Сергей Волков

Твой демон зла. Ошибка

Нине Николаевне и Марии Егоровне

с благодарностью за веру и верность…

Один в поле не воин…

Пролог

Открываю дверь, вхожу и тут же – быстрый прыжок за колонну. Пантера, итиё мать! Уф, кажется, не засекли…

Осторожно выглядываю. Тихо. В десяти шагах впереди – широкая лестница, наверху этаким ванькой-встанькой маячит часовой с автоматом наизготовку. Сзади него неширокая площадка, и дверь. Мне – туда.

Припав на одно колено, вскидываю винтовку, тщательно прицеливаюсь (торопливость нужна известно когда – при питие халявной водки и лобызании чужих жен), – выстрел. Часовой, прощально махнув мне ручкой, падает. Путь свободен. Вперед.

Ступеньки, ступеньки… На ходу подхватываю валяющуюся рядом с трупом обойму. Весьма кстати – патронов у меня не густо. Вот и дверь. Зараза, заперто…

Оборачиваюсь, оглядываю зал с колоннами. Ага, вот и ключ-флэшка, лежит в нише с краю. Удачно, тьфу-тьфу-тьфу, пока все идет на редкость удачно.

«Стой.», – шепнул мне внутренний голос, но было уже слишком поздно – меня подстерегала типичная «египетская» ловушка для лохов. Каменные плиты пола неожиданно разошлись, и я полетел вниз…

Низкая комната с четырьмя дверьми, по двери на каждую стену. Куда? Ладно, попробуем все по очереди.

Подхожу к первой, узкой, покрытой какой-то зеленоватой слизью, открываю, держа винтовку наготове, и тут же на меня прыгает мутант в зеленом камуфляже. Голова еще не успела сообразить, что к чему, а руки уже привычно направили ствол в грудь нападающему. Выстрел, и мой незадачливый противник отлетает в сторону, дергая руками, словно кукла на веревочках. Кровища-а-а… Блин, весь я в ней, как хирург-любитель.

Двигаюсь дальше. Коридор, мрачные каменные стены, поворот, другой, низкая арка, и сразу же, отвесно – пустота. Далеко внизу, во внутренним дворике, видны несколько солдат. Судя по новенькой форме – новобранцы, сгрудились возле офицера, как бараны. Рядом лежит оружие, стоит открытый патронный ящик. Прямо напротив, на узком мостике, перекинутом над головами тех, внизу, спиной ко мне застыл часовой. Пока он меня не заметил, и ладно. Что же делать? Вернуться в комнату с четырьмя дверьми, или попробовать пройти здесь? Но как я сумею укокошить столько народу? А если и сумею, то как потом спущусь вниз, за так мне необходимыми оружием и патронами? А время-то идет… тик-так, тик-так… Ладно, нечего думать, трясти надо.

Ловлю спину часового в прорезь прицела, стреляю, и сразу же переношу огонь на группу солдат внизу, боковым зрением отметив упавшее с мостика вниз тело.

Палец привычно нажимает на спусковой крючок, мелодично звенят раскатывающиеся по полу гильзы. Гадство, патроны кончаются. Солдаты внизу, похватав оружие, пытаются отстреливаться, несколько пуль выбивают каменную крошку из стены рядом со мной.

Уф… Я быстрее. И солдатики, и «херр охфисиир» полегли все, кроме одного, и этот один, спрятавшись за опору мостика, неумело, но весьма активно поливает из автомата выход из коридора, не давая мне поднять головы. И, как на зло, у меня остался только один патрон. Непруха, туды ее в капусту вперед ногами.

Стрельба внизу неожиданно затихла. Ага, мальчонка меняет магазин. Что ж, это мой единственный шанс.

Узкая опора мостика – не важное укрытие, но мне впервые за сегодняшний день повезло – солдатик чуть согнулся, вставляя магазин в прижатый к груди автомат, и его голова в камуфляжном кепи высунулась из-за металлической трубы. Я вскинул винтовку, выстрелил, и на каменных плитах дворика распласталось еще одно безжизненное тело. Кончено…

Теперь оставалось найти способ спуститься. Стены в коридоре абсолютно гладкие, никаких намеков на скрытую дверь. Но как-то же отсюда спускаются, иначе зачем вообще нужен этот коридор.?

Вот. Нашел. Вдоль стены над двориком тянется, постепенно понижаясь, узкий, в две ладони шириной, пандус, ведущий вниз. Ну, теперь главное – не упасть.

Отбросив бесполезную винтовку, начинаю спускаться. Шаг, другой, третий… Из казавшейся монолитом стены вдруг начинают выдвигаться с глухим скрежетом большие каменные блоки, норовя скинуть меня вниз. Видимо, я не отключил эту систему контроля, и вновь попался в ловушку. Приходится уворачиваться, а это очень сложно на узком парапете, когда за спиной бездна.

Слава Богу, спуск наконец позади. Теперь – бегом. Подхватываю еще теплый автомат, закидываю за спину, в руки – пулемет, набиваю ранец запасными магазинами, пристраиваю под мышкой трубу ракетомета. Ну, теперь мне сам черт не брат! Теперь посмотрим, кто – кого…

В дальнем от меня конце дворика – дверь. Рывком распахиваю ее, пулеметной очередью срезаю двух солдат, бегущих по коридору на встречу, и устремляюсь вперед, к лифтовой комнате. Кабинка лифта снабжена одной единственной кнопкой, значит, поднимает она только на определенный этаж. Только бы там не было засады.

Подъем закончился очень быстро. Двери лифта распахиваются, и тут же по мне открывают огонь два автоматических пулемета, прикрепленных к потолку и снабженных видеокамерами.

В бронежилет ощутимо ударяет несколько пуль, я падаю, откатываюсь в сторону, одновременно вскидываю ракетомет. С протяжным завыванием первая ракета устремляется к цели, и сразу же за ней – вторая. Грохот слившихся взрывов перекрывает все остальные звуки, меня осыпает дождь осколков, но дело сделано – баста, карапузики, кончилися танцы…

Бегу дальше. Дверь, за нею никого, еще дверь, лестница, ступеньки, еще дверь. Так, тут я уже был, эта та самая комната с четырьмя выходами, в которую я провалился, пытаясь добраться до ключа.

Ну что же. По крайней мере я теперь знаю, куда ведут две из четырех дверей. Попробуем толкнуться вот в эту… Заперто. Значит, остается последняя.

Открываю дверь, и сразу же получаю порцию свинца в бронежилет. И тут засада… Тьфу ты, да что ж за день такой, а?

Стреляют несколько человек, укрывающихся за перевернутой мебелью. Это что-то вроде караулки, вдоль стен видны оружейные ящики, в углу, под потолком, поворачивается на кронштейне видеокамера.

Первую пулю – туда, разбить «недреманное око». Есть. Ну, а теперь займемся солдатами.

Два выстрела из ракетомета разметали самодельную баррикаду, огонь прекратился, а последнего оставшегося в живых пришлось свалить в рукопашной, всадив ему под ребро нож. И поделом – не прыгай на пробегающих мимо.

Из караулки вверх ведет винтовая лестница, заканчивающаяся небольшой площадкой с дверь, запирающейся изнутри. Очень хорошо. Так, что же у нас за дверью?

За дверью был тот самый зал с колоннами, и плоская пластина флэшки по-прежнему покоится в нише, буквально в двух шагах от меня. Ну, я не ёрш, дважды на одну удочку не клюю.

Аккуратно, по стеночки, подбираюсь к нише. Ура, вот он, ключик. Теперь к воротам.

Ворота, повинуясь сигналу замка, бесшумно отъехали в сторону. Так я и знал. В рот пароход, в попу огнемет. Этого я и боялся… В тридцати шагах впереди глыбился, матово отсвечивая полированным металлом, боевой киборг-охранник, квадратное чудовище высотой в два человеческих роста, вооруженный скорострельными пушками, пулеметами и реактивными радиоуправляемыми снарядами. Уничтожить его нельзя, можно только обесточить, а для этого нужен генератор электромагнитного поля, которого нет, нет, нет…

С жужжанием повернулась боевая платформа робота, объективы видео-глаз поймали меня в поле зрения, и… И все, как говориться, «гейм овер»…

Глава первая

Сняв со взмокшей головы блестящий шлем «виртуалки», я отключил компьютер и спрыгнул с платформы-тренажера.

– Неплохо. Стрелял, как всегда, хорошо, а вот реакция слабовата. Но в целом – неплохо.

Я почувствовал, как краснею. А от двери ко мне шел президент «Залпа» Руслан Кимович Хосы, невысокий, плотно сбитый, как всегда, одетый в камуфляжку, и как всегда, на его смуглом, монгольском лице играла хитрованская восточная улыбка.

– А я-то думаю, чем занимаются мои сотрудники в рабочее время? Оказывается, блуждают по витруальным лабиринтам, – голос у Хосы был мягким, с едва заметным акцентом, однако каждый «залповец» хорошо знал, что в любую минуту эта кажущаяся мягкость могла обернуться стальной непреклонностью бывшего боевого офицера-десантника.

– Да я, Руслан Кимович, отработал уже. Так, после дежурства развлекаюсь…

– Дома, что ли, не ждут? Ладно, ладно, не тушуйся, я сам грешен, люблю побегать в этой каске, – Хосы кивнул на черный шлем, висящий на кронштейне, и продолжил: – Ты вот что… Как здоровье?

– Спасибо, не жалуюсь.

– Дома?

– Все нормально.

– Норма-ально… А должно быть отлично! – мой начальник улыбнулся еще шире, и я забеспокоился всерьез. – Хотя норма в нашем случае лучше, чем отклонение от нее. Ты сильно изменился, Сергей, за те полгода, что работаешь у нас. Да и зарекомендовал себя отлично. Правда, я слышал, что у тебя в прошлом были какие-то проблемы с зеленым змием… Ну да пусть все твое будет в ладах с твоей совестью, главное, что сейчас ты в форме.

Хосы прошелся по ковру компьютерного класса, заложив руки за спину, покачался на носках у окна, затем повернулся к мне, переминающемуся с ноги на ногу.

– Слушай, Сергей. Хочу с тобой посоветоваться. Есть мнение – отправить тебя на учебу, в школу телохранителей. Ты знаешь, это – престижная работа, очень хорошие деньги, высокое положение в структуре «Залпа». Я говорил с начальником твоего отдела, с твоими коллегами, смотрел твое личное дело… Мне кажется, ты вполне подходишь для этой работы.

Сказать, что я удивился – значит не сказать ничего. Да у меня просто дух захватило при упоминании о школе телохранителей. Телохранители были элитой «Залпа», они не подчинялись никому, кроме президента фирмы, получали просто бешеные (с моей точки зрения) деньги, и при этом часто выполняли пустяковую, (опять же по моему мнению) работу.

В последнее время и у олигархов районного масштаба, и у чиновников, и у воротил щоу-бизнеса стало ультрамодно иметь телохранителя, да еще и не одного. Причем это совершенно не важно, нужен ли клиенту почетный эскорт из квадратноголовых мальчиков или нет. Модно – и все тут.

– Руслан Кимович, в принципе я… – мысли «тревожно путались и рвались», я аж вспотел от волнения. Президент «Залпа» спас меня:

– Обойдемся без принципов. Я уже говорил – есть мнение, что сотрудник «Залпа» Сергей Воронцов достоин быть направленным на учебу в школу телохранителей. Ты – парень рассудительный, поэтому давай так: я даю тебе два дня на размышление, подумай, все взвесь, реши, обсуди с женой, и в среду, часиков в десять утра приходи прямо ко мне. И имей в виду: если ты откажешься, для тебя ничего не измениться, ни отношение руководства, ни теперешняя твоя работа… Ну, будь здоров.

Хосы резко повернулся и вышел из компьютерной. Я несколько секунд обалдело глядел ему вслед, потом подхватил сумку, лежащую на полу рядом с виртуальным тренажером, и тоже двинулся к выходу – все же время поздние, Катя заждалась уже, наверное…

По дороге домой, и в метро, и в троллейбусе я размышлял над предложением шефа. С одной стороны согласиться было очень заманчиво. С другой – большой риск сложить голову под пулями наемного убийцы, подосланного к клиенту, но даже не это меня останавливало… Кто такой телохранитель? По мне, так он более всего походит на «шестерку», которая должна везде ходить за клиентом, и выполнять его указания. В конце концов, решив посоветоваться с Катериной, я переключился на другие мысли. Чего сейчас ломать голову, еще два дня впереди.

Катя встретила меня дежурным упреком и полной сковородкой жареной картошки. Сама она от еды отказалась, сославшись на то, что сыта, и я сразу заподозрил, что тут опять виновата какая-нибудь новомодная диета.

Пока я ел, проголодавшись после суточного дежурства, Катя, подперев щеку рукой, с улыбкой наблюдала за этим процессом, зная, что говорить сейчас что-либо мне бесполезно – все равно не услышу.

Наконец, червячок вошел в состояние заморенности. Катя налила чай, и принялась выкладывать последние новости, «вести с полей», как я их называл.

– Ты знаешь, оказывается, снова входят в моду сапоги-чулки. Ни когда бы не подумала, это так безвкусно. А у нас секретарша самого вчера в них выпялилась, девки все выпали просто.

У Риты опять проблемы, с Генкой. Завел он себе какую-то… Добро бы, просто кобелировал, так он еще и обувать-одевать ее решил. Риткина мать купила для Ритки плащик кожаный, такой, с пояском, ну, размер немного не подошел, ты же знаешь Риткину фигуру. Она без задней мысли отдает плащик Генке, мол, продай на работе. А он и рад. Прошло два дня, говорит – продал. И что? Через неделю Ритке докладывают, что так и так, видели твоего с какой-то фифой, а на фифе был тот самый плащик. Нет, ну гад какой, ты посмотри.

К нам в контору опять проповедник приходил, приглашал, у них там какая-то церковь какого-то Христа, не помню. Я думаю, ерунда все это, все эти секты, церкви, братства. Меня двадцать пять лет учили, что Бога нет. Так неужели я за несколько лет поверю, что он есть? Чушь. Другое дело, Соня и Ленка со своим ходили. Называется «Клуб интеллигентов». «КИ-клуб», сокращенно. Вот это да. Вот там интересно. Ленка рассказывала, так заслушаешься…

Я, если честно, слушал жену краем уха, размышляя над сегодняшним разговором с президентом «Залпа». Внутренне-то я все же склонялся к тому, чтобы принять выгодное и заманчивое предложение, но для порядка и душевного спокойствия надо было посоветоваться с Катей.

Допив остатки чая из чашки, я взял жену за руку:

– Извини, что перебиваю, но мне надо с тобой поговорить. Мне предлагают перейти на другую работу. Само собой, и денег будет побольше, и работа не пыльная…

Катя напряглась, посмотрела мне прямо в глаза:

– И денег будет побольше, и риску?… Сережа, договаривай все до конца.

– В общем, мне предложили стать телохранителем. Поучиться в специальной школе, пройти стажировку. Дали времени на размышление, до среды…

– Сережа, откажись. Ведь убьют за чужие деньги, что я без тебя буду делать?

Я побарабанил пальцами по столу, улыбнулся:

– Да ладно, Кать. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Прорвемся.

Вечером, лежа в кровати, полусонный, я рассеянно поглядывая одним глазом в телевизор, размышляя: «Ну, допустим, я откажусь. Что тогда? Так и буду до самой пенсии сидеть у входа в этот свой банк, проверять пропуска и документы. Со временем отрастет животик, он вон уже начинает выпирать, зараза. Потом лысина проклюнется, зрение испортится, мозги закостенеют – и все, на свалку.».

Перспектива вероятного своего будущего, неожиданно возникшая в голове, напугала меня до крайности. Подбиравшийся было сон слетел, как и не было.

«Спокойно, Серега.», – сказал я сам себе: «Предположим теперь другой вариант. Я соглашаюсь. Оклад, премии, зависть коллег и знакомых – это все само собой. Но самое главное не это. Появляется перспектива. Квалифицированный телохранитель цениться сегодня гораздо выше, чем квалифицированный физик-ядерщик, финансист или там журналист. В конце концов, не понравиться, уйти всегда успею».

«А если не успеешь?!», – вдруг прозвучал в голове «внутренний голос». У меня аж дыхание перехватило – это «второе я» обычно «включалось» лишь в самые ответственные моменты жизни.

«Перенервничал. Все, хватит думать. Завтра же позвоню шефу, скажу что согласен, и точка», – я потянулся, улегся поудобнее. От ощущения победы над нерешительностью вдруг стало весело и радостно. Я даже прищелкнул пальцами под одеялом, на что Катя, читавшая взахлеб какую-то книгу, немедленно отреагировала в своем любимом стиле:

– Сережа, ты чего? Блох, что ли ловишь?

Я фыркнул, поцеловал жену в острое плече:

– Сама ты, Катька, блохастая. Просто думал…

– А-а. Небось, про новую работу? Не нравиться мне все это, Сережа.

Катя закрыла книгу, положила на одеяло, повернула голову, посмотрела строго и укоризненно.

– Тебе-то хорошо, ты у нас героем будешь ходить. Телохранитель. Круче вареных яиц. А вдруг, не дай Бог, тьфу-тьфу-тьфу, что случиться. Как же я без тебя? А ребенок?

Когда Катерина готова заплакать – это для меня хуже нет. Беременность вообще сильно изменила ее, Катя стала более женственной, рассудительной, даже похорошела, но временами нервы, реагирующие на процесс перестройки организма, сдают, и тогда Катя готова плакать по пустякам. Я поднял вверх руки, изобразив позу «ханде хох»:

– Все, милая, все. Именно думая о тебе и о ребенке, я и решил согласиться на эту работу.

Катя всхлипнула. Я погладил длинные темные кудри жены, и что бы сменить тему, подхватил соскользнувшую с постели книгу:

– Что читаешь? О, «Унесенные ветром-2». Ха! Что только люди не придумают. «Два капитана-2», «Три тополя на Плющихе-3», «Четвертая высота-4»…

– «Десять негритят-10», – улыбнулась сквозь набегающие слезы Катя: – Но на счет этой книги ты зря. Очень интересно написана.

Я махнул рукой:

– Дурят нашего брата. Вернее, вашу сестру.

– Да ну тебя. – обиделась Катя, потом вдруг всплеснула руками: – Ой, совсем забыла тебе сказать. Представляешь, какое несчастье. Помнишь, мы на Рождество были у Нельки Симич? Помнишь Надьку Рыбцову? Ну, она с мужем была, с Толиком, большой такой, биохимик, вы с ним еще о рыбалке на кухне трепались? Ну помнишь?

Я кивнул, припоминая здоровенного, что называется, «косая сажень в плечах», мужа Катиной школьной подруги.

– Так ты представляешь – он повесился. Прямо дома у себя. Ему кто-то позвонил, он закрылся в комнате, долго разговаривал, а потом… В общем, Надька через час вызвала милицию, сломали дверь, но уже поздно…

Неприятный холодок проскользнул где-то внутри, на краткий миг возник, нет не сам страх, а только призрачная его тень. Я нахмурился:

– И что? Может, у него депрессия была или пьяный был?

– Да ты что. Он и не пил почти, и веселый был всегда. Да и на работе у него все шло хорошо. А вот так вот раз – и нет человека. Надька себе места не находит, плачет все время. У них же двое детей.

Представить себе, как большой, жизнерадостный человек снимет трубку телефона, выслушивает звонившего, потом хладнокровно запирает дверь, и вешается – для моего воображения это непосильная задача. Чертовщина какая-то.

– Кать, ну, а причину-то выяснили? Может, он записку оставил?

– Да не было никаких причин. И записок он не оставлял. Я же тебе говорю – и на работе у него все было нормально, и с Надькой они жили душа в душу. Наверное, это как-то связано с тем звонком, но милиция ничего выяснить не смогла, кто звонил, чего говорил…

Разговор затих сам собой. Я закрыл глаза, но уснуть сразу не получилось – маленький зародыш страха, поселившийся где-то в душе, словно покалывал меня, словно нашептывал: «Это все не случайно, это все не просто так…» И долго еще лежал я без сна, всматриваясь в светящиеся стрелки часов на стене. Человек, как известно, предполагает, а судьба располагает…

***

Где-то в центре Москвы…

– Ну, а что думает по этому поводу Андрей Эдуардович?

Маленький, лысый человек, сидевший за одной из сторон аспидно-черного, абсолютно пустого треугольного стола, повернул голову к пожилому, полному мужчине, глыбившемуся в кресле слева. Тот снял с крупного, пористого носа старомодные очки в золотой оправе, достал из кармана пиджака огромных размеров синий носовой платок, задумчиво протер стекла. Потом водрузил очки обратно на нос, метнул острый взгляд из-под седых кустистых бровей на третьего собеседника, высокого, моложавого, с идеальным пробором и маской безучастности на тонком, холеном лице, выдержал паузу, наконец сказал густым басом:

– Я с самого начала предлагал выходить на разработчика, на автора проекта. Что толку разговаривать с этими… с руководством, если в «барбосах» у них сидит бывший «гэбэшник», целый «полкан». Да «глубинники» наверняка контролируют деятельность этой шаражки. А автор гуляет под небом голубым, гениальный и голодный. Кстати, Дмитрий Дмитриевич, кто он?

Моложавый Дмитрий Дмитриевич, занимавший кресло справа, медленно повернул голову и ровным голосом, лишенным, казалось, всяких эмоций, отчеканил:

– Пашутин Игорь Львович, тридцать пять лет, холост, кандидат физических наук, работал в НПО «Айсберг» по проблемам, связанным с биоэлектроникой, в интересующей нас конторе с 1999 года, старший научный сотрудник, оклад – семь с половиной тысяч рублей. Проживает по адресу…

Лысый нетерпеливым жестом остановил говорившего. Андрей Эдуардович восторженно крякнул:

– Здорово у вас поставлена работа, Дмитрий Дмитриевич. Ну, так я и говорю – давайте выходить прямо на этого Пашутина. Предложим ему «полную корзинку», вовлечем в сеть…

Лысый хлопнул по столу маленькой, твердой ладонью:

– Я понял вашу мысль. Хорошо, попробуем пойти этим путем. Но… немного погодя.

Андрей Эдуардович удивленно воззрел на него:

– Господин Учитель, а чего «годить»? Возьмем быка…

– Нет. Пока информатор не передал данные о завершении работ над прибором, никаких действий мы предпринимать не будем. А будем мы… Будем мы продолжать наблюдение! Дмитрий Дмитриевич, это возлагается на вашу службу. Вы, Андрей Эдуардович, подготовьте базу для дальнейшей работы по проекту. По моим данным, самое большое, через месяц, экспериментальный образец будет готов. Тогда и выйдем на Пашутина.

Дмитрий Дмитриевич повернул свое лишенное эмоций лицо к Учителю и спросил:

– В случае отказа Пашутина сотрудничать…

– Ликвидация. И тут же, немедленно! – быстро перебил его тот: – Иначе, вдруг появиться кто-то еще, такой же гениальный, и прибору Пашутина будет найдено применение не по профилю. А так… Ликвидируем, изымем техническую документацию, образец, и закроем тему. Все, господа, совещание окончено.

***

Я шел по Смоленке в главный офис «Залпа», лавируя в толпе москвичей и, так сказать, гостей столицы, испытывая большое желание вернуться домой. После вчерашнего вечернего разговора с Катей былая решительность куда-то улетучилась, и в глубине души я даже рассчитывал, что в последний момент Руслан Кимович улыбнется и скажет: «Извини, Воронцов, облом. Свободная вакансия всего одна, мы тут посовещались и решили… В общем, возвращайся спокойно к своим обязанностям и еще раз извини за беспокойство». И жизнь пойдет дальше привычным, размеренным ритмом…

Не пошла…

Едва я переступил порог приемной шефа «Залпа», как серьезная, молчаливая секретарша сразу указала на дверь шефского кабинета.

Хосы, увидев меня, удивленно вскинул брови:

– Ты что, на самолете прилетел?

– Нет, я на метро… – я сел в кресло у стола президента «Залпа», изобразив на лице непонимание.

– Так я минут десять назад велел срочно вызвать тебя. А ты, оказывается, сам пришел. Ну, это и к лучшему.

Хосы выскользнул из-за стола, своей обычной походкой охотящейся рыси прошелся по кабинету:

– Понимаешь, Сергей, обстоятельства изменились. Я обещал тебе два дня на размышление, но вынужден нарушить свое слово. Тебе придется дать ответ прямо сейчас – согласен ли ты на наше предложение или остаешься на своей старой работе.

Я посмотрел в хитрые раскосые глаза Хосы, перевел взгляд на стену за спиной шефа, где под гербом России висела старая казачья шашка в черных облупленных ножнах, и неожиданно для самого себя спросил:

– Руслан Кимович, а это… Реликвия какая-то?

Шеф сел, сцепил пальцы:

– Мой дед в 1905 году, во время русско-японской войны, был подпоручиком, командовал отрядом пластунов. Во время рейда в японский тыл они попали в засаду. Полегли почти все. Деда спас простой уссурийский казак, Никифор Ляпин. На себе нес, всю ночь. Это его шашка. Они тогда обменялись оружием – дед отдал ему свою, офицерскую, а взамен получил казачью…

В шестнадцатом году, дед тогда уже носил погоны штабс-капитана, его разжаловали в рядовые. Кто-то из паркетных генералов в ставке Николая Второго спланировал наступление. Когда был получен приказ, выяснилось – вместо того, чтобы ударить во фланг немецким частям, весь полк, в котором служил дед, должен был атаковать линии обороны немцев в лоб. За отказ положить людей под пулеметным огнем его и разжаловали… Потом много чего было… А за месяц до взятия красными Крыма он отправил бабушку с трехмесячным сыном на руках подальше от войны – в Турцию, в Стамбул, где у нас жили родственники. С ними поплыла и шашка.

Дед так и не узнал, что баржу с беженцами штормом отнесло к Тамани, и там выбросило на берег. Бабушке и моему отцу невероятно повезло – они выжили, они сумели уйти в степь, их приняли на каком-то хуторе, не выдали… Моего отца при рождении нарекли Русланом, но бабушка скрыла это, и когда в двадцать седьмом мальчик пошел в школу, для всех он был Ким, сокращенно от Коммунистического интернационала молодежи…

А дед… Он погиб в том же двадцатом году. Вместе с отрядом казаков до последнего держал заставу на подступах к Севастополю. Присяга… Для него это был не пустой звук…

И вот давно уже нет никого на свете – ни деда, ни бабушки, ни Никифора Ляпина, а шашка – вот она. Свидетельница…

Я посмотрел на Хосы, кашлянул и вытолкнул из себя:

– Я, собственно, вот и пришел… Чтобы не ждать… В общем, я согласен.

Шеф улыбнулся, потер руки, словно купец после заключения выгодной сделки:

– Я в тебе и не сомневался. Значит, так. Сегодня в десять вечера ты уезжаешь в Ленинград… тьфу ты, в Петербург, будешь учиться в самой престижной в России школе телохранителей. Учеба длиться месяц, потом экзамены. Сейчас у секретарши получишь билет, командировочные в кассе, вот тебе рекомендательное письмо к руководителю школы, мы с ним старые знакомые. Потом езжай домой, собирайся, одевайся, готовься, прощайся с женой, и вперед.

Когда поезд придет в Питер, сиди на своем месте, к тебе подойдут, встретят, поселят. Как устроишься, звони, доложись. Ну, все. Удачи тебе, всех благ. Смотри, не посрами.

Ошалелый, я вышел из кабинета Хосы, рухнул на диван в приемной, закурил, рассеянно принял из рук секретарши билет, и только тут осознал, что на месяц уезжаю из Москвы. Расстаюсь с Катей. Нет, и ведь что обидно – как будто трудно было открыть эту школу телохранителей в Москве, а?!

Глава вторая

Поезд прибыл в «колыбель трех революций», город-герой Ленинград, ныне Санкт-Петербург, темным зимним утром. Проспал я, банально проспал… Пришлось собираться в авральном темпе, ругая себя последними словами. Особенно доставала неумытость. Вот нет что бы встать пораньше, по-человечески умыться, пока еще был открыт туалет… Наконец, приведя себя в порядок, я уселся на полке в ожидании встречающих, обещанных Хосы.

Мимо открытой дверцы купе проходили спешащие на выход пассажиры, вялые и помятые после сна. За грязноватым окном в оранжевом свете фонарей по перрону туда-сюда сновали люди, спешили зычно покрикивающие: «Поберегись!» носильщики со своими каталками, ковыляли продающие всякие пива-воды бабульки, а низкое ночное небо посыпало все это мелким колючим снежком.

Попутчик, пожилой командировочный экономист, всю дорогу угощавший меня домашними плюшками, распрощавшись, ушел. Я сидел один, бездумно вертя в пальцах ключи с брелком.

– Воронцов Сергей Степанович? – раздался вдруг над ухом молодой сильный голос. В дверях купе возвышался могучий детина в камуфляже, с приколотым к необъятной груди пластиковым бэйджем.

