Николай Коляда

ТУТАНХАМОН

Современная комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АСЯ — 40 лет

ТАМАРА — 40 лет

ОЛЬГА — 45 лет

ВАДИК — 35 лет

ГЛЕБ — 40 лет

СТУДЕНТ, ИГРАЮЩИЙ НА ТРУБЕ

ГРУППА, ПОЮЩАЯ «ХАРЕ, КРИШНА!»

ДВОЕ У КОЛОНКИ С ВОДОЙ

ЦЫГАНКА

ТРИ СТАРУХИ

Дом на окраине города, подъезд, улица.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

«Куба» — не остров, а полуостров — он клином выходит в городской пруд. Город на другой стороне пруда, светится огоньками; город недалеко, если напрямую, на лодке, не в объезд. А на трамвае (по одной колее ходит трамвай) — полчаса. Хотя зачем ехать в город? На «Кубе» есть всё: клуб с прогнившей крышей, кафешка стеклянная — «чипок», церковка маленькая, рядом с ней наркологическая больница — городская, сюда все ездят лечиться из города. Многим больным даже нравится жить тут на стационаре — сосны, тихо, свежий воздух, пляж, а в магазине — десять сортов водки. Главное сооружение на «Кубе» — деревообрабатывающая фабрика у берега. Правда, сгнила фабрика и ушла наполовину в воду, но работает, пыхтит помаленьку. Есть и причал, лодочная станция, мостки, выходящие далеко в воду, самопальный дикий пляж с выжженными на траве пятнами — туристы костры разводили. Двух и трехэтажных домов на «Кубе» штук сорок; дома покрашены желтой краской. Дома крепкие, послевоенной постройки, с колоннами, с балкончиками круглыми, с решёточками к месту и не к месту, с лестницами деревянными, скрипучими. Лестницы зелёной масляной краской выкрашены. У домов маленькие огородики. На деревянных скелетах теплиц болтаются рваные куски полиэтилена. Ещё есть детские площадки с песочницами и качелями. Скамейки вокруг них поддерживают гипсовые медведи, подновлённые серебрянкой — медведи с отколотыми носами и ушами. В центре «Кубы» — гора. Дома — у подножья её, а на вершине горы — краснокирпичная пятиэтажка, окружённая высоченными соснами. Это бывшая школа, а теперь — «трубное» (как говорят на «Кубе», а на деле — «духовое») отделение консерватории. Чтоб студенты в городе не досаждали никому своим искусством, их и выселили сюда. Вот и дудят они тут в лесу, покоя всей «Кубе» не дают.

Вечер, часов девять, сумерки, тепло. Хрустят шишки под лапами каких-то животных, сидят и спят чёрные птицы на ветках сосен. Из колонки, что рядом с домом, вода бежит. Два человека молча моют под струёй воды бутылки, счищают ножами этикетки и потому звенит во мраке. Пьяный или сильно творческий студент открыл окно в «консе» и дудит на трубе, дудит и дудит. Труба его воет, ветер осенний вдруг рванёт и завоет в проводах, собака сидит в будке и воет. Как хорошо. Листья шелестят, рябь на пруду, осень, но так тепло на улице, так тихо и спокойно, потому что — «бабье лето» на дворе.

В трёхкомнатной квартире на втором этаже двухэтажного дома, что у самой воды, балконное окно светится. Балкон широкий, на нём стулья, стол, кресло-качалка, цветы в горшках растут. В квартире везде обои синенькие, синий абажур, чистенько и всё по-простому — простая мебель, простые стулья, простая посуда. В «зало» (как говорят на «Кубе») на шифоньере сидит сова (настоящая, не чучело), глазами сверкает. Рядом — в лентах, разряженная, кукла в свадебном платье. На стене портрет Тутанхамона под стеклом — здоровенный портрет, маслом нарисован. Два кресла в накидках. На диване, тоже покрытом красным плюшем, облокотившись на полированный стол, сидит и ест печенье из вазочки ТАМАРА. Тома (ей лет сорок с хвостиком) в короткой кожаной юбочке, в рыжем парике, накрашена, кофточка из люрекса грудь плотно облегает. Её подруга и ровесница АСЯ без причёски, с колтуном на голове, по комнатам ходит в чёрной комбинации, что-то ищет, складывает, переворачивает, спешит, суетится и всё без причины улыбается. Вот села, стала пришивать пуговицу, укололась, палец в рот засунула, смеётся.

ТАМАРА. Кошмар — Маруся отравилась. Всё себе спичками подогрев делаем. Чирк! — мы живем. Чирк! — мы живы! А на деле, блин-косой…

АСЯ. Факт тот, что ты не права, Тамара.

ТАМАРА. Ах, уймитесь, батенька. Родная моя, я сорок лет Тамара. И ты столько же Ася. Только я в отличие от некоторых уже себя зову «Тампакс» — либидо угасло!

АСЯ. Ну да, угасло. А парик? (Смеётся). Либидо, ага. И факт тот, что подтяжку сделала. Будто на пенёк кожу натянули.

ТАМАРА. Тише, русские! Когда? Где? Это у меня естественное такое! Я не виновата, что от природы так. Сама пенёк. У меня денег — ноль. У тебя много, гляжу. Ну, скажи, сколько ты ему дала на кольца, сколько тысяч?!

АСЯ. Ай!

ТАМАРА. Есть у русских деньги! (Поёт, стучит пальцами по столу.) Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Нет, ну говно вопрос, он не приедет, я поняла. Скрылся с банком. Уже девять. Чего ждем? Нечего от трактора ждать газированную воду. Не-че-го. (Пауза.) И имя у тебя мусульманское — Ася. Асия Мулдадаевна просто. Невеста, блин-косой. Секс-пистолс. Волосы — в колтунах. (Встала, ходит по комнате, курит и пепел мимо, на синтетический ковер стряхивает.) А эта птичка — филин, нет? Не клюнет?

АСЯ. Сова. К счастью залетела на балкон, стала жить. Пусть. К счастью. Будет.

ТАМАРА. Зоопарк. Животные сплошные. Она на головки не ка-ка? А что не поёт? Птицы петь должны. Что за пугало на стенке?

АСЯ. Тутанхамон. Бог. Тигранчик купил. Они с совой прямо в гармонии в цветовой в такой. Цветовое такое решение. Мы с Тигранчиком, его зовут «Тигран», ходим к астрологу одному. Женщина-астролог, очень приятная, зовут «народная целительница матушка Феофания». Ну, зовут так. Мы теперь от астрологов не вылазим. На завтра по её наводке назначили свадьбу. (Быстро ходит по комнате.) Факт тот, что сказала — число удобное. Она, типа, восемь чисел в месяц назвала, когда, типа, можно соединяться узами. Но мы выбрали это число.

ТАМАРА. Супер-пупер. Семейка Адамсонов. Феофании, Тутанхамоны, Тиграны — какой-то отряд козлов доисторических. Восемь раз за месяц замуж можно? Классика. Выкомыривается. Колдуньи ей жить советуют.

АСЯ. Астрологи. Это очень популярно у интеллигентных пар. Она будет завтра. Он сегодня должен к ней, пригласительный отдать. Ну, что ты. Астрологи мне всё говорят.

ТАМАРА. Что? (Нашла коробок на столе, спички чиркает, бросает в пепельницу.)

АСЯ. Ну, как жить.

ТАМАРА. Ну и как жить, научи?

АСЯ. Ну вот так, как я живу. (Встала у зеркала, стала волосы начесывать дыбом.) Ты вот тоже — белую подкладку пришей к беретке, если носишь, а на шею зеленый шарфик — цвет жизни, и все будет тип-топ. Ещё: мне — тридцать четыре.

ТАМАРА. А мне — семнадцать. Вв-а-у, как всё запущено. Ася никак устаканиться не может. Кошмар — Маруся отравилась. Ну где он, твой гондольер-то?

АСЯ. Нет, нет. Всё будет. Факт тот, что я платье подвенечное купила, а он кольца привезет, и всё. Он приедет. Вот-вот. Не стучит? Приедет. У него машина. Вон, кукла какая, шахиня прям, мы её на машину завтра примандюрим, чтоб красиво. Приедет. Нет, Тамара, он не из этих, которые врут и всё такое. Нет, нет. Он совсем иначе. Тигран. Зовут так. Бывший футболист. Но факт тот, что он поломал ногу и перешел работать к нам на рынок.

ТАМАРА. Он хромой? «Шлёп-нога»? На культяпке, с культёй, с култышкой такой?!

АСЯ. Нет, целый! (Смеётся). Торгует запчастями на рынке для машин. У него соседний контейнер. Я на рынке три месяца как. Как сократили лабораторию на фабрике — я туда. А он ездит в другие города за запчастями и привозит, и торгует. Тигран. (Ходит по комнате.) У него машина. Увлечен астрологией. Хобби. Ну, что ты — он такой неоднозначный человек: за его мозгами охотятся. Тигран. Ему тридцать пять. Мне — тоже. Ты запомни!

ТАМАРА. Кто охотится?

АСЯ. Вот, Тутанхамона принёс, повесил сюда. От него положительные эмоции. Астрология — вещь исключительная. Познай самого себя, называется.

ТАМАРА. Да хватит с пенька срать-то! Кто охотится на него?

АСЯ. Да все. Весь рынок. Потому что он мыслит по-государственному, вот. Ему столько всяческих предложений делают. Но факт тот, что он — не хочет. Хочет сохранить своё «я». Знаешь, я недавно Фрейда перечитывала, так вот…

ТАМАРА. И что, родная моя?

АСЯ (откинула со лба чёлку). Ну, не важно.

ТАМАРА. Кошмар, Маруся отравилась! Родная моя, у тебя голова, чтобы причёсываться? Я в непонятке — меня зачем вызвала?

АСЯ. Потому что — завтра свадьба. А ты подруга. Нет. Да.

ТАМАРА. Азербот? Азербайджанин? Тигран — азербот, нет?

АСЯ. Да прям! Русский! Но зовут Тигран. Ну, может же звать так русских, нет? Вот. Раньше я замуж не выходила, помни. Потом — это было несчитово. Это так были, вечера такие, сидели, выпивали и всё. Это не серьезно было. Чик-чиров, я не игров. (Смеётся).

ТАМАРА. Родная моя, с азерботами не было, а с русскими было.

АСЯ. Факт тот, что он русский. Вот, кольцо мне подарил. Оно меняет цвет, если ты болеешь чем-то. Вот у меня нет болезней, и он светится синим. А как заболею — сразу красным становится. Примерь, может, ты болеешь чем?

ТАМАРА. На тебе не светится, а на мне засветится? Родная моя, на тебе полыхать должно. Тебя в книгу рекордов Гиннеса золотыми буквами по идиотизму записать надо! Что ж ты себя так разрушаешь? Фрейда читать стала. Нет, мне пора сливать масло, раз такое происходит с лучшей подругой моей. Это от старости, мозги усыхают. И со мной такое скоро начнется? Ну, нет, сдохну от стыда. Надо выпить какую-то таблетку, чтоб сразу, на фиг, блин-косой, помереть. Нет, Ася, Асенька, татарва, Асюша, Асилёк, Асия, нет — очень ты изменилась. Раньше ты ходила с рюкзаком, а теперь с крыльями. Ты кому поверила?

АСЯ (ходит по комнате, вещи перекладывает с места на место). Всё, хватит. Сиди, ешь, пей вон, и молчи. И факт тот, что нечего обсуждать мои действия.

ТАМАРА. Как мне твои действия обсуждать. Ты Фрейда перечитываешь.

Молчат долго. За окном идет группа в розовых костюмах, на баяне играют и поют громко-громко «Харе, Кришна!». Поют, разрываются.

(Стукнула по столу кулаком.) Да что у вас тут творится?! Кто там разорался? Вы тут все звезданулись в последнее время?

АСЯ. Пусть. Это «Харекришну» поют. Они чего-то наповадились тут ходить, петь. Ну пусть. У них тут место сбора у реки.

ТАМАРА. Харя Кришны? Сектанты! Тутанхамоны ходют! У них тут стая! У них тут гнездо! Место сбора, сходка, маёвка, конспиративная квартира, блин на фиг! Кошмар, Маруся отравилась, кошмар!!!

В комнате погас свет, Тамара вскочила. Свет загорелся.

А?! Что?!

АСЯ (красится, в маленькое зеркало смотрит). Ты двигай руками, а то свет гаснет. Сенсорная лампочка на потолке у нас. Тигранчик привез такую. Для экономии. Если никого в комнате — свет гаснет. Факт тот, что по-западному надо жить.

ТАМАРА (встала, ходит по комнате, касается кончиками пальцев шеи и щёк). По-западному. Азерботам тысячами выкидывать. А на свете экономить.

АСЯ. Тома, хватит! Ничего я никуда я не выкидывала я! Сейчас он приедет. Пей вон и говори вон про что-то вон про другое вон. Всё!

ТАМАРА. Ах, уймитесь, батенька. Я виновата, что тебя обули? (Села.) Сколько дала, ну? И я отстану, ну?

АСЯ. Я сказала — хватит! Он другой. Нежный.

ТАМАРА. Я знаю: такой нежный, хоть к нарыву прикладывай.

АСЯ. Хорош, ну?!

ТАМАРА. Я ж говорю — есть, есть у русских деньги.

В комнате опять погас свет, Тамара вскочила, Ася тоже. Свет загорелся.

Да етитское мясо! Убери её, я вздрагиваю!

АСЯ. Надо двигаться, не сидеть столбами, а то что ты, как мёртвая? Сейчас он приедет, сейчас. Я ему дала, и он пусть привезет. Я знаю его три месяца как, да, ну так бывает, раз вспыхнуло меж нами.

ТАМАРА (помолчала). Никого хоть не обожгло, кто рядом там на рынке стоял?

АСЯ. Ладно, успокойся. Факт тот, что мы с ним быстро, да, но мы проверим наши чувства в браке. Вот, так, Томочка.

ТАМАРА. А что, ну. Раз либидо кипит, Фрейд перечитан. (Смотрит в окно.) Не могу, это «харикришны» стучат по стеклу, нет, да?

АСЯ. Бутылки под колонкой моют бомжи. Пусть, им питаться надо тоже. Тут на пляже бутылок много. Ты не ляпни еще при Тигранчике про эти вечера и про моих про прежних. И мне — тридцать четыре, тридцать четыре. Будет как положено, свадьба и так далее. Будешь почетный свидетель. А вторым будет свидетелем друг Тиграна, тоже с рынка. Он на машине, и Тигран на машине. Я ему рассказала про тебя, что ты такая, ну, свободная, и что диктором в аэропорту, универ, «иняз» закончила и такую чешую. Тигран очень заинтересовался. Про твоих Славку и Костю не стала. Вот. И он обещал друга. Так что — готовьсь! жди! — и тебя обкрутим. Сдадим! (Смеётся.)

ТАМАРА (улыбается). Ну, ещё чего — азерботам, тиграм на съедение. Да чихала я. И не знакомь с ним меня. Еще жизнь изменится, а мне — зачем?

АСЯ. Посидим, попоём, потанцуем. И не куксись. Чтоб веселая была.

ТАМАРА (пошла на кухню, гремит тарелками). Не мумукай меня. Я не куксюсь. Зачем позвала? Я не баянист, не клоун. Я могу только как на работе по-английски пообъявлять чего-нибудь для юмора, чтоб разнообразить вам гульбу. Чтоб совсем невтерпёж весело было бы. (Взяла воронку, говорит в неё.) «Эттейншен плиз, флайт фри ту сикс ту Баку чекин ис ин прогресс. Ол пессенжерс плиз ту гейт твенти фо, сенкью». Что значит: «Гражданы пассажиры, регистрация на рейс сто три до Азербайджана за запчастями для машин продолжается. Азерботы — в зону, в отстойник на выход. Не забудьте Асю».

