. Некоторые направляются на север, в Канаду. Для меня там слишком холодно. Но я все равно уйду. Я бы пошел на восток, если бы меня там приняли. Если бы я был уверен в этом, мы бы прошли. — Уитни внезапно замолчал и жалко взглянул на Ллойда. Он понимал, что зашел слишком далеко.

— Все нормально, — успокаивающим тоном произнес Ллойд. — Я не собираюсь стучать на тебя.

— Прости… уж очень плохо здесь все идет, — печально пробормотал Уитни.

— Когда вы собираетесь уйти? — спросил Ллойд.

Уитни подозрительно взглянул на него.

— Ладно, я ничего не спрашивал, — сказал Ллойд. — Тебе долить?

— Чуть позже, — ответил Уитни, не отводя глаз от стакана.

— А я добавлю. — Ллойд направился к бару. Стоя спиной к Уитни, он, наконец, произнес: — Я не могу.

— А?

— Не могу! — резко выкрикнул Ллойд и повернулся к Уитни. — Я кое-чем обязан ему. Многим обязан. Он вытащил меня из такого дерьма в Финиксе, и с тех пор я рядом с ним. Иногда кажется, что это длится уже целую вечность.

— Еще бы.

— Но есть и другая причина. Он что-то сделал со мной, сделал меня умнее, что ли. Я не знаю, что это такое, но теперь я совсем другой человек, Уитни. До… него… я был просто мелким мошенником. А теперь я управляю его делами здесь, и я вполне справляюсь. Кажется, я даже мыслить стал лучше. Да, он сделал меня умнее. — Ллойд взял в руки талисман, висящий на груди, взглянул на него и отпустил. Затем вытер руку о штанину, будто дотронулся до чего-то гадкого. — Конечно, я не гений, мне все нужно записывать в блокнот, иначе я забуду. Но когда за моей спиной стоит он, я могу отдавать приказы, принимать решения, и чаще всего все получается нормально. А до этого все, что я мог делать, — это исполнять приказы и попадать впросак. Я изменился… и это он изменил меня. Да, это кажется намного дольше, чем на самом деле.

— Когда мы добрались до Лас-Вегаса, здесь было только шестнадцать человек. Ронни был одним из них, как и Дженни, и бедняга Гек Дроган. Они ждали его. Когда мы вошли в город, Дженни Энгстром встала на колени — ах, какие они у нее хорошенькие! — и поцеловала его ботинки. Клянусь, в постели она никогда не рассказывала тебе об этом. — Ллойд криво усмехнулся Уитни. — А теперь она хочет все бросить и бежать. Что ж, я не виню ее, как, впрочем, и тебя. Но это ведь не испортит отличную задумку?

— Ты собираешься остаться?

— До самого конца, Уитни. Его или моего. Я в долгу перед ним. — Ллойд умолчал, что он еще достаточно верит в могущества темного человека, а посему Уитни и остальные вполне могут расстаться с жизнью, пересекая улицу. Однако была еще одна причина. Здесь он был вторым человеком после Флегга. А кем он будет в Бразилии? Уитни и Ронни намного умнее его. А он и Эйс Хай так и умрут в роли мальчиков на побегушках, а теперь Ллойду это было не по вкусу. Раньше он не стал бы возражать, но теперь все изменилось. А если в голове у тебя что-то меняется, как понял Ллойд на собственном опыте, то меняется навсегда.

— Что ж, думаю, нам всем может повезти, — хрипло произнес Уитни.

— Конечно, — ответил Ллойд и подумал: «Но не хотел бы я ходить в твоих ботинках, если удача будет на стороне Флегга. Не хотел бы я очутиться на твоем месте, когда он улучит свободную минутку, чтобы заглянуть к тебе в Бразилию. Тогда ты будешь мечтать как о блаженстве, чтобы тебя сбила машина…»

Ллойд поднял стакан:

— Тост, Уитни.

Уитни тоже приподнял стакан.

— Чтобы никто не пострадал, — произнес Ллойд. — Это мой тост. Никто не пострадал.

— Вот за это я выпью, — пылко ответил Уитни, и они осушили стаканы до дна.

Вскоре после этого Уитни ушел. Ллойд продолжал пить. Наконец около половины десятого он отключился. Ему ничего не снилось, а это стоило того, чтобы на следующий день страдать от тяжелого похмелья.

Когда 17 сентября взошло солнце, Том Каллен сделал привал немного севернее Ганлока, штат Юта. Пар вырывался у него изо рта при дыхании, уши онемели от холода, но чувствовал себя Том отлично. Прошлой ночью он довольно близко подошел к разбитой дороге и видел троих мужчин, гревшихся у маленького костра. Все трое были вооружены.

Пытаясь пробраться мимо них — теперь он находился на западном краю неплодородных земель Юты, — он поскользнулся, и щебень с шумом посыпался со склона. Том застыл. Теплый ручеек побежал у него между ногами, но он заметил, что обмочился, только через час или два.

Все трое оглянулись, двое взяли в руки оружие. Прикрытие у Тома было никудышное. Он был лишь тенью среди теней. Луна была затянута рябью облаков. Если она выберет этот момент для своего появления…

Третий из сидящих махнул рукой:

— Да это олень. Здесь их полно.

— Думаю, все же нужно пойти и посмотреть, — заметил второй.

— Засунь палец себе в задницу и проверь, — парировал третий. Этим дело и кончилось. Они снова уселись у костра, а Том стал пробираться дальше, чувствуя каждый свой шаг, наблюдая, как неимоверно медленно удаляется огонек их костра. Прошел еще час, и он стал всего лишь искоркой на склоне. Наконец и искорка исчезла, и у Тома как будто камень свалился с плеч. Он начал чувствовать себя в безопасности. Он все еще находился на Западе и отлично понимал, что нужно быть очень осторожным — да, но опасность теперь не казалась настолько угрожающей, как будто здесь было полно индейцев или бандитов.

И теперь под лучами восходящего солнца он свернулся клубком под низким кустарником, собираясь заснуть. «Надо бы раздобыть одеяло, — подумал он. — Становится холодно». Затем сон раскрыл ему свои объятия — быстрый и глубокий, как, впрочем, и всегда.

Ему снился Ник.

Глава 10

Мусорщик нашел то, что искал.

Он спустился вниз в коридор, темный, как угольная шахта. В левой руке он держал фонарик, а в правой зажал автомат, потому что внизу было страшно. Ногой он толкал впереди себя автокар, с тихим шуршанием катившийся по широкому коридору. В кузове автокара возлежала боеголовка.

Было тяжело. Мусорщик не мог прикинуть даже на глазок, насколько тяжелой она была, потому что не смог сдвинуть ее с места. Предмет был длинным и цилиндрическим. И холодным. Проводя рукой по изогнутой поверхности, он с трудом верил в то, что такая смертельно холодная груда металла потенциально заключает в себе огромнейшее количество жара.

Он нашел ее около четырех утра. Затем в гараже раздобыл цепной подъемный блок, спустился с ним вниз и произвел все необходимые приготовления. А через полтора часа боеголовка, подняв нос, уютно устроилась в автокаре. На носу красовался знак: «А 1614 10 ВВС США». Твердые резиновые шины автокара сразу осели под тяжестью груза.

Мусорщик приближался к выходу из коридора. Впереди огромный грузовой лифт гостеприимно распахнул дверцы. Он был достаточно велик, чтобы вместить автокар, только вот электричества не было. Мусорщик спустился сюда по лестнице. Точно так же он доставил сюда и подъемный блок. Но подъемник казался пушинкой по сравнению с боеголовкой. Он весил всего около ста пятидесяти фунтов, хотя все равно его очень трудно было спустить вниз. А как он собирается поднять боеголовку вверх? «При помощи лебедки», — с готовностью прошептал его ум.

Мусорщик согласно кивнул. Конечно, вот он, его выигрышный билет. Поднять лебедкой. Приладить устройство наверху и тянуть боеголовку вверх, преодолевая ступеньку за ступенькой, если понадобится. Но где найти пятисотфунтовую цельную цепь? Что ж, вероятно, такую он не найдет. Но он может соединить несколько цепей вместе. Сработает ли это? Выдержат ли звенья? Трудно сказать. А если и выдержат, то что делать с лестничными разворотами? В молчаливой тишине он ласково провел рукой по гладкой, смертоносной поверхности боеголовки.

Любовь найдет выход.

Оставив боеголовку внизу, Мусорщик стал подниматься по лестнице, размышляя над тем, что тут можно придумать. На подобной базе всегда всего полно. Он найдет то, что ему нужно.

Он поднялся на два пролета и остановился, чтобы перевести дух. Неожиданно он подумал: «Не нахватался ли я радиации?» Конечно, они закрывают все это специальным экраном, но в фильмах люди, имеющие дело с радиоактивными веществами, всегда носят защитные костюмы и особые индикаторы, меняющие цвет, если происходит облучение. Потому что оно молчаливое. Его невозможно увидеть. Радиация просто поселяется в твоей плоти и крови. И ты даже не знаешь, что болен, пока не начнет тошнить и не станут выпадать волосы.

Неужели все это будет с ним?

Он открыл для себя, что был недостаточно осторожен. Ему необходимо каким-то образом поднять эту бомбу наверх. И каким-то образом доставить ее в Лас-Вегас. Он должен исправить то, что натворил в Индиан-Спрингс. Если ему суждено умереть, чтобы искупить вину, то он умрет.

— Моя жизнь принадлежит тебе, — прошептал Мусорщик в темноте и снова стал подниматься по лестнице.

Глава 11

Полночь. Начиналось 17 сентября. Ренделл Флегг лежал в пустыне, завернувшись в три одеяла. Четвертое было обернуто вокруг его головы наподобие тюрбана так, что виднелись только глаза и кончик носа.

Постепенно он изгнал все мысли. Он был неподвижен. Звезды пылали холодным огнем, колдовским пожаром.

Он послал Глаз на разведку.

Флегг почувствовал, как Глаз отделился от него легким безболезненным рывком и полетел прочь молчаливым ястребом, поднимаясь ввысь на темных потоках силы. Теперь он соединился с ночью. Флегг был глазом вороны, глазом волка, ласки, глазом кота. Он был скорпионом, он был расставляющим свои сети пауком. Он был стрелой со смертельным ядом, несущейся в бесконечности пустыни. Что бы теперь ни случилось, Глаз не покинет его.

Он летел без всяких усилий, и земной мир разворачивался перед ним, как циферблат. Они идут… теперь они почти в Юте… Он летел высоко, в абсолютной тишине над могилой мира. Под ним простиралась пустыня, как белая гробница, перерезанная черной лентой шоссе. Он летел на восток, теперь уже над границей штата, оставив далеко позади тело с закатившимися, ничего не видящими глазами.

Ландшафт стал меняться. Скалистые столбы и странные, изъеденные ветром колонны, столовые горы. Шоссе убегало вдаль. Бонневилл-Солт-Флэтс находился далеко на севере. Долина Скэлл где-то на западе. Полет. Свист ветра, мертвого и далекого…

Орел, примостившийся на вершине древней сосны, в которую ударила молния, где-то южнее Ричфилда, почувствовал, как нечто пронеслось мимо него — нечто, отмеченное смертью, просвистевшее сквозь ночь, и орел бесстрашно поднял крылья против этого, но был отброшен этим насмехающимся нечто, ощущением смертельного холода. И орел ошеломленно падал, и только у самой земли его крылья вновь обрели силу.

Глаз темного человека летел на восток.

Теперь под ним пролетало шоссе № 70. Вымершие городки тянулись внизу, населенные лишь крысами, кошками, да еще дикими оленями, начавшими выбираться из лесов, как только вокруг выветрился дух человека. Городки с названиями Фримонт, Грин-Ривер, Сиго, Томпсон и Харли-Доум. Затем еще небольшой городок, тоже вымерший, Гранд Джакшен, штат Колорадо. Затем…

Восточнее Гранд-Джакшен вспыхнула искра костра. Глаз спиралью спустился к земле. Костер затухал. Вокруг него спали четверо. Значит, это правда. Глаз бросил на них оценивающий взгляд. Они шли. По непонятным для него причинам действительно шли. Надин сказала правду.

Вдруг раздалось тихое рычание, и Глаз повернулся в другую сторону. Невдалеке стояла собака, голова ее была опущена, хвост поджат, глаза сверкали злобным янтарным огнем. Непрерывное рычание напоминало звук рвущейся одежды. Глаз уставился на собаку, и та попятилась назад, но не испугалась и оскалила зубы.

Один из лежащих приподнялся и пробормотал:

— Кин! Успокойся.

Но Кин продолжал рычать, шерсть на его холке встала дыбом.

Проснувшийся — это был Глен Бейтмен — огляделся по сторонам, почувствовав внезапную тревогу.

— Кто здесь, мальчик? — шепотом обратился он к собаке. — Здесь кто-нибудь есть?

Кин продолжал рычать.

— Стью! — окликнул Глен мужчину, лежащего рядом с ним. Тот что-то пробормотал и затих в своем спальном мешке.

Темный человек, ставший теперь темным Глазом, увидел достаточно. Он повернул назад, бросив взгляд на собаку. Тихое рычание перешло в злобный лай, вначале громкий, затем стихающий по мере удаления Глаза.

Тишина и проносящаяся мимо темнота.

Спустя некоторое время он застыл над пустыней, глядя вниз на свое тело. Затем медленно спустился к нему и проскочил внутрь. Мгновенное головокружение при объединении в единое целое. Затем Глаз исчез, и остались только его глаза, взирающие на холодные, мерцающие в вышине звезды.

Да, они шли.

Флегг улыбнулся. Неужели это старуха приказала им отправиться в путь? Интересно, послушались бы они ее, прикажи она им на смертном одре совершить самоубийство на этом таинственном пути? Он считал, что такое вполне возможно.

То, о чем он забыл, было настолько потрясающе просто, что казалось даже унизительным. У них тоже были свои проблемы, они тоже были испуганы… и в результате этого они совершали колоссальную ошибку.

Возможно ли, что их изгнали?

Он с удовольствием смаковал эту мысль, но не смог до конца поверить в возможность подобного. Они шли сюда, приняв решение самостоятельно. Они шли, словно праведники-миссионеры, держащие путь в деревню каннибалов.

О, это так здорово! Конец сомнениям. Конец страхам. Он выставит их головы на кольях перед фонтанами Гранд-отеля. Он соберет всех жителей Лас-Вегаса и заставит их пройти мимо. Он сделает фотографии, напечатает листовки, отправит их в Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Спокан и Портленд. Пять голов. Голову собаки он тоже посадит на кол.

— Хорошая собачка, — громко сказал Флегг и рассмеялся впервые после того, как Надин провела его и вынудила швырнуть ее вниз. — Хорошая собачка, — повторил он, ухмыляясь.

В эту ночь он спал хорошо, а утром отдал приказ, чтобы охрана на дорогах между Ютой и Невадой была утроена. Они больше не искали одного человека, идущего на восток, а четырех, направляющихся на запад. И взять их нужно живыми. Любой ценой, но живыми. О да!

Глава 12

— Знаешь, — произнес Глен Бейтмен, глядя на Гранд-Джакшен в свете раннего утра, — за свою жизнь я тысячи раз слышал выражение «дерьмо с перцем», но никогда не понимал, что это означает. Кажется, теперь я знаю. — Он посмотрел на свой завтрак, состоящий из синтетических сосисок «Морнинг стар фарм», и искривился.

— Нет, это еще хорошо, — искренне возразил Ральф. — Попробовал бы ты баланду, которой нас иногда кормили в армии.

Они сидели вокруг костра, вновь разожженного Ларри за час до этого. На них были теплые куртки и перчатки, все пили по второй чашке кофе. Температура упала до пяти градусов, небо было затянуто мрачными тучами. Кин дремал возле костру.

— Я уже накормил свою внутреннюю сущность, — вставая, произнес Глен. — Отдай же мне свою убогость, свой голод, отдай же мне свои внутренности, я закопаю их.

Стью передал ему тарелку и стаканчик.

— А это путешествие — действительно классная вещь, согласен, Плешивый? Могу поспорить, что ты не был в такой форме, после того как тебе исполнилось двадцать.

— Да, и было это лет семьдесят назад, — засмеялся Ларри.

— Стью, я никогда не был в такой форме, — мрачно произнес Глен, собирая объедки в пластиковый пакет. — Я никогда не хотел быть в такой форме. Но я не возражаю. После пятидесяти лет сознательного агностицизма кажется роком следовать залогом черной старухи прямо в пасть смерти. Если это моя судьба, то я подчиняюсь ей. Конец исповеди. Но я предпочитаю идти, а не ехать, если это все равно суждено. Ходьба занимает больше времени, соответственно и я проживу дольше… хотя бы на несколько дней. Позвольте мне, джентльмены, отлучиться, чтобы захоронить эти отбросы.

Они смотрели, как он отходит подальше от лагеря, держа в руке складную лопатку. Этот «пеший тур из Колорадо на запад», как называл его Глен, труднее всего переносил именно он сам. Он был самым старым среди них, старше Ральфа Брентнера на двенадцать лет. Но каким-то образом он облегчал этот путь для других. Его ирония была постоянной, но добродушной. Он производил впечатление человека, пребывающего в мире с самим собой. Сам факт того, что Глен был в состоянии идти день за днем, производил впечатление на остальных, хотя его и нельзя было назвать вдохновляющим. Глену было пятьдесят семь, и Стью заметил, как тот растирает суставы в последние три или четыре холодных утра, морщась от боли.

— Сильно болит? — спросил его вчера Стью после часа их пути.

— Аспирин снимает боль. Это артрит, но все не настолько плохо, как может быть через пять или семь лет, и честно говоря, Восточный Техас, я не заглядываю так далеко в будущее.

— Ты действительно считаешь, что он поймает нас?

И тут Глен Бейтмен произнес поразительную вещь:

— Мне не страшен дьявол. — На этом и закончилась дискуссия.

Теперь они слышали, как он копает мерзлую землю.

— Классный парень, — заметил Ральф.

Ларри кивнул:

— Абсолютно согласен.

— Я всегда считал преподавателей колледжей хлюпиками, но этот человек не такой. Знаешь, что он ответил, когда я однажды спросил его, почему он просто не выбрасывает мусор? Он сказал, что не следует начинать все это дерьмо заново. Сказал, что мы и так уже вернулись к слишком многим отвратительным привычкам прошлого.

Кин побежал к своему хозяину. До них долетел голос Глена:

— А вот и ты, лентяй. А я уже начал волноваться, куда ты запропастился. Хочешь, чтобы я и тебя закопал?

Ларри улыбнулся и снял счетчик миль, пристегнутый к ремню. Он раздобыл его в магазине спорттоваров. Настраиваешь такой приборчик соответственно своему росту, а затем прикрепляешь к поясу. Каждый вечер Ларри записывал расстояние, пройденное ими за день.

— Можно посмотреть твои записи? — спросил Стью.

— Конечно, — ответил Ларри и передал ему лист.

Вверху почерком Ларри было написано:

«От Боулдера до Лас-Вегаса 771 миля».

И ниже:

Дата     Мили  Сумма

6 сентября   28,1    28,1

7 сентября   27,0    55,1

8 сентября   26,5    81,6

9 сентября   28,2   109,8

10 сентября  27,9   137,7

11 сентября  29,1   166,8

12 сентября  28,8   195,6

13 сентября  29,5   225,1

14 сентября  32,0   257,1

15 сентября  32,6   289,7

16 сентября  35,5   325,2

17 сентября  37,2   362,4

Стью, достав блокнот, начал подсчитывать.

— Что ж, теперь мы идем быстрее, чем в начале пути, но нам все равно осталось больше четырехсот миль. Черт, даже половины не прошли.

Ларри кивнул:

— Да, мы идем быстрее, ведь теперь мы спускаемся. А знаешь, Глен прав. Куда нам спешить? Нас же сотрут в порошок, когда мы придем.

— А я не верю никому, — сказал Ральф. — Конечно, мы можем умереть, но это не будет просто и обыденно. Матушка Абигайль не послала бы нас сюда, если нам суждено быть убитыми. И что, на этом все и закончится? Она бы не сделала этого.

— Я не думаю, что это она послала нас, — тихо произнес Стью.

Счетчик Ларри четырежды щелкнул, когда он заводил его на новый, сегодняшний, день. 000,0. Стью затушил костер. Маленькие утренние ритуалы были неизменными. Уже двенадцать суток они находились в пути. Стью казалось, что эти походные будни продолжаются вечно: Глен добродушно подшучивает над едой, Ларри заносит пройденный ими путь на бумагу, две чашки кофе, кто-то закапывает мусор, кто-то тушит костер. Это была рутина, приятная рутина. Забываешь, к чему ведет их путь, и это было хорошо. По утрам Франни казалась такой далекой — четкое, ясное, но очень отдаленное видение, маленькое, как фотография в медальоне. Но вечерами, когда наступала темнота, а луна выплывала в небо, Франки казалась очень близкой. Казалось, к ней можно прикоснуться… именно это и было мучительно и болезненно. Именно в такие моменты его вера в матушку Абигайль превращалась в горькие сомнения, и именно тогда ему хотелось разбудить своих товарищей и сказать, что это глупейшая ошибка, что они сражаются с мельницами, что им следует добраться до следующего городка, раздобыть там мотоциклы и вернуться домой. Что им лучше хоть немного насладиться любовью и теплом, потому что немного — это все, что Флегг собирается разрешить им.

Но так было ночью. А утром снова казалось, что правильнее всего продолжать идти. Стью задумчиво посмотрел на Ларри: интересно, думает ли Ларри о своей Люси в ночной тишине? Видит ли ее во сне и желает…

Морщась от боли при каждом шаге, вернулся Глен со следующим за ним по пятам Кином.

— Взять их! — шутя, скомандовал Глен. — Правильно, Кин?

Тот завилял хвостом.

— Он говорит: «Лас-Вегас, или укушу», — перевел с собачьего Глен. — Идемте.

Выйдя на шоссе №70, они пустились в путь.

Позже, этим же днем, начал моросить дождь, от сырости пробирало до костей. Ларри шел один, засунув руки в карманы куртки. Сначала он думал о Гарольде Лаудере, чей труп они обнаружили два дня назад, — они как будто сговорились не упоминать о Гарольде, — но вскоре его мысли перекинулись на того, кого он окрестил Волчьей Добычей.

Они наткнулись на него на восточной стороне туннеля Эйзенхауэра. Здесь, среди огромного скопления машин, витал дух смерти. Волчья Добыча наполовину свешивался из «остина». Одет он был в джинсы и шелковую блузу. Вокруг «остина» лежало несколько волчьих трупов. Сам же мужчина наполовину свисал с водительского сиденья, а на его груди застыл мертвый волк. Руки человека были сжаты вокруг волчьей шеи, а окровавленная пасть волка вгрызалась в шею мужчины. Тогда все они посчитали, что стая волков спустилась с гор, выследила одинокого путешественника и напала на него. У Волчьей Добычи было ружье. Он убил нескольких волков, прежде чем отступить к «остину».

Сколько он голодал, прежде чем выйти из своего убежища? Ларри не знал, да и не хотел знать. Но он видел, каким тощим был этот человек. Возможно, неделю. Он направлялся на запад. Кто бы ни был этот мужчина, он шел, чтобы присоединиться к Темному человеку, но Ларри никому не пожелал бы подобной участи. Он заговорил об этом со Стью два дня спустя после того, как они прошли туннель, оставив позади себя человека, ставшего добычей волков.

— Почему стая волков так долго кружила вокруг этого места, Стью?

— Не знаю.

— Я хочу сказать, если волки были голодны, неужели они не могли найти здесь другую добычу?

— Наверное, не могли.

Ларри это казалось мистикой, и он продолжал размышлять об этом, зная, что никогда не найдет ответа. Голод и жажда вынудили этого человека в конце концов открыть дверцу машины. Один из волков набросился на него и перегрыз ему горло. Но мужчина, умирая, успел задушить волка.

Они прошли по туннелю Эйзенхауэра в веревочной связке, и в этой гнетущей темноте мысли Ларри вернулись к тому времени, когда он шел по туннелю Линкольна. Но на этот раз его преследовал не образ Риты Блэкмур, а лицо человека, которого загрыз волк, застывшее в смертельном оскале.

«Может быть, волков послали, чтобы убить этого человека?» Но эта мысль настолько отдавала мистицизмом, что даже не заслуживала внимания. Ларри пытался выбросить все из головы и сосредоточиться на ходьбе, но сделать это было очень трудно.

В этот вечер они разбили лагерь позади Ломы, совсем рядом с границей штата Юта. На этот раз их ужин состоял из фуражного корма и кипяченой воды, ибо и в еде они придерживались инструкций матушки Абигайль: «Отправляйтесь в той одежде, в которой стоите сейчас. Ничего не берите с собой».

— В Юте нам придется действительно туговато, — заметил Ральф. — Думаю, именно там мы и выясним, действительно ли Господь помогает нам. Там есть один участок, более ста миль, где на пути нет ни одного дома, бензозаправки или кафе. — Правда, Ральф не казался действительно встревоженным подобной перспективой.

— А вода? — спросил Стью.

Ральф пожал плечами:

— Не больше всего остального. Пожалуй, пойду-ка я спать.

Ларри последовал его примеру. Глен курил трубку. У Стью было несколько сигарет. Он решил выкурить одну. Некоторое время они молча курили.

— Как же далеко от Нью-Гэмпшира, Плешивый, — прервал молчание Стью.

— Да и до Техаса отсюда не докричишься.

Стью улыбнулся:

— Ты прав.

— Думаю, ты сильно скучаешь по Франни.

— Да. Скучаю и беспокоюсь. Переживаю за ребенка. И с наступлением темноты тоска усиливается.

Глен пыхнул трубкой.

— Здесь ты ничего не можешь изменить, Стюарт.

— Знаю. Но я волнуюсь.

— Конечно, — Глен выбил трубку о камень. — Прошлой ночью случилось нечто необычное, Стью. Весь день я пытался понять, что это было: реальность, сон или что-то другое.

— В чем дело?

— Я проснулся ночью, а Кин рычал на что-то. Должно быть, было уже за полночь, потому что костер догорал. Кин был на другой стороне костра, шерсть его встала дыбом. Я приказал ему замолчать, но он даже не глянул на меня. Он смотрел куда-то вправо от меня. И я подумал: «А если это волки?» С тех пор, как мы увидели того парня…

— Да, ужасно.

— Но там ничего не было. Мне было хорошо видно. Кин рычал на пустоту.

— Возможно, он учуял незнакомый запах.

— Да, но самое главное еще впереди. После нескольких секунд я почувствовал… абсолютно сверхъестественное. Я почувствовал, будто справа от меня над шоссе есть что-то и оно смотрит на меня. Смотрит на всех нас. Мне казалось, что я могу увидеть его тоже, что если я определенным образом прищурю глаза, то смогу увидеть. Но я не хотел этого. Потому что мне показалось, что это он. Чувствовалось присутствие Флегга, Стью.

— А возможно, и ничего, — помолчав, отозвался Стью.

— Но я уверен, что там что-то было. Кин тоже чувствовал это.

— Ну, предположим, что он действительно смотрел на нас каким-то образом. И что мы можем поделать с этим?

— Ничего. Но мне это не нравится. Мне не нравится, что он может следить за нами… если происходит именно это. Я боюсь.

Стью докурил сигарету, аккуратно затушил ее о камень, но не двинулся к спальному мешку. Он взглянул на Кина, который лежал возле костра, положив морду на лапы, и наблюдал за ними.

— Значит, Гарольд мертв, — наконец произнес он.

— Да.

— Значит, все было напрасно. Напрасно он погубил Сьюзен и Ника. Погубил и себя тоже.

— Согласен.

Больше сказать было нечего. На следующий день после того, как они прошли туннель Эйзенхауэра, они наткнулись на тело Гарольда и нашли его покаянное предсмертное послание. Скорее всего, он и Надин проехали по перевалу Лавленд, потому что рядом с Гарольдом был его мотоцикл — вернее, то, что от него осталось, — а Ральф утверждал, что по туннелю невозможно было бы проехать даже детской коляске. Сарычи крепко поработали над телом, но в окоченевшей руке Гарольд крепко сжимал блокнот. «Кольт» был засунут в рот, словно гротескное подобие леденца, и, хотя они и не похоронили Гарольда, Стью убрал пистолет. Он сделал это очень осторожно. От зрелища того, как тщательно темный человек разрушил Гарольда и как затем беззаботно отшвырнул его прочь, когда Гарольд сыграл свою роль, ненависть Стюарта к Флеггу стала еще сильнее. От этого у него возникло чувство, что они выступили в безумный, безнадежно ребячливый крестоносный поход, но он знал, что им следует поторопиться, и труп Гарольда с раздробленными ногами преследовал его так же, как застывшая гримаса Волчьей Добычи преследовала Ларри. Стью обнаружил, что ему хочется отплатить Флеггу за Гарольда так же, как и за Сьюзен и Ника… но в нем все больше и больше росла уверенность, что у него не будет такого шанса. «Но тебе хочется следить, — мрачно подумал Стью. — Ты хочешь знать, когда я доберусь до тебя, чудовище».

Глен встал, поморщившись.

— Пойду и я спать, Восточный Техас. Не уговаривай меня остаться. Дело безнадежное.

— Как твой артрит?

Глен улыбнулся:

— Не так уж плохо. — Но к спальному мешку Глен пошел, прихрамывая.

Стью подумал, что, пожалуй, не стоит курить вторую сигарету — выкуривая две-три в день, он истощит свой запас к концу недели, — но потом все же закурил. В этот вечер было не так уж холодно, но не могла быть никаких сомнений, что в этих местах лету пришел конец. И от этого щемящая грусть охватила Стью — у него было сильное предчувствие, что больше он не увидит ни одного лета. Еще в начале этого лета он был временным рабочим на маленьком заводе, где изготовляли карманные калькуляторы. Он жил в маленьком городке под названием Арнетт и большую часть времени проводил на станции техобслуживания Билла Хэпскома, прислушиваясь к болтовне об экономике, правительстве, тяжелых временах. Теперь Стью считал, что никто из них даже не догадывался, что такое настоящие трудные времена. Он докурил сигарету и бросил ее в костер.

— Береги себя, Франни, голубка, — прошептал он, заворачиваясь в спальный мешок. И во сне ему показалось, что Нечто приблизилось к их лагерю, что-то наблюдало за ними. Это Нечто могло оказаться волком с человеческим разумом. Или вороной. Или лаской, крадущейся на брюхе через кустарник. Или неким бестелесным присутствием, наблюдающим Глазом. «Я не стану бояться дьявола, — пробормотал он во сне. — Да, если даже мне нужно будет пройти по долине смерти, я не дрогну перед дьяволом». Наконец видение растаяло, и Стью захрапел.

На следующее утро они рано пустились в путь, счетчик Ларри отщелкивал мили, в то время как шоссе лениво сбегало по Западному склону в направлении Юты. После полудня они оставили Колорадо позади. Вечером они разбили лагерь уже в Юте, западнее Харли-Доум. Впервые тишина показалась им враждебной и гнетущей. В эту ночь Ральф Брентнер заснул с мыслью: «Теперь мы на Западе. Теперь мы на его территории». И в эту ночь Ральфу снился волк с единственным красным глазом, наблюдающий за ними из пустоши. «Ступай прочь, — сказал ему Ральф. — Уходи, мы не боимся. Не боимся тебя».

В два часа дня 21 сентября они миновали Сиго. Следующим городком, согласно карманной карте Стью, был Грин-Ривер. После этого долго, очень долго не было никаких селений. Здесь, как и предсказывал Ральф, они, возможно, выяснят, с ними Бог или нет.

— Сейчас, — сказал Ларри Глену, — меня больше беспокоит нехватка воды, а не пищи.

Глен улыбнулся:

— Возможно, Господь пошлет нам ливень в качестве благословения.

Ларри скептически взглянул на безоблачное небо:

— Иногда мне кажется, что перед смертью старуха совсем спятила.

— Возможно, — мягко ответил Глен. — Если бы ты читал теософические трактаты, тебе было бы известно, что Господь частенько глаголет устами безумных и умирающих. Теперь мне кажется, что в этом есть определенный смысл. У сумасшедшего или лежащего на смертном одре крайне измененная психика. Здоровая, нормальная личность может отфильтровывать Божественное послание, изменять его соответственно своим представлениям, другими словами, здоровый человек может делать дерьмовые предсказания.

— Пути Господни… — произнес Ларри. — Я знаю. Мы плохо видим через стекло. Ладно, для меня это довольно мутное стекло. Но почему мы проделываем весь этот путь пешком, когда могли бы за неделю проехать его? Этого я понять не в силах. Но коль уж мы совершаем безумные поступки, то, я думаю, вполне нормально совершать их безумным образом.

— То, что мы делаем, имеет множество исторических прецедентов, — сказал Глен. — И я вижу огромное количество психологических и социологических причин для подобного вояжа. Не знаю, Божественные это причины или нет, но мне это многое объясняет.

— Например? — Стью и Ральф тоже подошли послушать.

— Когда-то некоторые индейские племена в Северной Америке использовали «видения» в качестве ритуала посвящения в мужчины. Когда наступало время становиться мужчиной, юноша отправлялся в джунгли безоружным. Предполагалось, что он должен убить животное и сочинить два гимна — один в честь Великого Духа, а другой в доказательство своей способности быть охотником, наездником, выполнять супружеские обязанности — и иметь эти видения. Молодой человек должен был воздерживаться от пищи. Предполагалось, что так он достигнет высот — ментальных и психических — и дождется этих видений. И скорее всего, так это и происходило. — Глен засмеялся. — Голод — самый мощный естественный галлюциноген.