– Да, я. – рефлексивно улыбнувшись, я встал, пожал протянутую руку. Парень деловито подхватил с полки сумку:

– Прошу следовать за мной.

Протолкавшись через толчею Московского вокзала, встречающий вывел меня через боковой проход к автостоянке, махнул рукой на красавец-джип:

– Карета подана. Куда поедем?

– То есть?

– Ну, можно в гостиницу, или у вас есть знакомые?

Я помотал головой:

– Знакомых нет. Айда в гостиницу.

«Залп» забронировал для меня номер в «Гавани». В былые времена эта многоэтажная хоромина славилась на весь Питер шикарным баром европейского уровня и дискотекой с дорогими проститутками. Теперь «Гавань» была обычным заведением, не отличающейся от многих других гостиниц Северной Пальмиры. Одноместный номер, который должен был стать мне родным домом аж на целый месяц, находился на десятом этаже, окна выходили на прямые, как стрелы, улицы-линии Васильевского острова.

Молодец с бэйджиком объяснил, что к двенадцати дня я должен был прибыть в школу, расположенную, кстати говоря, совсем недалеко от гостиницы, всего-то в пятнадцати минутах ходьбы. Мы попрощались, и я остался один.

Номер, доставшийся мне, был угловым, с двумя огромными окнами, одной широкой кроватью, ванной-туалетом, телевизором и радиоточкой. В углу, между окнами, стоял небольшой письменный стол с лампой, слева от входа – шкаф для одежды. В общем, не люкс, но вполне сносно, можно даже сказать – шикарно.

Позвонив в Москву Кате, которая как раз собиралась на работу, я сообщил жене, что все в порядке, встретили, поселили, в двенадцать иду в школу.

– Ладно, давай, звони почаще. Ни пуха ни пера, школьник. Смотри, веди себя там прилично. – голос Кати был бодрым, и у меня потеплело на душе.

Потом я позвонил на работу, в «Залп», доложился, что прибыл, устроился и все в порядке. Начальник службы телохранителей «Залпа», Семаков, скучным казенным голосом пожелал мне успехов в учебе и велел звонить в случае чего…

Все, обязательства и формальности выполнены, можно и расслабиться.

Я подошел к окну, уселся прямо на стол, придвинул к себе пепельницу и закурил, глядя на раскинувшийся внизу просыпающийся город.

Питер я любил. Еще с бесшабашных студенческих лет, с подобных набегам викингов хмельных наездов сюда на праздники, на концерты рок-групп, или просто так, потусоваться на Невском или в рок-клубе на Рубинштейна… Эх, и веселое было время. Белые ночи, «Алые паруса», портвейн из горлышка в подворотне с неизвестными, но очень приятными ребятами, смешливые питерские десятиклассницы, вместе с получением аттестата зрелости стремившиеся сдать экзамен и на зрелость половую…

От приятных воспоминаний меня отвлек телефонный звонок. Поскольку никому в Москве этот номер я не давал, явно звонили по ошибке. Сняв трубку, я приготовился сказать: «Не туда попали!», но в ответ на мое «Алло» приятный женский голос сказал:

– Ал-ло! Это номер 10–32?

– Да…

– Извините, пожалуйста за беспокойство, меня зовут Ирина. В вашем номере жил мой друг, и я, когда была у него в гостях, забыла одну очень нужную мне вещь. Вы не будете против, если я зайду к вам и заберу ее?

В голове мелькнула мысль: «Интересно, это действительно случайность, или проверка, или эта Ирина просто гостиничная шлюшка, таким вот образом подыскивающая себе клиентов?»

– Эй! – нетерпеливо проворковала трубка: – Вы где там пропали?

– Я здесь, – буркнул я в ответ довольно невежливо: – Видите ли, девушка, перед тем, как меня сюда поселить, номер убирали, поэтому я не думаю, что тут что-нибудь могло остаться…

– Меня зовут не девушка, а Ирина. Я же вам представилась! – обиделись на том конце провода: – И между прочим, невежливо не называть свое имя, если собеседник назвал вам свое.

«Ага. Ты поучи меня, соплюха», – я усмехнулся про себя, а собеседница между тем продолжала:

– Конечно, я знаю, что в номерах делают уборку. Но эта вещица, о которой я вам говорю, она… Ну в общем, я знаю, куда я ее засунула, и я уверена – она там и лежит. Ну, так вы позволите мне зайти.?

«Бляха-муха, вот зараза, и не отвертишься», – я уже начал раздражаться. Не люблю напористых женщин, так и хочется послать… Представив себе раскрашенную гостиничную проститутку, которая, как только попадет в номер, сразу начнет клеиться, забыв о всех своих якобы вещицах, пробурчал:

– Ладно. Приходите. Но только без… Словом, я скоро ухожу, поторопитесь!

– Вот и чудненько. Ждите, господин бука, я скоро буду.

На всякий случай я убрал свои вещи в шкаф, сел в кресло, включил телевизор, в уме подыскивая вежливые, но решительные выражения, которыми придется спроваживать незваную гостью.

В дверь постучали. Поудобнее усевшись в кресле и напустил на себя мрачный, сердитый вид, я крикнул:

– Входите.

Дверь распахнулась, цокнули каблуки и в комнату вошла, а вернее, вплыла высокая молодая девушка. Я только глянул на нее, и сразу вспомнил веселый штатовский фильмец «Кто подставил кролика Роджера», в котором рисованные, мультипликационные персонажи действовали наравне с живыми актерами. Так вот, жена кролика выглядела примерно так же, как моя посетительница. Длинные ноги, роскошное красное платье с умопомрачительным разрезом, золотистые волосы, живописно спадающие на покатые открытые плечи, роскошная высокая грудь, огромные, слегка наивные глаза, чувственные, влажные губы…

«Бр-р-р. Вот тебе и гостиничная шлюха. Сколько же она берет с клиентов?», – эта мысль родилась сама собой: «На ней же одного шмотья на стоимость крутой тачки. А драгоценности. Если все это настоящее…»

– Здравствуйте, господин Бука. – улыбнулась девушка, блеснув на секунду ослепительно белыми ровными зубами.

– Здравствуйте… – несколько ошалело проговорил я, поневоле вставая, и тут же одернул себя – тьфу, уже сделал стойку, кобель…

– Может быть, вы все же представитесь? – гостья процокала тонкими высоченными каблуками ко второму свободному креслу. С грацией фламинго она села, закинув ногу на ногу, щелкнула замочком крохотной сумочки, достала длинный мундштук, вставила в него тонкую дамскую сигарету и искательно посмотрела на меня.

«Ну вот, началось!», – зло подумал я, а вслух сказал, стараясь придать голосу презрительный оттенок:

– «… А не угостите даму спичкой, гражданин начальник?» Вы это имеете в виду? Так я вам отвечу так: у меня здесь не курительный салон, я только что с поезда, еще не умылся с дороги, поэтому забирайте вашу вещь и… всего доброго.

Девушка улыбнулась, сунула не прикуренную сигарету в пепельницу, встала:

– Вы, однако, на редкость плохо воспитаны, господин Бука. Ну, раз хозяин настаивает…

Она под моими сердитым взглядом подошла к подоконнику, запустила руку за батарею, нагнувшись при этом так, что я увидел в низком вырезе платья ее упругие, соблазнительные груди, что-то достала и быстро сунула в сумочку.

– Вот и все, мой милый. А ты боялся.

– Я вам не «милый»! – тут уж я, смущенный скрытым стриптизом, показанным явно нарочно, просто взвился: – Все, до свидания!

Девушка хмыкнула, покачивая бедрами, прошла к двери, на пороге обернулась, подмигнула и вышла, захлопнув дверь.

«Тьфу ты, шалава!», – я вытащил из кармашка сумки умывальные принадлежности, запер входную дверь и отправился в ванную…

Школа телохранителей находилась в большом, старинном здании с двумя грустными атлантами на фронтоне, поддерживающими большой балкон с пузатыми балясинами.

На медной доске у входа значилось одно единственное слово: «Щит». И эмблема – стилизованное перекрестие оптического прицела, на фоне открытой ладони.

Предъявив на входе свое направление, я сразу был отправлен к начальнику школы, Сигизмунду Вершанскому.

Вершанский, седой, громадных размеров мужчина с колоритным шрамом на щеке, молча взял рекомендательное письмо, бегло просмотрел его, затем сказал, серьезно и тихо:

– Вас рекомендует Руслан, пишет, что вы весьма и весьма достойный молодой человек… Сегодня в шестнадцать ноль-ноль вы пройдете тестирование на профпригодность. Если результат тестирования окажется отрицательным, вам, к сожалению, придется покинуть нашу школу. Сейчас идите в семнадцатую комнату, на медосмотр. Желаю удачи.

Несколько ошарашенный таким приемом, я вышел в коридор и отправился разыскивать нужную комнату. В коридорах «Щита» было тихо. Ряды одинаковых дубовых дверей с медными номерками, ковровые дорожки поверх паркета, картины и цветы в холлах, и… и видеокамеры, поворачивающиеся на ножках кронштейнов. Чисто, пусто, солидно, холодно…

Семнадцатая комната оказалась этажом выше, и по сути была целым залом, с рядами кресел вдоль стен. На креслах в разнообразных позах сидело с десяток мужчин, на первый взгляд показавшихся мне братьями – все под два метра ростом, огромные плечи, руки-клещи, и минимум интеллекта под низкими лбами.

«Видать, тоже претенденты. Абитура. Куда мне до них», – невесело подумал я, скромно приземлился в крайнее кресло и прислушался к разговору двух парней, сидящих неподалеку.

– Да медосмотр – фигня. Главное – тест! – горячо убеждал густо татуированный качок в майке без рукавов другого, медведеобразного и наголо бритого. Тот мрачно сдвинул брови и пробасил:

– Тебе-то – фигня. А у меня сердце в «качалке» засажено. Не примут, шеф потом шкуру спустит. Скажет, мать его перегреб: «Ты что, в натуре, больной? Ну, вот и давай, канай в больницу.». Он у меня крутой больно, падла.

– Да не боись, Колек. Примут, куда денутся. Бабки им заплатили? Ну и все, базаров быть не должно.

Неожиданно в дальнем углу зала открылась дверь, и появившийся из-за нее парень в камуфляжке выкрикнул три фамилии. Амбал, жаловавшийся на сердце, обреченно махнул рукой:

– Ну все, я пошел.

– Ни пуха, ни три-пера! – пожелал ему его знакомый.

– Пошел ты на… – буркнул бритый «сердечник» и вместе с еще двумя названными бугаями скрылся за дверью.

Я повернулся к оставшемуся без собеседника парню:

– А что он так волнуется? Там суровый отбор?

– Хуже, чем в космонавты. Семерых уже завернули. А ты что, тоже сюда?

– Ну да. – я пожал плечами, мол, так получилось, направили вот.

Татуированный засмеялся:

– Ты че, мужик. Тут такие орлы не проходят, а ты-то, «пардонте», просто хиляк. А может ты этот…

Он поводил руками перед собой, намекая на приемы у-шу. Я, обидевшийся на «хиляка», важно кивнул:

– Этот, этот…

– Ну, тогда прощения прошу, – посерьезнел парень: – Тогда у тебя со здоровьем, видать, все в порядке. И ваще, ваших, «кияшников», лучше берут. Говорят, сейчас «шкафы» не в моде.

Подивившись такому прагматичному походу к своей будущей профессии, я скосил глаза на татуировки, покрывавшие плечи и руки парня. Драконы, змеи, обнаженные красотки, пауки и летучие мыши сплетались в головоломные узоры, и разобраться, где начало и конце композиции и что она обозначает, было совершенно невозможно…

Хозяин нательной картинной галереи перехватил мой взгляд, усмехнулся:

– Нравится? Люблю я это дело. Красиво…

– Ага… Аник в тему: «А мы вчера бабушке дрова накололи! Так вы тимуровцы? Не-а, татуировщики!» – выдал я прочитанную накануне хохму.

Татуированный захохотал, но тут его позвал кто-то из претендентов, и я, оставшись в одиночестве, решил выйти покурить. Табличка с дымящейся сигаретой отыскалась в конце коридора, рядом стояла высокая пепельница.

Дело было швах. На самом деле о восточных единоборствах я имел очень смутное представление, да и здоровье мое мало походило на идеальное и абсолютное. «Ка-ак завернут меня отсюда. И все, ту-ту домой». «Чудак!», – вмешался внутренний голос: «Ты же этого и хотел…» Я без удовольствия добил сигарету, сунул бычок в прорезь пепельницы и уныло побрел обратно в зал.

Хотеть-то я хотел, но уж больно позорно возвращаться ни с чем. Лучше уж было и не пытаться…

Я не дошел до двери буквально пары шагов, как вдруг она с пушечным треском распахнулась, и из зала вылетел тот самый амбал-«сердечник». За ним спешил его приятель:

– Да ладно, Колек, не расстраивайся. Ну подумаешь – не приняли. Тоже фраера, мля…

– Да пошли вы все! – зло рявкнул в ответ Колек, пролетел мимо меня, едва не сбив с ног и вскоре я услышал его слоноподобный топот на лестнице – лифтов в трехэтажном здании «Щита» не было.

– Вот так, братан… – невесело усмехнулся приятель «сердечника»: – А ты говоришь…

Количество людей в зале со временем уменьшилось до четырех. Из шести человек, прошедших медосмотр, только двое были допущены к тестированию. Я дожидался своей очереди, чувствуя, как от волнения начинают потеть руки. Смех смехом, но теперь мне почему-то очень захотелось пройти этот треклятый медосмотр…

Наконец дошла очередь и до меня. С трепетом войдя вслед за камуфлированным глашатаем и двумя последними претендентами в дверь, я оказался в большой белой комнате, по периметру которой стояло с десяток стеллажей, сплошь заставленных всякой медицинской аппаратурой. Блестели никелем столы, пугающе раскорячились по углам какие-то тренажеры. Слышался клекот компьютерных клавиатур, пикали датчики, пахло лекарствами и озоном.

– Воронцов, – позвали меня за одно из столов двое белохалатных мужиков: – Подойдите, пожалуйста, сюда.

И началось.

Сперва меня заставили раздеться. Потом облепили всяким пластырями с проводами, на запястье одной руки одели какой-то небольшой прибор с экраном, другую руку оплели гирляндой присосок. По просьбе врача я присел десять раз, отжался двадцать, стараясь не запутаться и не порвать провода, идущие от меня во все стороны, пробежал километр по самобеглой дорожке, потом долго дышал в какие-то трубки, жал динамометр, с закрытыми глазами делал «ласточку», принимал позу Ромберга, опять отжимался…

То же самое проделывали тем временем и остальные двое претендентов. Наконец, от меня отсоединили провода, отлепили присоски, усадили на холодное сиденье без спинки напротив молодого строгого мужчины в белом, и началась дурацкая, ненавистная еще с армейских времен «игра» в вопросы и ответы.

– Чем болели в детстве?

– Корь, ветрянка, воспаление легких.

– Гепатит?

– Нет.

– Инфекционные? Менингит, энцефалит?

– Нет.

– На учете в психоневрологическом…

– Нет.

– Не торопитесь.

– Нет.

– Что «нет»?.

– Ох, извините… – я деланно потупился. Настроение испортилось и очень хотелось нахамить кому-нибудь, поругаться – да и свалить отсюда к чертовой бабушке.

Врач внимательно посмотрел на меня, что-то пометил у себя на компьютере, потом опять ткнул взглядом, словно указкой:

– Шрамы у вас на груди… Это проникающие ранения?

– Ожоги. – кратко ответил я, твердо решив не распространяться, при каких обстоятельствах приобрел эти «украшения».

– Хорошо. Можете одеваться, потом подойдите, пожалуйста, ко мне.

Я одевался, ловя на себе взгляды медиков, почему-то скучковавшихся возле «его» врача. Тот что-то показывал им, тыча пальцем в монитор компьютера.

Натянув свитер и зашнуровав ботинки, я подхватил куртку, повесил на плечо сумку и отправился к столу, у которого меня допрашивали.

– Поздравляю, Сергей Степанович. Медосмотр выявил у вас очень высокий уровень пригодности для нашей работы. Для новичка, не подготовленного человека – отлично. Если пройдете тестирование, считайте, стали специалистом.

– То есть? – не понял я, ошалело глядя на эскулапов. Врач улыбнулся:

– Я хочу сказать, что всему остальному вас, с вашими-то данными, научат в два счета. Вот допуск к тестированию, успехов вам. До свидания.

Выйдя из комнаты номер семнадцать, я в полном недоумении поглядел на листок допуска – и чего уж такого уникального нашла вся эта компьютерная медицина в моем, прямо скажем, вовсе не выдающемся организме?

Тестирование проходило в три этапа. Десяток прошедших медосмотр претендентов получили каждый по листу-вопроснику, расселись за столы, сотрудник «Щита» включил таймер, и тест начался.

Нужно было в течении часа ответить на сто сорок два вопроса. Вопросы были самые разные. Я довольно бегло решил с десяток логических задач, ответил на психотесты, нарисовал дерево, человека и дом (старая фишка, это мне уже приходилось делать, когда устраивался на работу в «Залп»), и вдруг застрял на простом, казалось бы, тесте. Суть была в следующем: группа людей – пятеро мужчин и два десятка женщин и детей после кораблекрушения попали на необитаемый остров. По условиям теста я – капитан погибшего судна, то бишь лидер и вожак выживших. Условия на острове жуткие – холодно, до ближайшего леса далеко, есть нечего и т. д. И плюс ко всему, один из мужиков, сильный и жесткий, находится в явной оппозиции к капитану, то есть ко мне, постоянно критикует мои решения, спорит, короче, – тянет одеяло на себя. Авторы теста предусмотрели три варианта ответа: а) я постараюсь найти общий язык со смутьяном и ради спасения выживших даже буду готов уступить ему лидерство; б) я пойду на открытый конфликт, твердо уверенный, что только я смогу помочь спасшимся выжить; в) свободный ответ.

Заклинило меня на этом тесте капитально. Сижу. Аж вспотел весь. Все пытаюсь понять, в чем же тут подвох? Время между тем идет… Наконец, решив оставить задачу на потом, я принялся отвечать на другие вопросы.

Первый этап теста подходил к концу. Худо-бедно, но я дал ответы на все вопросы, кроме того самого, про остров.

– Осталось пять минут. – объявил из-за стола экзаменатор. Я лихорадочно завертел головой, думая по старой студенческой привычке спросить у соседей, но соседи сидели слишком далеко.

«А, ладно. Будь что будет. Сейчас я вам выдам по полной…», – я тряхнул головой и бодренько написал в графе «в) свободный ответ»: «На остатках авторитета заставлю всех быстренько перебраться к лесу. Когда ночью все спасшиеся, уставшие после трудного перехода, уснут крепким сном, осколком раковины перережу оппозиционеру горло и спрячу тело. Жизнь двадцати женщин и детей важнее жизни одного жлоба, который может погубить всех». Только я закончил писать – и время подошло…

«Ну все, звиздец!», – подумал я, сдавая листки теста: «С таким ответом не в телохранители – в уголовники и то вряд ли возьмут»…

Результатов тестирования ждали в приемной. Минут через пятнадцать из кабинета начальника вышел сам Вершанский, в гробовой тишине зачитал фамилии прошедших тест. Меня в списке не было…

«Мудила», – поздравил я сам себя, выход из приемной: «Опозорился, козел. Вот эти узколобые быки, которые остались, тест прошли, а ты, придурок с высшем образованием, не смог. Уродец с осколком раковины в руках…»

– Воронцов. Где Воронцов? – послышался у меня за спиной голос Вершанского.

«Что им еще надо?», – зло подумал я, возвращаясь в приемную:

– Ну здесь я…

Вершанский пристально посмотрел мне в глаза, и показал на дверь кабинета:

– Зайдите ко мне.

В кабинете, усевшись на стул, я нагло закурил – все равно тут последний раз, чего терять, и уставился на Вершанского.

Тот спокойно взял со стола лист с моими ответами, заглянул в него, потом сказал:

– Воронцов, вы ответили на вопрос номер пятьдесят три так: «На остатках авторитета заставлю всех быстренько перебраться к лесу. Когда ночью все спасшиеся, уставшие после трудного перехода, уснут крепким сном, осколком раковины перережу оппозиционеру горло и спрячу тело» Ну, и так далее… Так?

– Так, – я кивнул, напрягаясь, а где-то внутри шевельнуло сложенными крыльями прекрасное существо по имени надежда…

– Ваш ответ, Воронцов, мягко говоря, необычен. Если вы объясните мне, почему вы так ответили, и ваше объяснение меня удовлетворит, я приму вас в школу. Ну, так как?

Вот это номер! Я собрался с мыслями, вдохнул в грудь побольше воздуха и выдал в том смысле, что в экстремальной ситуации моральные нормы и принципы отступают перед высшим приоритетом – спасением большинства жизней, а оппозиционер представлял собой явную угрозу. Публичный конфликт мог закончится не в пользу капитана, а в смоделированной в тесте ситуации права на ошибку он не имел. Ну, и еще довольно пространно прошелся по принципу «меньшего зла» – мол, если для того, чтобы миллионы жили сыто и счастливо, нужно уничтожить сто тысяч, то лучше это сделать, чем не сделать…

Верил ли я сам в то, о чем говорил? Черт его знает… Слава Богу, я не попадал в ситуации, требовавшие от меня принятия подобных решений…

Вершанский покивал, что-то размашисто записал в ежедневник, потом хмыкнул:

– С точки зрения либералов и демократов, а также всевозможных «общечеловеков», вы нашли чудовищный способ выхода из ситуации… Но с точки зрения спецслужб, чья идеология зачастую отличается от десяти заповедей по всем десяти пунктам, ваше решение неожиданно, смело и даже изящно. Идите, Воронцов, готовьтесь к занятиям, вы зачислены…

В гостиницу я возвращался, как на крыльях. Давно забытое чувство радости от удачно сданных экзаменов охватило меня, и казалось, что и весь мир вокруг тоже радуется и веселиться.

«А хорошо бы отметить это дело!», – подумал я, и пожалел, что в Питере у меня нет знакомых, к которым можно было бы пойти, похвалиться успехом, выпить, посидеть, поговорить…

День закончился, но мне, приехавшему в город еще в темноте, казалось, что он и не начинался: вышел из дому – темно, вернулся домой – темно…

В гостинице, получив на рэсепшене ключ от номера, я купил в баре пару бутылок пива и отправился к себе – праздновать победу в одиночестве.

На десятом, в лифтовом холле, среди зелени, на мягком кожаном диване рядком сидели трое мужиков, похожих друг на друга, как братья, разве что один был постарше, а у другого топорщилась щеточка седеньких усов. Одеты они были очень просто, если не сказать, бедновато…

«Интересно, что им тут надо?», – проходя мимо, на ходу подумал я, помахивая ключом от номера: «А! Наверное, по делам к кому-нибудь из командировочных». И тут же забыл про странноватых мужичков.

Вот и родная на ближайший месяц дверь, номер 10–32. Я вставил ключ в замок, и вдруг услышал за спиной:

– Э-э-э. Извините. Вы поселились в этом номере сегодня утром?

Пришлось обернуться. Передо мной стояли те самые, бедноватые, все трое.

– Ну… – я кивнул, открывая дверь: – А в чем дело?

– Вы позволите войти? У нас к вам разговор… – чуть потупясь, проговорил один из мужичков.

На душе у меня вдруг стало нехорошо – я и суток не прожил в Питере, а уже столько визитеров. Но, повнимательнее оглядев гостей, я решил, что в случае чего один справлюсь со всеми тремя, доходягами, и распахнул дверь в номер настежь:

– Прошу.

Мужички так же рядком, как школьники, уселись на застеленную кровать. Было в их облике что-то одинаковое, объединяющее. Помятость лиц? Красные от недосыпа глаза? Какая-то общая унылость? Нет, не это. И вдруг я понял. Страх. Они, все трое, чего-то жутко боялись, просто дурели от страха.

– Я вас слушаю. – проговорил я, а у самого прямо кошки заскреблись во всех местах: «Ох, и не нравятся мне незваные гости с такими вот глазами…»

– Э-э-э. Еще раз извините нас, мы вас не знаем, но это, в принципе, к делу не относится. В этом номере жил наш друг, и он оставил тут…

– Ага. – я перебил говорившего, раздраженно кивнул: – Знаю! Одну вещь. Вы чего, мля, охренели тут все совсем?

– Откуда вы знаете? – быстро и неприятно спросил крайний мужик, самый худой, и судя по всему, старший по возрасту.

Я вздохнул:

– Мужики. Давайте так: я на самом деле ничего не знаю, вещь эту вашу забрали еще утром. Оповестите весь остальной Санкт-Петербург, что у меня в номере больше ничего нет…

Сказал – и осекся, увидев широко раскрывшиеся глаза моих визави. Они, и без того напуганные, совсем позеленели, а усатый хватал ртом воздух.

– К-то… К-то забрал?. – просипели гости едва не хором.

– Да девушка такая… шикарная. Представилась Ириной, тоже сказала, что тут жил ее друг, достала что-то из-за батареи, и ушла.

Пожилой и усатый метнулись к батареи, и принялись ее ощупывать, а оставшийся на кровати человек только покачал головой:

– Все… Опоздали. Саша. Павлик. Да перестаньте вы. Ясно, что там ничего нет. Они нас опередили.

– Да что, мать вашу, происходит?! – рявкнул я, и тут в дверь постучали. Пожилой подскочил к двери и щелкнул ручкой:

– Не открывайте. Ради всего святого…

Я уставился на него, плохо понимая, свидетелем чего сейчас являюсь. Стук в дверь возобновился, послышался резкий мужской голос:

– Откройте немедленно. Это скорая психиатрическая помощь. В вашем номере находятся трое опасных для окружающих больных, сбежавших сегодня из лечебницы. Если вы сейчас не откроете, мы вызываем милицию и ломаем дверь.

Решительно шагнув к порогу, я внутренне усмехнулся: «Вот все и прояснилось. Психи. А я-то думал…»

Пожилой вдруг схватил меня за руку:

– Молодой человек. Мы – не больные. Это чудовищная ошибка. Они убьют нас. Не открывайте.

– Поздно, Владимир Михайлович. – оборвал его усатый: – Он все равно нам не поверит, а эти… они сломают дверь, и будет еще хуже. Придется сдаваться.

Слегка напуганный соседством с тремя психами, я поддержал усатого, стараясь говорить убедительно:

– Мужики! Все будет хорошо. Вам никто не желает зла. Вас отвезут в больницу, вылечат…

– Да заткнитесь вы… – рявкнул вдруг пожилой, отстранил меня и сам отпер дверь. В номер вбежали несколько дюжих мужчин в белых халатах, со смирительными рубашками в руках.

Пока троицу психов пеленали в смирительные балахоны, рыжеватый, с аккуратной бородкой, врач, объяснял мне:

– У этих троих очень редкий недуг, так называемая общая мания действия. До поступления к нам они даже не были знакомы, но, встретившись в больнице, неожиданно объединились, вообразив себя сотрудниками какой-то тайной организации, которая через мифических резидентов якобы передает им задания. От их рук едва не погиб больничный сторож – они вообразили, что он – агент враждебной разведки. Сегодня ночью они бежали из клиники, и вот, влекомые своей манией, попали сюда. Специалист сразу распознал бы в них больных, ну, а вы-то могли и поверить их бреду. Случай редкий, но не такой уж не реальный…

Я проводил псих-бригаду до лифта, поблагодарил рыжего врача за чудесное избавление, вернулся в номер, закурил, и задумался.

Пусть даже эти трое и были ненормальными, хотя и отрицали это. Я где-то читал, что ни один сумасшедший никогда не признается в собственном безумстве. Но они искали то же, что и утренняя гостья, а уж она-то точно не производила впечатления больной. И самое главное – она ведь ДЕЙСТВИТЕЛЬНО забрала что-то, какой-то небольшой предмет, из-за батареи…

Около десяти, выкурив полпачки сигарет, выпив обе бутылки пива, но так и не успокоившись, я спустился в вестибюль гостиницы – купить чего-нибудь почитать. В спешке отъезда из Москвы я совершенно забыл прихватить с собой легкое развлекательное чтиво, которое, как известно, лучшее снотворное.

Огромный вестибюль «Гавани», устланный коврами, заставленный стеклянными будочками сувенирных, газетных, и прочих киосков, украшенный зеленью настоящих пальм в кадках, кишел народом.

Потолкавшись у стойки бара, я купил еще пару пива, пакетик жареных фисташек, в ларьке напротив приобрел «АиФ», книжку Желязны «Создания света, создания тьмы», и уже собрался было возвращаться к себе, как вдруг меня окликнули.

– Эй, господин Бука!

И вновь пришлось обернуться – сквозь толпу ко мне решительной походкой, покачивая бедрами, шла утренняя Ирина, в короткой песцовой шубке, с букетом роз в руках, а за ней семенил невысокий, едва не на голову ниже девушки, невыразительный человечек в пальто.