АСЯ. Я по-настоящему с фатой и так далее — первый раз замуж. Сейчас платье покажу.

ТАМАРА (пришла в комнату с бутылкой шампанского, с тарелкой огурцов, смотрит на Асю). Ты какое платье собралась надевать?! Он в девять утра на полчаса за кольцами поехал, а уже девять вечера! Тебя кинули, надули, обули, одели, раздели, тыщи забрали, а ты?! Ты газеты почитай, там только так всегда и делают с такими дурами, с наивняком таким, с таким, как ты, колхозом кубинским!

АСЯ. Да замолчи ты, ради Бога! (Заплакала.)

ТАМАРА. Ай, да какие мы — да роди Бога сама!

Ася бросила тряпье, с которым ходила по комнате, села. Горстями из вазочки печенье заталкивает себе в рот и рыдает. Тамара тоже заплакала. Сидят, плачут долго.

Стой, не плачь! Родная моя, повтори все с самого начала. Я сейчас вызову милицию и мы ей — доклад: кто, что и как, национальность и сколько раз. Ну?

АСЯ (рыдает, стукнула по столу ладошкой). Молчать! Тихо! Завтра свадьба! Ни слова! И даже не говори мне ничего, не каркай мне, мастер паники. Если он не приедет, я с улицы кого хочешь возьму и с ним поженюсь! Я хочу свадьбу, хочу свадьбу, хочу свадьбу, ети вашу мать, вы понимаете или нет?! «Снегопад, снегопад, если женщина хочет!» — понимаете вы все или нет? «Бабье лето её прекратить не спеши!», понимаете вы или нет?! Я что должна — помереть на фиг и на собственной свадьбе не погулять?!

ТАМАРА. Да мы гуляли, Ася! Родная моя, я свидетелем была! Говно вопрос — видела я тебя в платье. Не единожды. Многажды. Мужей было, как у дурака махорки! Два раза гуляли! Один — шофёр, другой — прапор, с обоими рассталась быстро, так, нет? С прапором жила — все про обороноспособность Родины трундела, с шофёром — про плохие дороги…

АСЯ. Это были не свадьбы, а вечера обычные, пьянки просто! И это было несерьёзно! А теперь серьёзно! Я хочу другое! Фата, кольца и так далее! И я люблю его, ты понимаешь?! Могу я человека полюбить, по-настоящему, первый раз в жизни, ты понимаешь? Я люблю его, люблю его, люблю его!!! (Рыдает.)

ТАМАРА (помолчала). Как это?

АСЯ. Да так это! Люблю! Люблю! Люблю! Люблю!

ТАМАРА (помолчала). Тише, русские. Кошмар — Маруся отравилась. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым.

АСЯ (вытирает слёзы). Хватит, сказала! Никаких вопросов! Говори про что-то про другое. Про погоду хоть. Говори про погоду и молчи.

ТАМАРА. Молчать или говорить? (Молчит, смотрит в окно.) Говно вопрос — погода хорошая. Завтра еще лучше будет. А послезавтра совсем будет — зыканская. Не снегопад, а бабье лето на «Кубе». Кошмар, Маруся отравилась.

АСЯ (смотрит в зеркало). Факт тот, что ты заряжена на отрицательные эмоции. Надо верить людям. Он приедет и привезет нам кольца. Сейчас, вот-вот.

ТАМАРА. Да кто против? (Помолчала.) А что этот Глеб, он живой?

АСЯ. Живой, что будет. Поначалу ничего было. Ничего был. Потом пил — запивался. Сколько лет назад вы уехали? Пятнадцать? Ну вот. Он же из Афганы, откуда-то оттуда, воевал, убивал. Зверюга опасная очень. Как вы с ними обменялись, он на лодочной станции работал, жена — померла, потом бабы у него пошли, ну — раз алкаш и фуфел полоротый, тюфтя. Алкашня к нему ходила. Потом отец, мать померли, он один остался. Факт тот, что с год где-то назад — на сто восемьдесят градусов вдруг: в церкви стал работать, старухи давай к нему ходить, странницы, или как-то так. И всё говорит про церковь, благодать. Да ну. Факт тот, что я с ним никаких взаимоотношений, и не здороваюсь.

ТАМАРА. А чего?

АСЯ. Да алкаш, кому нужен? Был, в смысле, алкаш. Безынициативный.

ТАМАРА. Ясно. (Улыбается.) Надо сходить, нашу старую квартиру глянуть. (Пауза.) Ты с ним — ага? Нет? А точнее?

АСЯ (мотает головой). Ну, что?! Один раз. Не считово. Давно. Случайно. Выпивали. С полгода назад. Ну его. Зачем мне надо брать на себя такой баланс?

ТАМАРА. Родная моя — «баласт». С полгода — это давно. Уж не из-за него ли ты, чтоб — насолить, а?

АСЯ. Ну, прям. (Ходит по комнате, вещи перебирает.) Нет, я в последний раз. В смысле, в первый раз замуж и — всё. Тигранчик переезжает пусть скоро. Он в городе квартиру снимает пока. Свадьба в кафе будет, дороже, но дома возни много, всё заказали уже. Венчаться будем. Кукла вон для машины. Сначала — ЗАГС, потом — церковь. К памятнику павших в боях за Родину съездим. На двух машинах. Два ящика водки купила, вон, под кроватью, а еду у них в «чипке» возьмем, салатики там и такое.

ТАМАРА. И ты заказывала всё сама, на своё, потому что у него сейчас — плохо с деньгами, так, да? Есть у русских деньги.

АСЯ. Хватит, говорю! Да, заказывала! Да, он экономный. Даже скуповатый. Ну пусть. Он дело своё хочет организовать. И я с ним. Пока у него с деньгами плохо. У него, Томка, во всех карманах кулёчки, конфетки, семечки, орешки. Мне даёт. Я ем. Я не гурманка, конечно, но ем. (Смеётся). Добрый он, всех угощает.

ТАМАРА. Добрых всегда порют. Это я не про него.

АСЯ. Хорош, ну? Так. Кто еще приедет? Ну, завтра с утра много понаедет. И с рынка девчат много будет, и с «Кубы» кто-то тоже. А тебя вот вызвала пораньше, чтобы…

ТАМАРА. Чтобы — что?

АСЯ. Ну, чтоб полялякали мы, не виделись сто лет, тебя ж не затащишь, интеллигенция стала. А я — всё. Свадьба с платьем. Пей шампанского вот, музыку слушай. (Включила магнитофон.) Зараза, магнитофон «буратинит», как завтра музыку пускать будем. Тигранчик хотел оркестр, а я отсоветовала, дорого.

В комнате погас свет, Тамара вскочила. Свет загорелся.

ТАМАРА. Да блин-косой, так и будет меня это дело напрягать?! Убрать надо фонарь этот тигранский. Экономный, ага. Значит, такая жадюга, что свету не видно. Я знаю. (Пошла по комнате, смотрит на сову, пальцем ей грозит.) Вот ты, коза-сова, меня зачем раньше позвала! Чтоб алиби подтвердить, а то не верит жених. Чтоб мне сказать, что мне надо сказать Тигранчику. Ясно. Говно вопрос. Скажем для подруги, чего. Семнадцать лет. В первый раз замуж. В библиотеке со школы в очереди за Фрейдом стояла. Вы все, конечно, знали телеграфистку Аську. Проезжий офицерик сломал ее мамаську. Её сенсорную лампочку.

АСЯ. Приедет скоро. Может, машина что. Ты себя нагрузила отрицательными эмоциями. Тебе к голове белое надо прикладывать и все будет в порядке.

ТАМАРА. Родная моя, говори меньше, сойдешь за умную. (Молчит.) Ну? И чего ты тут живешь у чёрта в татарах? Мрак. Могла бы эту квартиру запросто поменять на центр, свинтить отсюда.

АСЯ. Ай, нам что Крым, что крематорий. Тут хорошо. Никуда с «Кубы» не уеду. И Тиграну нравится тоже.

ТАМАРА. Говно вопрос. Как ему не нравится — трехкомнатная квартира, газ, свет, вода, всё есть. А он в горах жил раньше, в аулах, в кибитках. А тут — повесь фараона и живи. Ты ему скажи — он его выживет отсюда.

АСЯ. Кто?

ТАМАРА. Фараон этот — выживет его. Я чувствую.

АСЯ. Никто нас не выживет. И не ругайся на него, он же — Бог.

ТАМАРА. Какой Бог? Кто Бог?

АСЯ. Ну он — Бог. Хоть и ебипетский, но всё ж таки. Не выживет. Нет, нам на «Кубе» будет хорошо. Тут и клуб есть, и магазин, и церква, и пляж, и музыка живая, и «харикришны» ходют, и бутылки моют. (Смеётся). Пусть висит. (Взяла полотенце, встала на стул, протирает портрет). Дальше идти некуда, конец города. Никуда он нас не выживет. Жизнь только-только, можно сказать, начинается.

Тамара смотрит в окно, слушает трубача, который всё так же играет на трубе.

ТАМАРА. Ну, что оно дудит? Пьяный?

АСЯ. Да мы привыкли. Как школу расформировали, всех растолкали — кого куда, а их сюда перевели, ихнее консерваторское, ну — трубное отделение.

ТАМАРА. Духовое.

АСЯ. Ну да. Факт тот, что там студенты-музыканты — симпатичные парни встречаются. Когда вот так по ночам играют — красиво даже, романтично.

ТАМАРА. Ты уже нашла себе симпатичного. Тигра. Дудит! (Пауза.) Кто это додумался наш район «Кубой» назвать?

АСЯ. Потому что полуостров. И прямо в пруд. А там — город. Поэтому.

ТАМАРА. А Куба — остров.

АСЯ. Нет, полуостров.

ТАМАРА. Нет, остров.

АСЯ. Нет, полуостров! Факт тот, что, Тома, поверь: тебе белое к голове надо и тогда всё-всё будет…

ТАМАРА (вдруг закричала). А тебе просто башку надо, поняла?! Терплю её бредятину, терплю, надоела! Я её на шею, а она вместо шляпы садится. Дура! Семисёлка! Люблю, люблю! Сама старая! Мадам Каракум! Всё. Напоролась я твоей еды, напилась, до свидания. Размножайся! Родная моя, не отвлёкивываю я тебя от Тутанхамона. Живи. Тебе я на что? Для пафоса? «Смотрите, какая у меня подружка есть, в аэропорту объявляет!», да?! Фу, один другого гаже. Идиосинкразия у меня на тебя. Тошнит меня от тебя! От вас! Бобры обмоченные!

АСЯ. Ну и все, спасибо за поздравление. Завидует, а?! (Заплакала.)

ТАМАРА. Так точно, иззавидовалась. Сучу ногами и кругами. Бью чечетку. Поеду назад, пока не поздно. Дура, из аэропорта тащилась, ехала, а она…

Тамара сапоги принялась обувать в коридоре, молнию рвет, никак не выходит. Плачет. Молчание. Ася рыдает, в окно смотрит. За окном группа в розовых костюмах пошла от реки назад, мимо дома. Все поют то ли под баян, то ли под гармошку «Харе, Кришна!» во всю силу. Тамара вышла на балкон, кричит:

Цыгане шумною толпою толкали задом паровоз! Молчать, кусок сороконожки! Дурак не идёт в овраг и не лечится! Ходют, сектанты, блин, с поросячими носами!

«Харекришны» прошли, не обращая внимания на Тамарины крики. Поют. Тамара пошла к Асе в одном сапоге, стала вдруг её обнимать, плачет с нею вместе.

Прости. Поздравляю. Искренне рада. Давай, по шампаневичу, за твой брак.

АСЯ. Ну, что, Тома, что?

ТАМАРА. Ничего. Ничегошеньки. Счастливая. Поздравляю. А я — видишь? У них уже косточки погнили, а я всё хожу, дура. Мужа похоронила, сына похоронила, всех похоронила. А сама живу. Зачем? Вот парик, вот — подтяжку. Спичками подогрев — чирк! — я живу! Спасибо — позвала. А то сижу, как сова. На работу сбегаю, и дома — плачу, плачу. Опять на работу и — скука, хоть помирай.

АСЯ. Я вот помру тебе. В гроб себя ложит. Молодая, а такие слова? Надо жить, Тома, несмотря ни на что. Всё, мир на «Кубе». Тихо. (Пауза.) Ну, я надену?

ТАМАРА. Кого?

АСЯ. Да платье? Покажу? Оно такое, Томка, с рюхами с такими по подолу! И в мелких-мелких красных розочках! (Смеётся, рот ладошкой закрывает.) Кто-то должен порадоваться. Я так хочу, чтоб все со мной радовались. А никто не радуется, понимаешь?

ТАМАРА. Ах, уймитесь, батенька, я рада до посинения. Давай платье, родная моя. Только рюшек-то должно быть меньше. Чем больше, тем ближе к рабоче-крестьянству.

АСЯ. Ну и что? Факт тот, что мы гордимся, что мы рабоче-крестьянские! Он приедет сейчас! (Пошла в другую комнату, быстро надевает платье.)

ТАМАРА. Да мне по фиг, правда. Наряжайся, я схожу пока к Глебу, посмотреть на нашу старую квартиру. Пустит меня Глеб-то твой? Помочь молнию?

АСЯ. Он мой, как и твой. Нет, да сейчас я, постой! Не ходи, не надо!

ТАМАРА. Ну, наш. Пустит? Схожу. Подышу. Жарко. От дура я, бедная, дура.

Вышла в подъезд. Позвонила в дверь этажом ниже, в ту квартиру, что под квартирой Аси. Глеб дверь открыл. Он с бородёнкой жиденькой, в рубашке клетчатой, в тапочках, что-то жуёт.

Глеб, здорово. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Родной мой, я на секунду. Ешь?

ГЛЕБ. Ем.

ТАМАРА. Я Тамара. Печальный демон, дух изгнанья. Ага. Это я. Царица Томка. Прям с горы. (Смеётся.) Красивый. Но постарел. Менялись с вами квартирами, помнишь? Пятнадцать, что ли, лет прошло.

ГЛЕБ. Ну, помню.

ТАМАРА. Родной мой, ты не приветлив. Вау-у, что ж тут так всё запущено?

ГЛЕБ. Я спать ложусь. Завтра рано утром уезжаю.

ТАМАРА. Ах, уймитесь, батенька. Ну, пусти меня, родной, я пройду, посмотрю, не украду я твоего богатства. (Пошла по комнате мимо Глеба.) Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Ну, что-о-о, а? Сказала — пройду по комнатам, погляжу, ну?

ГЛЕБ. Зачем?

ТАМАРА (смеётся). А что за секреты? Закопано миллионов, признавайся? (Встала у окна.) О, градусник меж рамами. Это еще отец делал, так и осталось. Зачем меж рамами — неясно. От дурак был, а? Старый дурак. (Смеётся.) Так и стоит. Среднюю температуру между комнатой и улицей показывает. Смешно.

ГЛЕБ. Ладно, идите, готовьтесь там, завтра гулять будете там.

ТАМАРА. А ты злой. Ревнуешь?

ГЛЕБ. К кому? Кого? Ага, делать нечего.

