Александр Тюрин

Западный (польский) вопрос

Глава из книги «Правда о Николае I. Оболганный император»

Предыстория. Польский раздел Руси

От предыдущих этапов российской государственности император Николай I унаследовал два важнейших геополитических вопроса. «Восточный вопрос» — взаимодействие с кочевым миром азиатских степей, с государствами, созданными кочевниками. И «вопрос западный», взаимодействие с густонаселенной иноверческой Европой, ищущей земли и другие ресурсы на Востоке — в первую очередь, с Польшей.

Само географическое положение русского государства, как одновременно и барьера и моста между Европой и Азией, между двумя мощными культурными ареалами, между двумя различными типами ландшафта и климата, предопределило его нелегкую судьбу. Как кусок металла оно находилось между европейским молотом и азиатской наковальней, пока (да позволит мне читатель продолжить метафору) не превратилось в меч разящий.

Позабыв об эпохе великого переселения народов, когда полчища всадников проходили от китайской стены до Рейна, Европа словно стремилась навстречу Азии, ломая находящееся между ними русское пространство. В некоторые эпохи на один мирный год для Московской Руси приходилось два военных, не в лучшем положении находились и другие русские земли. И золотой петушок едва успевал поворачиваться, показывая откуда идет новая рать.

Конечно, наше «общение» с Европой и Азией было далеко не всегда конфликтным, однако и характер мирных взаимоотношений определялся тем балансом сил, который сложился в военное время. В целом немирный характер жизни определил основные тенденции в развитии русского государства и даже повлиял на русский национальный характер…

Многовековой восточный вектор польского экспансионизма объясняется весьма просто — германский мир, лежащие к западу, северу и югу от Польши были сильнее ее, как в военном, так и хозяйственном отношении. Одно время молодой польской народности светила судьба совсем уж незавидная — исчезнуть, как исчезли многочисленные западно-славянские народы, жившие по Эльбе, Дунаю и Балтийскому морю и попавшие под каток немецкого «Drang nach Osten». Почти полтора века и на востоке перед поляками стояла огромная Киевская Русь с сильными князьями и могучими дружинами. «Пробное» вторжение польского короля Болеслава Храброго на русские земли имело все признаки последующей польской «восточной политики»: захват под флером «освобождения», с попыткой раскола элиты и замены у ней культурной идентичности. Но в то время ожидал поляков полный провал. Ничего не светило западным соседям даже в период удельного дробления Руси: «А литва из болота на свет не показывалась».

Но в середине 13 века Фортуна повернулась к полякам передом.

В результате монгольского нашествия к востоку от Польши оказалась геополитическая дыра, слабо заселенная и плохо защищенная территория, с разобщенными князьями, жадными боярами и потрепанными дружинами. Завидущим глазам западных наблюдателей открывалась земля «велика и обильна», однако с погибшими городами и костями человеческими, лежащими в полях.

Настало время и литве вылезти из болота. Литовцы начинают завоевание Поднепровья, на первых порах грабительством и насилиями мало отличаясь от азиатских «гостей». При Воишелке и его приемниках литовцы занимают большую часть Белой Руси. В 1320 г. литовский великий князь Гедимин начинает завоевание Волыни, годом позже он разбивает западнорусских князей, киевского, брянских, переяславского, волынского, на р. Ирпень, и берет после двухмесячной осады Киев. Его сын Ольгерд довершает захват Белой Руси.

Польские властители, скармливающие немецким феодалам славянские и балтские земли, сами начинают свой многовековой натиск на Восток.

В 1340-х гг. король Казимир III, потерпев очередное поражение от прусских немцев, в ходе двух походов полностью овладевает Галицкой Русью. И, очевидно, за это деяние получает классное прозвище «Великий». Захватит он также часть Волыни. Эти земли под именем Воеводства Русского будут отнесены к Малой Польше. Литва же распухнет, как на дрожжах, за счет оставшейся части Волыни, Подолии, Киевских и Черниговских земель.

Со второй половины 14 в. Литва обращает внимание на земли, которые потом назовут «великорусскими». Вслед за брянскими землями в ее руки переходит большая часть смоленско-московской возвышенности. И здесь разорения и жестокостей было от нее не меньше, чем от татар. Псковитяне отбиваются от Литвы из последних сил, Новгород едва откупается.

Литовские владения, переползшие на левый берег Днепра, вклиниваются в Дикое поле. Вдоль Буга и Днепра выходят литовские кони к Черному морю. После дробления Золотой Орды литовцы влияют на политику ее наследников, союзничают с ханами Большой Орды, с казанским ханством, фактически создают крымское ханство.

Из «ничего» получается великое «что-то»; за счет чужой беды в первой половине 15 в. Литва становится крупнейшей по размерам державой Европы, и перспективы у нее замечательные. Она контролирует балто-черноморский путь, ей принадлежат плодородные земли по Днепру. Уже почти повсюду встала Литва на место древнерусского государства. Что, по сравнению с ней какая-то залесная Москва, окопавшаяся в неплодородном суглинке между Окой и Северной Волгой и регулярно разоряемая татарами.

Как маркитантка идет за солдатом, так и Польша за Литвой, сооблазняет ее прелестями цивилизации, польскими золотыми яблочками: удобными жилищами, балами и спектаклями, красиво одетыми женщинами. Литве, еще недавно сидевшей в болоте, нечего противопоставить Польше, болтающей на латинском языке и читающей Плавта с Теренцием; влияние Москвы ничтожно, где-то за морем загибается Византия, ограбленная и униженная латинянами. И литовский воин меняет звериную шкуру на камзол и штаны с гульфиком, а медвежьи пляски вокруг костра на краковяк и минуэт.

Польша могла подарить литовской элите нечто большее, чем культура, она давала идеологию господства, замаскированную под «шляхетские вольности». Литовская знать будет теперь полонизироваться, шаг за шагом получая сомнительные дары в виде шляхетский привилегий, западнорусское крестьянство все более закабаляться.

На самом деле, польская «золота вольность» (zlota wolnosc), соблазнившая литовскую элиту, была выражением слабости польского государства, отказавшегося от борьбы с серьезным противником на западе. Польская элита, уходящая на опустевший восток, не нуждалась в сильном государстве для обеспечения своего господства, и целиком присваивала прибавочный продукт, создаваемый покорным населением. Кошицкий привилей освободил шляхту от всех государственных повинностей, а согласно Радомской конституции» король не имел права издавать какие-либо законы без согласия аристократического сената.

Если посмотреть на многовековые изменения политической карты Европы в режиме ускоренного просмотра, то мы увидим переползание шляхетской Польши, как огромного слизняка, с запада на восток, и что особо удивительно, происходило это почти что без военных побед.

«Польша не выполнила своей задачи, отступила пред напором, отдала свои области — Силезию, Померанию — на онемечение, призвала тевтонских рыцарей для онемечения Пруссии; но, отступивши на западе, она ринулась на восток, воспользовавшись ослаблением Руси от погрома татарского: она захватила Галич и посредством Литвы западные русские земли..»[1]

Процесс ополячивания Литвы ускорился после Городельского сейма 1413 г, который принял решение, что лишь литовская католическая знать приравнивается в правах к польской шляхте.

По смерти Витовта, поляки и литовцы-католики начинают борьбу против православного литовского князя Свидригайло, которого поддержало русское население великого княжества. В августе 1434 под Вилькомиром литовцы-католики, поляки и их немецкие вассалы наголову разгромили православное войско. Десять русских князей было убито, а сорок вместе с киевским митрополитом взято в плен. Победитель Сигизмунд провел массовые репрессии против православной знати. По сообщению «Хроники Быховца» «хватал их и совершал над ними страшные жестокости, карал их невинно, убивал и мучил их так, как только мог придумать, и поступал так со всеми князьями и панятами и со всем шляхетским сословием всех земель литовских, русских и жемайтских… всеми этими своими злыми поступками он равнялся Антиоху Сирийскому и Ироду Иерусалимскому и предку своему великому князю литовскому Тройдену.» После такого разгрома русская аристократия Литвы уже не будет оказывать серьезного сопротивления натиску католической Польши.

Но неожиданно Литве становится плохо. Ее изнеможение кажется парадоксальным — ведь у нее все козыри на руках, она имеет плодородные почвы, выходы к морям, трансевропейские торговые пути. Однако она слабеет прямо пропорционально тому, как ею овладевает Польша.

Польско-литовские правители ищут союзников для борьбы с Москвой на Востоке. Начинается многовековой антироссийский флирт христианских королей с ханами-султанами. Польско-литовская власть и крымцы заключают в 16 в. пять договоров, направленных против России, два антимосковских договора были заключены с османами. Набеговая активность азиатов будет поощряться деньгами. За разорительнейший набег на Москву в 1521 г. король Сигизмунд I заплатил крымскому хану Магмет-Гирею 15 тыс. червонцев. В годы Стародубской войны Сигизмунд I платит крымцам за набеги на Россию по 7500 червонцев ежегодно и на такую же сумму посылает сукна. Города, для покрытия крымских расходов короля, облагаются податью, именуемой «ордынщиной». После заключенного в 1562 г. соглашения между Сигизмундом II и крымцами происходит двенадцать крупных крымских набегов на Московскую Русь. Однако азиатские «союзники» не забудут грабить и Польшу с Литвой. Михалон Литвин сообщает о малом количестве побегов пленных литвинов из крымской неволи, по сравнению с московскими пленниками — крымское рабство выглядело для литовского простолюдина не хуже, чем жизнь под властью шляхты.

Характерной особенностью польского хозяйства было с 15 в. господство барщинной системы, пришедшей в рамках «второго издания крепостного права» (по Марксу) или «вторичного крепостничества» (по Броделю). Господское хозяйство (фольварк) ориентировалось на производство товарного хлеба и другого сельскохозяйственного сырья для внешнего рынка. На рубеже 15 и 16 в. закрепощение крестьян в Польше и Литве шло быстрыми темпами, «золотая вольность» получала материальное обеспечение в виде принудительного дармового труда крестьян.

С 1503 крестьянин мог выйти исключительно с разрешения господина — это, фактически, год введения крепостного права в Польше. С 1543 крестьяне окончательно прикреплены к земле и пану — на основах частноправовых. Работа на барщине (панщине) увеличивается, доходит до 5–6 дней в неделю.[2] В конце концов, многие господа отнимают наделы у своих крестьян и выдают им за постоянную работу в своем хозяйстве «месячину», своего рода концлагерную пайку. Невыход на работу, как и в концлагере, карается смертью. «Народ жалок и угнетен тяжелым рабством, — пишет о Польше имперский посол Герберштейн. — Ибо, если кто в сопровождении толпы слуг входит в жилище поселянина, то ему можно безнаказанно творить все, что угодно, грабить и избивать». «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак», — свидетельствует писатель 16 в. Анджей Моджевский на хорошем латинском языке.[3]

И это ли «нация свободных людей», как пишут в польских книгах по истории, а вслед за тем повторяют наши историки и энциклопедии по всему миру? Это ли образец для подражания, которым надо шпынять «авторитарную» Москву?

Вместе с укреплением власти над крестьянами, шляхта все более стесняет развитие других общественных сил.

Пётрковский статут и привилея короля Александра дают шляхте право на беспошлинный вывоз сельскохозяйственной продукции. Шляхта начинает самостоятельно выступать на внешнем рынке, продавая ганзейцам и прочим европейским купцам сырье, покупая у них предметы роскоши. Она получает и исключительное право на производство и продажу спиртных напитков, чем пользуется для спаивания своих холопов. Мещанам (городским буржуа) запрещено покупать у шляхты землю, а вскоре они вынуждены отдать свои участки вне городов. Сейм 1565 г. воспрещает польским мещанам вывоз товаров за границу, зато предоставляет чужеземным купцам беспошлинный ввоз. В результате таких «новаций» начинается длительный упадок польских городов.

Экономически над Польшей и Литвой господствуют ганзейские города на Балтике (Любек, Штеттин, Данциг, Рига); иноземные торговые корпорации оперируют на всех транспортных коммуникациях — Одре, Висле, Немане, Западной Двине, контролируя товарные и финансовые потоки.

Польское хозяйство окончательно приобретает характер сырьевого придатка бурно растущего западно-европейского рынка — это требует постоянных захватов земель и крепостных душ.