— Ты считаешь, что матушка послала нас сюда именно за этими видениями? — спросил Ральф.

— Возможно, для достижения силы и святости в процессе очищения, — сказал Глен. — Отвергать вещи символично. Это как талисман, оберег. Когда отбрасываешь, отвергаешь вещи, отвергаешь также все, символически связанное с ними. Начинается процесс очищения. Начинаешь опустошать сосуд.

Ларри медленно покачал головой:

— Я ничего не понимаю.

— Ладно, давай возьмем обыкновенного человека догриппового периода. Сломаем его телевизор, и что он будет делать по вечерам?

— Читать книги, — ответил Ральф.

— Пойдет в гости к друзьям, — сказал Стью.

— Слушать музыку, — с улыбкой произнес Ларри.

— Да, конечно, — согласился Глен. — Но он также будет скучать по своему телевизору. В его жизни образуется дыра, прежде заполняемая телевизором. Где-то на задворках его разума все еще гнездится мысль: «В девять вечера я буду пить пиво и смотреть любимую программу по ящику». А когда он идет в гостиную и не находит там телевизора, то чувствует себя разочарованным. Часть его привычной жизни испарилась. Так?

— Да, — вздохнул Ральф. — Однажды наше телевидение отключили на две недели на профилактику, и я не чувствовал себя нормально, пока его снова не включили.

— И чем больше человек смотрит телевизор, тем большая дыра образуется. А теперь заберите у него все книги, всех его друзей и магнитофон. Также лишите его всех источников пропитания, кроме тех, что он сможет найти в пути. Это процесс опустошения, освобождения, но также процесс уменьшения собственного «я». Ваша самость, джентльмены, — она превращается в прозрачное стекло. Скажем лучше, в пустые тумблеры.

— Но какова цель всего этого? — спросил Ральф. — Зачем весь этот вздор?

Глен ответил:

— Если вы перечитаете Библию, то увидите, что для всех пророков стало традицией время от времени удаляться в пустыню — так сказать, для совершения Магической Мистерии Путешествия. Время, отводимое для подобных походов, обычно равнялось сорока дням и сорока ночам — древнееврейская идиома, означающая, что «никто не знал, сколько он действительно отсутствовал, но занимало это довольно длительный период времени». Напоминает это вам кого-либо?

— Конечно. Матушку, — ответил Ральф.

— Теперь представьте себя аккумулятором, а все мы таковыми и являемся. Наш мозг работает по принципу химически конвертируемого электрического тока. Мышцы также находятся под небольшим напряжением — фермент, называемый ацетилхолином, улучшает проводимость заряда, когда требуется сделать движение, а когда требуется остановка, то вырабатывается другой фермент — холинэстераза. Холинэстераза разрушает ацетилхолин, так что ваши нервы снова становятся слабыми проводниками. И это здорово. В противном случае, начав ковырять в носу, вы уже не смогли бы остановиться. Ладно, главное вот что: все, что вы думаете, все, что вы делаете, аккумулируется в батарейке. — Все внимательно слушали. — Телепередачи, чтение, дружеские разговоры, плотные, обильные обеды… все это накапливается в аккумуляторе. Нормальная жизнь — по крайней мере в рамках западной цивилизации — была похожа на езду в автомобиле, в котором с помощью электричества опускаются и поднимаются окна и сиденья, в котором электрические замки и много прочих электроприспособлений. Но чем больше приборов, тем меньше срок действия батарейки. Правильно?

— Да, — согласился Ральф. — Даже огромная «Делко» не потянет, если ее вставить в «кадиллак».

— И именно сейчас мы занимаемся отбрасыванием всего лишнего. Пришла наша очередь.

Ральф встревоженно произнес:

— Если автомобильный аккумулятор работает слишком долго, он может перегореть.

— Вот именно, — согласился Глен. — То же самое и с людьми. Библия рассказывает нам об Исайе, Иове и других, но в ней не указано, сколько пророков вернулось из пустыни после просветивших их видений. Думаю, таковые были. Но я испытываю здоровое уважение к разуму и человеческой психике, несмотря на немногочисленные случаи деградации, как, например, Восточный Техас среди нас…

— Оставь мой случай в покое, Плешивый, — огрызнулся Стюарт.

— Так или иначе, но вместимость человеческого ума несравненно больше вместимости батарейки. Я думаю, что он может принимать информацию почти до бесконечности. А в некоторых случаях и сверхбеспредельно.

Некоторое время они шли молча, переваривая услышанное.

— Мы меняемся? — тихо спросил Стью.

— Да, — ответил Глен. — Думаю, что меняемся.

— Мы похудели, — сказал Ральф. — Я замечаю это по вам, ребята. Что касается меня, то у меня был огромный живот, а теперь, глядя вниз, я снова вижу пальцы ног. Вернее, я вижу все ноги.

— Это состояние ума, — внезапно произнес Ларри. Когда они посмотрели на него, Ларри несколько смутился, но продолжал: — Это чувство возникло у меня около недели назад, но я не мог понять его. Возможно, теперь я понимаю. Я чувствовал себя приподнято, радостно. Как будто покурил отличной травки или чуть-чуть нюхнул кокаина. Но не было никаких сбивающих с толку состояний, которые обычно наблюдаются при употреблении наркотиков. При небольшой дозе коки чувствуешь, что нормальное мышление находится как бы вне твоей досягаемости. Сейчас же я чувствую, что мыслю нормально, даже лучше, чем раньше. Но ощущение приподнятости постоянное. — Ларри рассмеялся. — Может, это только из-за голода.

— Голод только часть, — согласился Глен, — но не все.

— Что касается меня, то я постоянно хочу есть, — сказал Ральф, — но это как-то становится все менее важным. Я все равно чувствую себя отлично.

— И я тоже, — произнес Стью. — Физически я никогда не чувствовал себя лучше.

— Очищая сосуд, — продолжал Глен, — вы также выбираете и весь скопившийся в нем мусор. Копоть. Грязь. Ощущение, конечно, великолепное. Это как клизма, очищающая все тело, весь ум.

— Ты всегда приплетешь что-нибудь забавное, Плешивый.

— Возможно, это определение не ласкает слух, зато оно очень верное.

— Это поможет нам против него? — спросил Ральф.

— А для чего же еще все это? — вопросом на вопрос ответил Глен. — Я даже не сомневаюсь в этом. Но нам остается только, ждать и наблюдать, не так ли?

Они продолжали идти. Кин выскочил из кустов, и некоторое время бежал рядом с ними, его коготки цокали по асфальту шоссе № 70. Ларри наклонился и потрепал его по холке.

— Старина» Кин, — сказал он, — догадывался ли ты, что ты всего лишь батарейка? Всего-навсего мощная батарейка с гарантированным сроком действия?

Кин не выказал признаков знания либо озабоченности по этому поводу, но завилял хвостом, показывая, что он полностью на стороне Ларри.

В этот вечер они разбили лагерь милях в пятнадцати восточнее Сиго, и как бы в доказательство того, о чем они разговаривали днем, впервые со времени ухода из Боулдера им нечего было есть. Остатки растворимого кофе они пили из одной чашки, передавая ее по кругу. Последние десять миль они не встретили на пути ни одной застывшей машины.

На следующее утро, двадцать второго сентября, они наткнулись на перевернутый «форд» с четырьмя трупами в салоне — двое взрослых и двое детишек. В машине было две коробки с крекерами в форме зверюшек и большой пакет заплесневелых картофельных чипсов. Крекеры сохранились гораздо лучше. Они разделили еду на пять частей.

— Не глотай их, Кин! — предупредил Глен. — Плохая собака! Где твои манеры? А если ты такой невоспитанный — насколько я могу судить, — то где твоя savoir-faire[26]?

Кин вилял хвостом и так смотрел на крекеры, что не оставалось сомнений, что savoir-faire он обладал не больше, чем манерами.

— Нужно есть корни, ежей, иначе умрем, — произнес Глен и отдал собаке последний крекер из своей доли — фигурку тигра. Кин проглотил его и снова стал принюхиваться.

Ларри экономил свою долю — около десятка фигурок животных — чтобы растянуть удовольствие. Ел он медленно и задумчиво.

— Вы когда-нибудь замечали, — спросил он, — что у фигурных крекеров слабый привкус лимона? Я помню его с детства. С тех пор я не ощущал этого вкуса до настоящего мгновения.

Ральф, перекладывавший два оставшихся крекера из ладони в ладонь, откусил один.

— Да, ты прав. В них есть лимонная добавка. Знаешь, мне бы хотелось, чтобы Ники был с нами. Я был бы не прочь разделить эти крекеры с ним.

Стью согласно кивнул. Они доели крекеры, и пошли дальше. Этим же днем они наткнулись на огромный грузовик, очевидно, направлявшийся в Грин-Ривер, — он аккуратно стоял на обочине, мертвый водитель застыл за рулем. В грузовике они нашли консервированное мясо, но никто из них, казалось, не хотел есть много этого мяса. Глен предположил, что желудки у них усохли. Стью сказал, что у мяса, по его мнению, неприятный запах — оно не испорчено, но слишком жирное. Слишком мясное. Его тошнит от этого запаха. Он смог заставить себя проглотить только маленький кусочек. Ральф же сказал, что с большим удовольствием съел бы лучше две-три коробки крекеров, и все рассмеялись. Даже Кин, съев маленькую порцию, удалился изучать другие запахи.

В эту ночь они заночевали восточнее Грин-Ривер, а рано утром увидели, что все вокруг припорошило снегом.

Около полудня двадцать третьего они вышли к высохшей пойме реки. Весь день небо было затянуто тучами и стало холодно — достаточно холодно для снега, подумал Стью.

Вчетвером они стояли на краю обрыва, Кин у ног Глена, и смотрели вниз и на другой край оврага. Где-то севернее, возможно, есть дамба, а может, ее снесли летние ливни. Что бы там ни было, но Сан-Рафаэль частенько являлась причиной наводнений, она стала пересыхать только в последние несколько лет. Наводнение размыло даже огромные тридцатифутовые плиты шоссе № 70. Овраг был футов пятьдесят в глубину, с обрывистыми краями, осыпающимися склонами — бутовая земля, голыш и осадочные породы. По дну медленно струился ручей.

— Боже праведный, — воскликнул Ральф. — Кто-то должен позвонить в департамент по ремонту дорог штата Юта!

Ларри вытянул руку.

— Посмотрите-ка сюда, — позвал он. Далеко внизу они увидели скопление странных, обтесанных ветром монолитов, а ярдах в ста ниже по течению Сан-Рафаэль — обрывки дорожного заграждения, куски кабеля, огромные глыбы асфальтового покрытия дороги. Обломок столба указывал на затянутое облаками небо, как апокалипсический палец, обмотанный проводами линии электропередач.

Глен, засунув руки в карманы, смотрел вниз на усыпанный галькой обрыв, на лице его застыло отсутствующее, мечтательное выражение. Стью тихо спросил:

— Глен, ты сможешь перебраться?

— Думаю, да.

— Как твой артрит?

— Бывало и хуже. — Глен улыбнулся. — Но, говоря честно, бывало и лучше.

У них не было веревки, чтобы обвязаться. Осторожно ступая, Стью начал спуск первым. Ему не нравилось, как иногда под его ногами, сдвигаясь, осыпался грунт. Один раз ему даже показалось, что вот-вот он не удержится на ногах и скатится вниз на самое дно, вызвав селевой поток. Ухватившись рукой за выступающий камень, он нащупывал ногой более устойчивую почву. Мимо него пронесся Кин, вздымая облачка пыли и осыпая вниз струйки земли, смешанной со щебнем. А уже через мгновение он стоял внизу, виляя хвостом, и дружелюбно лаял.

— Ах ты долбаный задавака, — проворчал Стью и осторожно спустился вниз.

— Я буду следующим, — сообщил Глен. — Я слышал, что ты сказал о моей собаке!

— Будь осторожен, Плешивый! Очень осторожен! Земля под ногами так и плывет.

Глен спускался очень медленно, обдуманно перебираясь от одной точки до следующей. Стью весь напрягался, когда сель начинал скользить под ногами Глена. Волосы Глена, разметавшиеся от легкого ветерка, отливали серебром. Стью показалось, что когда он впервые встретил Глена в Нью-Гэмпшире, малюющего пейзаж рядом с дорогой, то волосы его были только тронуты серебром. И пока ноги Глена не коснулись устойчивого дна, Стью с ужасом ожидал, что тот упадет и сломает себе хребет. Он облегченно вздохнул и похлопал Глена по плечу.

— Что за телячьи нежности, Техас? — пробормотал Глен, ероша шерсть подбежавшей к нему собаки.

Наступила очередь Ральфа — он передвигался очень осторожно и, наконец, спрыгнул вниз с высоты восьми футов.

— Вот так, — сказал он. — Будет смеху, если мы не сможем выбраться наверх и нам придется пройти миль пять в поисках более пологого склона.

— Будет намного смешнее, если начнется еще одно наводнение, пока мы будем заняты поисками, — ответил Стью.

Ларри легко и быстро спустился вниз и присоединился к ним минуты через три.

— Кто будет подниматься первым? — спросил он.

— А почему бы и не ты, раз уж ты такой шустрый? — съязвил Глен.

— Конечно.

Подъем занял у Ларри гораздо больше времени, дважды предательский грунт ускользал у него из-под ног, и он чуть не сорвался вниз. Но, наконец, Ларри взобрался и помахал им сверху.

— Кто следующий? — спросил Ральф.

— Я, — ответил Глен и направился к склону.

Стью поймал его руку.

— Послушай, — сказал он, — мы можем пройти вверх по течению и поискать более пологий склон, как предлагал Ральф.

— И потерять остаток дня? Когда я был ребенком, то мы взбирались по таким откосам за сорок секунд, а пульс был семьдесят ударов в минуту.

— Но ты уже не ребенок, Глен.

— Да, но кое-что от него все же осталось.

Прежде чем Стью успел возразить, Глен начал подъем. Поднявшись на треть, он передохнул, затем стал карабкаться дальше. Где-то на середине подъема он ухватился за выступ камня, который обломился под его тяжестью и полетел вниз, и Стью в ужасе зажмурил глаза, уверенный, что Глен сейчас полетит вниз следом за камнем и это будет конец.

— Вот дерьмо, — вздохнул Ральф.

Глен взмахнул руками, но удержал равновесие. Он ухватился за выступ правой рукой и поднялся еще на двадцать футов, отдохнул и снова стал карабкаться вверх. Каменный уступ рядом с вершиной, на котором он стоял, пополз вниз, и Глен, несомненно, упал бы, но Ларри подоспел вовремя. Он ухватил Глена за руку и вытащил его.

— Ничего страшного, — сообщил Глен стоящим внизу.

Стью облегченно улыбнулся:

— Как твой пульс, Плешивый?

— Думаю, ударов девяносто, — ответил Глен.

Ральф взобрался вверх, как горный козел, проверяя каждый уступ. Последним подъем начал Стью.

До самого момента своего падения Стью думал, что этот склон намного легче того, по которому они спускались. Уступы были шире, да и уклон более пологий. Но смесь известняка с осколками камней, разрыхленная сыростью, легко откалывалась под ногами. Стью, предчувствуя возможность беды, поднимался очень осторожно.

Он был уже по грудь над краем обрыва, когда выступ породы под его левой ногой внезапно исчез. Он почувствовал, что начал скользить вниз. Ларри попытался схватить его за руку, но на этот раз не успел. Стью схватился за торчащий обломок камня, но тот выскользнул у него из рук. Секунду он тупо смотрел на оставшийся в руках обломок, и тут скорость его скольжения стала увеличиваться. Стью отбросил обломок, чувствуя, как его охватывает паника.

Его колено стукнулось обо что-то, и резкая боль пронзила ногу. Стью ухватился за подвижную поверхность склона, которая теперь скатывалась вниз со все возрастающей скоростью, но в руках у него осталось только по пригоршне селя. Он катился вниз, дыхание замерло у него в груди. Футов десять он просто пролетел вниз и приземлился на лодыжку. Раздался щелчок. Боль была безумной. Стью завопил. И снова покатился вниз. Земля забивалась ему в рот. Острые края камней оставляли кровавые царапины на лице и руках. Приземлился он снова на поврежденную ногу, которая щелкнула еще в одном месте. Но теперь он не завопил, на этот раз он вскрикнул.

Последние пятнадцать футов он проехал на животе, как ребенок на салазках. В брюки набилась земля, сердце стучало в ушах. Нога была словно охвачена огнем. Куртка и рубашка задрались до подбородка.

«Перелом. Насколько сложный? Достаточно сильный, судя по боли. По крайней мере в двух местах, возможно, больше. И вывих коленной чашечки».

По склону огромными прыжками, казавшимися пародией на только что случившееся со Стюартом, спускался Ларри. И вот он уже рядом с ним, стоит на коленях и задает те же вопросы, которые Стью только что задал себе.

— Насколько плохо, Стью?

Стью, приподнявшись на локтях, посмотрел на Ларри. Лицо его, побледневшее от боли, было в грязных потеках.

— Думаю, месяца через три я снова смогу ходить, — сказал он. Его затошнило. Он взглянул на затянутое тучами небо, воздел к нему сжатые кулаки и угрожающе потряс.

— О-о-о ЧЕРТ! — крикнул он.

Ральф и Ларри наложили на ногу Стью шину. Глен достал пузырек с тем, что он называл «мои артритные таблетки», и дал одну Стюарту. Стью не знал, что это за таблетки, а Глен отказался сообщить, но боль в ноге несколько утихла, притупилась. Он чувствовал себя очень спокойно, почти безмятежно. Ему показалось, что все они живут взаймы, — не потому, что они отправились на поиски Флегга, а потому, что они пережили Мертвую Хватку. Во всяком случае, он знал, что должно было произойти… а теперь собирается посмотреть, что же произошло. Ларри только что кончил говорить. Все встревоженно смотрели на Стью в ожидании, что же он скажет.

А то, что он сказал, было достаточно просто:

— Нет.

— Стью, — мягко произнес Глен, — ты просто не представляешь…

— Представляю. Я говорю «нет». Никакого возвращения в Грин-Ривер. Никакой веревки. Никакой машины. Это противоречит правилам игры.

— Да какая к черту игра! — закричал Ларри. — Ты же умрешь здесь!

— А вы почти наверняка умрете в Неваде. А теперь идите, продолжайте путь. Еще часа четыре будет светло. Нет никакой необходимости терять их.

— Мы не собираемся оставлять тебя одного, — возразил Ларри.

— Извини, но вам придется. Я приказываю вам.

— Нет. Теперь я здесь командую. Матушка сказала, если с тобой что-то случится.

— … то вы пойдете дальше.

— Нет. Нет. — Ларри повернулся к Глену и Ральфу, как бы ища у них поддержки. Они встревоженно смотрели на него. Кин сидел рядом и наблюдал за четырьмя мужчинами, аккуратно обвив хвостом лапы.

— Послушай меня, Ларри, — как можно убедительнее сказал Стью. — Весь этот поход основывается на том, что старенькая леди знала, о чем говорит. А если ты начнешь уклоняться, то все разрушишь.

— Да, это правильно. — Ральф закряхтел.

— Нет, не правильно, — крикнул Ларри, яростно подражая оклахомскому акценту Ральфа. — Падение Стюарта не было волей Господа, это также не было и делом темного человека. Это просто сель, сель\ Я не оставлю тебя, Стью. Больше я не стану бросать людей в беде.

— Мы вынуждены оставить его, — спокойно произнес Глен.

Ларри, не веря своим ушам, оглянулся, лицо его выражало недоумение, как будто его предали.

— Я считал тебя его другом!

— Я ему друг. Но это ничего не меняет.

Ларри истерично рассмеялся и отошел прочь.

— Вы сумасшедшие!

— Нет. Мы выработали соглашение. Стоя вокруг смертного одра матушки Абигайль, мы сделали выбор. Это почти наверняка означало нашу смерть, и мы знали об этом. Мы понимали условия соглашения. А теперь нам остается лишь следовать им.

— Я тоже хочу этого! Но можно же раздобыть машину, положить Стью на заднее сиденье и отправиться дальше…

— Нам предписано идти пешком, — произнес Ральф. Он указал на Стью. — А он не может идти.

— Правильно! Просто отлично! Он сломал ногу. И что ты предлагаешь? Пристрелить его, как загнанную лошадь?

— Ларри… — начал было Стью, но прежде чем он успел вымолвить еще хоть слово, Глен рывком притянул Ларри к себе.

— Кого ты пытаешься спасти? — Голос Глена был холодным и резким. — Стью или себя?

Шевеля губами, Ларри смотрел на него.

— Все очень просто, — сказал Глен. — Мы не можем остаться… а он не может идти.

— Я отказываюсь соглашаться с этим, — прошептал Ларри. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Это испытание, — неожиданно произнес Ральф. — Вот что это такое.

— Возможно, испытание психики, — пробормотал Ларри.

— Голосуем, — лежа на земле, сказал Стью. — Я голосую за то, чтобы вы шли дальше.

— Я тоже, — сказал Ральф. — Стью, извини. Но если Господь будет помогать нам, возможно, он поможет и тебе…

— Я не пойду, — пробормотал Ларри.

— Ты же думаешь не о Стью, — сказал Глен. — Мне кажется, ты пытаешься спасти, сохранить что-то в себе. Но на этот раз правильнее будет уйти, Ларри. Мы обязаны сделать это.

Ларри медленно провел тыльной стороной ладони по губам.

— Давайте переночуем сегодня здесь, — произнес он. — Давайте все обдумаем.

— Нет, — возразил Стью.

Ральф кивнул. Он переглянулся с Гленом, а затем Глен выудил из кармана пузырек с «артритными таблетками» и отдал его Стью.

— Они на основе морфия, — сказал он. — Доза, превышающая три-четыре таблетки, может оказаться смертельной. — Их взгляды встретились. — Ты понял, Восточный Техас?

— Конечно.

— О чем вы говорите? — закричал Ларри. — Что вы предлагаете?

— А ты не понимаешь? — спросил Ральф с таким презрением, что Ларри разом умолк. И тут же перед его внутренним взором с умопомрачительной скоростью, как маски в вихре карнавала, пронеслось: таблетки, стимуляторы, транквилизаторы, Рита. То, как он переворачивает ее и видит, что она мертва, окоченела, а из ее рта стекает зеленая рвотная масса.

— Нет! — завопил он и попытался вырвать пузырек из рук Стюарта.

Ральф обхватил его за плечи. Ларри сопротивлялся.

— Отпусти его, — попросил Стью. — Я хочу поговорить с ним. — Но Ральф продолжал держать Ларри, с сомнением глядя на Стью. — Да отпусти же его!

Ральф убрал руки, но в любой момент готов был наброситься на Ларри снова. Стью позвал:

— Иди сюда, Ларри. Наклонись ко мне.

Ларри подошел и присел рядом. С несчастным видом он смотрел на Стью.

— Но это же неправильно. Когда кто-то падает и ломает ногу, то не должен… то нельзя просто уйти и оставить этого человека умирать. Разве ты не понимаешь этого? Эй, дружище… — Он коснулся лица Стюарта. — Пожалуйста. Подумай.

Стью взял Ларри за руку.

— Ты что, считаешь меня сумасшедшим?

— Нет! Нет, но…

— Как ты считаешь, люди, находящиеся в здравом уме, имеют право решать, что они хотят делать?

— О Боже, — простонал Ларри, слезы покатились по его щекам.

— Ларри, ты ничем не поможешь мне. Я хочу, чтобы ты продолжал путь. Если вы уйдете из Лас-Вегаса живыми, возвращайтесь той же дорогой. Возможно, Господь пошлет мне пищу, чтобы не умереть от голода. Я читал, что человек может прожить без пищи семьдесят дней, если у него есть вода.

— Но до этого времени наступит зима. Ты умрешь от холода через три дня, даже если и станешь принимать эти таблетки.

— Это тебя уже не касается. В этом акте пьесы тебе не отведено роли.

— Не прогоняй меня, Стью.

— Я посылаю тебя вперед, — мрачно произнес Стью.

— Это безумие. — Ларри выпрямился. — А что нам скажет Франни, когда узнает, что мы оставили тебя на растерзание зверью?

— Она вообще ничего не скажет, если вы не пойдете туда и не остановите его часы. Как и Люси. Или Дик Эллис. Или Брэд. Как и все остальные.

— Ладно, — ответил Ларри. — Мы пойдем. Но завтра. А сегодня мы заночуем здесь, возможно, мы увидим во сне… нечто…

— Никаких снов, — мягко возразил Стью. — Никаких знамений. Вы останетесь на ночь, но во сне ничего не увидите, а потом вам захочется остаться еще на одну ночь и еще на одну… Вы должны уйти прямо сейчас.

Ларри, опустив голову, отошел прочь и встал, повернувшись ко всем спиной.

— Ладно, — наконец произнес он еле слышно. — Мы сделаем по-твоему. Пусть Господь спасет наши души.

Ральф, подойдя к Стью, опустился на колени.

— Может быть, тебе принести что-нибудь, Стью?

Стью улыбнулся:

— Да. Все, что когда-либо писал Гор Видал: его сочинения о Линкольне, Аароне Берре и остальных парнях — ведь теперь эти книги предназначены для сосунков. Кажется, сейчас мне представился подобный шанс.

Ральф виновато улыбнулся:

— Кажется, я сделал прокол. Извини, Стью.

Стью пожал протянутую руку, и Ральф отошел. Глен присел рядом со Стью, слезы снова бежали по его морщинистым щекам.

— Ладно, ладно, — сказал Стью. — Со мной все хорошо.

— Ларри прав. Это ужасно. Как будто пристреливаешь лошадь.

— Ты же знаешь, что все должно быть сделано.

— Думаю, да, но кто понимает все это до конца? Как твоя нога?

— Сейчас абсолютно не болит.

— Ладно, у тебя есть таблетки. — Глен смахнул слезы рукой. — Прощай, Восточный Техас. С тобой было чертовски приятно общаться.

Стью отвернулся.

— Не говори «прощай», Глен. Лучше скажи «до свидания». Возможно, ты свалишься с этого чертового склона, и тогда мы проведем здесь зиму, играя в трик-трак.

— Но это не «до свидания», — ответил Глен. — Я чувствую это, а ты?

И потому, что он чувствовал это, Стью снова повернулся к Глену.

— Да, — произнес он, а затем слабо улыбнулся. — Но я не стану бояться дьявола, ведь так?

— Так! — согласится Глен. Голос его упал до шепота. — Нажми на выключатель, если нужда заставит, Стюарт.

— Хорошо.

— Тогда прощай.

— Прощай, Глен.

Трое мужчин собрались около западного склона оврага. Оглянувшись через плечо, Глен начал подниматься. Стью наблюдал за его продвижением вверх со все возрастающей тревогой. Двигался Глен небрежно, почти неосторожно, лишь мельком бросая взгляд под ноги. Грунт обвалился под его ногами раз, затем другой. Оба раза он безразлично хватался руками в поисках опоры, и оба раза такая опора оказывалась на месте. Когда Глен добрался до верха, Стью вздохнул с глубоким облегчением.

Следующим поднимался Ральф, а когда он был уже наверху, Стью в последний раз окликнул Ларри. Он отметил, что по-своему лицо Ларри очень напоминает лицо Гарольда Лаудера в последний период его жизни — удивительно, спокойное, взгляд внимательный и немного тревожный.

— Теперь ты главный, — сказал Стью. — Справишься?

— Не знаю. Попытаюсь.

— Тебе предстоит принимать решения.

— Да? Похоже, что первое мое решение было отвергнуто. — В глазах Ларри мелькнул укор.

— Да, но это был единственный и последний случай. Послушай, его люди собираются схватить вас.

— Да. Думаю, они это сделают. Они либо схватят нас, либо перестреляют, как собак, из укрытия.

— Нет, я думаю, они схватят вас и доставят к нему. Думаю, это случится в следующие пару дней. Когда прибудете в Лас-Вегас, внимательно наблюдайте за всем. Ждите. Оно придет.

— Что, Стью? Что придет?

— Не знаю. То, ради чего мы были посланы сюда. Будьте готовы. Уловите момент прихода.

— Мы вернемся за тобой, если сможем. Помни об этом.

— Конечно.

Ларри торопливо поднялся по склону и присоединился к Глену и Ральфу. Все трое помахали на прощанье. Стью помахал в ответ. Они ушли. И больше Глен, Ральф и Ларри никогда не видели Стью Редмена.

Глава 13

Оставшаяся тройка разбила лагерь в шестнадцати милях западнее того места, где был оставлен Стью. Они преодолели еще один овраг, но не такой глубокий. Настоящая причина того, что они прошли так мало, крылась в том, что некая частичка сердца оторвалась от них. И невозможно было сказать, собирается ли она возвращаться. Казалось, ноги у них налились свинцом. Они почти не разговаривали. Никто не осмеливался смотреть в лицо другому, боясь увидеть на нем отражение собственной вины.

С наступлением темноты они сделали привал и развели костер. Вода здесь была, но еды не было. — Глен набил остатками табака свою трубку и неожиданно подумал, есть ли у Стью хоть одна сигарета. Эта мысль отравила вкус табака, и он выбил трубку о камень, бездумно выбрасывая последние крошки «Боркум рифф». Когда несколько минут спустя в темноте заухала сова, он огляделся по сторонам.

— А где Кин? — спросил он.

— Довольно странно, — сказал Ральф. — Не помню, чтобы видел его последние несколько часов.

Глен встал.

— Кин! — крикнул он. — Эй, Кин! Кин!

Голос его одиноким эхом отдавался в пустоте. Нигде не раздался ответный лай. Глен снова сел, его переполнила печаль. Он вздохнул. Кин прошел с ним почти по всему континенту. А теперь он исчез. Это было похоже на дурное предзнаменование.

— Думаете, с ним что-то случилось? — тихо спросил Ральф.

— Возможно, он остался со Стью, — задумчиво ответил Ларри.

Глен удивленно взглянул на него.

— Возможно, — согласился он, обдумывая вероятность подобного. — Возможно, так оно и есть.

Ларри перебрасывал камешек из руки в руку, из руки в руку, снова и снова.

— Стью сказал, что, возможно, Господь пошлет ему ворона, чтобы тот кормил его. Сомневаюсь, чтобы его можно было найти поблизости, поэтому Он, может быть, вместо ворона послал ему собаку.

Костер затрещал, взметнув в темноту фейерверк искр, как бы желая хоть на мгновение прорвать темень, а затем снова замерцал в ночи ровным огнем.

Когда Стью увидел крадущуюся к нему по дну оврага тень, он подполз на локтях к ближайшему валуну, выставив вперед поломанную ногу, и нашарил камень побольше. Он промерз до костей. Ларри был прав. Два или три дня лежания в таком холоде — и все. Но, похоже, сначала до него доберется это крадущееся существо. Кин оставался рядом с ним до самого захода солнца, а потом убежал, легко выбравшись из оврага. Стью не стал звать его назад. Пес найдет дорогу к Глену и пойдет с ними. Возможно, в этой игре и Кину отведена своя роль. Но как же он хотел, чтобы Кин остался чуть-чуть подольше… Конечно, есть выход — таблетки, но Стью не хотелось быть разорванным на куски волками темного человека.

Он плотнее сжал камень в ладони. Темный силуэт замер ярдах в двадцати от дна оврага. Затем тень снова стала спускаться, черная тень в черной нота.

— Давай, давай, иди сюда, — прохрипел Стью.

Темная тень завиляла хвостом и подошла.

— Кин?!

Это был он. Но что-то было зажато в его пасти, и это что-то пес положил к ногам Стью. Он сел, размахивая хвостом в ожидании похвалы.

— Хорошая собака, — удивленно похвалил Стью. — Хорошая собака!

Кин принес ему кролика. Стью достал складной нож, раскрыл его и разделал кролика тремя быстрыми движениями. Вынув дымящиеся внутренности, он подвинул их собаке.

— Хочешь?

Кин хотел. Стью снял с кролика шкурку. При мысли, что придется есть мясо сырым, у Стью подвело желудок.

— Дрова? — без особой надежды обратился он к собаке. По дну оврага повсюду были разбросаны ветки, обломки деревьев, принесенные сюда паводком, но Стью не мог дотянуться до них.

Кин завилял хвостом, но не сдвинулся с места.

— Апорт? А…

Но Кин уже исчез. Он помчался к восточному склону оврага и вернулся с огромным куском дерева в пасти. Положив его рядом со Стью, он тявкнул. Хвост его заходил ходуном.

— Хорошая собака, — повторил Стью. — Провалиться мне на этом месте! Апорт, Кин.

Заливаясь радостным лаем, Кин снова убежал. За двадцать минут он натаскал достаточно веток, чтобы развести большой костер. Стью аккуратно наломал щепочек для растопки. Проверив положение со спичками, он выяснил, что у него целая книжечка и еще половина. Со второй спички он разжег растопку и стал осторожно подкладывать ветки. Вскоре занялось благодатное пламя, и Стью как можно ближе передвинулся к костру, сидя на спальном мешке. Кин, положив морду на лапы, тоже устроился возле костра.

Когда пламя разгорелось ровно, Стью начал поджаривать кролика. Вскоре запах поджариваемого мяса стал таким сильным и аппетитным, что у него заурчало в желудке. Кин тоже напрягся, не отводя взгляда от кролика.

— Половину тебе, половину мне, хорошо, приятель?

Через четверть часа Стью снял кролика с огня и разорвал его на две половины, умудрившись при этом не сильно обжечь пальцы. В некоторых местах мясо подгорело, кое-где было полусырым, но оно затмило собой самую изысканную пищу. Стью и Кин с наслаждением ели мясо… а когда они заканчивали есть, раздался замораживающий душу вой.