ТАМАРА (идет по комнатам). Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. А что вы с Асей не дружите? Два одиночества. Развели б у дороги б костёр б, а? (Смеётся.)

ГЛЕБ. Ну её, твою Асю. У меня своя жизнь.

ТАМАРА. Какая?

ГЛЕБ. Какая надо. Мне вообще никого не надо. Давайте, идите туда и там давайте…

ТАМАРА. Да дадим, дадим, родной мой, успокойся, что ж тебя так колотит…

Тамара смеётся, стоит, оглядывается. Открыла дверь на кухню, увидела, как в полумраке под лампочкой за столом три старухи хлеб жуют.

Здрасьте. Извините. (Быстро закрыла дверь, молчит. Шепчет.) Господи, как я перепугалась. Господи, как я перепугалась. Господи, как я перепугалась.

Молчит. Слезы вытерла. Смотрит на Глеба снизу вверх, улыбается.

Лучше б не приходила. Ничего не узнать. Перепугалась я, Глеб. Как я перепугалась. Как страшно. Как страшно, Глебушка. Как страшно. Как страшно. Пошла. Поцелую тебя на прощание, родной мой? По-церковному, в лоб? (Поцеловала Глеба, молчит, смотрит на него.) Пошли? У нас винцо есть — церковное.

ГЛЕБ. Нет, я дома. Рано вставать.

ТАМАРА. Ну, пошли, ну что, жалко? Ты мужик, мы — бабы. Богом твоим так устроено, чтоб мужик с бабами был. Ну? Нам скучно, родной мой, а?

ГЛЕБ (молчит, смотрит на Тамару, щеку трёт). Вставать рано. И потом — она меня выгонит, не любит.

ТАМАРА. Ну-у, как всё запущено, а? А я на что? Я выгоню. Я всю поляну выгрузу за тебя, бобра обмоченного. Полюбит. Пошли. (Молчат.)

ГЛЕБ. Ты чего?

ТАМАРА (улыбается). Да так. Ко всем мужикам привязываюсь. Может, где и обломится. Ну?

ГЛЕБ. Хоть честно призналась. Так. Нет. Пошли. Только мне назад потом. Я дверь не закрою.

Тамара взяла Глеба за руку. Смеётся, слёзы вытирает, пошла наверх, ведет его за собой. Вошла в квартиру Аси, кричит из коридора:

ТАМАРА. Милка Ася! Ты снялася! В платье бледно-голубом!

Побежала, вытащила Асю в свадебном платье из дальней комнаты к столу, кружит её, хохочет. Ася хихикает. Увидела Глеба, остановилась.

Оттопырилась как! В фате даже! Стара барыня на вате! Глеб, знакомьсь. Невеста. Репетиция это. Спектакль завтра будет. Проходи. У нас есть церковные вина даже: «Кагор», «Монастырская трапеза», а ещё шампаневич и водяра даже. (Хохочет). О, букет сделаем, ага? Ну, «ага» или «не ага»? Ага, нет?

ГЛЕБ. Ага. Поздравляю. Красиво. А я завтра в монастырь уезжаю.

ТАМАРА. Ну вот, здрасьте, новости: монастырь — прости, бабушка.

АСЯ. Да ладно, садись, ешь, пей и не бреши, монастырь.

ГЛЕБ. Правда. Давно просил, чтобы место дали и вот. Поеду.

Тамара и Ася молчат. Ася платье теребит. Смотрят друг на друга.

АСЯ. Ну вот, зачем я его одела?

ТАМАРА. Да хорошо, что одела! И правильно! Будем праздновать, ты будешь в фате! Спичками подогрев — чирк!

АСЯ. Какими спичками?

ТАМАРА. Потом скажу. Выпьемте!

ГЛЕБ. Я не буду.

ТАМАРА. Ну, брат ты мой, не выступай! Начинается! Мы думали — гуль-гуль сделаем, оторвёмся, всё на одного мужичка больше было бы на свадьбе. А то она на завтра нагнала тут баб с рынками запчестёвого, баб с голодными глазами, и что? И мы будем сидеть в кафешке все вместе за длинным столом, смотреть друг на друга, зубами лязгать, про запчасти разговаривать и про мужские запчасти думать, так? Так.

АСЯ. Ну, вообще — да. Женщин будет много, да.

ТАМАРА. Я ж говорю — она им это всё в месть устраивает. Тихо, молчу! Пьём?

Лихо открыла бутылку вина, наливает в стаканы. Чокнулись. Не пьют. Молчат.

АСЯ. А кто у тебя жить будет?

ГЛЕБ. Тебе ключи оставлю. Никто. Присмотришь?

АСЯ. Ну дак. Сдал бы кому, денег получил бы.

ТАМАРА. Может, мне переехать? Пожить тут пока. Тут воздух. Заплачу. А?

ГЛЕБ. Пусть пустая стоит. Приедет кто в церковь, дак пустишь их, они придут. У них тоже ключ. Просто пригляди, вдруг кран прорвёт.

Трубач в «консе» снова затянул длинную мелодию.

АСЯ. А где это?

ГЛЕБ. А?

АСЯ. Монастырь?

ГЛЕБ. Под Москвой.

Звонок в дверь. Ася дёрнулась, улыбается. Тамара смеётся.

ТАМАРА. А сегодня вот что — почта. Явился. Дождалась ты, блин-косой. Свисток — вбрасывание. Выпить не даст. Марш Мендельсона!

Пошла в коридор, распахнула дверь широко. На пороге — цыганка в цветастом платье, пуховый платок на плечах.

ЦЫГАНКА (громко, ноет). Платки не надо пуховые-и?

ТАМАРА. А?

ЦЫГАНКА. Платки не надо пуховые-и? Платки не надо пуховые-и?

ТАМАРА. Платки?! Платки?! (Молчит, шепчет). Не надо, не надо, не надо…

Захлопнула дверь, прижалась к ней, молчит. Пришла в комнату, выпила, смотрит на Глеба, улыбается.

Ася, не он это. Не надо, да? Нам не надо старушечьих платков, да, Глебчик? Нам косынки нужны, косыночки, мы молодые, мы не помираем, да, Глеб?

ЦЫГАНКА (идет по лестнице вниз, плачет, ноет). Платки не надо пуховые-и? Платки не надо пуховые-и? Платки не надо пуховые-и?

Вышла на улицу, идет к другому дому.

ТАМАРА (кричит). Свадьба, проводы, слезы, поцелуи! Прощай, Глеб! Я тебя на прощание поцелую, поцелую, поцелую, поцелую…

ГЛЕБ. Уже целовала.

ТАМАРА. Ну да. Если я тебя, как следует, поцелую, то тебе «Скорая» понадобится! Ну, ты, такой-сякой, немазаный-сухой? Если женщина хочет, понимаешь?

Целует Глеба долго, в губы. Молчит. Смотрит ему в глаза.

ГЛЕБ (улыбается). Торкнуло меня. В ноги. И голова поплыла. От вина.

ТАМАРА. А это хорошо или плохо? (Смеётся).

АСЯ (вдруг зарыдала громко). Ну? Хорошее?

ТАМАРА. Кто?

АСЯ. Платье? Сниму? Снять?

ТАМАРА. Я сниму тебе! Закачаешься, какое платье! Давай репетировать! Нальем, нальем, выпьем, родные мои!

Стоят, не двигаются. Свет погас.

Так, двигаться всем, двигаться!

АСЯ. А правда, давайте, что ли, танцы? Кто кого приглашает? Музыка есть. А?

ТАМАРА. Глеб, ешь, пей, а мы станцуем. Я тренировку ей устрою, чтоб она не обкаралась завтра, первый раз ведь замуж, ага? Красавица, ага? Меня мамка с папкой делали не так легко и быстро, как её, чуть старались больше, ума больше вложить хотели, в отличие от некоторых. Ась, это тонкий намёк на толстые обстоятельства!

АСЯ. Болтает. (Улыбается.)

ТАМАРА. Вы же молчите. Ну вот. Но, конечно, не до идеала сделали — потому как темно было, вот я их и подправила недавно. Подтяжечку себе смастрячила. Тут вот под волосиками шрамики. Смеяться не могу, кожу тянет, рот на бок заваливается. (Смеётся). А смешного так много, да, Глебчик? Хочешь, не хочешь, а ржа нападает! Так что, Глебчик, я не совсем в форме сегодня. А вот одноклассница моя в форме. Я плачу, а замуж её выдаю, плачу и выдаю, плачу и выдаю. Ну, ты, чува, включай свою буратинскую музыку!

Хохочет, включила магнитофон. Подхватила Асю, щекочет её, кружит, «на бедро» кидает — танцуют. Глеб сидит на диване, молчит, улыбается. Музыка орёт.

Давай, шампанского! Чокнемся!

Открывает бутылку, выстрелила в потолок. Портрет Тутанхамона шабаркнулся на пол, стекло разбилось, в разные стороны полетело. Сова крыльями взмахнула, но осталась на месте сидеть.

АСЯ. Ну вот. Ну вот, ну вот, ну вот…

Плачет, бегает по комнате, за всё цепляется платьем, собирает осколки.

ТАМАРА. Да всё хорошо, стой, уберем вот… Тише, русские!

Глеб, Тамара и Ася собирают осколки, ползают по полу. Музыка играет.

К дому подъехала машина. Из машины вышли ОЛЬГА и ВАДИК. Вадик — полноватый и низенький мужичок с усами, с пролысиной, в длинном кожаном плаще. Под плащом у него свитер с надписью «Nein». Ещё на Вадике спортивный синтетический костюм, на штанах — белые полоски, в темноте светятся. Ольге больше сорока, но она всё молодится: в кожаной фуражке набекрень, в тёмных больших очках, длинные волосы у нее, кожаные штаны и футболка с надписью «Calvin Klein» (надпись вышита бисером), а сверху белый плащ (Ольга скорее на мужчину похожа, чем на женщину).

ОЛЬГА (осмотрелась, тяжело дышит). Тут? Семнадцатая? Иду.

ВАДИК (шуршит пакетиком, который достал из кармана, жуёт что-то). Оля, а? Может — а? Возьми орешков, а? Я ж тебе сказал потому что, так сказать, чтоб никаких секретов не говорить. Ты говорила, говорить надо…

ОЛЬГА. Я скандалить не буду. Стой тут, я приду скоро. Не поднимайся. Тебя нет. Умер. Уехал. Исчез. А то она тебя слезами зальёт и тогда — моё счастье…

ВАДИК. И я пойду. А то что ж — я в стороне, а ты в борозде.

ОЛЬГА. Нет. Мы в борозде оба. Вместе! Тебе нельзя. Тебе надо беречь свою нервную систему. У тебя пограничная психика, ты не забыл? Завяжи шнурки, опять развязались. Стой тут. И только попробуй шаг сделать!

Быстро идет по лестнице на второй этаж, звонит в квартиру.

АСЯ (плачет, по полу ползает). Тигранчик, «Тутик» разбился-а, ой, беда какая…

ГЛЕБ. Я пойду.

ТАМАРА. Сидеть, если женщина просит. Сидеть! Не ной, всё хорошо будет!

Тамара смеётся, побежала в прихожую, дверь открыла.

Здрасьте, молодой-красивый-неженатый! Ждем, заходите, к свету идите! У нас авария, тарарарария!

ОЛЬГА. Здрасьте. (Пауза. Стоят у порога.) Значит, вот что. Мы приехали разобраться. То есть, факт тот, что я приехала разобраться. Чтобы всё было плюрально. Где она?

ТАМАРА. Кто?

ОЛЬГА. Эта женщина?

ТАМАРА. Какая женщина? Которая просит или которая поёт? Тут женщин нет. Тут девушки. Которые взамуж собрались. А что? (Пауза.) Господи, простите, извините, темно, я подумала — мужчина какой… (Смеётся). Вы по какому вопросу? Вся внимание, слушаю?

ОЛЬГА. Я не мужчина. Я женщина. Позовите мне эту, как её…

АСЯ. Ну, что там? Тигранчик, иди! Тут портрет…

ОЛЬГА. Всё, уйдите с дороги, у вас аура мешает мне, я не к вам…

ТАМАРА. Аура? (Пауза.) Асенька, к тебе бабушка в кожаных штанах.

ОЛЬГА. Что?!

АСЯ (пришла из комнаты в коридор). Ой, мать Феофания, здрасьте… А вы…

ОЛЬГА. А я. Вот я. Приехала я.

АСЯ (улыбается). Тигранчик пригласительный завез? Дак торжество завтра…

ТАМАРА. Вау-у! Мать Феофания? Я ж говорю верно — бабушка! Ну, вот и познакомились. Здрасьте.

ОЛЬГА. Добрый вечер. Так вот, глубокоуважаемая. (Пауза.) И даже платье, как не стыдно?! (Вдруг закричала, заплакала.) Бессовестная! Мужиков чужих отбивает! Он мой! Никому не отдам!

ТАМАРА. Да тише, русские, тише, не кричите! Кто?

ОЛЬГА. Вадик Христофоров!

ТАМАРА. Ну, слава Богу. Не знаем такого. Не та квартира, идите. Слава Богу, обшиблись, тётенька. Я уж думала — скандал. Тут ждут не пошлого Вадика, а приятного во всех отношениях Тиграна Тутанхамона.

ОЛЬГА. Да, Тутанхамон его любимый исторический герой. Он у меня научился этому, я ему о нем рассказала. Я много работала над ним. Я историю в школе преподаю. Оккультными науками занимаюсь исключительно в свободное время. Не дура! У меня высшее образование! Вот, значок! (Распахнула плащ, показала на кофточке значок). Так что — всё.

АСЯ. Что?

ОЛЬГА. Вадик — мой!

ТАМАРА. Тише, русские! Так. Ну, что мы в коридоре, не видно лиц, темень. Сюда.

Прошли в комнату, Ольга села за стол.

ОЛЬГА. Он слабый, безвольный. Его обкрутили. Это понятно ежу. И коню. И кому хотите. Так не пойдет. Никаких свадеб не будет. Мы с ним уже три месяца. Можете выходить замуж, но не за него. Вот так.

ТАМАРА. А?

ОЛЬГА. Видите, вам — всё, вы даже маму на свадьбу вызвали, да? А у меня ничего нет, последнее это, факт тот, что последний это шанс! Я понимаю, что вы уже настроились энергетически, так сказать, однако, вот… Женщина, я к дочери к вашей, она всё молодится, вот воспитали вы её, а Вадик…

ТАМАРА. Да какой Вадик, у нас Тигран!

АСЯ (села за стол, шмыгает носом). Нет, это он. Он себя так называет. Христофоров Вадим. Вадик. По прозвищу «Христос». Ну вот и случилось. Мы ж разбили портрет, и вот. Это ты, Томка, накаркала. И потому он свалился.

ТАМАРА. Ты ж говорила — Тигран?

АСЯ. Ну, Вадик, Тигран, ну какая разница?

ТАМАРА. Стой, не пойму, откуда скандал? Ты ж говорила, она вам говорила число, какое жениться?

АСЯ. Он мне дал адрес, сказал, чтоб я туда ездила, заряжалась бы энергетически, подвозил меня, я ж не знала, что он — спецом… (Рыдает.) Спасибо вам, мать Феофания, ой, спасибо! Я, как я первый раз приехала к вам, сразу почуяла: ой, что-то не так. И факт тот, что так оно и есть.

ОЛЬГА. Никакая я вам не Феофания. Зовут меня Ольга Ивановна в быту.