А дела на на юге, севере и западе у поляков идут всё хуже. Габсбурги вытесняют польскую корону из Дунайского бассейна. Власть Польши над Пруссией становится практически номинальной. Турки забирают Молдавию, прежде вассальную Польше, отнимают у нее выход к Черному Морю.

Нарастает конфликт между мелкопоместной шляхтой, все более зависимой от ростовщического капитала и страдающей от татарских набегов, и крупными землевладельцами-магнатами. Это содействует распространению в Польше реформационных учений — лютеранства, кальвинизма, социнианства, приходящих из Прусии. К середине 16 в. Польша стоит на пороге религиозной войны, похожей на ту, что терзала Францию, поэтому верховная власть и католическая церковь пытаются сплотить обе слоя знати, направив их интересы на Восток.

Люблинская Уния 1569 была польским ответом русскому простонародью Литвы. О том, что литовско-русское простонародье было на стороне московского «тирана васильевича» свидетельствуют и западно-европейские наблюдатели. В частности отец-иезуит Антонио Поссевино сообщает по результатам своей миссии в Речь Посполиту: «найдено, что жители этих областей (Западная Русь), по приверженности к своим единоверцам-москалям, публично молятся о даровании им победы над поляками».[4]

В результате Люблинской унии, те русские земли, которые находились в составе Литвы были переданы польской короне — Волынь, Подлясье, Гродненщина, Киевщина, остаток Подолии, чернигово-северские земли. Как пишет С. Соловьев: «Соединение последовало явно в ущерб Литве, которая должна была уступить Польше Подляхию, Волынь и княжество Киевское». Собственно и Унией называть этот был аншлюс неправомочно. Литва, как большое и самостоятельное европейское государство, самоликвидировалась. Литовская знать продала родину в обмен на западные гарантии сохранения ее материального и социального статуса.

Уния 1569 г. несла тяжелые последствия для положения западнорусского крестьянства и православной церкви, для культуры и языка Западной Руси.

Польское иго на Западной Руси почти столько же, сколько османское иго на Балканах, сопровождалось не меньшими усилиями по изменению религиозной, культурной и национальной идентичности покоренного населения.

С восшествием на польский престол Стефана Батория, турецкого ставленника из османской Трансильвании, польско-литовская «шляхетская республика» перейдет к жестокой и непреклонной политике полонизации и окатоличивания Западной Руси.

Турецкий посаженник начнет свое правление с казни казацких «лыцарей», насоливших Османской державе. Обильно снабженный деньгами, как со стороны немецких правителей, так и стороны Порты, король наймет большую армию нового типа, и проведет три похода на Русь, с прицелом на Москву. Правда, деньги, а вместе с тем и наступательный порыв немецких наемников, кончатся во время длительной осады Пскова.

Баторий вводит практику назначения православных епископов — среди них появляются скрытые католики. Паны сами ставят приходских священников в своих имениях, иногда это даже без рукоположения в сан.[5] Это так называемое «право патроната» на практике выливалось в вымогание денег у кандидатов на приход. Православные церкви стали в руках пана или арендатора имения доходным объектом, за каждое богослужение или священодействие прихожане должны были платить.[6]

Иезуиты наводняют западно-русский край и начинают захватывать православные храмы. В двадцати западно-русских городах иезуиты основывают свои училища, виленская иезуитская коллегия обращается в в академию. При церквах основывают иезуитские братства, про соборах иезуитские миссии.

В самой Польше иезуиты будут подчинять университеты и сжигать неугодные книги, раздувать антисемитизм и ненависть к другим конфессиям.

Сыновья могущественных магнатов, православных и кальвинистов (Чарторыйских, Радзивиллов) совращаются иезуитами в католичество. В 1598 г. пятьдесят восемь высокородных литовско-русских вельмож (Тышкевичи, Збаражские и др.) заявляют о принятии католичества. Окатоличившиеся землевладельцы вместе с агрессивным католическим клиром усиленно размножают на западнорусских землях костелы и кляшторы (монастыри). Род могущественных Острожских, окатоличившись, передает ксендзам православные храмы во всех своих обширных владениях — только на Волыни им принадлежало 25 городов, 10 местечек и 670 селений. К числу новых католиков относились и сыновья беглого «диссидента» А. Курбского.

Мелкая западнорусская шляхта вознаграждалась за переход в латинство чинами и должностями, разнообразными возможностями кормиться от населения. Начиная с 1649 г. православных больше не допускали в Сенат, к государственным должностям любого уровня.

После отхода от православия могущественных литовско-русских фамилий начнется настоящий крестовый поход на народное православие, которое поведут под конвоем к Унии с католичеством.

Иезуит А. Поссевино выработал план Унии. Иезуит П. Скарга, издавший книгу «О единстве церкви», стал ее непосредственным организатором. Король Сигизмунд III вошел в сношения с некоторыми западнорусскими православными иерархами, которые тоже желали «вольностей», то есть освобождения от опеки мирян и равных привилегий с католическим духовенством. На Брестском соборе 1596, где присутствовала малая часть православных епископов, была провозглашено объединение с католической церковью.[7] Но как такового объединения не произошло. Состоялся лишь переход в Унию нескольких церковных иерархов из числа скрытых католиков, назначенцев польской власти. Новая униатская иерархия получила некоторые привилегии латинского духовенства, и большие имения, светские и духовные, избавилась от контроля паствы. Теперь уже униатские иерархи вроде митрополита И. Кунцевича в классическом католическом стиле истязали и заключали в темницы православных священников, брили им головы и бороды, изгоняли из приходов, непокорных сдавали светским властям на казнь, как бунтовщиков. Развлекалась в своих имениях и скучающая шляхта, принуждая православных священников к Унии — им рубили пальцы, языки, подвешивали на шесты, заставляли есть сено.[8]

Униатское высшее духовенство стало пополняться за счет воспитанников иезуитских коллегий. Епископы выходили из числа послушников базилианского ордена, формально униатского, фактически католического. Монахи-базилиане были боевым авангардом Унии — специализируясь на захвате православных монастырей, убийстве и изгнании православных монахов. Большинство из захваченных монастырей в короткий срок приходило в запустение. К этому времени относится исчезновение огромного числа русских культурных ценностей, летописей и культовых сооружений — так погибло историческое наследие Древней Руси. С православных церквей сбрасывались колокола, православным запрещались любые публичные церемонии, крещение, венчание, исповедь, похороны. Доходило до того, что униаты разрушали православные кладбища, выбрасывая останки из могил как мусор. Вильна, Полоцк, Витебск первыми лишились всех православных церквей, священники пробовали служить в шалашах, но и там на них шла охота. Доведенные жители Витебска убили митрополита Кунцевича, за что королевская комиссия осудила здесь на смерть более ста человек.

В 19 в. у униатов найдется столько сочувствующих в Европе и России, которые будут переживать за ущемления их прав «царским самодержавием», но в 17 в. униатские вожди и стоявшие за ними польские власти творили зло безнаказанно, умело, с огоньком, и без каких либо информационных последствий…

Уже первое поколение шляхты, воспитанное в иезуитских школах, было «насквозь пропитано духом нетерпимости к другим некатолическим вероисповеданиям, заражено иезуитским нравоучением, дозволяющим всякие, даже безнравственные сделки ради блага католичества, и обучено всяким хитросплетениям и пустым словоизвитиям для сокрытия истины и правды»[9] Фирменным знаком внутренней и внешней политики Польши становятся коварство и обман.

Вслед за коронными чиновниками на восточные территории устремились польские колонизаторы всех мастей. Благородное сословие западнорусского края быстро размывалось за счет огромного числа разночинного сброда, пришедшего с запада. Здесь ему было легко войти в шляхетство. Основная масса новых шляхтичей, созданных произволением магнатов, по сути своей оставались все той же дворней, откупщиками, мытарями, корчмарями, призванными обслуживать потребности хозяев. Они служили магнату в его наездах, набегах и походах, входили в его частную армию, составляли ему клаку на сеймиках. Прежние хозяева не теряли над ними своей господской власти, «сохраняя за собой обычное право даже их сечь, под одним лишь условием: сечь не иначе, как разложив на ковре, в отличие от холопов.»[10]

Местная знать перенимало от поляков не только язык и религию, но и отношение к крестьянскому кормящему классу, как к рабам, должным обслуживать любые прихоти пана. Паны нередко передавали свои имения на откуп арендаторам и жили в крепких замках, защищающих их от татарских стрел. Михалон Литвин оставил любопытные описания панского быта — шляхта проводила время в попойках и пирушках, пока татары вязали людей по деревнями и гнали их в Крым. (Есть немало фундаментальных трудов на тему, как «несвобода» погубила блестящую Испанию. Однако то, как «свобода» погубила блестящую Польшу и довела до состояния куда более плачевного, чем пиренейская монархия, еще ждет своего фундаментального исследователя.)

В начале 17 в. крестьянские побеги достигли громадных размеров. Крестьяне Полесья, Волыни, Подолии, воеводства русского и белзского бежали на левый берег Днепра, и дальше в московские владения на Северском Донце, фактически дав начало заселению обширного региона, который в будущем назовут Восточной Украиной.[11] Вместе с простым людом уходили православные книжники. Западная Русь осталась без образованных русских людей. Польский язык полностью овладел администрацией и судом. Русская речь сохранилась лишь у простонародья, крепостного крестьянства, все более теряющего грамотность. Естественно, что язык, лишенный литературной нормы, начинает свободно мутировать, насыщаться лексикой господствующего класса — то есть поляков. Здесь корни возникновения «мовы».

В тех районах, где Уния сделала свое дело по искоренению православия, самих униатов стали загонять в католичество. Теперь уже униатских попов заставляли отбывать крестьянские повинности и платить подать ближайшему ксендзу. Теперь униатов насильно сгоняли на католические проповеди, секли розгами и жгли огнем за неповиновение.[12]

В 17 в. польская «дворянская республика» представляет собой редкий образчик государства, которое ведет экспансионистскую и ассимиляционную политику, будучи поражено социальным гниением и хозяйственным упадком.

И этот «живой труп» станет еще причиной гибели миллионов людей в Восточной Европе. Польско-литовская интервенция времен московской Смуты приведет к тотальному разорению Московской Руси. На треть уменьшится население и Речи Посполитой во время кровавых событий середины 17 в. Народ выступит против панского гнета, казачья старшина использует энергию народного взрыва, чтобы зажить по-шляхетски. Обе противоборствующие стороны действуют беспредельно жестоко. Резня будет остановлена только с приходом московских войск — нерешительного царя Алексея подтолкнуло решение Земского собора 1654 г.

Переяславская рада воссоединяла с Россией не только западно-русский народ, но еще переводила в российское подданство казачью старшину, коварную и двуличную, изрядно уже поварившуюся в «шляхетской республике». Казачья старшина владела деревнями и заставляла работать на себя крестьян и рядовых казаков. Лишь шляхетская экспансия на восток заставила ее выступить против польской власти — любой мог обнаружить, что, оказывается, живет на земле какого-нибудь польского шляхтича, владеющей ею на основании «безупречных» юридических документов.

Казацкая старшина породила плеяду гетманов-предателей, благодаря которым Правобережье Днепра еще несколько десятилетий терзалось поляками, татарами и турками. Это вызвало новое масштабное переселение малорусского населения на левый московский берег Днепра.

Отпадение левобережья Днепра ничему не научило «шляхетскую республику».

В 1676 г. Сейм под страхом смертной казни запретил членам православных духовных братств выезжать за границу, что в Москву, что в Константинополь. Началось вымирание православного клира, которому негде было получать посвящение.[13] Следы греческого вероисповедания последовательно устранялись из униатской церкви. Униатский Замойский собор отменил многие православные обряды, придал священникам внешний вид ксендзов.

Униатские священники шли на восток, к Днепру, здесь они совершали рейды на на православные села вместе отрядами шляхты, непременно захватывая с собой орудия казни. Борьба против православия окончательно обрело форму государственного террора. На правобережье Днепра к началу 18 в. не осталось ни одной православной епархии.[14]

Православные были лишены права занимать какие-либо места в местной администрации; постановление сейма даже запретило им занятие выборных магистратских должностей. От православного мещанства, и так уже потрепанного засилием привилегированного иноземного купечества, вскоре мало что осталось, верхушка полонизировалась, остальные превратились в «подлый люд». В некоторых городах, например Каменце, православные вообще не имели права на проживание.