– Что же вы не здороваетесь? – улыбнулась девушка: – Ах да! Я же забыла – вы плохо воспитаны. Но все-таки, все равно – здравствуйте. У нас к вам разговор, давайте присядем.

Непонятно, зачем, но я покрутил головой, и не найдя, что сказать, послушно пошел за красавицей и ее мелкомасштабным спутником к свободному дивану, притаившемуся между пары разлапистых пальм. Уселись.

И в ту же секунду я почувствовал с той стороны, где присел спутник Ирины, резкую, пронзительную боль в бедре. Такую, какая бывает от укола, сделанного недобросовестной медсестрой…

– Э-э… Вы… что?… Сука… – только и смог выговорить я, чувствуя, как деревенеют губы. Руки и ноги сковала необоримая, чугунная усталость, голова дернулась, перед глазами поплыли какие-то мглистые пятна. Гомон множества людей, толкущихся в вестибюле, потух, ушел на второй план, и звучал теперь глухо, как сквозь вату. Однако сознания я не потерял и видел все, что со мной происходит, как бы со стороны. С трудом ворочая глазами, я наблюдал за ловкими руками Ирины, проворно обшарившими карманы куртки. Вот появились ключи, вот – бумажник, вот паспорт.

Паспорт, впрочем, сразу перекочевал к низкорослому. Быстро достав из кармана маленький пенальчик сканер, он пролистал книжечку, проводя сканером по страницам.

Спустя несколько секунд все было кончено, деньги, ключи и документы вернулись в мои карманы, Ирина встала, похлопала мое тело (которое словно бы существовало отдельно от меня) по бесчувственной щеке, откуда-то еле слышно долетели ее слова:

– Ну, вот и все. Прощай, господин Бука. Надеюсь, больше мы не встретимся.

Они ушли, а я остался сидеть на диване, подобный гипсовому болвану. Руки-ноги по-прежнему ничего не чувствовали, но зрение потихоньку начало проясняться.

Мысли в голове ползли медленно-медленно, и моему затуманенному сознанию казались жирными гусеницами, еле двигающимися по зеленому древесному листу.

«Как… ребенка… Вкололи чего-то… Надо в милицию… Зачем им мой паспорт?… Мля, скоты, ничего… не чувствую…»

Прошло минут двадцать. Постепенно вернулся слух, перед глазами развиднелось окончательно, я смог пошевелить пальцами рук, потом – двинуть ногой. И сразу же в голове вспыхнула лютая злоба – меня, Сергея Воронцова, превратили в бесчувственную колоду ради каких-то неизвестных мне делишек какие-то неизвестные мне люди! Поубиваю, когда найду! Вот ей-бо, не посмотрю, что эта Ирина женщина – отлуплю, как сидорову козу на чужом огороде…

Скоро, как известно, только сказка сказывается… Еще через полчаса, с трудом поднявшись, я заковылял к милицейскому посту гостинцы, прижимая к себе пакет с покупками. Это было чертовски трудно и вскоре закончилось довольно печально: я не удержал пакет деревянной рукой, и тот грохнулся о каменный пол. Бутылки с пивом разбились, и я еле-еле спас купленную книгу, выкинув остальное в ближайшую урну.

На меня стали обращать внимание – то ли пьяный, то ли инвалид? Добредя, наконец, до двери с надписью «Милиция», я вошел, точнее, ввалился внутрь.

За столом я увидел молодого лейтенантика, упоенно разгадывающего кроссворд.

– М-моя фамилия… Воронцов. – губы плохо повиновались, и слова вылетали какие-то кривые, пьяненькие: – На меня… напали. Здесь, в вестибюле.

Милиционер поднял белесые, свинячьи глазки, быстро процокал, выдавая «пскобское» происхождение:

– Кто? Когда? Цто всяли? Челесные поврешдения? Ну?

– Ничего не взяли… – устало проговорил я, привалившись к стене – сесть в комнате было не на что.

– Тогда, мошет быть, исбили?

– Нет… Не били.

– Да сто вы мне голову мороците. – вспылил недовольный лейтенант, вгляделся в мое лицо, шумно потянул носом:

– А-а-а. Вы… П-пяный!?

Голос милиционера сразу приобрел начальственно-превосходный оттенок:

– Документы. Цто делаете в гостиниче?.

Я с трудом извлек из кармана паспорт:

– Я… не пил. Я… трезв. Они вкололи мне какой-то… наркотик, что ли? Потом обыскали, проверили паспорт… И все…

Лейтенант полистал документ, профессионально сверил фотографию с моим отнюдь не светлым ликом, потом вернул паспорт и сказал:

– Состава преступления нет. Если вам плохо, обратитесь к врацу. Сами дойдете, или вызвать медсестру сюда?

Махнув рукой, сгорбившись, я повернулся и побрел назад. В самом деле, что мог сделать этот придурошный «летёха»? Завести уголовное дело о уколе Воронцова Сергея Степановича в вестибюле гостиницы «Гавань» неизвестными людьми и введении вышеозначенному гражданину Воронцову опять же неизвестной жидкости, посредством чего он был обездвижен и подвергнут проверке документов? Бред…

Оборвав сумбурное течение мыслей, я добрел до лифта, поднялся к себе и без сил рухнул на кровать, еще хранившую вмятины от тел троих испуганных психов. Эх, и до чего весело началась командировка…

Лежа в постели, я все никак не мог расслабится – на душе скреблись кошки. В темное окно бился желтый пульс выключенного светофора.

Нужно было как-то отвлечься от тревожных мыслей, и я принялся вспоминать какие-нибудь веселые эпизоды из своей жизни. Однако ничего такого на ум не приходило, наоборот, вспоминались все больше разнообразные неприятности.

«Да и пошло оно все в задницу!», – психанул я, завернулся в одеяло и уткнулся лицом в подушку.

Глава третья

На следующее утро я, проснувшись, долго пытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера. Мозг, одурманенный неизвестным веществом, словно старался сам по себе забыть то, что приключилось со мной в вестибюле гостиницы.

По-умному надо было бы доложить руководству «Щита» обо всем произошедшем, но после долгих размышлений я решил промолчать – возникло реальное опасение, что «щитовцы» могут не так все понять и отчислить только-только принятого в школу неофита.

В школу телохранителей я пришел, как и было назначено – к десяти. Нас, восьмерых прошедших медосмотр и тестирование, собрали в приемной начальника школы, выдали удостоверения слушателей, секретарша раздала всем расписания занятий, и – завертелось колесо учебы.

Теперь каждый мой день был строго расписан, не вздохнуть, не охнуть. Занимались мы по полной, десять часов – пять практики, пять теории. Я вместе со всеми писал конспекты, занимался в спортзале, до одури лупил набитые песком груши, оттачивал спецприемы, учился стрелять в подвальном тире из разных видов оружия, от однозарядной ручки-пистолета до черного вороненого чудовища ДШК. Кое-кому могло бы показаться, что телохранителю ни к чему подобные умения, достаточно просто в совершенстве владеть табельным оружием, но методисты «Щита» считали иначе – их ученики должны были суметь сохранить жизни своих будущих клиентов в любых ситуациях.

Мы постигали минно-саперное дело, учились по запаху отличать пластиковую взрывчатку от оконной замазки, пластилина и еще сотни подобных веществ, водили на полигоне под Копотней разные марки машин, ориентировались на местности без компаса, отражали нападение одного, двоих, десятерых «килеров» или «террористов», кидали ножи, сюррикены, заточки, другие острые предметы, вплоть до столовых вилок.

До того, как попасть в школу, я и знать не знал, что обычная тарелка в умелых руках может стать грозным оружием, что человека можно сковать при помощи обычного стула надежнее, чем наручниками, а эти самые наручники, опять же, если действовать умело, можно легко снять с рук.

Тело мое теперь покрывали бесчисленные синяки, вечерами, возвратившись в свой номер в «Гавани», я едва не плакал от боли в натруженных за день мышцах, а казавшаяся мягкой гостиничная постель вдруг приобрела твердость асфальта, терзая мое тело, тело будущего телохранителя.

Тяжелее всего было по утрам – ужасно не хотелось вставать, натягивать осточертевшую камуфляжку, и тащиться по темным улицам Васильевского острова в «Щит», где ждали суровые инструкторы и нудные лекторы.

Честно признаться, собираясь в Питер, я где-то в глубине души видел свою учебу этаким курсом увлекательных лекций, в свободное от которых время я собирался поосновательнее изучить достопримечательности города. Теперь, после недели занятий, у меня в конце дня возникало только одно желание – спать.

В понедельник нас повезли на полигон, где впервые «прогнали» на время через «коридор смерти», бывший заводской цех, переделанный под огромную полосу препятствий, ловушек, лабиринтов и коридоров.

Я уже слышал об этом «коридоре», как об одном из самых трудных испытаний в «Щите».

Ребята из моей группы толпились в небольшом предбанники, и по команде помощника инструктора по одному уходили «на полосу».

Вскоре настал и мой черед. Я проверил, хорошо ли вынимается пистолет, снял его с предохранителя, и шагнул в дверной проем, обозначающий границу первого этапа – лабиринта.

Веселуха началась с первых же шагов. Из темноты то там, то тут возникали какие-то повороты, проходы, отнорки, заканчивающиеся тупиками, то и дело попадались ступеньки, ведущие в верхний или нижний этажи – лабиринт, как и весь «коридор», был трехъярусным.

Проплутал я довольно долго, но как-то безошибочно вышел к выходу – видимо, интуиция не подвела. Дальше меня ждал «теневой тир» – тут, тоже почти в полной темноте, надо было поражать внезапно появляющиеся мишени, вдобавок тоже стреляющие в тебя шариками с несмываемой краской – чтобы инструктор потом мог определить, кого сколько раз «убили».

Я дошел до середины темного, вытянутого коридора, и тут сзади зашуршало. Началось. Пригнувшись, я упал, в перекате выхватил пистолет и выстрелил по красноватым точкам, обозначающим глаза предполагаемого противника, снова вскочил, бросился вперед, повернул за угол, больно ободрав руку об шершавый бетон. Снова впереди вспыхнули красные огоньки, снова – падение, выстрелы, характерный сигнал «рапортующей» мишени о том, что она поражена, и опять – вперед.

Лабиринт я прошел более-менее, на две секунды быстрее контрольного времени, и «теневой тир» тоже не задержал меня на долго, но потом началась силовая полоса препятствий, и тут уж мне пришлось туго…

Гладкие столбы скользили под ладонями, веревочные лестницы извивались, как змеи, жирная, липкая грязь засасывала подошвы грубых армейских ботинок, и без того тяжеленных, как гири. В довершении всех бед я оступился при «паучей переправе» через канаву с зеленой водой, и ухнул в затхлую жидкость, вонючую и холодную.

Теперь одежда липла к телу и сковывала движения, а у меня впереди был еще один неприятный участок – «ловушка». Там главное – вовремя среагировать, вовремя увернуться, или отпрыгнуть, а сделать это в мокрой одежде теперь будет не легко…

Я вбежал в коридор и остановился. «Время, время!», – стучало в голове. Я чувствовал, что не укладываюсь в норматив, но тут, в коридоре, мне до зарезу нужно было потратить несколько драгоценных секунд на то, чтобы оглядеться. Иначе… Иначе я попадусь в первую же ловушку.

Коридор, длинный, с несколькими загибами, был слабо освещен тусклыми, пыльными лампочками в защитных сетках, расположенными под самым потолком. Стены и потолок, выкрашенные в ходовой «булыжный» цвет, с разводами и подтеками, совершенно не давали возможности определить, откуда вдруг вывалиться или вылетит тяжелый «мешок», готовый придавить неумелого кандидата в телохранители.

Осторожно ступая, я двинулся вперед. Шаг – остановка. Шаг – остановка.

– Время, Воронцов! – прогремел из скрытого динамика голос инструктора, следящего за мной через глазок инфракрасной камеры. Я прикинул хвост к носу – да, времени было в обрез.

«А что, если попробовать так…», – мне вдруг пришла на ум одна идея – еще в школе, в спортзале на уроках физкультуры пацаны из нашего класса, да и я сам тоже, проделывали такую штуку – разбегались, благо, спортзал у нас в школе был – дай Бог, и потом на полной скорости неслись по касательной к стене, обложенной матами, и несколько метров бежали по самой стене – кто дальше. Побеждал обычно то, кто набирал максимальную скорость, и у кого лучше гнулся голеностоп…

А, была – не была! Повернувшись, я выбежал из коридора, пригнулся и изо всех сил бросился вперед, стремительно ускоряя бег. В ушах засвистело, коридор рванулся на встречу, зазмеились разводы на серой краске, сливаясь в диковинный рисунок, а я уже перешел на «настенный» бег, стараясь всей подошвой опираться о шершавый бетон.

Сзади с характерным лязгом открылся в потолке люк, из него вывалился и ухнул на пол стокилограммовый «мешок» с резиновыми опилками.

«Одну ловушку прошел!», – радостно подумал я, резко тормозя – запас инерции для бега «по стене» кончился. Теперь я стоял у первого из трех поворотов коридора. За поворотом меня наверняка поджидала следующая ловушка.

«Наверняка, на этот раз – в стене», – подумал я, заглянул за угол, и резко прыгнул вперед, потом – еще раз, и еще.

По идее, в ловушку я, конечно, попал – шарообразный «мешок» здорово задел меня, выкатываясь из разверзшейся вдруг стены. Задел – но не накрыл, не прижал, не придавил. И я бросился дальше…

Скажу сразу – «Ловушку» я прошел чудом. Пришлось прыгать, пригибаться, ускользая от тяжеленных «мешков», способных если не убить, то покалечить своим весом неподготовленного человека, и в конце коридора ноги мои подгибались, а сердце стучало, словно бухенвальский набат. В самом конце, когда большой участок пола нырнул вниз, увлекая меня за собой, я допустил ошибку – нельзя было расслабляться, давать волю чувствам. Кто забылся – тот проиграл.

Выбравшись из ямы с песком, куда меня «сбросил» коварный пол, я снова попал в «теневой» тир, еще раз поразил троих «красноглазых» противников, и наконец, вышел на финишную «прямую» – надо было на одних руках, не помогая себе ногами, подняться по специальной лесенке на три этажа вверх, причем на каждом этаже имелась крохотная площадочка для отдыха, но отдых этот мог сыграть со слушателем злую шутку.

Вся лестница располагалась внутри очень темной, широкой металлической трубы или, скорее, шахты, и хватаясь за первую перекладину, нижнюю «ступеньку» этой лестницы, я невольно глянул вверх, но в кромешной тьме ничего не увидел.

На силу в руках я не жаловался никогда, – все же семь лет занимался греблей, и поэтому довольно легко преодолел первый этаж, оказавшись на узкой – метр на полметра, железной площадке. И тут началось.

Вся конструкция вдруг затряслась, зашаталась, я заскользил, упал, хватаясь за нижние перекладины следующей лестницы, и в ту же секунду только что пройденный мною участок с грохотом рухнул вниз, и я повис в воздухе…

«Ни хрена себе, отдохнул, называется.», – мысль возникла и тут же канула куда-то. Я заработал руками, машинально считая оставшиеся позади перекладины.

«Девятнадцать, двадцать… Двадцать одна… Двадцать две… Черт, эта лестница длиннее. А если я сорвусь и упаду? Неужели тут ничего не предусмотрено в плане страховки? Ведь там, подо мной сейчас лежат обломки нижней лестницы. Если я грохнусь – верная больничная койка в лучшем случае, и верная смерть – в худшем».

От этих мыслей мне стало не по себе, и я сильнее сжал руки, перехватывая перекладины.

Вот и вторая площадка. Уф, большая часть пути – позади. Можно передохнуть, но на всякий случай я все же уцепился за перекладины следующей лестницы – мало ли что.

Это меня и спасло – из темноты вдруг с шорохом выдвинулся металлический щит, сметающий с площадки второго этажа все и вся, и я вновь повис над темной бездной, так и не успев толком отдышаться.

Третья лестница была еще более длинной, чем вторая. Вокруг все грохотало и гремело, холодные железные перекладины норовили прокрутиться в пазах, сбросить того, кто висел на них. Медленно, но я все же продвигался вперед и вверх, к концу своего пути.

Когда моя рука ухватилась за последнюю перекладину, неожиданно вспыхнул свет, больно ударив по глазам. От неожиданности едва не сорвавшись, я повис на одной руке, с ужасом глянул вниз… И расхохотался.

Прямо подо мною, в тридцати-сорока сантиметрах ниже заляпанных грязью ботинок, лестничный проем закрывала железная пластина – своеобразный подъемный пол, который в темноте все время поднимался следом, страхуя меня от падения. И только тьма, царившая в испытательной трубе, мешала эту страховку разглядеть.

На площадке, над моей головой, появился улыбающийся инструктор:

– Время хорошее, на твердую «четверку». Ну что, там и будем висеть, или…

– Или… – прохрипел я, взобрался наверх, взял протянутое инструктором влажное полотенце, и утирая пот, заковылял в комнату отдыха – через двадцать минут должны были начаться занятие по вождению…

Я каждый вечер звонил домой. У Кати все было в порядке, она скучала и зачеркивала дни, оставшиеся до моего приезда.

Иногда у меня возникало сильное желание послать все к едреней фене и вернуться домой, тем более что один из «одноклассников» так и поступил, не выдержав трудностей учебы.

А трудности были – дай Бог… Чего стоила одна только ежедневная трехкилометровая пробежка по морозу в десятикилограммовом бронежилете. А бесконечные занятие по «рукопашке», когда после задней подсечки «охраняемый объект» не валится с ног, как ему и положено, а падает на тебя, потому что у вас разница в весе в сорок килограмм. Я вообще был самым маленьким в своей группе и в тайне даже комплексовал.

После второй недели обучения тело, наконец, справилось с нагрузками. Мышцы перестали болеть, после разминки с восьмидесятикилограммовой штангой больше противно не дрожали руки, а в глазах не мельтешили красные пятна. Кроме того, я считался лучшим в группе по стрельбе, да и по спецпредметам, типа ориентирования или «шмона», как мы прозвали «обнаружение скрытых спецсредств, угрожающих клиенту», тоже был одним из лучших, и это наполняло сердце законной гордостью.

Приближался выпускной многоступенчатый экзамен. Психолог, работавший с группой, все чаще заводил разговор о скрытых возможностях человека, которые так необходимо уметь вовремя пробуждать, о интуиции, о паранормальных явлениях…

«Телохранитель должен не просто защитить клиента от опасности, он должен уметь почувствовать опасность до того, как жизни или здоровью клиента будет что-то реально угрожать. Там, где можно уклониться, надо уклоняться. Телохранитель должен стараться уклоняться всегда».

В Питере стояли жуткие морозы. Влажный воздух Балтики превращал двадцатиградусную холодину в настоящую пытку, серые зимние дни по прежнему были очень коротки, и не смотря на явные успехи в учебе, которых мне так настойчиво желали, я ощутимо скучал по Кате, по Москве, по друзьям…

Но всему на свете приходит конец. Конечно, месяц учебы не сделал из меня супермена, но процесс преподавания в «Щите» был поставлен так, что двоечников тут просто не было, и если уж ты что-то запомнил, чему-то научился, то – навсегда.

В первый день выпускного экзамена я встал пораньше. Тщательное бритье, душ, завтрак, и вперед, марш-марш. От сотрудников «Щита» я не раз слышал, что из каждой группы примерно половина не сдает выпускного экзамена, и получает вместо диплома «волчий билет» – справку, подтверждающую, что курс лекций и практических занятий в школе телохранителей «Щит» пройден. Но не более того.

Первым в списке значился экзамен по стрельбе. Тут я был более-менее спокоен. Можно даже сказать – спокоен на все сто. Стрелять надо было из четырех видов оружия – пистолета, карабина, автомата и пулемета. Мишени тоже различались – обычная, поясная, движущаяся, звуковая, летящая. Во время экзамена то и дело происходили «случайности»: гас свет, взрывались петарды, мишени меняли траекторию движения…

Спокойно, как во время занятий, я расстрелял все цели, и только со стрельбой на звук вышла незадача – в момент контрольного сигнала рванул «сюрпризец» – светошумовая граната, и пуля ушла в молоко.

Следующий экзамен сдавали на полигоне – вождение. И тут подарков от экзаменаторов хватало – потайные ямы, шипастая лента «скорпиона», вдруг раскатывающаяся перед машиной на скоростном участке дороги, белый, непроглядный дым, неожиданно заволакивающий все вокруг, поломки…

После первого экзаменационного дня я вернулся в гостинцу, уставший, как собака. Прокручивая в голове все пережитое за день, я даже забыл в условное время позвонить Кате, а когда спохватился, стрелки часов показывали половину одиннадцатого.

– Алло, Катя? Привет. Слушай, замотался, забыл, прости пожалуйста… Как ты?

– Все нормально. Сегодня сдавала анализы – врачи говорят, что все хорошо. Как твой экзамен?

– Сдал первый тур, допущен ко второму. Стрельба – 95 баллов, вождение – 81.

– Ну, поздравляю. Ой, Сережа, давай уже приезжай скорее. Я так соскучилась.

– И я, родная. Но экзамены закончатся только на следующей неделе, так что раньше пятницы и не жди.

– О-хо-хо. Еще восемь дней. Я тут с ума сойду от тоски. Сережка, больше никогда не разрешу тебе уезжать так на долго, будешь брать меня с собой.

– Хорошо, котенок, договорились. Что нового на работе?

– Да все нормально, по прежнему. Да, я же уже три дня хожу в «КИ-клуб».

– Куда? – удивленно переспросил я, с трудом припоминая, что Катя что-то такое говорила про эти «КИ-клубы».

– «Клуб интеллигенции». Ну, я тебе еще перед твои отъездом рассказывала. Ой, там так интересно…

– Да-а? – я постарался вложить в голос максимум сомнения: – И чем вы там, интересно знать, занимаетесь?

– Ой, да ну тебя. Я на третьем месяце, а ты все ревнуешь. Просто общаемся, разговариваем. Вот приедешь, я тебя обязательно свожу. Ну ладно, Сереженька, давай, а то у тебя там денежка набежит большая. Целую, жду, не дождусь.

– До скорого свидания, милая. Тоже целую.

– Ну пока.

– Пока.

Я положил трубку и усмехнулся – «КИ-клуб». Ишь ты, придумают же. Ладно, лишь бы Катьке было хорошо…

На следующий день, в воскресенье, был только один, но очень важный экзамен – «шмон». Всю нашу группу повезли в реально существующий, типичный, так сказать, филиал одного из коммерческих банков на Гороховой, закрытый по случаю выходного дня, и дали задание – за полчаса контрольного времени проверить зал заседаний, коридор и приемную на предмет «спецсредств», причем не количество, ни виды этих самых «средств» не назывались.

«Шмон» – это моя стихия. Вот нравится мне искать что-то, спрятанное, и все тут. И самое главное – находить получается, отменно получается, с высоким результатом. Нюх у меня на «закладки», как у таможенного спаниеля на контрабанду. Фрейд и Юнг, наверное, нашли бы какое-нибудь гнусное объяснение для этого, но я к психологам не обращался, и обращаться не собираюсь, Меньше знаешь о себе, любимом, – крепче спишь.

В общем, когда экзамен начался, группа, посовещавшись, отправила меня в свободный поиск, а остальные начали планомерную проверку ковров, радиаторов отопления, выключателей, горшков с цветами, телефонов, розеток, светильников, компьютеров, мебели, датчиков пожарной безопасности и прочих обычных и не очень мест, в которые «враги» заложили «спецсредства».

Народ расползся по банку, а я все стоял у входных дверей, соображая… Понятно было, что скрытые микрофоны, видеоглазки, звукозаписывающую аппаратуру, капсулы с отравляющими газами в коридоре устанавливать ни кто не будет – по коридору интересующий «террористов» объект проходит быстро, что там больно запишешь? Я прикинул расклад и прикуп, и сразу отправился в зал заседаний.

«Так. Круглый стол, десяток кресел, стол секретаря, компьютер, три телефона, кадки с растениями, сигнализация, деревянные панели на радиаторах, картины на стенах. Ничего сложного. Ну-с, начнем!», – скомандовал я сам себе и пошел по кругу под взглядами застывших у дверей членов приемной комиссии.

Без труда отыскал в цветочном горшке «жучок» звукозаписи, я снял еще пару с обратной стороны стульев, вынул из компьютерной «мышки» капсулу с отравляющи газом, срабатывающую от нажатия, а потом пришлось довольно долго повозиться, вытягивая из полой ножки тяжеленного стола двадцатипятисантиметровую «колбасу» пластиковой взрывчатки, снабженную взрывателем с таймером.

Время шло, голоса ребят из группы слышались уже из приемной, пора было сворачиваться и идти им на помощь – вдруг чего-то пропустили? Но меня не покидало чувство, что зал покидать рано – что-то тут было еще, причем такое, необычное…

«Здесь я смотрел. Здесь тоже. Это что за провод? А, сетевой, от компьютера. Это пожарная сигнализация, эту розетку я тоже уже смотрел… Ага, вот это уже интересно».

Круглое зеркало, висящее слева от двери, старинное, в дорогой бронзовой раме, заинтересовало меня… Да чего там – оно просто притягивало взгляд, словно за зеркальной поверхностью сидел гипнотизер.

Я, находясь в какой-то странной прострации, снял зеркало с могучего крюка, осмотрел внутреннюю строну, достал тонкий узкий универсальный нож из нарукавного чехла, поддел второе, внутреннее стекло…

– Воронцов, что вы там нашли? – раздался голос одного из инструкторов «Щита».

– Я, честно говоря, и сам не знаю. Как говориться, это мы не проходили… – наверное, мой голос прозвучал растерянно и даже где-то испугано, потому что приемная комиссия в полном составе поспешила в зал заседаний.

Этого мы и в самом деле не проходили. Зеркальная поверхность с обратной стороны оказалась идеально прозрачной, словно обычное стекло, а между нею и задним стеклом, в узком, двухмиллиметровом зазоре располагался круглый, необычайно плоский объектив размером с ладонь, соединенный проводами с элементом питания и черной, рубчатой, тоже очень плоской, коробочкой…

«Щитовцы» сгрудились вокруг необычайного устройства, переговариваясь вполголоса.

– Кто расставлял приманки? – спросил глава экзаменационной комиссии.

– Я, Лев Яковлевич. Но это не мое, – отозвался преподаватель по «шмону», растерянно разводя руками.

– Лев Яковлевич! Мне кажется, курсант Воронцов обнаружил видеокамеру, установленную тут теми, кто в действительности интересовался деятельностью этого банка… – подал голос эксперт по «спецсредствам», приглашенный для участия в работе экзаменационной комиссии из ФСБ.

– Это я понимаю, – несколько раздраженно ответил Лев Яковлевич: – Я не пойму другого – кто изготовил эту штуку? Я всю, можно сказать, жизнь занимаюсь разведкой, контрразведкой, «спецурой» разной, считал себя докой, а тут…

– Да бросьте вы, – махнул рукой «фээсбэшник», осторожно отсоединил проводки от объектива, кивнул на круглую черную, рубчатую блямбу рядом: – В сущности, ничего нового, просто качественно другой технологический уровень исполнения. Вот блок питания, вот – усилитель сигнала. Это, как вы уже поняли, видеоглаз с широким углом съемки. Приемник находиться где-то недалеко, например, на чердаке этого здания – я не думаю, чтобы у столь маленького передатчика хватило мощности транслировать сигнал на большие расстояния. Где представитель банка? Вы, да? Вызывайте начальника охраны – у вас большие проблемы.

– Да-а-а… – хмуро протянул Лев Яковлевич, проводил взглядом побледневшего работника банка, бегом умчавшегося звонить начальству, потом повернулся ко мне, остолбенело стоящему поодаль.

– Поздравляю вас, Сергей Степанович. Ваше умение, что называется, выше всяких похвал. Ну все, господа. По техническим причинам экзамен окончен, да, по сути, вы его сдали. Лялюшенко! Вы там, в коридоре, пропустили термодатчик под паркетиной, а у остальных, в операционном зале, и у вас здесь, Воронцов, все чисто…

Вечером, вернувшись в гостиницу, сидя в кресле перед телевизором, я размышлял над своей находкой во время экзамена. «Настоящий телохранитель должен интуитивно предчувствовать опасность и уметь от нее уклоняться. Высшая смелость телохранителя – увести, спрятать клиента, сохранив ему тем самым жизнь».

Я, конечно, еще не настоящий телохранитель, но отсутствием интуиции никогда не страдал, и сейчас эта самая интуиция подсказывала мне, что моя собственная судьба потихоньку соприкасается с судьбами многих других людей, и соприкосновение это опасно и для них, и для меня самого.