ТАМАРА (помолчала). Что такое? Не поняла? Её зовут Ольга Ивановна в быту? (Пауза.) Ася, ну-ка, тихо. Ася, я что хотела спросить: а убийства на бытовой почве давно на «Кубе» не было? Значит, он тебя подвозил, чтобы эта у тебя деньги выцыганивала? О, зарядила она тебя, Ася! У них сговор был, так? А ведь это статья. «Опээс» называется. Организованное преступное сообщество. «Астролог и лавочник — за решеткой» — о, заголовки в газетах?! А?!

ОЛЬГА. Не надо бы вам суваться, бабушка, а? Мы свои, мы — разберемся.

ТАМАРА. Вы свои, да? Не надо, да? Спасибо. У тебя подкладка у фуражки тоже белая, нет? Только почему, родная моя, ты меня «бабушкой» называешь? Я ж тебя лет на двадцать моложе? И почему тут все разведчики? Тигран — Вадик, Феофания — Ольга Ивановна, сова — не сова, я — не я, чик-чиров, я не игров, Аська на Аську — не похожа. А ты, Глеб, тоже не Глеб?

ОЛЬГА. Это моё мистическое имя, оккультное, так сказать, что ж непонятного? Я каждый вечер выхожу на прямую связь со вселенной, я совершила мировое открытие, мне надо поднять весь народ на это, обучить его этому, не могу же я называть себя при этом не оккультным именем.

ТАМАРА. Чего?!

ОЛЬГА. Оккультное, понимаете?

ТАМАРА. Понимаю, родная моя. Оккультное. Говно вопрос.

ОЛЬГА. Поймите, надо биться за свою любовь. Мне мама говорила — надо биться за своё, надо землю ногтями царапать, чтоб вот такие ногти наклеены были бы и ими царапаться за место под солнцем. У меня с ним любовь. А с вами — просто так. А с ним мы будем строить нашу жизнь. Вы думаете — я так просто? Я совершила мировое открытие.

ТАМАРА. Родная моя, какие ногти, покажи еще раз?

ОЛЬГА. Вот такие! Нет, такие! Слушайте, да вы — кто?

ТАМАРА. Мы никто. И звать нас «Никак». Такие ногти, говоришь? Мне тоже такие давно надо было приклеить. Мне тоже ведь надо биться. Вот как я с пользой провожу время и узнаю много. Асия Дирбухаметовна? (Прижала ладони рупором ко рту, сказала громко). Посадка на все самолеты отменяется. Аэропорт закрыт на карантин. Авария полная. Везде. Финиш, то есть — Феофания всем нам наступила.

ОЛЬГА. Я вас не боюсь. Совсем не боюсь. Вот такие ногти, да. Я с собой взяла баллончик, только двиньте, я вас — «Черемухой»! (Заплакала.) Я, конечно, очень и очень извиняюсь, что я такая возбужденная.

ТАМАРА. Фига ли. Возбудишься тут.

ОЛЬГА. Просто я хотела внести ясность. Чтобы вы не перезаблуждались бы по этому вопросу. Вадик пришел сегодня ко мне и все рассказал. Он сказал, что поехал за кольцами, но факт тот, что вместо этого пришел ко мне.

ТАМАРА. Ну?

ОЛЬГА. И он плакал, и упал, и бился головой об стену от отчаяния. Я очень боюсь за его нервную систему. Потому что запутался. Его втянули. Он не хочет. Он ласковый теленок, который двух маток сосет.

ТАМАРА. Чего?

ОЛЬГА. Ну, двух коров теленок сосёт, поговорка такая русского народа.

ТАМАРА. Чего?

ОЛЬГА. Ах!

ТАМАРА. Ему надо белое к голове и тогда все пройдет.

ОЛЬГА. Что?

ТАМАРА. Так, ничего. Глеб, куда встал, сидеть! Родная моя, рассказывай дальше, мы слушаем тебя. Говно вопрос, не нервничай, мы тебе воды дадим, на стул посодим. Тебе сколько лет, родная моя?

ОЛЬГА. Мне тридцать пять. Было. А что? (Асе.) Я не понимаю, почему вы молчите? Кто выходит за него — вы или она? Вы? Кто эта женщина?

ТАМАРА. Эта женщина в окне, в платье розового цвета! Ну, раз в платье, то она. А ты думала — я замуж, а это — мне мама?

ОЛЬГА. Ничего я не думала. Я поехала. Я сообщила. И всё. Не тыкать! Вы кто?

АСЯ. Тамара — моя подружка! Она вам волосы повырывает, народная целительница мать Феофания! Вот так!

ТАМАРА. Попозже. Асия Маджахедовна, я прям в непонятке — что делать?

ОЛЬГА. И я в «непонятке» — зачем он так жестоко? Это была шутка.

ТАМАРА. Шутка пьяного Мишутки. (Погас свет.) Ну, Асия, всё, двигай руками, не стой на месте, Тутанхамона на полу разбитого не видно, порежемся еще. Давай, не столбеней, ходи туда, ходи сюда… И ты ходи, руками маши сильнее, а то опять погаснет и что мы тогда впотьмах делать будем?

Ася рыдает, подолом платья лицо закрыла.

ОЛЬГА. Я пошла тогда, да.

ТАМАРА. Как же ты пойдешь, мы два ящика водки купили, куда их теперь? Выпьем теперь. Тещу мою хоронили, помню — два баяна порвали. Мы можем! Мы по части культуры кого хочешь во все дырки оттрахаем. Водка, фата вон, свадьба ж должна ж быть. Садись, надо всё выпить. Я отгулы в аэропорту взяла, вот — будем пить, просыпаться и снова пить, пить и снова просыпаться, снова пить и снова просыпаться…

ОЛЬГА. Вы не наезжайте. На меня, имеется в виду. Факт тот, что мы с ним очень давно. Три месяца.

ТАМАРА. Ну, это солидно. И ты, Аська, три? Ну, азербот, многоженец, крутояр какой!

ГЛЕБ. Я пойду.

ТАМАРА. Сядь! Нашу тайну узнал, с нами и хлебай. Думаешь, случайно сюда зашел? Нет. Судьба. Свидетель будешь всему.

ГЛЕБ. Пойду.

ТАМАРА. Нет. (Ольга и Ася рыдают за столом.) Тише, русские! Ты двигай, Ася, попой, двигай, а то свет гаснет. Не цепляйся, переворачиваешь всё. Не надо рюшек, говорила ведь, а? Опыт по части замуж выходить есть, а вкуса — ноу. Эх, язычок подрезать надо! Разберемся. Глеб рассудит нас. Рассудите нас, люди!

ОЛЬГА. Мне ехать надо. Он мне рассказал и я — приехала.

ТАМАРА. Это ты уже говорила. Сядь, Глеб! Он что сказал? Поедь, как гонец, скажи — киздец? Так?

АСЯ (слезы вытирает). Я позвоню. Он у себя? В смысле, в своей квартире, нет?

ТАМАРА. Зачем звонить? У него занято, небось. Ему еще пару свадеб отменить надо, не всё так просто. А если первый раз не дозвонилась — не звони больше, будет несчастье. Второй раз звонить нельзя. Не говорили астрологи?

АСЯ (плачет). Что бредишь? Не видишь?

ТАМАРА. Вижу, родная моя. Он очень человек непростой, я поняла. Ему надо одним пальцем две задницы сразу заткнуть сроду-роду.

АСЯ. Да она всё врет. Да я её третий раз вижу. Ты кто? Она завидует и врёт.

ОЛЬГА. Я уйду! Это будет плюрально.

Погас свет. Все вскочили, бегают по комнате.

ТАМАРА. Да двигайтесь, сказала! Родные мои, в движеньи жизнь, в движеньи! Можно друг друга даже двинуть чем, а то лампочка погаснет. Это ж всё спичками подогрев. Мы живём! Да! Насчёт «двинуть», мать Феофания-Ольга. Ногти, говоришь, такие? А вот такие — не хочешь? Знаешь, такое — дружба на «Кубе»?! У меня нервы изношенные. И я тебя сейчас, колдовка такая, за мою подругу Аську урёхаю, если ты нам мужика не отдашь! Считаю до трёх. Раз, два, два с половиной, два на волоске, два на ниточке…

ОЛЬГА. Прекратите! Вы с ума сошли?! Как бабьё на базаре! Зачем я пошла? У меня высшее образование, вот — значок, а я тут! (Распахнула плащ.) Вообще-то, Вадик внизу. Стоит у машины. Пусть сам и говорит вам всё. Мне-то на что всё это? Накинулись, безобразие!

ТАМАРА. Он там?! Стоит, пальцами хрустит, нервничает? А тебя послал вперёд, на разведку? Ну, блин-косой, жизнь.

Ольга вышла в коридор, побежала вниз по лестнице, плачет, кричит.

ОЛЬГА. Вадик, иди ты! Их там много! Они на меня набросились! Все хотят замуж! Они хотели меня бить! Говорили — будем двигаться! Ах, Вадик, зачем?!

Тамара вышла на балкон. Вадик — у машины, быстро жуёт что-то, шуршит пакетом.

ТАМАРА (громко, Вадиму). Идите сюда. Пожалуйста. К свету.

ВАДИК. Что? Кто? Вы кто?

ТАМАРА. Идите сюда. (Пауза.) А ну иди сюда, сказала, бобёр обмоченный?! (Вошла в комнату, закурила.) Глеб, сиди, мне потом поговорить надо с тобой. Мы сейчас это прокрутим, быстро.(Смеётся, Асе.) Да не реви ты, весело ведь. Двигаемся чего-то, вроде — и живём. Сейчас разберемся. И еще неизвестно — может, наша и возьмет. Не таких ломали.

АСЯ. Пусть убирается к черту! Оба пусть идут! Я себе и так найду! Ты, ты, Глебушка, наворожил, иззавидовался! Все аж пятнами пошли от зависти, как узнали, что я замуж, вся «Куба»!

ГЛЕБ. Да что мелешь? Нужна кому… Вот, пришёл…

АСЯ. Ага, не нужна, не нужна! Радуйтесь, одна опять я! Ай, мамочка…

ТАМАРА. Тише, русские! Еще чего. Так легко свое не отдадим. Спокойно. Ногти вот такие и белое к голове. Вхады, дарагой!

Идет открывать дверь. Вадик бежит по лестнице. Следом — Ольга. Встали, постояли у порога в коридоре. Вошли в большую комнату. Ася рыдает. Тамара долго молчит.

ТАМАРА. Так, пожалуйста, к свету. Не стоять. Двигаться. (Пауза.) А, это у меня в глазах потемнело. (Сняла парик, машет им на себя.) Фу, жара. Бабье лето жаркое, душное, у всех мозги вылетают ажно. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Вы ходите, девочки, а то на меня столбняк напал. Ходите, а то свет погаснет. Это вы, стало быть, Тигран, или Вадик Христофоров, по кличке «Христос»?

ОЛЬГА. Поздоровайся, Вадик. Это будет плюрально.

ТАМАРА. Говно вопрос, поздоровается.

ВАДИК. Здрасьте.

ТАМАРА. Здрасьте. (Надела парик, сложила руки рупором.) Добрый вечер, Тутанхамон. Поздоровайся с тётями, родной мой.

ВАДИК. Я ж сказал — добрый вечер. (Асе). Ты почему так разговариваешь с матерью Феофанией? Ты ее до слез довела! Глеб, здравствуй.

ТАМАРА. Хорошо, сам пришел на свадьбу, а то мог бы ведь и телеграмму прислать такую: «Черезкудыть тебя, Ася, коромыслом. Подробности письмом».

ОЛЬГА (кричит). Свадьбы не будет!

АСЯ. Тигран, правда это, да?!

ОЛЬГА. Вадик, завяжи шнурки, я сказала?! Его зовут Вадик!

ТАМАРА. А не Тутанхамон? Я думала: накачанный, шнобель, волосы до плеч, кадык — вау, мужик, рост, самец, доменная печь. Я думала — азербот. Ну, раз такая война идет за него. А выходит у девушек — война плевать, главное — манёвры. Асёк, вот из-за этого вы биться решили? Да ну. Не смешите меня, не надо.(Хохочет.) Ну, это вы надо мной смеётесь, меня разыгрываете, да? С заслонки кого тут кормить, чтоб помирились, а? Тебя — с ним? Не смеши меня. Он, конечно, такая калорийная фигура. Клешаногий, с пролысиной, шнурки развязаны. А усы у тебя не приклеены?

ВАДИК. Не трогайте меня!

ТАМАРА. Обаяшка, старичок симпатичный, артист, клоун, притвара! Цирк бесплатный. Слушайте, вы?! Устроили атомную войну! Из-за кого?! Из-за чего?! Из-за этого?! Кошмар — Маруся отравилась. Она мне яйца морочила, что тут — Ален Делон! Нет, его бить нельзя. Вас бить надо, девушки. Потому что вы — как пиявки. Вам все равно к кому присасываться. Вам всё равно, что пить — говно или кровь.

ОЛЬГА. Я люблю его! (Плачет).

АСЯ. Я люблю его! (Рыдает).

ТАМАРА. Слушай, ты, Вадик, Альфонсина, простипома, сенокосилка с вертикальным взлетом, а если я тебя вдарю в грудь — ты ведь как перочинный ножик сложишься, нет? Твой «Найн» на тебе переломится или в грудь войдёт, а?! Кому ты «нет» говоришь, ты решил? Я знаю, я четыре языка выучила! Ты мальчишка короткоштанный, а? Ты чем девушек охмурил, обдурил, а?! У тебя что, душа красивая, как у Ахматовой, да?!

АСЯ. Не кричи на него!

ТАМАРА. Сними это барахло! Разрядилась! Идиотка старая! Амазонка с климаксом!

АСЯ. Сама старая! Не сниму!

ВАДИК. Вот что я хотел сказать. Не знаю, будет ли когда сказано об этом с высокой трибуны… (Помолчал, кричит). Не кричите на меня! И на Асю!

АСЯ. Тигран, ну как же это?!

ОЛЬГА. Его зовут Вадик, Вадик, Вадик!

ТАМАРА. Дак как на самом деле-то?

АСЯ. Тигран, ну как же это вышло-то?!

ТАМАРА. Алё, ну как же это вышло-то, что всё шелками вышито, судьбы моей простое полотно?!

ГЛЕБ. Я пойду.

ТАМАРА. Только двинься, сидеть! Сколько ему лет, говоришь?

ВАДИК (жуёт). Мне тридцать три. Было. Глеб, хочешь орешков? Кто-то хочет орешков? Пожалуйста. И жвачка тут. Бесплатно. И семечки ещё. Вот.

ТАМАРА. А?!

ВАДИК. Я говорю — угощайтесь. Что? Мне тридцать три, я же сказал.

ТАМАРА. А потасканный. Не пятьдесят?

ВАДИК. Вы кто? Угощайся, Глеб. А что?

ТАМАРА (хохочет). Из-за этого киндер-сюрприза толстого мы скубёмся, лучшая подруга плюет в душу мне… Из-за этого?!

ВАДИК (дрожащими руками высыпает из карманов кулёчки на стол). Из-за этого.

АСЯ (рыдает). Как ты мог, как ты мог…

ТАМАРА. Тридцать три, говоришь? Футболист? «Динамо»? «Пахтакор»? Ереван? Тбилиси? Оля, мать моя Феофания, прости. Я сначала рассердилась, а сейчас Тиграна увидела и мне тебя жалко стало. Родная моя, прости. Родной мой, садись за стол. Родные мои, у нас два ящика водки, двигаемся, наливай, а то свет погаснет. «Живем в комарином лесу! На ужин зажарим лису!»