Постановлением сейма от 1712 г. канцлерам запрещалось прикладывать государственную печать к любому акту, если оный прямо или косвенно содержало выгоду для лиц некатолического вероисповедания.[15]

Католические монахи, шляхта и студенты из иезуитских школ время от время устраивали погромы в оставшихся православных приходах. Так в феврале 1722, в Пинске, когда канцлер Вишневецкий выдавал замуж сразу двух своих дочерей, разгулявшиеся гости забавлялись тем, что оскверняли православные храмы, мучили священников и жгли церковные книги.[16]

В 1710–1720-х гг. случился новый массовый исход малорусов на российский берег Днепра. Вместе с крестьянами и казаками мигрировала и казачья старшина, она становится малороссийским дворянством.

В анархии, наступившей после смерти короля Августа II, сейм принимал совсем уже беспредельные акты против иноверцев.

Закон запрещал православным иметь колокола на церквях. Крешение, брак, похороны разрешалось совершать только с разрешения ксендза, за установленную последним плату. Похороны могли проходить лишь ночью. Дети, рожденные от смешанных браков, обязаны были принять католичество.[17] На сейме 1764 постановлено было карать смертью тех, кто перейдет из католичества в другое вероисповедание. Любая попытка остановить насильственный обращение в Унию или захват православной церкви каралась с примерной жестокостью.[18]

Православное крестьянство отвечало на религиозный гнет и экономическое угнетение — как могло, уходом в разбойники-гайдамаки. «Форпост Европы» никак не был затронут «духом просвещения», судя по таким сценам: «Для войскового судьи и палача открылось новое поприще допросов и пыток. Нескольких оставшихся в живых гайдамак четвертовали они на месте, или посадили на кол, а одному переломали руки и голени и потом повесили, зацепив железным крюком за ребро, так как он признался в самых ужасных преступлениях… руки и ноги казненных развезены по городам и большим дорогам.»[19]

В 1766 краковский епископ Солтык (конечно же, ставший героем Польши) добился от сейма признания врагом отечества всякого, кто осмелится выступить в пользу диссидентов — то есть, православных и протестантов, борющихся за свободу вероисповедания.[20]

Летом того же года официал униатской метрополии Мокрицкий был направлен для принятия карательных мер против православных Малороссии, препятствующих Унии.

Вместе с ним было послано войско под под началом пана Воронича. Православных священников и монахов, свозимых в г. Радомысль, забивали палками, назначая до 800 ударов. Истязания шли изо дня в день. Карательные команды сжигали упорствующих православных по обвинениям в святотатстве.[21]

В ответ в Торуне и Слуцке были созданы повстанческие конфедерации, которые потребовали религиозного равноправия и обратились за помощью к России и протестантским державам. Русский отряд, посланный к Радомыслю, прекратил работу тамошнего истязательного центра.[22]

Сейм 1768 под прямым воздействием русского посла Репнина, отнял у панов право господствовать над жизнью и смертью своих крестьян. Отныне крестьян должны были судить общим для всех судом, а не домашним судом господина. За убийство своего хлопа шляхтич стал нести ответственность перед законом. Была ограничена и такая панская «вольность», как наезды и налеты друг на друга. Россия выступала гарантом установления порядка. Так что единственно страхом перед русским штыком Польша была обязана некоторому вразумлению и упорядочиванию общественной жизни.[23]

Но для борьбы с этими решениями была созвана шляхетская Барская конфедерация (слово «барский» в данном случае происходит от городка Бар, но, как известно, Бог шельму метит). К ополчению этой конфедерации присоединилось и карательное войско Воронича, стоящее в Белой Церкви. На службу ей пытались призвать и панских (надворных) казаков. Это привело к началу Колеевщины, жестокого гайдамацого бунта. Панские казаки рассыпались по правобережью Днепра южнее Белой Церкви, грабили и убивали. Одна только уманская резни стоила жизни 20 тыс. евреев. Когда гайдамацкие зверства стали известны русскому послу в Варшаве, киевскому губернатору Воейкову и командующему русской пограничной армией Румянцеву, то отряд полковника Кречетникова, ранее боровшиеся с Барской конфедерацией, получил указание подавить бунт.

Таким образом, хотя гайдамацкое движение было выгодно России, ибо разрушало до основания структуры польской власти на Украине, русские власти усмотрели в гайдамаков не ревнителей православия, а разбойников. Думаю, любое европейское правительство, напротив, с радостью бы воспользовалось антигосударственным движением, действующим против врага.

С июня по август 1768 русские силы переловили около 2 тыс. гайдамаков, которые были затем переданы польской стороне. Там их, естественно, казнили всеми мучительными способами, которые тогда были известны «нации свободных людей».[24]

После подавления гайдамацкого бунта, униатские миссионеры снова двинулись к Днепру, а Барская конфедерация объявила смерть всякому православному подданному Польши, имеющего связь с Россией. Однако к 1772 г. ее силы были, в основном, разбиты русскими отрядами и польскими коронными войсками.[25]

Результат действия «золотой вольности» был налицо. К концу 18 века Польша представляла собой унылый компот их политического хаоса и хозяйственной разрухи.

Государство это имело столь отталкивающую агонию, что вряд ли кто из современников стал бы ставить его в пример, как образец всяческих свобод. Современники говорили: «Чем дальше в Польшу, тем разбоя больше».

Однако агония забылась, а ложь осталась. Не сгнивший труп Речи Посполитой, а набор блестящих мифов о польской свободе будет оказывать воздействие на воображение, как польских националистов, так и западнических сил в самой России.

«Раздел Польши»

Инициаторами «разделов Польши» были Пруссия и Австрия. Россия вела в это время тяжелые войны против Османской империи, которую поддерживала Франция. Французские офицеры командовали антироссийскими шляхетскими конфедерациями. Фактически Польша становилась вторым фронтом русско-турецких войн. Пруссия и Австрия напрямую связывали свой дружественный нейтралитет по отношению к России с территориальными приобретениями в Польше.

Уже первый «раздел» Речи Посполитой показал, что аппетиты у немцев хорошие… Пруссия, согласно мыслям екатеринских дипломатов, являлась лучшим другом России и даже входила, вместе с ней и Англией в гипотетический Северный союз. Поэтому было решено ни в чем ей не отказывать. (Видимо, сыграли роль крупные субсидии, которую получала Екатерина от прусской союзницы, Англии, еще будучи принцессой.) Пруссии досталось всё, что она хотела — балтийское побережье Речи Посполитой. Восточно-прусские и германские владения Гогенцоллернов были соединены воедино. Пруссаки забрала под свой контроль 80 % польского внешнеторгового оборота и немедленно ввели высокие таможенные сборы. Это сделало неизбежным хозяйственный крах польского государства.

Возвращение западнорусских земель для Екатерины II и екатеринской аристократии не имело тех четких национальных оснований, какие были у московских правителей 16–17 вв. Ее не особо интересовало восстановление единства русского народа, титул «государыня всея Руси» мало что ей говорил, в отличие от Рюриковичей. Империя для Екатерины являлась властью мультиэтнической дворянской корпорации, куда польские аристократы включалась также легко, как и остзейские бароны. Однако императрица обладала геополитическим чутьем и понимала, что клинья балтийских и черноморских владений, если их не подкрепить западно-русской арматурой, могут быть легко потеряны под ударом любой сильной западной державы.

Вынужденным образом петербургской монархине все же пришлось встать на путь «собирания русских земель» и вернуть России земли, оторгнутые у нее веками польско-литовской экспансии.

Последующие два «раздела Польши» были опять спровоцированы Пруссией и Австрией, в то время как Россия оказалась вовлечена в новую тяжелую войну против Турецкой империи. Австрия даже угрожала, в случае неполучения территориальных «подарков», перейти в лагерь врагов России. Сыграло свою роль и усиление польских репрессий против православных.

В 1788 г. в Польше начались повсеместные расправы над православными и даже униатами, а также мелкими торговцами из России (коробейниками-офенями), которых выдавали за царских агентов, подстрекавших православное простонародье к бунту. На Подолии, в Волыни, Белоруссии шли казни и бессудные убийства православных жителей. Сейм снова узаконил неравноправие православных с католиками и начал набирать войско, которое должно было участвовать в войне против России. Против антироссийского сейма поднялась прорусская тарговицкая конфедерация.

«Третий раздел» последовал за восстанием очередной шляхетской конфедерации в начале 1794. Русские части, находившиееся по соглашению с польским королем в Варшаве и в Вильно, были вырезаны повстанцами, находящимися под командование генерала Т. Костюшко. По его приказу беспощадно истреблялись и «изменники» — поляки, настроенные дружественно к России.[26] (Император Александр простит вождя головорезов, а в послереволюционное время его имя начнут у нас давать улицам и дивизиям.)

Русские войска под командованием Кнорринга взяли Вильну, а Суворов, наголову разгромив повстанцев, вступил в Варшаву. Черноморский атаман Чепега, находившийся в суворовских войсках отписал в письме к одному из своих знакомых: «Поход в Польшу был — слава Вседержителю нашему Богу — благополучный. Корпус наш, под начальством генерала Дерфельдена, шел до Слонима, и мы, бывши с польскими мятежниками на восьми сражениях, гнали их, як зайцев, аж до самой Праги, что насупротив столичного города Варшавы; и тут уже, по соединении с батьком, графом Александром Васильевичем, доклали их воза и всех неприятелей, в Праге бывших, выкосили, а решту вытопили в Висле. Тут их наклали так, як мосту; на Варшаву ж як взяли с гармат стрелять, то вона зараз и сдалася.»

При всех трех «разделах Польши» 1772–1795 гг. Россия не взяла ни одной области с существенным польским населением, ни одной области, где оно было коренным. Императрица отказалась от предложенной ей польской короны со словами: «Я не взяла ни одной пяди польской земли, а только свое исконно русское».[27] Этническая польская территория была разделена пруссаками и австрийцами. Самые богатые польские земли оказались у Габсбургов, самые населенные у Гогенцоллернов. Австрия прихватила и земли Речи Посполитой, населенные русскими — большую часть Галицкой Руси. В руках у пруссаков оказался варшавский регион, «подпиравший» с юга Восточную Пруссию, также часть белорусского Полесья, Белостокский уезд.

Наиболее рьяные польские националисты ушли на запад, во Францию. Сформированные из них легионы погибнут от тропических болезней и пуль чернокожих повстанцев во французской заморской колонии, Санто-Доминго. Лучшей роли, чем роли пушечного мяса, поляки от боготворимого ими Запада так и не добились. Не добьются и впоследствии.

На польских землях, доставшихся Пруссии и Австрии, будут введены законы метрополии, немецкие школы, обязательный немецкий язык в официальной и образовательной сфере; значительное часть имений польской знати будет отобрано в пользу новых господ.

На территории Речи Посполитой, присоединенной к России, продолжали действовать прежние законы, в том числе Литовский статут в версии 1588 года. Екатерина объявила через губернаторов, что для новых подданных подтверждается право на владение всем их имуществом. Польская аристократия сохранила все свои обширные земельные владения.

Экономическое могущество польской знати на возвращенных землях по-прежнему дополнялось польским культурным и языковым гнетом, засильем чиновников-поляков.

Получалось, что российское правительство, приняв западно-русский край, легализовало результаты того насилия, которое вершилось здесь польскими властями на протяжении нескольких веков. Русская реконкиста фактически завершилась фарсом.

Вдохновленные терпимостью российской власти польская шляхта и католический клир продолжили свою прежнюю колонизационную деятельность. Несколько поумерив свой напор на православных, они вплотную занялись окатоличиванием униатов.

В Петербурге греко-католический департамент был подчинен римско-католической коллегии, возглавляемой польским иезуитом. В Западном крае учреждалось шесть новых католических епархий. Униатские священники переходили в католичество, боясь потерять место, того же требовали и от прихожан. Только в одной Полоцкой униатской епархии перешло в католики в 1803 г. до 100 тыс. чел.[28]

В том же году, при учреждении в России министерства народного просвещения, польский князь А. Чарторыйский (в будущем вождь восстания 1830–31) назначен попечителем Виленского учебного округа, покрывавшего огромную территорию — Литву, Белоруссию, большую часть Малороссии, включая Киевскую губернию. Виленская иезуитская академия преобразовывается в университет — единственный на территории округа. (Пречистенская церковь, где похоронена Елена, дочь Ивана III и супруга великого литовского князя, превращена в анатомический театр при университете.) В округе созданы десятки средних учебных заведений, подчинявшихся иезуитскому университету. Преподавание повсеместно ведется на польском, русский изучается лишь как иностранный язык. При университете учреждена главная семинария для католического и униатского духовного юношества, выпускники которой должны занимать места учителей в школах.[29] При католических монастырях открыты десятки школ, игравшие роль уездных училищ. Униатский базилианский орден приобретает учебнные функции, при нем также открылось значительное число светских и духовных школ. Иезуиты создают свой собственный иезуитский учебный округ с центром в Полоцкой коллегии. Помимо Полоцка иезуитские коллегии основаны в шести городах, еще в девяти появляются иезуитские резиденции.