— Господи! — с набитым ртом произнес Стью.

Кин, вскочив, ощетинился и угрожающе зарычал.

Обойдя вокруг костра, он снова зарычал. Что бы там ни было, но оно замолчало.

Стью лежал, сжимая одной рукой камень, а другой — раскрытый нож. Звезды в вышине были холодны и безразличны. Мысли его обратились к Франни, но он немедленно отогнал их. Правда, желудок теперь был полон, но боль в ноге не давала покоя. «Я не смогу заснуть, — подумал Стью. — Еще долгое время я не смогу спать».

Но он уснул, приняв таблетку Глена. А когда костер догорел, Кин подошел ближе и улегся рядом со Стью, согревая его собой. Вот как получилось, что в первую ночь, когда их отряд разделился, Стью ел, когда остальные были голодны, и хорошо спал, в то время как сон остальных прерывали кошмары и предчувствие неминуемой, приближающейся гибели.

Двадцать четвертого группа Ларри Андервуда, состоящая из трех пилигримов, проделав тридцать миль, разбила лагерь северо-восточнее Сан-Рафаэль Ноб. В эту ночь температура опустилась до двадцати, они развели большой костер и улеглись вокруг него. Кин не присоединился к ним.

— Как ты думаешь, что делает сейчас Стью? — спросил Ральф Ларри.

— Умирает, — коротко ответил тот и тут же пожалел об этом, увидев, как дернулось доброе, честное лицо Ральфа, но Ларри не знал, как смягчить ответ. Да и, в конце концов, это было почти наверняка правдой.

Он снова лег, удивительно уверенный в том, что это произойдет завтра. К чему бы там они ни шли, они были почти у цели.

В эту ночь ему снились кошмары. Проснувшись утром, Ларри наиболее четко помнил сон, в котором он совершал турне с группой «Шеди блу-коннекшн». Выступали они в «Мэдисон Сквер-гарден», был полный аншлаг. На сцену они вышли под шквал аплодисментов. Ларри подошел, чтобы отрегулировать свой микрофон и установить его на нужной высоте, но не смог отсоединить его. Тогда он подошел к микрофону соло-гитары, но и тот оказался неподвижным. С микрофонами бас-гитары и органа — то же самое. Публика начала ритмично хлопать, требуя начала концерта. Один за другим музыканты группы, крадучись, уходили со сцены. А Ларри продолжал блуждать от микрофона к микрофону, пытаясь найти хоть один, который он мог бы отсоединить. Но все они были подняты самое меньшее на девять футов и казались просто застывшими. Они напоминали кобр из нержавеющей стали. Кто-то из рядов начал кричать, требуя «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?». «Я больше не исполняю этот номер, — пытался сказать Ларри. — Я перестал петь эту песню, когда наступил конец света». Но зрители не слышали его и стали напевать мелодию, она ширилась, набирая силу, и скоро заполнила весь зал: «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?! Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?! ДЕТКА, МОЖЕШЬ ТЫ ОТЫСКАТЬ СВОЕГО МУЖЧИНУ?!»

Он проснулся весь в поту от звучащей в голове песни. И ему не нужен был Глен, чтобы понять, что это за сон и что он означает. Сон, в котором ты не можешь дойти до микрофона, не можешь отсоединить его, типичен для рок-музыкантов, так же типичен, как и тот, в котором стоишь на сцене и не можешь вспомнить ни строчки. Ларри считал, что всем артистам снится нечто подобное перед…

Перед представлением.

Это был сон неадекватности. Он выражал простой страх, берущий верх над человеком: «А что, если я не смогу? Что, если хочешь, но не можешь?» Неподдельный ужас, что не сможешь совершить простой прыжок туда, где начинается настоящий художник, будь то певец, писатель, живописец или музыкант.

«Сделай доброе дело для людей, Ларри».

Чей это голос? Его матери?

«Ты привык только брать, Ларри».

«Нет, мам, нет. Я больше не исполняю этот номер. Я перестал исполнять его, когда наступил конец света. Честно».

Ларри лег и снова заснул. Последней его мыслью было то, что Стью оказался прав: темный человек собирался схватить их. «Завтра, — подумал он. — К чему бы мы ни шли, мы почти у цели».

Но двадцать пятого они никого не встретили. Они флегматично шли под ярко-голубым небом, встречая только птиц и зверей, но людей не было.

— Удивительно, насколько быстро дикая природа отвоевала некогда утерянные позиции, — сказал Глен. — Я знал, что это будет довольно быстрый процесс. Конечно, зима несколько сдержит его, но все равно это просто поразительно. Ведь прошло только каких-то сто дней после выброса.

— Да, но нет ни собак, ни лошадей, — заметил Ральф. — Это кажется неправильным. Изобрели дрянь, убившую почти всех людей, но и этого им показалось мало. Уничтожили и два вида самых любимых человеком животных. Вирус унес человека и лучших друзей человека.

— И оставил кошек, — мрачно добавил Ларри.

— Но ведь есть Кин… — Лицо Ральфа просветлело.

— Был Кин.

Это грустное «был» как бы задушило разговор. Их окружали хмурые скалы, таящие в себе возможность засады — людей, укрывшихся с ружьями и биноклями. Предчувствие, что это должно произойти сегодня, не покидало Ларри. Каждый раз, когда они поднимались на вершину нового холма, он ожидал увидеть внизу блокированную людьми дорогу. И каждый раз, когда ничего не происходило, он вновь думал о засаде.

Они говорили о лошадях. О собаках и бизонах. Бизоны возвращаются, сказал им Ральф, — Ник и Том Каллен видели их. И недалек тот день — возможно, еще при их жизни, — когда целые стада бизонов будут пастись на равнинах. Ларри знал, что это правда, но он также сознавал, что все относительно — время их жизни может остановиться в следующие десять минут.

Смеркалось, надо было подыскивать место для ночлега. Они взбирались на следующий холм, и Ларри подумал: «Сейчас. Они будут прямо внизу». Но там опять никого не было.

Они разбили лагерь под зеленым знаком, гласившим: «ЛАС-ВЕГАС 260». В этот день они ели сравнительно хорошо: чипсы и два пакетика «Слим Джимс», разделенные поровну.

«Завтра», — снова подумал Ларри и заснул. В эту ночь ему снилось, что он, Барри Григ и «Оборванцы» выступали в «Мэдисон Сквер-гарден». Это был их шанс — они выступали в первом отделении, перед какой-то супергруппой, названной в честь города. «Бостон», а может быть, «Чикаго». И снова все стойки микрофонов были футов девять высотой, и снова он блуждал от одного микрофона к другому, когда зал начал ритмично хлопать, требуя «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» Он посмотрел в первый ряд и похолодел от страха. Там сидел Чарльз Менсон, хлопая и напевая. Крестообразный шрам на его лбу зажил. И Ричард Спек тоже был здесь и смотрел на него снизу вверх своими нахальными, бесстыжими глазками, зажав в уголке рта сигарету без фильтра. Они защищали темного человека с флангов. Джон Уэйн Гэси сидел сзади них. Флегг солировал.

«Завтра, — снова подумал Ларри, переходя от одного слишком высокого микрофона к другому под горячим сиянием софитов «Мэдисон Сквер-гарден». — Я увижу тебя завтра».

Но ни завтра, ни послезавтра ничего не произошло. Вечером 27 сентября они остановились в городишке Фримонт-Джанкшен, и еды здесь было предостаточно.

— Я все время жду, когда все закончится, — поделился своими чувствами Ларри с Гленом в тот вечер. — И каждый день, когда этого не происходит, мне становится все хуже и хуже.

Глен кивнул:

— Я чувствую то же самое. Было бы забавно, если бы он оказался всего лишь миражом, правда? Ничем иным, как кошмаром коллективного сознания.

Ларри удивленно посмотрел на Глена. Затем медленно покачал головой:

— Нет, я не думаю, что это только сон.

Глен улыбнулся:

— Как и я, молодой человек, как и я.

И они стали ждать следующего дня.

В десять часов утра они преодолели подъем. Внизу, немного восточнее, милях в пяти от них, нос к носу, перегораживая шоссе, стояли две машины. Все было именно так, как и представлял себе Ларри.

— Столкновение? — предположил Глен.

Ральф прищурился:

— Не думаю.

— Его люди, — тихо сказал Ларри.

— Да, скорее всего, — согласился Ральф. — Что будем делать, Ларри?

Ларри достал из кармана платок и вытер лицо. То ли лето вернулось в этот день, то ли сказывалось дыхание пустыни. Температура была градусов восемьдесят.

«Но это сухое тепло, — подумал он. — Я немного вспотел. Совсем немного». Он спрятал платок. Теперь, когда встреча была уже неминуемой, он чувствовал себя хорошо. И снова это странное ощущение, что все происходящее — представление, спектакль, который необходимо сыграть.

— Мы спустимся вниз и посмотрим, действительно ли Бог с нами, правильно, Глен?

— Ты же главный.

Они снова двинулись вниз и через полчаса подошли достаточно близко, чтобы увидеть, что перегораживающие шоссе машины ранее принадлежали дорожной полиции штата Юта. Их ожидали несколько вооруженных мужчин.

— Они собираются убить нас? — спросил Ральф.

— Не знаю, — ответил Ларри.

— Потому что некоторые винтовки с оптическим прицелом. Я вижу, как солнце отражается в линзах. Если они хотят застрелить нас, то мы отличная мишень.

Они шли дальше. Люди около автомобилей разбились на две группы: пятеро впереди навели автоматы на идущих к ним троих мужчин, а еще трое встали позади машин.

— Их восемь, Ларри? — спросил Глен.

— Я насчитал восьмерых. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Глен.

— Ральф?

— В той степени, в которой мы знаем, как поступить, когда настанет время, — сказал Ральф. — Это все, чего я хочу.

Ларри взял его за руку и пожал ее. Затем пожал руку Глена.

Они находились в миле от пикета.

— Они не собираются убивать нас на месте, — сказал Ральф. — Иначе они уже сделали бы это.

Теперь уже им были видны люди, и Ларри внимательно разглядывал их. Один был с густой бородой. Второй юн, но абсолютно лыс — «должно быть начал терять волосы еще в школе», — подумал Ларри. На голове третьего ярко-желтая кепка с изображением улыбающегося верблюда. Еще один, смахивающий на бухгалтера, с «магнумом» в руках, был настолько взволнован и так сильно нервничал, что Ларри мог чувствовать себя отчаянным храбрецом.

— Они так похожи на наших парней, — заметил Ральф.

— Конечно, — согласился Глен. — Но все вооружены.

Футах в двадцати от полицейских машин, блокирующих шоссе, Ларри остановился, остановились и его спутники. Воцарилась могильная тишина, пока люди Флегга и группа пилигримов изучали друг друга. И тут Ларри вежливо произнес:

— Привет.

Вперед выступил маленький человечек. Он по-прежнему вертел в руках «магнум».

— Вы Глендон Бейтмен, Лоусон Андервуд, Стюарт Редмен и Ральф Брентнер?

— А ты разве не умеешь считать? — спросил Ральф.

Кто-то сзади хихикнул. Коротышка вспыхнул:

— Кого нет?

Ларри ответил:

— Со Стью произошел несчастный случай. Думаю, и вы можете потерять одного, если не перестанете баловаться с оружием.

Снова смешок. Коротышке удалось засунуть пистолет за пояс серых брюк, что сделало его еще более забавным: прямо-таки Уолтер Митти — гроза века.

— Меня зовут Пол Берлсон, — представился он, — и предоставленной мне властью я арестовываю вас и приказываю следовать за мной.

— От чьего имени? — немедленно спросил Глен.

Берлсон с презрением взглянул на него, но к презрению примешивалось еще что-то.

— Вы знаете, от чьего имени я говорю.

— Так назовите это имя.

Но Берлсон молчал.

— Вы боитесь? — спросил его Глен и посмотрел на всех восьмерых. — Вы настолько боитесь его, что даже не смеете произносить его имя? Очень хорошо, значит, это сделаю за вас я. Его зовут Ренделл Флегг, он также известен как темный человек, как Длинный, как Странствующий Хлыщ. Разве вы не называете его так? — Голос Глена звенел от ярости. Мужчины встревоженно переглянулись, а Берлсон сделал шаг назад. — Называйте его Вельзевулом, потому что это тоже его имя. Называйте его Ниярлаготеп, Ахаз и Астарот. Называйте его Рьелах, Сэти и Анубис. Имя ему Легион, ибо он воплощает силы ада, а вы, парни, лижете ему задницу. — Глен перешел на нормальный тон и обескураживающе улыбнулся. — Считаю, что предварительно мы должны были внести некоторую ясность.

— Схватите их, — приказал Берлсон. — Схватите всех и стреляйте при первом же движении.

Секунду никто не мог пошевелиться, и Ларри подумал: «Они не сделают этого, потому что так же боятся нас, как и мы их, и даже больше, хотя они и вооружены…»

Он взглянул на Берлсона:

— Кого ты обманываешь, помойное ведро? Мы хотим идти. Именно поэтому мы здесь.

И тогда люди Флегга зашевелились, как будто Ларри отдал им приказ. Его и Ральфа впихнули в одну машину, Глена — в другую. На внутренней стороне дверцы ручек не было. «Мы арестованы», — подумал Ларри, и эта мысль неожиданно позабавила его.

Четверо мужчин втиснулись на переднее сиденье. Водитель сдал назад, развернулся, и они направились на запад. Ральф вздохнул.

— Боишься? — тихо спросил его Ларри.

— Будь я проклят, если знаю. Я так здорово себя чувствую.

С переднего сиденья спросили:

— Старик — главный?

— Нет. Я.

— Имя.

— Ларри Андервуд. А это Ральф Брентнер. А того старика зовут Глен Бейтмен. — Ларри посмотрел назад. Вторая машина следовала за ними.

— А что случилось с четвертым?

— Он сломал ногу. Нам пришлось оставить его.

— Плохо. Ладно. Я Барри Доган. Служба безопасности Лас-Вегаса.

Ларри почувствовал, как абсурдная ответная фраза «Рад с вами познакомиться» чуть не слетела у него с губ, и улыбнулся.

— Долго ехать до Лас-Вегаса?

— Из-за пробок на шоссе мы не сможем ехать слишком быстро. Мы расчищаем дороги, но дело продвигается очень медленно. Так что доедем часов через пять.

— Вот так, — покачал головой Ральф. — Мы три недели провели в дороге, а на машине доедем всего за пять часов.

Доган повернулся так, чтобы видеть их лица.

— Не понимаю, почему вы шли пешком? Я вообще не понимаю, почему вы пришли. Вы должны были понимать, что закончится все это именно так.

— Мы посланы, — ответил Ларри. — Думаю, затем, чтобы убить Флегга.

— У вас не слишком-то много шансов, приятель. Тебя и твоих дружков сразу же посадят в окружную тюрьму Лас-Вегаса. У него к вам особый интерес. Он знает, что вы придете. — Барри Доган помолчал. — Вам остается только уповать на то, что он быстро разделается с вами. Но я лично не думаю, что он этого захочет. В последнее время у него не очень хорошее настроение.

— Почему? — спросил Ларри.

Но Догану, очевидно, показалось, что он и так сказал достаточно — возможно, даже слишком много. Не ответив, он отвернулся, а Ларри и Ральф стали смотреть на проносящуюся мимо пустыню. Прошло всего лишь три недели, а скорость уже казалась в диковинку.

Им понадобилось шесть часов, чтобы добраться до Лас-Вегаса. Город лежал посреди пустыни, как сверкающий драгоценный камень. Улицы были запружены народом; работай день кончился, и люди наслаждались прохладой раннего вечера на лужайках, скамейках, автобусных остановках. Они провожали настороженным взглядом две полицейские машины, а затем возвращались к прерванным занятиям и разговорам.

Ларри задумчиво смотрел по сторонам. Было включено электричество, улицы чисты, последствия грабежей и вандализма устранены.

— Глен был прав, — сказал он. — Поезда у него ходят четко по расписанию. Но я все же сомневаюсь, что его железная дорога проработает долго. Все ваши люди выглядят так, будто беспрерывно нервничают, Доган.

Тот ничего не ответил.

Две полицейские машины въехали на задний двор окружной тюрьмы. Когда Ларри вышел, морщась и разминая затекшее тело, то увидел в руках Догана две пары наручников.

— Ну, давай, — усмехнулся он. — Не стесняйся.

— Извини, но это его приказ.

Ральф заметил:

— За всю свою жизнь я никогда не был в наручниках. Несколько раз меня задерживали за хулиганство в пьяном виде до женитьбы, но никогда не надевали наручники. — Ральф говорил очень медленно, его оклахомский акцент стал особенно заметен, и Ларри понял, что Ральф просто взбешен.

— У меня приказ, — сказал Доган. — Не надо еще больше усложнять свое положение.

— Приказ, — произнес Ральф. — Знаю я, кто отдает тебе приказы. Он убил моего друга Ника. Какого черта ты связался с этим проходимцем? Сам по себе ты кажешься вполне приличным парнем. — Он смотрел на Догана со столь яростным неодобрением, что тот, покачав головой, отвел глаза.

— Это моя работа, — сказал он, — и я выполняю ее. Давайте поставим на этом точку. Вытяните руки, не то придется помочь вам сделать это.

Ларри протянул руки, и Доган быстро щелкнул наручниками.

— Кем ты был? — полюбопытствовал Ларри. — Раньше?

— Работал в полиции Санта-Моники. Детективом второго класса.

— И ты с ним. Это… прости за мои слова, но выглядит это действительно забавно.

Глена Бейтмена толчком вышвырнули из машины.

— Почему вы его толкаете? — строго спросил Доган.

— Если бы тебе пришлось слушать шестичасовую болтовню этого приятеля, ты бы не просто толкнул его, — раздраженно ответил один из конвойных.

— Мне все равно, что вы там слушали, но не распускайте руки. — Доган взглянул на Ларри. — Почему забавно то, что я с ним? Я был копом десять лет до эпидемии. Видишь ли, я знаю, что происходит, когда парни вроде тебя приходят к власти.

— Молодой человек, — мягко произнес Глен, — ваше общение с драчунами и наркоманами не оправдывает вашего якшания с монстром.

— Уведите арестованных, — ровным голосом произнес Доган. — Одиночные камеры в разных концах.

— Не думаю, что вы сможете ужиться с предметом своего выбора, — сказал Глен. — Кажется, в вас не так уж и много от нацистов.

И на этот раз Доган сам толкнул Глена.

Ларри отделили от товарищей и повели по пустынному коридору, украшенному надписями типа: «НЕ ПЛЕВАТЬ», «ДУШЕВЫЕ», а одна утверждала: «ВЫ ЗДЕСЬ НЕ ГОСТИ».

— Я бы не возражал против душа, — сказал он.

— Возможно, — ответил Доган. — Посмотрим.

— Посмотрим на что?

— Насколько вы будете сговорчивыми.

Доган открыл камеру в конце коридора и ввел в нее Ларри.

— А как же наручники? — спросил Ларри, протягивая руки.

— Конечно. — Доган расстегнул и снял наручники. — Лучше?

— Немного.

— Все еще хочешь в душ?

— Конечно. — Но больше всего Ларри не хотелось оставаться одному, прислушиваться к эху удаляющихся шагов. Если он останется один, то снова вернется страх.

Доган достал небольшой блокнот.

— Сколько вас? В Зоне.

— Шесть тысяч, — ответил Ларри. — Каждый четверг все мы играем в бинго, а призом является двадцатифунтовая индейка.

— Так ты хочешь в душ или нет?

— Хочу. — Но он уже перестал рассчитывать на душ.

— Сколько ваших людей?

— Двадцать пять тысяч, но четыре тысячи в возрасте до двенадцати лет и не платят за проезд. То есть экономически — это бездельники, лишние рты.

Доган захлопнул блокнот и посмотрел на Ларри.

— Не могу, — сказал Ларри. — Поставь себя на мое место.

Доган покачал головой:

— Не представляю, потому что я не безумец. Почему вы здесь? На что вы рассчитывали? Да он же убьет вас завтра или послезавтра. А если захочет, чтобы вы заговорили, то вы будете говорить. Да вы просто сумасшедшие.

— Нам приказала идти сюда пожилая женщина. Матушка Абигайль. Возможно, она снилась тебе тоже.

Доган покачал головой, но почему-то не смог посмотреть Ларри в глаза.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Тогда оставим это в покое.

— Уверен, что не хочешь поговорить со мной? Сходишь в душ?

— Меня так дешево не купишь, — рассмеялся Ларри. Пошлите своих шпионов на нашу сторону. Если сможете найти хоть одного, который бы не слышал о матушке Абигайль.

— Как хочешь, — сказал Доган и удалился. В дальнем конце коридора он прошел в решетчатые двери, которые громко захлопнулись за ним.

Ларри огляделся. Как и Ральф, он пару раз бывал в тюрьме — дебоширил в общественном месте, а второй раз за то, что у него обнаружили унцию марихуаны. Бурная молодость.

— Да, это не отель «Ритц», — пробормотал он.

Матрац на койке выглядел основательно трухлявым, и Ларри с отвращением подумал, не умер ли на нем кто-нибудь в июне — начале июля. Унитаз работал исправно, но наполнился ржавой, водой, когда Ларри впервые смыл его, — верный признак того, что им долго не пользовались. Кто-то оставил в камере вестерн. Ларри взял книжку в руки, затем положил ее обратно. Сидя на койке, он стал прислушиваться к тишине. Он никогда не любил оставаться в одиночестве — но в некоторой степени он всегда быт одинок… до прибытия в Свободную Зону. И теперь не было так плохо, как, он боялся, могло быть. Плохо, но он все же мог справиться с этим. «Да он же убьет вас завтра или послезавтра». Но Ларри не верил в это. Это не должно произойти вот так.

— Я не стану бояться дьявола, — произнес он в мертвой тишине тюремного крыла, и ему понравилось, как это прозвучало. И он снова повторил фразу.

Он лег, и в голову ему пришла мысль, что он проделал почти весь обратный путь к Западному побережью. Но путешествие оказалось более продолжительным и странным, чем это можно было предположить. И оно еще не было закончено.

— Я не стану бояться, — снова повторил Ларри. Он заснул, лицо его было спокойным, и спал он без сновидений.

В десять часов следующего дня, ровно через сутки после того, как трое пилигримов впервые увидели пикет на шоссе, Ренделл Флегг и Ллойд Хенрейд пришли к Глену Бейтмену.

Тот, скрестив ноги, сидел на полу своей камеры. Глен нашел обломок угольного карандаша и теперь заканчивал писать на стене, испещренной изображениями мужских и женских гениталий, именами, номерами телефонов и даже небольшой поэмой: «Я не гончар и не гончарный круг, но гончарная глина; однако разве ценность формы не зависит от внутренней ценности глины, как и от гончарного круга, и от умения Мастера?». Глен любовался этим творением, когда температура в камере, казалось, вдруг упала градусов на десять. В конце коридора раздался звук открываемой двери. Во рту у Глена пересохло, а карандаш сломался в руке. Раздался стук каблуков, приближающихся к нему.

«Да это же он. Я увижу его лицо».

Неожиданно разгулялся его артрит. Ужасная боль. Казалось, кости опустошились и наполнились толченым стеклом. И все же, когда шаги замерли перед его камерой, он повернулся, на лице его была заинтересованная улыбка ожидания.

— А вот и вы, — сказал Глен. — Да вы не такой уж страшный, как нам представлялось.

По другую сторону решетки стояли двое мужчин. Флегг находился справа от Глена. На нем были голубые джинсы и белая шелковая сорочка, отсвечивающая желтизной при неярком освещении. Он улыбался Глену. Позади него стоял мужчина пониже, который вовсе не улыбался. Глаза его казались слишком большими для такого лица. Климат пустыни явно не подходил его коже: он загорал, облазил и снова загорал. На шее у него висел черный камень с красновато-желтой прожилкой. Вид у камня был какой-то жирный, отталкивающий.

— Хочу представить своего помощника, — хихикнув, произнес Флегг. — Ллойд Хенрейд. А это Глен Бейтмен, социолог, член Комитета Свободной Зоны, его мозговой центр после смерти Ника Андроса.

— Привет, — пробормотал Ллойд.

— Как твой артрит, Глен? — спросил Флегг. Голос его звучал сочувственно, но глаза светились радостью и тайным знанием.

Глен быстро сжал и разжал ладони, улыбаясь Флеггу. Никто не узнает, чего стоила ему эта сердечная улыбка.

«Внутренняя ценность глины!»

— Хорошо, — ответил он. — Немного лучше после сна в помещении, и все благодаря тебе.

Улыбка Флегга несколько увяла. Глен уловил момент удивления и злости. Или страха?

— Я решил отпустить тебя, — резко произнес Флегг. Улыбка снова появилась на его лице, сияющая и коварная. Ллойд издал возглас удивления, и Флегг повернулся к нему. — Разве не так, Ллойд?

— М-м… конечно, — ответил Ллойд. — Конечно.

— Хорошо, — с легкостью произнес Глен. Он чувствовал, как артрит все глубже и глубже проникает в кости, замораживая их, как лед, и выжигая огнем.

— Тебе дадут небольшой мопед, и ты можешь ехать на все четыре стороны.

— Но я не поеду без моих друзей.

— Ну конечно. И все, что тебе нужно сделать, это попросить меня. Встать на колени и попросить.

Глен рассмеялся от всей души. Он запрокинул голову и хохотал. И пока он смеялся, боль в суставах начала утихать. Он чувствовал себя лучше, сильнее, снова взял себя в руки.

— Ах ты шутник, — сказал он. — Я скажу, что тебе делать. Почему бы тебе не раздобыть наждачка и не засунуть себе в задницу?

Флегг помрачнел. Улыбка исчезла. Его глаза, ранее темные, как камень на шее Ллойда, теперь, казалось, сверкали желтизной. Он протянул руку к устройству механического замка и нажал. Раздался гудящий звук. Между его пальцами возник огонь, в воздухе запахло паленым. Замочная коробка, дымящаяся и почерневшая, упала на пол. Ллойд Хенрейд закричал. Темный человек схватился за прутья двери и распахнул ее.

— Прекрати смеяться.

Глен засмеялся еще громче.

— Перестань смеяться надо мной!

— Ты ничто! — произнес Глен, смеясь и вытирая выступившие слезы. — О, извини… мы такое навыдумывали о тебе… я смеюсь над нашей собственной глупостью и над твоей несостоятельностью…

— Застрели его, Ллойд. — Флегг повернулся к другому человеку. Лицо его исказилось от ярости, кулаки были плотно сжаты.

— О, ты убей меня лично, если собираешься убить, — сказал Глен. — Думаю, ты способен на это. Прикоснись ко мне пальцем и останови мое сердце. Сотвори обратный крест, и пусть у меня расплавятся мозги. Извергни молнию, которая расколет меня на две части. О… о, дорогой… мой дорогой!

Глен рухнул на тюремную койку и зашелся смехом, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Застрели его! — прокричал темный человек Ллойду.

Бледный, дрожащий от страха Ллойд достал пистолет из-за пояса, чуть не уронил его, затем попытался прицелиться в Глена. Делать это ему пришлось двумя руками.

Глен, все так же улыбаясь, посмотрел на Ллойда. Точно так же Глен мог вести себя на вечеринке, где собрались его коллеги по колледжу, и он только что вдоволь посмеялся над отличной шуткой, а теперь был готов перейти к обсуждению более серьезных проблем.

— Если вам нужно убить кого-нибудь, мистер Хенрейд, то убейте его.

— Сделай это немедленно, Ллойд!

Ллойд вслепую нажал на курок. Прогрохотал выстрел. Эхо бешено металось от стены к стене. Но пуля лишь ударилась о бетон на два дюйма выше правого плеча Глена, отлетела рикошетом и ударила во что-то еще.

— Неужели ты хоть что-нибудь не можешь сделать нормально? — взревел Флегг. — Убей его, идиот! Застрели! Он же стоит прямо перед тобой!

— Я пытаюсь…

Улыбка Глена не изменилась, он лишь прищурился от прогремевшего выстрела.

— Повторяю, если ты должен кого-нибудь убить, то стреляй в него. Знаешь, он ведь вовсе и не человек. Однажды я уже описывал его одному из своих друзей как последнего мага рациональной мысли, мистер Хенрейд. И это оказалось даже более правильным, чем я предполагал. Но теперь он теряет свою магию. Она ускользает от него, и он знает об этом. И вы тоже понимаете это.

Застрелите его прямо сейчас, и вы спасете нас от Бог знает какого кровопролития.

Лицо Флегга застыло.

— Застрели одного из нас, Ллойд, — сказал он. — Я вытащил тебя из тюрьмы, когда ты умирал от голода. Он из тех парней, с которыми ты хотел бы поквитаться. Маленькие людишки, произносящие громкие речи.

Ллойд сказал:

— Мистер, вы меня не проведете. Все будет так, как говорит Ренди Флегг.

— Но он лжет. И ты знаешь это.

— Он сказал мне правды больше, чем кто-либо другой за всю мою несчастную жизнь, — ответил Ллойд и трижды выстрелил в Глена. Того отбросило назад, скрутило и перевернуло, как тряпичную куклу. В приглушенном свете ламп брызнула кровь. Глен наткнулся на койку, зашатался и упал на пол. Ему удалось приподняться на одном локте.

— Все хорошо, мистер Хенрейд, — прошептал он. — Ничего другого вы и не знаете.

— Заткни пасть, старый ублюдок! — закричал Ллойд. Он выстрелил еще раз, и тело Глена безжизненно дернулось. Но Ллойд еще раз выстрелил в него. Он плакал. Слезы катились по его злому, обгоревшему на солнце лицу. Он вспомнил о кролике, о котором совершенно забыл и который вынужден был есть самого себя. Он вспомнил Лентяя, людей в белом «конни» и Задаваку Джорджа. Он вспомнил тюрьму Финикса и крысу. Он вспомнил Траска и то, как через некоторое время нога Траска стала напоминать обглоданную куриную ножку. Он снова нажал на курок, но пистолет только глухо щелкнул.

— Хорошо, — мягко произнес Флегг. — Хорошо сделано. Отлично, Ллойд.

Ллойд выронил пистолет и отшатнулся от Флегга.

— Не прикасайся ко мне! — закричал он. — Я сделал это не ради тебя!

— Нет, ради меня, — нежно сказал Флегг. — Ты можешь думать иначе, но было это именно так. — Он протянул руку и прикоснулся к талисману, висящему на шее Ллойда, затем зажал камень в ладони, а когда раскрыл пальцы, то камень исчез. На его месте появился маленький серебряный ключик.

— Я обещал тебе это, — сказал темный человек. — В другой тюрьме. Этот человек ошибался… я сдерживаю свои обещания, правда, Ллойд?

— Да.

— Другие уходят или собираются уйти. Я знаю об этом. Я знаю все имена. Уитни… Кен… Дженни… о да, я знаю все имена.

— Тогда почему ты не…

— Не положу этому конец? Не знаю. Может быть, лучше позволить им уйти. Но ты, Ллойд! Ты мой добрый и преданный слуга, не так ли?

— Да, — прошептал Ллойд свое последнее признание. — Да, думаю, это так.

— Без меня ты всегда оставался бы маленькой сошкой, даже если бы выжил в той тюрьме, правильно?

— Да.

— Лаудер знал это. Он знал, что со мной он достигнет многого. Именно поэтому он шел ко мне. Но он слишком много думал… слишком… — Неожиданно Флегг показался старым и смущенным. Затем энергично взмахнул рукой, и улыбка снова расцвела на его лице. — Возможно, все действительно идет плохо, Ллойд. Возможно, это происходит так по каким-то причинам, понять которые я не могу… но у старого волшебника осталось еще несколько трюков, Ллойд. Один или два. А теперь послушай меня. Времени у нас в обрез, если мы хотим остановить этот… кризис доверия. Если мы хотим задавить его в зародыше. Завтра мы покончим с Андервудом и Брентнером. А теперь слушай меня внимательно…

Ллойд лег в постель уже после полуночи, но не смог заснуть до самого рассвета. Он разговаривал с Крысоловом. Он разговаривал с Полом Берлсоном. С Барри Доганом, согласившимся, что то, чего желает темный человек, можно — а возможно, и нужно — сделать до рассвета. Возведение началось на лужайке перед Гранд-отелем в десять часов вечера 29 сентября, десять человек работали со сварочными аппаратами, молотками, болтами, стальными трубами. Скоро на лужайке собралась толпа зевак.

— Посмотри, мама Анги! — крикнул Динни. — Это фейерверк!

— Да, но хорошие маленькие мальчики уже должны лежать в кроватке. — Анги Хиршфилд взяла за руку малыша, чувствуя, что должно произойти что-то ужасное, возможно даже хуже, чем сам супергрипп.

— Хочу посмотреть! Хочу посмотреть на искры, — хныкал Динни, но Анги увела мальчика.

Джулия Лори подошла к Крысолову, единственному мужчине в Лас-Вегасе, которого она считала слишком страшным, чтобы с ним можно было спать… разве только в случае крайней нужды. Его черная кожа блестела при вспышках сварки. Одет он был наподобие эфиопского пирата — широкие шелковые шаровары, красный кушак и ожерелье из серебряных долларов вокруг тощей шеи.

— Что это, Крысолов? — спросила она.

— Крысолов не знает, дорогая, но он кое-что предполагает. Похоже, завтра предстоит черная работенка, очень черная. Хочешь переспать с Крысоловом, дорогая?

— Возможно, — ответила Джулия, — но только если ты знаешь, что все это значит.