«Не случайно все это…», – угрюмо думал я, вертя в пальцах не зажженную сигарету: «Судьбе-злодейке было угодно, чтобы я поселился в этом номере, где какой-то неведомый мне „всеобщий друг“ оставил что-то за батареей. Потом – явление холеной самочки Ирины, дальше – эти психи, укол в вестибюле, оригинальная проверка документов… И находка видеоглаза во время экзамена. Конечно, эти события вроде бы и не связаны, но на душе не спокойно… Быстрее бы закончить все и вернуться в Москву, что-то этот город начинает на меня давить…»

Спустя некоторое время я поймал себя на том, что хожу по номеру из угла в угол. «Нервы совсем расшатались. А завтра надо быть в форме, завтра самый важный экзамен – „эскорт“. Надо успокоиться и лечь спать. Спать… Как же, уснешь тут… А может, сходить к дежурной по этажу и попытаться выяснить, кто жил до меня в этом номере?»

Наконец прикурив, я вдруг, неожиданно для себя самого решительно затушил сигарету и вышел в коридор. Дежурная по этажу сидела в конце коридора, за углом, я уже был один раз у нее, когда меняли белье в номерах, и мне, неудачливому в таких делах, прогнозируемо досталась рваная наволочка. Пройдя по коридору, я остановился у темной двери с надписью и «Дежурный» и постучал.

– Войдите! – проскрипел из-за двери неприятный женский голос.

Дежурной на вид было лет пятьдесят. Обыкновенная, замученная бытом и проблемами взрослеющих детей баба, с ниткой фальшивого жемчуга на морщинистой шее.

– Что вам? – недовольно спросила она, отрываясь от чтения женского журнала «Лиза».

– Я Воронцов, из номера 10–32. Скажите пожалуйста, я могу узнать, кто жил до меня в этом номере?

Женщина тревожно посмотрела на меня, потом устало откинулась в кресле:

– Я так и знала. Шила в мешке не утаишь. Вам кто сказал? Татьяна?

– Какая Татьяна? – я удивился, и тут же почувствовал мерзкий холодок в груди: «Вот оно… началось…»

– Горничная на этаже. Она растрепала, так?

– Да что растрепала-то? Я ничего не понимаю…

– Да про мужика этого… Мы договорились никому не говорить, чтобы клиентов не отпугивать. Но я вас в другой номер переселить не могу. Нет свободных, хоть режьте. Идите к администратору, может, он что-нибудь подберет.

– Мне не надо в другой номер! – я сказал это раздраженно, громче, чем надо: – Я просто хочу узнать, кто жил до меня в номере 10–32!

– А вы на меня не орите! – с полоборота привычно завелась дежурная: – Я с вами вежливо разговариваю, а вы сразу на крик. Взяли моду…

Она подтянула к себе толстый журнал, откинула обшарпанную обложку, поводила по серым страницам толстым пальцем с облезшим маникюром.

– Вот, нашла. Полупанов, «Мэ. Нэ.». Командировочный, из Москвы, как и вы… Ой, а он что, был ваш знакомый?

Слово «был» неприятно резануло слух. Самые мрачные предположения сбывались…

– Почему вы сказали «был»? – спросил я, в душе надеясь, что дежурная просто оговорилась.

– Так он же это… Татьяна, значит, вам не говорила… Ох, не знаю… Выпрыгнул он из окна, сердешный. Пожил с неделю, а потом посреди белого дня – раз. Закрылся в номере, и в окно и выпрыгнул. Милиция была, опрашивали нас всех. Никто к нему не заходил, он сам. Но переселить я вас не могу, идите к администратору…

– Не надо меня переселять… Я не суеверный. – я махнул рукой и пошел из кабинета дежурной. Она выбежала следом, окликнула меня:

– Так он знакомый ваш был, или родственник?

– Коллега по работе, – неожиданно для себя самого соврал я и свернул за угол. «Вот так-так. Все одно к одному…»

В номере я первым делом подошел к окну, почему-то выбрав левое, выходящее на улицу, и глянул вниз. Внизу горел фонарь, стояли несколько припаркованных к тротуару машин, туда-сюда двигались темные пятна – пешеходы.

Неведомый мне Полупанов «Мэ. Нэ.» в тот, роковой для себя день, тоже, наверное, сперва посмотрел вниз, потом открыл окно и…

Я шарахнулся от окна, лег на кровать, включил телевизор, зажег все лампы, какие только были в номере, достал купленную в тот самый, «уколотый» вечер, книгу, и попытался отвлечься чтением. Получалось плохо – какая-то занозоподобная мысль не давала покоя, постоянно отвлекая меня.

«Ты просто устал», – сказал я себе, отложил книгу, лег и закрыл глаза. Я действительно устал за этот месяц бесконечных тренировок, я просто вымотался, а завтра меня ждал последний, самый сложный экзамен – «эскорт»…

«Эскорт» – это, собственно, то, что можно назвать непосредственной работой телохранителя. Стрельба из всего, что стреляет, способность выживать самому и защищать клиента в самых немыслимых условиях, и прочее, чему учили в «Щите» – все это телохранитель должен уметь для экстренного, непредвиденного случая. А рутина, «обыденка», так сказать – это «эскорт», или, развернуто – «охрана и сопровождение клиента в общественном месте», со всеми вытекающими отсюда сложностями и трудностями.

Для проведения экзамена всю группу опять же повезли в реальные условия, в питерский Бизнес-Центр. Работников и охрану центра предупредили, где-то в толпе посетителей затерялись «террористы» и «килеры», из приглашенных специально для такого случая представителей спецслужб. В их задачу входило «ликвидировать» охраняемое лицо. «Ликвидацией» считалось любое физическое воздействие, любое прикосновение к клиенту. Экзамен начался в десять тридцать две…

Я шел левобоковым вторым, или восьмым по общей нумерации, в стандартной «восьмерке» эскорта. «Клиент», роль которого играл сам глава экзаменационной комиссии, спокойно шествовал по средине, то и дело коварно меняя маршрут, то вдруг резко останавливался – посмотреть красивый эстамп на стене, в общем, вел себя не лучшим образом.

«Восьмерку», самый надежный вид эскорта, когда спереди, по бокам и сзади клиента находятся по двое телохранителей, группа выбрала не случайно. В густой толпе двигаться «восьмеркой» не очень удобно, зато она идеально защищает клиента от пуль, нападений, осколков и прочих неожиданных неприятностей.

Даже если потом, в последствии, телохранитель будет работать в одиночку, сопровождая клиента, он всегда станет ориентироваться на «восьмерку», занимая пустые места по кругу, советуясь со своей интуицией.

Люди в «восьмерке» нумеровались «по солнышку»: левый передний – первый, правый передний – второй, и так далее, левобоковой второй имел восьмой номер.

Сейчас наша «восьмерка» тоже была не полной – пустовало место левого заднего и правобокового заднего, их отправили вперед эскорта, проверять адекватность поведения людей по ходу маршрута. С правой стороны можно было особо ничего не опасаться – эскорт двигался коридором, и там была глухая стена, а вот слева, с моей стороны, в коридор то и дело «вливались» арочные переходы, полные народа – архитектура Бизнес-Центра была замысловата, как ходы короеда.

– Сейчас поедем на седьмой этаж, – нахально улыбаясь, вдруг объявил «клиент», и зевнул: – У меня там важная «деловая встреча».

Старший группы, левый передний, отставной офицер-морпех, носивший сильно не подходящую ему фамилию Маленьких при внешности Шварцнегера, в усик рации передал впереди идущему «дозору»:

– Маршрут меняется. Проверить лифтовый холл, освободить кабину лифта на подъем, проверить седьмой этаж.

Лифт – одно из самых опасных мест, очень подходящее для совершения теракта или покушения. Замкнутое пространство, высота лифтовой шахты…

– Воронцов, Акопов, Бурц! – скомандовал старший: – На усиление «дозора»…

Я вместе с двумя названными телохранителями ринулись вперед. Прямо, на лево… Вот и лифтовый холл. Один из «дозорных» стоял в открытом проеме пустой лифтовой кабины, лениво объясняя столпившимся вокруг людям, что этот лифт неисправен, и их никуда не повезет, а сам тем временем зорко осматривал окрестности, вычисляя возможных «террористов».

Двое телохранителей уехали наверх, «подготовить» седьмой этаж к прибытию клиента, а я «взял» боковой коридор, перпендикулярный тому, по которому двигался эскорт.

На экзамен телохранителей экипировали по полной программе: бронежилет скрытого ношения типа «кольчуга», нож-универсал, рация с «фри-хэндом», металлоискатель, дозиметр, и, само собой, табельный пистолет, причем патроны были боевыми – здесь не в бирюльки играют.

– Первый, я восьмой. У меня чисто! – доложил я, отключил рацию, и тут же увидел «террориста». По коридору, помахивая папочкой, грациозно переваливаясь на ходу, словно бегемот, вздумавший вдруг встать на цыпочки, к лифтовому холлу двигался полный, лысоватый человек, на ходу курящий сигарету.

Что насторожило меня во внешности «бегемота»? Слишком уж летящая для человека такой комплекции походка, выдававшая тренированные мышцы? Неправдоподобно легкая папочка? Чуть оттопыривающийся слева пиджак? Все вместе? Я, если честно, не успел над этим подумать, как и не успел сообщить «первому» о своих подозрениях – из коридора уже появился эскорт, мелькнуло лицо «клиента» за спинами телохранителей, и одновременно с этим «бегемот» чуть-чуть, практически на несколько сантиметров, изменил свой маршрут, двигаясь теперь под углом, наперерез эскорту. Их разделяло метра три, а в полутора метрах от «бегемота» застыл я, лихорадочно соображающий, что же делать. Вот уже Маленьких заметил мое окаменевшее лицо, кивнул вопросительно, мол, что случилось? Вот «бегемот», перехватывая на ходу папочку, задел меня локтем…

Решение пришло само собой, неожиданное, и простое, как все гениальное:

– Э-э… Братуха, у тебя куреха е? – подражая «новым русским бандитским», развязано спросил я, загораживая «бегемоту» дорогу. Тот был готов к разным неожиданностям – что его будут останавливать, применяя приемы, спецсредства, ему придется прорываться, кидать своею папочку в «клиента», и всем этим соплякам не зачтут экзамен.

Но он совершенно не предполагал, что кто-то из эскорта заговорит с ним. И он, опытный «гэбэшный» волк, третий год игравший «террориста» на экзаменах в «Щите», растерялся. Такого еще ни разу не было.

– Что-что? А-а… Извините, я не курю. – «бегемот» промямлил это автоматически, одновременно делая какое-то плывущее движение, чтобы обойти меня.

– Стоять! – как можно грознее рявкнул я, прижимаясь к «террористу» всем телом, повернул голову…

Все! «Бегемот» упустил время. Эскорт уже скрылся в лифте, дверцы сомкнулись, замигали цифры проезжаемых этажей.

– Лихо ты меня… – усмехнулся «бегемот», когда я его отпустил: – Молодец! Ну, беги, догоняй, экзамен еще не закончен.

По рации я связался с группой, рассказал про «бегемота».

– Хорошо, восьмой. Поднимайтесь наверх, ждите группу у комнаты 7-59. Обеспечьте безопасность, в комнату не входить, это конец маршрута. Все, конец связи.

Комната семь – пятьдесят девять находилась в самом дальнем конце узкого, извилистого коридора с множеством дверей по стенам. Видимо, здесь находились технические службы Бизнес-Центра. Хуже всего было то, что в метре от нужной эскорту комнаты, на противоположной стороне коридора, располагалась запертая дверь пожарно-аварийного выхода, крашенная серой краской.

Я проверил коридор, кабинеты сотрудников Бизнес-Центра, расположенные по ходу следования эскорта, связался с первым:

– Докладывает седьмой. Все чисто. Слева, не доходя до комнаты 7-59, расположена запертая дверь пожарно-аварийного выхода. Примите во внимание. Конец связи.

Время шло. Я ждал, привалившись спиной к серой поверхности пожарно-аварийной двери, и испытывал сильное беспокойство. Наверняка, ох, наверняка тут эскорт ждет какой-нибудь подвох…

Дальше все произошло стремительно и неожиданно. За моей спиной, в замке серой двери, загремел поворачиваемый ключ, послышались голоса, и одновременно ожила рация.

– Восьмой, мы приближаемся. Доложить обстановку.

– Я восьмой, – тупо сообщил я первому, отступая от двери: – С пожарного выхода в коридор заходят люди. Трое, в спецовках ремонтников, с инструментами и мотком кабеля. Остановите движение эскорт.

– Ты что, парень? – недоуменно спросил меня пожилой мужик, из нагрудного кармана спецовки которого торчала отвертка-тестер.

– Слушатель школы «Щит» Воронцов. – я заступил им дорогу и ткнул себя в пластиковую карточку на лацкане пиджака: – Куда следуете?

– В холл седьмого этажа. У нас вызов, там проводка перегорела… А что тут у вас?

– Ёксель, Петрович, ну ты ваще! Нас же предупреждали, – вмешался в разговор второй ремонтник, молодой белобрысый парень: – Учения у них тут какие-то…

Третий, высокий, худой мужик с узким лицом и мотком провода на плече, спокойно пил из банки «Кока-колу», равнодушно глядя мимо.

«Может, и вправду ремонтники? Света-то на этаже действительно мало, только аварийные лампочки горят», – засомневался я, на всякий случай отступил в сторону:

– Проходите, и заприте дверь.

Пожилой хмыкнул, закрыл дверь, сунул ключ в карман и махнул рукой своим:

– Айда, мужики, не будем мешать!

Троица прошествовала по коридору под мои внимательным взглядом, свернула за угол. Я пошел за ними, проследил, как они вышли в холл и занялись распределительным щитом, скрытым в стене за деревянной панелью, потом включил рацию:

– Первый, восьмой на связи. Трое ремонтников чинят проводку в холле, держу их под наблюдением, пошли пару человек к пожарной двери, и можете начинать движение.

– Восьмой, вас понял. Мы идем. Серега, держи ухо востро.

Двое «дозорных» пробежали через холл, один из телохранителей махнул мне на бегу рукой, а спустя несколько секунд из коридора появился эскорт, но я даже не посмотрел в ту сторону – все мое внимание было приковано к ремонтникам.

– Слышь, парень, а кого это ваши ведут? – обратился ко мне пожилой, зачищая изоляцию на двужильном проводе.

– Занимайтесь своим делом. – отрезал я, в упор глядя на худого, который разматывал моток, снятый с плеча, не расставаясь со своей «Кока-колой».

Эскорт поравнялся с мной, я «вживую» услышал голос Маленьких:

– Восьмой, держи их до моего сигнала. Осталось не много…

Вдруг неожиданно из щита, в котором ковырялся молодой белобрысый ремонтник, сыпанули искры, что-то бабахнуло, раздался громкий вскрик. Я невольно мотнул головой и зажмурился, отвлекаясь, и тут же петля провода, брошенная худым, захлестнула мне ноги.

Я упал, в падении отработанным движением выхватил пистолет, еще не понимая, куда буду стрелять, но было уже поздно: худой, так и не расставшись со своей банкой, одним длинным, стелящимся прыжком оказался возле эскорта, уклонился от одного телохранителя, сбил с ног второго…

«Все! Вот и северный зверь писец пришел… Хана, провалили экзамен!», – эта мысль обожгла меня почище кипятка…

Тем временем Маленьких и еще двое парней надежно «упаковали» клиента, свалив его на пол и прикрыв своими телами, но «упаковка» могла сработать только в случае, если остальные члены «восьмерки» не подпустят нападавших к охраняемому лицу. Сейчас же произошло самое худшее – на пути «террориста» не оказалось ни одного телохранителя.

Вот худой размахнулся, вот яркая красно-белая банка «коки» сорвалась с его руки, устремляясь к «упаковке». Время словно остановилось. Мне даже показалось, что я вижу зависшие в воздухе прозрачно-коричневые капли…

На раздумья времени не было, и я просто вскинул пистолет, поймал медленно, как мне казалось, кувыркающуюся в воздухе банку на мушку и нажал на спуск…

Дд-а-ах!! Грохот выстрела оглушил меня. Срикошетившая пуля вжикнула – и тоненько тренькнуло разбитое окно где-то за спиной. Банка, отброшенная пулей, улетела далеко влево, ударилась о стену, упала и с противным консервным блямканием покатилась, оставляя за собой мокрый след.

Худой, замер там, где стоял, затем медленно повернулся ко мне, покрутил пальцем у виска:

– Ну ёптыть… Ты что, придурок?! А если бы в кого попал?.

На выстрел из коридора выбежали «дозорные»:

– Что тут у вас? Что случилось?

– Да слезьте вы с меня! – послышался недовольный голос клиента из-под «упаковки». Телохранители поднялись, освободив главу экзаменационной комиссии. Он поднялся, улыбаясь, нашел меня глазами, подмигнул, мол, молоток. В холл заходили новый люди, появились «щитовцы» из экзаменационной комиссии, потом быстрым шагом вошел сам Вершанский, огляделся, быстро спросил:

– Все живы?

– Все, Сигизмунд Янович. – подтвердил Маленьких.

– Кто стрелял?

– Я! – громко, громче, чем надо, сказал я, с трудом стягивая с ног тугую петлю провода, и со злостью добавил: – Отражал нападение…

Про себя я уже решил, что этот выстрел закончил мою карьеру телохранителя – ведь я действительно мог застрелить кого-нибудь, да и оружие было применено не по инструкции. По инструкции я обязан был остановить худого, прижать, как давеча «бегемота» в коридоре…

Вершанскому как раз принесли пробитую пулей банку. Он повертел ее в руках, потом негромко спросил у худого «террориста», стоявшего рядом:

– Что, Костя, трудно стало работать?

Тот вздохнул:

– Кто ж знал, Яныч, что у тебя такой ворошиловский стрелок есть. Без него все, проиграли бы твои ребята. Залил бы я «упаковку» «колой», были бы все, как после душа… Как говориться, «были бы, да „бы“ мешает»! Хорошие у тебя кадры, я смотрю, талантливые…

Вершанский покивал, кинул изуродованную банку в урну, хлопнул в ладоши:

– Все, экзамен окончен! Всем отдыхать.

Вечером, позвонив Кате, я с восторгом рассказывал ей подробности экзамена и своего геройского поведения. Катя только вздыхала, переживая за «крутого» мужа, а в конце разговора сказала:

– Сереж, тут Борька твой звонил. Он теперь водителем работает, где-то на Вешняках, машина у него, джип. Так он спрашивал – когда ты приезжаешь? Я, говорит, могу теперь Серегу встретить, на «тачке». Обещал в среду звонить. Что ему передать?

Я при упоминании о Борисе оживился еще больше:

– Передавай ему большуший привет, а насчет встречи… Я приеду в пятницу утром, а на каком поезде, еще не знаю. Скажи Борьке так: «Воронцов позвонит в четверг вечером, скажет поезд и вагон». Если он сможет тебе перезвонить – хорошо, если нет, то ладно, не велика птица, сам доберусь. Да, слушай, Катюха. Мне же после учебы трехдневный отпуск положен. Правда, по закону подлости он как раз на выходные падает, что обидно, но с другой стороны, мы его проведем вместе, что хорошо. Так я предлагаю съездить к Борису. Ты как? Отдохнем на природе, на лыжах походим…

– Ага. – рассмеялась Катя: – Знаю я ваши лыжные походы. Надеретесь опять с Борисом под вечер Ленкиной «непьянки», и будете трепаться про свои дурацкие мужицкие подвиги да про армию… «Кто не был – тот будет, кто был – не забудет семьсот тридцать дней в сапогах»!

– Да нет, ну что ты. – я смутился – Катька попала в самую точку: – Мы так не будем, мы чисто символически.

– Ладно-ладно… – Кате помолчала: – А вообще неплохо было бы съездить, на счет природы ты прав, да и Ленка мне обещала корельскую вышивку показать… Да что сейчас загадывать. Приедешь, и решим. Договорились, Сережа?

– Договорились. Ну, пока.

– Пока.

Блаженно растянувшись на кровати, я мечтал о встрече с женой, предвкушал поездку к Борису, бег на лыжах по ясному заснеженному лесу, вечерние посиделки при свечах… На душе стало хорошо и уютно, особых проблем в жизни не было – завтра последний, теоретический экзамен, в четверг вручение дипломов, и все – ту-ту домой.

С мыслями о том, что жить хорошо, я и уснул…

Экзамен по теории «сдался», как и ожидалось, сам собой, без особых проблем, хотя кое-кому из группы пришлось здорового попотеть – все же вопросики были те еще.

В четверг, явившись в школу при параде, я застал в сборе всех сотрудников «Щита». Преподаватели, инструкторы, начальство сменили неизменные камуфлированые комбинезоны на дорогие костюмы, две женщины – психолог и инструктор по ориентированию, облачились в вечерние платья, в большом зале на третьем этаже накрыли стол для фуршета…

Вершанский, как всегда, подтянутый и очень представительный в смокинге и при бабочке, чем то похожий на Марлона Брандо в роли крестного отца, первым взял слово:

– Сегодня у всех вас, да и у нас тоже знаменательный день. Наша школа выпускает очередную группу телохранителей, внеся тем самым вклад в борьбу с разгулом криминала в России. Все вы, наши слушатели, с этого дня становитесь профессиональными защитниками жизни и здоровья людей, и я хочу, чтобы вы навсегда запомнили три заповеди телохранителя, свято чтимые в нашей школе.

Первое. Клиент, здоровье и жизнь которого вы будете хранить, всегда прав. Он должен стать для вас самым главным человеком, измена которому – несмываемый позор для вас.

Второе. Ваша жизнь отныне в руках Божьих, а это значит, что только Он знает, как и когда она оборвется, а по сему – не грешите по напрасно.

Я оглянулся на сидящих вокруг одногруппников, ожидая увидеть улыбки на их лицах – сам я в Бога не верил… ну, почти не верил, и ожидал, что напыщенные, как мне казалось, слова Вершанского вызовут улыбки, но нет, все парни слушали начальника школы с серьезными и торжественными лицами.

Сигизмунд Янович между тем продолжал:

– И, наконец, третье. С этого часа вы все зарегистрированы в органах госбезопаности, а это значит, что любое ваше противоправное действие будет раскрыто достаточно быстро, не смотря на ваш профессионализм. Поэтому помните – у вас нет права на убийство, вы не «джеймсы бонды», и даже защищая жизнь клиента, вы можете только обороняться. Желаю вам удачи.

Следующим слово взял заместитель Вершанского, Отто Олегович Цугель, возглавлявший экзаменационную комиссию, тот самый клиент, которого охранял эскорт в «Бизнес-Центре».

– Уважаемые коллеги. Сейчас вы получите дипломы, подтверждающие вашу квалификацию, но это еще не все. Каждому из вас школа дарит в подарок «нож телохранителя». Все вы знаете, что это такое… Мы надеемся, что этот нож в будущем не подведет вас так же, как вы не подведете нас, своих наставников и инструкторов.

Цугель по очереди вызывал к себе выпускников щита, вручая каждому диплом, и узкий, изящный нож-универсал, обоюдоострый, пригодный и для рукопашной, и для метания. Все ножи были вложены в кожаные наручные ножны, пристегивающиеся к предплечью левой руки под одеждой.

Всем вызванным Отто Олегович что-то говорил вполголоса, пожимая руку, и когда пришла моя очередь, и я подошел к столу, на котором были разложены дипломы, то услышал:

– Удачи вам, Сергей Степанович. У вас великолепные данные, а от себя я советую вам больше полагаться на интуицию, чем на логику, не лезть напролом там, где можно обойти. Все хорошего!

Всю дорогу от Питера до Москвы я проспал, да чего там – продрых без задних ног. Вчера, после вручения дипломов и легкого фуршета с шампанским мы, всей группой, продолжили «отмечаловку» в уютном баре-подвальчике на Малом проспекте Васильевского острова, и «наотмечались» изрядно.

Из восьми человек шестеро в нашей группе были не питерцами, поэтому вряд ли когда-нибудь нам предстояло встретиться, и неприятность расставания новоиспеченные телохранители, если не сдружившиеся, то по крайней мере «сработавшиеся» за время учебы, залили от всей души. Хорошо, что все еще прошло без эксцессов – публика в барчике была на редкость миролюбивой, и даже метрдотель сидел молча, когда, напоследок, мы спели всей группой «Черного ворона», мягко говоря, громче некуда…

В общем, когда я в половине десятого вечера звонил Кате с вокзала, сообщая номер поезда и вагон, язык у меня еле ворочался…

Как известно, хороший стол – залог хорошего стула, ну, а крепкие напитки – залог крепкого сна. Спал я на нижней полке «мягкого» купе, но не смотря на крепость напитков, всю дорогу сквозь сон слышал грохот колес, и эти ритмичные железнодорожные звуки: «Татах-та-та, татах-та-та!» напоминали мне какую-то диковинную музыку, бравурный марш, который играли множество барабанов, слитно гудящих в мою честь…

Глава четвертая

Где-то в центре Москвы…

… – Это не просто факт вопиющего безобразия, Андрей Эдуардович! Это могло на корню загубить все наше дело. И когда? Сейчас, когда все практически готово, когда ветры перемен уже шевелят нам волосы. Неслыханно. Бардак. Не возражать!

В общем, так: Коновалов – ваш протеже, вам и отвечать. Сегодня же выезжаете в Ленин… А, черт. В Санкт-Петербург, будь он неладен, и решите все проблемы на месте. Коновалова – к едреней фене, в низовые звенья, пусть работает в народе. Это же надо додуматься – превратить наши добровольные первентарии в помесь концлагеря и бериевской «шарашки»?! Да и, к слову, если уж делать такое, то по крайней мере хорошо, а не так – сперва сбежал один, при этом унеся чип, над созданием которого группа работала с весны прошлого года, потом по его следам сбежало уже трое… Вы, Андрей Эдуардович, должны в ножки кланяться Дмитрию Дмитриевичу. Его люди, как всегда, оказались на высоте. Не надо мне ничего говорить. Все! Отправляйтесь туда немедленно, у меня нет желания вас видеть. До свидания.

Теперь с вами, Дмитрий Дмитриевич. Почему увеличение количества низовых структур идет столь медленно? Отсутствие денег не оправдывает вас. В конце концов, у нас есть экономический отдел. Да, усильте. И поскорее. Кстати… По питерскому делу свидетелем проходил какой-то посторонний… Э-э-э… Воронец, кажется. Да, верно, Воронцов! Просто случайный человек? Хорошо, забудем…

И, наконец, генеральная акция. Я получил вашу докладную, из которой следует, что Пашутин вышел на, так сказать, финишную прямую. Информация проверена? Значит, начинаем действовать. Я сам проинструктирую агентов, подготовленных вами для работы с Пашутиным. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль я жду их у себя. Да, и передайте мне личное дело Пашутина, развернутый вариант. Ну, как говориться, с Богом…

Тот, кого называли Учителем, маленький лысый человек с узкой щеточкой усов над тонкой верхней губой, встал из-за треугольного стола, повернулся спиной к собеседнику и нажал клавишу на стене. Сплошной черный занавес бесшумно отъехал, открыв громадное, от пола до потолка, окно. Взгляду открылась величественная панорама ночной Москвы – залитые огнями улицы, разноцветные пятнышки окон жилых домов, розоватые в лучах подсветки ларцы сталинских «высоток», серебренный слиток «Белого дома», медный «котел» главного купола храма Христа-Спасителя, маленький четкий силуэт церетелевского Петра, прозванный в народе Гулливером. Далеко на западе торчал штык-обелиск «Парка Победы», а на севере, еле видимая, угадывалась тоненькая удочка Останкинской телебашни…

– Этой стране… – Учитель кивнул за окно, на город и громадные, темные пространства, лежащие за его пределами: – …Приходит время наконец-то занять положенное ей законами мироздания место в истории человечества. Когда наш замысел будет реализован, когда мы явим человечеству всю мощь русского разума, вооруженного логикой и прагматизмом, вот тогда-то все измениться, Дмитрий Дмитриевич, и мы с вами сможем заслуженно почивать на лаврах. Ну, а пока нам всем предстоит много работы. Генеральная акция потребует от всех нас максимум, вы слышите, максимум сил. Все личное, все постороннее – в сторону. Отбросить, забыть. Цель слишком велика, чтобы путь к ней был оборван по какой-нибудь глупой, эмоциональной, так сказать, причине. Когда мы завершим процесс, именно процесс, я подчеркиваю, движения к ЦЕЛИ, вот тогда и можно будет вздохнуть свободно. А пока – жесткая дисциплина, и еще раз дисциплина. Я не говорю – «как в армии», нам не надо – как, у нас должно быть лучше, строже, четче! Помните об этом…

Учитель на секунду замолчал, потом повернулся к своему неподвижно замершему у стола помощнику, и от проницательных глаз Дмитрия Дмитриевича не укрылся лихорадочный блеск в глазах шефа.

Учитель помолчал, а потом добавил уже другим, спокойным, без визгливых ноток, голосом:

– И вот что – от того, насколько уровень вашей работы будет соответствовать выполнению наших замыслов, настолько же ваша доля лавров будет превосходить долю Андрея Эдуардовича. Подумайте над этим. Я вас больше не задерживаю.