Все это весьма напоминает бурную экспансию иезуитов в Речи Посполитой при Стефане Батории и Сигизмунде III.

Виленский университет становится рассадником агрессивного польского национализма.[30] Здесь работает профессор И. Лелевель (вождь польского восстания 1830–31). Он собственно и сколачивает из разрозненных исторических мифов цельную польскую мифоисторию, которую и преподают польской, белорусской, малороссийской молодежи в учебных заведениях Западного края.

Согласно «истории» по Лелевелю поляки являются исконним населением западно-русского края, включая Киевскую область, потому что происходят от древних полян.

Из польского прошлого отфильтровано безобразное и неприглядное, осталась лишь вылизанная до глянца картина вольностей и героизма. Все красиво и гладко в лелевелевской «истории» Польши. А вот Россия, прозываемая Москвой, изображена Лелевелем исключительно злой мертвящей тиранической силой.

Тем временем происходят важные события на западной границе империи. В 1807 г. Наполеон создает Великое герцогство Варшавское из отделенных от Пруссии польских земель и восстанавливает польскую армию. Герцогство варшавское служит дойной коровой для великого французского преобразователя, большая часть бюджета тратится на его военные нужды. Польское хозяйство раздавлено налогами и поборами, государственные доходы почти в полтора раза уступают расходам.[31]

Крестьяне были освобождены — формально, без земли, и расплачивались за использование господской земли барщинными трудом. Крестьянская нищета усиливалась мародерством, входившим у наполеоновской Grand Armee в распорядок дня. А магнаты, как и прежде, тратили свои состояния в Париже.

Герцогство варшавское стало важным поставшиком пушечного мяса для наполеоновских войск. Для участия в походе 1812 г. оно выставляет более 120 тыс. солдат.

На территории самой России католические и униатские свяшенники содействовали войскам Наполеона всеми средствами. Минский епископ Дедерко и литовско-самогитский коадьютор Гедройц призывали молодежь вступать во французскую армию. Студенты полоцкой иезуитской коллегии откликнулись почти поголовно.

Польские солдаты отличились в масштабных грабежах и разорениях русской земли, происходивших по всему пути следования наполеоновской армии. Грабительская вакханалия в Москве, в значительной степени, являлось делом их рук. Впрочем, окончание 1812 года во многом напоминало конец 1612, только теперь свою смерть на русской земле находит намного больше поляков…

На Венском конгрессе лорд Каслри в ноте от 31 декабря 1814 (12 января 1815) озвучил предложение британского правительства по разделу варшавского герцогства.

18 (30) января Александр I принял английский план, вслед за тем Пруссия и Австрия. Был заключен трехсторонний договор о судьбе варшавского герцогства, который вошел в Общий акт Венского конгресса, одобренный всеми его участниками.

Решением конгресса большая часть герцогства навечно присоединялась к России. Познанская область отходила к Пруссии, подтверждалось присоединение Галиции к Австрии. Краков определялся в отдельную независимую область — Краковскую республику. Россия передавала Восточную Галичину (Тернопольская область), которой владела с 1809 г., Австрии, видимо для округления ее галицийских владений. Населенную белоруссами Белостокскую область, бывшую во владении России с 1807 г, Александр присоединит к Царству Польскому.

Все великие державы того времени подписались под актами Венского конгресса и горячо их одобрили.

Данилевский пишет: «Если бы Россия, освободив Европу, предоставила отчасти восстановленную Наполеоном Польшу ее прежней участи, то есть разделу между Австрией и Пруссией, а в вознаграждение своих неоценимых, хотя и плохо оцененных, заслуг потребовала для себя восточной Галиции, частью которой — Тарнопольским округом — в то время уже владела, то осталась бы на той же почве, на которой стояла при Екатерине, и никто ни в чем не мог бы ее упрекнуть. Россия получила бы значительно меньше по пространству, не многим меньше по народонаселению, но зато скольким больше по внутреннему достоинству приобретенного, так как она увеличила бы число своих подданных не враждебным польским элементом, а настоящим русским народом. Что же заставило императора Александра упустить из виду эту существенную выгоду? Что ослепило его взор? Никак не завоевательные планы, а желание осуществить свою юношескую мечту — восстановить польскую народность и тем загладить то, что ему казалось проступком его великой бабки.»

После учреждения Царства польского, император Александр пообещал ему новое расширение — поляки ждали скорого присоединения всего западнорусского края. В этой мысли поляков утверждало и то, что командующему новой польской армией цесаревичу Константину подчинялись в военном отношении и западные русские губернии.[32]

Воспитанник Лагарпа сделало все необходимое для того, чтобы источник внешней опасности превратился в источник постоянного воспаления в теле самой империи.

Любимое детище Александра. Царство польское

Под крыло России пришла страна с заброшенными полями, с едва проходимыми дорогами, с убогими крестьянскими жилищами, с городами, смахивающие на деревни. Население бывшего Варшавского герцогства составляло всего 2,7 млн чел.

А уже через десять лет Польша была цветущим и сильным государством. В прошлом остались усобицы, разбои, гайдамачина. Забыто старинное изречение «Polska nierzadem stoi» («Польша живет непорядком»).

За десять лет население Царства польского увеличилось до 4 млн.

Император Александр отказался от всех королевских имений, обратив их в земли польского государства. Все налоговые сборы и доходы Царства польского расходовались исключительно на его собственные нужды. Россия столь потерпевшая от польских войск, находившихся в составе наполеоновской армии, усердно финансировала его восстановление.

Учрежденный польский национальный банк, составив огромные капиталы благодаря российской казне, содействовал своими дешевыми кредитами бурному развитию всех отраслей хозяйства. Благодаря щедрым вливаниям российской казны Польша быстро обзаводилась шоссе и каналами. «Поля, осушенные каналами, покрылись роскошными нивами, превосходные дороги перерезали Польшу во всех направлениях», — описывал изумленный современник.

Ввозные пошлины для европейских товаров, ввозимых в Польшу, были ниже, чем в остальной Империи. Они реэкспортировались в Россию, принося хороший доход польскому бюджету. Ввозились в России в огромном количестве польские сукна и другие изделия — преференции, которые имела польская промышленность, помогали захвату позиций на внутрироссийском рынке. Варшава, ранее совершенно незаметная в торговом и промышленном отношении, стала мощным торгово-промышленным центром.

И, кстати, расцвет Царства польского, его финансов, дорог, индустрии, резко контрастировал с хозяйственной стагнацией самой России.

На хорошей финансовой основе была возрождена и польская армия. Она получила первоклассный арсенал, достаточный для вооружения 100 тыс. солдат, имела хорошо подготовленный и постоянно пополняемый офицерский корпус. (Да и за пределами Царства польского, во многих воинских подразделениях Западного края, например в Литовском корпусе, почти всё командование состояло из поляков.)[33]

Большой прогресс наблюдался и в сфере польского образования. В Варшаве было открыт университет с естественно-научными кафедрами, которых ранее в Польше не наблюдалось (иезуиты преподавали свои «науки»). В польские университеты выписывались профессора из Западной Европы; студенты отправлялись за счет казны в Лондон, Берлин и Париж.

В провинциальных городах открывались в большом количестве гимназии и обводовые училища, пенсионы для воспитания девиц и военные школы.

Быстро богатеющее польское общество получило от императора Александра и весьма передовые правительственные учреждения. 15 (27) ноября 1815 г. Царство Польское обрело конституцию, называемую Учредительной хартией.

Согласно ей Польша являлась самостоятельным государством со своими собственными вооруженными силами, связанное с Россией только личной унией. Император Александр становился конституционным правителем Польши — польским королем. Он назначал наместника, каковым мог быть лишь поляк; исключение делалось для наместника из членов императорского дома. Конституция обеспечивала полякам всяческие гражданские свободы, включая свободу книгопечатания. В городах вводилось муниципальное правление. Польский язык объявлялся языком администрации, суда, войска, полиции. На всех государственных постах Царства должны были находится исключительно поляки. При том польская шляхта имела право занимать любые должности по всей Империи.

В Царстве учреждался двухпалатный парламент, состоящий из сената и сейма. В сенате пожизненно заседала польская духовная и светская знать: епископы, воеводы и каштеляны. Сейм собирался каждые два года на 1 месяц — здесь заседали избранные представители шляхетских сеймиков и городских общин. Каждый закон должен был получить одобрение обеих палат.

Шляхта также избирала представителей, маршалов, для ходатайств перед императором.

Административный совет (правительство) состоял из пяти министров, одобренных государем, но непременно поляков, и комиссара (это был ультралиберальный российский сенатор Новосильцев).

Первым наместником Польши стал генерал Зайончек, давний враг России, сражавшийся под знаменами Костюшко и Наполеона.

После воцарения Николай I подтвердил Учредительную Хартию. Польская армия не участвовала ни в русско-персидской, ни в русско-турецкой, ни в кавказской войне. По выражению императора, он «не требовал от Польши ни казны, ни войска».[34]

Англия покоряла Ирландию, последовательно демонтируя все устои традиционной ирландской жизни, поземельные отношения, культуру, язык — не останавливаясь перед обезземеливанием, изгнанием, разорением коренного населения. Пруссия покоряла польские земли, последовательно приводя их к общему прусскому знаменателю с господством немецкого языка, культуры, законов и правил. Александр I шел своим путем, из идеологических побуждений превращая западные территории в отдельные национальные государства, привязанные к центру только привилегиями.

Однако шляхта, собственно и составлявшая польскую нацию, была сформирована многовековой восточной экспансией, покорением русского народа, борьбой против Руси. И эта нация тяготились даже формальной принадлежностью к Российской империи.

Спор славян

Сколько шляхту не корми

Антироссийское возбуждение в Польше началось сразу после дарования ей императором Александром I конституции. Польские националисты, попрятавшие было по чуланам свои проржавевшие сабли, огляделись и увидели, что русский медведь совсем не страшен.

Около 1817 г. начали формироваться в Польше тайные политические общества с бодрыми названиями — Национальные масоны, Патриотов, Друзья, Променисты и т. д. (что совпало по времени с появлением таковых организаций в самой России). Майор Лукашинский в 1819 г. создал в Варшаве влиятельное Патриотическое общество.

Вскоре в Польше, с ее традициями шляхетских конфедераций, только самый ленивый пан не состоял в каком-нибудь тайной организации. Тайность этих обществ заключалась лишь в том, что они не выкрикивали свои лозунги во весь голос на улицах — ну, разве что в подпитии. Власть проявляла большое искусство в том, чтобы ничего не знать, не видеть и не слышать. При отсутствии какой-либо политической полиции, действующей в интересах империи, быть заговорщиком оказывалось безопасно и весело. Среди членов обществ были высокие административные и военные чины, с которыми простому шляхтичу всегда интересно завязать полезные отношения.

Не осталась в стороне и шляхта Западного края. При Виленском университете возникли общества Шубравцев, Филоматов (членом его был поэт Мицкевич), Лучезарных, Филаретов. На Волыни появилось общество Тамплиеров. Виленские общества вскоре связали свои действия с варшавским Патриотическим обществом и разослали по всему Западном краю своих агентов. К 1822 г. в польских антиправительственных организациях за пределами Царства польского насчитывалось около 5 тыс. членов. Многие из этих людей также входили в малороссийские тайные организации.[35] Среди панства был постоянный процент особо буйных, который в острой ситуации заражал и остальных.

Началась подготовка вооруженного восстания и в польской армии, где служили тысячи солдат и офицеров, изрядно хлебнувших русской крови во время наполеоновских войн.

Активно участвовало в политической деятельности католическое духовенство, игравшее на протяжении веков роль политорганов при бравой шляхте.

Наместник Константин, безвольная ультралиберальная копия императора Александра, вёл «мудрую» политику страуса, прячущего голову в песок.