— Завтра об этом узнает весь Лас-Вегас, — ответил Крысолов. — Пойдем со мной, дорогая, и я открою тебе девять тысяч имен Бога.

Но Джулия к большому неудовольствию Крысолова ушла прочь.

К тому времени, когда Ллойд отправился спать, работа была выполнена, и зеваки стали расходиться. Две огромные клетки стояли на низких платформах грузовиков. С правой и левой сторон виднелись квадратные отверстия. Рядом с клетками были припаркованы четыре машины, каждая с петлей. К каждой петле была присоединена огромная цепь. Цепи извивались по лужайке перед Гранд-отелем, и каждая исчезала в квадратном отверстии клетки. А на конце каждой цепи виднелось по наручнику.

На рассвете 30 сентября Ларри услышал, как в дальнем конце коридора открылась дверь. Торопливые шаги приближались. Ларри лежал на койке, заложив руки за голову. Он не спал всю ночь. Он

(думал? молился?)

В общем, это одно и то же. Но что бы там ни было, старая рана в нем самом наконец-то закрылась, оставив его в покое. Он почувствовал, как два человека, которыми он был всю свою жизнь, — реальный и выдуманный — слились в одно живое существо. Его матери понравился бы такой Ларри. И Рите Блэкмур. Это был Ларри, которому Уэйну Стаки не пришлось бы ничего объяснять. Это был Ларри, который понравился бы даже той девушке — «оральному гигиенисту».

«Я умру. Если есть Господь Бог — а теперь я уверен в этом, — значит, это Его воля. Мы умрем, и каким-то образом наша смерть положит конец всему этому».

Он подозревал, что Глен Бейтмен уже мертв. Вчера в одном из коридоров слышалась стрельба. И скорее всего, стрельба доносилась оттуда, куда увели Глена. Что ж, он был стар, его измучил артрит, и что бы там Флегг ни спланировал для них на сегодняшнее утро, это будет намного хуже.

Шаги замерли около его камеры.

— Вставай, — услышал он неприятный голос. — Крысолов пришел за твоей мертвой задницей.

Ларри оглянулся. В дверях камеры, держа в руке меч, стоял черный усмехающийся пират, на его шее было ожерелье из серебряных долларов. Позади него стоял маленький человечек, кажется, его звали Берлсон.

— А в чем дело?

— Дорогой, — сказал пират, — это конец. Конец всему.

Отлично, — ответил Ларри и встал.

Берлсон заговорил быстро, и Ларри понял, что тот боится.

— Я хочу, чтобы ты знал, это не моя идея.

— Как и все остальное, насколько я понял, — сказал Ларри. — Кого убили вчера?

— Бейтмена, — опуская глаза, ответил Берлсон. — При попытке к бегству.

— Попытка к бегству, — пробормотал Ларри. Он рассмеялся. Крысолов, передразнивая его, тоже захихикал.

Открыв дверь камеры, с наручниками наготове, Берлсон вошел внутрь. Ларри не оказал никакого сопротивления; он молча протянул руки. Берлсон защелкнул браслеты.

— Попытка к бегству, — сказал Ларри. — В один прекрасный день и ты будешь убит при попытке к бегству, Берлсон. — Глаза его метнулись в сторону пирата. — И ты тоже, Крысолов. Убит при попытке скрыться. — Он снова рассмеялся, но теперь Крысолов не поддержал его. Он молча смотрел на Ларри, а потом замахнулся своим мечом.

— Опусти это, придурок, — приказал Берлсон.

Они шли гуськом — Берлсон, Ларри и Крысолов, замыкающий шествие. В дальнем конце крыла к ним присоединились еще пятеро мужчин. Одним из них был Ральф, также в наручниках.

— Эй, Ларри, — печально произнес он. — Ты слышал? Они сказали тебе?

— Да. Я слышал.

— Ублюдки. Дня них же почти все кончено, ведь так?

— Да, конечно.

— Заткнитесь! — заорал один из охранников. — Это вам конец. Подождите, увидите, что он приготовил для вас. Будет просто здорово!

— Нет, вам конец, — настаивал Ральф. — Неужели вы не понимаете? Не чувствуете?

Крысолов толкнул Ральфа так, что тот чуть не упал.

— Заткнитесь! — закричал он. — Крысолов не желает слушать весь этот бред сумасшедшего! Не же-ла-ю!

— А чего это ты так побледнел, Крысолов? — улыбаясь, осведомился Ларри. — Какой ты бледный! Это ты скорее похож на покойника, а не я.

Крысолов снова схватился за меч, но это не было жестом угрозы. Он казался испуганным, как и остальные. Все испытывали ощущение надвигающейся на них огромной, неведомой силы.

В залитом солнцем дворе окружной тюрьмы стоял фургон с надписью: «ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА ЛАС-ВЕГАСА». Ларри и Ральфа втолкнули внутрь. Хлопнули дверцы, завелся мотор, и машина тронулась. Они сидели на твердых деревянных скамьях, держа закованные в наручники руки между коленями.

Ральф тихо произнес:

— Я слышал, как один из них говорил, что собрались все жители Лас-Вегаса. Думаешь, они распнут нас на крестах, Ларри?

— Что-то вроде этого. — Ларри посмотрел на Ральфа: крупный, сильный мужчина, неизменная шляпа основательно помята, но перышко по-прежнему торчало вверх из-за околыша. — Ты боишься, Ральф?

— Да, боюсь, — прошептал Ральф. — Я как ребенок, когда цело касается боли. Я боюсь даже укола. Я всегда находил причины, чтобы увильнуть от прививок, если мог. А ты?

— Ужасно. Ты можешь сесть рядом со мной?

Ральф встал, звеня цепочкой наручников, и сел рядом с Ларри. Несколько мгновений они молчали, а затем Ральф сказал:

— Да, ну и встряли же мы.

— И не говори.

— Хотел бы я знать, что нам предстоит. Пока что, я думаю, он собирается сделать с нами что-то вроде шоу. Чтобы все видели, какой он сильный и великий. Неужели мы проделали весь этот путь только ради этого?

— Не знаю.

Фургон ехал дальше, а двое пленников молча сидели на скамье, сжав руки. Ларри боялся, но за этим страхом стояло более глубокое чувство спокойствия и уверенности. И оно собиралось проявить себя.

— Я не стану бояться дьявола, — пробормотал он. Но он боялся. Ларри закрыл глаза и подумал о Люси. Подумал о матери. Случайные, беспорядочные мысли. Вспомнилось, как он поднимался холодными утрами в школу. То время, когда он отрекся от церкви. Как он нашел на улице эротический журнал и рассматривал его вместе с Руди, им было лет по девять. Как они вместе с Ивонн Уэттерлен смотрели телесериалы в его первую осень в Лос-Анджелесе. Он не хотел умирать, он боялся смерти, но он примет ее как можно достойнее. В конце концов, это был не его выбор, и в последнее время он пришел к выводу, что смерть — это только остановка, место ожидания, комната, где ждешь, прежде чем продолжить игру. Он сидел спокойно, пытаясь подготовить себя.

Фургон остановился, распахнулись дверцы. Внутрь ворвался яркий солнечный свет, заставив Ларри и Ральфа зажмуриться. Крысолов и Берлсон забрались в фургон. Вместе с солнечным светом внутрь ворвался звук — низкий, приглушенный гул, Ральф прислушивался в нему, склонив голову набок. Но Ларри знал, что это за звук.

В 1986-м он вместе с «Оборванцами» выступал на большом стадионе — они открывали программу перед Ван Халеном. И перед самым выступлением слышали точно такой же гул. Поэтому, выходя из фургона, Ларри знал, чего ожидать, и лицо его не изменилось, хотя он и услышал позади себя тихий крик удивления, вырвавшийся из груди Ральфа.

Они находились на лужайке перед громадным отелем-казино. У входа по бокам высились две золоченые пирамиды. Возле каждой из них стояло по стальной клетке.

Вокруг находилось множество людей. Они сгрудились вокруг лужайки, толпились на стоянке перед казино, стояли на ступенях, ведущих в вестибюль отеля, они заполонили близлежащие улицы. Некоторые юноши водрузили своих подружек себе на плечи, чтобы те получше смогли рассмотреть предстоящее зрелище. Тихий гул был звуком собравшейся толпы, жаждущей зрелищ.

Ларри обвел глазами собравшихся, и каждый, с чьим взглядом он встречался, отводил глаза. Каждое лицо казалось бледным, отстраненным отмеченным печатью смерти, и их обладатели, казалось, знали об этом. И все же они были здесь.

Ларри и Ральфа подвели к клеткам, и тут Ларри заметил машины с цепями и крюками. Но именно Ральф понял, что им предстоит. В конце концов, именно он всю жизнь имел дело с техникой.

— Ларри, — сухо сказал он. — Они собираются разорвать нас на куски!

— Давай, иди! — дыша чесноком прямо в лицо Ларри, прикрикнул Крысолов. — Иди, подонок! Ты и твой приятель неплохо позабавитесь!

Ларри поднялся на платформу.

— Отдай мне свою рубашку.

Ларри снял рубашку, и прохладный, нежный утренний ветерок овеял его голую грудь. Ральф тоже снял рубашку. Шепоток прокатился по толпе и затих. После продолжительного путешествия оба были худы, каждое ребро выделялось под обтягивающей их кожей.

— Входи в клетку, покойник.

Ларри вошел в клеть.

Теперь приказы отдавал Барри Доган. Он переходил с места на место, проверяя, все ли в порядке, выражение омерзения застыло на его лице.

Четверо водителей сели в кабины автомобилей и завели моторы. Мгновение Ральф стоял в оцепенении, затем взял один из наручников, прикрепленных к цепям его клетки, и вышвырнул его через квадратное отверстие. Наручник ударил Пола Берлсона по голове, и нервный смешок пробежал по толпе.

Доган сказал:

— Не следует делать этого, приятель. Иначе моим парням придется усмирить тебя.

— Пусть они делают свое дело, — сказал Ларри Ральфу. — Эй, Барри, тебя научили этому в полиции Санта-Моники?

Снова смешки в толпе.

— Жестокость полиции! — выкрикнула чья-то дерзкая душа в толпе. Доган вспыхнул, но ничего не ответил. Он продвинул цепь дальше в клетку Ларри, и Ларри плюнул на цепь, удивляясь, что у него еще есть слюна. Негромкое одобрение донеслось из толпы, и Ларри подумал: «Может быть, это оно, возможно, они восстанут…»

Но сердце его не верило этому. Лица людей вокруг были слишком бледны, слишком скрытны. Их возмущение было бессмысленным. Оно походило на возмущение детей школьными порядками, не более. Здесь было сомнение — Ларри чувствовал это — и осуждение. Но Флегг исказил даже это. Эти люди будут ускользать в ночной тишине этого вымершего мира. И Странствующий Хлыщ позволит им уйти, зная, что ему нужны только сильные, выносливые слуга, такие как Доган и Берлсон. Эти перебежчики позже, возможно, соберутся вместе, чтобы отплатить за свою неудавшуюся судьбу. Но здесь не вспыхнет открытое восстание.

Доган, Крысолов и третий не известный Ларри мужчина подошли к его клетке. Крысолов держал наручники, присоединенные к цепи.

— Протяни руки, — приказал Доган.

— Разве закон и приказы не превыше всего, Барри?

— Протяни руки, черт побери!

— А ты плохо выглядишь, Доган, — как у тебя с сердцем?

— Повторяю последний раз, приятель. Протяни руки в эти отверстия!

Ларри подчинился. Наручники защелкнулись. Доган и остальные вышли, дверь закрыли. Ларри посмотрел направо и увидел Ральфа, стоящего в своей клетке с опущенной головой. Его запястья также были в наручниках.

— Люди, вы знаете, что это несправедливо! — крикнул Ларри, его голос, натренированный годами пения, звучал удивительно сильно. — Я не жду, что вы прекратите это истязание, но я надеюсь, что вы запомните это! Нас послали на смерть, потому что Ренделл Флегг боится нас! Он боится нас и тех людей, от имени которых мы пришли сюда! — Люди в толпе заволновались, что-то бормоча. — Помните то, как мы умерли! И помните, что следующей может оказаться ваша очередь умереть вот так, униженно, в клетке, как зверье!

И снова это бормотание, разрастающееся и злое… и тишина.

— Ларри! — крикнул Ральф.

По ступеням Гранд-отеля спускался Флегг, позади него шел Ллойд Хенрейд. Флегг был в джинсах и клетчатой рубашке, джинсовой куртке и ботинках со стоптанными каблуками. Во внезапно наступившей тишине звук этих ступающих по цементным ступеням каблуков был единственным звуком… вневременным звуком.

Темный человек улыбался.

Ларри смотрел на него сверху вниз. Флегг подошел к площадке между двумя клетками и посмотрел вверх. Улыбка его была мрачной. Он полностью владел собой, и внезапно Ларри понял, что это момент водораздела, поворотное мгновение его жизни.

Флегг отвернулся от них и встал лицом к зрителям. Он окинул толпу взглядом, но никто не смотрел ему в глаза.

— Ллойд, — спокойно окликнул он, и Ллойд, выглядевший бледным, испуганным и больным, передал ему лист, свернутый наподобие древнего папируса.

Темный человек развернул свиток, поднял вверх и начал читать. Голос его был глубокий и звучный, удовлетворенный, он звучал в тишине, как серебряный колокольчик.

— Это законопроект, под которым я, Ренделл Флегг, ставлю свою подпись тридцатого сентября тысяча девятьсот девяностого года, известного теперь как Год Первый после эпидемии.

— Твое имя не Флегг! — крикнул Ральф. Шок и шепот в толпе. — Почему ты не откроешь им свое подлинное имя?

Флегг никак не отреагировал.

— Сим объявляю, что эти люди, Лоусон Андервуд и Ральф Брентнер, являются шпионами и прибыли сюда, в Лас-Вегас, не с благими намерениями, прибыли тайком, под покровом темноты…

— Здорово, — сказал Ларри, — но только мы пришли сюда по шоссе № 70, и в то время солнце сияло очень ярко. — Ларри почти кричал. — Они схватили нас в полдень на дороге, так как же насчет прибытия тайком, под покровом темноты?

Флегг спокойно ждал окончания этой тирады, как будто чувствовал, что Ларри и Ральф имеют право сказать слово в свою защиту… но вряд ли это что-то изменит.

Он продолжал:

— Заявляю, что пославшие этих людей ответственны за взрыв вертолетов в Индиан-Спрингс, а также виновны в смерти Карла Хо, Билла Джеймисона и Клиффа Бенсона. Они виновны в убийстве.

Ларри встретился взглядом с человеком, стоявшим в первом ряду. Ларри не знал его, но это был Стэн Бейли, координатор Индиан-Спрингс. Мужчина явно был ошеломлен, он пробормотал что-то вроде: «Мусорщик».

— Знайте, эти люди заслали к нам и других шпионов, которые были убиты. Сим выносится приговор, что эти двое должны быть наказаны надлежащим образом. Их разорвут на части. Обязанностью каждого из вас является быть свидетелем этого наказания, чтобы вы могли помнить об этом и рассказать другим об увиденном сегодня.

Флегг улыбнулся, но в его улыбке было не больше тепла и человечности, чем в оскале акулы.

— Те, кто пришел с детьми, могут не присутствовать. — Флегг повернулся к заведенным машинам, посылающим в утреннее небо клубы выхлопных газов. А в это время в первых рядах возникло смятение. Какой-то мужчина пробивался вперед. По виду здоровяк, он был бледен, как и его поварской колпак. Темный человек сунул свиток Ллойду, и руки Ллойда дернулись назад, когда Уитни Хоган вышел на площадку.

— Эй, люди! — крикнул Хоган.

Смущенный шепоток пробежал по толпе. Уитни трясло, как будто у него была пляска святого Витта. Голова его дернулась в сторону темного человека, а затем назад. Флегг со свирепой улыбкой наблюдал за Уитни. Доган направился было к повару, но Флегг взглядом остановил его.

— Это не так! — закричал Уитни. — И все вы знаете об этом!

В толпе повисла мертвая тишина. Должно быть, все присутствующие здесь превратились в надгробные плиты.

Горло Уитни конвульсивно сжалось. Он судорожно глотнул.

— Когда-то все мы были американцами! — Наконец Уитни обрел голос. — Но американцы так не поступают. Я никогда не был значительным человеком, я простой повар, но такое поведение недостойно американца. Как можете вы слушать этого взбесившегося убийцу в стоптанных ботинках…

Вздох ужаса взлетел над толпой. Ларри и Ральф обменялись удивленными взглядами.

— Вот кто он такой! — настаивал Уитни. Пот, словно слезы, катился по его лицу. — Значит, вы хотите увидеть, как этих двоих разорвут на части прямо у вас на глазах? Вы думаете, что именно так нужно начинать новую жизнь? Вы считаете, что подобное зверство можно чем-нибудь оправдать? Знайте, всю оставшуюся жизнь вас будут преследовать по ночам кошмары!

Толпа выразила свое согласие бормотанием.

— Мы должны остановить это, — сказал Уитни. — Знаете ли вы это? Нам нужно время, чтобы обдумать, что… что…

— Уитни! — Этого голоса, гладкого, как шелк, не громче шепота, было достаточно, чтобы теряющий силу голос повара затих абсолютно. Уитни повернулся к Флеггу. Теперь пот уже ручьями стекал по его лицу.

— Уитни, тебе бы лучше помолчать. — Голос Флегга был мягким, но слышали его все. — Я позволю тебе уйти… зачем ты мне нужен?

Губы Уитни зашевелились, но с них не сорвалось ни единого звука.

— Иди сюда, Уитни.

— Нет, — прошептал тот, но никто, кроме Ллойда, Ральфа, Ларри и, возможно, Барри Догана, не услышал его. Ноги Уитни двигались, как будто не были в согласии с тем, что произносили его губы. Его черные туфли шуршали по траве, он приближался к Флеггу, словно привидение.

Теперь толпа представляла собой скопище открытых ртов и выпученных глаз.

— Я знаю о твоих планах, — сказал темный человек. — Я знаю обо всем, что вы собираетесь делать, даже раньше вас самих. И я позволил бы тебе уйти, пока не был бы готов вернуть тебя. Через год, а может, и через десять лет. Но теперь все это осталось позади, Уитни. Поверь мне.

Уитни снова обрел голос, его слова превратились в пронзительный крик:

— Ты вовсе и не человек! Ты… ты дьявол!

Флегг вытянул указательный палец левой руки так, что тот почти коснулся подбородка Уитни Хогана.

— Да, ты прав. — Это было сказано так тихо, что голос Флегга услышали только Ллойд и Ларри Андервуд. — Именно так.

Голубой огненный шар, не больше шарика от пинг-понга, который постоянно подбрасывал Лео, отделился от пальца Флегга.

Осенний ветер пролетел над наблюдающими эту сцену.

Уитни вскрикнул — но не пошевелился. Шар светился на его подбородке. Внезапно разнесся приторный запах горящей плоти. Шар прошелся по лицу, запаивая губы, закрывая крик за выпученными глазами Уитни. Он пробежался по щеке, оставляя после себя обугленный след.

Закрыл его глаза.

Шар застыл надо лбом, и тут Ларри услышал голос Ральфа, повторяющего одну и ту же фразу, и Ларри присоединился к Ральфу, превращая фразу в литанию:

— Я не боюсь дьявола… я не боюсь дьявола… я не боюсь дьявола…

Огненный шар поднялся надо лбом Уитни, разнося запах горящих волос. Он покатился по голове, оставляя после себя лысую полосу. Уитни качнулся, а затем упал лицом вниз.

Толпа выдохнула: «А-а-а-х-х-х». Именно такой звук издавали люди Четвертого июля, когда фейерверк был особенно красив. Шар голубого огня завис в воздухе, увеличившись в размерах, на него теперь невозможно было смотреть, не прищуривая глаза. Темный человек указал на него, и шар двинулся к толпе. Стоящие в первых рядах — бледная, как сама смерть, Дженни Энгстром тоже находилась в их числе — отшатнулись назад.

Громовым голосом Флегг воззвал к ним:

— Есть еще не согласные с моим приговором? Если так, то пусть такой человек выскажется!

Ответом была тишина.

Флегг, казалось, был удовлетворен.

— Тогда давайте…

Внезапно люди стали отворачиваться от него. По толпе пронесся удивленный шепот, перешедший в бормотание. Флегг застыл, ошеломленный. Стоящие в задних рядах начали выкрикивать что-то, но понять, что именно, было пока невозможно. Огненный шар неуверенно закружился на месте.

Ларри услышал жужжание электрического мотора. И снова раздалось это странное имя, передаваемое из уст в уста: «Мусорщик… Мусорщик…»

Кто-то шел сквозь толпу, как бы в ответ на перемену в темном человеке.

Флегг почувствовал, как ужас закрался в его сердце. Это был ужас перед неожиданным и неизвестным. Он предвидел все, даже спонтанную речь Уитни. Он предусмотрел все, но не это. Толпа — его толпа — разделялась, отступая назад. Раздался крик, высокий, громкий, леденящий кровь. Кто-то побежал. Затем еще кто-то. И затем все, и так взвинченные до предела, бросились врассыпную.

— Стоять! — крикнул Флегг, но бесполезно. Толпа превратилась в сильный порыв ветра, а даже темному человеку было не под силу остановить ветер. Ужасная, неуправляемая ярость поднималась в нем, соединяясь со страхом, образуя некое новое, летучее соединение. Снова все пошло не так. В последнюю минуту все было испорчено, как раньше испортил ему кайф старый юрист из Орегона и женщина, перерезавшая себе горло оконным стеклом… Надин… бросившаяся вниз Надин…

Люди разбежались во все стороны, прочь от лужайки перед Гранд-отелем, растекаясь по улицам. Раньше Флегга они увидели последнего гостя, прибывшего сюда, как мрачное видение из фильма ужасов. Возможно, они увидели раскрасневшийся лик окончательного возмездия. И они увидели, что принес с собой возвратившийся беглец.

Когда толпа поредела, Ренделл Флегг тоже увидел это, как и Ларри, Ральф и окаменевший Ллойд Хенрейд, все еще сжимавший в руках мятый свиток.

Это был Дональд Мервин Элберт, теперь известный как Мусорщик, ныне и присно и во веки веков, аминь.

Он сидел за рулем длинного грязного электрокара. Мощный аккумулятор почти сел. Электрокар гудел, жужжал, дергался. Мусорщик подпрыгивал на сиденье, словно взбесившаяся марионетка.

У него была последняя стадия лучевой болезни. Волосы выпали. Руки, проглядывающие сквозь лохмотья рубашки, сплошь в гноящихся язвах. Лицо представляло собой сплошное кровавое месиво, в котором тускло мерцал единственный, когда-то голубой глаз с признаками сознания. Зубы выпали. Ногти слезли. Веки дергались. Он был похож на выходца с того света, который вывел электрокар из темной, обжигающей пасти подземного ада.

Флегг, застыв, наблюдал за его приближением. Улыбка его исчезла. И румянец тоже. Его лицо внезапно превратилось в безжизненное окно из молочного стекла.

Из тощей груди Мусорщика раздался голос, звенящий от экстаза:

— Я привез это… Я привез тебе огонь… пожалуйста… прости…

Именно Ллойд пошевелился первым. Он сделал шаг вперед, затем еще один.

— Мусорщик… детка… — Голос Ллойда был сплошным хрипом.

Единственный глаз несчастного болезненно дернулся, отыскивая Ллойда.

— Ллойд? Это ты?

— Я, Мусор. — Ллойда трясло, точно так же, как ранее трясло Уитни. — Эй, что там у тебя такое? Это…

— Оно Самое Большое, — счастливо сообщил Мусорщик. — Это атомная бомба. Большая атомная бомба, большой огонь, моя жизнь принадлежит тебе!

— Убери это, Мусорщик, — прошептал Ллойд. — Это опасно. Это… это горячо. Убери…

— Заставь его избавиться от этого, Ллойд, — проскулил темный человек, который теперь превратился в бледного человека. — Заставь его увезти это туда, где он взял ее. Заставь…

Удивление и замешательство отразилось в единственном глазу Мусорщика.

— Где он? — спросил Мусорщик, а затем его голос перешел в предсмертный вой. — Где он? Он исчез! Где он? Что вы сделали с ним?

Ллойд предпринял последнюю попытку:

— Мусорщик, тебе нужно избавиться от этой штуковины. Ты…

И неожиданно закричал Ральф:

— Ларри. Ларри! Рука Божья! Десница Господня! — Лицо Ральфа излучало безумную радость. Глаза сияли. Он показывал в небо.

Ларри посмотрел вверх. Он увидел электрический шар, который Флегг высек из пальца. Тот разросся до огромных размеров. Он завис в небе, медленно двигаясь к Мусорщику, разбрасывая во все стороны искры. Воздух был настолько наэлектризован, что волосы на теле Ларри встали дыбом.

И этот предмет в небе действительно напоминал руку.

— Н-е-е-т! — взвыл темный человек.

Ларри взглянул на него… но Флегга здесь больше не было. У него возникло ощущение чего-то огромного и ужасного, находившегося впереди того места, где только что стоял Флегг. Нечто ползучее, горбатое, почти бесформенное — нечто с желтыми глазами пробивалось сквозь зрачки темного ободранного кота.

А потом оно исчезло.

Ларри увидел одежду Флегга — его куртку, джинсы, ботинки — стоящие прямо, но в них ничего и никого не было. Какую-то долю секунды они сохраняли форму тела, только что находившегося в них. А затем рухнули на землю.

Потрескивающий голубой огненный шар ринулся к желтому электрокару Мусорщика. Тот потерял волосы, его рвало кровью, у него выпали все зубы, когда лучевая болезнь все глубже и глубже вгрызалась в него, но все же он никогда не отказывался от своего решения принести свой самый большой подарок темному человеку… Можно сказать, что его решимость никогда не ослабевала.

Голубой шар завис над электрокаром, выискивая то, что было там, и опустился на него.

— О черт побери, мы пропали! — крикнул Ллойд Хенрейд, обхватив голову руками, и упал на колени.

«О Боже, благодарю Тебя! — подумал Ларри. — Мне не страшен сам черт, мне не с…»

Молчаливый белый свет наполнил мир.

Правых и неправых — всех проглотил этот священный огонь.

Глава 14

Стью очнулся от тревожного ночного сна на рассвете, дрожа от холода, хотя Кин и прижимался к нему. Утреннее небо сияло холодной голубизной, но, несмотря на дрожь, Стью весь горел. У него поднялась температура.

— Заболел, — пробормотал он, и Кин посмотрел на него. Пес повилял хвостом и побежал вдоль оврага. Он принес обломок дерева и положил его к ногам Стюарта.

— Я сказал «болен», а не бревно, но думаю, что и это подойдет, — сказал Стью собаке, и по его команде Кин натаскал еще веток. Вскоре уже можно было развести костер. Даже от жара костра Стью никак не мог согреться, хотя пот градом катился по его лицу. Ирония судьбы — он заболел гриппом или чем-то еще в этом же роде. Он простыл на второй день после того, как Глен, Ларри и Ральф оставили его одного. Еще два дня грипп, казалось, оценивал его — стоит или не стоит брать его в плен? Очевидно, Стью стоил этого. Ему становилось все хуже. А в это утро он вообще чувствовал себя отвратительно.

Среди всякой ерунды в кармане куртки Стью отыскал обломок карандаша, записную книжку (все организационные вопросы Свободной Зоны, некогда казавшиеся жизненно необходимыми, теперь же оказавшиеся полной чепухой) и брелок с ключами. Он долго рассматривал ключи, снова и снова возвращаясь к ним на протяжении нескольких последних дней, каждый раз удивляясь, насколько сильную, до боли, тоску они вызывают. Этот ключ был от его квартиры. Вот этот — от его шкафчика в раздевалке. А этот — от машины, тронутого ржавчиной «доджа» выпуска 1977 года, — насколько он понимал, машина до сих пор стояла позади его многоквартирного дома на Томпсон-стрит, 31 в Арнетте.

На брелоке была и его карточка, на которой было написано: «СТЬЮ РЕДМЕН, ТОМПСОН-СТРИТ, 31 — ПН (713) 555-6283». Он снял ключи с брелка, задумчиво подкинул их на ладони, а затем отшвырнул прочь. Все, что осталось от человека, которым он некогда был, звякнув о камни, упало на дно оврага, — здесь, как надеялся Стью, ключи будут пребывать до скончания веков. Он вырвал из записной книжки чистый листок.

«Дорогая Франни», — написал он вверху.

Он поведал ей все, что произошло с ним до того момента, когда он сломал ногу. Он надеялся снова увидеть ее, но теперь он сомневается, что это возможно. Единственное, на что он может рассчитывать, это то, что Кин отыщет дорогу в Свободную Зону. Он смахнул тыльной стороной ладони слезы и написал, что любит ее. «Думаю, ты погорюешь обо мне и будешь жить дальше, — написал он. — Ты и ребенок должны жить дальше. Теперь это самое главное». Он вздохнул, свернул записку и засунул ее в отделение для адреса на брелоке. Затем пристегнул брелок к ошейнику Кина.

— Хорошая собака, — сказал он, когда дело было сделано. — Хочешь прогуляться? Найти кролика или что-нибудь еще?

Кин взобрался по склону, на котором Стью сломал ногу, и исчез. Стью наблюдал за его уходом со смесью горечи и удовольствия, потом взял консервную банку, которую принес ему из своей экспедиции Кин вместо палки. Он наполнил банку грязной водой. Вода отстаивалась, ил оседал на дно. Конечно, это было неприятное пойло, но, как говорила его покойная матушка, лучше это, чем совсем ничего. Он пил медленно, постепенно утоляя жажду. Глотать было больно.

— Жизнь — несомненно, сука, — пробормотал Стью, а затем рассмеялся над собой. Он ощупал опухшие миндалины. Затем снова лег, вытянув ноги, и задремал.

Час спустя он проснулся от толчка, вцепившись руками в песчаную почву в сонной панике. Снился ли ему кошмар? Если так, значит, кошмар продолжался. Земля медленно двигалась под его руками.

«Землетрясение? Бывают ли здесь землетрясения?»

На секунду ему показалось, что это, должно быть, бред, что во время сна у него вновь поднялась температура. Но, оглядев овраг, он увидел, что со склонов небольшими ручейками стекает земля. Подпрыгивая перед его изумленными глазами, проносился щебень. А затем раздался слабый, отдаленный глухой грохот — казалось, он протолкнулся ему в уши. А еще через секунду Стью жадно ловил воздух ртом, как будто внезапно весь воздух был вытолкнут из оврага.

Откуда-то сверху послышалось жалобное повизгивание. Кин стоял на западном склоне оврага, поджав хвост. Он смотрел на запад, в направлении Невады.

— Кин! — закричал охваченный паникой Стью. Этот грохот напугал его — как будто сам Господь Бог внезапно коснулся стопами пустынной земли где-то поблизости.

Кин опрометью спустился по склону и, повизгивая, подбежал к Стью. Стью, погладив собаку, почувствовал, как та дрожит. Ему необходимо увидеть, необходимо. Внезапная уверенность пришла к нему: то, что должно было случиться, происходит. Прямо сейчас.

— Я поднимусь наверх, мальчик, — пробормотал Стью.

Он пополз к восточному склону оврага. Этот склон был немного круче, но там было больше опор для рук. Последние три дня Стью размышлял над тем, что ему, возможно, удастся подняться вверх, но он не видел в этом никакого резона. На дне оврага он был укрыт от пронизывающего ветра, к тому же здесь была вода. Но теперь ему необходимо было вылезти из оврага. Он должен увидеть. Волоча за собой раздробленную ногу, как клюшку, Стью приподнялся на руках и посмотрел вверх. Края оврага показались ему далекими, почти недосягаемыми.

— Не смогу, мальчик, — пожаловался он Кину, но все равно сделал еще попытку.

На дно оврага обрушилась целая груда щебня — результат… землетрясения. Или чего бы там ни было. Стью подполз к этой груде и начал медленно продвигаться вверх с помощью рук и левого колена. Он поднялся ярдов на двенадцать, затем соскользнул вниз ярдов на шесть, прежде чем сумел ухватиться за выступ и остановить скольжение.

— Нет, ни за что мне этого не сделать, — выдохнул он.

Минут через десять он снова пополз вверх, преодолев еще десять ярдов. Передышка. Снова подъем. Стью добрался до места, где не было никаких выступов, и отполз влево, пока не нашел опору. Кин сопровождал его, без всякого сомнения, удивляясь тому, что делает этот безумец, бросив воду и теплый костер.

«Тепло. Слишком тепло».

Наверное, снова поднялась температура, но он хоть перестал дрожать. Пот стекал по его лицу и рукам. Волосы, жирные и грязные, лезли в глаза.

«Господи! Я же весь горю! Должно быть, сто два, сто три…»

Стью взглянул на Кина. Ему понадобилась почти минута, чтобы осознать происходящее. Пес тяжело и часто дышал. Это не была просто температура или только температура, потому что Кину тоже было жарко.

Над головой пронеслась стая птиц, тревожно кричащих и мечущихся из стороны в сторону.

«Они тоже чувствуют это. Что бы это там ни было, но птицы ощущают его тоже».

Он снова начал карабкаться вверх, страх неожиданно придал ему силы. Прошел час, два. Стью боролся за каждый фут, за каждый дюйм. К часу дня до верха оставалось только футов шесть. Он даже видел края асфальта, нависавшие сверху. Всего лишь шесть футов, но склон здесь был слишком гладкий. Стью попытался проползти вверх, извиваясь, как змея, но щебень заскользил под ним, и теперь Стью боялся, что если он хотя бы пошевелится, то снова скатится вниз, возможно, сломав при этом и вторую ногу.