Погас свет. Все вскочили, забегали по квартире испуганно.

Ну, я же говорила. Говорила вам. Глеб, сядь, сказала, сиди!

ВАДИК. Ася! Прости меня, но я… но мне… но я… (Плачет.)

АСЯ. Тигран, ты ж поехал за кольцами?

ОЛЬГА. Это недоразумение. Он мягкий человек. Факт тот, что его обкрутили. Я недавно перечитывала Фрейда и…

ТАМАРА. Кошмар, Маруся отравилась. И ты тоже? Вы от долгого общения одинаково говорить стали, прям сиамские близняшки. Ты на неё, на эту моромойку стала похожа, Ася! Тоже баба в штанах стала, мужик! Фрейда читают, говорят: «факт тот, что, факт тот, что». И что он, факт ваш, Фрейд ваш? Я его давно не смотрела. Я всё за сказки Афанасьева хватаюсь жирными руками, как посуду помою, грядки вскопаю, пол подмету. И что он говорит, ну?

ОЛЬГА. Там все объясняется.

ТАМАРА. Киндер-сюрприз, ты, толстенький, что замолчал?

ВАДИК. Надо было сказать раньше, но я не мог. Мне стыдно. Я не могу вернуться к тебе, потому что мне надо еще подумать.

ОЛЬГА. Нет, ты же сказал, что не поэтому, а потому, что ты с ней не хочешь жить и что она тебя увлекла в яму! Ей нужны твои деньги!

ВАДИК. У меня нет денег! И я так не говорил!

ОЛЬГА. Ну, а как ты говорил?

ВАДИК. Ну, как-то не так.

ОЛЬГА. Ну, смысл был такой ведь, или нет?

ТАМАРА. Госпожа мать, дайте им разобраться, не лезьте!

ОЛЬГА. Да вы не лезьте сами! Это будет плюрально.

АСЯ. Правильно тебе мать Феофания, в смысле — Ольга Ивановна говорит! Тебе всё весело, дура такая?! Радуешься? Накаркала? От зависти лопаешься?

ТАМАРА. Вот спасибо.

АСЯ. А что — не так? Тампакс! А что? Сама сказала, так себя зовёшь.

ТАМАРА. Родная моя, я ж не при людях это, а в быту, так сказать, себе самой, когда я одна, так сказать, как Ольга вот себя. Я ведь тебя защищаю, я ведь к тебе в свидетели. В свидетели Иеговы, в свидетели Тутанхамона! Спасибо. А что — со мной можно не чичкаться. Я ведь здесь так, чтоб фа-фа, ля-ля, побазарить, на люстре покачаться.

АСЯ (рыдает). Ну, перестань, не задирайся, видишь, что творится, нет?

ТАМАРА. Нет, спасибо, я обиделась. Глеб, уходим. Я обиделась. Оленька и Вадинька, вам свидетель не нужен? Вы на машинке? Дотрясите меня до города.

ОЛЬГА. Конечно. Дотрясем. Поехали, Вадик. Вам куда, к вокзалу?

ТАМАРА. Да неужели я на вокзальную похожа?

ОЛЬГА. Вы же сказали, в аэропорту работаете.

ТАМАРА. Ну, работаю, а не прирабатываю, итит твою мать. Через день на ремень. Мне, главное, с «Кубы» выбраться. С острова! Поехали от этой идиотки. «Остров невезения в океане есть! Тут живут ужасные люди дикари!»

АСЯ. Сама идиотка.

ТАМАРА. Что ж ты такая поперечная-то стала, а? Я ж тебя защищала. На кого накинулась? На благодетельницу, да? Я ж к тебе по-людски, а ты?

АСЯ. Так не защищают. (Рыдает.)

ТАМАРА. Всё, до свидания. Поехали. Забирай портрет, Вадик, и вперёд, всё ясно с этой козой. Хорошо, хоть она сейчас нам раскрылась, а то бы мы, то есть — ты, Вадик, — так бы и прожил с нею и не знал бы, что она — коза. Глеб, пошли.

АСЯ. Сама коза.

ТАМАРА. Ах, так? Спроси у нее, сколько раз она замужем была, спроси! И сколько точно ей лет — спроси. Она даже вон его, работника церкви, и того охмурила! Ты не знал? Богохульница!

АСЯ. Молчи!

ГЛЕБ. Ну всё, я пошёл, мне надоело…

ВАДИК. Не понял? Глеб, мы ж с тобой общались…

ТАМАРА. Ну и что он тебе сказал?

ВАДИК. Сказал, чтоб я ходил в церковь. Потом — мы ели орешки. И вообще, это — не ваше дело!

ТАМАРА. Нет, моё. И правильно он тебе сказал. Надо грехи замаливать. Пора уже землей натираться, привыкать к ней, так сказать. Так. Сядем на дорожку, выпьем и пойдем. Только я одна буду сижа, ноги не держут. А кто-то один пусть все время ходит, ну? Ходи, Вадик, туда-сюда. Она говорила — ты хромой? Да нет, снова наврал. Ты не йог? А я читала, что все кавказцы йоги обязательно. Можешь разуться и по осколкам ходить, по стеклянным. Для юмора. И петь «Харя, Кришны, харя!». Ну?

ОЛЬГА. Вадик, скажи что-то? Закончить надо историю.

ТАМАРА. Вадик, правда — скажи веско? Закончить надо историю.

ВАДИК. Прости, Ася. Я сам не знаю, как так получилось. Нам надо просто было жить и все, но ты захотела не так, ты виновата поэтому…

ОЛЬГА. Вот это плюрально. Сказал, как надо.

АСЯ. Как ты мог, как ты мог…

ВАДИК. Прости, Ася. Ты сама захотела. Сегодня я понял, что нельзя тебя обманывать. И рассказал Ольге. Ольга приняла такое решение. И мы приехали.

АСЯ. Ты решил, точно?

ВАДИК. Я решил. Точно. Я поеду сегодня ночью к Ольге.

АСЯ. Стой! Подумай!

ВАДИК. Я подумал. Я буду с ней.

ТАМАРА (стукнула по столу кулаком). Гад же ты, Вадик! Растеребенькал ты мне душу! Так, я опять на твою сторону встаю, Аська, хоть ты и кинула в меня «аскорбинку». Но ты ж подруга. Если верный конь поранил ногу, не вини его — вини дорогу. Не виню, конь мой верный. (Достала из-под кровати ящик водки, на стол поставила.) Никуда не поеду. Надо свадьбу. Человек готовился. Вадик, понимаешь? То, что не в первый раз у нее, понятно, но все ж таки можно и пожалеть Аську мою, вдруг — в последний. Хотя она ищет. А кто ищет, тот… Давай, мы вас обкрутим и — ступай.

ОЛЬГА. Как это — “обкрутим”? Что это за слова вообще?

ТАМАРА. Ну, понарошке. (Смеётся). Вылупилась сразу, испугалась.

ВАДИК. Нечестно понарошке. Не могу так. Надо честно.

ТАМАРА. Младшая жена, старшая жена. Э, восточный человек? А жить сразу с двумя бабами — честно?!

ВАДИК. Да ладно, не пугайте меня глазами, не стращайте! Я — русский!

ТАМАРА. Родной мой, ты не брал на грудку? Не выпивал? А поджопника под вытачку тебе не дать? Ты на кого едешь?! На меня? На диктора аэропорта «Колокольниково»?! Да у меня “иняз”, дикция, я четыре языка, а ты?! Женишься!

ВАДИК. Нечестно!

ТАМАРА. Ну, родной мой! При каждой неудаче умей давать всем сдачи! (Сдёрнула парик, начала им лупить Вадима.) Честно, сука, честно, честно!

ВАДИК. С ума сошли?!

ТАМАРА. Ты живым отсюда не выйдешь, паря, если не подпишешь все бумаги! Мы — три свидетеля! Сиди! И ты, Глеб, сядь! Так, родные мои, перед регистрацией выпьем. Я говорю первый тост. Сидеть всем!

ОЛЬГА (несмело). Мы пойдём.

ТАМАРА. Сидеть! Глеб, родной мой, сиди, мне важное сказать надо. Иносказательный тост будет. Люди с высшим образованием поймут. Итак! У мужа моего покойного мать была, ага? Вот он ее хоронить. У неё глаза не закрываются. Кирпич ей под голову — раз! — глаза и закрылись. С кирпичом и закопали. (Смеётся.)

ОЛЬГА. Вы к чему это?

ТАМАРА. Слушай! Политинформация! Он, муж мой, раз в искусственной шубе пошел ставить свечку в церковь за маму, зимой. Свечку рукавом задел, на нем шуба загорелась. Еле пламя уняли, вся церковь сбежалась. Вот, семейка была, вот люди были, что… что за их грехи… за грехи их… сына мне… мне сына… сына… (Плачет. Смеётся. Слезы вытерла.) Вот так, девчонки.

ОЛЬГА. Всё, я пошла.

ТАМАРА. Тише, русские! Куда торопишься? Человеку судьбу, можно сказать, поломала и бежать. Родная моя, не по-людски. Я ж недорассказала. Ты астролог? Посоветуй, как жить. Сына в ванной я нашла на полу мёртвого. Передозировка. Знаешь это слово? Пятнадцать лет было ему. Учился, с девчонками дружить начал, чистенький был мальчишка, я знать не знала, что с ним такое. А муж знал всё, мне не говорил. Знал, тварюга! Давал ему деньги на это. Зачем? Дружить с ним хотел, ага? Ну вот. Умер Славик. А вы живёте, свиньи проклятые. А он — умер. А через месяц и муж мой, Костик, в той же ванной — повесился. От как весело! В раз я одна! (Смеётся.)

ОЛЬГА. Я пошла. Вы статью из газеты рассказываете, неправда, я вам не верю…

ТАМАРА. Слушай дальше! Я не все кошмары рассказала, не все статьи газетные! (Смеётся.) Тост мой иносказательный приближается к главному! Была у меня подружка, на «справке» сидела. Полгода назад от рака крови умерла. Я эти полгода по стенкам хожу, собрать себя в кучку не могу. А с чего? Что такое, думаю? Ведь я маму схоронила, отца, сына, мужа, его маму — похоронное бюро у меня, специалист большой…

АСЯ (плачет). Тома, хватит, не надо, а то умрёшь, перестань…

ТАМАРА. Тихо! И вот она, подружка эта, всё шубы себе покупала, бзик у нее был. Первую шубу когда купила, искусственную, сказала: «Будет у меня десять шуб». И все к этому стремилась. Енотовую, лисью, медвежью, пыжиковую — завалилась ими! А потом померла. Я ходила, ходила после ее смерти, всё понять не могла — ну, что ж меня подбрасывает так? И вдруг сказала себе: «Том, а ведь ты тоже померла. Тебя нету. И давно нету. Это ведь всё сон, что мы живы. Мы — не живы. Нас — нету. Мы — умерли».

ГЛЕБ. Ну ладно, ну чего, перестань…

ТАМАРА. Родной мой, Тампакс не красуется, правду говорит. Мы — умерли, братцы. Вы, думаете, вы, оба-двое, вы — живы?! И вы все, паскудники? Фигуля вам. Вас нету давно. А жили вы тогда, когда искусственную шубу покупали, первую. А четвёртая и пятая — это всё мы себе спичками чиркаем, подогрев делаем — мы живы! Чирк! — еще одну шубу — мы живё-о-о-ом! А на деле — нет. Не живём. Сон это всё. “Азухенвейн” всё это, умерли уже! Понимаете, собаки?! (Хохочет.)

ГЛЕБ. Хватит…

ТАМАРА. А всё, правда, хватит. Я всё сказала. Тост кончился. Кто не дурак, тот понял. Музыка! Да здравствует музыка!

Бегает, веселится, включила магнитофон, пленку «тянет». Тамара бежит по комнате, схватила за руки Вадика и Асю, поставила их рядом.

Глеб, помогай! Нас нету, но помогай! Мы умерли, но помогай! Помогай, помогай, помогай!

Схватила Глеба за руку, тащит к столу.

Пошли, пошли, шевелись, шевелись, надо шевелиться, а то свет потухнет! Вот представитель церкви! Подписывайте бумагу, ну? Венчание! Гражданское соединение! (Кричит в воронку.) Соединяйтесь! (Асе.) Давай, родная моя!

ОЛЬГА. Прекратите этот шабаш! Да что это такое?! Она с ума сошла?!

ТАМАРА. Хочешь, две свадьбы сразу? И тебя тоже с ним обкрутим! А чего? Мы же умерли, нас ведь нету давно, мы исчезли все, мы туман, мы воздух, понимаешь?! Нам всё — всё равно, можно делать, что хочешь, закона нету, мы воздух, пыль, пух, листья жёлтые, мёртвые, мы ничто, нас нету, нету давно!

ВАДИК. Так. Не знаю, будет ли когда сказано об этом с высокой трибуны, но вот что я хотел сказать… (Помолчал и вдруг покраснел, заорал во всю глотку). Хватит! (Схватил бутылку, пьёт из горла). У меня пограничная психика и тоже есть нервы и предел, раз на то пошло! Вы думаете — мне так просто?! Я запутался! Хватит! Хватит! Не могу больше! Не могу! (Рыдает, упал на диван.)

ОЛЬГА. Что вы с ним сделали? Вадик, не плачь! И не пей! Нельзя! Ешь орешки, ты любишь! Жуй, жуй, жуй, жуй, жуй!!!! И шнурки завяжи же, ну?!

АСЯ (кричит). Уходите все!

ГЛЕБ. Ну, что?! Хватит. Стыд-то есть у вас у всех, нету? (Пошёл из квартиры, ушёл к себе.)

ТАМАРА. Вот как я всех завела! Хорошо как! Вот как все себе спичками зачиркали, как все живут будто бы, мертвяки! Стой, Глеб! Ты живой, Глеб, нет? Не помер? (Смеётся.) Стой теперь!

Тамара хохочет, бегает по комнате, схватила коробок со спичками, спички чиркает, кидает их в стены. Сова взлетела и, хлопая крыльями, вылетела в окно, в темноту. Студент на горе играет на трубе. «Харе, Кришна!» где-то далеко поют. Цыганка по пыльной дороге идет, десятком пуховых платков обвязалась, ноет. У колонки всё так же ножи звенят — два человека чистят бутылки от наклеек. Музыка играет.

(Кричит). Чирк! — подогрев! Чирк! Он к старухам пошёл! У него старухи платки продают! «Платки не надо пуховые, платки пуховые, тёплые?!» Я схожу, они в моей квартире, страшные, платки продают, я им в глаза, стойте, сейчас я…

Схватила куклу на руки, качает её, в лентах путается, смеётся. Побежала вниз по лестнице. Ася, Ольга, Вадим бегут за нею, что-то кричат все вместе. Тамара толкнула дверь квартиры Глеба, кричит:

Платки не надо пуховые?! Платки не надо пуховые?! Платки не надо пуховые?! Смерть в платке пуховом, иди, поцелую тебя! Иди! Бабушка Смерть в платке пуховом!

Упала в большой комнате на пол на колени, рыдает, кричит.

Свадьба! Гуляем! Рви! Рви баяны! Смерть! Кричи! Ура! Кричи, пляши, бей!.. Нас нету, мы умерли, нету нас, нету!!!!..

Все стоят, не двигаются. На втором этаже, где Тутанхамон — свет погас.