Некоторое сдерживающее влияние на кипящие польские души оказывали до поры до времени аристократы вроде А. Чарторыйского. Этот ближайший сподвижник императора Александра I хотел воссоздать Польшу в границах 1772 г. посредством российской верховной власти — так сказать, сверху. Пока князь Адам купал в розовых водах европеизма петербургский двор, в родовом имении Чарторыйских, в Пулавах, бурлил и пузырился националистический романтизм. Шляхта, собравшаяся вокруг его матери, княгини Изабеллы Фортунаты, мечтала о великой Польше, которая было совсем погибла, но вот снова ожила — кацапы оказались гораздо глупее, чем ожидалось. Еще немного и будет нам Польша от Балтики до Черного моря.

После воцарения Николая I, когда стало ясно, что этим надеждам не суждено сбыться, Чарторыйский возглавил аристократическую партию заговорщиков, будучи к тому же членом польского правительства.

Незадолго до восстания князь Чарторыйский в камере нунциев сената называл себя другом почившего императора Александра I, «восстановителя Польши». На следующий год, в том же месте, Чарторыйский признается, что «обманывал его (Александра) всю жизнь».[36] Ну что ж, обманывать медведя для хитроумного поляка не зазорно, шляхетская честь от этого не пострадает.

Национал-либеральную партию возглавил виленский профессор Лелевель. Профессор и его приверженцы хотели полной республики, а князь Чарторыйский — конституционной национальной монархии, очевидно, рассматривая себя при этом в роли короля. Обе партии могли бы долго вести борьбу хорошего с прекрасным, но их замечательно примиряло общее видение границ возрожденной Речи Посполитой, которые должны были пролегать далеко на востоке.

Вскоре после воцарения Николая I польский сейм вступил в нарочитую распрю с правительством Царства польского — поскольку расходы, намеченные щедрыми парламентариями, оказались много обширнее доходов.[37] Судебный процесс по делам польских тайных обществ, связанных с российскими революционерами 1825 г., закончился ничем — и в этом также был вызов трону.

Негодование польской общественности вызвали меры государя по восстановлению православных начал в униатской церкви. 9 октября 1827 г. был издан высочайший указ о восстановлении у греко-католиков «древних обрядов богослужения, народами русского племени свято почитаемых». К произнесению монашеских обетов должны были допускаться только те, кто имел достаточные познания в церковно-славянском языке и чине греческого богослужения. Учреждались училища для наставления униатского юношества духовного звания, как в канонах греческой веры, так и в обрядах богослужения на церковно-славянском языке. Следствием этого указа было упразднение части базилианских монастырей, насельники которых не могли показать никак знаний по части греческих обрядов. В апреле 1828 решением униатского департамента римско-католической коллегии 28 униатских монастырей были обращены в светские приходские школы. В это время отмечалось немало случаев, когда паны в своих имениях преследовали униатских священников и крестьян за возвращение к православным обрядам.[38] Оно и понятно, поляки мигом отразили, что один из столпов их господства в Западном крае дал трещину.

Начало русско-турецкой войны пробудило новые надежды в националистических организациях Царства польского. Подпоручик гвардейских гренадер П. Высоцкий основал союз из офицеров и учащихся военных школ, вошел в сношения с членами других тайных обществ и назначил восстание на конец марта 1829 г. Срок не был соблюден, однако после французской Июльской революции заговорщики решили больше не медлить. Предполагалась, что российские войска вот-вот будут отправлены на Запад, а вместе с ними и части польской армии. Да и низвержение монархии Бурбонов казалось началом крушения «венской» системы послевоенного устройства Европы, в рамках которой существовало Царство Польское.

Данилевский писал: «Как бы кто ни судил о дарованной (Польскому) Царству конституции, — свобода, которою оно пользовалось, была, во всяком случае, несравненно значительнее, чем в означенных (польских) провинциях Пруссии и Австрии, чем в самой Пруссии и Австрии, чем даже в большей части тогдашней Европы. Время с 1815 по 1830 год, в которое Царство пользовалось независимым управлением, особой армией, собственными финансами и конституционными формами правления, было, без сомнения, и в материальном и в нравственном отношениях счастливейшим временем польской истории. Восстание не чем другим не объясняется, как досадою поляков на неосуществление их планов к восстановлению древнего величия Польши, хотя бы то было под скипетром русских государей; конечно, только для начала. Но эти планы были направлены не на (австрийскую) Галицию и (прусскую) Познань, а на западную Россию, потому что тут только были развязаны руки польской интеллигенции — сколько угодно полячить и латынить. И только когда, по мнению польской интеллигенции, стало оказываться недостаточно потворства или, лучше сказать, содействия русского правительства, — ибо потворства все еще было довольно, — к ополячению западной России, тогда негодование поляков вспыхнуло и привело к восстанию 1830-го…»

Ночь длинных ножей по-польски

17 (29) ноября 1830 в Варшаве началось вооруженное антирусское восстание.

Первыми его участниками были учащиеся военной школы подпрапорщиков, студенты университета и праздные шляхтичи. Из регулярных польских войск — четвертый линейный полк, саперный батальон, гвардейская конно-артиллерийская батарея.

До сих пор остается непроясненным, какую информацию о заговоре имел наместник Константин Павлович и почему его действия после начала восстания фактически поощряли восставших. Нам остается следить только за внешней канвой событий и делать выводы.

Штатские заговорщики встретились поздно вечером в Лазенковской роше. Получив сигнал в виде двух горящих домов и пивоварни, должны были выступить польские военные из казарм Александровских, Сапежинских, Николаевских и Ординацких. Но пожары был быстро потушены русскими солдатами, поднятыми по тревоге в близрасположенных казармах.[39] К штатским сперва присоединились только учащиеся школы подпрапорщиков.

Толпа под предводительством панов Набеляка и Тржасковского пришла к Бельведеру, резиденции наместника. С задорным криком «Смерть тирану» (очевидно имея ввиду действующего в рамках конституции и международного права Константина) заговорщики ринулись во дворец и начали убивать всех встречных.

Охраны во дворце практически нет. Пылкие юноши (как называет их мемуарист и участник восстания Мохнацкий) — решительны и беспощадны. Вопрос о том, как можно воткнуть острую железяку в беззащитного человека, перед ними не стоит. Убит вице-президент (обер-полицмейстер) Варшавы поляк Любовидский, зарезаны гардеробщик, лакей и другие слуги. Русский генерал Жандр убит у конюшни. В последний момент камердинер Фризе будит и выводит из спального покоя великого князя Константина. Какое-то время наместник прячется в комнатах княгини Лович, своей гражданской жены, а затем спасается бегством в Вержбу.

Далее восстание 1830 г. идет по сценарию 1794 г. — с истреблением русских подразделений варшавского гарнизона.

Подпрапорщики во главе с паном Высоцким атакуют казармы уланского полка. «Они шли выплачивать русским за долгие уроки на Саксонской площади», — пишет мемуарист.[40] Речь идет о регулярных учениях, на которых польское воинство готовили для обороны западного рубежа Российской империи. Поляки были хорошими учениками, однако и коварными, словно какие-нибудь монголо-татары.

Мохнацкий сообщает, что русские уланы в беспорядке отступили, хотя можно предположить, что они были застигнуты врасплох, возможно даже в постелях.

Следом настала очередь русских гвардейцев-кирасиров. Их убивали, когда они выбегали из казарм. Польские подпрапорщики действовали как «застрельщики», то есть рассыпным строем, используя разные укрытия.

Были произведены нападения на гусар в Радзивилловских казармах и на волынский полк. Русские военные совершенно не были готовы к внезапной ночной атаке, связь между подразделениями отсутствовала.

Граф С. Потоцкий был начальником польской пехоты, знал о заговоре. Как человек дворянской чести он не выдал соотечественников, однако возглавить восстание отказался. Повстанцы режут и колют генерала Потоцкого, пока тот не испускает дух.[41]

Повстанцы окружают генерала Трембицкого, ехавшего в школу подпрапорщиков, за которой обязан был надзирать. Предлагают ему возглавить восстание. «Не приму начальства над вами; вы подлецы, вы убийцы», — отказывается генерал. Заговорщики убивают Трембицкого. Естественно, что честный генерал не попал в польские национальные святцы, а подлецы и убийцы — конечно.

У здания министерств повстанцы убили польского военного министра графа Гауке и начальника штаба армии полковника Мецишевского.

Повстанцы остановили карету генерала Новицкого, спросили, кто едет. Им послышалось Левицкий, то был русский комендант Варшавы. «Юноши» стали стрелять в карету, не проверяя.

Затем были расстреляны генералы Блюммер и Семионтовский.

Всего было убито шесть польских генералов, не желавших нарушить присягу.

В первой половине 19 в., по крайней мере в отношениях между благородными персонами, существовал определенный кодекс поведения. Но беспощадные действия польских повстанцев были уже предвозвестием террористического 20 века, не признающего никаких правил. На смену дворянскому кодексу шел буржуазный рационализм.

«Борцы за свободу» в течение первых часов восстания убили без суда и следствия в десять больше безоружных людей, чем было казнено Николаем за восстание декабристов. Однако заслужили только славословия со стороны прогрессивной общественности.

На следующий день, 18 (30) ноября, вся Варшава вместе с арсеналом была в руках повстанцев.

«Вешатели, кинжальщики и поджигатели становятся героями, коль скоро их гнусные поступки обращены против России», — напишет Данилевский по поводу восторженной реакции западной публики на польское восстание.

Паралич наместника

Великий князь Константин не сделал ровным счетом ничего, чтобы предотвратить разрастание мятежа.

Поручик В. Замойский от имени генерала Потоцкого просил Константина срочно направить дислоцированные в Царстве польском российские части на варшавских мятежников. Со схожими просьбами обращались к наместнику и члены Административного совета (правительства Царства польского). Константин наотрез отказался использовать против мятежников русские войска.

«Это русские; а я не хочу мешаться в начатое поляками». «Начатое в городе дело вовсе до меня не касается.» С такими безумными фразами наместник посылал подальше поляков, преданных законной власти и порядку.

Помимо русских войск покинул мятежную Варшаву и польский конно-егерский полк, еще несколько подразделений польской армии остались верны присяге. Однако наместник великодушно отпускает всех верных Российской империи польских военнослужащих обратно, в восставшую Варшаву.

Глава власти в Царстве польском занимает позицию зрителя в опере, в то время, когда в Варшаве идет истребление всех пророссийских сил, выращенных немалыми усилиями за предыдущие пятнадцать лет.

По сути он делает все от него зависящее, чтобы пламя восстания разгорелось поярче. Если вспомнить трудовую биографию Константина Павловича, то он способствует антиправительственному выступлению уже во второй раз.

Поверить в непроходимую тупость великого князя тяжело. Возможно, в его голове играл доведенный до крайности идеализм в стиле Александра Благословенного. Будучи не только братом, но и духовным близнецом императора-либерала, Константин мог принять политкорректное решение, что надо дать мятежникам понаслаждаться свободой, пусть и ценой крови русских военных и пророссийских поляков. Пусть поляки сами осознают благостность российского подданства, за это и несколькими сотнями жизней пожертвовать не жалко.

А, возможно, Константин занимался прямым потворством заговорщикам, видя в них прогрессивных и просвещенных европейцев, идущих в ногу с мировым прогрессом.

Вследствие созерцательной позиции наместника все больше поляков-русофобов разделяло мнение, что империя парализована безволием, и в том, что Запад скоро придет к ним на помощь.

Армия Царства польского и повстанцы, среди которых было много ветеранов наполеоновских войн, без помех создали объединенное войско в 80 тыс., обладавшее 158 орудиями.

Мятеж охватывает и варшавское простонародье. Мохнацкий пишет, что народ должен был «оживлять» военное восстание и придавать ему вид революционно-обывательского. В восстание 1830 г. также как и в 1794 г., городскую чернь распаляли криками на тему русские режут наших. Как признается участник восстания, визгливое распространение вранья «помогло нам взволновать чернь».[42]

Взволнованный народ, не видя перед собой русских обидчиков, громил лавки и конторы, особенно еврейские, брал штурмом погреба.[43]

Следствием непротивленческой позиции наместника стало то, что Административный совет решили договориться с восставшими. Как сформулировал министр финансов князь Любецкий, в наступивших штормовых условиях следует «приступить к договору с бурей».