«Андрею Эдуардовичу вы, господин Учитель, наверное сказали то же, что и мне? Помощниками удобнее руководить, если знаешь, что они являются соперниками», – подумал Дмитрий Дмитриевич, но вслух, разумеется, ничего говорить не стал…

***

Руслан Кимович Хосы, президент охранной фирмы «Залп», сидел в позе «алмазный архат отдыхает после праведных трудов» на небольшом восьмигранном татами в углу своего рабочего кабинета. Он предавался размышлениям и сомнениям. Дела фирмы уверенно шли в гору, в столице, среди крупнейших бизнесменов и даже солидных государственных контор, уже начало становиться модным иметь «залповскую» охрану, надежную, прекрасно подготовленную и обученную.

Что же касается Воронцова. Воронцов… Что-то подсказывало Хосы, что с этим парнем у него еще будут немалые проблемы, и про себя он решил бороться за Воронцова до конца – «своих надо беречь»…

Телефонный звонок оторвал Руслана Кимовича от размышлений. Он привычным жестом вытащил из нарукавного кармана камуфляжки плоский пенал мобильника, нажал кнопку:

– Слушаю.

– Руслан Кимович. К вам представители Института Экспериментальной Автоматизации и Приборостроения. Вы им назначали…

– Хорошо, через минуту пусть войдут.

Хосы встал, словно вырос, скатал коврик, сунул его в бамбуковый футляр, убрал ароматические палочки, помогавшие расслаблению тела и духа во время медитаций, сел за стол, сосредоточился. Несколько секунд спустя открылась дверь и в кабинет вошли двое мужчин, оба в дорогих костюмах, грузные и с явной озабоченность на лицах. После обмена рукопожатиями Хосы попросил секретаршу принести чай, и обратился к гостям:

– Слушаю вас.

Слово взял седой, но еще моложавый, в дорогом английском шерстяном костюме, представившейся Шульгиным:

– Я, уважаемый Руслан Кимович, являюсь замом по науке директора нашего НИИ, в настоящий момент – АО «НИИЭАП». Год назад одна очень известная во всем мире фирма, можно назвать ее немецкой или швейцарской, хотя это скорее интернациональный концерн, предложила нам работу над очень интересной темой. Тема, в целях соблюдения и сохранения коммерческой тайны и ряда ноу-хау, закрытая, в чем ее суть, я вам рассказать тоже не могу, хочу только отметить, что до этого мы подобными вещами не занимались, но финансовый кризис нашего института, а проще сказать, полное банкротство, вынудило нас взяться за предложенную работу, так как финансировалась она, что называется, по полной программе, вы меня понимаете…

Нами были привлечены ведущие специалисты, молодые кадры, даже народные таланты, самородки, так сказать, и дело, замечу, к полному моему удивлению, пошло. Естественно, уровень секретности нашей работы предполагает определенную деятельность охранных структур, в частности, охрану и опеку ведущих специалистов. Для этой цели нами был создан Отдел Охраны, сформирован штат отдела, приглашены специалисты… Я, а со мной и ряд работников института полагали, что это излишне, но жизнь нас, к сожалению, опровергла. Пару месяцев назад некоторые специалисты, занимающиеся ключевыми фазами разрабатываемой темы, ощутили на себе пристальное внимание, а затем и давление со стороны некой негосударственной и некоммерческой структуры, которая активно интересовалась не только информацией по теме, но и опытными образцами приборов, изготовленных в наших лабораториях…

Руслан Кимович спокойно слушал говорившего, глядя ему прямо в глаза, и на его медном, непрницаемо-масочном лице не дрогнул ни одни мускул, хотя внутри Хосы уже был вне себя – во-первых, он терпеть не мог словоблудия, а во-вторых, от посетителей разило вчерашним «Хэнесси», тщательно зажеванным какой-то мятной гадостью типа «тик-така»…

Секретарша принесла чай, второй посетитель немедленно и чуть ли не залпом шумно выпил свою кружку, тут же облился потом, довольно отдуваясь. Похмельный зам по науке между тем продолжал:

– Конечно, после этих событий мы усилили охрану нашего НИИ и его сотрудников, используя связи и финансовые рычаги, пригласили даже отставных профессионалов из ФСБ, но тяжелые времена, переживаемые сегодня нашим несчастным Отечеством…

– Короче! – бухнул вдруг ладонью по столу второй, которому крепкий чай, видимо, слегка «поправил» голову: – Он хочет вам сказать, что эти бывшие «гэбэшники» не могут обеспечить безопасность, особенно сотрудникам второго звена, занятым в работе над проектом, а у нас появилась необходимость срочно взять под охрану нескольких работников. Мы навели справки, и нам указали на вашу фирму, как на самую достойную и уважаемую. Вы можете нам помочь?

Хосы улыбнулся, а про себя вздохнул с облегчением – давно бы так, коротко и ясно.

– Сколько телохранителей вы хотите нанять?

Зам по науке поправил очки на тонкой переносице:

– Видите ли, тут вот какой момент – поскольку оказывающая на нас давление организация интересуется не просто информацией, но и напрямую изготавливаемыми опытными образцами приборов, а доступ к ним имеют, и непосредственно с ними работают порядка двух десятков человек, нам бы хотелось…

Второй, обильно потеющий, вновь перебил своего товарища:

– Человек пять-шесть было бы в самый раз. Ну, конечно, если цена нас устроит… И это… Нам нужны не столько телохранители, сколько опекуны. Дисциплина там, и все такое прочее…

Хосу опять улыбнулся, покачал головой:

– К сожалению, вынужден вас огорчить. В данный момент лишь двое телохранителей, так сказать, свободны, и могут быть вам полезны. Что же касается денег… Для более успешной работы наших сотрудников мы практикуем следующую форму оплаты: вы единовременно выплачиваете нам определенную сумму, скажем, порядка ста тысяч долларов за телохранителя, а в дальнейшем уже непосредственно ему платите заработную плату – пять-шесть тысяч в месяц. Естественно, все это оформляется в установленном законом порядке, и хочу вас сразу предупредить – мы защищаем финансовые интересы наших сотрудников. Устраивают ли вас наши условия? Да, кстати, в понедельник прибывает с учебы в школе телохранителей еще один наш сотрудник, так что я могу предложить вам троих…

Представители НИИЭАП переглянулись, потом потеющий буркнул:

– Нам надо посоветоваться. Мы вам перезвоним.

Гости поднялись, сунули на прощание по очереди свои пухлые, потные ладони-подушки и вышли. Хосы усмехнулся, открыл окно, выдворяя из кабинета сивушный дух, взял с подноса тонкую, саксонского фарфора, чашку с чаем, сделал глоток, посмаковал во рту тонкий аромат жасмина, и подумал, глядя в матовую поверхность стола: «Интересно, над чем работают эти конспираторы, если в названии их института есть слова: „экспериментальное приборостроение?“»

Я проснулся от каркающего голоса проводницы:

– Через сорок минут буду закрывать туалет – санитарная зона Москвы. Через сорок минут…

Голос удалялся по коридору. Мысленно пожелав себе: «С добрым утром!», я открыл глаза и блаженно потянулся, весь в предвкушении удовольствий от возвращения домой, встречи с женой, от предстоящей поездки к Борису…

«Интересно, встретит меня Борька? Перезванивал он вчера вечером Катьке или нет? Вряд ли – я звонил ей уже совсем поздно, мало что не в половине одиннадцатого… Ну и ладно, завтра все равно увидимся. Что он там себе за работу нашел, хотел бы я знать?»

Я еще минут десять повалялся в постели, потом встал, оделся, и пошел курить, еле протолкавшись в дымный тамбур через толпу стоящих с полотенцами на шеях в очереди в туалет пассажиров. За мутноватым окном тамбура уже плыли в багровом свете встающего зимнего солнца громады многоэтажек дальних пригородов столицы. Подъезжаем…

Подхватив сумку, я шагнул на перрон Ленинградского вокзала и нос к носу столкнулся с Борисом Епифановым, археологом, бывшим членом полуподпольной группы «Поиск», разогнанной органами осенью прошлого года. Примерно тогда же я познакомился с Борисом, а спустя некоторое время и подружился. В Епифанове мне прежде всего нравилось одно, но очень важное качество – Борис был НАСТОЯЩИМ.

– Здорово, супермен! – Борька подхватил мою сумку: – Похудел, поздоровел, выглядишь молодцом.

– Здорово! Да и у тебя тоже, я слышал, дела пошли?

Мы двинулись по перрону, лавируя в толпе приехавших и встречающих. Сухой, морозный воздух – в Москве лютовала зима, мешал говорить, обжигая горло, но Борис все равно тарахтел без умолку, рассказывая о себе.

С осени, после ликвидации «Поиска», он перебивался в основном случайными заработками, пока, недели три назад, случайно не встретился со своим институтским приятелем, и тот не предложил Борису место водителя в своей фирме, занимающейся страхованием недвижимости.

– Зарплата более-менее приличная – семь сотен грин в месяц. Работы почти никакой – утром развез агентов по Москве, и до шести свободен, вечером собрал, и все. Машину держу у дома, во дворе. Не новая, правда, падла, переобуть бы ее, фильтрА заменить, да шеф, изделие номер два, жмется… Ух, Серега, но все равно машина – зверь! Джипяра, Чероки, ты на таком и не ездил никогда, небось, а?

– Ездил, ездил. – засмеялся я, вспомнив полигон «Щита» под Колпино, где мне пришлось поводить и девятку, и роскошный Кадиллак, и многотонный Краз, и джип Чероки в том числе…

– Тебе сейчас куда? – спросил Борис, когда мы сели в машину и закурили.

– Домой, конечно. Катька сегодня специально отгул взяла, встречает мужа. Мне на работу только в понедельник.

– И что, сразу пойдешь кого-нибудь охранять? – полюбопытствовал Борис, выруливая со стоянки у вокзала.

– Ну почему – сразу, – я с хрустом потянулся в удобном кресле джипа: – Хотя не знаю, может и сразу, если заказ будет… Слушай, Борька, мы тут с Катей решили завтра нагрянуть к вам в гости, ты как, не против?

– Дык наоборот – здорово! Я ж сам хотел вас пригласить. Сегодня Ленка должна приехать… У нас же новость… Я сделал ей предложение, она согласилась. В марте свадьба…

– Ну, созрели наконец, молодцы! – засмеялся я: – Поздравляю.

– Спасибо, – Борис лихо вырулил в левый ряд, и погнал джип на полной скорости, уверенно обгоняя еле тащившиеся по причине гололеда машины: – Слушай, а может, поедем прямо сегодня? Я заскочу за вами вечерком, Ленка приезжает в семь, полвосьмого мы будем у вас?

– Нет, Борь, сегодня я отдыхаю, ты уж извини, я же Катьку не видел месяц. Мы сегодня вдвоем…пообщаемся.

– Ну гляди сам. Я просто подумал, чего вам на электричке трястись. Ладно, завтра, так завтра. Только уж вы давайте пораньше, а то знаю я тебя, засоню…

Я не выдержал, расхохотался в голос – кто из нас двоих действительно любил поспать, так это Борис…

Высадив меня возле дома, заходить Борис категорически отказался:

– Извини, старик, у меня еще куча дел. Значит, до завтра?

– До завтра. Спасибо, что встретил!

– Да пошел ты! Таксистам спасибо будешь говорить! – весело крикнул в ответ Борис, хлопнул дверце, и его джип умчался, вскружив снежную пыль.

Катя встретила меня в умопомрачительном платье, свежая, нарядная, с подозрительно поблескивающими глазами, повисла на шее:

– Господи, наконец-то. Никогда не думала, что месяц – это так долго…

Я не спеша разделся, прошелся по родной квартире, хозяйски отмечая произошедшие за время моего отсутствия перемены.

– Да ладно тебе оглядываться, – рассмеялась Катя: – Небось, голодный? Пошли, я курицу на бутылке сделала, по рецепту твоей мамы, язык проглотишь.

Завтракали, или, пожалуй, обедали долго. Катя, с любовь поглядывая на меня, подкладывала на тарелку лучшие куски, и все рассматривала меня, словно какую-то диковинку.

Впрочем, я действительно сильно изменился за прошедший месяц, и дело тут было даже не в физиологии, не в мышцах, – я словно по другому начал воспринимать окружающий мир, исчезло раздражение на себя и окружающих, противное, липкое чувство ожидания подвоха, а взамен появилась спокойная уверенность в себе, в своих силах и возможностях.

Даже когда мы с Борисом шли по перрону, пробираясь через людскую толчею, я поймал себя на том, что теперь идут через толпу не так, как раньше. Прежде бывало, что злой и раздраженный после работы, я «цеплял» плечом в метро или на улице не в меру ретивых граждан, летящих мне на встречу, получая мстительную радость от таких столкновений, или же ругался сквозь зубы, наткнувшись на застывших посредине людского потока провинциалов с баулами, разглядывающих рекламный щит. Ругался не громко, но унизительно – чтобы рот не раскрывали, лапти.

Сейчас же все изменилось. Я двигался через толпу мягко, уверенно, и при этом совершенно не думал об окружающих меня людях. Натренированное тело словно бы само по себе, без вмешательства разума, уклонялось от столкновений, обходило, лавировало, причем совершенно естественно, не вызывая удивленных взглядов. Я словно пронзал толпу, как спица – клубок шерсти, и там, где раньше я бы весь извелся, психуя по поводу собственной и чужой неуклюжести, теперь мое сознание оставалось совершенно спокойным…

После обеда, за чаем, я рассказывал жене о своей учебе. Катя только охала да ахала, чаще всего притворно, подначивая меня, когда слышала о жестоких спаррингах, гонках на выживание, или контактных тренировках типа «один против всех».

Слегка осоловев от еды и умиротворенного домашнего покоя, я начал было клевать носом – все же последствия вчерашней «отмечаловки» еще сказывались, да и вообще, месяц, проведенный вне дома, в трудах и «битвах», требовал отдыха.

– Кать, ты извини, я пойду прилягу, – еле ворочая языком, пробормотал я.

– Конечно, конечно, Сережа. О чем разговор. Пойдем, я тебе уже постелила.

Бухнувшись в мягкое, хрусткое лоно кровати, я блаженно развалился на свежих простынях, закрыл глаза, почувствовал рядом теплое, по девичьи гибкое тело жены, обнял мягкое, родное плечо, прижал Катю к груди… Н-да-а… Какой уж тут сон, если любящие друг друга люди месяц не виделись!

На следующее утро, в морозной, наполненной паром людского дыхания электричке, Катя, из-за ста надетых для тепла одежек похожая на продавщицу-лотошницу, сказал мне, кутавшемуся в бушлат:

– Ты знаешь, сейчас, когда я вспоминаю, как я ушла от тебя тогда, в августе, я иногда ловлю себя на мысли: «Господи, какой же я бываю дурой». Ты меня любишь?

Я посмотрел в теплые глаза жены, чмокнул их по очереди, погладил рукой Катину руку:

– Больше жизни…

Борис с Леной встречали гостей на платформе станции, оба упакованные в тулупы, краснощекие и веселые.

– Ну вы, блин, даете! – словами генерала Михалыча из «Особенностей национальной охоты» поприветствовал нас Борис: – Мы уже пятую электричку встречаем, замерзли все. Пошли быстрее. Кстати, Серега, запиши номер моей мобилы, хватит, пожили без связи…

Мы, на ходу переговариваясь, поспешили через заснеженный лес к дому Бориса, где его сестра, Света, уже поджидала всю компанию с полным столом всяких разносолов.

За обедом, подождав, пока все насытятся, Борис с Леной «официально» объявили о своей будущей свадьбе. Под это дело я достал предусмотрительно захваченную с собой бутылку шампанского, бахнул в потолок пробкой. Выпили за счастье нарождающейся ячейки общества, посидели, поболтали…

Часа в два решено было идти в лес, жечь костер и дышать свежим воздухом. Только там, на поляне, под заснеженными соснами, я понял, насколько отвык в мрачноватом далеком Питере от простых радостей жизни, от светлого, морозного леса, солнца на синим небе, жаркого костра, вокруг которого подтаивал снежок, от общения с друзьями.

В дом вернулись уже под вечер, когда опустившееся светило положило на снег длинные сиреневые тени. Все с аппетитом, нагулянным на морозе, поужинали, и отправились на второй этаж, в просторную мансарду, где жил Борис, отдыхать.

Когда я был здесь в последний раз, мансарда выглядела так, как всегда – полки с книгами, археологические находки, множества керамики, по которой Борис специализировался, боксерская груша, словом, типичное жилище одинокого, молодого, в меру интеллигентного холостяка.

Теперь все изменилось. Чувствовалось, что здесь поселилась женщина, и не просто женщина, а Лена, художница, дизайнер, рукодельница. Голые стены заполнили картины. Я увидел знакомые пейзажи Корьёво, темные еловые леса, глинистые косогоры, низкие тучи, серые деревенские домики… Было тут и множество натюрмортов, напротив, наполненных светом, радостью, написанных яркими, сочными цветами.

Широкую кровать Бориса, отныне – супружеское ложе молодоженов, украшало огромное, расшитое Леной вручную покрывало такой красоты, что Катя только ахнула, всплеснув руками – ну надо же.

Вышивки, макраме, какие-то коряжки, маски из коры и птичьих перьев, расшитые занавесочки – положительно, комната Бориса теперь больше напоминала зал художественного салона. Неожиданно я заметил в углу старинную, темную от времени икону и зеленый огонек лампадки перед нею. Эту икону, Богородицу с Младенцем, я уже видел, дома у Лены, в Корьёво. Раз переехала икона, логично было предположить, что назад художница уже не вернется. Я хотел было спросить об этом, но меня опередила Катя:

– Господи, Борька, Ленка, красота-то у вас какая. Не то что у нас – все стандартно и утилитарно. А как же Ленин дом?

– Да продали мы его, – улыбнувшись, махнула смуглой рукой художница: – Вчера последний раз в нем была, в своей обители тоски и одиночества.

– Много денег выручили? – поинтересовался я, прикидывая, что за Ленину развалюху в далеком Корьёве, куда она убежала пару лет назад после развода с мужем, горячо любимым, но променявшим ее на богемную круговерть с иглой в вене и кокаином на усах, больше тысячи долларов никто не даст.

– Да, спасибо Борьке, аж целых полторы тысячи долларов выручили, – опять улыбнулась Лена: – Он у меня, оказывается, записной коммерсант, расклеил кучу объявлений, разослал во все газеты, мол, продается прекрасный деревенский дом конца прошлого века в экологически чистом уголке Смоленьщины, рядом лес, река, грибы-ягоды, и так далее.

– Ну, а что, неправду, что ли, написал? – притворно надулся Борис, одновременно подмигивая мне – знай наших.

– Правду, правду. – махнула рукой Лена, зажгла свечи в причудливых, витых бронзовых канделябрах, изображавших каких-то лесных чудищ: – Теперь хоть есть деньги на свадьбу, венчание…

– Ой, вы венчаться будете? – удивленно вскрикнула Катя: – А мы с Сережкой вон невенчаны живем… Ну, так мы и в Бога вроде не верим.

– Значит, ваше время еще не пришло, – серьезно и веско сказал Борис.

За бутылочкой Лениной «сливянки», готовить которую она была большая мастериться, засиделись за полночь. В один момент наладились было танцевать, Борис врубил музыку, но снизу прибежала заспанная Света, старшая Борькина сестра, со сна грозно шикнула на всю компанию – ополоумели, полночь на дворе, детей перебудите. А потом сама присела к столу, включилась в разговор, интересно же.

Разговор и в самом деле зашел об интересном – Катя рассказывала про «Клуб интеллигенции», в который она ходила уже несколько недель вместе с подругами по работе.

– Вы не представляете, как там здорово. Я раньше всегда смеялась над теми, кто по всяким клубам, кружкам, секциям ходил, думала – людям просто дома делать нечего. А оказалось… Туда приходишь – и как будто в другой мир попадаешь. Нет, не в другой – в свой! Все улыбаются, все тебе рады, у каждого найдется доброе слово. И поговорить можно обо всем, что тебя интересует. А Наставник всегда поправит, подскажет, как можно решить твои проблемы по-другому, на научной основе… Он, кстати, говорит, что люди, у которых центры интеллекта в мозгу пробуждены, или уже находятся в работоспособном состоянии, могут моделировать и управлять своей жизнью по собственному разумению.

Первым недоверчиво хмыкнул, понятное дело, я:

– Ага, знаю я эту научную основу. Трепология сплошная, и все. А вообще, с какой целью проходят эти ваши сборища? И кто это все спонсирует? И зачем? Катька, а хаббардизмом или иеговистами там не припахивает, часом?

– Да ну тебя, Сережка. Ты – серый обыватель. «Кто, зачем, почем?» Никто не спонсирует, инициатива работников ДК Строителей…

– Это ты в такую даль ездишь? – удивилась внимательно слушавшая Катю Лена.

– Не такая уж и даль. Сорок минут на метро. – моя женушка махнула рукой: – Да ну, что вы, как дикие, набросились. Ведь насчет моделирования жизни – все правильно. Только инерция мышления, традиции и предрассудки, которые есть в нашем обществе, мешают этому. Нет, ну что вы улыбаетесь, ведь правда, не для кого не секрет, что умный человек в нашей стране затуркан, забит и унижен. У нас даже ругаются так: «Че, больно у-умный?», как будто это стыдно…

– Ага. – кивнул я: – Было это все уже:

Дураком быть выгодно,

Но только вот не хочется,

Умным вроде хочется,

Да кончиться битьем.

У природы на устах

Коварное пророчество,

Может быть, когда нибудь,

К среднему придем.

Булат Шавлович покойный, по-моему, еще в пятидесятых написал…

– Я чего-то не пойму, – буркнул Борис, разглядывая свои руки: – Ну, собираетесь вы там, и что? Разговоры разговариваете? Так мы и тут можем поговорить… А так – что они там с вами делают?

– Да ни-че-го. Ты прав, мы там просто – общаемся. Друг с другом, между собой и все вместе. В наше время нормальному человеку, загруженному всякими комплексами, задавленному бытом, работой, безденежьем, где найти знакомых, да не собутыльников вон, как Витька Сережкин, а людей СВОЕГО уровня?

– Так в ваш клуб что, только с высшим образованием принимают? – спросила Света, кутаясь в халат.

– Ну что вы, Светлана! – горячо воскликнула Катя: – Всех желающих. Приходи, ищи себе друзей по интересам, общайся. Наставник с тобой поговорит, подскажет, кто может тебя заинтересовать, а не хочешь – ищи сам, полная свобода выбора. Вот вы, Света, очень бы даже понравились нашим клубовцам. Интеллигент – это вовсе не тот человек, кто получил высшее образование или работает в науке или искусстве. Интеллигент – это человек мыслящий, понимающий, интересующийся, именно так это слово переводиться с латыни. Я же говорила про центры мозга. Они за все и отвечают – кто умеет думать, а кто – так, живет по инерции…

– Я сомневаюсь, а значит – мыслю, – излишне серьезно проговорил Борис, помолчал и еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, солидно добавил: – Сунь Ци, китайский нищий и философ…

Слушал я Катю, – и удивлялся. Я знал свою жену уже восемь лет, семь из них прожил с ней под одной крышей, бок о бок, но и не предполагал, что Катерина, всегда спокойная и рассудительная, может быть такой пылкой, красноречивой и уверенной в себе.

«Что же это за „КИ-клуб“ такой? Надо бы как-нибудь разведать…», – подумал я про себя, а Катя, словно подслушав его мысли, как раз заговорила об этом:

– Ребята, чем разговоры говорить, давайте, я вас свожу в наш клуб. А что? К нам иногда целыми фирмами приходят, сперва из любопытства, а потом многие и остаются. Давайте договоримся, когда, во сколько, и сходим.

– Ну, я не знаю… Можно было бы… Почему бы и нет? – замямлили все, и только Светлана решительно махнула рукой:

– Нет, старая я уже по клубам мотаться. И не уговаривай, Катюша, не надо. Ладно, молодежь, сидите, я спать пошла.

– Нашла молодежь. – фыркнул в спину сестре Борис: – Я-то тебя всего на пять лет младше. А Серега – на три.

– Все равно молодежь. – ехидно откликнулась Света уже с лестницы: – Пока детей нету – мо-ло-дежь!

Улеглись мы далеко за полночь. Катя сразу уснуло, а мне, не смотря на поздний час и выпитый «для сна» стаканчик «сливянки», не спалось.

Лежа под свежим, пахнущим морозом, пододеяльником, я смотрел в чуть блестящий в темноте деревянный потолок, и блаженствовал. Редко, крайне редко в жизни человека выпадают вот такие минуты полного, безграничного блаженства, когда нет особых проблем, когда неприятности, если они и были, ушли в прошлое, а впереди только будоражащие кровь перспективы…

Я лежал и тихо радовался от того, что у меня прекрасная, любящая жена, что у нас будет ребенок, причем не просто ребенок, а здоровый, счастливый, умный карапуз – в этом я не сомневался.

Еще у меня есть замечательные, верные друзья, и наша дружба проверена в тяжелых испытаниях. Есть и работа – не сказать, чтобы очень уж любимая, но – интересная и нужная, на которой я чувствовал себя на своем месте, и где мне было по силам, говоря Эзоповым языком, побороть конкретного демона зла.

Вместе с демоном зла из памяти всплыло одно из первых занятий по физической подготовки в спортзале «Залпа», которое проводил Хосы – тогда Руслан Кимович прочел им краткую лекцию, или, скорее, просто рассказал про древнекитайскую школу «потерянного следа», адепты которой считали главной своей духовной задачей борьбу с некими демонами зла, не важно, как, но мешающим нормальной жизни людей.

Демон зла мог предстать грабителем на ночной дороге, и суховеем на крестьянских полях, и волной цунами на побережье, и армией иноземных завоевателей. Иерархи школы «потерянного следа» тратили десятки лет на просчет всех возможных обличий демона зла, и на поиски способов борьбы с ними. Школа «потерянного следа» стремилась к великому совершенству мира, которое могло быть достигнуто только в великой борьбе со злом…

Конечно, сейчас, на рубеже веков, когда от «потерявших следа» осталось только название да несколько сотен иероглифов в древних рукописях, становилось понятно, какую утопическую задачу ставили они перед собой, но я вдруг ПОНЯЛ, что на самом деле стремились «потерявшие след» к тому, чтобы все люди на Земле, каждый на своем месте, боролись со своими демонами зла, и в этой борьбе обретали счастье…

Глава пятая

В понедельник я встал пораньше и явился в офис «Залпа» едва ли не вместе с уборщицами – очень хотел посидеть в компьютерной, в одиночестве погонять виртуальных противников по запутанным лабиринтам третьего «DOOMа», а заодно подумать, навести, так сказать, порядок на чердаке…

Однако о моем приезде все уже давно знали, и только я включил тренировочный «Пентюх» и вставив лазерный диск в CD-ишник, как появились сменившиеся с ночи охранники офиса с шутливыми поздравлениями и пожеланиями, потом повалили «дневники» – «залповец», прошедший курс обучения в школе телохранителей, пользовался в фирме почетом и уважением.

За разговорами, рассказами, шутками и дружескими подначками прошло время, и когда меня отыскала секретарша президента фирмы, я уже несколько подустал от трепотни коллег.

– Воронцов, вас срочно к себе Руслан Кимович.

– Хорошо, иду, – я кивнул, одернул камуфляжку и отправился к шефу.

Руслан Кимович встретил меня своей обычной восточной улыбкой, кивнул в ответ на приветствие:

– Здравствуй, здравствуй, Сергей Степанович. Ну, как учеба?

– Да нормально, Руслан Кимович.

– Устал?

– Да не особо, готов приступить, так сказать, к обязанностям…

Хосы покивал, словно задумавшись:

– Плохо, что не устал. Или в «Щите» учить стали хуже? Какой у тебя общий бал за экзамен?

– Девяносто семь! – не без гордости сказал я, и выложил на стол свой диплом.

– Ого! – удивленно вскинул бровь Руслан Кимович, встал из-за стола подошел к мне, окинул взглядом и вдруг нанес молниеносный удар левой рукой, целясь в живот.

Я среагировал практически мгновенно, поставив блок, одновременно убирая тело из-под удара, но полностью нейтрализовать выпад Хосы, мастера русбоя и специалиста еще по доброму десятку различных видов единоборств, конечно, не смог, хотя и существенно ослабил силу удара.

– Неплохо, неплохо, – всегдашняя улыбка вновь заиграла на лице шефа: – Видать, Сигизмунд не зря тебя хвалил. А что за история там была с каким-то выстрелом на экзамене?