Темнота

Занавес

Конец первого действия

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Там же. Под утро. Рассвет. Тихо. Вода стучит по брёвнам мостков. Солнце поднимается над городом, над прудом, туман ползёт между соснами от воды, ползёт и исчезает, растворяется. В квартирах стало посветлее. Портрет Тутанхамона (без стекла теперь, надорванный) висит на прежнем месте.

Вадик спит в кресле-качалке на балконе, прикрыт пледом. Ольга и Ася сидят на стульях рядом. На них тёплые кофты и пальто какие-то — балахоны с чужих плеч. Холодно, сидят они как птицы какие мохнатые, не двигаются: то ли спят, то ли просто в пол смотрят — Вадика своего сторожат.

Сова на перилах балкона глазами лупает, головой вертит. Никто ее не видит, в дом не зовёт — никому не нужна.

В большой комнате квартиры Глеба на диване, в одежде и в парике, на высокой подушке под одеялом лежит Тамара. Глеб — рядом в кресле, спит, голову набок наклонил, чуб свесил. Старухи спят в соседней комнате — две на кровати, одна на полу. Тихо. Часы-ходики стучат. Кукла валяется у дивана. Тамара курит — летает огонёк сигареты в темноте. Форточка приоткрытая чуть-чуть от сквозняка по раме постукивает.

ГЛЕБ (проснулся.) Что?

ТАМАРА. Спи. Рано. Только-только светает. Спи.

ГЛЕБ. Господи… Это я где?

ТАМАРА. Да жив, блин-косой. Что с тобой будет. Что с нами будет. Ну, просыпайся, раз хочешь. Ну? Дома. Ты дома. А это я — Тома. Тома-дома. Ты и я у себя дома. (Пауза.) Спал? А я вот лежу давно, покуриваю, в потолок посматриваю и слушаю.

ГЛЕБ. Слушаешь?

ТАМАРА. Ты сопишь, бабки сопят, на улице листья шуршат, форточка стучит вот. Все живы. Дом мой детский. Маленькая сидела утром в этой комнате, на кровати, ждала солнца. Пятна от него на полу были квадратные. За горой степь, туда уходили с Аськой. И если на небе тучка, по земле бегут пятна — пятно светлое, пятно темное. Наступлю на краешек пятна, задержать чтоб солнце. (Смеётся.) А по этой батарее с Аськой перестукивались, дуры. (Пауза.) Смотрю лирично в потолок, лирично мечтаю, лирично детство вспоминаю. Тут хорошо было. Ладно, поехали с орехами. Это чьё одеяло? Пахнет как-то. Ложись, спи, я встану. Ты рано встать хотел? Или рисовка была?

ГЛЕБ. А?

ТАМАРА. Про монастырь?

ГЛЕБ. Нет, пошёл. Пошёл, идти надо, да. (Пауза.) Господи…

ТАМАРА. Что?

ГЛЕБ. Сон приснился.

ТАМАРА. Ах, уймитесь, батенька. Ему сны снятся. А я, если усну, как в яму. Ну, очнулся?

ГЛЕБ. Очнулся. (Мотает головой.)

ТАМАРА (помолчала). Да, не врёшь — монахом стал. Рядом с ним баба спала, лежала, а он её и пальцем не тронул.

ГЛЕБ. Я тебя охранял. Тебе плохо вчера было.

ТАМАРА. Мне? Плохо? С чего взял? Да прям. Нормалёк.

Встала. Парик нахлобучила. Туфли найти не может. Пошла босиком по комнате. Заглянула в комнату, где старухи сопят. Молчит. Подняла куклу, на диван посадила. Нашла свою сумочку, достала сигарету, снова закурила. Смотрит в окно.

Как город красиво отсюда сверкает. Он прям тут на ладошке, на блюдечке. Пруд, а за ним огоньки.

ГЛЕБ. Что?

ТАМАРА. Я говорю, сильно лиричное похмелье у меня. Город какой красивый. Прям манит, зовёт. Такой ласковый, собака. Такой добрый издаля, гадинка. Вон клуб наш с колоннами. Погнил. Раньше, в той жизни, концерты были в клубах. Приехал к нам цирк, на скрипках наяривали, собачки, гипнотизёр. Говорит он: «Я с вами сделаю, что хочу!». Вызвал на сцену пацанят, давай им разные задания. Аська туда пошла, а я в зале. Он говорит: «Море!» — все качаются, как в море. Он говорит: «Самолет!» — они летят, как в самолете. Он: «Упали!» — они падают. Я прям чуть не лопнула — Аська загипнотизированная стала! Спрашиваю потом: «Ну, как гипноз?» А она: «Да ничего не было». Говорит, ходила помощница гипнотизёра сзади — мы ее и не видели, только на своих смотрели, — ну вот, ходила, била всех указкой по голове, палочкой такой, била и говорила: «Делайте, делайте!» И они делали. А мы думали — гипноз. А мы верили. (Смеётся.) Так и в жизни: будто кто ходит сзади и тыкает тебя указкой-иголкой: «Делай, делай!» Делаешь для публики, а зачем — не знаешь. Гипноз, гипноз, хвать тебя за нос.

ГЛЕБ (помолчал). Как ты?

ТАМАРА. В смысле?

ГЛЕБ. Дак ты не спала?

ТАМАРА. Да не спала, сказала же, оглох ты? Так, малёхо покемарила. (Пауза.) Надо же. Всё так же. Всё то же.

ГЛЕБ. Ну?

ТАМАРА. Что — ну? Добавить нечего.

ГЛЕБ. А здоровье? Здоровье твоё как?

ТАМАРА. А здоровье моё на букву «хэ». Хорошо, значит. Что с моим здоровьем быть может?

ГЛЕБ. Кричала вчера. Зачем?

ТАМАРА. А понты? (Смеётся.) Не бери в голову. Шутковала. Крепко скандалила?

ГЛЕБ. Было. Да нет, не врала.

ТАМАРА. Врала, сказала! (Пауза.) Привыкай. Больная я, не все дома. Это у меня каждый раз, как пьянка. Меня уже не зовут никуда в гости. (Смеётся.) Знают, чем дело кончится, что орать буду, потому — боятся. Я утром и не помню ничего. А что, я всю программу выдала?

ГЛЕБ. А?

ТАМАРА. Ну, плакала я? Говорила: зачем я живу, мне помереть надо?

ГЛЕБ. Говорила.

ТАМАРА. А кричала, что сын мой помер, а вы, свиньи — живёте?

ГЛЕБ. Кричала.

ТАМАРА. Била кого?

ГЛЕБ. Била. Этого, Вадика.

ТАМАРА (смеётся). Тише, русские! Этого колобка-обсоска? Так ему. Не так отоварить надо, чухана. Ещё надо сходить, врезать. А танцевала? А танцевать я танцевала, как перед смертью, нет?

ГЛЕБ. Танцевала. Только до того, как кричать.

ТАМАРА. Обычно бывает после. А тарелки не била?

ГЛЕБ. Нет.

ТАМАРА. Кроме шуток? Странно. Сдаю позиции. Унитаз разбить, тарелки, окна, обои заляпать — вот все мои действия обычно. (Смеётся.) Но я довольна. Потому как вся программа, практически, выполнена. Что теперь? Теперь, как писали в детстве в сочинениях про поход: «Усталые и довольные мы вернулись домой». Теперь могу ехать с сознанием выполненного долга. Дура, надо было на машине приехать, да думала напьюсь на свадьбе, ещё за руль потянет. Жить хочу. (Смеётся.) Здесь росла, замуж вышла, тут родила, тут Славик рос. Сделали мы как надо — съехались, разъехались. (Идёт по квартире.) Мы с моим в двухкомнатную, а мои отец с матерью в однокомнатную. Потом сын, муж, папка мой померли. Мамка квартиру продала, ко мне переехала. Продала, доллары под матрас засунула, спала на них. Мол, помру — тебе достанется всё. От, дура. Говно вопрос, я сходила, долларов наксерачила, вытащила настоящие у неё, и она до самой смерти на отксераченных долларах спала. А я себе — подтяжки, тряпочки. Потому что мне это надо сегодня, а не завтра, понимаешь? Ну, чтоб было не так мучительно и больно.(Пауза, закурила.) От, дураки. Зачем съезжались, разъезжались, если всё пошло на смерть, в топку эту пошло, зачем?! Шуму, гаму, переезду, споров, крику! Как курица на насесте квохтали, а зачем? Ни тебе, ни мне, ни им пользы никакой, зачем это было, зачем?! Если все участники этого цирка дали дуба, то зачем надо было заводиться? Как подкидные на досках до купола прыгали, а зачем, зачем, зачем, зачем, зачем, зачем?!

МОЛЧАНИЕ.

ГЛЕБ. Бог говорит — терпеть и любить.

ТАМАРА. Да что ты?! Правда? Кроме шуток? Вот, не знала! (Смеётся.) Ах, уймитесь, батенька! Он мне говорит — терпеть? Да пошли вы…

ГЛЕБ. Надо верить, Тома.

ТАМАРА. Во что? Святой отец, подскажи, во что?!

ГЛЕБ. Надо. Хоть во что-то.

ТАМАРА. А ты-то веришь?

ГЛЕБ. Верю. Во что-то.

ТАМАРА. Врёшь. (Пауза.) Но — ладно, так и быть, буду верить. Но ни в какого-то там дедушку с бородой на облаках я буду верить, а только в себя я буду верить. Правду говорит эта — ногти вот такие надо, чтоб царапаться за свою жизнь. Нет, я на себе крест не ставлю, я еще поживу.(Смеётся.) И что я, правда, как в аэропорту заобъявляла? Дура. Дурой я стала. Была такая умная, экстазная была когда-то. Завидовали, что я, девочка с «Кубы», в «универ» на «иняз» поступила! Говорила всем: «Отучусь, уеду! Хоть «путцфрау», уборщицей, хоть бэбиситором, но за границей жить, только там!» Даже на настоящей Кубе пожить хотела, только чтоб не тут. Все мои сокурсницы — кто в Германии, кто в Америке пол подметают. А я вот уж который год дундю: «Эттейшен плиз, флайт фри оу ван Магадан…» И всё куда-то их всех отправляю и отправляю, и куда-то они всё летят и летят, и куда они все летят, чего им надо, с кем они квартирами меняются — не знаю. (Пауза.) А всё из-за своего преподобного. Но сама виновата — бачили очи, шо куповали. Дьяволюка он был. Из-за него всё. (Пауза.) Ну, что?

ГЛЕБ. Молчу. Слушаю.

ТАМАРА (провела пальцем по руке Глеба, молчит). А что слушаешь? Меня — болтушку? Я тебе не нравлюсь?

ГЛЕБ. Почему?

ТАМАРА. Ладно, тише, русские. Сейчас уйду, не бойся, не изнасилую тебя.

ГЛЕБ. Да не боюсь я. (Пауза.) Ты, Том, терпи, давай, не надо так, чтобы…

ТАМАРА. Чего?

ГЛЕБ. Я говорю, везде больно, куда ни прислонись, что ж. Так что…

ТАМАРА. Повтори, что гуторишь?

ГЛЕБ. Терпи, сказал.

ТАМАРА (смеётся). Кошмар, Маруся отравилась, завёл пластинку. Слушай, ты? Дурак думкой богат, да? Уж не думаешь ли, что я прям вся такая мученица, прям спать не могу по ночам? Да мне плевать на всё. Не помню ничего, в голове одуванчик. Я живу и меня хоронить не надо. Зверёк в американском кине есть, зверёк, который в другого вселяется и живёт в нём, как паразит размножается. Я всё думала — придумали его. А потом поняла — они с людей это списали. Это — мы. Мы где угодно выживем. Мы только и думаем, куда бы всунуться, как бы воспроизвестись, как бы скорее поразмножаться начать, с кем лечь. Волшебная палочка и таинственная дырочка, знаешь, нет? И я такая. И ты такой. Так что — не надо, родной мой, не надо…

ГЛЕБ. Я не такой.

ТАМАРА. Помолчи, монашек, не хорони меня, я еще поживу, детей нарожаю, всё будет у меня, понял?

ГЛЕБ. Понял. Терпи.

ТАМАРА. Ещё советует. Давно не пьешь, переделался? Я вам, с Кубы кто, не поверю никогда. Вы все тут — врали и твари. А раскаявшийся дьявол — самый страшный чёрт. Знаешь это? Про тебя, родной мой.

ГЛЕБ. Всё, тише, людей разбудишь.

ТАМАРА (достала из сумочку пудреницу, красится). А ты не философствуй, не зли меня. Наврала я. На деле — всё хорошо, тип-топ у меня. Носильщик в аэропорту — мой любовник. В мою каморку приходит, я сижу, объявляю самолёты, а остальное время мы с ним чай пьём. А ещё соки разные. Пьём и пьём. Хиленький, плохонький, гаденький, никудышненький, носильщик-насильник, но есть же он у меня — тот, кому я нужна хоть зачем-то. Да чего трепаться-то? Честно? Хотела я с тобой переспать.

ГЛЕБ. Зачем?

ТАМАРА. Да для спортивного интереса, блин на фиг! Да передумала вот. Да, понравился ты мне. Хоть чем-то на всю эту шоблу не похож. Ну и ладно. Мало ли чего я хотела. Хочется-перехочется. Поехала я.

ГЛЕБ. Куда?

ТАМАРА. Да куда, куда. Домой.

ГЛЕБ. Трамваи еще не ходят.

ТАМАРА. Ну, пойду. По шпалам, блин, по шпалам, блин, по шпалам.

ГЛЕБ. Врёшь ты всё, Тома. Артистка ты.

ТАМАРА. Ничего я не вру. (Пауза.) Ну да, ладно, наврала. Ну да, нету носильщика. Ну и что? Будет. Пока никого. Пока у меня одна радость — приеду в автомастерскую, поставлю машину на яму, из машины не вылажу, мне ее ремонтируют. Два мальчика спереди ковыряются в бампере, а два сзади. А я сижу, делаю вид, что газетку читаю и балдею. И всё! Кайф. Тым-тыры-дым. Вот и всё счастье на сегодня. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым. Тым-тыры-дым.

ГЛЕБ. Сядь, посиди.

ТАМАРА. Зачем?

ГЛЕБ. Проводишь меня. Ну, будто и у меня кто есть, кому я нужен. Сядь.

Взял Тамару за руку. Молчат. Сели рядом на диван. Смотрят в окно.

ТАМАРА (слёзы вытерла). Жена-то у тебя отчего померла?

ГЛЕБ. Утонула. Ты чего плачешь?

ТАМАРА. Утонула или утопилась? Ты её любил?

ГЛЕБ. Нет. Не знаю. Она детей хотела. Я — нет.

ТАМАРА. Вон что. А что?

ГЛЕБ. Так. Не нужно этого, вот и всё.

Глеб встал, пошёл по комнате, смотрит в окно.

ТАМАРА. Чего?

ГЛЕБ. Так. (Трёт рукой грудь.) Иногда ночью проснусь, свет не включаю, пусто в квартире, тихо. Я иду в потёмках на кухню воды попить, горло иссохло. Иду, за стены держусь и думаю — нет, знаю: я там где-то, Там, Там, — когда всё это кончится тут, на земле, — Там я буду как какое-то своё главное счастье этой жизни вспоминать это простое и каждодневное: проснуться ночью, сходить на кухню, попить холодной воды. И всё. Буду думать: какое счастье, что можно так, что могу так. Идти в потёмках на кухню и попить воды. И всё.

МОЛЧАНИЕ.

ТАМАРА. Ну и где оно будет там, это наше великое счастье про то, как ночью мы просыпаемся?