В Административный совет приглашаются новые члены из числа руководителей восстания. Так польское правительство превращается в революционный орган.

К началу декабря восстание охватило уже все Царство польское. 5 декабря власть в качестве диктатора принял генерал Ю. Хлопицкий.

Численность вооруженных мятежников, насчитывавшая в начале восстания 35 тыс., к рождеству выросла до 130 тыс., из которых около 60 тыс. составляли хорошо обученные солдаты и офицеры польской армии, которых Российская империя последние пятнадцать лет усердно готовила к борьбе с потенциальным западным противником.

Мятежникам достался огромный арсенал крепости Модлин.

Немногочисленные русские подразделения вынуждены были покинуть районы, занятые повстанцами и мощным польским войском. Хотя Россия обладала крупной армией, однако ее части были раскиданы по огромной территории империи — дороги делали концентрацию и переброску войск чрезвычайно длительной задачей.

На пике

Диктатор генерал Хлопицкий, будучи относительно умеренным человеком, отправил в Петербург двух посланников, князя Любецкого и графа Езерского, чтобы те просили у императора мира и забвения происшедшего.

На фоне этих ласковых просьб, польское революционное правительство потребовало устами своих посланников присоединения к Польше Литвы, Волыни, Подолии. А так больше ничего.

Параллельно польские дипломатические агенты отправились также в Париж и Лондон, искать заступничества у западных правительств.

Революция, как известно, имеет свой цикл, напоминающей развитие насекомого (из яичка в личинку, из неё в жука), и 18 января 1831 г. диктатура умеренного генерала Хлопицкого пала. К власти пришло радикальное Национальное правительство.

Его возглавил А. Чарторыйский, представлявший магнатскую верхушку. В правительство также вошел профессор виленского университета Лелевель, действующий от имени национал-либералов, и ряд других радикалов, среди которых выделялись граф Островский и Немцевич.

25 января 1831 г. Патриотическое общество организовало в Варшаве демонстрацию под хлестким лозунгом «За нашу и вашу свободу!» в честь декабристов. Связь между польскими националистами и российскими антигосударственными движениями была обозначена со всей наглядностью. (Лозунг «нашей-вашей свободы» будет еще немало попользован польскими партнерами российских антигосударственников.)

В тот же день сейм, по предложению графа Солтыка, низверг династию Романовых и Николая I с польского престола. Акт о низложении Николая I нарушал систему международного права, и, в первую очередь, Венский трактат, определявший статус Царства польского и подписанными всеми великими державами.[44] Однако западные державы-подписанты не возмутились и не погрозили пальцем, для них Венский конгресс был давно отыгранной партией.

Только 25 января русская армия, под командованием героя турецкой войны Ивана Дибича, вступила в Царство Польское. Основные русские силы двигались между Бугом и Наревом. Отряд генерала Крейца, действующий южнее, должен была занять Люблинское воеводство, а затем переправиться на левый берег Вислы. Движение русских колонн к Августову и Ломже заставило поляков выдвинуть две дивизии к Пултуску и Сероцку — польские войска разделились. Однако оттепель и распутица 27 января остановили русскую армию на линии Чижево-Замбров-Ломжа.

31 января Дибич переправился через Буг у с. Нур и двинулся на Брестское шоссе, выдвигаясь против правого крыла польского войска.

Первое столкновение с поляками оказалось неудачным. 2 февраля при Сточеке генерал Гейсмар с бригадой конноегерей был разбит польским отрядом Дверницкого — революционное воодушевление, как известно, штука серьезная.

Однако 13 (25) февраля 1831 при Грохове силы Дибича одержали победу над примерно равным по численности и артиллерийскому вооружению польским войском под командованием Г. Дембинского. (Впрочем, некоторые марксистские историки, сочувствовавшие всем видам борьбы против «царизма», посчитали, что здесь поляки «остановили царскую армию».)

Русская армия отправилась вслед за бегущими поляками и вскоре была у варшавского предместья Прага, находящегося на правом берегу Вислы. Но генерал Дибич отказывается штурмовать Варшаву, бьющуюся уже в истерике, не последовав примеру, который подал Суворов за 40 лет до того.

Дибич остановил войско, когда на плечах улепетывающего противника оно было готово ворваться в Прагу.

Разбитая польская армия получил возможность беспрепятственно переправиться на левый берег Вислы и зализать раны.

После бездеятельного стояния у Праги, Дибич стал отходить на восток. У варшавского предместья был оставлен в наблюдательных целях шестой корпус генерала Розена.

Пассивность действий Дибича после гроховской победы, по мнению многих, была определена нашептываниями великого князя Константина.

А. Бенкендорф занес в свой дневники следующее: «Дибич никогда не хотел назвать этого генерала по имени и тайну свою унес в гроб, но на смертном одре он сказал гр. Орлову: «Мне дали этот пагубный совет; последовав ему, я провинился перед Государем и Россией. Главнокомандующий один отвечает за свои действия»».

Император Николай I в письме от 24 февраля высказал Дибичу свое непонимание:

«Почти невероятно, что после такого успеха неприятель мог спасти свою артиллерию и перейти Вислу по одному мосту. Следовало ожидать, что он потеряет значительную часть своей артиллерии, и что произойдет вторая Березинская переправа… Итак, потеря 8000 человек и никакого результата, разве тот, что неприятель потерял по малой мере то же число людей. Это очень, очень прискорбно! Но да будет воля Божия!»[45]

Пока Дибич с главными силами ждал вскрытия Вислы, поляки полностью взяли инициативу в свои руки. В тылу раздробленных русских войск начали действовать отряды мятежников.

Русский отряд Крейца, переправившись через Вислу у Пулав, двинулся по направлению к Варшаве, но был встречен отрядом Дверницкого и принужден был вернуться на правый берег, затем отошел к Люблину.

Начинается распространение восстания и на западно-русский край, где поляки составляли господствующий класс.

В конце марта 1831 шляхта восстает в Литве, затем польские отряды из Царства Польского вторгаются на Волынь, появляются в Подолии. Революция революцией, свобода свободой, но поляки быстро очертили круг территорий, которые они хотят прибрать к рукам: западно-русские и литовские крестьяне должны были кормить польских «освободителей».

Волынскую операцию проводил генерал Дверницкий, располагавший 6,5 тыс. солдат и 12 орудиями. 19 февраля он переправился через Вислу у Пулав, и направился через Красностав на с. Войсловице. Дибич, получив сообщение о движении Дверницкого в сторону Волыни, выслал к Вепржу 3-й резервный кавалерийский корпус и Литовскую гренадерскую бригаду, вручив командование над ними графу Толю. Узнав о приближении русских войск, Дверницкий вдруг забоялся и укрылся в крепости Замостье.

В первых числах марта Висла очистилась от льда, и Дибич начал готовиться к переправе у с. Тырчин. Для защиты тыла и коммуникаций на Брестском шоссе был поставлен розеновский корпус. Польское командование, зная о планах Дибича, решило атаковать Розена, чтобы отвлечь русских от переправы через Вислу.

В Праге была скрытно сосредоточена сорокатысячная польская армия под командованием генерала Я. Скржинецкого. 19 марта она выступила оттуда, отбросили авангард Гейсмара, стоявший у Вавра, и затем атаковала корпус Розена у Дембе-Вельке. Розен был опрокинут и отошел за р. Костржин, к городку Седльце.

План, который был принят Дибичем, скорее всего под влиянием Константина, развалился. Неудача Розена вынудила Дибича отказаться от висленской переправы и повернуть назад. 31 марта главные русские силы соединились в Седльце с потрепанным корпусом Розена.

Тем временем Литва была уже охвачена вооруженным мятежом. Полякам здесь противостояла только одна слабая русская дивизия (3200 чел.), расположенная в Вильно; другие русские гарнизоны были незначительны и состояли из инвалидных команд.

Очевидно, это был критический момент для российских сил на западе империи. В это время и третий (литовский) корпус, где командование состояло сплошь из поляков, был готов изменить.[46]

Для успокоения Литвы Дибич вынужден отрывать от своих весьма ограниченных сил подразделение за подразделением.

Польский отряд генерала Серавского, находившийся на верхней Висле, переправился на правый берег, собираясь дальше двинуться на Волынь. Генералу Крейцу удалось нанести Серавскому поражение и принудить к отступлению в Казимерж. Силы Дверницкого выступили из Замостья и проникли на Волынь, но там были встречены русским отрядом генерала Ридигера, в боях у Боремля и Люлинской корчмы разбиты и ушли в Австрию, где их интернировали.

Однако волынские успехи русских не были поддержаны на других направлениях.

Польский отряд генерала Хлопицкого выдвинулся к Белостоку и заставил находившегося там великого князя Константина поспешно перебраться в Витебск. Еще один польский отряд, под командованием Хлаповского, пройдя между русской гвардией и армией Дибича, достиг Литвы.

В начале мая польская армия генерала Скржинецкого, численностью в 45 тыс., заставили отступить русскую гвардию, численностью в 27 тыс., из района между Бугом и Наревом, где та бездеятельно простояла несколько месяцев.

6 мая армия Скржинецкого заняла г. Остроленка. Располагавшиеся там силы генерала Сакена отступили к Ломже. По следам Сакена двинулась польская дивизия Гелгуда, которая, достигнув с. Мястков, очутилась в тылу у гвардии. Затем польский отряд Лубенского занял с. Нур, и великий князь Михаил Павлович, командовавший гвардейским корпусом, 7 мая отступил к Белостоку, расположивщись у д. Жолтки, за Наревом.

Ввиду пассивности Михаила Павловича, Дибич вынужден был заниматься нейтрализацией отряда Лубенского. 10 мая русский авангард вытеснил его из с. Нур. Отряд Лубенского отступил к Замброву, где соединился с главными силами поляков.

14 мая 1831 г. Дибич разбил главные польские силы, под командованием Скржинецкого, у Остроленки. Русские, перейдя по мосту на правый берег Нарева, «штыками довершили поражение неприятеля». Поляки потеряли 10 тыс. солдат убитыми, раненными и пленными. Изрядно покалеченная армия Скржинецкого на всех костылях поспешила к Варшаве.

Инициатива была перехвачена русскими, однако и теперь Дибич не пристроился в хвост отступающему польскому войску. Очевидно, у командующего теперь были веские на то основания, в тылу русской армии оставалось полно польских частей.

Польский дивизия Гелгуда, численностью до 12 тысяч, вошла в Литву, где соединилась с силами Хлаповского и шляхетскими повстанческими отрядами, отчего количество польских сил возросло там вдвое. Русские войска под командованием генерала Сакена отступили к Вильне, но около литовской столицы, 7 июня, им удалось разбить поляков. Остатки польских войск ушли из Литвы в Пруссию, где были интернированы.

Из всех польских подразделений, вторгнувшихся на литовскую землю, только отряд Дембинского, численностью в 3800 солдат, смог вернуться в Польшу.

На Волыни русские силы под командованием русского генерала Рота разбили поляков под Дашевым, а затем у д. Майданек. С разгромом крупного шляхетского отряда пана Колтышки, насчитывающего 5,5 тыс. чел., Волынь была очищена от мятежников.

Несмотря на некоторую заторможенность, или вернее крайнюю осторожность русско-немецких генералов, поляки всегда проигрывали полевые сражения, если не имели большого численного преимущества.

Выдвижение польских регулярных частей в Литву и на Волынь надо признать идеократическим, с прагматической точки зрения ошибочным. Оно привело к потере многих тысяч жолнеров, которые вскоре оказались нужны польским революционерам на Висле. В то же время самим фактом разжигания мятежа в Западном крае поляки показали здесь свою силу и влияние. Практически все учебные заведения огромного Виленского учебного округа, начиная с университета и кончая уездными училищами, выражали польским повстанцам сочувствие и нередко оказывали им активную помощь. И если бы повстанцы оказались бы крепче в бою, высшие слои местного общества, состоящие почти поголовно из поляков и полонофилов, могли присоединиться к восстанию.[47]

После поражения при Остроленке главные польские силы, около 40 тыс. чел, собрались у варшавского предместья Прага. С подавлением мятежа на Волыни и в Литве Дибич мог вплотную заняться Варшавой. Но тут на помощь мятежу пришла холера. Как я уже упоминал, 1831 г. оказался крайне засушливым и удобным для распространения эпидемии.