Я отлично понимал, что Хосы, приятелю начальника «Щита» Вершанского, давно все известно, и шеф просто хочет услышать собственную, мою, авторскую, так сказать, версию. Ну что ж, хочешь – слушай…

После моего рассказа Руслан Кимович посерьезнел, пожал мне руку, жестом указал на стул, мол, присаживайся, сам занял свое обычное место:

– Что хочу сказать? Сергей Степанович… Молодец! В экстремальной ситуации максимально использовал то, чем лучше всего владеешь. Значит, не зря мы тебя отправляли на учебу, не зря вкладывали деньги… Ну, а теперь о деле…

Я внутренне собрался, прикидывая, о каком деле хочет повести речь руководитель «Залпа», а Руслан Кимович между тем продолжил:

– К нам поступил заказ от одного «богатенького» НИИ на группу телохранителей для опеки нескольких сотрудников, как они говорят, «второго звена». Что-то они там наизобретали на заказ, что-то такое, чем сильно заинтересовалась некая организация, то ли наша, то ли зарубежная… Может, конкуренты, промышленный шпионаж, или криминал какой… Не знаю. Но как я понял из слов руководителей НИИ, они работают в этом направлении, выясняют, кто их теребит, а от нас требуется обеспечить охрану, вернее, опеку клиентов… скажем, на ближайшие два месяца. Ты как, готов?

Я посмотрел в глаза шефа, потом кивнул. Хосы весь буквально разъехался в улыбке, глаза совсем исчезли, превратившись в узкие щелочки:

– Это хорошо, что готов. Вообще-то мы обычно только что прибывших из школы сразу к самостоятельной работе не допускаем, прикрепляем к уже работающему телохранителю, так сказать, на стажировку, но тут обстоятельства просто вынуждают нас пойти на риск и отправить тебя в свободное плавание. Нет у нас сейчас свободных людей, каждый человек на счету. Да и дело, между нами говоря, плевое. Твой клиент – старший научный сотрудник, где-то твой погодок, к тому же холостой, возни с ним не будет. Встретил, сопроводил на работу, проторчал с ним в этом их НИИ, вечером проводил домой. Машину выделяет институт, оклад твой пока – три тысячи долларов, договор у нас с ними, как я уже говорил, на два месяца. Ну, договорились?

Хосы встал, протянул руку:

– Желаю удачи, телохранитель.

Здание НИИЭАП, расположенное недалеко от Трубной площади, смотрело фасадом на Садовое, и за окнами кабинета директора шумел нескончаемый поток машин.

– Сергей Степанович, хочу вас предупредить, что Пашутин – человек со странностями. – директор института Феоктистов встал из-за стола, прошелся, протирая руки носовым платком: – Вы извините, я волнуюсь – за всю мою жизнь это первый случай, когда нам приходится прибегать к помощи телохранителей для защиты наших сотрудников.

Отставной полковник КГБ Урусов, возглавляющий Отдел Охраны НИИ, крупный, пожилой, слегка обвисший от кабинетной работы, покивал головой, добавил:

– Вообще, система охраны режимных институтов, сложившаяся за последние сорок лет, сбоев обычно не давала. Но сейчас… Бардак, мать его… Короче, кто-то, настойчиво пытается овладеть любой информацией по разрабатываемой институтом теме. При этом я вынужден признать, что мы пока бессильны что-либо сделать, и это просто чудо, что еще никто из работников НИИ не пошел на сотрудничество. Я не сомневаюсь в ваших людях, уважаемый Виктор Петрович, но человек слаб, времена сейчас тяжелые, а предложения нашего противника, да, да, именно противника, очень заманчивы.

Феоктистов вздохнул:

– Противник – это вы загнули, но насчет заманчивости… Сергей Степанович, чтобы вы знали – начальнику отдела теоретических разработок, доктору наук, было предложена купчая на трехэтажный дом с лифтом и бассейном в одной из стран Центральной Европы, пятьсот тысяч долларов ежегодного дохода и работа по профилю в ведущих институтах мира. Вот так, не больше, ни меньше.

Я пожал плечами:

– Так может быть, это просто блеф?

– Блеф?! – буквально взвился Урусов: – Мы, я имею ввиду своих бывших коллег, тщательно проверяем каждое сообщение. Все подтверждается, в рот его трах-тибидох! К сожалению, законы некоторых зарубежных стран, скажем, Швейцарии, строго охраняют тайну личности вкладчиков частных банков, иначе этот Некто, или – «Никто», как он представляется, давно бы был у нас в руках. Все – реальность. И дома, и деньги, и то, что мы до сих пор не можем даже засечь, откуда звонят сотрудникам института. Я, между прочим, подавал начальству, ну, в фирму-заказчик, рапорт о необходимости временно заморозить работу над проектом, потому что чувствую – захоти этот Никто перейти к решительным действиям, мои люди вряд ли смогут ему помешать. А вы говорите – блеф…

Директор института нетерпеливо забарабанил пальцами по полированной поверхности стола:

– Вернемся к Пашутину. Я уже сказал – он человек со странностями. Достаточно молод, талантлив, к науке вообще, и к своей работе в частности подходит исключительно творчески, в обычной жизни рассеян, несобран, что называется, чудак. Поэтому, Сергей Степанович, у меня к вам просьба – не давите на него без крайней нужды. Постарайтесь быть как можно незаметнее. Ну, не висите над ним, словно дамоклов меч: «Это – нельзя, то – не велено!» Пашутин работает над материальным воплощением одной из важных составляющих проекта, ему нельзя мешать – нас поджимают сроки. Я очень надеюсь, что все эти звонки, послания, предложения так и останутся лишь нематериальными проявлениями, и все в будущем сложиться нормально…

– Вашими бы устами… – проворчал Урусов, повернул свою крупную голову с гривой седеющих волос ко мне: – От себя хочу добавить: в случае малейшей активизации этого Никто – сразу ко мне. Вы – частное лицо, так сказать, наемник, варяг, к вам и вашим коллегам мы вынуждены были обратиться не от хорошей жизни, иттиё мать… Не обижайтесь, но в случае чего я подтяну профессионалов, то есть ребят со своей бывшей работы, пусть они заниматься своим прямым делом. Договорились? И еще… Виктор Петрович, простите… Воронцов, будьте с этим… м-м-м, чудаком на букву… Ну, построже, короче. Все, с Богом! Инструкции вы получили, и вот еще что: будьте, как говориться, бдительны, и не только на улице, но и здесь, в стенах института. У нас есть подозрение… Впрочем, неважно. Всего доброго, надеюсь, мы сработаемся.

Я кивнул, встал, попрощался, прошел через приемную в коридор, и отправился в лабораторию, где трудился Пашутин – работа началась.

Последние, недосказанные слова полковника Урусова зародили в его сердце тревогу – что имел в виду бывший «гэбэшник»? «У нас есть подозрение…» Какое подозрение? Что кто-то из сотрудников НИИЭАП тайно принял предложение и продал свою часть информации? Или подозрение, что кто-то в самом институте – «засланный казачок»? Или что люди «господина Никто» в случае чего могут предпринять попытку проникновения в здание института? Или все сразу?

Ответов на эти вопросы у меня, естественно, не было… Да и не хотел я, честно говоря, их получать, вот нисколечко не хотел!

***

Игорь Пашутин проснулся утром в очень плохом расположении духа. Виной тому было несколько причин:

Во-первых, прибор, над которым он, Саня Кох и два их лаборанта бились уже четыре месяца, хотя и работал, но выдавать расчетные параметры явно не спешил, и что нужно было сделать, чтобы заставить упрямое «железо» подчиниться, Игорь не знал, не знал абсолютно, до головной боли, до отчаяния, чуть ли не до слез.

Во-вторых, неделю назад в его квартиру впервые позвонил этот дурацкий «господин Никто», и с тех пор звонит регулярно, присылает на адрес электронной почты Пашутина через «Интернет» сообщения, достает звонками на работе, а эти дундуки из Отдела Охраны института до сих пор не могут вычислить, кто он и откуда.

«Объект постоянно меняет дислокацию, а для телефонной связи использует аппаратуру не серийного образца, врезаясь в линии совершенно автономно…», – вспомнил Пашутин обрывок разговора в кабинете директора.

И, в третьих, сегодня у него, безвестного старшего научного сотрудника, должен был появиться свой, личный телохранитель, причем Игорь уже заранее испытывал неприязнь к этому человеку – воображение рисовала образ тупого, гориллоподобного качка с бритым затылком и пистолетом под мышкой, который всюду будет таскаться за Пашутиным, совать свой нос в его дела, пробовать суп в столовке, прежде чем Игорь соберется его есть, и утробно ржать, глядя по видику фильм «Тупой и еще тупее тупого»…

Игорь встал, с тоской окинул взглядом свою комнату, стол посредине, гору бумаг с расчетами, над которыми он просидел вчера допоздна, пустую пачку «Кэмела», чертыхнулся и отправился на кухню ставить чайник, и заодно – стрельнуть у соседки Элеоноры Тимофеевны, пожилой театральной кассирши, сигаретку. Курить хотелось неимоверно. Н-да, скверное утро.

Пашутин занимал одну комнату в большой, вечно ремонтируемой коммунальной квартире старого московского дома на Чистопрудном бульваре. Жизнью своей он в общем был доволен – работа интересная, денег хватает, перспектива роста налицо – если они вовремя закончат проект, шеф обещал место завлабораторией, с жильем порядок – близко от работы, а одна единственная на протяжении вот уже трех лет соседка, покладистая, хотя и нудновато-болтливая дама, которой было наплевать на все на свете, кроме ее обожаемого театра, скорее облегчала, чем усложняла бытие Пашутина.

Элеонора Тимофеевна была одинока, и Игорь для нее являлся достойным объектом материнской заботы. Сам Пашутин, в свое время не женившийся не то, что бы из глупой принципиальности, а скорее из-за полного непонимания, зачем вообще ему нужна жена, теперь вообще махнул на себя рукой – появиться в доме женщина, и на нее придется тратить время, деньги, силы, начнут постоянно пропадать со своих мест бумаги, книги, приборы, появляясь потом в местах совершенно неожиданных, а супруга будет ходить следом и вопить тонким, противным голосом, что она наконец-то навела в доме порядок, а он, олух, опять все раскидал. Почему-то Пашутин представлял себе брак именно с этой стороны, и ни с какой другой…

Соседки не оказалось дома, наверное, ушла по магазинам, и Пашутин, поставив чайник на горелку и в тайне презирая себя, осторожно, чтобы не испачкаться в пепле, залез пальцами в закопченную баночку из-под «Нескафе», служившую пепельницей, и вытащил здоровенный чинарик «Житанес» с ободком бордовой помады на фильтре.

Большой, коричнево-рыжий таракан выполз из черной дыры вентиляционной отдушины на крашеную синей, казенной краской стену, пошевелил усами, огляделся, и шустро побежал сверху вниз, наискосок, явно нацелив свой маршрут на серую мойку с горой грязной посуды.

Жадно затягиваясь, с блаженством выдыхая колючий, сизый дым, Игорь стоял и смотрел на голубое пламя горелки, размышляя и прикидывая, стоит ли сегодня попробовать, как советовал вчера Саня Кох, увеличить напряжение в блоке наводки, или лучше в очередной раз принципиально изменить схему компоновки Прибора, вставив еще один, собирающий излучение, контур.

Окурок обжег Игорю губы, он с досадой швырнул его в открытую форточку, и побежал к себе в комнату – забить в компьютер только что пришедшую на ум мысль.

На работу Пашутин опоздал, но это его ни сколько не пугало, как и то, что забытый на плите чайник выкипел, и спасти распаявшуюся посудину не удалось, хорошо, хоть газ не потух.

Зато в кармане пальто лежала дискетка с расчетами, которые, как он надеялся, наконец-то помогут обуздать непокорный Прибор. Кроме того, шеф на том историческом собрании четыре с лишним месяца назад прямо сказал: «Мы – не завод, и вводить в институте казарменную дисциплину я не собираюсь, главное для меня – результат, готовый продукт на выходе. Вы можете опаздывать, вы можете уезжать на дачу или к черту на рога, если вам там лучше думается, но если к установленному лично для вас промежуточному сроку ваш этап работы не будет сделан, вы просто автоматически покидаете институт, причем навсегда».

«Хороший человек – шеф», – выпрыгивая из трамвая, на ходу размышлял Пашутин: «Не то что этот Шульгин-Балалайка. И почему у толковых директоров НИИ в замах по науке обычно не просто бездари, но еще и интриганы, и болтуны, к тому же? Кстати, и с точностью до наоборот – если зам по науке умница, то директор – полное дерьмо». Мысли Игоря постепенно опять вернулись к Прибору.

В том проекте, над которым вот уже пятый месяц работал весь их институт, Пашутинскому прибору отводилась если не ключевая, то, безусловно, одна из заглавных ролей. Уровень допуска Игоря не позволял ему быть посвященным во все тонкости, но он подозревал, что Прибор должен был выполнять ту же функцию, что и прерыватель-распределитель, а по народному – «трамблер», в двигателе внутреннего сгорания – вроде и штука невеликая, а машина без нее ни за что не поедет…

Показав на проходной пропуск, Пашутин проскочил раздевалку-гардероб на первом этаже, где на изогнутых никелированных дугах сиротливо висели под охраной бдительной бабули-вохровки несколько дубленок командировочных из регионов – свои раздевались по лабораториям, так надежнее и сувереннее, особенно если учесть, что гардеробщица славилась отвратным характером… Игорь по лестнице, не дожидаясь лифта, взлетел к себе, на четвертый этаж, и замер, словно споткнувшись…

В коридоре, перед входом в блок, у турникета, Пашутин вдруг увидел худощавого, подтянутого парня с немного хмурым лицом, в костюме, при галстуке, курившего над урной у окна.

«Кто это такой, интересно? На командировочного не похож, да их у нас в блоке и не бывает, может быть, новый сотрудник? Небось, протеже Балалайки», – на ходу подумал Игорь, и притормозил, чтобы стрельнуть сигарету – купить курево по дороге он так и не успел, занятый мыслями о своем Приборе.

– Извините, сигареткой не угостите? – Игорь сделал в воздухе движение рукой, изображая жестом процесс курения…

***

…Я кивнул, вытащил из кармана пачку «Мальборо-лайт», протянул зажигалку, дождался, пока мой пока еще не знакомый охраняемый объект, удивительно непохожий на фото из собственного личного дела, прикурит, потом спросил:

– Пашутин Игорь Львович? Я не ошибся?

– Д-да… А откуда вы догадались? – несколько растерялся Игорь. Пришлось улыбнуться:

– В вашем блоке все сотрудники уже на местах, чужих, как мне сказали, здесь не бывает, а такой рыжий, высокий по секрету шепнул мне, что вы часто опаздываете. Я ваш телохранитель. Моя фамилия Воронцов, зовут – Сергей Степанович, можно просто Сергей. Будем знакомы?

«Вот тебе и дебил с бритым затылком. А „шепнул по секрету“ – это Санька, конечно, засранец», – подумал про себя Игорь, протянул руку, и не нашел ничего лучше, как спросить:

– А где же ваш пистолет?

Я вновь улыбнулся, на этот раз от души, выкинул окурок в урну, отвел полу пиджака:

– Кобура скрытого ношения. Да вы не волнуйтесь, Игорь Львович. Все будет в порядке.

– Не-е надо называть меня… по отчеству. Мы же с вами… ровесники, наверное? – Пашутин, увидев вороненый «затылок» пистолета в кожаной кобуре у меня подмышкой, как то сразу, резко, удивительно четко и явственно ощутил – все, игры кончались, теперь его действительно охраняет человек с пистолетом, а это значит, что кто-то очень хочет его, Игоря Пашутина… Что с ним хочет сделать этот самый «кто-то», Игорь еще и сам не знал – все предложения «господина Никто» в основном сводились к посулам крупных денег, интересной работы по профилю за границей, и предложений встретиться и «оговорить детали».

До этого подобные же предложения, а затем и угрозы в случае отказа оказаться на том свете, получили и ведущие специалисты НИИ, и их еще месяц назад начали опекать бывшие профессионалы из спецслужб – протеже начальника ОО… Теперь пришла очередь Игоря.

***

Телохранитель особо не мешал Пашутину – сидел себе в сторонке, на стульчике, читал какую-то беллетристическую белиберду из новых, с яркой обложкой и скудным содержанием, изредка поглядывая по сторонам внимательным взглядом своих желто-зеленых, каких-то немного звериных глаз, и со временем Игорь перестал его замечать.

Да и как было отвлекаться, если наконец-то, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, Прибор начал выдавать параметры, близкие к заданным! Идея с улавливающим контуром, вкупе с предложенным Санькой Кохом увеличением напряжения дали таки результат. На экране жидкокристаллического дисплея компьютера – излучения обычных мониторов сбивала настройку Прибора, вырисовывалась кривая, почти совпадающая с заданной. Так, кое-какие подчистки, а в основном…

– Саня, давай график на печать, и я полетел в отдел сведения. Вечерком предлагаю отметить.

Кох, рыжий, худой, конопатый и нескладный, весело кивнул, пробежался длинными, ловкими, веснушчатыми пальцами по клавишам, принял на выходном лотке принтера несколько листков бумаги с цветными загогулинами кривых, сунул их Игорю:

– Давай, ни пуха…

– К черту! – бросил на ходу Пашутин, схватился за дверную ручку, и краем глаза заметил, как за спиной выросла тень телохранителя.

«Ну и пусть. В конце концов, у него такая работа. У меня – своя, у него – своя. И он мне не мешает. Не мешает!», – подумал Игорь, и заспешил по коридору к лифту – в отдел сведения можно было попасть только на лифте, снабженном видеокамерой, чтобы охрана в холле видела, кто к ним поднимается…

***

…Я спокойно следовал за клиентом, у которого, видать, в одном месте было шило – Пашутин чуть ли не бегом мчался по коридору, да и в лифте весь извертелся, нервно теребя в руках папку с графиками.

«Видать, чего-то получилось у „паяльников“», – подумал я и ощутил укол зависти – конечно, мой родной проектный институт, оставленный еще прошедшим летом по причине полного отсутствия работы, не занимался такими секретными вещами, как НИИЭАП, но, едва я попал сегодня первый раз в лабораторию, где работал Пашутин, как знакомый, ни с чем не сравнимый запах разогретой канифоли, припоя, кислот и подгоревшего на плитке кофе словно бы вернул его на несколько лет назад, в родной отдел, окунул в рабочую атмосферу, когда вечером едешь домой с законным удовлетворением – сегодняшний день был прожит не зря.

Пашутин выскочил из лифта, едва открылись двери, чуть не сбил с ног какую-то полную даму бухгалтерской наружности, и устремился по коридору, на ходу улыбаясь от распиравшей его гордости.

Про себя отмечая расположение коридоров и комнат – пригодится в случае чего, я старался не отставать от Игоря. Отдел сведения находился в самом конце коридора, за углом. Стол, за которым сидел охранник, остался в лифтовом холле, и отсюда не просматривался. Только видеокамеры под потолком контролировали коридор, и мне подумалось, что будь я начальником охраны института, я посадил бы здесь еще одного человека – так, на всякий случай.

В коридоре, по которому мы шли, было не слишком светло – редкие, гудящие лампы дневного света лишь рассеивали мрак, поэтому, когда впереди вдруг замелькали силуэты идущих навстречу людей, я среагировал не сразу, силясь разглядеть, кто это.

Идущих было четверо – трое крупных мужчин с одинаковыми, не запоминающимися лицами, про которых мой сосед по лестничной клетке Витек говорил: «Во блин, рожа! Как стенка, глаза не цепляются», и пожилой лысоватый человек с дипломатом.

На всякий случай я выдвинулся вперед, привычно представил «восьмерку» эскорта и занял место переднего левого. Пашутин, не переставая улыбаться, удивленно скосил глаза, но ничего не сказал – надо, так надо.

Что-то во встречных мужчинах мне не понравилось – то ли слишком озабоченные лица, то ли ширина плеч, не свойственная научным работникам. С другой стороны, кто из посторонних мог встретиться нам в коридоре режимного института? И тут в памяти всплыли слова Урусова: «Будьте бдительны не только на улице, но и в стенах института. У нас есть подозрения…»

«Береженого Бог бережет», – подумал я решительно, расстегнул пиджак, сунул руку за пазуху и снял пистолет с предохранителя. Мои движение не укрылось от идущих навстречу – передний вскинул руку в указующем жесте, что-то негромко сказал своим, и двое других выдвинулись по бокам, перекрыв проход…

«Вот оно. Сейчас начнется», – молнией пронеслось у меня в голове, и я тут же, не теряя времени, задней подсечкой свалил Пашутина на пол у стены, прикрыл собой, одновременно выхватив пистолет.

На меня уже смотрели черными глазками стволы пистолетов тех, встречных. Когда они успели их достать, так и осталось для меня загадкой. Пашутин, прижатый к полу, слабо повизгивал, силясь что-то сказать. Я замер, целясь в голову среднего, отлично понимая при этом, что двое других успеют застрелить меня прежде, чем я переведу пистолет на них.

В коридоре повисло тревожное молчание, зловеще гудели лампы под потолком, и в этой гудящей тишине я, казалось, слышал скрип суставов пальцев моих противников, лежащих на спусковых курках пистолетов. Еще мгновение…

– Бросай оружие, падла! Руки за голову! – негромко скомандовал мне средний: – В противном случае открываю огонь на поражение.

«Пожалуй, килер не стал бы предупреждать, что открывает огонь», – пронеслось в моем мозгу, однако вслух я сказал, сдерживая дрожь в голосе:

– Сами бросайте, суки! Иначе…

– Тьфу ты, в бога тебя, в душу, в мать! – вдруг выругался средний, опуская ствол: – Это же новый телохранитель этого… Из седьмого отдела.

Он повернулся к своим:

– Мне шеф сегодня его карточку показывал. Салага, только после школы.

Я, обиженный на «салагу», недоверчиво всматривался в говорившего, однако пистолет опускать не спешил.

– Да опусти ты пушку, дурило! – белозубо улыбнулся между тем средний, вытащил из кармана корочки удостоверения: – ОО! Мы, в некотором смысле коллеги. Ну ты даешь… А если бы мне твоя рожа не запомнилась? Лежал бы уже с маслиной в башке. Кто же так делает? Оно и видно, что с опытом у тебя напряженка.

Встав, я помог подняться обалдевшему Пашутину, спрятал пистолет. Если честно, то мне было стыдно. Надо же, в первый же день едва не устроил перестрелку со своими… Позор!

– Дать бы тебе по зубам, придурок… – проворчал один из «о-ошников», освобождая проход. Из-за его спины выглянул лысоватый, нетерпеливо спросил:

– Ну, как долго мы тут будем стоять?

Потом он увидел Пашутина:

– Э-э, здравствуйте, Игорь. Что же вы своего охранника не контролируете совсем? Так и до беды недалеко.

Пашутин кивнул:

– Извините, Давид Иосифович, больше не повториться.

Мы разошлись, одарив друг друга злыми взглядами. Теперь я уныло плелся вслед за закипающим Пашутиным, уже чувствуя, что сейчас Игорь выдаст мне все, что думает по поводу моего профессионализма, как вдруг услышал за спиной:

– Эй, браток…

Я обернулся – один из парней задержался, улыбаясь, подошел ближе:

– Вообще-то ты молодец, все правильно сделал. Только в следующий раз, когда видишь, что столкновение неизбежно, а у тебя есть подозрения, все же старайся уйти, увести подопечного. И пистолет…

– Что – пистолет? – буркнул я, оттаивая.

– Не носи подмышкой – вынимать долго. Купи поясную открытую кобуру с фиксатором, пришпандорь ее вот сюда, на пузо, а в уголок полы пиджака вшей грамм двадцать свинца, и когда надо – р-раз!

Парень, улыбаясь, чуть шевельнул плечом, утяжеленный свинцом пиджак мгновенно распахнулся, и на меня уже смотрел ствол пистолета.

– Вот так. Понял? Ну давай, будь здоров, еще увидимся, – парень пожал мне руку и заспешил по коридору – догонять своих.

– Пойдемте, Сергей. – окликнул меня переминающийся с ноги на ногу Пашутин: – Он что, вам угрожал?

– В смысле?

– Пистолетом пугал?

– Да нет… – невесело усмехнулся я: – Поделился секретами мастерства…

***

После окончания рабочего дня, сдав опечатанные контейнеры с приборами, деталями и документацией в хранилище, по традиции называемое «первым отделом», сотрудники лаборатории стали расходиться.

– Игорек, ну как на счет отметить? – Санька Кох схватил Пашутина за рукав. Графики параметров Прибора действительно произвели в отделе сведения фурор, и повод для «творческого междусобойчика» явно был не слабый.

– Я-то за, да вот… – Игорь скосил глаза на Воронцова, по прежнему сидящего в углу.

– А что, он с тобой пойдет?

– Меня теперь вообще машина должна возить, и он… Проводит до дверей, завтра утром встретит… Бред какой-то. Что теперь делать?

– Так давай его с собой возьмем. – Кох улыбнулся: – И еще Вальке Тейфицу позвоним, пулю распишем.

– Ты думаешь? – засомневался Пашутин: – А вдруг ему нельзя?

– Да ладно!.. – Санька махнул своей веснушчатой рукой, и решительно зашагал ко мне: – Э-э-э, извините, не знаю, как вас звать-величать…

– Сергей Воронцов.

– Ага, так вот, Сергей, у нас с Игорем сегодня был очень важный день, мы добились кое-каких результатов в работе, и сейчас хотели бы отметить это дело. Вы ведь должны его сопровождать? Мы предлагаем вам присоединиться к нашей компании. В преферанс играете?…

***

…Я смотрел в нагловатые, ярко-голубые глаза Коха, и не знал, что ему ответить. С одной стороны, по инструкции, я должен был посадить Пашутина в ожидающую у института машину, отвезти домой, проверить, все ли там нормально, а завтра утром – забрать из дома на той же машине и привезти сюда. С другой стороны, в инструкции сказано: «Телохранитель обязан сопровождать охраняемое лицо везде, особенно в общественных местах, деловых поездках и прогулках…» Вот и пойми, что теперь делать, если охраняемое лицо захотело поехать к приятелю и поиграть в «преф». Н-да, опыта явно не хватало…

– Ну так как? – настаивал Кох. Я перевел взгляд на рыжую шевелюру пашутинского помощника и почему-то вспомнил песню: «Дойчланд зольдатен ундер офисирен…», представил Коха в эссесовской форме, с закатанными рукавами и «шмайсером» на шее, и мне стало смешно.

«А почему бы и нет? Поближе познакомлюсь с клиентом, узнаю круг его интересов, так сказать. Да и пулю расписать было бы не плохо – тысячу лет уже не играл. В конце концов, директор института же говорил: „Не давите на клиента, он – натура тонкая и деликатная“», – подумал я и решительно кивнул:

– Лады, поехали, гуляки…

Посидели на славу. Сидели у Коха, который снимал двухкомнатную «хрущебу» на Бауманской. Естественно, я отказался от закупленного по дороге пива, правда с удовольствием поел копченого леща, которого притащил приятель Коха и Пашутина Валька Тейфиц. Поиграли в карты, обсудили положение в стране. Электронщики, выпив по паре кружок, захмелели, и когда рыжий Кох предложил тост «За мужественных рыцарей пистолета и бронежилета», явно намекая на меня, пришлось вытащить его в коридор, и пристукнув рыжим арийским затылком о стену, популярно объяснить, что афишировать мой род занятий ни перед кем не надо.

Потом началась настоящая пьянка. Приперлись три каких-то мамзели, явно втихаря вызванные хозяином квартиры, одна из них, то ли Катя, то ли Даша, все постреливала крашенным глазом в мою сторону. Хейфиц сбегал за шампанским, потом уже и за водкой, и я откровенно заскучал – если уж «сытый голодного не разумеет», то трезвый пьяных – и подавно…

Слава аллаху, Пашутин оказался не падок на женский пол, чего было нельзя сказать о Кохе – тот просто ужом вертелся, рассыпаясь в комплиментах, шуточках и остротах. У меня сложилось мнение, что рыжий решил сегодня уложить в свою постель сразу всех присутствующих девиц, по крайней мере, он все для этого делал.

Пашутин довольно быстро отрубился, попросту уснул в углу дивана, и я решительно объявил, что нам пора…

В такси, уложив уснувшего Пашутина на заднее сидение, я размышлял, стоит ли завтра докладывать Урусову о «междусобойчике», или это не входит в компетенцию телохранителя?

Такси остановилось возле старинного дома на Чистых Прудах. Разбуженный Пашутин заплатил водиле-таксисту, и поддерживаемый мною, побрел через подворотню – домой.

Я привычно оглядывался, прикидывая, откуда может, в случае всего, угрожать нападение недоброжелателей. Под ногами скрипел снежок, мелкие снежинки вились и в воздухе, поблескивая в рассеянном свете редких горящих окон.

Подворотня выводила во двор-колодец, посредине которого сиротливо притулились у подножия одинокого тополя несколько «ракушек» и детский грибок-песочница, заваленная всяким хламом. У дальнего подъезда тихонько фырчала длинная, черная иномарка с тонированными стеклами.

Во мне все напряглось – нам было в ту сторону, Пашутинский подъезд находился метрах в трех от автомобиля. Почему-то мирно курящаяся дымком выхлопной трубы машина казалась мне источающей скрытую угрозу. Я глянул на номер – желтый прямоугольник покрывали черные цифры, но из-за темноты рассмотреть их было невозможно.