— Застрял, — пробормотал он. — Вот так дела. Что же теперь?

Теперь это «что» стало вполне очевидным. Даже без его движений земля начала скользить под ним. Стью соскользнул на дюйм вниз и отполз, чтобы найти опору для рук. Сломанная нога сильно болела, а он не захватил с собой таблетки Глена.

Он съехал вниз еще на пару дюймов. Затем на пять. Его левая нога теперь висела в воздухе. Только руки удерживали тело, но и они начали скользить, оставляя в сырой почве десять маленьких бороздок.

— Кин! — печально крикнул Стью без всякой надежды. Но пес неожиданно появился рядом. Стью схватил его за шею, уже не надеясь на спасение, хватаясь за то, что подвернулось под руку. Так утопающий хватается за соломинку. Кин не сделал ни единой попытки увернуться от этих объятий. Он зарылся в землю. На секунду они застыли, словно живые скульптурные изваяния. Затем Кин начал двигаться, раскапывая землю, когти его стучали по щебню и осколкам камней. Комья земли летели Стью прямо в лицо, и он закрыл глаза. Кин тащил его, дыша, как компрессор, прямо в правое ухо Стью.

Стью чуть-чуть приоткрыл глаза и увидел, что они почти наверху. Голова Кина была опущена, задние лапы яростно работали. Он преодолел еще четыре дюйма, и этого было достаточно. Отчаянно вскрикнув, Стью опустил шею Кина и ухватился за выступающий асфальт дороги. Тот обломился под его руками. Стью схватился за другой выступ. Два ногтя, загнувшись, сломались. Стью вскрикнул от пронизавшей его боли. Затем подтянулся, помогая себе здоровой ногой, и наконец — каким-то образом — задыхаясь и закрыв глаза, оказался на шоссе № 70.

Кин тоже выбрался. Скуля, он облизывал лицо Стью.

Очень медленно Стью сел и посмотрел на запад. Он долго смотрел в этом направлении, не обращая внимания на жару, наплывающую на него теплыми струями.

— О Боже, — произнес он слабым, прерывистым голосом. — Посмотри, Кин. Ларри. Глен. Ральф. Они погибли. Господи, все погибло. Все погибло.

Грибообразное облако зависло над горизонтом, как сжатый кулак поднятой вверх длинной руки из пыли. Края его клубились, начиная рассеиваться. Облако отсвечивало мрачным оранжево-красным цветом, как будто солнце решило зайти в середине дня.

«Огненный взрыв», — подумал Стью.

Они все погибли там, в Лас-Вегасе. Кто-то зазевался, и ядерное оружие взорвалось… огромная бомба, судя по виду и ощущениям. Может быть, взорвался целый склад. Глен, Ларри, Ральф… даже если они и не добрались до Лас-Вегаса и все еще продолжают идти… Они наверняка слишком близко, чтобы изжариться заживо.

Рядом с ним жалобно заскулил Кин.

Осадки. В какую сторону дует ветер?

Разве это важно?

Он вспомнил о своей записке к Франни. Было очень важно добавить то, что он только что узнал. Если ветер понесет радиоактивные осадки на восток, то это может доставить им множество проблем… но самое важное — они должны знать, что если Лас-Вегас был оплотом темного человека, то теперь он стерт с лица земли. И вместе с ним исчезли люди, как и смертоносные игрушки, лежащие и ждущие, чтобы их подняли. Он обязан дописать об этом.

Но не теперь. Сейчас он слишком устал. Подъем измучил, полностью лишил его сил, а вид огромного грибообразного облака истощил его даже больше. Стью не чувствовал никакого ликования, лишь глухую тоску и усталость. Он лег на асфальт, и его последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, было следующее: «Сколько мегатонн?» Едва ли кто-нибудь узнает это или захочет узнать.

Проснулся он после шести. Грибообразное облако исчезло, но небо на западе стало зловеще-красным, как яркий рубец ожога. Стью подполз к линии обрыва и лег, снова чувствуя неимоверную усталость. Его снова трясло, поднялась температура. Он притронулся ко лбу, пытаясь определить, какая у него температура. Пожалуй, больше ста градусов.

Появился Кин с зажатым в пасти кроликом. Он положил тушку к ногам Стью и завилял хвостом, ожидая похвалы.

— Хорошая собака, — устало произнес Стью. — Молодец.

Кин завилял хвостом еще быстрее. «Да, я хорошая собака», — казалось, соглашался он. Но он продолжал смотреть на Стью, как бы ожидая еще чего-то. Ритуал был исполнен не до конца. Стью попытался понять, чего же не хватает. Мысли сменяли одна другую очень медленно; пока он спал, кто-то, казалось, залил их клеем.

— Хорошая собака, — повторил он и взглянул на кролика. Затем вспомнил, хотя и не был уверен, что у него остались спички.

— Апорт, Кин, — сказал он, в основном чтобы доставить приятное собаке. Пес побежал прочь и вскоре натаскал достаточно сухих веток.

Спички у Стью были, но дул сильный ветер, да и руки у него дрожали. Ему понадобилось много времени, чтобы развести костер. Лишь десятой спичкой он развел костерок, но тут же сильный порыв ветра задул огонь. Стью снова развел костер, заботливо закрывая костер телом и руками. У него осталось лишь восемь спичек. Он зажарил кролика, дал Кину его половину, а сам съел лишь немного. Стью подвинул Кину то, что осталось, но пес не стал есть. Он посмотрел на кролика, а затем жалобно заскулил.

— Ешь, мальчик, я не могу.

Кин принялся есть. Стью посмотрел на собаку и вздрогнул. Два его одеяла, конечно же, остались внизу.

Солнце садилось, запад полыхал буйством красок. Стью подумал, что это самый живописный закат, когда-либо виденный им в жизни… и он был отравленным. Он вспомнил, как некий лектор в начале шестидесятых с энтузиазмом рассказывал, что после испытаний ядерной бомбы целые недели наблюдались великолепнейшие закаты.

Из оврага, держа чтo-то в зубах, выбрался Кин — это было одеяло. Пес опустил одеяло на колени Стью.

— Эй, — гладя Кина, произнес Стью. — Ну ты и собака, тебе известно это?

Пес завилял хвостом, показывая, что ему это известно.

Стью завернулся в одеяло и передвинулся поближе к костру. Кин лег рядом, и вскоре оба заснули. Но сон Стью был поверхностным и тревожным, переходящим в бред. После полуночи он потревожил Кина, закричав во сне.

— Хэп! — крикнул он. — Отключи-ка лучше свои бензоколонки! Он приближается! Темный человек идет за тобой! Отключи бензоколонки! Он едет в старой машине!

Кин снова жалобно заскулил. Человек болен. Он чувствовал запах болезни, смешанный с новым запахом. Черным. Этот же запах был у кроликов, которых он выискивал. Этот же запах был у волка, которого он распотрошил у дома матушки Абигайль в Хемингфорде. Так же пахли города, через которые он проходил в поисках Глена Бейтмена. Это был запах смерти. Если бы он мог напасть на него и изгнать из этого Человека, он не раздумывая сделал бы это. Но запах был внутри Человека.

Человек вдыхал хороший воздух, а выдыхал запах подступающей смерти, и оставалось только наблюдать и ждать конца. Кин снова заскулил, а потом заснул.

На следующее утро Стью весь горел. Миндалины распухли. Глаза горели.

Я умираю… да, это конец.

Подозвав Кина, он вытащил записку из брелока, дописал печатными буквами все, что видел, и положил записку обратно. Затем лег и заснул. А потом снова наступила темнота. И еще один ужасающе живописный закат полыхал на западе. А Кин принес на ужин суслика.

— И это все, что ты смог раздобыть?

Кин виновато повилял хвостом, на его морде застыло что-то вроде сконфуженной улыбки.

Стью поджарил суслика, разделил его и съел свою часть почти полностью. Мясо было жестким, имело неприятный вкус, и потом Стью мучили колики.

— Я хочу, чтобы ты вернулся в Боулдер после моей смерти, — сказал он собаке. — Ты вернешься и отыщешь Франни. Найдешь Франни. Хорошо, собака?

Кин с сомнением завилял хвостом.

А час спустя желудок снова предупредил Стью, и он как раз вовремя приподнялся на локте и отвернулся в сторону, чтобы не испачкать себя вырвавшимся из него сусликом.

— Дерьмо, — печально пробормотал он и впал в забытье.

Проснувшись глубокой ночью, Стью приподнялся на локтях, голова его гудела и кружилась от высокой температуры. Костер догорел. Но это было уже не важно. Ему и так скоро конец.

Его разбудил неясный шум в тишине. Щебенка и камни. Скорее всего, это Кин выбирается из оврага… Но Кин спал рядом с ним. Пес проснулся тотчас же, как только Стью взглянул на него. Через секунду он уже вскочил, из его горла вырвалось грозное рычание. Шум осыпающегося щебня. Кто-то — что-то — поднимался наверх.

Стью с трудом сел. «Это он, — подумал Стью. — Он был там, но ему удалось выбраться. А теперь он здесь, и он собирается убить меня прежде, чем это сделает грипп».

Кин зарычал еще громче. Шерсть его встала дыбом, голова угрожающе опустилась. Теперь шорох раздавался ближе. Стью слышал тяжелое дыхание. Затем последовала пауза, достаточно продолжительная, чтобы Стью успел смахнуть пот со лба. А еще через мгновение темная фигура появилась на краю оврага — голова и плечи на фоне звездного неба.

Кин, все так же рыча, подошел ближе.

— Эй! — произнес ошеломленный, но такой знакомый голос. — Эй, это ты, Кин? Ты?

Рычание немедленно прекратилось. Пес весело помчался вперед, виляя хвостом.

— Нет! — прохрипел Стью. — Это трюк. Кин!..

Но Кин радостно прыгал вокруг фигуры, наконец-то выбравшейся на шоссе. И эта фигура… что-то в этой фигуре было знакомым. Она приближалась к Стью, а Кин бежал за ней по пятам. Стью облизнул губы и приготовился защищаться, если это будет необходимо. Он подумал, что сможет провести один отличный удар, даже пару.

— Кто это? — окликнул он. — Кто здесь?

Темная фигура остановилась, затем заговорила.

— Это Том Каллен, вот кто это. Да. Л-У-Н-А, что значит Том Каллен, а кто ты?

— Стью, — ответил он, и ему показалось, что его голос доносится издалека. Все теперь казалось таким далеким — Привет, Том. Рад тебя видеть. — Но он не увидел Тома, по крайней мере в эту ночь. Стью потерял сознание.

Он пришел в себя около десяти утра второго октября, хотя ни он, ни Том не знали, какое теперь число. Том разжег большой костер и укутал Стью в свой спальный мешок и свои одеяла. Том сидел рядом с костром и поджаривал кролика. Кин удовлетворенно лежал на земле между двумя людьми.

— Том… — выдавил из себя Стью.

Том подошел. Стью увидел, что тот отпустил бороду; теперь он лишь отдаленно, напоминал человека, покинувшего Боулдер пять недель назад. Его синие глаза вспыхнули радостью.

— Стью Редмен! Наконец-то ты очнулся, да! Я очень рад. Как здорово снова увидеть тебя. Что ты сделал со своей ногой? Думаю, сломал. Я однажды тоже сломал ногу. Спрыгнул со стога сена и сломал ногу. Бил ли меня отец? О да! Это было еще до того, как он сбежал с официанткой.

— Моя тоже сломана. Да еще как. Том, я ужасно хочу пить…

— О, вот вода. Держи!

Он передал Стью пакет от молока. Вода была чистой и вкусной. Никакого ила. Стью жадно выпил все, до последней капли.

— Делай все медленно и легко, — сказал Том. — Вот тебе и входной билет. Медленно и легко. Как здорово тебя видеть. Ударил ногу, ведь так?

— Да, я сломал ее. Где-то около недели назад. — Стью выпил еще воды, но на этот раз не всю. — Но случилось кое-что похуже перелома. Я ужасно болен, Том. Температура. Послушай, Том.

— Да! Том слушает. Скажи, что нужно сделать. — Том подался вперед, и Стью подумал: «Да, он выглядит поумневшим. Возможно ли это? Где был Том? Знает ли он что-нибудь о Судье? О Дайане?». О многом нужно поговорить, но сейчас для этого неподходящее время. Ему становится хуже. В груди хрипит и что-то перекатывается. Симптомы супергриппа. Это действительно казалось забавным.

— Мне нужно сбить температуру, — сказал он Тому. — Это первое. Мне нужен аспирин. Ты знаешь, что такое аспирин?

— Конечно. Аспирин. Для быстрого снятия болей.

— Да, именно так. Ты пойдешь по дороге, Том. Заглядывай в ящички под приборной доской всех машин, которые встретятся тебе по дороге. Ищи аптечку первой помощи — скорее всего, это коробочка с красным крестом. Когда ты найдешь аспирин, возвращайся сюда. А если в какой-нибудь машине походные принадлежности, то прихвати с собой палатку. Хорошо?

— Хорошо. — Том встал. — Аспирин и палатку, тогда тебе снова станет лучше, правильно?

— Ну, это начало.

— Скажи, — спросил Том, — а как Ник? Он снился мне. Во сне он говорил мне, куда идти, потому что во сне он мог разговаривать. Во сне все так забавно, правда? Но Когда я пытался заговорить с ним, он всегда уходил. С ним ведь все в порядке? — Том с тревогой взглянул на Стью.

— Не теперь, — ответил Стью. — Я… я не могу сейчас говорить. Не об этом. Принеси аспирин, хорошо? А затем мы поговорим.

— Ладно… — Но страх серым облаком застыл на лице Тома.

— Кин, пойдешь с Томом?

Кин не возражал. Они ушли, направившись на восток. Стью лег и прикрыл глаза рукой.

Когда Стью снова очнулся, уже смеркалось. Том тряс его за плечо.

— Стью, проснись! Проснись, Стью!

Он открыл глаза, испуганный тем, чтo время теперь делало неимоверные скачки. Том помог ему сесть, а когда Стью сел, то захлебнулся от кашля. Он кашлял так долго и сильно, что чуть снова не потерял сознание. Том тревожно наблюдал за ним. Но понемногу Стью пришел в себя. Он плотнее завернулся в одеяла. Он снова весь дрожал.

— Что ты нашел, Том?

Том протянул ему аптечку. Там был бинт, меркурохром и большой пузырек анацина. Стью был ошеломлен, когда не смог сам отвинтить пробку. Это сделал Том. Стью запил три таблетки анацина водой.

— Я нашел еще вот это, — сказал Том. — Это было в машине, набитой походными принадлежностями, но палатки там не оказалось. — Это был большой, теплый спальный мешок на двоих.

— Да, это великолепно. Почти так же здорово, как и палатка. Ты молодчина, Том.

— И это. Нашел в той же машине. — Том достал из кармана куртки полдюжины пакетиков из фольги. Стью не мог поверить своим глазам. Концентраты. Яичный порошок. Груши. Сухой бульон. — Это ведь еда, Стью? На них картинки с едой.

— Это продукты, — согласился Стью. — Кажется, это единственный вид продуктов, которые я могу есть. Можем ли мы вскипятить немного воды? У нас ведь нет ни котелка, ни чайника.

— Я найду что-нибудь.

— Хорошо.

— Стью…

Стью посмотрел на встревоженное, печальное, все еще детское, несмотря на бороду, лицо и медленно покачал головой.

— Мертв, Том, — мягко произнес он. — Ник умер. Почти месяц назад. Это был… политический акт. Ты бы сказал, что это убийство, террористический акт. Мне очень жаль.

Том опустил голову, и при свете костра Стью увидел, как слезы капают ему на колени. Они падали серебряным дождем. Но слезы эти были безмолвными. Наконец Том поднял голову, синие глаза его были ярче, чем когда-либо. Он вытер их ладонью.

— Я знал это, — хрипло произнес он. — Я не хотел думать об этом, но я знал. Да. Он всегда поворачивался ко мне спиной и уходил. Он был для меня самым главным человеком в жизни, самым важным, Стью, — знал ли ты это?

Стью сжал огромную ладонь Тома.

— Я знал, Том.

— Да, он был Л-У-Н-А, это значит — самым главным человеком. Я ужасно тосковал по нему. Но я встречусь с ним в раю. Том Каллен встретит его там. И он сможет говорить, а я смогу думать. Правда?

— Это вовсе не удивит меня, Том.

— Плохой человек убил Ника. Том знает. Но Бог наказал этого плохого человека. Я видел. Рука Господа опустилась с небес. — Холодный порыв ветра пронесся по пустынной земле Юты, и Стью задрожал сильнее от его дыхания. — Наказал его за то, что он сделал с Ником и бедным Судьей. Да.

— Что ты знаешь о Судье, Том?

— Мертв! Его застрелили!

Стью печально кивнул.

— А Дайана? О ней тебе что-нибудь известно?

— Том видел ее, но ничего не знает. Они дали мне работу уборщика. А когда я однажды возвращался с работы, то видел Дайану за ее работой. Она меняла лампочки на уличных фонарях. Она посмотрела на меня и… — Том замолчал, а когда заговорил снова, то обращался скорее к себе, чем к Стью. — Увидела ли она Тома? Узнала ли она Тома? Том не знает. Но Том… думает… что она узнала. Но Том больше никогда не видел ее.

Вскоре Том ушел, взяв с собой Кина, а Стью задремал. Том вернулся не с большой жестяной банкой, на что в лучшем случае рассчитывал Стью, а с кастрюлей, достаточно большой даже для того, чтобы приготовить в ней рождественскую индейку. Очевидно, в пустыне были скрыты несметные сокровища. Стью улыбнулся, несмотря на то что губы у него, обметанные волдырями, появившимися в результате лихорадки, сильно болели.

А через полчаса еда уже была готова. Стью ел аккуратно, разминая овощи в кашицу. Он доел все и почувствовал себя немного лучше. А вскоре после ужина они с Томом уснули. Кин улегся между ними.

— Том, послушай меня.

Том склонился к большому, теплому спальному мешку Стью. Это было следующим утром. На завтрак Стью съел совсем немного, горло у него болело и сильно опухло, суставы ломило. Кашель стал сильнее, анацин не помог сбить температуру.

— Мне нужно в помещение, и еще нужны лекарства, иначе я умру. И сделать это нужно сегодня. Самый близкий город — это Грин-Ривер, да и тот в шестидесяти милях на восток отсюда. Мы поедем.

— Том Каллен не умеет водить машину. Нет!

— Да, я знаю. Мне предстоит трудная работенка. Ведь кроме того, что я болен, у меня еще и не та нога сломана.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно… потом. Очень тяжело объяснять. Нам сейчас не об этом нужно беспокоиться. Сейчас главная проблема в том, чтобы завести машину. Большинство машин стоят без движения уже больше трех месяцев. Аккумуляторы, наверное, уже совсем сели, как перестоявшее тесто. Поэтому будем уповать на то, что нам повезет. Нужно найти одну из машин с обыкновенной коробкой передач, но чтобы она стояла на вершине одного из холмов. А это мы сможем сделать. Местность здесь холмистая. — Стью не стал добавлять, что машина должна быть в хорошем состоянии, в ней должен иметься бензин… и ключ зажигания. Все эти киношные парни, конечно, знают, как завести машину напрямую, но Стью это известно не было.

Он взглянул на затянутое тучами небо.

— Большая часть работы ляжет на тебя, Том. Тебе придется стать моими ногами.

— Хорошо, Стью. А когда мы раздобудем эту машину, мы вернемся в Боулдер? Том хочет в Боулдер, а ты?

— Больше всего на свете, Том. — Стью взглянул на Скалистые горы, смутной тенью вздымавшиеся на горизонте. Выпал ли уже снег на высоких перевалах? Почти наверняка. А если и не выпал, то произойдет это очень скоро. Зима рано приходит в эти забытые Богом места. — Но на это может уйти много времени, — добавил он.

— И как же мы начнем?

— Сделаем носилки.

— Носил…

Стью передал Тому свой складной нож.

— Нужно проделать дыры на концах этого спального мешка. По одной вверху и внизу.

Им понадобился почти час, прежде чем носилки были готовы. Том отыскал пару прямых палок, принес также веревку из того же грузовика, в котором он нашел кастрюлю, и этой веревкой они скрепили шесты. Когда дело было сделано, то Стью это показалось более безумной и рискованной затеей, чем даже те носилки, которыми пользовались индейцы.

Том взялся за шесты и с сомнением оглянулся через плечо.

— Ты устроился, Стью?

— Да. — Стью думал, сколько сможет выдержать это сооружение. — Я очень тяжелый, Том?

— Не очень. Я смогу тащить тебя очень долго. Поехали!

Они тронулись в путь. Овраг, где Стью сломал ногу — и где он вне всякого сомнения умер бы, — медленно удалялся. Несмотря на слабость и боль, Стью испытывал нечто вроде ликования. Хорошо, что не здесь. Он умрет в другом месте и, возможно, очень скоро, но это не произойдет в той грязной яме. Спальный мешок раскачивался, убаюкивая Стью, и он задремал. Том тащил его под низким небом, затянутым тучами. Кин бежал рядом.

Стью проснулся, когда Том опустил носилки.

— Прости, — извиняющимся тоном произнес Том. — Я хочу немного передохнуть. — Он сжимал и разжимал затекшие руки.

— Отдыхай сколько потребуется, — сказал Стью. — Неторопливый выигрывает гонку. — В голове у него гудело. Стью проглотил две таблетки анацина, не запивая водой. При этом он испытал ощущение, будто горло его стало наждачной бумагой, по которой некая садистская душа чиркала спичками. Стью проверил крепления спального мешка. Как он и ожидал, узлы ослабели, но еще было не так плохо. Их путь пролегал вверх по длинному склону холма, как раз на такой подъем и рассчитывал Стью. С такого склона протяженностью не менее двух миль машина с рассоединенным сцеплением может съехать. И ее даже можно будет завести.

Он посмотрел налево, где стоял сливового цвета «триумф». Скелет в ярком шерстяном свитере склонился над рулем. В «триумфе» ручная передача, но никакие силы мира не помогут ему забраться с разбитой ногой в маленькую кабину.

— Сколько мы прошли? — спросил он Тома, но тот только пожал плечами. «Должно быть, много», — подумал Стью. Том тащил носилки часа три, прежде чем остановился передохнуть. Это говорило о его феноменальной силе. Прежний пейзаж скрылся из вида. Том, по силе не уступающий молодому быку, прошел миль пять или шесть, пока он дремал. — Отдыхай сколько хочешь, — повторил Стью. — Не переутомляй себя.

— С Томом все в порядке.

Том с аппетитом проглотил обильный завтрак, а Стью съел совсем немного. И они снова тронулись в путь. Дорога продолжала неуклонно идти вверх, и Стью начинал понимать, что это именно такой холм, какой им был нужен. Если они минуют его, не обнаружив подходящей машины, то понадобится часа два, прежде чем они доберутся до следующего. А потом стемнеет. И судя по тучам в небе, пойдет дождь или снег. Морозная ночь, сырость. И прощай, Стью Редмен.

На дороге застыл «шевроле-седан».

— Стоп, — прохрипел Стью, и Том опустил носилки. — Загляни в эту машину. Посчитай педали внизу. И скажи мне, сколько их — две или три.

Том подбежал и распахнул дверцу машины. Мумия в цветастом платье вывалилась оттуда, словно оброненная ненароком не совсем удачная шутка. Сумочка упала рядом, из нее выпали косметика и деньги.

— Две, — сообщил Том.

— Хорошо. Пошли дальше.

Том вернулся, набрал полную грудь воздуха и взялся за шесты носилок. Через четверть мили они наткнулись на «фольксваген-фургон».

— Хочешь, чтобы я посчитал педали? — спросил Том.

— Нет, не надо. — У фургона были спущены три колеса.

Стью уже начало казаться, что они не найдут ничего подходящего; удача не на их стороне. Они миновали еще один фургон, у него было спущено лишь одно колесо, которое можно было бы легко заменить, но, как и у «шеви-седана», у этой машины было только две педали. А это означало, что здесь автоматическая передача, следовательно, этот автомобиль им не подходит. Они двинулись дальше, подъем становился круче. Впереди Стью увидел еще одну машину, их последний шанс. Сердце забилось у него в груди. Это был очень старый «плимут», самое позднее выпуска 1970 года. Удивительно, но все четыре колеса были целы, правда, автомобиль проржавел и был помят. Явно этот металлолом никто даже не пытался чинить; Стью такой тип машин был знаком по его жизни в Арнетте. Старый аккумулятор, скорее всего, протекал, масло, должно быть, чернее ночи в угольной шахте, зато руль был обтянут розовым плюшем, а с зеркальца заднего обзора свисал игрушечный пудель с бегающими глазками.

— Проверить? — спросил Том.

— Думаю, да. Нищие ведь не выбирают.

Начал моросить холодный дождь.

Том, перейдя дорогу, заглянул в пустую машину. Стью дрожал внутри своего спального мешка. Наконец Том вернулся.

— Три педали, — сообщил он.

Стью попытался обдумать сложившуюся ситуацию. В голове у него продолжало гудеть. Старый «плимут», вне всякого сомнения, был проигрышным вариантом. Они смогут проехать только на другую сторону холма, но тогда все машины будут направлены вверх. Возможно, им удастся найти машину со стандартной передачей на другой стороне холма… но тогда уже будет темно.

— Том, помоги мне подняться.

Тому удалось поставить его на ноги, не причинив при этом сломанной ноге Стью особых неудобств. В голове у Стью гудело. Черные кометы проносились перед глазами, он снова чуть не потерял сознание. Стью обнял Тома за шею.

— Отдохнем, — пробормотал он. — Отдохнем…

Стью не имел ни малейшего представления, сколько они простояли вот так. Том крепко поддерживал его, пока Стью пребывал в сером тумане полусознания. Когда наконец-то в голове у Стью прояснилось и мир вновь начал приобретать прежние краски, Том по-прежнему спокойно поддерживал Стью. Морось перешла в нудный, холодный дождь.

— Том, помоги мне дойти до машины.

Том обнял Стью за талию, и они кое-как доковыляли до старенького «плимута».

— Нужно открыть капот, — пробормотал Стью. Пот градом струился по его лицу, тело сотрясала дрожь. Кое-как он нашел кнопку, открывающую капот, но не смог нажать на нее. Он потянул руку Тома к кнопке, и капот открылся.

Двигатель был такой, каким и ожидал увидеть его Стью, — грязный, со следами неаккуратного ремонта. Но аккумулятор превзошел все ожидания. Не слишком новый, но с гарантией до февраля 1991 года. Скорее всего, он был куплен не позднее мая прошлого года.

— Нажми на гудок, — попросил Стью, прислонившись к машине. Раньше он не задумывался над смыслом выражения, что утопающий хватается за соломинку, но теперь понимал это. Его последним шансом на выживание была эта старая жестянка.

Раздался громкий гудок. Отлично. Если есть еще и ключ зажигания, то стоит попробовать. Возможно, сначала нужно было проверить наличие ключа. Но даже если ключа не окажется, они все равно как-нибудь заведут эту машину.

Стью опустил капот и всем телом навалился на него. Затем допрыгал до водительской дверцы и заглянул внутрь, ожидая увидеть пустое отверстие для ключей зажигания. Но ключи были на месте, на брелоке из искусственной кожи с инициалами «А.С.». Осторожно нагнувшись, Стью повернул ключ. Стрелка на щитке, отмечающем количество бензина, медленно поползла вверх и показала, что бак заполнен больше чем на четверть. Это было загадкой. Почему же тогда владелец машины, этот А.С., пошел пешком, если мог преспокойно, ехать?

Стью подумал о Чарльзе Кэмпионе, когда тот, умирая, наехал на бензоколонку Хэпа. У старины А.С. был супергрипп. В последней стадии. Он остановился, выключил двигатель — не потому, что думал об этом, а потому, что это была выработанная годами привычка, — и вышел. Возможно, он бредил. Смеясь, распевая песни, бормоча и хихикая, он брел по пустынной земле Юты и нашел в ней последний приют. А четыре месяца спустя появились Стью Редмен и Том Каллен и — оп-хоп! — ключи на месте, аккумулятор почти новый, даже бензин есть…

Рука Господа.

Разве не то же говорил Том о Лас-Вегасе? «Рука Господа опустилась с неба». И возможно, Господь приберег этот старенький «плимут» именно для них, как манну небесную в пустыне. Это было безумной мыслью, но не более безумно, чем столетняя негритянка, ведущая кучку беженцев в землю обетованную.

— И она до сих пор еще печет бисквиты, — прохрипел Стью. — До самого конца она сама пекла бисквиты.

— Что, Стью?

— Да так, ничего, Том. Иди сюда. — Том подошел к нему.

— Мы сможем поехать? — с надеждой спросил он.

Стью опустил водительское сиденье, чтобы Кин мог прыгнуть внутрь, что тот и сделал, предварительно обнюхав кабину.

— Не знаю. Молись, чтобы она завелась.

— О'кей, — согласился Том.

Стью понадобилось не менее пяти минут, чтобы сесть за руль. Он сел наискосок, почти на то место, где обычно посередине сидел бы второй пассажир. Кин, часто дыша, улегся на заднем сиденье. В машине валялись пакетики «Макдональдс», обертки от «Тако белл».

Стью повернул ключ. Старый «плимут», потарахтев секунд двадцать, тихонько дернулся. Стью снова нажал на гудок, но на этот раз раздался только слабый звук. Том помрачнел.

— Мы еще не поладили с ней, — сказал Стью. Он надеялся, что ток еще не поступил в аккумулятор. Стью выжал сцепление. — Открой дверцу и подтолкни машину, а затем прыгнешь внутрь.

Том с сомнением произнес:

— Разве машина повернута в нужную нам сторону?

— Пока нет. Но если нам удастся завести эту таратайку, мы поспешим исправить положение.

Том выбрался наружу и стал толкать машину. «Плимут» покатился. Когда стрелка спидометра показала 5 миль в час, Стью хрипло крикнул:

— Прыгай, Том!

Том прыгнул внутрь и захлопнул дверцу. Стью повернул ключ и стал ждать. Рулевое управление мало что давало при выключенном двигателе, и Стью понадобились все его убывающие силы, чтобы держать машину прямо. Стрелка спидометра доползла до 10, 15, 20. В тишине они катились вниз по склону, по которому Том почти все утро тащил Стюарта вверх. Морось собиралась на лобовом стекле, покрывая его мелкими каплями. Стью слишком поздно понял, что они оставили носилки позади. Теперь уже 25 миль в час.

— Она не заводится, Стью, — встревоженно произнес Том.

Тридцать миль. Достаточно.

— Ну, а теперь помогай, нам Бог, — сказал Стью и выжал сцепление. «Плимут» дернулся. Мотор закашлял, зачихал, затрещал и заглох. Стью застонал как от разочарования, так и от пронзительной боли в сломанной ноге.

— Черт! — крикнул он и снял ногу с педали. — Нажми на педаль ты, Том! Рукой!

— Это которую? — с тревогой в голосе спросил Том.

— Которая длиннее!

Том опустился на колени и дважды нажал на газ. Машина снова набирала скорость, и Стью заставил себя подождать. Они спустились уже почти до середины склона.

— Давай! — крикнул он, и Том снова выжал руками сцепление.

«Плимут» взревел. Кин залаял. Черный дым вырвался из ржавой выхлопной трубы, постепенно меняя цвет на голубой. И машина поехала, рывками, пропуская два цилиндра, но поехала. Стью включил третью передачу и снова нажал на газ, орудуя левой ногой.

— Мы едем, Том! — ликовал он. — Теперь мы на коне!

Том издал радостный крик. Кин лаял, виляя хвостом. В своей прежней жизни, когда он был еще Большим Стивом, он часто ездил в машине со своим хозяином. Как здорово было снова ехать, теперь с новыми хозяевами!

Они доехали до U-образного поворота между западной и восточной полосами дороги. «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА» — строго предупреждал знак. Стью удалось развернуть машину на восточную полосу. Он снова переключится на третью скорость и немного расслабился, задыхаясь и пытаясь утихомирить сердцебиение. Темнота хотела вернуться и поглотить его, но он не позволил случиться этому. А через пару минут Том заметил ярко-оранжевый спальный мешок, служивший Стью носилками.

— Пока! — весело попрощался с ним Том. — Пока, а мы едем в Боулдер, да!

«Сегодня меня удовлетворил бы и Грин-Ривер», — подумал Стью.

Они добрались до городка уже после наступления темноты. Стью осторожно вел «плимут» на малой скорости по темным улицам, то и дело объезжая оставленные машины. Он припарковался на Мейн-стрит перед отелем. Это было мрачное трехэтажное здание, и Стью подумал, что «Уолдорф-Астории» нечего опасаться за свою популярность. Голова у него снова сильно кружилась, и ощущение реальности то и дело уплывало куда-то. За последние двадцать миль машина, казалось, наполнилась людьми. Франни. Ник Андрос. Норм Брюетт. Один раз Стью обернулся — ему показалось, что Крис Ортега, бармен из «Головы индейца», целится в него из пистолета.

Устал. Уставал ли он так же когда-нибудь?

— Здесь, — пробормотал он. — Мы вынуждены переночевать здесь, Ник. Я абсолютно вымотан.

— Я Том, Стью. Том Каллен. Да.

— Том, хорошо. Мы отдохнем здесь. Можешь помочь мне?

— Конечно. Как ты здорово завел эту машину.

— У тебя нет сигареты? Умираю хочу курить. — Стью упал на руль.