В начале июня от холеры умирает генерал Дибич. В середине месяца в Витебске холера забирает и великого князя Константин вместе со всеми его секретами. В Польше и Западном крае, помимо эпидемии, господствует страшная жара. Из-за санитарных потерь русская армия сокращается наполовину, холера уносит намного больше жизней, чем военные действия.

Если наместника Константина можно назвать самой большой загадкой событий 1830–31 гг., то генерала Дибича — самым большим неудачником этой войны. Одаренный полководец, не проигравший за всю жизнь ни одной полевой битвы, стал жертвой темных интриг западнических верхов империи. Он был связан путами каких-то уговоров, потерял наступательный порыв, и вместо того, чтобы разгромить восстание еще в феврале, дождался на свою голову и летнюю жару, и холеру.

Однако, несмотря на печальный конец своей жизни и военной карьеры, генерал Дибич безусловно заслуживает места в пантеоне русской боевой славы.

Разгром восстания

Новый командующий, Иван Паскевич, прибывает в штаб русской армии 3 июня. На этот момент в строю было не более 50 тыс. солдат, но ожидалось прибытие на Брестское шоссе отряда генерала Н. Муравьева, численностью в 14 тыс.

Паскевич, как военачальник, был сформирован действиями на кавказском фронте, во время русско-персидской и русско-турецкой войн. Он привык, в условиях нехватки сил, действовать быстро и решительно, особо не заботясь о безопасности тылов и коммуникаций.

Русские войска под командованием Паскевича двинулись на северо-запад и 1 июля его саперы начали наводить мосты через Вислу у Осека, неподалеку от прусской границы. С 4 по 8 июля русская армия переправилась на левый берег Вислы.

Генерал Скржинецкий, отказавшись от мысли воспрепятствовать переправе русских через Вислу, атаковал находящийся на Брестском шоссе отряд генерала Головина, однако не добился успеха.

Паскевич продвигался быстро и Скриженецкий, очевидно, не мог определить место, где он может дать решающее сражение русским.

Затем польская революция сделала еще один оборот и 3 (15) августа к власти пришли ультрарадикальные силы. Президентом Польши стал Круковецкий, польскую армию возглавил Дембинский.

Силы русской армии возросли до 86 тыс.; в польских войсках, оборонявших Варшаву, теперь насчитывалось не более 35 тыс. чел. Обезлюдение польских войск объяснялось не только большим количеством погибших в боях и интернированных, но и немалым числом тех, кто утомился от войны и вернулся в свои усадьбы — страдать национал-романтизмом, лежа на диване, или же стал паковать чемоданы, собираясь на Запад.

Русское командование предложило восставшим сдаться на условии полной амнистии. Однако президент Круковецкий показал полный улет от реальности — в ответ он сурово заявил, что поляки восстали с целью восстановить отечество в древних его пределах, очевидно имею в виду Речь Посполиту даже не 1772, а 1618 года.

После быстрого перехода Паскевича по левому берегу Вислы, в ходе двухдневных боев русские войска взяли Варшаву. Поляки, скорее всего, не думали, что русские силы с хода будут штурмовать их столицу; на левом берегу у них оставалась треть армии.

6 ноября польские повстанцы сдались. Польское правительство во главе с Круковецким и польская армия были немедленно амнистированы императором Николаем I. Аминистированная армия должна была отойти в Плоцкое воеводство, чтобы ожидать дальнейших указаний российской власти.

Император проявил типичную для него нравственную силу — достаточно сравнить эту амнистию с подавлением сипайского восстания в британской Индии, где пленных расстреливали из пушек, с массовыми расправами на повстанцами во Франции 1848 и 1871, с поголовным уничтожением сдавшихся венгерских офицеров в Австрии после восстания 1849 г.

В боренье падший невредим;

Врагов мы в прахе не топтали;

Мы не напомним ныне им

Того, что старые скрижали

Хранят в преданиях немых;

Мы не сожжем Варшавы их;

Они народной Немезиды

Не узрят гневного лица

И не услышат песнь обиды

От лиры русского певца.[48]

Ни гуманизм русских властей, ни строки национального поэта не помешали российской интеллигенции оформить комплекс русской вины перед поляками. «Царь Николай сделал много зла полякам», — с присущей ему простотой запечатлел Лев Толстой в «Хаджи Мурате». Некоторые поэты дошли до настоящего исступления в осознании «вины». «Польского края Зверский мясник», — написала Марина Цветаева о Николае I уже в 1920-е гг., после погромных походов национал-социалиста Пилсудского, после Тухолы и других польских концлагерей, в которых сгинули десятки тысяч красных и белых русских.

Слезы и стоны русской интеллигенции по поводу зверски задушенной и брутально растоптанной польской свободы можно отнести только к доведенной до экстаза «всемирной отзывчивости». Эти псевдострадания — жизнь отвлеченного разума, платоническая незатратная любовь к «дальнему», поклонение идолу абстрактной «свободы», которому готовы принести в жертву и ближнего своего и всю свою страну.

«Милость к падшим», обильно проявленная со стороны русских властей в 1831, немедленно дала обратный эффект. Часть польского правительства, собравшаяся в Закрочиме, во главе с Малаховским, призвала к продолжению войны.

Польский отряд под командованием Ромарино двинулся на верхнюю Вислу, но был вытеснен генералом Ридигером в австрийскую Галицию. В Австрию отступил, завидев силы Розена, и отряд Рожнецкого.

Отряд пана Рыбинского, за которым двинулся Паскевич, 20 сентября перешел прусскую границу. Поляки в крепости Модлин сдались 26 сентября, в Замостье — 9 октября.

Паскевичу с его довольно небольшой армией понадобилось 5 месяцев на полный разгром польских сил; вряд ли кто справился с этой задачей более быстро и успешно.

Пропагандная победа шляхты

Вслед за поражением восстания завершилось существование Царства Польского, как государства.

Уничтоженная польским восстанием Учредительная хартия не была возобновлена. Во главе Царства, разделенного теперь на губернии, поставлен наместник, князь Варшавский, Иван Паскевич.

И хотя Польша распрощалась с собственными органами власти и собственной армией, в ее общественной и культурной жизни произошло мало изменений. Польская культура и язык не было подвергнуты каким-либо ограничениям. Пришел конец только Брестской унии. Однако собственно к Царству польскому Уния имела мало отношения — лишь в Холмской епархии проживали униаты-малорусы, и там она просуществовала до 1860-х гг.

После 1831 г. продолжилось быстрое экономическое и социальное развитие Польши, ее бурный демографический рост. В середине 19 в. население Царства Польского составляло уже 6 млн чел. (К концу века там будет проживать 10 млн.)

«Душитель» Николай I сделал для польских крестьян больше, чем шляхтичи, провозглашающие освободительные спичи. Крестьяне, живущие в казенных, а также майоратных имениях, принадлежащих российским помещикам, были освобождены от барщины. Указом от 26 мая (7 июня) 1846 была отменена большая часть даремщин и принудительных наймов для крестьян, живущих во владениях польских помещиков — это коснулось, в первую очередь, исполнения работ, не определенных в отношении затрат времени и труда. Помещикам запрещено было произвольно увеличивать повинности и отказывать крестьянам в пользовании общественными угодьями (сервитутами) на помещичьей земле.

В процветающей Польше была построена вторая железная дорога Российской империи — варшавско-венская.

Безусловно, император Николай I испытывал недоверие к польской шляхте, после того как они ударно воздали России злом за добро. Но тем не менее на русской службе было огромное количество поляков-католиков, включая нашего «агента 007» Яна Виткевича, самоотверженно боровшегося за интересы России в Средней Азии и Афганистане.

В письмах Паскевичу Николай I советует брать на службу возвращающихся на родину польских офицеров и солдат. В отношении этнических поляков ни в одной из частей Российской империи не было никаких признаков дискриминации.

Однако со времени подавления польского восстания 1830–1831 гг. тема «угнетенных поляков» стала постоянной в пропагандистских атаках Запада на России. Особенно она была заметна во Франции. Да и лицемерная Англия не отставала. (А надо бы сравнить бы польский демографический взрыв с демографической катастрофой Ирландии, входившей в состав Британской империи. «Несвободные» поляки быстро росли в числе, а «свободные» ирландцы столь же быстро вымирали.)

Изрядно общипанные польские националисты приклеили обратно свои перья и разъехались по всему Западу, сказывая сказ о беспримерно зверской тирании русского медведя.

Собственно ничего нового в этом не было. Польская экспансия на Восток, диктуемая экономическими интересами шляхты и католического клира, уже в 16 в. одевалась в блестящие идеологические одежды борьбы с «московским деспотизмом». Еще в Ливонскую войну Польша внесла львиную долю в распространение агитационного материала, направленного на разжигание ненависти к «московитам». В середине 19 в. эти агитки оказались затребованы снова.

Польские публицисты снова позиционировали Польшу как защитницу цивилизованного Запада от восточных варваров. Все западнорусские земли, которые Польша присвоила в ходе своей восточной экспансии, определялись как земли исконно польские. Любое противодействие польской экспансии зачислялось в разряд варварского нашествия или порабощения поляков. Ненависть к России приобретала отчетливо расистский характер — ее жители объявлялись не славянами и не русскими, а не иначе как рабскими потомками монголов и финнов — москалями, москвой.

Можно сказать, что все виды русофобии являлись и являются прилежными ученицами польской русофобии. С середины 19 в. польские мифы о России заражают западную публицистику, обживаются на кафедрах западных университетах.

Воззрения на Западную Русь, как на Восточную Польшу, и по сей день господствуют не только в западной публицистике, но и в энциклопедиях. Прекрасно укладываясь в западноцентрическую концепцию мира, польские мифы получили мощную поддержку западной информационной машины.

В пропагандно-информационной борьбе против польских мифов Россия безнадежно проиграла. Собственно и борьбы-то никакой не было, поскольку российская интеллигенция была и остается продуктом культурного раскола 18 в. и в массе своей никогда не имела национального мировоззрения. Среди воспреемников польских информационных конструкций будут великороссийские либералы-западники и анархисты, малороссийские сепаратисты и и российские марксисты, которые будут руководствоваться шляхетскими измышлизмами в своей национальной политике. А та в итоге приведет к регрессивному разделению русской нации на три этноса с политически закрепленными этническими границами…

Многие участники польского восстания 1830–31 гг, эмигрировав на Запад, будут участвовать в вооруженной борьбе против России на Кавказе и воевать в составе турецких войск во время Крымской войны. Поляки будут проливать кровь за то, чтобы Османская империя продолжала мучить и истреблять их братьев-славян.

А. Чарторыйский и другие вожди восстания посвятят остаток жизни разжиганию антироссийских настроений в западных странах, не брезгуя при этом откровенными провокациями.

Некая польская кухарка по фамилии Винчева, служившая у сестер-бернардинок в Вильне, явилась в Париж как «игуменья Базилианского монастыря в Минске» Макрина Мечисловская. Свежеиспеченная Макрина стала рассказывать об истязании монахинь русскими военными при личном участии митрополита Иосифа Семашко. Лжеигуменья долго давала гастроли по европам и даже дважды встречалась с римскими папами. И только сто лет спустя иезуит Ян Урбан раскрыл обман. За провокацией стоял патер Еловицкий, доверенный князя А. Чарторыйского.[49]

Точно также, как польская кухарка, колесит по Европе и российский демократ Бакунин, толкает речи такого содержания: «Война 1831 г. была с нашей стороны войной безумной, преступной, братоубийственной. Это было не только несправедливое нападение на соседний народ, это было чудовищное покушение на свободу брата.»[50] Конечно же, соловей антигосударственности вряд ли знал историю взаимоотношений Польши и Руси, не интересовала его такая мелочь, кто на кого напал. В горячечной революционной голове вообще мало что помещается. Однако на Западе полубезумного анархиста хорошо запомнили и превратили в фигуру вселенского масштаба: Бакунин против Николая, свет против тьмы.

В марте 1832 г. группой польских эмигрантов во Франции было основано Польское демократическое общество во главе с органом, называющимся «Централизация» (похоже, это поляки изобрели «демократический централизм»). В своем манифесте орган провозглашал борьбу за восстановление Польши в границах 1772 г., с включением западно-русских и литовских земель, уже под лозунгом «народной революции». Это общество оперативно влияло на события в Восточной Европе. В 1846 в Галиции и Краковской республики вспыхнуло антиавстрийское восстание — в нем участвовала польская шляхта, полонизированная галицкая интелигенция и слетевшиеся отовсюду польские волонтеры. Но, как и в 1809 году, крестьянское население Галицкой Руси поддержало австрийское правительство и подрезало крылья восставшими поляками, что объяснялось не любовью к монархии Габсбургов, а ненавистью к многовековым угнетателям, польским панам.