– Что-то… случилось? – еле ворочая языком, спросил Пашутин, почувствовавший, как у меня под курткой напряглись мышцы.

– Нет, все нормально. Какой у тебя этаж? – я, стараясь говорить как можно спокойнее, на всякий случай расстегнул «молнию» на куртке, освобождая доступ к пистолету, и щелкнул кнопкой застежки рукава на левой руке, где в наручном чехле покоился подаренный «щитовцами» нож.

Возле самого подъезда Пашутин поскользнулся, еле удержавшись на ногах, и в ту же секунду темно-коричневая, оклеенная обрывками объявлений дверь распахнулась, и нам на встречу шагнул какой-то человек.

Я мгновенно увлек Пашутина в сторону, прикрывая собой, а незнакомец, остановившись, глухо выговорил из-под шарфа, закрывавшего ему почти все лицо:

– Добрый вечер. Вы позволите мне переговорить с Игорем Львовичем?

– Кто вы такой? – негромко спросил я, прислонив Пашутина к стене, и правой рукой взялся за теплую, рубчатую рукоять пистолета. Одновременно я старался не выпускал из поля зрения черную иномарку.

– К вам я не имею ни малейшего отношения, – отрезал замотанный. В это время Пашутин, спьяну что-то себе нафантазировавший, вдруг рванулся вперед:

– Владимир Захарович. Это… вы?.

– О-о, я гляжу, Игорь Львович сегодня не в состоянии побеседовать, – отходя в сторону, усмехнулся замотанный, махнул рукой: – Извините, в другой раз. Всего хорошего…

Он быстро пошел к машине, открыл дверцу, сел, и автомобиль, обогнув тополь, «ракушки» и грибок, выехал со двора.

– Кто это был? – потряс я пьяного Пашутина.

– Владимир Захарович… Коваль. – заплетающимся языком ответил Игорь: – О-о, брат. Большой человек. Умница, светило. А я напился… как последняя свинья. Он ко мне приезжал… С того света, а приезжал. А я напился. Ик-к! Х-р-р-р…

Пашутин еще долго, пока я тащил его по сбитым ступенькам лестницы наверх, что-то бормотал, махал руками, пару раз даже пытался оттолкнуть меня и бежать следом за «Великим человеком… Светилом», но потом сник, позволил без эксцессов завести себя в квартиру, раздеть, и мирно захрапел на кровати.

Уложив клиента, я вдруг спиной почувствовал чей-то взгляд. Обернулся, и замер – в дверном проеме стояла старая тетка с морщинистым лицом, в бигудях, халате и тапочках.

– Добрый вечер. Меня зовут Сергей Воронцов. Я коллега Игоря по работе. Он вот… перебрал слегка на радостях, у них… у нас сегодня маленький праздник.

Женщина кивнула:

– Очень приятно. Элеонора Тимофеевна, театральный работник. А вы почему не перебрали?

«Вот те на!», – удивился я, а вслух сказал, улыбнувшись:

– Ну, когда все перебирают, должен же быть кто-то, кто доставит всех домой, а назавтра расскажет, как все было.

– Шутите. Это хорошо… – сурово покивала Пашутинская соседка: – Не угодно ли чаю?

В принципе, я был не против чая, но на часах значилась половина двенадцатого, а я еще решил осмотреть комнату Пашутина на предмет спецсредств, так, на всякий случай, и при этом мне надо было успеть на метро. Да и Катя волнуется, хотя я звонил ей от Коха и предупредил, что буду поздно…

С другой стороны, как объяснить этой «театралке», что я сейчас будет «шмонаться» в комнате ее соседа? Подумав, я все же кивнул:

– Если только вас не затруднит, я с удовольствием выпил бы чашечку, и съел бублик.

Почему-то мне казалось, что вот такие старые москвички всегда покупают бублики, и любят употреблять их с чаем.

– Только бублики сегодня без мака-а, в булушную не было за-аавоза-а, – ничуть не удивившись моей просьбе, с чисто «ма-асковским» прононсом ответила Пашутинская соседка: – Я иду ставить чайник и жду вас на кухне.

Элеонора Тимофеевна удалилась. «Вот и славненько», – обрадовался я, прикрыл дверь, скинул куртку и принялся быстро осматривать комнату Пашутина.

Бардак в ней стоял страшный. Слой пыли на шкафу, полках, книгах, подоконнике, и даже на компьютере, был такой толщины, что легко можно начинать сев пшеницы или даже моркови. Под кроватью валялись старые носки, бумаги, вкривь и вкось исписанные рвущимся почерком талантливого ученого Пашутина, шифоньер с полуоторванной дверцей содержал в своем нутре кучу неглаженного, ладно, хоть стиранного, белья.

«Плохо, когда женщины нет в доме. Но вдвойне плохо, когда нет ни женщины, ни мужика», – подумал я, сноровисто перетряхивая вещи Пашутина.

Везде было «чисто», вскрывать же телефон и компьютер у меня просто не было времени, и я отложил это на завтра, поправил одеяло на сладко посапывающем «талантливом специалисте», и отправился пить чай…

Глава шестая

На следующее утро я, доставив помятого Пашутина на работу, отправился к Урусову – все же о вчерашнем происшествии у подъезда необходимо было доложить «ОО-шникам», мало ли что.

Урусов, молча выслушавший мой доклад, сделал себе какие-то пометки в блокноте, затем подсел к компьютеру и хмуро выдал:

– Воронцов… Вашу мать! Я прошу вас впредь уклоняться от участия в подобных… посиделках. Директор института предупреждал вас по поводу лояльного отношения к клиенту, но не надо его слова воспринимать вот так буквально. Развели бар-рдак, мля… Побольше дисциплины, побольше контроля. И попробуйте повлиять на Пашутина, объяснить ему, что для него неформальные развлечения сейчас опасны – намекните, что в его интересах прислушаться к вам.

Полковник явно был недоволен, и спустя некоторое время я понял, чем – я-то сам совсем забыл про вчерашнее столкновение в коридоре с «оо-шниками», прямыми подчиненными Урусова.

– Коваль, Коваль… – полковник, двигая «мышку», что-то отслеживал на повернутом к мне «спиной» мониторе. Наконец, найдя, видимо, нужную фамилию в списке, дважды щелкнул клавишей.

– Вот он, ваш Коваль Владимир Захарович. Доктор физико-математических… Лауреат… Автор… Так, работал в НПО «Айсберг»… НИИ… Что за херомантия? А, ну конечно… Я так и думал!

– В чем дело? – я насторожился.

– Коваль погиб два года назад. Провалился под лед в Хибинах во время туристической поездки на Кольский полуостров. Пашутин спьяну напутал, мудак. А раз так…

– Раз так, значит, можно предположить, что вчера мы виделись с этим таинственным «господином Никто»? – это вырвалось у меня чуть ли не против воли, само собой. Урусов покачал головой:

– Вряд ли. Не думаю, чтобы он действовал так прямолинейно. Но будьте начеку. Мало ли что… И поговорите с Пашутиным – вдруг наш, хе-хе, бухарик что-нибудь вспомнит. Пашутин вообще-то должен был хорошо знать этого Коваля – он же у него работал в «Айсберге». Вот что, Воронцов – попробуйте разговорить Пашутина… А впрочем, нет, не надо. Все, я вас больше не задерживаю, свободны…

«Вот тебе и на! Неужели Пашутин действительно перепутал?», – размышлял я, спускаясь по лестнице. Что-то мне подсказывало, что не все так просто, и давний подозрительный червячок нехорошего предчувствия знакомо шевельнулся в душе. «Надо будет действительно с Игорем поговорить, может, он что-нибудь помнит».

Я вернулся в лабораторию, поманил Пашутина пальцем – на минуту. В коридоре похмельный гений первым делом попросил сигарету, дрожащими пальцами размял ее, закурил.

– Голова болит? – участливо спросил я, закуривая за компанию.

– Не то чтобы сильно… – поморщился Игорь, глубоко затянулся: – Я вообще-то не пью, совсем. Так, изредка, по великим праздникам… О чем ты хотел меня спросить?

– Игорь, вчера, возле подъезда… Постарайся вспомнить того человека, в шарфе.

Пашутин наморщил лоб:

– До дома мы доехали на такси… Так, потом ты вел меня, потом… Ну да. Из подъезда вышел мужик, что-то говорил. Тоже, наверное, пьяный был.

– Ты вчера назвал его Ковалем. Владимиром Захаровичем Ковалем. Почему?

– Я назвал?. Да ты что. Коваль утонул в Хибинах, года два назад, в девяносто пятом. Жалко, хороший был мужик. Я работал под его началом в НПО «Айсберг». Он тогда руководил отделом…

– А чем вы там занимались? – поинтересовался я, типа невзначай.

– Извини, Сергей, я не могу тебе этого сказать – подписка о неразглашении.

«Выходит, спьяну ляпнул?», – глядя на зеленоватого Игоря, думал я: «Но почему тогда именно Коваль, а не Иванов, Петров, Сидоров?… Нет, хоть ты и ничего не помнишь толком, но я-то помню. Одно дело – ты ошибся. Но ведь этот „псевдо-Коваль“ сказал: „Мне надо поговорить с Игорем Львовичем“. Ч-черт, не спроста все это… И очень мне не нравиться».

Докурив, Пашутин отправился назад, создавать видимость работы – ему было плохо, и он особо не скрывал этого, в конце концов, вчерашний успех оправдывал все, в том числе и сегодняшнее «балдение» с чашкой крепкого кофе.

Санька Кох, наоборот, был в отличной форме. Он хлопотал вокруг Игоря, даже сбегал в аптеку за «Алкозельцером», улучив момент, отвел меня в сторонку:

– Слушай, я вчера что-то не то начал нести, ты извини, больше не повториться. Я понимаю – секретность, конспирация и все такое. В общем-то правильно, вдруг, не дай Бог, действительно с Игорем что-то случиться…

Я усмехнулся, потрепал Коха по худому, острому плечу:

– Ладно, хорошо, что понял. Забудем.

***

Потянулись будни. Я постепенно привыкал к новой работе, перезнакомился с Пашутинскими сослуживцами, с ребятами из «ОО», жизнь вошла в обыденную, размеренную колею. «Господин Никто» больше не проявлял себя, постепенно страхи и опасения улеглись, и временами я начинал думать, что руководство института и Урусов переоценили опасность, и что Никто – просто обыкновенный маньяк-сумасшедший. Таинственный Коваль, или его призрак тоже больше никого не тревожил, и временами я даже жалел об этом – уж больно скучно, рутинно и серо проходили дни, хотя, с другой стороны, для телохранителя отсутствие происшествий в жизни клиента – лучшая награда.

Из «оо-шников», работавших охранниками и телохранителями, ближе всего я сошелся с Николаем Расщупкиным, тем самым улыбчивым парнем, который в первый день моего пребывания в институте, после нелепого столкновения в коридоре, когда они чуть не устроили перестрелку, посоветовал, как лучше носить оружие.

В Расщупкине прежде всего мне понравилось искренняя открытость, какая-то наивная честность, не часто встречающаяся ныне среди людей. Кому-то Николай мог показаться чудаком, максималистом, я же видел в нем отсутствие лицемерия, наигранности и фальши. Если уж Расщупкин улыбался, то от души, если хмурился, то по настоящему.

Николай раньше работал в КГБ, но после семи лет «честного топтунства», как он сам говорил, пережив все реорганизации и сокращения последнего времени, повидав за это время всякого, был уволен по сокращению штата. Навыков работы у Расщупкина хватало, и он старался помогать мне в трудные моменты, а моментов таких хватало – отсутствие опыта часто ставило меня в нелепые положения. Например, надо ли сопровождать клиента, то бишь Пашутина, в туалет? С одной стороны, вроде бы и надо, а с другой – это унизительно и для него, да и для меня тоже.

Расщупкин, узнав о проблеме, улыбнулся, хлопнул меня по плечу:

– Ты понимаешь, Серега, телохранитель – фигура автономная, и должен прежде всего действовать по обстоятельствам, а не слепо повиноваться инструкции. Если в институте нормальная обстановка, чужих нет, все охранные службы работают нормально, зачем тогда излишние меры предосторожности? А что касается инструкции, то она тоже не может предусмотреть всего.

Как-то раз Пашутина в числе прочих сотрудников НИИЭАП пригласили на конференцию, посвященную проблемам биоэлектроники. По словам Игоря, главную ценность конференции составлял доклад какого-то немецкого светила, посвященный регистрации излучений, выделяемых живой клеткой, все остальное было «чушью и ерундой».

– Пойдем только на доклад доктора Штанека. А сидеть там целый день у меня нет времени, – заявил Игорь мне.

В «докладный» день Пашутин явился на работу в рубашке, пиджаке, и при галстуке. Правда, весь его «прикид» носил явный отпечаток холостой жизни – пиджак был «слегка» помят, пуговицы пришиты разными нитками, а не глаженный галстук так и норовил скататься в трубочку. Но, все равно, выглядел Пашутин, особенно метров с пяти, очень даже торжественно и празднично.

Всю дорогу до Конференц-зала Академии Наук, где должен был состояться доклад, Игорь пытался растолковать мне какие-то нюансы биоэлектроники, злился, что телохранитель плохо понимает его, размахивал руками, и просил водителя ехать быстрее – мы опаздывали.

Конференц-зал встретил нас с Пашутина суетной толчеей народа в фойе. Оказывается, по уважительным причинам – у немецкого светила разыгрался радикулит из-за московского климата, – доклад задерживался на час, а то и полтора. Я на всякий случай предложил вернуться, но Пашутин уперся рогом – будем ждать.

Ждали в том же фойе, присев на деревянную скамеечку. Пашутин, повстречав знакомых, вел с ними оживленный разговор, а я откровенно скучал, и от нечего делать разглядывал прохаживающихся мимо них людей.

В мелькании лиц, в основном пожилых, вдруг показался на мгновение, и сразу пропал знакомый профиль. Где-то я уже видел этого человека – небольшой рост, черные волосы, худые, ввалившиеся щеки… Похож на Геббельса, в смысле – такой же «истинный ариец».

Я вытянул шею, пытаясь увидеть знакомого незнакомца еще раз. Ага, вот он. Что-то говорит крупному, дородному старику, наверное, академику, судя по солидной внешности.

«И где же я его мог видеть?», – я задумался, мучительно силясь вытащить из памяти образ чернявого «Геббельса». Ничего не получалось, пришлось бросил эти попытки. Так бывает – если сосредоточится на чем-то, то ни в жизнь не вспомнишь. А потом, спустя какое-то время, память сама подскажет, что и как.

Тут, как раз объявили, что доктор Штанек наконец-то прибыл, все пошли в зал, и мне стало не до темпоральных провалов…

Уже вечером, вернувшись с работы, поужинав, пообщавшись с Катей, и лежа в кровати, в полудреме, я неожиданно вспомнил, где видел чернявого коротыша, но от этого мне стало не легче, а наоборот, тревожно и страшновато – именно этот человек, если я ничего не перепутал, всадил мне в бедро шприц с парализующим веществом в вестибюле питерской гостиницы «Гавань».

«Но если это он, то как он попал на конференцию? И кто он тогда? Там случайных людей не было, значит, либо он ученый, либо… Либо мой коллега. Иначе зачем ученому колоть меня шприцем. Но, с другой стороны, телохранителю это тоже ни к чему. Может быть, он какой-нибудь агент? Шпион иностранной разведки? Тьфу, насочинял уже», – оборвал я сам себя: «Разумнее всего предположить, что мне вообще просто-напросто показалось. Спать надо, а не сочинять на ночь глядя страшных историй».

И я действительно через некоторое время уснул, но спал беспокойно, ворочался – мне снился чернявый, его сексуальная спутница Ирина, как будто они играли в фильме «Мастер и Маргарита» соответственно, Мастера, и Маргариту, и таскались везде с блюдом, на котором лежала отрезанная голова Берлиоза, а Берлиозом был я сам. Одним словом, бред какой-то!

По воскресеньям я отдыхал. В связи с поджимающими сроками субботние дни в НИИЭАП были объявлены рабочими, и мне приходилось сопровождать Пашутина, зато в воскресенье Игорь сидел дома, за новенькой стальной дверью, поставленной по указанию Урусова в его коммуналку, и не отлипал от компьютера, а я мог спокойно уделить внимание семье, дому и отдыху.

В это воскресенье Катя, встав пораньше, нажарила гренок, и когда я проснулся и позавтракал, объявила, что сегодня у них в клубе «чайный» день.

– Это как? – поинтересовался я, увлеченно наблюдая за героями популярной передачи про ремонт своими руками.

– Чайный день – это когда каждый член «КИ-клуба» приносит с собой всякие вкусности, и мы все вместе пьем чай! – ответила мне жена, деловито доставая из шкафа наряды: – Да, дорогой, я надеюсь, ты не откажешься составить мне компанию?

Нельзя сказать, чтобы это сильно меня обрадовало – я в последние недели редко бывающий дома подолгу и стал особенно ценить проведенные «в семье» часы, но огорчать жену мне тоже никак не хотелось, и поэтому я только кивнул, мол, согласен и готов.

В клуб поехали к четырем. Я нес тщательно укутанную корзинку с печевом – Катя, в общем-то, по тайному и очень тщательно скрываемому моему убеждению, не самая великая стряпуха, тут превзошла сама себя, изготовив какие-то хитрые пирожные-«заварнушки», украшенные белыми, изогнутыми шейками из безе и названные автором «гадкие утята».

«Интересно, как иногда стимул меняет человека и его способности. Видать, этот клуб для нее действительно много значит, раз Катька так расстаралась. А может, у нее там мужик? Да брось, не похоже», – эти «мужские» мысли посетили меня, когда Катя торжественно вручила мне первого «утенка» из «опытной партии», и я снял пробу.

Заседания, или скорее, собрания «КИ-клуба» проходили в здании ДК Строителей, чуть ли не на другом конце Москвы, хорошо хоть, добираться надо было без пересадок. Мы с Катей проехали практически всю свою ветку метро, «пронзив» столицу насквозь, и вышли на сухой, морозный воздух. Вокруг сновали озабоченные люди, горели призывными огоньками витрины палаток, толкалась беззаботная молодежь, одетая так разнообразно и нелепо, что у завуча любой советской школы образца какого-нибудь одна тысяча девятьсот семьдесят замшелого года тут же случился бы инфаркт вкупе с инсультом.

– Нам сюда. – Катя указала варежкой на виднеющееся невдалеке серое здание ДК.

Я бережно нес корзинку с «утятами», искоса поглядывал на жену, на уже заметно выдающийся под шубкой живот, на блестящие в свете фонарей глаза, и в сотый, тысячный раз ловил себя на мысли, как же все-таки люблю эту женщину.

– Здравствуйте, Катенька. – услышал вдруг я приятный, низкий мужской голос.

– Ой, здравствуйте. Сережа, познакомься, это наш Наставник, Олег Александрович. Олег Александрович, это мой муж, Сергей Степанович.

– Очень приятно. – Наставник протянул мне руку, неожиданно крепко пожал. Был в годах, но скорее пожилой, чем старый, благообразное лицо окаймляла короткая, аккуратно подстриженная, седая, «шкиперская» бородка. Из-за стекол круглых, изящных очков в тонкой оправе на нас смотрели проницательные, умные глаза, чуть навыкате, но они не портили Олега Александровича.

Наставник взглянул на часы:

– Опаздываем, молодые люди. Все съедят без нас.

Катя звонко рассмеялась:

– Ну что вы, Олег Александрович. Без вас и не начнут. Да у нас и с собой вкуснятины хватает.

– Я шучу, Катенька. – улыбнулся Наставник: – Но все же опаздывать категорически неприлично, давайте-ка прибавим шагу.

Прибавили. Я искоса поглядывал на Наставника, вспоминая, как Катя говорила о том, что в клубе Наставник – главная фигура, авторитетный рассудитель споров, независимый арбитр и охранитель традиций.

– А вы, Сергей Степанович, к нам так, полюбопытствовать? – спросил вдруг Наставник.

– В общем-то да, – я неуверенно кивнул: – Уж очень хорошо моя Катерина отзывалась о вашем клубе. Решил посмотреть, что там у вас происходит.

– Это замечательно. Замечательно, что вы интересуетесь, – серьезно кивнул Наставник: – Вы, простите, кто по образованию?

– Инженер-электронщик, работал в проектном институте…

– А сейчас, как я понимаю, работу по специальности оставили?

Вот тут я посмотрел на Олега Александровича откровенно удивленно:

– Откуда вы знаете?

– Я даже попытаюсь угадать, чем вы сейчас занимаетесь. Вы – служащий, скорее всего в правоохранительных органах, или в охране какой-нибудь частной фирмы. Угадал?

У меня от изумления и обиды на жену (говорил же – не болтай!) вытянулось лицо:

– Как вы узнали? Катя рассказывала?

Наставник опять улыбнулся:

– Нет, Катенька про вас ничего не говорила. Просто у меня богатый жизненный опыт плюс немного дедукции.

– Я действительно охранник, из института ушел еще летом прошлого года – мы занимались там проектированием электронно-бытовой техники, ну, а как наступили новые времена, не стало заказов. Так и протирали штаны – ни работы, ни денег. Надоело, да и семью надо кормить…

Олег Александрович серьезно ответил:

– Беда нашего времени. Квалифицированные специалисты вынуждены браться за любую работу, лишь бы выжить. Но ваш выбор лично мне импонирует.

– Да? – снова удивился я: – Интересно, чем?

– Видите ли, образованный, интеллигентный человек в нашей стране, как правило – это замотанный жизнью, задавленный бытом и горой комплексов субъект, не способный ни морально, ни физически противостоять окружающему его насилию. Психика его угнетена и подавлена, единственные мысли – как выжить в этом злом и опасном мире вообще, и как не получить идя домой вечером, по лицу от компании пьяных подростков у подъезда, в частности. Остальная, назовем ее серой, часть общества, не отягощенная излишними принципами и интеллектом, легко, походя, давит, ломает такого человека, даже не замечая этого. И мне всегда было радостно сознавать, что есть среди НАС люди, способные противостоять давлению жизни, давлению «серой массы».

«Ишь ты! Среди НАС», – внутренне усмехнулся я, но неожиданно ощутил в душе прилив гордости за себя, за свой выбор, за свою жизнь.

– Ну, вот мы и дома, – провозгласил между тем Наставник, берясь за ручку двери ДК: – Вы, Сергей Степанович, походите, посмотрите, послушайте, а захотите продолжить этот разговор – подходите ко мне, не стесняйтесь. Рад нашей встрече и знакомству.

Наставник заспешил вверх по широкой лестнице, а мы с Катей остановились возле стойки гардероба – раздеться.

– Ну как тебе наш Наставник? – спросила Катя, заглядывая в глаза мужу.

– Ничего, интересный мужик. Я, наверное, еще поговорю сегодня с ним, возникла у меня пара вопросов…

– Ага! – возликовала Катя: – Я же тебе говорила! А ты все твердил: «Сборище домохозяек, сборище домохозяек…» У нас, между прочим, мужчин больше, чем женщин. Ну, пошли в зал?

Я кивнул – пошли.

Народу в небольшом зале с десятком столов и множеством стульев собралось не так чтобы уж и много – человек тридцать. Люди сидели за столиками, стояли группками, негромко о чем-то переговариваясь, кто-то доставал из сумок и пакетов принесенную с собой снедь, возле огромного, трехведерного электрического самовара суетились двое мужчин – один, высокий, в толстом свитере, заливал воду, второй, напротив, маленький и щуплый, разматывал удлинитель, что бы включить самоварного монстра в розетку.

Катя потащила меня «к нашему» столику, за которым я уже увидел подругу жены Свету с мужем, кажется, врачом-психиатром, и еще несколько незнакомых ему людей.

Держа Катю под руку, я шел через зал, сдержано кивая в ответ на улыбчивые приветствия незнакомых мне людей, а сам прислушивался к разговорам, обрывки которых долетали до моего слуха.

«– И, старик, уровень энтропии неизбежно начинает повышаться… Руки. Как он писал руки. На каждой картине… Искусственный интеллект – уже реальность, он уже изобретен, описан, дело только за материальным воплощением… И тут встает старший Стругацкий, он в президиуме сидел, и говорит…»

Вдруг я поймал себя на мысли, что мне… хорошо. Большой, злой и неуютный мир остался где-то там, за стенами ДК. Там по указке политтехнологов выбирали президентов и митинговали на площадях лишенные льгот пенсионеры. Там стреляли и убивали слишком жадных богачей и чересчур щедрых политиков. Там наша сборная проигрывала очередной футбольный матч. Там было – неуютно, тоскливо и беспросветно…

А тут… Словно бы после долгих скитаний я попал наконец к СВОИМ. К тем, кто говорит не только о «ББФ», то бишь – о бабах, «бабках» и футболе, кому не надо доказывать, что третьесортный американский кинематограф – это вообще не искусство, от кого не надо ожидать никаких подвохов, с кем просто хорошо, потому что… Потому что они такие же, как и ты сам!

Мы подошли к занятым Светой для нас местам, я обменялся с психиатром, которого звали редким именем Эммануил, рукопожатием, присел на стул, кивнул остальным, наблюдая, как веселая Катя выкладывала на большой поднос своих «гадких утят».

Катины пирожные произвели фурор. Женщины буквально выстроились в очередь, чтобы записать рецепт, мужчины восторгались необычным внешним видом и редким, изысканным вкусом.

За чаем, разговорами, шутками прошло время. Особенно мне понравился немолодой уже программист, человек необычайно остроумный, едкий, и в то же время начисто лишенный обычного для такого типа людей цинизма. Мы вышли покурить в холл и почти час проспорили, обсуждая проблему развития компьютера как помощника человека.

Ближе к концу вечера я, как и обещал, подошел к столу, за которым сидел Наставник. Олег Александрович обрадовался, предложил свободный стул, пододвинул чашку чая:

– Ну как вам у нас? Могу я считать, что нашего полку прибыло?

Я замялся:

– Вообще-то это все очень здорово, интересно и… уютно, что ли, но к сожалению, моя работа…

Наставник поднял руки в шутливом жесте:

– Дальше не продолжайте. Все понимаю, работа – это свято. Приходите, когда это будет возможно. А теперь, если желаете, продолжим наш разговор?

Я кивнул, глотнул ароматного, крепко заваренного чая, и приготовился слушать. Олег Александрович поправил очки, уселся поудобнее и начал так:

– Временам свойственно меняться. Я имею в виду не столько перемены в нашей стране, сколько мировую, глобальную, так сказать, перемену. Подобные изменения в жизни человечества уже были – на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков, в двадцатые-тридцатые годы нашего столетия…

Тогда все изменения были в первую очередь связаны с научно-техническим прогрессом. Восемнадцатый век, век возникновения промышленного производства, уступил место девятнадцатому, веку пара и электричества, двадцатый век принес с собой развитие авиации, автомобилестроения, электроники, атомной энергии, наконец, люди начали осваивать космос. И, заметьте, все, что нас сегодня окружает – самолеты, машины, телевизоры, связь, компьютеры, атомные реакторы, словом, все достижения современной цивилизации были теоретически изобретены именно в двадцатые-тридцатые годы прошлого, двадцатого, века!

Я хотел было возразить, но потом, задумавшись, кое-что вспомнив, про себя согласился – Наставник был прав, действительно, и использование атомной энергии, и полеты в космос, и телевидение, и даже компьютер теоретически было возможно сделать в первой половине века, просто технологический уровень тогда существенно отличался от современного. Олег Александрович тем временем продолжал говорить:

– Сейчас, в начале тысячелетия, всех нас ждет нечто совершенно новое. Открытия, сделанные учеными прошлых эпох, в наше время отработаны, так сказать, процентов на девяносто. Но что характерно – никаких, практически никаких новых, принципиально новых, я хочу сказать, изобретений за последние три десятка лет мы не видим. Все движется по накатанной, привычной колее. Где, позвольте спросить, новые виды энергии? Где новые, принципиально новые, движители? Космические корабли, позволяющие путешествовать между звездами? Где, наконец, тривиальная машина времени? А научное обоснование телепатии, телекинеза, полтергейста и прочих пси-явлений? Нет их. И, от себя добавлю, – не будет…

– Извините, Олег Александрович, но какое отношение это все имеет к нашему разговору? – спросил я, удивленный: – Вы сейчас весьма убедительно сообщили мне, что эпоха НТР закончилась. Но мы-то с вами говорили о совсем другом.

Наставник улыбнулся:

– Не торопитесь, Сергей Степанович. Всему свое время. Эпоха НТР не закончилась. Просто… И вот тут-то мы переходим к самому главному – к роли ученого, к роли интеллектуала во всех процессах, связанных с жизнью нашей цивилизации. По нелепому капризу судьбы, или, если хотите, по воле Бога, а точнее было бы сказать – потому что развитие основных государственных систем в мире пошло по не совсем верному пути, интеллектуальный потенциал ведущих держав, к которым, конечно же, не смотря ни на что, до сих пор относится наша страна, удален не только от «руля власти», но и даже от возможности оказывать на этот руль сколько-нибудь заметное влияние.