ГЛЕБ. Будет. Там. Как помрём.

ТАМАРА. Охота тут жить, а не там. Опять я. Опять сказка «Про белого бычка»: «Идет бычок, качается: «Сейчас я упаду…»

ГЛЕБ. Так что про вчера?

ТАМАРА. Ну, заладил. Да что, что, что, прокурор?! Ну, даже если и правда, так что? (Пауза.) Аська про меня не рассказывала ничего?

ГЛЕБ. Мы с ней про другое говорим. Говорили.

ТАМАРА. Про что?

ГЛЕБ. Да ну. (Молчит.) Я ей наобещал красивую жизнь. Выпью, дак говорить красиво могу. Пообещал, что буду любить её и что у нас дети будут. А я детей не люблю.

ТАМАРА. Не любишь?

ГЛЕБ. Нет. Не люблю. Надо, чтоб на нас прекратилось всё, весь род, всё перестало бы. Чтоб мы, вот эти, кто сейчас живет — состарились бы, прожили, как надо или как не надо, и померли бы. И всё. И пусть будет пусто. Деревья растут пусть, звери пусть. А нас не надо. Не надо продолжаться.

ТАМАРА. Почему?

ГЛЕБ. Думаешь — надо?

ТАМАРА. А как нет-то? (Пауза.) Ну и что с Аськой?

ГЛЕБ. Да так. Врал ей, а утром встал, побежал за бутылкой. Я её охмурял просто, чтоб денег дала. Она потом неделю бегала, плакала, просила назад, приставучая, а я — нет. Стыдно теперь даже.

ТАМАРА. Ну дак женись на ней? Сегодня свадьба у неё должна быть, ну, прикрой её позор, ну?

ГЛЕБ. Зачем? Нет. Уеду. Вещи соберу и уйду сейчас.

ТАМАРА. Зачем?

ГЛЕБ. Не могу тут. Пить начинаю, или хочу нож взять и порезать всех. Не могу. Шум какой-то в голове постоянно. Не хочу, чтоб люди жили на свете. Понимаешь?

ТАМАРА. Шум? И что это за шум такой? Ну, объясни дуракам, а?

ГЛЕБ. Дьявол. Спрашивает еще.

ТАМАРА (помолчала). Да нету дьявола. И Бога нету, Глебушка. Детей надо растить — вот Бог тебе, вот главное. Детей. Это ж так понятно, нет? (Пауза.) Ну, тогда давай, я с тобой? А что? Нормально. Давай, поженимся? Свадьба назначена, всё заказано, водка есть, давай, мы с тобой, а? А чего? Поженимся и все.

ГЛЕБ. Зачем?

ТАМАРА. Так надо, миленький, так Богом придумано, ну?

ГЛЕБ. Его же нету, сказала?

ТАМАРА. Ну, кем-то там придумано так! А я рожу тебе, я смогу ещё, а чего, а?

Глеб встал у окна, смотрит на улицу, молчит, потом — тихо:

ГЛЕБ. Заткнись, дура. Не надо детей. Ты — дура, как все. Ты не понимаешь…

ТАМАРА (кричит). Это ты, дурак, с ума сошёл! Ты больной, блин-косой, человеконенавистник! И ты, гад, ходишь, молишься, да? За что? За погибель всем? И тебя там громом, молнией, током каким не стукнет в церкви, а?!

ГЛЕБ. Дура какая. Ну давай, раздевайся, снимай всё, парик тоже, я сейчас тебе сделаю, меня хватит на вас на всех, давай, ну? У, дура, бредит мне тут… Порадуешься ты с ним, с маленьким, поносишься, будешь думать — уй, он-то вот не такой, как я будет, он лучше будет… И чем кончится — знаешь? Знаешь. Детей ей. Каких? Куда? Для тюрьмы уродов? Посмотри, ну? Они все, и твои, и мои — мамки, папки, бились, копались, копошились, ковырялись, ехали, делали — и померли, ради детей, ради детей, ради детей, ради тебя и меня — и что?!

Схватил Тамару, поставил у зеркала, сам стоит сзади, держит ее крепко за плечи, руки дрожат.

Ну, смотри на себя — дуру, куклу накрашенную, в парике, в люрексе и на меня — водкой умученного, крыша едет, руки на себя наложить хочу, посмотри?! Смотри! Сколько еще рядом поставить, чтобы в зеркало так смотрелись? Всю «Кубу»? Для этого барахла они жили и бились? Для тебя, идиотки, и для меня, тряпки половой и гниды, так?

ТАМАРА (плачет). Неправда… Всё равно детей надо. Всё равно детей надо. Всё равно детей надо…

ГЛЕБ. Ты зверёк американский, дура.

ТАМАРА (кричит). Дура, да! Мне детей, надо, да! Ну, что? Ишь, глаза горят, дьяволюка! Видно, правда, убивал ты там, в Афгане! Ну, убей и меня, ну? Слов говоришь много, потому как сделать ничего не можешь, вот так-то! Пропил своё хозяйство, так? Так! Не можешь! Не можешь! Не можешь! Ты только языком лялякать можешь! Ну?!

Глеб схватил Тамару, повалил на диван. Лежат, не двигаются. Тамара смеётся. Глеб плачет.

Ну, всё? Продолженья не будет? Ну, что, герой? Не выходит у тебя, Данила-мастер, «Каменный Цветок»? То-то? Не встаёт? Не получается? Эх, ты, кусок сороконожки… Пропил всё, пропил?

ГЛЕБ. Иди отсюда.

ТАМАРА. Да уйду. На что ты нужен. Шуруй в свой монастырь. Иди. Спрячься от всего от нашего, иди. Только не выйдет ничего. (Встала, нашла сумку, закурила.) Снегопад, снегопад! Будь проклята вся твоя дорога, залита пусть будет кровью, проклятый! Если женщина просит! Иди! (Слёзы вытирает). Ведь я тебя полюбила, не увидел? Бог тебе твой не подсказал этого? Как тебя увидела я, ты это не понял? Не видишь, что я люблю тебя?! Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

ГЛЕБ. Хватит, хватит! У меня голова болит, у меня голова болит, у меня голова болит!

ТАМАРА. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! Иди, идиот. Иди. (Надевает сапоги, слёзы вытирает.) Ничего, выживу. Мне «Куба» поможет. Я нашу «Кубу» люблю. И когда мне совсем плохо станет, я сюда приеду, похожу тут, погуляю! Тут пахнет грибами, пригородной электричкой, рассадой, корзинами, ягодами, дачниками. Я сюда приеду, на людей на этих посмотрю и снова буду жить! Ты их ненавидь, а я их любить буду. Потому что они хорошие, суки эти! Я похожу, посмотрю на них, как они бьются и снова скажу себе — хочу жить, жить, жить, жить, хочу жить, хочу жить, жить! И размножаться, да! И буду жить, дальше жить, они мне помогут жить, я с ними буду жить, жить буду дальше на моей «Кубе»! Буду жить! Потому что — «Песня летит над планетой, звеня! Куба, любовь моя!!!!»

Встала, взяла куклу, пошла в дверь из квартиры, вышла из подъезда, стоит, молчит, смотрит на небо. Пошла в квартиру Аси, в коридор вошла, спиной проехала по стене, села на пол, курит. Глеб у себя в квартире сидит на диване, голову руками сжимает. Тишина.

Вадик вдруг вскинулся, сову увидел, закричал:

ВАДИК. Тут животные, животные, животные какие-то, я боюсь, я боюсь!!!

Ольга и Ася перепугано вскочили, балахоны с себя сбросили, начали Вадика снова в кресло-качалку укладывать.

ОЛЬГА. Тихо, тише, Вадик!

АСЯ. Тигранчик, спи, не надо, у тебя нервы… Протрезвел? Скоро свадьба, да?

Вадик ошалело оглядывается. Встал, пошёл в комнату, Ася и Оля за ним. Вошли в комнату — свет не зажёгся. Вадик налил себе в стакан. Выпил. Оглядывается на баб. Те на него смотрят, не шевелятся.

ВАДИК. Это что звенит? Это кто звенит? Это с неба сигнал? Призыв мне на небо, да? Помирать, да? Колокольчики с неба? Всё, конец?

АСЯ. Какие колокольчики? Алкаши бутылки моют под колонкой, тише!

ВАДИК. А почему лампочка не зажглась? Она не горит? Всё?

ОЛЬГА. Что — всё?

ВАДИК. Я умер? Меня нет? (Лихорадочно щупает себя, бьёт по щекам руками.) Всё? Я умер? Меня нет! Я умер! Я умер! Она не горит!

АСЯ. Тише, это спиралька там внутри, поди, перегорела, не контактирует, тише!

ВАДИК. Какая спиралька? Это же показатель! Я умер!

Свет загорелся. Все молчат.

АСЯ. Ну вот, она там что-то отходит, не контактирует, барахлит, а ты сразу…

ОЛЬГА. У него пограничная психика, ему надо покой и волю… Я постоянно выхожу на прямую связь со вселенной и я знаю, что…

АСЯ. Что?

ОЛЬГА. Ничего. Господи, Вадик, как ты замёрз, ты такой синий просто! Говорила ведь, ложись спать в комнате, так нет! Ты здоров? Факт тот, что у тебя синее землистое лицо! Иди, я тебя приголублю и шнурки тебе завяжу, наконец!

АСЯ. Это абажур синий и обои синие, отсвечивает. Не трогать его! Конечно, он здоров, да, Тигранчик?

ОЛЬГА. Его зовут Вадик.

АСЯ. Нет, Тигран. Тигранчик, что ты молчишь?

ВАДИК. Значит, еще не призыв? Не колокольчики?

АСЯ. Да какие колокольчики? Проспался? Обдумал всё, как следует? В одиннадцать регистрация. Стол заказан, люди будут, твой друг с рынка, машина с куклой, ленты, все соберутся, понимаешь?

ОЛЬГА. Факт тот, что вопрос закрыт и решён. Вадик, она порчу на тебя навела. Она просила у меня приворотное зелье. Я дала, конечно, но факт тот, что я не знала — кому.

ВАДИК. Зелье?

АСЯ. Да какую-то скляночку она дала, лабуду, я тебе в чай её один раз! Думаешь, она тебе не вливала? Я ж вижу — литрами, вёдрами она в тебя вливала!

ВАДИК. Это — правда? Меня привораживать — нельзя. Вы обе это делали? Вы что, не знаете, что я — свободный человек?! Я живу еще, еще лампочка горит, я еще не мертвый!

АСЯ. Ну, не привязывайся к ерунде! Тигранчик, что мы скажем людям?

ВАДИК. Как — к ерунде? Это не ерунда. Это важно. Значит, правда?

ОЛЬГА. Я в тебя вёдрами ничего не вливала. Конечно, я обращалась за помощью к оккультным наукам, но чтоб так уж сильно…

ВАДИК. Вот как вы, значит, да?

ОЛЬГА. Да что ж тут такого?

АСЯ. В одиннадцать — регистрация!

ОЛЬГА. Я, наверное, всё ж таки достану баллончик с «Черёмухой»!

ВАДИК (помолчал, жуёт что-то из пакетика). А что тихо, как в гробу? Кто хочет орешков? Свет горит, всё нормально. А?

ОЛЬГА. Я — нет.

ВАДИК. Может, мятную конфетку? Жвачку? Да что ж так тихо?

АСЯ. Да как тихо? Орём на весь дом, я разоряюсь, как резаная, а ты? Тигран, ты пьяный, ложись спать, до одиннадцати проспишься…

ВАДИК. Да не хочу я спать. Фу, успокоился я. Тихо тут только, не нравится мне. (Пауза.) Значит, привораживали меня? Я вам зачем нужен? Потому что я богатый, да? Тихо! За лысину меня любить нельзя, я толстый и так далее, как говорится с высоких трибун. Я знаю, тихо! Ну ладно. У меня план есть. Музыку давайте! Вставайте! Будем гулять, танцевать! Где подружка твоя вчерашняя? Тамара где?

АСЯ. Внизу, у Глеба. Тебе зачем?

ВАДИК. Тебе — по губе. Пусть идёт, зови её. И Глеба зови. Он будет свидетель. (Наливает, пьёт.)

ОЛЬГА. Не пей, Вадик!

ВАДИК. Молчать! Наслушался. Теперь я говорю. Я принял решение. Не знаю, будет ли когда сказано об этом с высокой трибуны, но каждый человек — свободен. И я свободен. И я скажу, что я принял.

АСЯ. Ты уже литру принял!

ВАДИК. Хватит мной руководить! Я поспал, собрался с умом и я скажу…

Вадик вышел на балкон, трёт обеими руками лысину. Вдруг начал кидать вниз горшки с цветами, стулья, кресло-качалку. Кричит вниз, перевесившись через перила:

Тома! Тамара! Иди сюда! Не общайся с этим человеком! Он недостоин тебя! Ты хорошая! Я — Тигран! Нет, я — Тутанхамон! А ты царица Тамара! И значит мы будем вместе! Я принял решение! С этой высокой трибуны говорю тебе, слышишь?

Ольга и Ася выскочили на балкон, тянут Вадима на себя. Затащили в квартиру.

АСЯ. Ты чего кидаешь? Это же наше с тобой богатство, приданое наше, Тигран?!

ОЛЬГА. Да это барахло старое, а не приданое!

ВАДИК. Революция! Революция! Революция! Революция! Революция!

ОЛЬГА. Кидай, кидай, это выход отрицательной энергии!

ВАДИК. Тебя не спросили! Муттер Феофания! Обманщица. Опиум для народа. Вот так. Надоели вы мне обе!

ОЛЬГА. Что?

ВАДИК. Что слышала. Вы обе — с приворотом. И с прибабахом. Вот так. Да.

ОЛЬГА. Оборзел как, а? Факт тот, что втравил меня в эту историю, а теперь? Терпение моё кончилось. На меня, человека с высшим образованием — такие слова?

АСЯ. Ой, да ладно, значок на рынке купила, а выкомыривается с ним. Вадик!

ОЛЬГА. Факт тот, что не покупала! Тигран! Вот оно, ваше влияние рабоче-крестьянское, что с человеком интеллигентным, образованным почти что сделали, вот как он себя стал вести непредсказуемо!

АСЯ. Ты чего это, Вадик? Что тут такое опять? Спать пора, ну?

ВАДИК. Где твоя подруга?

АСЯ. Зачем тебе?

ВАДИК. Она мне больше всех понравилась. Я на ней хочу жениться.

АСЯ. Вот, здрасьте, это похмелье такое дурное у тебя?

ВАДИК. Нам надо жениться. И выход будет найден. Дети будут «Тиграновичи».

АСЯ. Какие дети, что мелешь?

ВАДИК. Спокойно. Всяко разно три на два не делится. Разойдёмся. Но не все, а кто-то соединится.

ОЛЬГА. Ты про что?

ВАДИК. Три бабы и два мужика, вот про что.

АСЯ. Три бабы и ты один. Ты — один. Ты единственный у меня, понимаешь?

ВАДИК. Я один? Да, я один. Глеб не в счёт, правильно. Один у всех у вас. Выбора, практически, никакого у вас. И у меня. И потому — вот. Она самая лучшая. Она страдала больше всех. И достойна лучшей участи.

АСЯ. А я не страдала? (Трясётся от холода, плачет, схватила с дивана плюшевую накидку, набросила на себя.)

ОЛЬГА. А что, показать вам, как я страдала? (Тоже плачет, схватила с кресла накидку, тоже укуталась.)