Том выбрался из машины и отнес Стью в отель. В вестибюле было темно и сыро, но там был камин, а рядом поленья. Том уложил Стью на обшарпанный диван, над которым висела огромная голова лося, а затем стал разжигать камин, в то время как Кин обнюхивал и обследовал помещение. Дыхание Стью было замедленным и хриплым. Время от времени он что-то бормотал, вскрикивая, отчего у Тома кровь стыла в жилах.

Когда огонь запылал вовсю, Том прошел по комнатам и принес подушки и одеяла для себя и Стью. Он подвинул диван, на котором стал Стью, поближе к огню, а затем улегся рядом с ним. Кин пристроился с другой стороны, так что они согревали больного своим теплом.

Том смотрел в потолок, испещренный трещинами, по углам собралась паутина. Стью был очень болен, и Том сильно беспокоился. Если Стью снова проснется, Том спросит его, чем можно помочь. Но предположим… предположим, он не проснется?

Снаружи завывал ветер, пытаясь ворваться внутрь. В окна барабанил дождь. К полуночи, когда Том наконец-то уснул, температура понизилась еще на четыре градуса, пошел дождь со снегом. Далеко на западе формировалось облако радиоактивных осадков, которое переместится в сторону Калифорнии, неся смерть еще очень многим.

Часа в два ночи Кин, подняв морду, жалобно заскулил. Том Каллен встал с дивана. Глаза его были пусты и широко раскрыты. Пес снова заскулил, но Том не обратил на него никакого внимания. Он направился к двери и вышел в бушующую ночь. Кин подбежал к окну, положил лапы на подоконник и смотрел вслед Тому, жалобно скуля. Затем вернулся и лег рядом со Стью.

Снаружи ревел и свирепствовал ветер.

Глава 15

— Ты знаешь, я чуть не умер, — сказал Ник. Он шел рядом с Томом по пустынному тротуару. Ветер монотонно завывал, с неба сыпался снег с дождем.

Том проснулся и вышел на улицу. Но он не проснулся — не совсем, — и с ним был Ник. Снег бил по его щекам.

— Правда? — спросил Том. — Боже мой!

Ник рассмеялся. Голос его был тих и музыкален, приятный голос. Тому нравилось слушать его.

— Конечно, правда. Грипп не смог свалить меня, но это чуть не сделала небольшая царапина на ноге. Вот, посмотри-ка.

Не обращая внимания на холод, Ник расстегнул джинсы и спустил их. Том сгорал от любопытства, ничем не отличаясь от любого мальчишки, которому предложили посмотреть на родинку, поросшую волосами, рану или татуировку. По ноге Ника извивался уродливый шрам, уже слегка затянувшийся. Он начинался от бедра и оканчивался ниже колена.

— И это почти убило тебя?

Ник натянул джинсы и застегнул их.

— Рана была неглубокой, но я занес инфекцию. Инфекция — это когда болезнетворные микробы попадают внутрь. Инфекция — это самая опасная штука, Том. Именно инфекция позволила вирусу гриппа убить почти всех людей. И инфекция — это именно то, что заставляет людей изобретать все новые и новые вирусы. Инфекция ума.

— Инфекция, — удивленно прошептал Том. Они снова шли по тротуару.

— Том, у Стью инфекция.

— Нет… нет, не говори так, Ник… ты пугаешь Тома Каллена, нет!

— Я знаю, что пугаю, извини, Том. Но ты должен знать. У него двустороннее воспаление легких. Он почти две недели спал на холоде. Ты должен кое-что сделать для него. Но все равно он может умереть. Ты должен быть готов к этому.

— Нет, не…

— Том! — Ник положил руку на плечо Тому, но Том ничего не почувствовал… будто рука Ника была не что иное, как дым. — Если он умрет, то ты и Кин должны продолжать путь. Ты должен вернуться в Боулдер и рассказать, что ты видел Десницу Господню в пустыне. Если на то будет воля Божья, Стью пойдет с тобой… немного погодя. А если Господь пожелает взять его к себе, то он умрет. Как я.

— Ник, — взмолился Том. — Пожалуйста…

— Я показал тебе свою ногу с определенной целью. Существуют таблетки против инфекции. В таких местах.

Том оглянулся и с удивлением увидел, что они уже не на улице. Они были в темном помещении. В аптеке.

— Да, сэр. Чем могу быть полезен?

Том обернулся. За прилавком стоял Ник в белом халате.

— Ник?

— Да, сэр. — Ник начал выставлять перед Томом маленькие пузырьки — Это пенициллин. Очень хорошо помогает при пневмонии. Это ампициллин, а это амоксициллин. Тоже хорошее лекарство. А это V-циллин, в основном его дают детям, и он сможет помочь, если другие препараты окажутся неэффективными. Ему нужно пить побольше жидкости, соков. Но, возможно, ты не найдешь соки. Поэтому давай ему это — таблетки витамина С. А еще ходи с ним…

— Я не смогу запомнить все это! — простонал Том.

— Боюсь, тебе придется. Потому что больше никого нет. Ты один.

Том расплакался. Ник, подавшись вперед, замахнулся. Хлопка не последовало — снова это ощущение, что Ник всего лишь дым, который пролетел мимо него, возможно, сквозь него, — но Том почувствовал, что его голова все равно откинулась назад. Казалось, внутри нее что-то щелкнуло.

— Прекрати! Теперь ты не можешь оставаться ребенком, Том! Будь мужчиной! Ради Бога, будь мужчиной!

Том, раскрыв глаза и схватившись рукой за щеку, смотрел на Ника.

— Ходи с ним, — сказал Ник. — Тащи его, если понадобится, но обязательно поднимай со спины.

— Он сам не свой, — пробормотал Том. — Он кричит… зовет людей, которых нет рядом.

— У него бред. Все равно заставляй его ходить. Любым способом. Заставляй его принимать пенициллин, по одной таблетке каждые четыре часа. Давай ему аспирин. Держи его в тепле. И молись. Это все, чем ты можешь помочь ему.

— Хорошо, Ник. Хорошо, я попытаюсь быть мужчиной. Я постараюсь запомнить. Но как я хочу, чтобы ты был здесь, да!

— Делай все возможное, Том. Вот и все.

Ник исчез. Том проснулся и обнаружил, что стоит в пустой аптеке перед прилавком, на котором выстроились в ряд четыре пузырька с таблетками. Том очень долго смотрел на них, а затем положил лекарства в карман.

Том вернулся в четыре часа утра, его куртка покрылась ледяной коркой. На востоке занималась заря. Кин лаял, заходясь от радости. Стью застонал и проснулся. Том присел перед ним на корточки.

— Стью?

— Том? Мне трудно говорить.

— Я принес лекарство, Стью. Ник показал мне. Ты будешь принимать его и выздоровеешь. Тебе нужно выпить таблетку прямо сейчас.

Из сумки Том достал четыре пузырька с таблетками и большую бутылку «Гаторада». Ник ошибался насчет соков. В супермаркете Грин-Ривер был большой запас консервированных соков.

Стью, близко поднеся к глазам лекарства, рассматривал их.

— Том, где ты взял это?

— В аптеке. Это Ник дал их мне.

— Нет, правда?

— Правда! Правда! Сначала ты должен принять пенициллин и выяснить, помогает ли он. В которой из них пенициллин?

— В этой… но, Том…

— Нет. Ты должен. Так сказал Ник. А еще тебе нужно ходить.

— Я не могу ходить. У меня сломана нога. И я болен. — Голос Стью становился капризным, раздраженным. Это был голос болезни.

— Ты обязан. Или я заставлю тебя, — сказал Том.

Стью терял связь с реальностью. Том засунул ему таблетку в рот, и Стью рефлекторно проглотил ее, запив соком, чтобы не закашляться. Но он все равно начал кашлять, и Том постучал его по спине, как захлебнувшееся дитя. Затем он поднял Стью и, поддерживая его, стал полуносить-полуводить по комнате. Кин встревоженно следовал за ними по пятам.

— Пожалуйста, Господи, — произнес Том, — пожалуйста, Господи, пожалуйста…

Стью выкрикнул:

— Я знаю, где достать ей стиральную доску! Глен! Я видел их в витрине!

— Господи, пожалуйста, — взмолился Том. Голова Стью опустилась ему на плечо. Она казалась раскаленной. Волоча сломанную ногу, Стью сделал шаг.

Никогда еще Боулдер не казался таким далеким, как в это хмурое утро.

Борьба Стюарта с пневмонией длилась две недели. Он выпил целые литры «Гаторада», «V-8», грейпфруктового сока и множество апельсиновых напитков. Вряд ли он осознавал, что именно пьет. Мочеиспускание у него было частое и продолжительное. Он ходил под себя, как ребенок, и, как у ребенка, стул у него был желтый, жидкий и абсолютно невинный. Том менял ему белье и тщательно обмывал. Том водил его по вестибюлю отеля. И Том сидел по ночам у его изголовья не потому, что Стью мешал ему спать, а потому, что дыхание больного было едва слышным.

Через два дня от пенициллина у Стью появилась красноватая сыпь, и Том перевел его на ампициллин. Здесь дело пошло лучше. Утром седьмого октября, когда Том проснулся, Стью спал глубоким сном, намного спокойнее, чем в предыдущие ночи. Он сильно пропотел, но лоб у него был прохладным. Температура спала. Следующие двое суток Стью почти непрерывно спал. Тому с трудом удавалось разбудить его, чтобы дать таблетку и немного сахара, раздобытого им в ресторане отеля.

Одиннадцатого октября случился рецидив, и Том боялся, что это конец. Но температура была не очень высокой, а дыхание — не таким хриплым и затрудненным, как пятого и шестого числа.

Тринадцатого октября Том, очнувшись от дремоты, увидел, что Стью сидит, оглядываясь вокруг.

— Том, — прошептал он. — Я жив.

— Да, — радостно сказал Том. — Да!

— Я хочу есть. Ты можешь сварить мне суп, Том? С лапшой?

К восемнадцатому октября силы стали возвращаться к Стью. Он уже мог минут пять ходить по вестибюлю на костылях, которые Том принес ему из аптеки. Появился характерный зуд в срастающихся суставах. Двадцатого октября он впервые вышел на улицу, надев теплое белье и завернувшись в бараний тулуп.

День был теплый и солнечный, но дул прохладный ветер. В Боулдере еще была осень, вторая ее половина, осины покрылись багрянцем, но здесь все уже дышало зимой. Стью видел полоски белой крупки в местах, куда не проникал солнечный свет.

— Не знаю, Том, — сказал он. — Думаю, мы сможем добраться до Гранд-Джанкшен, но дальше… просто не знаю. В горах, должно быть, много снега. Да и все равно, пока я не рискую двигаться дальше. Мне нужно немного окрепнуть.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы окрепнуть, Стью?

— Не знаю, Том. Остается только ждать.

Стью не намеревался отправляться в путь слишком быстро — уж очень близко был он к смерти, и теперь наслаждался выздоровлением. Он хотел сначала окрепнуть. Они перебрались из вестибюля в два смежных номера на первом этаже отеля, а в комнате напротив обосновался Кин. Нога Стью действительно заживала, но из-за неправильно наложенных шин она не могла стать такой, как прежде, пока он не доберется до Джорджа Ричардсона, который вновь сломает ее и срастит правильно. Но до конца своих дней Стью будет прихрамывать.

Тем не менее Стью делал упражнения, тренировал ногу. Чтобы вернуть ноге хотя бы 75 % былой оперативности, потребуется много времени, и, насколько он мог судить, впереди у него была целая зима.

Двадцать восьмого октября Грин-Ривер припорошило почти пятидюймовым слоем снега.

— Если мы не тронемся в путь как можно быстрее, — сказал Стью, когда они с Томом выглянули в окно, — нам придется провести всю зиму в этом отеле.

На следующий день они сели в «плимут» и поехали к автозаправке на окраине городка. Здесь с частыми перерывами, — а Тому пришлось взять на себя всю тяжелую работу, — они заменили лысые шины задних колес на зимние. Стью обдумывал возможность поездки и принял довольно иррациональное решение попытать счастья. Том закончил операцию, загрузив четыре пятидесятифунтовые коробки с песком в багажник «плимута». Они выехали из Грин-Ривер в канун Дня Всех Святых и направились на восток.

К полудню второго ноября они добрались до Гранд-Джанкшен. Все утро по небу ползли свинцово-серые тучи, а когда они уже ехали по главной улице городка, первые снежинки начали опускаться на лобовое стекло «плимута». Во время их пути снег срывался несколько раз, но теперь небеса обещали настоящий снегопад.

— Напряги-ка зрение, — сказал Стью. — Мы здесь немного задержимся.

Том вытянул руку:

— Сюда! Мотель со звездочкой!

Мотелем со звездочкой оказался «Гранд-Джанкшен Холидей-инн». Под вывеской большие красные буквы приглашали: «БРО ПОЖАЛО В Г АНД ДЖАНК ЛЕТОМ '90! ИЮНЬ 12 — И ЛЬ 4!»

— Хорошо, — сказал Стью. — Пусть будет «Холидей-инн».

Он подъехал к мотелю и заглушил мотор «плимута», и тот, как они потом обнаружили, так больше никогда и не завелся. К двум часам дня снегопад превратился в сплошную белую завесу, опускавшуюся на землю беззвучно и, казалось, бесконечно. К четырем дня легкий ветер превратился в буран, разметая и кружа снежные столбы почти с галлюцинаторной скоростью. Снег шел всю ночь. Проснувшись на следующее утро, Том и Стью обнаружили Кина, сидящего перед двойными дверями вестибюля и смотрящего на застывший мир белизны. Лишь сойка перелетала с одной рябиновой ветки на другую, лакомясь алыми ягодами.

— Боже праведный, — прошептал Том. — Нас занесло снегом, правильно, Стью?

Стью кивнул.

— Как же мы доберемся до Боулдера?

— Будем ждать весны, — ответил Стью.

— Так долго? — Том выглядел ошарашенным, и Стью обнял широкие плечи этого мальчика-мужчины.

— Время пройдет незаметно, — сказал он, но сам не был уверен, что они смогут так долго ждать.

Стью, задыхаясь, стонал в темноте. Наконец он закричал и проснулся от собственного громкого крика в комнате мотеля. Приподнявшись на локтях и глядя широко раскрытыми глазами в темноту, он вздохнул и ощупью нашел кнопку настольной лампы на ночном столике. Он дважды нажал на нее, и сразу все стало на свои места. Забавно, как трудно умирает вера в электричество. Он опустил руку, поднял с пола фонарик и зажег его. Затем сел в кресло у письменного стола и взглянул на часы. Было четверть четвертого утра.

И снова этот сон. Сон о Франни. Кошмар.

Сон постоянно повторялся. Франни больно, лицо ее заливает пот. Ричардсон склонился между ее ногами, а Лори Констебл, стоя рядом, ассистирует ему.

«Тужься, Франни. Еще. Все хорошо».

Но видя угрюмые глаза Джорджа над маской, скрывающей его лицо, Стью понимал, что с Франни все не так уж хорошо. Что-то было плохо. Лори вытерла ее потное лицо и убрала волосы со лба.

«Ребенок идет боком».

Кто это сказал? Это был зловещий бестелесный голос, низкий, растянутый, как если бы пластинку-«сорокапятку» поставили на 33 оборота.

«Ребенок идет боком».

Голос Джорджа: «Позови Дика. Скажи ему, что нам, возможно, придется…»

Голос Лори: «Доктор, она потеряла много крови…»

Стью закурил сигарету. Она была ужасно вонючей и сырой, но после такого сна и это было хорошо. «Просто я переживаю, вот и снится такое. Вечно эта мысль, что если тебя нет рядом с ней, то все идет из рук вон плохо. Забудь, Стюарт; с ней все в порядке. Не все сны сбываются».

Но за последние полгода слишком многие сны сбылись. Ощущение, что ему показали предстоящие роды Франни, не покидало его. Он затушил наполовину выкуренную сигарету и тупо посмотрел на ровный свет фонарика. Было 29 ноября; уже почти четыре недели они жили в «Холидей-инн». Время тянулось очень медленно, но в их распоряжении был весь городок.

Стью нашел электрический генератор фирмы «Хонда» на складе на Гранд-авеню, они с Томом перетащили его в «Холидей-инн», положив с помощью цепочечного подъемника на аэросани — почти так же, как Мусорщик поднял свой последний подарок Ренделлу Флеггу.

— А что мы будем с ним делать? — спросил Том. — Включим в мотеле электричество?

— Для этого он слишком мал, — ответил Стью.

— Тогда что? Зачем тогда он? — Том чуть не танцевал от нетерпения.

— Увидишь, — улыбнулся Стью.

Они перенесли генератор в электроаппаратную городского Зала конгрессов, и Том сразу забыл об этом. Именно на это и рассчитывал Стью. На следующий день он отправился на аэросанях в город и, пользуясь тем же подъемником, опустил из окна второго этажа 35-миллиметровый кинопроектор, обнаруженный им во время одной из предыдущих экспедиций по городу. Проектор был завернут в пластик… а потом о нем просто забыли, судя по слою пыли по упаковке.

Нога Стью почти зажила, но все равно ему понадобилось около трех часов, чтобы установить проектор в центре зала. Он все время ждал, что вот-вот появится разыскивающий его Том. С Томом работа пошла бы быстрее, но тогда бы сюрприза не получилось. Но Том, очевидно, был занят своими делами, Стью не видел его целый день. Когда около пяти часов вечера он, разрумянившийся, вернулся в «Холидей-инн», сюрприз был готов.

Стью принес с собой все шесть фильмов, бывших в летнем прокате кинотеатров Гранд-Джанкшен. Вечером после ужина Стью небрежно произнес:

— Не сходить ли нам в Зал конгрессов, Том?

— Зачем?

— Увидишь.

Зал находился напротив «Холидей-инн», надо было только перейти заснеженную улицу. В дверях Стью вручил Тому пакетик с попкорном.

— А это еще зачем? — спросил Том.

— Нельзя смотреть кино без попкорна, глупыш, — улыбнулся Стью.

— КИНО?!

— Конечно.

Том ворвался в зал. Увидел большой проектор. Увидел большой экран. Увидел два больших удобных кресла в центре огромного зала.

— Ух ты, — прошептал он, и выражение искреннего восхищения на его лице было именно тем, на что надеялся Стью.

— Я делал это три лета подряд в кинотеатре Брейнтри, — сказал Стью. — Надеюсь, я не забыл еще, как собирать эту чертовщину.

— Ух ты, — только и мог произнести Том.

— Нам придется ждать в перерывах между частями. Я не захватил с собой второй проектор. — Стью переступил через провода, тянущиеся от кинопроектора к электрогенератору в аппаратной и нажал на стартер. Генератор радостно загудел. Стью закрыл дверцу, чтобы приглушить шум. А через пять минут они уже сидели рядом и смотрели, как Сильвестр Сталлоне убивает сотни распространителей наркотиков в «Рэмбо-4: Огненная драка». Размытый звук разливался из шестнадцати громкоговорителей, иногда настолько громкий, что трудно было разобрать диалоги (хотя какие там диалоги)… но им это нравилось.

Теперь, вспоминая об этом, Стью улыбнулся. Кто-нибудь, не знавший Стью, мог бы назвать его поступок странным — он мог с меньшими усилиями подключить видеоплейер, и они просмотрели бы сотни фильмов, возможно, даже не выходя из «Холидей-инн». Но фильмы на экране телевизора — совсем другое дело, это просто невозможно сравнить с просмотром в кинозале. Таково было личное мнение Стюарта Редмена. Да и, собственно говоря, дело было не в этом. Дело было в том, что им нужно было как-то убить время… а иногда оно никак не хотело умирать.

Среди пяти лент оказался диснеевский мультфильм «Оливер и компания», который никогда не был переснят на видео. Том смотрел его снова и снова, смеясь как ребенок над ужимками Оливера, Артфула Доджера и Фагина.

Вдобавок к кинопроектору Стью собрал более двадцати моделей автомобилей, включая «роллс-ройс» из 240 деталей, стоивший 60 долларов до эпидемии. Том соорудил странный, но чем-то притягивающий ландшафт, занявший почти половину зала для приемов «Холидей-инн»: он пользовался папье-маше, пластилином и различными пищевыми красителями. Том назвал это «Лунной базой «Альфа». Да, они находили себе занятия, но…

«Твоя идея — сплошное безумие».

Стью согнул ногу. Она была в лучшей форме, чем он смог надеяться, частично благодаря станкам в спортзале «Холидей-инн». Но все равно гнулась она с трудом и немного побаливала, хотя Стью уже мог обходиться без костылей. Они смогут медленно, без напряжения пуститься в путь. Стью вполне был уверен, что сможет научить Тома пользоваться «Арктик кетс» — аэросанями, которые были почти в каждом гараже местных жителей. Проходить двадцать миль в час, защитный полог, огромные спальные мешки, множество концентратов…

«Конечно, а когда где-нибудь на перевале Вейл-Пасс на вас обрушится лавина, вы с Томом помахаете перед ее носом консервированной морковкой и прикажете ей убираться прочь. Это безумие!»

И все же…

Стью затушил сигарету и погасил фонарь. Но еще очень долго он ворочался без сна.

За завтраком он сказал:

— Том, ты сильно хочешь вернуться в Боулдер?

— И увидеть Франни? Дика? Сэнди? Господи, да я больше всего на свете хочу вернуться в Боулдер, Стью! Ведь они же никому не отдали мой домик, Стью!

— Нет. Я уверен в этом. Я хочу спросить, хочешь ли ты попробовать вернуться?

Том, сбитый с толку, смотрел на него. Стью уже хотел было попытаться объяснить все Тому, когда тот сказал:

— Боже, да я все отдам за такой шанс.

Вот так просто все и решилось. Они выехали из Гранд-Джанкшен в последний день ноября.

Обучать Тома основам езды на «Арктик кетс» не было необходимости. Стью нашел огромный снегоход в гараже дорожной полиции штата Колорадо всего лишь в миле от «Холидей-инн». Он был оснащен сверхмощным двигателем, имел обтекатель, способный противостоять напору любого ветра и, что самое важное, огромное багажное отделение. Без сомнения, раньше здесь хранилось все, что могло понадобиться в случае поломки. Отделение было достаточно большим, чтобы в нем могла разместиться большая собака. В Гранд-Джанкшен было много магазинов спорттоваров, так что с инвентарем у них не возникло проблем. Они нашли все необходимое для зимнего похода, хотя супергрипп стал косить людей в самом начале лета. Они взяли брезентовые палатки, утепленные спальные мешки, по паре лыж (хотя от мысли научить Тома пользоваться лыжами в горах у Стью кровь стыла в жилах), походную газовую плиту, консервы, фонарики, батарейки, баллоны с газом, аккумуляторы, ножи и разные инструменты, винтовку с оптическим прицелом и патроны к ней.

К двум часам первого дня путешествия Стью понял, что его страхи быть погребенным под снегом и умереть от голода беспочвенны. Леса так и кишели дичью; он не видел ничего подобного в своей жизни. Позже в этот же день он подстрелил оленя, своего первого оленя после девятого класса, когда он сбежал из школы, чтобы пойти на охоту со своим дядюшкой Дейлом. Они убили олениху, ее мясо было жестким и горьким… оттого, что она ела крапиву, как сказал дядюшка Дейл. Этот же олень был жирным, тяжелым. Но, подумал Стью, разделывая тушу большим ножом, зима только начинается. У природы есть свои способы регулировать перенаселенность.

Пока Стью разделывал тушу, Том развел костер. Уже совсем стемнело, когда Стью закончил работу, и его больная нога давала о себе знать, тягуче выводя «Ave Maria». Олениху, которую подстрелил дядюшка Дейл, они отнесли к старику по имени Шьюи, жившему в пригороде Брейнтри. Тот разделал тушу за три доллара и десять фунтов оленины.

— Как бы я хотел, чтобы сейчас здесь оказался старина Шьюи, вздохнув, произнес Стью.

— Кто? — Том очнулся от полудремы.

— Никто, Том. Разговариваю сам с собой.

Как оказалось, оленина стоила его трудов. Вкусная, сочная, нежная. Когда они наелись до отвала, Стью приготовил еще фунтов тридцать мяса и на следующее утро уложил замороженным в другое, меньшее отделение снегохода. В этот первый день они проехали только шестнадцать миль.

В ту ночь сон изменился. Стью снова находился в родильном зале. Повсюду была кровь — рукава его белого халата пропитались кровью. Простыня, прикрывавшая Франни, тоже была в крови. Франни все еще кричала.

— Уже идет, — выдохнул Джордж. — Время пришло, Франни, он ждет своего рождения, тужься! ТУЖЬСЯ!

И он вышел, вышел с новым потоком крови. Джордж вытащил младенца, ухватив его за ягодицы, потому что ребенок шел ножками.

Лори пронзительно завизжала. Во все стороны полетели стальные инструменты…

Потому что это был волк со злобно ухмыляющимся человеческим лицом, его лицом, это был Флегг, пришло его время снова вернуться, он не был мертв, он продолжал свое шествие по миру, Франни дала жизнь Ренделлу Флеггу…

Стью проснулся, в ушах у него пульсировало, теснило грудь. Кричал ли он?

Том по-прежнему спал, завернувшись в спальный мешок с головой, видна была только прядь волос. Кин свернулся клубком рядом со Стью. Все нормально, это всего лишь сон…

А затем в ночи раздался пронзительный вой, серебряный колокольчик отчаянного страха… завывание волка, а возможно, завывание призрака-убийцы.

Кин поднял голову.

Тело Стью покрылось гусиной кожей.

Вой не повторился.

Стью заснул. Утром они поехали дальше. Именно Том заметил, что оленьи кишки исчезли. На их месте было множество следов… но и все.

Пять дней хорошей погоды позволили им добраться до Райфла. Проснувшись следующим утром, они заметили признаки приближающейся пурги. Стью решил, что им лучше всего переждать ненастье здесь, и они устроились в местном мотеле. Том придержал двери вестибюля, и Стью въехал на снегоходе прямо внутрь. Как он сказал Тому, это будет отличным гаражом, хотя тяжелые полозья машины основательно потрепали пушистый ковер.

Пуржило три дня. Когда они проснулись утром 10 декабря и расчистили вход в мотель, ярко сияло солнце, температура поднялась до десяти градусов. Теперь было намного труднее ехать по занесенным снегом изгибам и поворотам шоссе № 70. Но не это волновало Стью в этот яркий, солнечный, теплый день. Когда голубые тени стали удлиняться, Стью выключил мотор. Он поднял голову, казалось, весь превратившись в слух.

— Что случилось, Стью? Что… — И тут Том тоже услышал. Приглушенный рокот слева и сверху от них. Он усилился до звука приближающегося поезда, затем смолк. День снова был тих.

— Стью? — Том был явно встревожен.

— Не волнуйся, — сказал Стью и подумал: «Достаточно того, что я беспокоюсь за двоих».

Тепло продолжало держаться. К 13 декабря они были почти у Шошоуна, по-прежнему двигаясь вверх в Скалистые горы — высшей точкой подъема для них, прежде чем начать спуск, должен был стать перевал Лавленд.

Снова и снова до них доносился грохот снежных лавин. Иногда далеко, а иногда так близко, что им оставалось только смотреть вверх, ждать и надеяться, что эта стремительная белая смерть минует их. Двенадцатого лавина обрушилась на то место, где они находились всего лишь полчаса назад, и похоронила следы их снегохода под тоннами спрессованного снега. Стью опасался, что вибрация, вызванная шумом двигателя снегохода, может стать причиной их гибели, вызвав сход лавины, которая погребет их под сорока футами снега прежде, чем они успеют понять, что же произошло. А пока только оставалось продвигаться вперед и надеяться на лучшее.

Затем температура снова понизилась, и угроза схода лавин немного уменьшилась. Опять завьюжило, и они вынуждены были переждать еще пару суток. Потом двинулись дальше… и в ту ночь выпи волки. Вой доносился издалека, но иногда он раздавался так близко, что, казалось, волки окружают их палатку. Кин то и дело вскакивал и рычал. Температура держалась низкая, обвалы случались реже, хотя восемнадцатого они снова чуть не попали под лавину.

Утром 22 декабря они приближались к Эйвону. Стью ехал по обочине шоссе со скоростью десять миль в час, над ними висели снежные тучи. Том как раз увидел впереди маленький городок с единственной белой церквушкой и укрытыми снегом крышами домов. А в следующий момент обтекатель снегохода начал крениться вперед.

— Какого… — начал было Стью, и это было единственное, на что у него хватило времени.

Снегоход продолжал крениться. Стью сдал назад, но было уже поздно. Под ложечкой у него засосало, как если бы он только что спрыгнул с вышки в бассейн, оставив позади силу земного притяжения. Кувырком они слетели со снегохода. Стью потерял Тома и Кина из виду. Холодный снег набился ему за воротник, налип на лицо. Когда он открыл рот, пытаясь закричать, снег попал ему в горло. Падение. Падение. И наконец, покой в снежной могиле.

Он, как пловец, выбирался наружу. Тело его горело от снега.

— Том! — крикнул он. Странно, но со своего места он очень четко видел возвышенность дороги и тот обрыв, с которого они сорвались, вызвав своим падением небольшой снежный обвал. Задняя часть снегохода торчала в полусотне футов внизу, напоминая оранжевый буй. Странные ассоциации… кстати, неужели Том затонул?

— Том! Томми!

На поверхность выбрался Кин, весь будто запорошенный сахарной пудрой, и стал пробиваться сквозь снег к Стюарту.

— Кин! — крикнул Стью — Ищи Тома! Ищи Тома:

Кин залаял, развернулся и направился к вздыбленному месту, где снова залаял. Выбиваясь из сил, падая, захлебываясь снегом, Стью добрался до этого места и начал разгребать. Показалась куртка Тома. Стью закричал. Том, задыхаясь, с неимоверными усилиями, стал выбираться наверх, и наконец они упали на снег, раскинув руки. Том судорожно дышал и стонал.

— Мое горло! Горит! О Боже…

— Это от холода, Том. Это пройдет.

— Я задыхаюсь…

— Все уже хорошо, Том. С нами все будет хорошо.

Они лежали на снегу, переводя дух. Стью положил руку на плечо Тома, чтобы унять его дрожь. А где-то далеко прозвучал и стих грохот еще одной лавины.

Остаток дня у них ушел на то, чтобы добраться от места их падения до Эйвона. Не было и речи о том, чтобы вытащить снегоход или хотя бы часть снаряжения — слишком уж крутым был уклон. Все это останется здесь до весны — а скорее всего, и на веки вечные, учитывая сложившееся положение вещей.

Они добрались до Эйвона через полчаса после захода солнца, замерзшие и настолько усталые, что едва хватило сил найти более-менее теплое пристанище. В эту ночь Стью ничего не снилось — лишь чернота крайней усталости. Утром они стали вновь подыскивать все необходимое для продолжения пути. В таком маленьком городишке, как Эйвон, сделать это было гораздо труднее, чем в Гранд-Джанкшен. И снова Стью подумал о том, чтобы провести зиму здесь. Если бы он сказал, что это единственно правильное решение, Том не стал бы задавать вопросов, и они просто смирились бы со своей судьбой. Но затем Стью отбросил эту мысль. Ребенок должен родиться в начале января. А он хотел присутствовать при родах. Он хотел лично убедиться, что все идет хорошо.

В конце главной улицы Эйвона они отыскали небольшой магазин, а в гараже позади него стояла пара небольших аэросаней. Они не шли ни в какое сравнение с тем большим и удобным снегоходом, который Стью пустил под откос, но одни сани были оборудованы дополнительными полозьями, и Стью подумал, что они вполне им подойдут. Не удалось найти никаких концентратов, поэтому они вынуждены были довольствоваться консервами. Вторая половина дня ушла на поиски в домах походного снаряжения, и это было не особо приятное занятие. Повсюду они натыкались на разложившиеся, застывшие на морозе останки жертв супергриппа.

В самом конце дня они нашли почти все, что им было нужно, сразу в одном месте. Это был дом почти рядом с центром, где сдавались дешевые меблированные комнаты. Очевидно, перед началом эпидемии здесь было полно молодых людей, обычно приезжающих в Колорадо проделывать все те вещи, о которых так заманчиво пел Джон Денвер. Том обнаружил под лестницей огромный зеленый пластмассовый мешок.

— Что это, Стью? Табак?

Стью усмехнулся:

— Думаю, некоторые люди так и считают. Это ядовитый табак, Том. Не трогай его.

Тщательно упаковав продукты, новые спальные мешки, палатки и другие необходимые вещи, они сложили все в аэросани. К этому времени на небе уже загорались звезды, и они решили провести в Эйвоне еще одну ночь.

Возвращаясь по скрипящему под полозьями снегу к месту их временного пристанища, Стью удивленно подумал: «Завтра Рождество». Невозможно было поверить, что время промчалось с такой быстротой, но доказательством служили его часы с календарем. Из Гранд-Джанкшен они выехали уже три недели назад.

Остановив сани перед домиком, Стью сказал Тому:

— Идите с Кином в дом и разведите огонь. А мне нужно кое-что сделать.

— А что, Стью?

— Это сюрприз, — ответил Стью.

— Сюрприз? И я его увижу? — Да.

— Когда? — Глаза Тома вспыхнули.

— Через пару дней.

— Но Том Каллен не может ждать так долго, нет.

— А что еще остается делать Тому Каллену? — с улыбкой ответил Стью. — Я вернусь через час. А ты будь готов.

— Ладно… хорошо.

Но прошло часа полтора, прежде чем Стью нашел то, что искал. Следующие два или три часа Том приставал к нему с расспросами о сюрпризе. Но Стью был нем как рыба, и к тому времени, когда они укладывались спать, Том уже забыл обо всем.