В 1849 Демократическое общество, как и другие польские эмигрантские организации, активно поддержали венгерское национальное восстание. Поляков не смутило, что венгерские националисты занимаются ассимиляцией славянских народов, оказавшихся, на свою беду, на территории Великой Венгрии. Десятки тысяч поляков воевали в составе венгерских войск, снова встали на дыбы галицийские шляхтичи. Австрийцы обстреливали город Львов, заселенный преимущественно поляками, из артиллерии. А русское простонародье Галичины опять заняло сторону австрийского правительства.

Но после поражения венгерского восстания и польского мятежа в Галиции местная шляхта, забыв обиды, начинает тесно сотрудничать с австрийскими властями. И дело общее у них нашлось — противодействие российскому влиянию на галицкое русское население.

Не слишком разбирающиеся в славянских хитросплетениях австрийцы находят в поляках замечательных специалистов по «русскому вопросу».

Начинается формирования антимосковского стереотипа в возрождающемся национальном самосознании русских Прикарпаться и Закарпатья. Сочиняются «истории» о польском происхождении жителей Галичины, и даже о польском происхождении казачества — совершенно в духе профессора Лелевеля.

Народовцы, провинциальное буржуазное движение, ищущее контактов с австрийской властью, стало средой, прилежно впитывающей эти «истории» и весь набор польских русофобских мифов. Когда-то галицкие бояре изменили русской народности ради шляхетских вольностей, теперь уже галицкая буржуазия захотела вкусить плодов экономического подъема в Австрийской империи, получив необходимые права и привилегии за счет отказа от русского имени. Ведь как и сто, и триста, и пятьсот лет назад быть русским в Галиции и Закарпатье означало быть угнетенным, униженным и нищим. И вот уже один из народовцев, публицист Духинский в газете «Правда»(!), вслед за поляками начнет распространяться насчет финско-татарского происхождения москалей.

Огромную роль в успехе польской пропаганды играло и то, что русская православная церковь в Галиции была разгромлена еще в 18 веке; поляки и австрийцы добились исчезновения самого существенного фактора общерусского единства. После исчезновения православной церкви некому было поддерживать литературный русский язык.

Первые печатные издания народовцев, как например орган «Главной Руськой Рады» — «Зоря Галицькая», были еще без словарей понятны любому русскоязычному человеку. Однако противовес литературному русскому языку народовцы будут создавать письменный украинский язык, накручивая использование диалектных особенностей и польской лексики. Вслед за филологическими изысками заработает и «тяжелая артиллерия». Австрийские власти будут запрещать печатные издания, выходящие на литературном русском языке, сперва в Зарпатье, а потом и в Галиции.

Из народовцев со временем выйдут «щирые украинцы», сичовые стрельцы и оуновцы, которые будут творчески сочетать вражду к «москалям» с еще большей ненавистью по отношению к местным русским, оставшимся верными общерусскому единству.

Поглощенная западническими идеями российская интеллигенция не будет проявлять какого-либо интереса к страдающему русскому населению Галиции, к судьбе русского языка на этих старинных русских землях.

В Малороссии польское мифотворчество нашло немногочисленных, однако деятельных сторонников среди местного дворянства. Среди них выделялись мазепинцы Григорий и Василий Полетика, сочинившие антироссийскую фальшивку «История русов» — ее напечатали в либеральном московском университете. Польские корешки «Истории русов» не были даже прикопаны. Они были хорошо заметны по изображенной в самых светлых тонах жизни малорусов «во время бытности Малыя России под Польшею». А еще более по коллективному портрету москалей, среди которых «владычествует самое неключимое рабство и невольничество» и которые «произведены в свет будто для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать».

«История русов» найдет деятельных продолжателей в лице Н. Маркевича, Н. Костомарова, М. Грушевского и т. д… Одни из них будут кропать на ее основе псевдоисторические опусы вроде «Истории Малороссии», другие разоблачать рабство москалей и природную вольность Украины, третьи, совместно с галицийскими народовцами, конструировать письменную мову.

Не таким уж отдаленными последствиями этих экспериментов будут кровожадная петлюровщина и бандеровщина.

Конец полонизации Западно-русского края

Разгром польских националистов в 1831 вызвал в униатской среде отчетливо пророссийские настроения. Образовался круг молодых образованных священнослужителей, настроенных на отмену Унии, среди них выделялся И. Семашко, по происхождению малоросс из южной части киевской губернии, где ополячивание всегда вызывало наибольшее отторжение.

После того, как сенатским указом униатский департамент был выделен из римско-католической духовной коллегии, протоиерей Семашко возглавил Белорусскую униатскую епархию.

В это время правительство предприняло ряд мер по повышению роли русского языка и культуры в жизни западно-русского края, Малороссии и Белоруссии.

Виленский учебный округ (в учебных заведениях которого польские повстанцы нашли полную поддержку) был разделен. Часть его отошла к новому Киевскому учебному округу, часть к Белорусскому. Университет из Вильно был переведен в Киев, на прежнем месте осталась только медицинская академия.

В новых учебных округах русский язык получил равноправие с польским и его стали преподавать старшие учителя.[51] В состав изучаемых дисциплин была введена русская история. В Малороссии и Белоруссии начали открываться русские школы. Были переданы в в казну имения некоторых польских мятежников на Волыни и в Подолии, их крепостные перешли в разряд государственных крестьян.

В 1833 г. во всех духовных учебного заведениях Западного края преподавание было переведено на русский язык, даже в католических училищах теперь учились произносить проповеди на русском языке. В Вильне был издан католический катехизис на русском языке.

Ушло право патроната (ктиторства), по которму паны сами выбирали кандидата на роль приходского православного или униатского священника.

Были восстановлены православная Полоцкая и Виленская епархии. В первой половине 1830-х гг. вернулось к вере отцов 122,5 тыс. униатов и 1,7 тыс. католиков, а из 304 католических монастырей упразднялся 191.

С 1834 г. в униатскую церковь было введено православное устройство — иконостасы, утварь, облачения и книги московской печати.

Униатская церковь, продержавшаяся два века благодаря ассимиляционной политике польской короны, а затем еще несколько десятилетий благодаря терпимости российской власти, теперь едва держалась на ногах. Оставалось только легким подталкиванием завершить процесс.

Епископ Белорусский и Литовский Семашко возглавил движение по отмене церковной Унии.

12 февраля 1839 епископы Семашко, Лужинский, Зубко и высшее униатское духовенство, подписав соборное решение о воссоединении греко-униатской церкви с прародительской православной церковью, просили императора о принятии этого акта.

Всего лишь пятнадцать униатских священников упорствовали в желании сохранить Унию, но вскоре большая часть из них отказалась от этой затеи.

Соборный акт был принят священным синодом и императором Николаем I. Около 1,5 млн униатов немедленно вернулись в православие.

В 1843 г. по поручению императора сенат провел расследование дел о принудительном обращении православных в католичество. По его результатам из католичества в православие вернулось около 8 тыс. чел. в одной только Витебской губернии. В это время на Западе был раздут слух о насильственном воссоединении униатов и о семилетнем преследовании 61 униатской монахини.[52]

В декабре 1840 г. в Западном крае был отменен средневековый Литовский статут и введен общероссийский свод законов. Началось возвращение русского языка в делопроизводство и администрацию.

Огромным минусом при восстановлении русских традиций и культуры было материальное состояние простонародья в Западном крае. Многовековым господством польской шляхты местное крестьянство было доведено до нищеты, невиданной и в бедной Великороссии. Западнорусские крестьяне не имели возможностей восстанавливать православные храмы, которые повсеместно обратились в развалины или использовались не по назначению. Польские помещики, естественно, не собирались ремонтировать церкви и помогать возвращению русской культуры в Западный край. Напротив, все еще сохраняя власть над крестьянами, они всячески препятствовали этому и даже не отпускали крестьянских детей в православные приходские училища.

Для ограждения западнорусских крестьян от произвола помещиков и улучшения их материального положения, в 1846 г. в Западном крае были введены так называемые «инвентари», согласно которым упорядочивались повинности и обеспечивались крестьянские права.[53]

Но благополучие западнорусского крестьянства восстанавливалось медленно. Распоряжение российского правительства от 1851 г. об участии польских помещиков в постройке и ремонте православных церквей вызвало лишь легкие усмешки у ясновельможных панов. С началом Крымской войны среди поляков, по-прежнему преобладавших в помещичьем и чиновном классе Западного края, снова стали возникать тайные общества. В учебных заведениях края русский язык опять оттеснялся на задний план.

Нежелательные для шляхты изменения, связанные с освобождением западнорусских крестьян от крепостной зависимости, с наделением их землей и восстановлением самоуправления крестьянских общин, стало толчком для нового польского восстания, рассмотрение которого не входит в рамки данной книги.

Примечания

1

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М. 1993–1998. Т.XXVI.

2

Бродель Фернан. Игры обмена. М, 1988, с. 260.

3

Modrzewski Andrzei Fricz. Commentariorum De Republica emendanda libri quinque. Basileae, 1554, p.15–16.

4

Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим, Мн..2000, с.389.

5

Там же, с.385.

6

Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-западного края. СПб, 1889, с. 288.

7

Там же, с. 188, 189.

8

Там же, с. 288.

9

Там же, с. 266.

10

Морачевский. Польские древности, т. I, c. 243. — В кн: Архив Юго-Западной России, Ч. 4. Киев, 1867, с. VII–VIII.

11

Батюшков П.Н. Волынь Исторические судьбы Юго-западного края. СПб, 1888, с.118–119.

12

Коялович М. О. История воссоединения западнорусских униатов старых времен, СПб, 1873, с. 21.

13

Батюшков. Белоруссия и Литва, с.276.

14

Коялович, с.4.

15

Архив юго-западной России, с. IV.

16

Батюшков, 281.

17

Архив юго-западной России, с. V.

18

Батюшков, с. 280, 286

19

Рассказ современника-поляка о походах против гайдамак // Записки о Южной Руси. Т. 2. СПб. 1857.

20

Воейков, с. 589

21

Коялович, с. 47, 53.

22

Там же, с.77.

23

Батюшков, с. 307.

24

Коялович, с. 103.

25

Там же, с. 105, 113.

26

Батюшков, с. 309, 312.

27

Ковалевский П.Е. Исторический путь России. — В кн.: История и историография России. Из научного наследия русского зарубежья. М.: Русский мир, 2006, с.503.

28

Батюшков, с. 328–330.

29

Там же, с.335.

30

Устрялов, с. 101.

31

Там же, с.97.

32

Батюшков, с. 339.

33

Русские мемуары, с.342.

34

Устрялов, с. 100.

35

Батюшков, с. 330–339.

36

Русские Мемуары, с.338.

37

Устрялов, с. 96.

38

Батюшков, 356.

39

Польское восстание в 1830–1831. Рассказ Мохнацкого. //Русская старина. 1884, т. XLIII, сс. 158–159.

40

Там же, с. 161.

41

Там же, с. 160.

42

Там же, с. 189.

43

Там же, с.197.

44

Устрялов, с. 108.

45

Тарасов Б.Н. Николай Первый. Рыцарь самодержавия. М., 2007 с. 353.

46

Россия первой половины XIX века, с.677.

47

Батюшков, 356.

48

Бородинская годовщина. — В кн. Пушкин. Соч. в 3 томах. с.500.

49

Воейков, с. 623.

50

Бакунин М. Речь произнесенная 29 ноября 1847 г. в Париже на банкете в годовщину польского восстания 1830 г. В кн: Бакунин. М. Избранные сочинения. Том III.

51

Батюшков, с. 363.

52

Там же, с. 363.

53

Там же, с. 360–362.

Content

Александр Тюрин
Западный (польский) вопрос
Глава из книги «Правда о Николае I. Оболганный император»

Предыстория. Польский раздел Руси

«Раздел Польши»

Любимое детище Александра. Царство польское

Спор славян

Сколько шляхту не корми

Ночь длинных ножей по-польски

Паралич наместника

На пике

Разгром восстания

Пропагандная победа шляхты

Конец полонизации Западно-русского края

Примечания