ВАДИК. Всё. Женюсь. Только на ней женюсь. Не уговаривайте меня! Всё!

ОЛЬГА. Факт тот, что тебе надо кончать глупости молоть. Поехали, хватит.

ВАДИК (орет.) Я — не глупости молоть! Тебе всё глупости?! Я — боюсь!

ОЛЬГА. Чего ты боишься? Не кричи! Был тихий всегда, но в этой квартире отрицательно энергетически зарядился! Я рядом!

ВАДИК. Я боюсь! Я каждый день думаю, что я умру скоро! Вот, загадываю, если сейчас выйду на улицу и первый, кого встречу будет бабушка, то я умру скоро! Или думаю — если завтра пойдёт дождь утром, я умру скоро! Или думаю — если буду ехать и вдруг сломаюсь — значит, я умру скоро! И что? Бабушку встречаю, дождь идёт, машина ломается! Я умру скоро, да?

ОЛЬГА. Вадик, о чём ты, тебе сколько лет, что ты умирать собрался? Шнурки!

ВАДИК. Я боюсь жить! За что мне всё?! За что мне эти муки все?! Иисуса три дня пялили, а меня — тридцать три года!

АСЯ. Чего? Какие муки у тебя?

ВАДИК. Ну, спасите меня, а? Кто-нибудь, бабы, бабы, вы зачем тут нужны, зачем собрались, чего стоите, молчите?! Смотрите на своего несчастного мужика, один он у вас остался! Пожалейте, а то у меня сердце сейчас выскочит! Чего вы стоите, паразитки?

АСЯ. Ну вот, мы же и паразитки.

ОЛЬГА. Факт тот, что мы — не паразитки.

АСЯ. Ты заболел. Надень кольцо, если оно изменит цвет — значит: точно.

ОЛЬГА. Не толкайте ему никаких колец! Носите сами ваши кольца! Хватит! Свадьбы не будет, сказала!

ВАДИК. Где Тамара?

ТАМАРА (вышла из коридора, куклу на стол посадила, вздохнула). Да вот она я.

ВАДИК. Тома, выходи за меня замуж.

ТАМАРА. Я ж тебя вчера побила.

ВАДИК. Ну и что? Можешь ещё. Ты самая тут лучшая. Хочешь орешков?

ТАМАРА. Ва-у, как всё запущено, Вадик. Вадюся. Тигранчик. Тутанхамончик. Ну, чего ты тут царьком перед бедными бабами прыгаешь, а? Весь такой перебинтованный, больной, больной, аппетит тройной? Что ты всякую чихню выдумываешь? Не хочу я тебя.

ВАДИК. Спасибо. Спасибо, Тома. Честно хоть. Потому что я толстый, да?

ТАМАРА. Нет, Вадим. Ты не толстый. Но ты пухленький и на зверька похож.

ВАДИК. На бобра?

ТАМАРА. Ладно, прости, не обижайся. Ты хороший, да, но — правда. Ты разберись со своей головой, в порядок всё приведи, пойми, как говорят с высокой трибуны, свои приоритеты. Понимаешь, Вадюля?

ВАДИК. Спасибо! Спасибо! Спасибо! За бобра, за приоритеты — спасибо!

ТАМАРА. Ладно, тише! Ну прости, ни на кого ты не похож, прости! Мне просто смешно всегда на тебя смотреть будет, если поженимся. Ну, правильно, я буду думать всегда, что ты — бобёр. А ты ж не бобёр? Ты, Вадя, не переживай. Выбери из двух вот этих лучше. Определись. А я к тебе за запчастями приеду, на рынок. У меня машина. А ты будешь как в аэропорту, заходи ко мне. Я для тебя объявление сделаю: «Вадим Христофоров, вас ждёт дама возле справочного бюро».

ОЛЬГА. Какая ещё дама?

АСЯ. Спасибо, Тома.

ТАМАРА. Так что прости. Ты мне не нравишься. Нравишься, но не так, как им.

ВАДИК. Да? Ну, всё. Где трубач?! Пусть он играет что-то красивое, что-то протяжное, а я пойду в воду! Пойду, утоплюсь! Вадик Христофоров по кличке «Христос» пойдёт топиться! Всё! Где он, где?!

ТАМАРА. Как ты всё красивое любишь, выдумываешь. То Тиграном себя зовёт, то ещё чего. Кочевряжиться тут, копается, выбирает — та не нравится, эта не нравится. Сядь!

ВАДИК. Нет! Где он? Я ему заплачу! Вот эти двое знали, что я богатый и потому ко мне липли. Знали? Я вам всем денег дам, вот у меня сколько денег, вам только деньги мои надо, нате! Нате, ловите, куча, огромная куча, отдам вам все!!! У меня денег много, я нищим боюсь стать, коплю их, стану нищим теперь вот из-за вас, нате, нате!

Полез за пазуху, снял с шеи кошелёк на верёвке, выкидывает из него деньги. Танцует вокруг Ольги и Аси, щиплет их.

Хочешь меня, хочешь, нет? Хо-очешь! У меня денег много. На тебе денег тоже! Ну, что, да? Вон у меня их сколько! На, деньги тебе, забирай, всё твоё! Тебе только деньги мои нужны были! И тебе тоже! А я вам — не нужен! Меня любить нельзя, я толстый и противный! Нате вам денег, у меня много их!!!

АСЯ. Я тебя без денег люблю! Это она за деньги!

ОЛЬГА. Да замолчи ты, подсирала из подмышки! Вот ведь бледная моль, покою не даёт!

АСЯ. Во, высшее образование! Слыхал? Только тронь меня — я тебя перегрызу! Тигран, сядь, никуда не пущу!

ВАДИК (кидает пачки денег, включил магнитофон, танцует вокруг Тамары). Вот, вот какой я богатый, вот, сколько денег у меня спрятано! Ни у кого столько нету! И сейчас не хочешь меня? Не хочешь?

ТАМАРА. И сейчас не хочу. Да сядь ты, успокойся! Ну?!

Вадим упал на диван. Плачет. Тамара села рядом, гладит его. Ольга и Ася деньги собирают.

Видно восточную натуру. Ну, брат ты мой. Лопатником-то как размахался. Всех я вчера завела, не остановятся. Тихо. Тише все! Ладно, хорош, видим, что — душа у тебя широкая. Вставай, опойка, столбушок. Домой поезжай, проспись, бухой ведь в хлам.

ВАДИК. Ты надо мной смеёшься? А ведь я хотел тебя, в жёны хотел! Мне тебя так жалко стало! Серьёзно — жалко!

ОЛЬГА. Умирает?

ТАМАРА. Да прям. Перепил. Пусть полежит. Вот ведь, а? Пусть лежит, я его поглажу, а вы — мусор соберите.

ОЛЬГА. Он не всерьёз вам замуж, вы это поняли?

ТАМАРА. А ты откуда знаешь — всерьёз он или гусарит?

АСЯ. Он гусарит, Тома. Ты поняла?

ТАМАРА. Не знаю. Подумаю ещё. Может, и соглашусь.

Ольга и Ася деньги собрали, засунули деньги Вадиму в карманы. Встали у дивана в накидках, трясутся от холода, молчат. Ася куклу в руках держит. Тамара тоже взяла с кресла накидку, укуталась.

ВАДИК (смотрит в потолок, громко и спокойно). Мы не двигаемся. А свет горит. Мы умираем? Или уже умерли? Где Глеб?! Я умираю! Мне попа надо! Исповедоваться! Где он?

Вскочил, побежал вниз, в квартиру Глеба вбегает. Женщины бегут за ним. Глеб стоит с сумкой в руках посредине комнаты.

Глеб, ты уходишь?

ГЛЕБ. Ухожу.

ВАДИК. Стой, божий человек. Стой. Я не спросил тебя что-то важное.

ГЛЕБ. Что?

ВАДИК. Хочешь орешков?

ГЛЕБ. Нет.

ВАДИК. Ладно. Ну скажи, ну, а вот тараканы зачем? Зачем они нужны? Зачем их Бог создал тогда?

ГЛЕБ. Против грязнуль. Чтобы грязнуль не было. У Бога всё продумано.

ВАДИК. Продумано? Ладно. Ну, я тогда зачем, раз продумано?

АСЯ (плачет). Запчастями торговать, иди домой, ляг!

ВАДИК. Стой, Глеб! Я что-то понял, открыл недавно! Мировое открытие! Я тебе тоже что-то скажу! Об этом никогда не говорили с высоких трибун! Вот, слушай! Что самое быстрое — ты знаешь? Звук? Свет? Нет, Глебушка, нет! Мысль! Вот — раз! — и я хожу по Красной площади, так? Вот — два! — я вон возле того леса хожу грибы собираю!

АСЯ. Нету грибов, кончились!

ВАДИК. Тихо! Вот — три! — и я летаю по небу, так? Вот — четыре! — и я умер! Ты знаешь, сколько у меня мыслей, быстрых таких, знаешь? Не-ет! Есть и пять, и шесть, и двадцать пять, и сто пятнадцать, вот так! (Плачет.)

ГЛЕБ. Пошёл я. Разберись.

ВАДИК. Ты понял меня или нет? Меня кто-нибудь понял тут, нет?

ГЛЕБ. Я пошёл.

ВАДИК. Ты пошёл? И я тоже. И я пойду. Ухожу я. Прощайте. Пошли, Глеб. Пойдём от них. Правильно. Это выход.

ОЛЬГА. Я с тобой.

ВАДИК. Нет. Ты останешься. И ты. И ты. Все останетесь!

ОЛЬГА. Тише, останемся, что ж ты так побелел-то? Господи, зачем я поехала сюда, зачем? За что мне такие страдания, за что?!

ВАДИК. Прощайте.

ГЛЕБ. Правильно, прощайте.

Вадик и Глеб вышли в подъезд. Женщины идут за ними.

АСЯ. Ну куда вы, куда пошли, куда?

ВАДИК. Всё. Я всё понял. (Глебу). Довезти?

ГЛЕБ. Не надо.

ВАДИК. Ну?

ГЛЕБ. Что?

ВАДИК. Значит, и тараканы не зря придуманы? Точно знаешь?

ГЛЕБ. Не зря, вроде. Прощай.

ВАДИК. Прощай.

Вадик сел в машину, Глеб пошёл к остановке трамвая. Бабы стоят у подъезда.

АСЯ (плачет). Ну вот. Так и знала. Хорошо, хоть платье надела вчера еще. А то так бы и понесла его в комиссионку ненадёванное. Ну, и что теперь? В одиннадцать свадьба, а он… Он пьяный, а за руль… Убьётся вот…

ОЛЬГА. Не буду его догонять. По доброй воле я половиком расстелюсь, но если так… (Плачет.) Может, вернётся?

АСЯ. Не вернётся. Он поперечный такой, что втемяшил, не выбьешь…

Вадик заводит машину. Машина пыхтит, не заводится.

ОЛЬГА. Я колобок, колобок, я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл.

АСЯ. Сама бабушка.

ОЛЬГА. Шнурки не завязал. Упадёт еще.

ТАМАРА. Не упадёт. Не упадёт. Тише, русские. Пусть идут. Пусть идет. Будет хорошо.

Вадик заводит машину. Машина пыхтит, не заводится. Глеб стоит на трамвайной остановке.

Конечно, будет хорошо. Вы только ходите, двигайтесь. Ольга, Ася, слышите, родные мои?

ОЛЬГА. Слышу.

АСЯ. Слышу.

ТАМАРА. Я говорю — ходить надо. Сюда, туда, руками маши, а то лампочка наша над головой потухнет. Бегай, кричи, что-то делай. Ну да, она все равно перегорит, лампочка наша. Когда-то, лучше не думать, что скоро. Ходи. Ходи, ворочайся, что-то делай и все будет тип-топ.

Молчат. Подошёл трамвай. Глеб не обернулся, сел в него, уехал. Вадик заводит машину. Ася завернулась сильнее в накидку, куклу в руках качает, смотрит снизу вверх на балкон своей квартиры.

АСЯ. Там свет горит у меня. Там кто остался?

ТАМАРА. Никого нету. Холодно как.

АСЯ. Вы, девочки, смотрите, кто первый пойдёт — с тем будет свадьба. Всё равно будет свадьба. Смотрите внимательно, ага?

ОЛЬГА. Ну, задержите ж его кто-то, ну? Ноги не идут, девочки.

АСЯ. Смотри, Тома, а кольцо моё красным не светится. Значит, не болит ничего? Не болит, значит, ничего, да, Ольга Ивановна?

ОЛЬГА. Не болит, не болит, нет, не болит…

АСЯ. Надо же. Правда. Не болит. (Смеётся.) А-а, это Тутанхамон там, да, девочки? Это он там у меня в квартире живёт? (Помолчала, смотрит на балкон.) Ну, что? Добился? Выжил всех мужиков наших, да? Теперь за нас возьмёшься, нет? Или мы с тобой теперь должны жить, на тебя глядеть, любоваться, тварюгу, да? Плакать перед тобой, да? Мы что тебе плохого сделали, а? Нам будет прогалинка, чтоб солнце, а не тучки, а? Будет, нет? Ты, ну?

ТАМАРА. Не ругайся на него. Он же — Бог, сама говорила.

АСЯ. Он — Бог? Ольга Ивановна, он — Бог?

ОЛЬГА. Бог, Бог. Отстаньте.

АСЯ. Он — Бог, да? (Пауза.) Ах ты, Бог, да? Ты — Бог, да? Ты за что, Бог, так, а? Ты за что, а? Что молчишь, ты же — Бог, а? Отвечай, а? (Тихо.) Бог, оставь его тут, а? Одного хоть, оставь, а? Или пусть из-за поворота кто выйдет, а? Бог, ну, пожалей, ну всё, ну, хватит уже, больше не надо, уже и так много, а? Ну, что тебе, трудно, что ли, а? Ну, сделай, а? Ну, прошу, а? Если женщина просит, а?

ТАМАРА. Аська, смотри, смотри — кто пойдёт сейчас, смотри…

АСЯ. Бог, если женщина хочет, а? Ну, не отпускай, дяденька, а? Скажи, чтоб он вернулся сейчас назад, скажи! Я люблю его, я люблю его, ты понимаешь — я люблю его! Ты понимаешь такие слова простые, обычные слова — я люблю его, ты понимаешь? Я люблю его, я люблю его, ты понимаешь, дяденька мой?

ТАМАРА. Хватит, смотрим, смотрим, девочки, родные мои…

ОЛЬГА (плачет). Гражданка, отойдите, вы ж не стеклянная. Мне не видно ведь. Я тоже хочу.

ТАМАРА. Я люблю его, я люблю его, я люблю его…

АСЯ. Я люблю его, я люблю его, я люблю его…

ОЛЬГА. Я люблю его, я люблю его, я люблю его…

Вадик заводит машину.

Сова с балкона перелетела на шифоньер, на прежнее место. Уселась, глаза закрыла. Горит свет в квартире.

Студент играет на трубе.

Идет от озера группа в розовых костюмах, «Харе Кришну» поют.

За ними — цыганка с платками, ноет, кричит что-то.

Два человека у колонки бутылки моют, этикетки ножами счищают и звенит во мраке — звенит так, будто колокольчики с неба.

А там, за ними за всеми — кто-то ещё: то ли едет, то ли идёт. Не видно — пыль, пух, трава сухая, листья жёлтые летят.

Не видно.

Темнота

Занавес

Конец

ноябрь 2000 года, г. Екатеринбург

Content

Николай Коляда
ТУТАНХАМОН

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