Лежа в темноте, Стью сказал:

— Клянусь, теперь ты жалеешь, что мы не остались в Гранд-Джанкшен?

— Нет, — сонным голосом ответил Том. — Я хочу как можно быстрее добраться до моего милого домика. Надеюсь, что больше мы не свернем с дороги и не упадем в снег. Том Каллен чуть не задохнулся!

— Нам просто нужно ехать медленнее и внимательнее следить за дорогой, — сказал Стью, не упомянув, однако о том, что, скорее всего, произойдет с ними, если это действительно повторится… к тому же рядом не окажется укрытия, до которого можно будет дойти пешком.

— Как ты думаешь, когда мы доберемся домой, Стью?

— Еще не скоро, старина. Но доберемся обязательно. А сейчас, я думаю, нам лучше всего поспать, правда?

— Конечно.

В эту ночь Стью снилось, что Франни и ее ужасное дитя — волк — умерли при родах. Он слышал, как Джордж Ричардсон произнес издалека: «Это грипп. Они умерли из-за гриппа. Цыпленка в каждый горшок и волка в каждую утробу. И все из-за гриппа. С нами покончено. С человечеством покончено. И это грипп».

А где-то совсем близко раздался смех темного человека.

Рождественским утром 25 декабря они пустились в поход, который длился почти до Нового года. Снег покрылся плотным настом. Ветер надул снежные дюны, но аэросани с легкостью преодолевали их. Они надели солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть от сверкающего снега. Было морозно.

В рождественский вечер они сделали привал в двадцати четырех милях восточнее Эйвона, неподалеку от Силверторна. Теперь они были уже на подходе к перевалу Лавленд, под которым где-то был погребен туннель Эйзенхауэра. Пока они разогревали ужин, Стью сделал удивительное открытие. Рыхля снежную корку, сантиметрах в двадцати от того места, где они сидели, Стью вдруг увидел в глубине голубое железо. Он хотел привлечь внимание Тома к своей находке, но передумал. Мысль, что они сидели менее чем в двух футах над дорожной пробкой, над Бог знает каким количеством мертвых тел, была не слишком приятной.

Когда Том проснулся без четверти семь 25 декабря, Стью уже встал и готовил завтрак, что было необычно само по себе; Том почти всегда просыпался раньше Стью. Над костром в котелке булькал овощной суп. Кин с энтузиазмом наблюдал за происходящим.

— Доброе утро, Стью, — поздоровался Том, застегивая куртку и выбираясь из спального мешка. Он явно собирался кое-куда удалиться.

— Доброе утро, — ответил Стью. — И счастливого Рождества.

— Рождества? — Том уставился на него, абсолютно позабыв о том, что только что намеревался сделать. — Рождество? — снова повторил он.

— Рождественское утро. — Стью показал рукой в левую сторону от Тома. — Это все, что я смог найти.

А там в снежном насте стояла верхушка ели около двух футов высотой. Она была украшена серебристой мишурой, обнаруженной Стью на складе магазинчика в Эйвоне.

— Елка, — прошептал Том и застыл, очарованный. — И подарки. Это же подарки, Стью?

На снегу под елкой лежали три коробки, обернутые в голубую шелковую бумагу, с серебряными свадебными колокольчиками — в том маленьком магазине не оказалось рождественской упаковки даже на складе.

— Да, это подарки, — ответил Стью. — Для тебя. Думаю, они от Санта-Клауса.

Том возмущенно взглянул на Стью:

— Том Каллен знает, что нет никакого Санта-Клауса, да! Это от тебя! — Он расстроился. — А я ничего не приготовил для тебя! Я забыл… я не знал, что наступило Рождество… какой я дурак! Дурак! — Кулаком он ударил себя по лбу. Том чуть не плакал.

Стью подошел к нему.

— Том, — сказал он. — Ты преподнес мне мой рождественский подарок раньше.

— Нет, сэр. Я не делал этого. Я забыл. Том Каллен просто глупый болван, болван.

— Но ты сделал это. Самый лучший подарок. Я до сих пор жив. Я бы давно умер, если бы не ты.

Том непонимающе смотрел на Стью.

— Если бы ты не появился, то я умер бы в том овраге западнее Грин-Ривер. Если бы не ты, Том, я умер бы от пневмонии, гриппа или чего бы там ни было в том отеле штата Юта. Я не знаю, как тебе удалось найти нужные таблетки… был ли это Ник, Бог или Госпожа Удача, но это сделал ты. Поэтому не вини себя. Если бы не ты, я никогда не встретил бы это Рождество. Я перед тобой в неоплатном долгу.

Том сказал:

— Но это не одно и то же. — Однако он так и светился от удовольствия.

— Одно и то же, — сказал Стью серьезно.

— Ну…

— Давай, открывай свои подарки. Посмотри, что Санта-Клаус принес тебе. Я слышал скрип его санок ночью. Думаю, грипп не добрался до Северного полюса.

— Ты слышал его? — Том внимательно посмотрел на Стью, пытаясь понять, не шутит ли тот.

— Ну, я что-то слышал.

Том взял первую коробку и осторожно развернул упаковку — электронный автомобильчик с комплектом различных приспособлений и запасом батареек на целых два года, заветная мечта всех мальчишек. У Тома так и засверкали глаза, когда он увидел это великолепие.

— А ну-ка, опробуй его в действии, — предложил Стью.

— Нет, я хочу посмотреть остальное.

В другой коробке лежал свитер с изображением лыжника, стоявшего на вершине и опиравшегося на лыжные палки.

— Тут написано: «Я ПОКОРИЛ ПЕРЕВАЛ ЛАВЛЕНД», — сказал Стью — Мы этого еще не сделали, но это произойдет очень скоро.

Том быстро сбросил парку, надел свитер, затем снова парку.

— Здорово! Здорово, Стью!

В последней коробке, самой маленькой, был простой серебряный медальон на изящной серебряной цепочке. Тому изображение на медальоне показалось цифрой 8, лежащей на боку. Удивленный и растерянный, он смотрел на нее.

— Что это, Стью?

— Это греческий символ. Я помню его по познавательной программе «Бен Кейзи». Он означает бесконечность, Том. Вечность. — Стью потянулся к руке Тома, держащей медальон. — Я думаю, мы доберемся до Боулдера, Томми. Думаю, это было предначертано нам с самого начала. Мне хотелось бы, чтобы ты всегда носил его, если, конечно, не возражаешь. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь, посмотри на него и вспомни Стью Редмена. Хорошо?

— Бесконечность, — задумчиво произнес Том.

Он надел медальон на шею.

— Я запомню это, — сказал он. — Том Каллен запомнит это.

— Черт! Чуть не забыл! — Стью кинулся к своей палатке и принес еще один сверток. — С Рождеством, Кин! Дай-ка я открою тебе вот это. — Он раскрыл пачку собачьих галет. Стью положил парочку на снег, и Кин с превеликим удовольствием проглотил их. Затем подошел к Стью и с надеждой помахал хвостом.

— Остальное позже, — сказал ему Стью, убирая коробку в карман. — Манеры — самое главное во всем, что ты делаешь, как сказал бы… сказал бы Плешивый. — Последние слова Стью произнес хриплым голосом, слезы навернулись ему на глаза. Внезапно он затосковал по Глену, Ларри, Ральфу в его вечно сдвинутой назад шляпе. Внезапно он затосковал по ним, по тем, кто ушел, ему ужасно недоставало их. Матушка Абигайль сказала, что еще прольются реки крови, пока все это закончится, и она оказалась права. В глубине души Стью Редмен обвинял ее и благословлял одновременно.

— Стью? Что-то случилось?

— Нет, Томми, все в порядке. — Стью порывисто обнял Тома, тот ответил ему тем же. — Веселого Рождества, старина.

Том, в голосе которого звенело сомнение, спросил:

— Можно мне спеть песню?

— Конечно, если хочешь.

Стью почти с уверенностью ожидал услышать «Веселые колокольчики» или «Снеговик», исполненные голосом ребенка, которому медведь наступил на ухо. Но очень приятный тенор запел фрагмент «Первый Ноэль».

— Первый Ноэль… — Голос Тома разносился над белой равниной, отдаваясь слабым эхом в горах. — Явились ангелы… зажглась Звезда… был бедным пастухом всегда… в полях стада овец паслись… в холодной длинной ночи ввысь…

Стью присоединился к пению, голос у него был не так хорош, но в паре с Томом они составили неплохой дуэт, и проникновенные слова старого гимна раздавались в кафедральном соборе святой тишины рождественского yтpa:

— Ноэль, Ноэль, Ноэль, Ноэль… Христос родился… Израэль…

— Это все, что я помню, — виновато сказал Том, когда эхо их голосов замерло вдали.

— Все отлично, — успокоил его Стью. Снова подступили слезы, но это выбило бы его из колеи и расстроило бы Тома, поэтому Стью подавил их. — Ну, нам пора. Мы теряем время.

— Конечно — Том взглянул на Стью, собиравшего вещи. — Это самое лучшее Рождество в моей жизни, Стью.

— Я очень рад, Томми.

И вскоре они снова были в пути, направляясь все выше в горы, на восток, под холодным солнцем рождественского дня.

Они разбили лагерь рядом с перевалом Лавленд, почти в двенадцати тысячах футов над уровнем моря. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Без устали метался ветер, холодный, как острое лезвие кухонного ножа, а в темных провалах зимнего ущелья выли волки — до них, казалось, было рукой подать. Стью не покидало ощущение, будто весь мир внизу был одной гигантской могилой.

Под утро, едва стало светать, они проснулись от собачьего лая. С ружьем в руке Стью отогнул полог палатки. Впервые волки подошли так близко. Они выбрались из своих убежищ и окружили лагерь. Теперь они не выли, лишь смотрели на хрупкое пристанище людей. Глаза их злобно сверкали, казалось, они угрожающе ухмыляются.

Стью выстрелил шесть раз, отпугивая стаю. Один из волков, подпрыгнув, рухнул серой грудой. Кин подбежал к убитому волку, обнюхал, задрал лапу и пустил струю.

— А волки до сих пор его, — медленно проговорил Том. — И всегда будут на его стороне.

Казалось, Том все еще находился в полусне. Взгляд его был затуманенным, отстраненным. У Стью мелькнула догадка: Том снова впал в состояние легкого транса.

— Том… он умер? Тебе это известно?

— Он никогда не умирает, — ответил Том. — Он живет в волках, да. В воронах. Гремучих змеях. В тени совы в полночь и в скорпионе в полдень. Вместе с летучими мышами он висит вниз головой в мрачных, темных местах. И так же, как они, слеп.

— Он вернется? — напряженно спросил Стью. Внутри у него все похолодело.

Том не ответил.

— Томми…

— Том спит. Он пошел смотреть на слона.

— Том, ты видишь Боулдер?

Над сверкающими безмолвной непорочной белизной вершинами гор тонкой светлой полосой занималась заря.

— Да. Они ждут. Ждут какого-то слова. Ждут весны. В Боулдере все спокойно.

— Ты видишь Франни?

Лицо Тома просветлело.

— Франни, да. Она такая толстая. Думаю, она ждет ребенка. Она живет теперь вместе с Люси Суэнн. Люси тоже ждет ребенка. Но Франни родит первой. Если… — Том помрачнел.

— Том! Что если!

— Ребенок…

— Что относительно ребенка?

Том неуверенно огляделся:

— Мы стреляли по волкам? Я заснул, Стью?

Стью выдавил из себя улыбку:

— Немного, Том.

— Мне снился сон о слоне. Забавно, да?

— Да. «Так что же относительно ребенка? Как там Франни?»

Стью начал подозревать, что они не поспеют вовремя; что бы там Том ни увидел в своем сне, это случится без них.

За три дня до Нового Года погода испортилась, и они вынуждены были остановиться в Киттредже. Теперь они уже так близко находились от Боулдера, что это было для обоих ходоков горьким разочарованием — даже Кин, казалось, нервничает и не находит себе места.

— Стью, мы скоро тронемся в путь? — с надеждой в голосе спросил Том.

— Не знаю, — ответил Стью. — Надеюсь, скоро. Если нам повезет с погодой, то дня через два мы будем у цели. Проклятье! — Он вздохнул и пожал плечами. — Будем надеяться, что это всего лишь сильный снегопад.

Но нет — это была самая ужасная пурга за всю зиму. Пять суток мела метель, наваливая сугробы высотой в двенадцать, а кое-где и в четырнадцать футов. Когда они смогли открыть входную дверь и выбрались на улицу второго января под низким, маленьким, как полустертая монета, солнцем, все ориентиры исчезли. Большая часть делового квартала маленького городка оказалась не просто засыпанной снегом — она была погребена под ним. Вокруг лишь снежные сугробы и целые курганы причудливых, замысловатых форм. Окрестности напоминали ландшафт таинственной планеты.

Они двинулись в путь, но продвигались медленнее, чем когда-либо; теперь найти дорогу стало серьезной проблемой. Аэросани то и дело застревали в сугробах, и их приходилось откалывать. А на второй день 1991 года снова начался сход лавин.

Четвертого января они добрались до места, где федеральное шоссе № 6, отделяясь от шоссе № 70, дальше следовало в направлении Голдена, и, хотя они не знали об этом — не было никаких снов или предчувствий, — но именно в этот день у Франни Голдсмит начались предродовые схватки.

— Отлично, — произнес Стью, когда они остановились на развилке. — По крайней мере, больше нет проблем с поисками дороги. Здесь шоссе идет между горами. Хорошо, что мы не проскочили поворот.

Ехать по дороге было достаточно легко, но не пробираться по туннелям, пробитым в толще гор. Приходилось отыскивать вход, откапывать его от снега в одних случаях и пробираться сквозь застывшие груды прежних обвалов в других. Мотор аэросаней гудел из последних сил, однако они продвигались вперед.

Но что еще хуже — в туннелях было страшно. В них было темно, как в угольных копях, лишь слабый луч фар аэросаней прорезал мрак, ведь оба конца каждого туннеля были забиты снегом. Находиться внутри было все равно что оказаться запертыми в холодильнике. Продвижение вперед было болезненно медленным, оно было сродни лоцманскому искусству, и Стью серьезно опасался, что им может встретиться непроходимый туннель, несмотря на все его старания объехать сгрудившиеся в темноте машины. Если такое произойдет, то им останется лишь развернуться и ехать обратно до федерального шоссе. В лучшем случае они потеряют еще неделю. А бросить аэросани и идти пешком было бы равносильно осознанному самоубийству.

Близость же Боулдера сводила с ума.

Седьмого января, спустя часа два после того, как они выбрались из очередного туннеля, Том привстал, вытянув руку:

— Это что, Стью?

Стью устал, его не покидало мрачное расположение духа. Навязчивые сны о Франни и ее ребенке перестали мучить его, но почему-то их отсутствие оказалось еще более тревожным.

— Не вставай во время движения, Том, — сказал он раздраженно, — сколько раз тебе говорить? Ты упадешь вниз головой и…

— Да, но что это? Похоже на мост. Где-то поблизости река, Стью?

Стью посмотрел в направлении руки Тома и, увидев, спрыгнул и заглушил мотор.

— Что это? — с тревогой повторил Том.

— Эстакада, — пробормотал Стью. — Я… я глазам своим не верю…

— Эстакада? Эстакада?

Стью обернулся и обхватил Тома за плечи.

— Это эстакада Голдена, Том! Там вверху проходит шоссе № 119. Дорога № 119! Дорога в Боулдер! Мы в двадцати милях от города! А может, и ближе!

Том наконец-то все понял. У него отвисла челюсть, весь его вид был настолько комичным, что Стью разразился смехом. Далее постоянная ноющая боль в ноге не могла омрачить его радости.

— Мы почти дома, Стью?

— Да, да, да-а-а-а!

Они обнимались, хлопали друг друга по спине, кружась, отплясывали джигу, падали, бросали друг в друга снегом и снова обнимались. Кин удивленно наблюдал за ними… но спустя несколько мгновений стал прыгать рядом, заливаясь радостным лаем и неистово виляя хвостом.

Заночевали они в Голдене, а рано утром двинулись по шоссе № 119 к Боулдеру. В эту ночь они плохо спали. Стью никогда в жизни не испытывал такого волнения, такого томительного ожидания… смешанного с ноющей тревогой за Франни и ребенка.

В час пополудни мотор аэросаней зачихал и закашлял. Стью выключил его и взял канистру с бензином.

— О Боже! — вскрикнул он, ощущая ее убийственную легкость.

— В чем дело, Стью?

— Во мне! Во мне все дело! Я ведь знал, что эта чертова канистра пуста, но забыл наполнить ее. Я был так взволнован! Ну и болван же я!

— У нас кончился бензин?

Стью отбросил пустую канистру.

— Совершенно верно. Ну как можно быть таким дураком?

— Ты, наверное, думал о Франни? А что нам делать теперь, Стью?

— Пойдем пешком, попытаемся. Возьмем спальные мешки и консервы. Прости, Том. Я во всем виноват.

— Не переживай, Стью. А как же палатки?

— Нам придется их оставить, дружище.

В этот день они так и не добрались до Боулдера и в сумерках, совершенно измученные, сделали привал. Столько часов им пришлось пробираться сквозь снежные заносы, казавшиеся такими пушистыми, но по которым они могли только ползти. В эту ночь они не разводили костер. Поблизости не оказалось деревьев, а все они, включая собаку, были настолько измучены, что не нашли в себе сил разрывать снег в поисках топлива. Их окружали только высокие снежные дюны. Даже с наступлением темноты на горизонте не появилось свечения огней, хотя Стью с надеждой посматривал на север.

Они съели холодный ужин, и Том, завернувшись в спальный мешок, мгновенно уснул, даже не пожелав Стью спокойной ночи. Стью устал, нога его невыносимо болела. «Будет удачей, если я не вывихнул ее», — подумал он. Но завтра они будут спать в Боулдере на настоящих кроватях — перспектива была столь обещающей…

Стью уже застегнул спальный мешок, когда в голову ему пришла неприятная, тревожная мысль. Добравшись до Боулдера, они могли обнаружить, что город пуст — так же пуст, как Гранд-Джанкшен, Эйвон и Киттредж. Пустые дома, пустые магазины, дома с рухнувшими под тяжестью снега крышами. Улицы, занесенные снегом. Ни единого звука. Лишь звонкая капель при неожиданной оттепели — как-то летом в библиотеке он прочитал, что часто в самой середине зимы температура в Боулдере поднимается до семидесяти градусов. Все исчезнут, как персонажи из сна при пробуждении. Потому что в мире не осталось никого, кроме Стюарта Редмена и Тома Каллена.

Это была безумная мысль, но Стью никак не мог отделаться от нее. Он выбрался из спального мешка и снова посмотрел на север, надеясь заметить на горизонте хоть слабый проблеск света, который можно наблюдать, если поблизости находится человеческое жилье. Наверняка он увидит хоть что-нибудь. Он пытался вспомнить, какое количество людей, по предположениям Глена, соберется в Боулдере до того, как снег положит конец путешествиям. Он никак не мог вспомнить цифру. Восемь тысяч? Столько ли? Восемь тысяч было совсем немного; восемь тысяч не могли создать слишком большое свечение, даже если у всех в домах будет гореть свет. Возможно…

«Возможно, тебе лучше всего немного поспать и выбросить всю эту чепуху из головы. Утро вечера мудренее».

Стью снова лег, и после нескольких минут беспокойного верчения крайняя усталость взяла верх. Он заснул. И ему снилось, что он в Боулдере, в летнем Боулдере, где все лужайки высохли и пожелтели от жары и засухи. Единственным звуком было хлопанье незакрытой двери на ветру. Все ушли. Не было даже Тома.

— Франни! — позвал он, но ответом ему были только шум ветра и стук раскачивающейся из стороны в сторону двери.

К двум часам следующего дня они преодолели еще несколько миль. Стью уже начал думать, что им придется провести в пути еще сутки. Именно он тянул своих спутников назад. Его нога отказывалась двигаться. «Очень скоро я смогу только ползти», — подумал он. Том шел впереди, пробивая дорогу, как вездеход.

Когда они остановились, чтобы перекусить, Стью вдруг подумал, что так и не увидел Франни уже располневшей. Возможно у меня еще будет шанс». Но он не надеялся, что у него это получится. В нем все больше и больше крепло убеждение в том, что это случится без него… к лучшему или к худшему.

Спустя час после обеда Стью был настолько переполнен мыслями, что чуть не налетел на Тома, замершего на месте.

— В чем дело? — спросил он, растирая ногу.

— Дорога, — сказал Том, и Стью, собрав все силы, подошел посмотреть.

После продолжительной паузы он произнес:

— Впереди расчищенная дорога.

Они стояли на снежном холме футов девять высотой. Покрытый коркой снежный склон плавно уходил вниз, постепенно переходя в асфальтовое покрытие, а слева стоял знак, на котором было написано: «БОУЛДЕР».

Стью разобрал смех. Он сел на снег и хохотал, обратив лицо к небу, не обращая внимания на встревоженное, недоумевающее лицо Тома. Наконец он произнес:

— Они расчищают дороги. Видишь? Мы добрались, Том! Добрались! Кин! Иди сюда!

Стью высыпал остатки собачьих галет на снег, и Кин смаковал их, пока Стью курил, а Том смотрел на дорогу, проглядывавшую из-под миль нетронутого снега, как на безумный мираж.

— Мы снова в Боулдере, — тихо пробормотал Том. — Мы действительно здесь. Б-О-У-Л-Д-Е-Р, да.

Стью хлопнул его по плечу и отшвырнул сигарету.

— Идем, Томми. Пойдем домой.

Около четырех снова пошел снег. В шесть часов вечера совсем стемнело, асфальтовое покрытие дороги стало призрачно-белым. Стью сильно хромал, почти волочил ногу. Том спросил, не хочет ли он передохнуть, но Стью покачал головой.

К восьми повалил густой снег, занавесив все белой пеленой. Пару раз они теряли дорогу, натыкаясь на сугробы. Дорога стала скользкой. Том дважды падал, а в четверть девятого и Стью упал на больную ногу. Он сцепил зубы, чтобы не закричать. Том бросился ему на помощь.

— Все в порядке, — произнес Стью и поднялся на ноги.

А спустя двадцать минут из темноты раздался молодой голос:

— К-кто и-идет?

Кин зарычал, шерсть его встала дыбом. Том задохнулся от волнения. Еле слышный сквозь порывы ветра, раздался звук, вызвавший у Стью приступ панического ужаса: щелканье снимаемого с предохранителя автомата.

«Часовые. Они выставили охрану. Какая ирония, столько пройти и оказаться застреленными часовыми почти рядом с центром города. Вот это понравилось бы Ренделлу Флеггу. Действительно забавно».

— Стью Редмен! — крикнул он в темноту. — Это Стью Редмен! — Он громко глотнул. — А вы кто?

«Глупо. Вряд ли ты знаешь этого человека…»

Но голос, доносившийся из снежной круговерти, действительно казался знакомым.

— Стью? Стью Редмен?

— Со мной Том Каллен… ради Бога, не стреляйте!

— Это шутка? — Казалось, голос разговаривает сам с собой.

— Какая там шутка! Том, скажи что-нибудь!

— Привет, я здесь, — послушно произнес Том.

Последовала пауза. Вьюга вихрилась вокруг них. Затем часовой (голос был действительно знакомым) крикнул:

— В старой квартире Стью на стене висела картина. Какая?

Мысли Стью бешено заметались. В голове то и дело звучало щелканье оружия. Он подумал: «Более мой, я стою здесь, среди вьюги, и пытаюсь вспомнить, какая картина висела в моей квартире — старой квартире, сказал он. Франни, по-видимому, переехала к Люси. Люси обычно подсмеивалась над этой картиной, говоря, что Джон Уэйн, должно быть, выслеживал этих индейцев…»

— Фредерик Ремингтон! — что есть мочи закричал он. — Она называется «Тропа войны»!

— Стью! — крикнул часовой. Темная фигура материализовалась из снега, подскальзываясь на бегу.

— Не могу поверить…

А затем фигура оказалась перед ними, и Стью увидел, что это Билли Джеринджер, причинивший им столько хлопот прошедшим летом.

— Стью! Том! Боже, И Кин с вами! А где Глен Бейтмен и Ларри? Где Ральф?

Стью медленно покачал головой:

— Не знаю. Мы очень замерзли, Билли, пойдем к теплу.

— Конечно, супермаркет совсем рядом. Я позову Норма Келлогга… Гарри Данбартона… Дика Эллиса… черт, я разбужу весь город! Вот это да! Глазам своим не верю!

— Билли…

Билли обернулся, и Стью, хромая, подошел к нему.

— Билл, у Франни должен был родиться ребенок…

Билли застыл. А затем прошептал:

— Черт, я совсем забыл об этом.

— Она родила?

— Джордж. Джордж Ричардсон обо всем расскажет тебе, Стью. Или Дэн Латроп. Это наш новый доктор, он появился здесь через четыре недели после вашего ухода, раньше он был специалистом по заболеваниям уха, горла, носа, но он очень хороший и…

Стью, притянув к себе Билли, что есть силы тряхнул его.

— Что случилось? — спросил Том. — Что-то с Франни?

— Скажи мне, Билли, — сказал Стью. — Прошу тебя.

— С Франни все хорошо, — ответил Билли. — Она выздоравливает.

— Так говорят?

— Нет, я видел ее. Мы с Тони Донахью приносили ей цветы из теплицы. Теплица — это проект Тони, у него там растут не только цветы. Единственная причина, по которой Франни еще в больнице, — это то, что у нее были, ну-как-это-там-называется, римские роды…

— Кесарево сечение?

— Да, потому что ребенок шел неправильно. Но ничего страшного. Мы навестили ее на третий день после родов, это было седьмого января, два дня назад. Мы принесли ей розы. Думали, что ее нужно немного подбодрить, потому что…

— Ребенок умер? — хмуро спросил Стью.

— Он не умер, — ответил Билли, а потом с большой неохотой добавил: — Пока.

Стью внезапно оказался где-то очень далеко. Он слышал смех… вой волков…

Билли, как бы очертя голову, выпалил скороговоркой:

— У него грипп. У него Мертвая Хватка. Это конец всем нам, так все говорят. Франни родила его четвертого января, мальчик, шесть фунтов одна унция. И сначала все было хорошо, я думаю, все в Свободной Зоне напились от радости. Дик Эллис сказал, что это было как День Победы, а затем наступило шестое, и ребенок… он заболел. Вот так. — Голос Билли стал хриплым. — Он заболел, вот какой новостью я встречаю вас, извини, Стью…

Стюарт протянул руку, нашел плечо Билли и подтянул его поближе.

— Сначала все говорили, что он может поправиться, возможно, это всего лишь обыкновенный грипп… или бронхит… или круп… но врачи сказали, что у новорожденных не бывает таких болезней. Они обладают чем-то вроде естественного иммунитета, потому что они такие маленькие. А оба они, и Джордж, и Дэн… они видели столько случаев супергриппа в прошлом году…

— Что вряд ли они ошибаются, — закончил за него Стью.

— Да, — прошептал Билли. — Ты правильно понял.

— Что за жизнь, — пробормотал Стью. Он отпустил Билла и заковылял по дороге.

— Стью, куда ты идешь?

— В больницу, — ответил Стью. — Я хочу увидеть мою женщину.

Глава 16

Франни лежала без сна при включенном ночнике. Он отбрасывал пятно яркого света на левую сторону чистой простыни, которой она была укрыта. В центре пятна света обложкой вверх лежал роман Агаты Кристи. Франни не спала, но дрема потихоньку окутывала ее. Это было то состояние, когда мысли проясняются и таинственно переходят в сон. Она собиралась похоронить своего отца. Было не важно, что произойдет после этого, но она собиралась вытащить себя из шокового состояния, чтобы сделать это. Акт любви. Когда дело будет сделано, она сможет отрезать себе кусок клубничного пирога. Он будет большим, залитым сиропом, и очень, очень горьким.

Полчаса назад приходила Марси, и Франни спросила ее: «Питер уже умер?». И даже когда Франни спрашивала, время как-то странно двоилось, и она не была уверена, спрашивает ли она о Питере-малыше или о Питере — дедушке малыша, ныне уже покойном.

— Ш-ш-ш, с ним все хорошо, — ответила Марси, но в ее глазах Франни увидела более правдивый ответ. Ребенок, которого она зачала с Джессом Райдером, умирал где-то за четырьмя стеклянными стенами. Возможно, ребенку Люси повезет больше; оба его родителя были иммунны. Теперь Зона отреклась от ее Питера и возложила свои надежды на тех женщин, которые зачали после первого июля прошлого года. Это было жестоко, но вполне понятно.

Мысли ее уплывали, кружась где-то на грани сна, устремляясь на территорию прошлого, в ее сердце. Она думала о гостиной своей матери, где застыло время. Она думала о глазах Стью, о том, как она впервые увидела своего ребенка, Питера Голдсмита-Редмена. Ей снилось, что Стью с ней, в ее палате.

— Франни?

Все шло не так, как следовало бы. Все надежды оказались ложными, такими же фальшивыми, как эти аудиоаниматронические животные в Диснейленде, всего лишь куча железок, фальшивое откровение, фальшивая беременность…

— Эй, Франни.

В своем сне она увидела, что Стью Редмен вернулся назад. Он стоял в дверях ее палаты, одетый в огромную меховую парку. Еще один обман. Но она увидела, что во сне у Стью отросла борода. Разве это не забавно? Она размышляла над тем, было ли это сном, когда увидела стоящего рядом с ним Тома Каллена. И… уж не Кин ли сидит у ног Стюарта? Она подняла руку и ущипнула себя за щеку так яростно, что из глаз брызнули слезы. Но ничего не изменилось.

— Стью? — прошептала она. — О Боже, неужели это Стью?

Лицо его загорело, лишь вокруг глаз оно было белым, наверное из-за солнцезащитных очков. Вряд ли такую деталь можно заметить во сне…

Она снова ущипнула себя.

— Это я, — входя в палату, произнес Стью. — Не щипай себя, дорогая. — Он так сильно хромал, что едва держался на ногах. — Франни, я дома.

— Стью! — закричала она. — Ты всамделишный? Если ты настоящий, то подойди сюда!

Он подошел и обнял ее.

Глава 17

Стью сидел на стуле рядом с кроватью Франни, когда вошли Джордж Ричардсон и Дэн Латроп. Франни тотчас схватила Стью за руку и крепко, почти до боли, сжала ее. Лицо ее сморщилось, и на секунду Стью увидел, как она будет выглядеть в старости; на мгновение она стала похожей на матушку Абигайль.

— Стью, — сказал Джордж, — я услышал о твоем возвращении. Это просто чудо. Не могу передать, как я рад видеть тебя. Мы все рады.

Джордж пожал ему руку, а затем представил Дэна Латропа.

— Мы слышали, что в Лас-Вегасе был взрыв. Вы действительно видели его? — спросил Дэн.

— Да.

— У нас здесь думают, что это был ядерный взрыв. Это правда?

— Да.

Джордж кивнул, а затем повернулся к Франни:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Я так рада, что он вернулся. А как малыш?

— Честно говоря, — сказал Латроп, — именно поэтому мы и здесь.

Франни кивнула:

— Умер?

Джордж, переглянувшись с Дэном, проговорил:

— Франни, я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня и попыталась правильно понять…

Подавляя зарождающуюся истерику, Франни сказала:

— Если он мертв, скажите сразу!

— Франни… — начал было Стью, пытаясь успокоить ее.

— Кажется, Питер выздоравливает, — тихо произнес Дэн Латроп.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Франни с бледным, осунувшимся лицом в обрамлении темно-каштановых волос, разметавшихся по подушке, взглянула на Дэна так, будто он несет безумную чушь. Кто-то — то ли Лори Констебл, то ли Марси Спрюс — заглянул в палату и быстро исчез. Этот момент навсегда запечатлелся в памяти Стью.

— Что? — наконец прошептала Франни.

Джордж сказал:

— Но не следует слишком надеяться.

— Вы сказали… выздоравливает, — пробормотала Франни. Лицо ее застыло. До этого момента она не понимала, что почти смирилась со смертью ребенка.

Джордж произнес:

— И я, и Дэн наблюдали сотни случаев во время эпидемии, Франни… я не говорю «лечили», потому что не думаю, что кто-нибудь из нас, врачей, хоть на йоту изменил течение болезни. Это справедливое утверждение, Дэн?

— Да.

Морщинка «я-хочу», которую Стью впервые увидел у нее в Нью-Гэмпшире, снова появилась на лбу Франни.

— Ради Бога, не ходите вокруг да около, — пробормотала она.

— Я пытаюсь, но я должен быть осторожным, и я буду осторожным, — сказал Джордж. — Мы обсуждаем жизнь твоего сына, и я не позволю подгонять меня. Я хочу, чтобы ты поняла ход наших мыслей. Капитан Мертвая Хватка был видоизменяющимся антигенным вирусом, считаем мы. Каждый вид гриппа — старого гриппа — имеет различный антиген; вот почему, несмотря на вакцинацию, каждые два-три года возникала эпидемия. Разгуливал грипп типа А, так называемый гонконгский, вам делали от него прививку, а затем года через два приходил грипп типа В, и вы снова заболевали, пока не получали новую прививку.

— Но вы снова выздоравливали, — прервал его Дэн, — потому что ваш организм начинал вырабатывать собственные антитела. Ваш организм изменялся, чтобы бороться с гриппом. А в случае с Капитаном Мертвая Хватка вирус гриппа видоизменялся сам, как только ваш организм занимал оборонительную позицию. В этом он имеет больше сходства с вирусом СПИДа, чем с обычными разновидностями гриппа, к которым наш организм более-менее приспособился. И, как и в случае со СПИДом, он просто меняет свою форму, пока тело полностью не изматывается. Результат — неизбежная смерть.

— Тогда почему же мы не заболели? — спросил Стью.

— Мы не знаем, — ответил Джордж. — И вряд ли когда-нибудь узнаем. Единственное мы знаем наверняка: иммунно устойчивые к гриппу люди не болеют им, а если все же и заболевают в той или иной степени тяжести, то одерживают над вирусом верх раз и навсегда. Что снова возвращает нас к Питеру, не так ли, Дэн?

— Да. Отличительной особенностью Капитана Мертвая Хватка является то, что на первый взгляд люди почти выздоравливают, но никогда — полностью. И теперь этот ребенок, Питер, заболевает через сорок восемь часов после родов. У нас не было никаких сомнений, что это Капитан Мертвая Хватка — присутствовали все классические симптомы. Но темные пятна под челюстью, которые как я, так и Джордж ассоциировали с четвертой, последней, стадией супергриппа, не появились. С другой стороны, периоды ремиссии у Питера становились все продолжительнее и продолжительнее.

— Я не понимаю, — ошеломленно произнесла Франни. — Что…

— Каждый раз, когда вирус мутировал, организм Питера мутировал вместе с ним, — пояснил Джордж — До сих пор технически существует возможность нового рецидива, но пока все вспышки не достигли последней, критической, фазы. Кажется, Питер проверяет грипп на выносливость.

Наступила абсолютная тишина.

— Ты передала половину своего иммунитета своему ребенку, Франни, — сказал Дэн. — Он заразился, но, думаю, теперь у него появилась и способность побороть его. Теоретически мы предполагаем, что у близнецов миссис Уэнтворт тоже была такая возможность, но слишком многое было против них — и я до сих пор считаю, что они умерли не от супергриппа, а от сложного выздоровления после него. Это незначительное различие, но оно очень важно.

— А другие женщины, которые забеременели не от иммунных отцов? — спросил Стью.

— Мы считаем, что им придется наблюдать ту же болезненную борьбу своих чад, — ответил Джордж, — и некоторые из детей могут умереть — это чуть не произошло с Питером и вполне может произойти с другими. Но очень скоро мы достигнем такой точки, когда все дети в Свободной Зоне — во всем мире — будут от обоих иммунных родителей. Но не стоит судить заранее. А пока мы будем очень внимательно следить за Питером.

— И не мы одни будем следить за Питером, если это хоть как-то утешит тебя, — добавил Дэн. — В общем-то, Питер сейчас принадлежит всей Свободной Зоне.

Франни прошептала:

— Я только хочу, чтобы он жил, потому что он мой и я люблю его. — Она взглянула на Стью. — Он — моя связь с прежним миром. Он больше похож на Джесса, чем на меня, и я рада этому. Это кажется правильным. Ты понимаешь, любимый?

Стью кивнул, в голове у него мелькнула странная мысль — как бы ему хотелось посидеть с Хэпом, Нормом Брюеттом и Виком Пэлфри, выпить пивка, смотреть, как Вик сворачивает термоядерную козью ножку из самосада, и как же ему хотелось рассказать им обо всем! Они всегда называли его Молчаливым Стью; старина Стью даже «насрать» не скажет, как будто воды в рот набрал. Но сейчас он заговорил бы всех их до смерти. Он говорил бы весь день и всю ночь. Стью инстинктивно сжал руку Франни, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

— Нам еще нужно сделать обход, — вставая, сказал Джордж, — но мы будем очень внимательно следить за Питером, Франни. Как только мы будем знать наверняка, то сразу же сообщим тебе.

— Когда я смогу ухаживать за ним? Если… Если он не?…

— Через неделю, — ответил Дэн.

— Но это так долго!

— Это будет долго для нас всех. У нас шестьдесят одна беременная женщина в Зоне, девять из них забеременели до супергриппа. Для них это будет особенно долго. Стью? Очень приятно было познакомиться. — Дэн протянул руку, и Стью пожал ее. Врач быстро вышел — человек, делающий необходимую работу и болеющий за нее всей душой.

Джордж, пожимая руку Стью, сказал:

— Самое позднее я увижу тебя завтра днем, а? Только скажи Лори, когда тебе будет удобнее всего.

— Зачем?

— Из-за ноги, — ответил Джордж. — Она ведь болит?

— Не очень.

— Стью! — садясь на кровати, окликнула его Франни. — А что с твоей ногой?

— Перелом, неправильно срослась, да еще и перенапряжение, — ответил за него Джордж. — Плохо. Но это поправимо.

— Ну…

— Никаких «ну»! Позволь им осмотреть тебя, Стюарт! — И снова эта «я хочу» — складочка.

— Позже, — ответил Стью.

Джордж встал.

— Скажешь Лори, хорошо?

— Скажет, — ответила за него Франни.

Стью улыбнулся:

— Скажу, раз начальник приказал.

— Как хорошо, что ты вернулся назад. — Тысячи вопросов готовы были слететь у Джорджа с языка. Но он только слегка покачал головой, а затем вышел, плотно закрывая за собой дверь.

— А ну-ка, пройдись, — попросила Франни. «Я хочу» — складочка все еще перерезала ее лоб.

— Ну, Франни…

— Давай, пройдись.

Он прошелся. Это напоминало походку матроса по кренящейся палубе. Когда Стью вернулся к ней, Франни плакала.

— Франни, милая, не надо.

— Буду, — ответила она, закрыв лицо ладонями.

Сев рядом с ней, он отнял руки от ее лица.

— Нет, нет, не плачь.

Она беззащитно посмотрела на него, слезы струились по ее щекам.

— Как много погибло людей… Гарольд, Ник, Сьюзен… а как Ларри? Где Глен и Ральф?

— Не знаю.

— Что же сказать Люси? Она будет здесь через час. Люси приходит каждый день. Она сама на четвертом месяце беременности. Стью, когда она спросит тебя…

— Они погибли там, — произнес Стью, больше говоря это себе, чем ей. — Я так думаю. Я чувствую это сердцем.

— Не говори так, — попросила Франни. — Только не при Люси. Это разобьет ее сердце.

— Я думаю, они были принесены в жертву. Бог всегда требует жертвы. Его руки в крови. Почему? Я не могу ответить. Я не очень-то умен. Возможно, мы сами принесены в жертву. Я знаю только то, что бомба взорвалась там, а не здесь, и мы на некоторое время спасены. На очень короткое время.

— Флегг погиб? Действительно?

— Не знаю. Думаю… мы должны противостоять ему. И со временем, когда кто-то найдет место, где выращивали вирусы, подобные Капитану Мертвая Хватка, засыпать это место землей и засеять семенами, а потом молиться. Молиться за всех нас.

Намного позже тем же вечером, незадолго до полуночи, Стью вез Франни по безмолвным больничным коридорам в кресле-каталке. Рядом с ними шла Лори Констебл. Франни проследила, чтобы Стью договорился о приеме у Джорджа.

— Судя по твоему виду, это тебя должны везти в кресле, Стью Редмен, — посочувствовала Лори.

— В данный момент я чувствую себя нормально, — возразил Стью.

Они подошли к большому окну, открывающему взгляду комнату в розово-голубых тонах. Только одна колыбель была занята, в первом ряду.

Стью с волнением заглянул в окно.

«ГОЛДСМИТ-РЕДМЕН ПИТЕР, — гласила табличка на колыбели, — МАЛЬЧИК, М. ФРАНСЕС ГОЛДСМИТ, О. ДЖЕСС РАЙДЕР (П.)».

Питер плакал. Его маленькие ручонки были сжаты в кулачки. Лицо покраснело. На головке торчал хохолок поразительно черных волос. Голубые глаза малыша смотрели, казалось, прямо в глаза Стью, как бы обвиняя его во всех своих несчастьях. Лоб его пересекала вертикальная полоска… «я хочу» — складочка.

Франни снова плакала.

— Франни, в чем дело?

— Все эти пустые колыбельки… — Слова ее прерывались всхлипываниями. — Вот в чем дело. Он здесь совсем один. Неудивительно, что он плачет, Стью, он ведь совсем один. Все эти пустые колыбели, Боже мой…

— Он недолго будет в одиночестве, — сказал Стью, обнимая ее за плечи. — И мне кажется, что он со всем отлично справится. Как ты считаешь, Лори?

Но Лори оставила их вдвоем перед окном в детскую.

Морщась от боли в ноге, Стью присел перед Франни на колени и неуклюже обнял ее, и они в немом восторге смотрели на Питера, как будто ребенок был первым живым существом, появившимся на земле. Вскоре Питер заснул, скрестив на груди ручонки, а они все смотрели на него и думали… что его вообще могло и не быть здесь.

Глава 18

МАЙСКИЙ ДЕНЬ

Наконец-то зима осталась позади.

Она была долгой, и для Стью, привыкшего к мягкой зиме Восточного Техаса, она показалась фантастически трудной. Через два дня после его возвращения в Боулдер ему снова сломали ногу, соединили и наложили гипс, который сняли только в начале апреля. К тому времени гипс стал походить на невообразимо сложную карту дорог; казалось, все жители Боулдера поставили на нем свой автограф, хотя это было практически невозможно. В начале марта снова появились прибывающие, и вскоре в Свободной Зоне собралось почти одиннадцать тысяч человек, согласно записям Сэнди Дю Чинз, которая возглавляла теперь Бюро по переписи населения, состоящее из двенадцати человек, Бюро, имевшее свой собственный компьютерный терминал в Первом Национальном банке Боулдера.

И вот Стью, Франни и Люси Суэнн, стоя на поляне для пикников на склоне горы Флагстафф, наблюдали за игрой в прятки. Кажется, все дети Свободной Зоны были вовлечены в нее (и многие из взрослых тоже). Настоящая корзинка, украшенная ленточками и наполненная фруктами и игрушками, была в руках у Тома Каллена. Том водил, выкрикивая считалки. От него не могли спрягаться ни Билл Джеринджер (несмотря на то что Билл провозгласил себя слишком старым для такой детской забавы, он с удовольствием включился в игру), ни Лео Рокуэй, притаившийся за скалой Брентнера. И вот уже сотни две детишек, выбывших из игры, продолжали поиски шести оставшихся. При этом они вспугнули не менее десятка диких оленей, явно не желавших участвовать в этой шумной кутерьме.

А двумя милями выше, на Плато Восходящего Солнца, как раз в том месте, где Гарольд Лаудер ждал нужного момента, чтобы заговорить по своей рации, все было готово для богатого пикника. В полдень две или три тысячи сядут вместе, будут смотреть на восток в направлении Денвера, лакомиться олениной, яйцами, сэндвичами с ореховым маслом и джемом и свежим пирогом на десерт. Это может оказаться последним массовым собранием в истории Свободной Зоны, затем люди спустятся в Денвер и станут собираться на стадионе, где когда-то «Бронкос» играли в футбол. Теперь, в майский день, ручейки превратились в мощные потоки иммигрантов. С 15 апреля пришло еще восемь тысяч человек, и теперь в Боулдере насчитывалось около девятнадцати тысяч — бюро Сэнди не успевало вести точный счет. Дни, когда приходило только пятьсот путешественников, были очень редкими.

В манеже заплакал Питер. Франни направилась к нему, но Люси, уже на восьмом месяце, опередила ее.

— Ему нужно переменить пеленки, — сказала Франни. — Я понимаю это по тому, как он плачет.

Люси подняла возмущенно плачущего Питера и с нежностью стала покачивать его в ласковых солнечных лучах.

— Успокойся, малыш. Ш-ш-ш.

Питер продолжал плакать.

Люси переложила его на чистое одеяло. Питер, все такой же зареванный, пополз в сторону. Люси перевернула малыша на спинку и стала расстегивать его голубые ползунки. Питер засучил ножками.

— Почему бы вам двоим не прогуляться? — спросила Люси. Она улыбнулась Франни, но Стью ее улыбка показалась печальной.

— Правда, а почему бы и нет? — согласилась Франни, беря Стью за руку.

Стью позволил увести себя. Они перешли дорогу и ступили на нежно-зеленую поляну под ярко-голубым небом.

— Так в чем дело? — спросил Стью.

— Прости? — Но Франни выглядела немного слишком непонимающей.

— Этот взгляд.

— Какой взгляд?

— Я все замечаю, — сказал Стью. — Я могу не понимать, что он означает, но я заметил.

— Сядь рядом со мной, Стью.

— Вот так?

Они сели и стали смотреть на восток, где земля растворялась в голубой дымке. Где-то там, за этой дымкой, была Невада.

— Это серьезно. И я просто не знаю, с чего начать разговор, Стюарт.

— Ну, начни с чего-нибудь. — Он взял ее за руку.

Она уже было собиралась заговорить, как ее лицо начало меняться. Слезинки покатились по щекам, а губы жалобно задрожали.

— Франни…

— Нет, я не хочу плакать! — сердито сказала Франни, но тут же, несмотря на всю свою решимость, разрыдалась. Ошеломленный Стью, обняв ее за плечи, ждал.

Когда рыдания стали утихать, он сказал:

— А теперь расскажи, в чем дело.

— Я тоскую по дому, Стью. Я хочу вернуться в Мэн.

Где-то внизу весело кричали дети. Стью изумленно посмотрел на Франни, затем несколько неуверенно улыбнулся:

— И это все? А я-то думал, что ты, по крайней мере, решила развестись со мной. Хотя мы в общем-то никогда не были освящены, как это говорится, благодатью Божией.

— Без тебя мне никуда не хочется уезжать, — сказала Франни, достав платочек и утирая слезы. — Разве ты этого не знаешь?

— Знаю.

— Но я хочу вернуться в Мэн. Он снится мне. Разве тебе никогда не снился Восточный Техас, Стью? Арнетт?

— Нет, — честно ответил он. — Я смогу счастливо прожить всю жизнь, никогда больше не увидев Арнетт. Ты хочешь вернуться в Оганквит, Франни?

— Возможно. Но не прямо сейчас. Мне бы хотелось отправиться в западный Мэн, в так называемый Озерный край. Где-то там, в Нью-Гэмпшире, ты встретил нас с Гарольдом Лаудером. Там столько красивых мест, Стью. Бриджтон… Свиден… Касл-Рок. Представляю, как там сейчас в озерах плещется рыба. Думаю, со временем мы сможем обустроиться на побережье. Но только не в первый год. Слишком много воспоминаний. Слишком тяжкий груз. Море покажется слишком огромным. — Она посмотрела на свои руки, нервно теребящие платочек. — Если ты хочешь остаться здесь… помочь им… я пойму. Горы — тоже красиво, но… это совсем не то, что дома.

Он посмотрел на восток и понял, что теперь он, наконец, может определить то, что металось в нем с тех пор, как начал таять снег: желание уехать. Здесь было слишком много людей: они еще не наступали друг другу на пятки, по крайней мере пока, но они начинали действовать ему на нервы. Было много Зоновцев (так они сами называли себя), которых вполне устраивало такое положение вещей, которые получали от этого удовольствие. Джек Джексон, ныне возглавляющий Комитет Свободной Зоны, состоящий теперь из девяти человек, был одним из них. Брэд Китчнер был вторым — Брэд вынашивал сотни проектов, и он включал в свою орбиту всех, кто мог помочь ему. Это была его идея включить одну из телестанций Денвера. Теперь с шести вечера и до часа ночи показывали старые фильмы, а в девять вечера в эфир выходил десятиминутный обзор новостей.

И человек, который в отсутствие Стью взял на себя обязанности начальника полиции, Хью Петрелла, вовсе не был тем, с кем Стью мог бы ужиться. Сам факт, что Петрелла занял это место, раздражал Стью. Хью являл собой тип упрямца с пуританским характером, его лицо было будто вытесано грубым ударом топора. В его распоряжении находилось семнадцать помощников, но на каждом заседании Комитета Свободной Зоны он настаивал на увеличении их количества — если бы Глен был здесь, он мог бы сказать, по мнению Стью, что снова началась бесконечная американская борьба между законом и свободой личности. Петрелла был неплохим человеком, но общаться с ним было трудно… и Стью предполагал, что Хью с его непоколебимой верой в то, что закон — это окончательный ответ на любой вопрос, справится со своими обязанностями так, как Стью это и не снилось.

— Я знаю, что тебе предложили место в Комитете, — нерешительно произнесла Франни.

— У меня было такое чувство, что это только дань уважения, как ты считаешь?

Франни немного расслабилась:

— Ну…

— Думаю, они будут просто счастливы, если я откажусь. Я последний из входивших в состав прежнего Комитета. И мы были комитетом чрезвычайного положения. Но теперь кризис миновал. А как же Питер, Франни?

— Я думаю, что к июню он уже окрепнет, чтобы перенести путешествие, — ответила она. — К тому же я хочу подождать, пока у Люси родится ребенок.

В Зоне после рождения Питера четвертого января появилось на свет еще семнадцать детей. Четверо умерли, остальные были вполне здоровы. Дети, зачатые от обоих иммунно устойчивых к вирусу супергриппа родителей, должны были скоро появиться на свет, и вполне возможно, что Люси родит первой. По предположениям Джорджа, это должно было произойти до 14 июня.

— Как насчет того, чтобы выехать первого июля? — спросил Стью.

Франни просияла:

— Ты согласен? Ты хочешь уехать?

— Конечно.

— Ты ведь говоришь так не для того, чтобы сделать мне приятное?

— Нет, — ответил он. — Другие тоже будут уезжать. Не многие и не скоро. Но некоторые уедут.

Франни обвила руками его шею.

— Возможно, это будет только что-то вроде отпуска, — проговорила она. — Или, возможно… возможно, нам это понравится, — Франни робко взглянула на Стью. — Может быть, мы захотим остаться.

Стью согласно кивнул:

— Все может быть. — Но он сомневался, что им захочется оставаться на одном месте долгие годы.

Он обернулся, чтобы посмотреть на Люси и Питера. Люси, сидя на одеяле, играла с малышом. Тот, заливаясь смехом, пытался схватить Люси за нос.

— А ты не думала, что он может заболеть? Или ты. Что, если ты снова забеременеешь?

Франни улыбнулась.

— Существуют книги. И мы оба умеем читать. Мы же не можем всю жизнь бояться?

— Думаю, нет.

— Книги и хорошие таблетки. Мы сможем научиться разбираться в них, а что касается тех лекарств, которых нет… мы сможем научиться делать их. А что касается болезни и смерти… — Она посмотрела на большой луг, по которому шла ватага ребятишек, раскрасневшихся от бега. — Здесь это тоже будет происходить. Помнишь Рича Моффета? — Стью кивнул. — И Ширли Хэммет?

— Да. — Ширли умерла от удара в феврале.

Франни взяла Стью за руки. Глаза ее сияли решимостью.

— Я хочу, чтобы мы использовали свой шанс и жили так, как нам этого хочется.

— Хорошо. Мне это подходит. Это звучит правильно.

— Я люблю тебя, Восточный Техас.

— Вам то же самое, мэм.

Питер снова расплакался.

— Пойдем, посмотрим, что там с нашим императором, — сказала Франни, вставая и отряхивая с брюк траву.

— Он пробовал ползать и ударился носом, — сказала Люси, передавая Питера матери. — Бедняжка.

— Бедняжка, — согласилась Франни, прижимая Питера к себе. Тот уютно прижался к ее щеке, посмотрел на Стью и улыбнулся. Стью улыбнулся в ответ.

— А-гу, малыш, — сказал он, и Питер рассмеялся.

Люси перевела взгляд с Франни на Стью, потом опять посмотрела на Стью.

— Вы уезжаете, правда? Ты уговорила его?

— Думаю, да, — ответил Стью. — Но мы будем наведываться, чтобы знать, как у вас идут дела.

— Я рада, — сказала Люси.

Издалека послышался звон колокола.

— Обед, — вставая, произнесла Люси. Она погладила свой огромный живот. — Слышишь, малыш? Мы пойдем есть. О, не пинайся, я же иду.

Стью и Франни тоже встали.

— Возьми мальчика, — сказала Франни.

Питер заснул на руках у Стью. И они втроем стали подниматься на Плато Восходящего Солнца.

СУМЕРКИ, ИЛИ ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР

Они коротали вечер на веранде в лучах заходящего солнца и смотрели на Питера, с энтузиазмом ползающего по двору. Стью сидел в плетеном кресле с продавленным от долгих лет сиденьем. Слева от него в кресле-качалке сидела Франни. Во дворе, слева от Питера, в последних лучах заходящего солнца, отбрасывая длинную тень, слегка покачивались старые качели, сделанные из автопокрышки.

— Она прожила здесь очень долго, правда? — с грустью спросила Франни.

— Да, — согласился Стью и показал на Питера: — Он весь перепачкается.

— Здесь есть вода. У нее был ручной насос. Так что все удобства, Стюарт.

Стью кивнул и больше ничего не сказал. Питер оглянулся, чтобы убедиться, на месте ли они.

— Привет, малыш! — Стью помахал рукой.

Питер упал. Затем встал на четвереньки и продолжил свои исследования. На грунтовой дороге, проходящей по одичавшему кукурузному полю, стоял домик на колесах, к которому была прикреплена лебедка. Они ехали по второстепенным дорогам, но время от времени лебедка все же была нужна им.

— Ты чувствуешь себя одиноким? — спросила Франни.

— Нет. Может быть, со временем.

— Боишься за ребенка? — Она погладила себя по еще довольно плоскому животу.

— Ничего подобного.

— Питер будет ревновать.

— Это пройдет. А у Люси двойня. — Он улыбнулся. — Представляешь?

— Я их видела. Как ты думаешь, когда мы доберемся до Мэна, Стью?

Он пожал плечами:

— К концу июля. В любом случае у нас будет достаточно времени, чтобы подготовиться к зиме. Ты волнуешься?

— Ничего подобного, — произнесла Франни, подражая ему. Она встала. — Ты только посмотри, он же испачкался как поросенок!

— Я же тебе говорил.

Стью смотрел, как Франни, спустившись с крыльца, взяла ребенка на руки. Он сидел там, где подолгу сиживала матушка Абигайль, и думал о том, что еще предстоит пережить. Стью считал, что все будет хорошо. Со временем им придется вернуться в Боулдер, чтобы их дети могли встретиться с равными им по возрасту, влюбиться, вступить в брак и произвести на свет своих детей. Или, возможно, часть жителей Боулдера переедет к ним. Потому что были люди, которые дотошно расспрашивали об их планах, устраивали чуть ли не перекрестный допрос… но в глазах их мелькали скорее тоска и страстное желание, чем обвинение или злость. Очевидно, Стью и Франни не были единственными, кого одолела жажда странствий. Гарри Данбартон, бывший торговец очками, поговаривал о Миннесоте. А Марк Зеллмен о Гавайях. О том, что хорошо было бы научиться водить самолет и улететь на Гавайи.

— Марк, ты же разобьешься! — закричала тогда Франни.

Марк лишь застенчиво улыбнулся в ответ:

— Кто бы говорил, Франни.

А Стэн Ноготни мечтательно рассуждал о путешествии на юг, о том, что несколько лет можно бы пожить в Акапулько, а затем отправиться в Перу.

— Знаешь, что я скажу тебе, Стью, — поделился он своими мыслями, — все эти люди действуют мне на нервы. Из дюжины я теперь знаю только одного-двух. По ночам жители закрывают дома… не смотри на меня так, это факт. Слушая меня, никогда не поверишь, что я прожил в Майами шестнадцать лет и сам каждую ночь закрывал дверь на замок. Но, проклятье! Мне так нравилось расставаться с этой привычкой. В любом случае, здесь становится слишком людно. Я столько думаю об Акапулько. Если бы только я мог убедить Дженни…

Стью, наблюдая за тем, как Франни качает воду, подумал, что было бы совсем неплохо, если бы Свободная Зона распалась. Глен Бейтмен тоже бы так подумал, Стью был уверен в этом. Зона сослужила свою службу, сказал бы Глен. Лучше разъехаться, пока…

Пока что?

На последнем собрании жителей Свободной Зоны, перед самым отъездом Стью и Франни, Хью Петрелла поставил вопрос о том, чтобы его помощникам позволили носить оружие, и он это разрешение получил. В последние недели пребывания Франни и Стью в Боулдере произошел такой случай: в начале июня пьяный жестоко избил одного из помощников Хью и швырнул его в витрину «Сломанного барабана» — бара на Перл-стрит. В результате пострадавшему наложили тридцать швов и сделали переливание крови. Петрелла утверждал, что этого не произошло бы, будь у его человека пистолет. И здесь развернулась дискуссия. Многие люди (и Стью в их числе, хотя он и держал свое мнение при себе) считали, что если бы у полицейского было оружие, то инцидент закончился бы гибелью пьяного, а не ранением полицейского.

«Что происходит после того, как полицейские получают оружие? — спрашивал он себя. — Где же тут логика? — И ему казалось, что это звучит учительский, суховатый голос Глена Бейтмена. — Вы даете им оружие и полицейские машины. А когда вы обнаруживаете еще одну Свободную Зону в Чили или Канаде, то возводите Хью Петрелла в ранг министра обороны и, возможно, посылаете туда разведгруппы, потому что…

Оружие лежит и ждет, чтобы его подняли».

— Давай уложим Питера в постель, — подходя к крыльцу, сказала Франни.

— Хорошо.

— А почему ты в таком мрачном настроении?

— Неужели?

— Конечно.

Пальцами он приподнял уголки губ вверх, изображая улыбку.

— Так лучше?

— Немного. Помоги мне уложить ребенка.

— С удовольствием.

Идя следом за Франни в домик матушки Абигайль, Стью думал над тем, что людям Свободной Зоны лучше всего разойтись, разъехаться. И отложить на как можно более длительный срок организацию. Именно организация создает так много проблем. Нельзя давать оружие полицейским, пока они не помнят имен… не помнят лиц…

Франни зажгла керосиновую лампу, и та осветила комнату мягким желтоватым светом. Питер сонно смотрел на них. Он много играл. Франни надела на сына ночную рубашку.

«Единственное, что мы можем выиграть, — это время, — подумал Стью. — Время, отпущенное на жизнь Питеру, его детям, возможно, даже моим правнукам. До 2100 года, но не дольше. Скорее всего, даже меньше. Достаточно времени, чтобы Старушка-Земля хоть немного восстановила свои силы. Период отдыха.»

— Что? — спросила Франни, и Стью понял, что он говорил вслух.

— Период отдыха, — повторил он.

— Что это значит?

— Все, — сказал Стью и взял ее за руку.

Глядя на Питера, он подумал:«Возможно, если мы расскажем ему, он расскажет своим детям. Предупредит иx. Милые дети, скажет он, это смертельные игрушки — это взрывы и лучевая болезнь, и чернота, и ужасная чума. Эти игрушки опасны; дьявол, засевший в мозгу человека, управлял руками, данными человеку Богом, когда homo sapiens создавал все это. Пожалуйста, никогда не играйте в эти игры, никогда. Пожалуйста… пожалуйста, усвойте этот урок. Пусть этот опустевший мир станет вашей тетрадью».

— Франни… — Стью повернул ее к себе так, чтобы видеть ее глаза.

— Что, Стюарт?

— Как ты думаешь… люди хоть когда-нибудь научатся хоть чему-нибудь?

Она открыла рот, как бы собираясь что-то сказать, но, поколебавшись, промолчала. Мигала керосиновая лампа. Глаза Франни стали темно-синими.

— Не знаю, — наконец произнесла она. Казалось, ее не удовлетворил этот ответ: она хотела сказать что-то еще, дополнительно к своему ответу, но смогла лишь повторить его:

— Я не знаю.

ЭПИЛОГ

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Нам нужна помощь, убеждал поэт.

Эдвард Дорн

Он проснулся на рассвете. Сел и огляделся вокруг. Он находился на белом, как слоновая кость, берегу под керамически голубым безоблачным небом. А рядом бирюзовый океан, волны которого бились о рифы, и странные люди, которые были…

(каноэ, действительно каноэ.)

Он знал это… но каким образом?

Он встал на ноги и чуть не упал. Его качало. Он был слаб и хотел есть.

Он повернулся. Зеленые джунгли так и впились ему в глаза, темные заросли лиан, широколистных деревьев, цветы были

(розовые, как грудь хористки.)

Он снова был удивлен. Что такое хористка? И что такое грудь?

Увидев его, закричал попугай и полетел прочь, не видя ничего впереди себя, врезался в толстый ствол старого бананового дерева и замертво свалился на землю.

Мангуст посмотрел на его заросшее бородой румяное лицо и умер от кровоизлияния в мозг.

Жук, деловито гудевший на стволе пальмы, почернел и обуглился от пробежавшего по нему электрического заряда.

Кто я?

Он не знал.

Где я?

Какая разница?

Он пошел — поковылял к джунглям. Голова его кружилась от голода. Шум прибоя звенел в ушах, как биение сердца. Ум его был так же пуст, как ум новорожденного.

Он был уже на полпути к морю зелени, когда из зарослей вышло трое. Затем четверо. Потом еще шестеро человек. У этих людей была гладкая коричневая кожа.

Они смотрели на него. Он смотрел на них.

Народу прибывало все больше и больше. У всех в руках были копья. Они угрожающе поднимали их. Мужчина, заросший бородой, посмотрел на них. Одет он был в голубые джинсы и старые запыленные ковбойские ботинки. Больше на нем ничего не было. Верхняя часть его тела была белой, как брюхо сазана, живот впалый.

Копья взметнулись вверх. Затем один из коричневых людей — вождь — выкрикнул одно-единственное слово, прозвучавшее как Ян-нах!

Да, дело пошло. Отлично. Скорее всего, это его имя.

Он улыбнулся. Эта улыбка была подобна красному солнцу, пробившемуся сквозь черную тучу. Сверкнули белые зубы и поразительно жгучие, искрящиеся глаза. Он протянул к ним свою ладонь, на которой не было ни единой линии, в универсальном жесте предложения мира.

Они сникли под напором его улыбки. Копья упали на песок; одно из них вонзилось кому-то в лодыжку.

— Do you speak Englishl[27]

Но они только смотрели.

— Habla espanol?[28]

Нет. Они определенно не habla на чертовом espanol.

Что это значило? Где он находится? Что ж, со временем он узнает. Рим не один день строился, впрочем, как Акрон, штат Огайо. Место не имеет значения.

Не важно, где находится место, предназначенное стать ареной битвы. Важно, что ты здесь… и по-прежнему стоишь на ногах.

— Parlez-vous francais?[29]

Никакой реакции. Они ошеломленно смотрели на него.

Он заговорил по-немецки, а затем расхохотался, видя их глупые, как у овец, лица. Один из коричневых людей разрыдался беспомощно, как ребенок.

Это простой народ. Примитивный, неграмотный. Но я смогу использовать их.

Он приблизился к ним, все так же простирая вперед ладони без единой линии. Глаза его вспыхнули теплом и безудержным весельем.

— Меня зовут Рассел Фарадей, — медленно произнес он — На меня возложена миссия.

Они ошеломленно смотрели на него.

— Я пришел, чтобы помочь вам.

Они стали опускаться перед ним на колени, склоняя головы, и по мере того как его темная, мрачная тень падала на них, улыбка его становилась все шире и шире.

— Я пришел, чтобы приобщить вас к цивилизации!

— Ян-нах! — в трепетном страхе выкрикнул вождь. А когда он поцеловал ноги Рассела Фарадея, темный человек начал хохотать. Он просто заходился от смеха.

Жизнь — это такое колесо, долго противостоять которому не может ни один человек.

И все, в самом конце, возвращается на круги своя.

Февраль 1975 года — декабрь 1988 года

Примечания

1

МГМ — «Метро-Голдвин-Мейер», одна из крупнейших голливудских кинокомпаний.

2

Ветхий Завет, книга Иова, гл. 7:1-4.

3

«Мир по Гарпу» — роман Джона Ирвинга.

4

«О мое солнце! — популярная неполитанская песня.

5

Fear — страх (англ.).

6

Чистая доска (лат.).

7

Bushwhacker — обитатель лесной глуши, бродяга (игра слов).

8

Boot— ботинок; обертка; выражение «to have one's heart in one's boots» означает «в страхе», «душа в пятки ушла» (англ.).

9

В целом (лат.).

10

Голливудский актер — исполнитель роли Франкенштейна в первых звуковых фильмах ужасов.

11

В период «холодной войны» в 1953 — 1957 гг. председатель сенатской комиссии Конгресса США по вопросам деятельности правительственных учреждений и ее подкомиссии по расследованиям.

12

От амер. vigilance — комитет бдительности (организация линчевателей).

13

Hawk — ястреб; сокол (англ.).

14

Напротив (франц.).

15

Совокупность приемов, облегчающих запоминание путем образования искусственных ассоциаций (греч.).

16

Stew — тушеное мясо с овощами и Stu — имя (англ.).

17

Таксидермия — изготовление чучел животных (греч.).

18

Жених (франц.).

19

Толчок, одностороннее проникновение (греч.).

20

Fine — хорошо, отлично (англ.) и Fran — имя (игра слов).

21

Моя дорогая (франц.).

22

Двойник (нем.).

23

Shrike — сорокопут (англ.).

24

Век, эпоха (греч.).

25

Фешенебельная квартира на крыше небоскреба (англ.).

26

Сметливость, сноровка (франц.).

27

Говорите по-английски? (англ.).

28

Говорите по-испански? (исп.).

29

Говорите по-французски? (франц.).

Content

Стивен Кинг
Исход
(Том 2)

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЭПИЛОГ

Примечания