Мало того. Во всем мире сейчас, я имею в виду развитые страны, на первых ролях находятся команды, группы людей, не производящих интеллектуальные продукты, а контролирующие их. Например, пару лет назад английские биологи смогли добиться адекватного деления оплодотворенной яйцеклетки на две абсолютно одинаковые, идентичные, и при этом жизнеспособные яйцеклетки. И практически тут же, через пару дней, того же добились американцы. Это открывает такие перспективы, что дух захватывает. Клонирование живых существ и в том числе человека из области научно-фантастической литературы шагнуло в реальную жизнь. Вы понимаете? И что же? Тут же «первые» страны мира выступили за запрещение подобных опытов, за жесткий контроль вообще за исследованиями, проводимыми в области эмбриологии.

Аналогичный случай, только значительно раньше, произошел и с генной инженерией. А тщательно засекреченная скупка патентов и авторских прав на новые движители, не использующие в своей работе нефть и ее производные? Вы слышали об этом? Человечество прочно сидит на нефтяной игле, а отдельные группы… М-м-м, да чего уж там, кланы, семьи, владеющие производством двигателей внутреннего сгорания и машин, использующих эти двигатели – автомобилей, самолетов, судов – тормозят развитие человечества во имя собственного обогащения.

В общем, прогресс искусственно останавливают зачастую очень невежественные, далекие каких бы то ни было идеалов, но облеченные властью и деньгами люди. Представляете, как страдает от этого развитие цивилизации в целом? Иногда берешь в руки научно-фантастический роман, написанный в пятидесятые годы двадцатого века, и читаешь: «Шел декабрь 1997 года по земному календарю. Звездолет „Прометей“ приближался к Альфе Лебедя. Команда, наполовину состоявшая из андроидов…», и так далее…

Где он сейчас, этот девяносто седьмой год?… Давно прожит и забыт, так сказать. А никаких звездолетов и андроидов что не видно! Из «Бурана» сделали аттракцион в Парке Горького, запущенный к Марсу российский аппарат долетел только, смешно сказать, до Тихого океана… Американский робот вроде передает марсианскую картинку, но никто не может поручиться, что эта картинка не генерируется в недрах какого-нибудь насовского суперкомпьютера.

А как страдает от всего это психика ученых, вы можете себе представить? Иной, умница, положил всю свою жизнь, чтобы разрешить ту или другую проблему, ценой неимоверных, нечеловеческих усилий добился таки своего, тут в кабинет входит чиновник в костюме, опечатывает все труды, приборы, материалы, и говорит: «Все, вот бумага. Вам работать над тем, над чем вы работаете – ЗАПРЕЩЕНО!»

По воле политиков, которые, заметим, часто являются и хранителями интересов тех самых и других, похожих, групп лиц, о которых я уже говорил, ученые работают лишь в выгодных для олигархов направлениях, что практически полностью исключает свободу творчества, как понятие. Это ли не есть нарушение прав человека? Кстати, у нас в стране об этих правах говорить вообще не приходиться – у нас до сих пор действует такой, например, дикий, средневековый бюрократический институт, как прописка. Чем не инструмент унижение достоинства личности, а?

Ограниченные, зацикленные на псевдологике и лже-здравом смысле «сильные мира сего» во всех государствах нашей планеты действуют по принципам, известным с древнейших времен: «Богу – богово, а кесарю – кесарево», «Выше головы не прыгнешь», «Не надо изобретать велосипеда, лучше купить его в магазине».

И покупаем. И мало того – наши дети уже свято верят в то, что венец мировой эстетики – банка «Пепси-колы», а венец прогресса – игровая приставка к японскому телеящику…

Но мы говорим: Надо. Надо изобретать велосипеды, вечные двигатели, машины времени, фотонные звездолеты, скатерти-самобранки. Но не на кустарном, домашнем уровне, как это делают полусумашедшие изобретатели-одиночки, а употребляя для этого всю мощь современной науки. Ибо мощь ее сегодня способна поразить наших современников. И только тогда застой в области открытий и изобретений закончится, и человечество двинется в будущее семимильными шагами.

«Черт возьми, не смотря на общий пафос, кое в чем он действительно прав, этот Наставник», – неожиданно подумал я: «Но тут сразу встает проблема: а не приведет ли бесконтрольное развитие науки к тому, что ее плоды окажутся губительными для мира? В общем-то, тема старая, и книги про это писали, и фильмы снимали…»

Наставник, вдруг замолчав, посмотрев на меня так, словно бы услышал мои мысли. Он выдержал паузу, помешал в своей чашке, отпил пару глотков, и спокойно продолжил:

– И вот мы с вами подошли к самому главному. В начале моего… гм, спича, я упомянул о том, что наступает новое время. И это действительно так.

Но в нашей несчастной стране мы, ученые, инженеры, интеллектуалы, творцы, подвижники науки сталкиваемся с некоторыми вещами, о которых наши коллеги в других странах вообще не думают. Экономическая блокада исследований, отсутствие средств, утечка лучших специалистов за рубеж… И быт, проклятый быт, наконец.

Да что говорить, вы же сами прекрасно знаете, как мы все живем, вы сами, по сути – жертва подобной порочной практики. В чем причина? Глупо повторять политически выгодные некоторым партиям и отдельным политикам тезисы типа: «Во всем виновата перестройка, и конкретно – Горбачев!» Мы считаем, между прочим, что Михаил Сергеевич, наряду с Лениным и Сталиным является третьим русским политиком нашего века, имя которого войдет в историю. Всех остальных через двадцать лет забудут, как сон. О державном «бровеносце», к примеру, уже почти не помнят. Но в сегодняшнем положении дел виноват отнюдь не Горбачев. Виновата та малая, ничтожно малая кучка людей, не просто воспользовавшихся моментом, но и искусственно затягивающих этот момент, переходный, так сказать, период в жизни нашего общества, нашего государства.

Ловить рыбку в мутной воде всегда легче, вот они и мутят воду, и продолжают ловить, ловить, ловить… Но я уже говорил, что временам свойственно меняться. Человек разумный наконец начинает понимать, что власть в обществе должна быть в руках у наиболее интеллектуальной его части, у людей, вооруженных Знанием, именно – Знанием, с большой буквы. В глобальном, общемировом смысле, кто нами управляет? Дилетанты. Люди, которые при помощи денег, личной беспринципности и нечистоплотности добились власти. То есть, все, как и в каменном веке. У кого громче голос, тверже кулаки, и меньше принципов, тот и выбивается в лидеры. Жажда денег толкает человека на преступление, и порицается обществом, а жажда власти, толкающая на еще большие преступления – приветствуется. Иначе как понять радостно вопящие миллионы на грандиозных предвыборных шоу, и у нас, и в США, и во всех других, развитых и не очень, странах? Чему так радуются эти люди? Тому, что ими будет править дилетант, который зачастую даже не слышал о том, что управление, менеджмент – это строгая и точная наука, и в его государстве есть по крайней мере десяток специалистов, могущих управлять этим государством с практически стопроцентным гарантированным успехом любого начинания.

А что мы имеем вместо этого? Разгул дилетантизма вызывает провальные действия политиков во всем мире. Огромные средства, тысячи, миллионы, триллионы, которые, заметьте, Сергей Степанович, платят миллионы законопослушных налогоплательщиков, летят в черные дыры бездарных политических деяний. Не будем говорить о других странах – Бог им судья…

Возьмем нашу Россию. Помните первую Чеченскую войну? Что это было? Фарс? Игра в солдатики? Криминальные разборки? Кто отдавал приказы? Кто посылал необученных мальчишек на убой? Профессионалы? Чушь! Дилетанты, ничего не смыслящие в войне. Если на человеке генеральские погоны, это совсем не говорит о том, что он действительно умеет воевать. Кстати, у нас в армии общее количество генералов больше, чем во всех армия стран, входящих в НАТО.

А, между тем, существует военная наука, существует нормальный, логически обоснованный подход к проблеме войны, когда десяток именно профессионалов садятся и просчитывают все возможные варианты ведения боевых действий. Кстати, мы у себя проводили подобный анализ. И знаете, что получилось? Использование в течении недели адекватного целям войны оружия позволили бы одержать в этой войне безоговорочную победу, снизив планку наших потерь до минимума.

– Но это же не гуманно. Ваше адекватное оружие – это что, ковровые бомбардировки, напалм и прочие прелести? Если да, то это преступление против человечества… – вырвалось у меня. Вообще, я слушал Наставника со все нарастающим чувством удивления и негодования, сам не зная, почему.

– Сергей Степанович! А где вы видели гуманную войну? Гуманная война – это как живой покойник или как горячий лед. Так не бывает. Всякое дело надо либо делать, и тогда уж делать его хорошо, или вовсе не браться. Мы, в данном случае – Россия, должны быть «за нас», а не «за них». Нельзя гнаться за двумя зайцами, это всем понятно. Всем, кроме «рулевых».

– А как же мирное население Чечни? – опять влез я. Наставник поморщился:

– Вы рассуждаете, как чеченец. А вы – русский, россиянин по гражданству. Это они должны были думать, что будет делать их мирное население в случае, если они начнут с нами войну.

– Но ведь они тоже «наши»! – я почти выкрикнул это, внутренне содрогнувшись от доводов Наставника.

– Вы, Сергей Степанович, повторяете дезинформацию, запущенную в прессу, дабы хоть частично оправдать чудовищный позор России. В науке не бывает понятия «полувойна», как нет понятия «полу-минус», «полу-электрон» или «частичная беременность». А раз так, значит это просто нормальная война, а на войне, по логике вещей, если ты с одной стороны, значит, с другой – твой враг. А если он не сдается, то его…

Да в общем-то, Бог с ней, с войной… Извините, Сергей Степанович, что-то я завелся сегодня. Конечно, гуманизм – величайшее достижение человечества, и мы должны быть гуманны, должны приветствовать жизнь во всех ее проявлениях, ведь, как известно, все золото мира не стоит слезы одного единственного ребенка.

Кстати, могу рассказать на этот счет одну интересную историю: в шестидесятых годах у Великобритании возникли проблемы с Исландией из-за рыболовных угодий – не поделили они там, у себя, Северную Атлантику, бывает. До прямой конфронтации и конфликта дело не дошло, все же обе страны – партнеры по НАТО, но на всяких переговорах и саммитах крови англичане и исландцы друг другу попортили не мало. И, в частности, желая досадить своим оппонентам, английский премьер как-то с издевательской улыбкой поинтересовался у исландского президента: «По нашим данным, у вас в Исландии каждый третий ребенок – незаконнорожденный. Как вы объясните такое чудовищное падение нравов?» На что исландский лидер улыбнулся и сказал: «Нас, исландцев, всего двести пятьдесят тысяч. Но мы приветствуем жизнь во всех ее проявлениях, не деля наших младенцев на законных и не законных. Все они, граждане Исландии – наша гордость и будущее. Зато, в свою очередь, нам известно, что в Англии каждый третий зачатый ребенок погибает в чреве матери в результате аборта, так и не родившись на свет. Как тут быть с нравами и человеколюбием?» Очень достойный ответ, как вы думаете, Сергей Степанович?

Я молча кивнул, а про себя подумал: «Ловко он свернул тему, почувствовав, что я с ним не согласен.». Воодушевленный Наставник меж тем продолжил:

– Вернемся к нашим баранам. Приход к власти в отдельно взятом государстве интеллектуальной элиты, профессионалов, гарантирует такому государству невиданный рывок по всем направлениям развития. Надеюсь, с этим вы не будете спорить? Наши аналитики просчитали подобный вариант, и согласно полученным результатам, произойди это в России, мы бы в течении трех лет вышли на уровень стран Большой Семерки, а через десятилетие – превзошли Штаты и Японию, вместе взятые. Ну, естественно, что для этого необходимо прежде всего, чтобы все интеллектуально одаренные люди в этом самом отдельно взятом государстве объединились, создали свою, ну, не организацию, это слишком формально и примитивно, а скорее – свое сообщество, дабы в будущем законным, я подчеркиваю, совершенно законным путем прийти к власти, и изменить существующее, и согласитесь, далеко не лучшее положение дел.

Четыре года назад произошло великое событие – закончилось второе тысячелетие нашей эры, и мы вступили в ХХI век, век, ассоциируемый у людей с Будущим, Будущим с большой буквы. Символистика – тоже наука, и при том весьма точная, так почему бы не сделать этот символ – «ХХI век», символом возрождающейся России?

Ну, а программа-минимум, так сказать, современная задача подобных изменений – пробудить в каждом мыслящем члене общества чувство собственного достоинства, чувство гордости за себя, за свою профессию, за свою страну, наконец. Ведь что еще важно – интеллектуалу, как правило, чужды идеи фашизма, большевизма, национализма, и прочих политических течений, основанных на принципе подавления одного человека другим по какому-либо признаку – расовому, классовому, национальному, извините, даже половому. Недаром лишь в интеллектуально развитых странах женщины получили равные права с мужчинами, и смогли развить идеи феминизма, хотя о пользе этого учения или движения можно и нужно спорить…

Интеллектуал не приемлет насилия ни в каком виде, диктатура является для него пугалом, и это лучшая гарантия того, что общество мыслящих людей будет истинно демократичным. Как нам кажется, уровень образования, уровень интеллекта повышает в человеке и уровень миролюбия, и гуманизм, и это с одной стороны прекрасно, а с другой делает такого человека абсолютно беззащитным перед давлением на него, как силовым, так и моральным.

Наши «КИ-клубы» – это лишь первый шажок на пути к воплощению в жизнь всей глобальной идеи интеллектуации власти и общества. Организовывая их, мы столкнулись с трудностями, о которых и не подозревали. Закомплексованность, забитость, откровенная трусость нашей интеллигенции, отсутствие идеалов, нежелание идти на контакт, нежелание перемен, наконец. На сегодняшней день, правда, можно сказать, первый, самый трудный, организационный этап пройден. У нас только в Москве четыре клуба, а всего по России их более сорока. База заложена, но…

– Извините, вот вы все время говорите: «Мы… мы…», а кто этот – «МЫ»? – спросил я, перебив Наставника. Тот охотно ответил:

– Мы – это мы. Группа ученых, технической интеллигенции и деятелей культуры и искусства, мыслящие люди, которые в один прекрасный день решили, что взгляды их совпадают, и затеяли все это дело. Мы никак не называемся, словесная мишура нам ни к чему. Мы просто делаем дело, и надеемся, что сможем довести его до победного конца. А теперь, если вас заинтересовала наше программа, есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

Я замялся. Вопросов было много, вот только… Почему-то не очень хотелось получать на них ответы… Но отступать было поздно – как говориться, мяч вброшен, игра началась. И я промямлил:

– Да, честно говоря… Я даже не знаю, Олег Александрович. На счет профессионалов в управлении государством – тут я с вами согласен. А вот по поводу того, что интеллектуал не делит людей по национальному, расовому, классовому признаку… А вам не кажется, что вы сами поделили общество по признаку интеллектуальному?

Наставник польщено улыбнулся:

– Я ждал этого вопроса. Видите ли, Сергей Степанович, в нашем разговоре невозможно, просто из-за временных ограничений невозможно, изложить все нюансы нашей программы. Что же касается деления по каким бы то не было признакам, то поймите одну простую вещь – наша работа направлена прежде всего на полную, понимаете, полную интеллектуацию всего общества! Мы научим мыслить ВСЕХ! Последний токарь-пропойца, забитая доярка с заброшенной фермы, все они – такие же люди, как и мы с вами, и разум им дан природой-матушкой такой же, а то и лучше, и не их вина, что жизнь, обстоятельства сложились для них таким образом, что они оказались интеллектуально ущербными людьми. Придет время, и мы научим их пользоваться их же разумом, откроем для них всю прелесть действительно разумной жизни. Ведь это очень просто, достаточно только желания! Интеллектуация, в отличии от коллективизации и индустриализации, не будет государственным, продиктованным сверху, насильственным деянием или кампанией – просто благодаря нашей работе до каждого человека в стране «дойдет», что быть, извините, дураком, не просто неприлично, но и невозможно. Как невозможно себе сейчас представить каннибализм в качестве общенационального решения пищевой проблемы, согласитесь. И тогда, когда это произойдет, сотни тысяч, миллионы наших с вами сограждан пойдут в наши клубы, пойдут к Наставникам, возьмутся за изучение готовящихся сейчас специальных книг, пособий, пройдут интеллектуальный тренинг… Но это все – в будущем. А пока у нас очень много работы, работы тяжелой и неблагодарной подчас…

Причем, что самое печальное – эти люди, ради которых, собственно, все и делается, как ни странно, активно сопротивляются нашей работе. У нас уже было несколько случаев погромов в клубах, вот буквально на прошлой неделе в Новосибирске толпа молодых рабочих с соседнего завода, среди которых проводилась работа членами клуба, в пьяном виде ввалились на заседание, устроили дебош, драку, несколько клубовцев попало в больницу с травмами. И что особенно обидно – никто, ни один человек не рискнул сопротивляться этим скотам. Все просто разбегались, как тараканы. Это как раз иллюстрация к вопросу о неприятии насилия интеллектуалами. Однако реалии сегодняшнего дня таковы, что нам ПРИДЕТСЯ научиться сопротивляться.

«Я бы, пожалуй, стал сопротивляться», – подумал я, представив себе «толпу молодых рабочих» – человек пять подвыпивших парней, всласть покуражившихся среди забитых очкастых «додиков». И тут меня осенило: «Так вот к чему он все это мне рассказывает. Им нужна охрана. Точно. Он сейчас начнет меня вербовать. Ну-ка, ну-ка… А ты вовсе не так прост, как кажешься, господин Наставник».

И словно в подтверждение моих мыслей, Олег Александрович сказал:

– Вы, конечно, помните слова Ленина о том, что всякая власть лишь тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищать себя. За точность цитаты не ручаюсь, давно не изучал трудов вождя мирового пролетариата, но смысл передан верно. Так вот, я думаю, что и нам, нашим «КИ-клубам», нужно уметь защищаться. На современном этапе, я подчеркиваю. В будущем такая необходимость отпадет сама собой. Но, естественно, охрана наша должна состоять из грамотных, профессиональных людей, а не громил с уровнем интеллекта, как у пещерного медведя. Мы ведем переговоры с апологетами некоторых направлений традиционно буддийских философских школ, изучающих и практикующих боевые искусства, как часть своего учения, они, конечно, отличные специалисты, но часто принцип невмешательства, исповедуемый ими, оказывается сильнее, чем доводы разума. Все же их учение – это религия, а религия, увы, всегда догма. Поэтому приходиться искать людей на стороне, и в этом плане вы подходите нам, как нельзя лучше. Конечно, мы не обещаем вам больших денег, но какой-то необходимый минимум… Но вы понимаете, что и ваша… гм, деятельность не будет носить обязательный характер. Просто в случае чего…

«Ага», – внутренне восторжествовал я: «Угадал я тебя, друг ситный. Подсекай, тащи, как говориться!», вслух же решил «сдипломатничать»:

– Дело в том, Олег Александрович, что моя работа занимает практически все мое время, и вряд ли я смогу…

– Что вы, что вы!.. – замахал руками Наставник: – Просто, скажем, если, не дай-то Бог… Вы же могли бы защитить вашу жену?

Тут было не отвертеться. Я кивнул, соображая, кто же кого поймал по итогу, – защитил бы, конечно. Олег Александрович улыбнулся:

– Ну вот. Значит, мы можем на вас рассчитывать?

Мне ничего не оставалось, как подтвердить:

– Да, можете.

– Ну и отлично. Вот вам мой телефон, если вдруг у вас возникнут какие-то вопросы. – Наставник протянул визитку, на которой значилось: «Олег Александрович Петров, Наставник». И телефон. Видимо, подразумевалось, что я, как воспитанный человек, должен в ответ дать Наставнику номер своего телефона, но что-то заставило меня неинтеллигентно подумать: «А вот хрен тебе, дорогой товарищ!». Я спрятал визитку в карман, встал, протянул руку и в на манер своего визави вежливо осклабился:

– Разрешите откланяться.

Олег Александрович тоже поднялся, ответил крепким рукопожатием:

– Надеюсь, наше знакомство будет иметь взаимоприятное продолжение.

Мы вернулись домой в одиннадцатом часу. Катерина всю дорогу взахлеб рассказывала мне о теории какого-то Федорчука о Надмировом Разуме, который контролирует всю историю человечества. Теория была интересной, но я никак не мог отделаться от мысли, что где-то читал об этом, в какой-то фантастической книжке, причем в далеком детстве…

А потом случился скандал. Катя, оказывается, прибывала в уверенности, что я «без ума» от их клуба, особенно от общения с Наставником, и когда услышала мой весьма вольный пересказ беседы с Олегом Александровичем, снабженный достаточно ехидными комментариями, буквально ополчилась на меня:

– Вот, ты всегда такой. Знаешь, ты кто? Ты – разуверившийся в людях циник. Ничто светлое тебя не прельщает только лишь потому, что ты не в состоянии поверить в это. Ты не веришь, что есть еще люди, которые могут «за так», бескорыстно делать что-то, и для которых высокие идеалы – не пшик, не пустой звук. Ты что же, вообразил, что наш клуб, и остальные клубы, по всей стране, создавались только для того, чтобы потом стать основой для деятельности какой-то новой политической партии? Да от отчаяния они их создали, понял? Стоеросовая ты, бесчувственная дубина! Он же, Олег Александрович, тебе о спасении нашей страны говорил, о том, что еще немного, и мы все просто вымрем, как динозавры, у нас же у всех разум спит, а сон разума рождает чудовище!

По итогу мне просто надоело выслушивать все эти сентенции, и, говоря спортивным языком, на пятой минуте я взял тайм-аут, махнув рукой:

– Ладно, Катя, Бог с ним, с твоим клубом, и с Наставником вашим, в конце концов, у меня все равно все время занято работой, а тебе я бы посоветовал больше думать о нашем будущем сыне, и больше времени уделять своему здоровью, а не мотаться по холоду на другой конец города. Договорились?

– Я жду дочку! – вместо ответа заявила Катя и отправилась в ванную.

Так и закончился вечер – напряженным молчанием под разными одеялами, с книгами в руках…

Глава седьмая

Где-то в центре Москвы…

Маленький, лысый человек резко хлопнул ладонью о черную, полированную поверхность треугольного стола и закричал пронзительным фальцетом:

– Это черт знает что такое. Куда смотрела ваша служба, Дмитрий Дмитриевич?. Почему вы рекомендовали для работы по Пашутину этого… неважно. Молчите, я не желаю слушать оправданий. Да, я лично инструктировал его, но он начихал на мои инструкции. Что значит – «растерялся»? Что значит – «не предполагал»? Ах, Пашутин был пьян? Ну, это меняет дело… Извините, если я тут… А что же, внешнего наблюдения за Пашутиным в тот день не велось? Ну, хорошо… Значит так. Этого… да, Коваля. Отправьте его назад, в превентарий, и пусть поменьше болтает. Все равно, толку от него… Куда девались его хваленые знания и гениальная интуиция, хотел бы я знать? Вам не кажется, что в последнее время Коваль просто саботирует? Обещал создать м-м-м… Прибор, – и не просто не создал, а даже теоретически не описал. Обещал склонить на нашу сторону Пашутина – тоже, не просто не склонил, а даже не смог поговорить с ним.

Хорошо, Бог с ним, с Ковалем… Давайте так: попробуем прощупать, а потом – пугануть Пашутина, сегодня же ночью попробуем, а если и после этого он будет упорен в своем нежелании помочь нам… Дмитрий Дмитриевич! Поднимайте группу немедленного реагирования, разработайте план захвата Прибора и ликвидации Пашутина, и завтра с планом – ко мне. Что еще? Телохранитель? Один? Да еще и молодой, неопытный? Учтите это в плане на всякий случай, но я думаю, что он не сможет нам помешать. Все, всего доброго…

Учитель проводил взглядом Дмитрия Дмитриевича, потом, оставшись в одиночестве, некоторое время походил по кабинету, словно бы переключаясь внутренне на другой ритм, и наконец, сел к компьютеру. Коротенькие пальцы ловко пробежались по клавиатуре, и вскоре на экране высветился портрет немолодого, усталого человека с острым взглядом проницательных карих глаз.

Побежали строки текста: Коваль, Владимир Захарович, родился, учился, женился, работал…

– Тэк-с… – вслух проговорил Учитель, нажал еще несколько клавиш, и на экране появилась другая информация: Личные качества: логик, прагматичного склада, недоверчив к непроверенной информации любого уровня, педант. В работе приветствует принцип единоначалия, недоверчив с сотрудниками, старается полностью контролировать все этапы работ, склонен к утаиванию информации. В отстаивании своих взглядов последователен, иногда – до упрямства. Работу ставит на первое место в жизни (тест 19/04), очень честолюбив, но без диктаторских замашек, к критике относится спокойно (аномалия типажа).

В нерабочей обстановки – холоден, плохо идет на контакт, циничен до грубости при общении с людьми, чей социальный статус ниже (тест 09/01). Дружеские контакты – умеренные, в дружбе замкнут, позволяет ценить себя другим (закольцованный эгоизм). Болезненно реагирует на общение с детьми, раздражителен, злобен.

Сексуальная ориентация – гетеросексуал, особых отклонений не обнаружено, при тестировании выявлены скрытые склонности к визионизму и пассивному садизму (отцовский комплекс).

В политическом плане представляет интерес, как последовательный приверженец идеи прихода к власти старых управленцев-профессионалов, разбавленных молодыми интеллектуалами. Не агрессивен, но признает целесообразность насильственных действий и необходимости «малой крови», если это позволит избежать «крови большой». Асоциален в силу традиционно обеспеченного происхождения (среди родственников по отцовской линии – крупные чиновники царского правительства, работники Наркомата железных дорог, Министерства Тяжелой Промышленности, крупные ученые-физики).

Здоров, спортивен, склонен к эпикурейству, но без явно выраженных излишеств. К алкоголю не пристрастен, для снятия стресса предпочитает чтения и длительный сон (наблюдения).

Резюме: пригоден для работы в превентарии в качестве руководителя темы или проекта. Пригоден к агентурной работе в качестве агента убеждения. Пригоден к использованию в качестве агента связи. НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ НА РУКОВОДЯЩИХ ДОЛЖНОСТЯХ. Индекс лояльности – 06.

Учитель дочитал последнюю строку, удовлетворенно откинулся на спинку удобного вертящегося кресла, хрустнул пальцами, потом встал, подошел к окну и замер перед открывшейся панорамой ночной Москвы, негромко бормоча:

– Что день грядущий нам готовит, а? Что?…

В понедельник я, как обычно, в восемь утра уже был в НИИЭАП, где меня ждала закрепленная за Пашутиным машина. Утро понедельника – кто ж тебя выдумал, а? Но работа есть работа, и в половине девятого я стоял перед новенькой, оббитой коричневым кожзамом, стальной дверью Игоревой коммуналки.

Вообще, по идее, Пашутин к моменту моего приезда уже должен был быть готов, одет, умыт и даже, что называется, позватракавши. Но это – именно по идее. А на самом деле такое случалось крайне редко – творческая натура Пашутина любила с утра сладко поспать, и чаще всего я поднимал электронщика с кровати, сержантским голосом командуя: «Рота, подъем!»

Понедельничное утро, понятное дело, было особенно сонным, и я уже заранее приготовился, что сейчас на мой звонок дверь откроет Элеонора Тимофеевна, и мне придется идти будить Пашутина, но все получилось по другому…

Едва мой указательный палец дотронулся до кнопки звонка, как дверь с характерным лязгом распахнулась, и передо мной предстал всклокоченный Пашутин с совершенно безумными глазами.

– Привет! Ты чего? Игорь, да что с тобой? – удивленно поинтересовался я, входя в квартиру. Пашутин с безумными глазами молча потащил меня за рукав через темный коридор в свою комнату.

В комнате царил жуткий бардак. У этого гения паяльника вообще-то было обычно… ну, мягко говоря, не прибрано, а тут перед моим удивленным взором предстал полный разгром…

– Тут что, обыск делали? – встревожено спросил я у Игоря. Тот помотал головой, и сказал сиплым шепотом, пугливо озираясь:

– Меня хотели застрелить. В меня стреляли. Через окно.

– Да ты что! Ты цел? Кто, когда, да рассказывай же! Что ты видел?

Игорь сел на разосланную кровать, глотнул апельсинового сока из яркого литрового пакета, стоящего посредине стола, и уже более привычным голосом заговорил:

– Я всегда сплю с открытой форточкой, ты знаешь. Батареи у нас шпарят, как сумасшедшие… Ну, часов в шесть утра, темно было, я проснулся… м-м-м, гостью проводить одну. Вернее, я хотел проводить, а она…

– Что – она?. – сдержано спросил я, чувствуя, как внутри меня все захолодело и напряглось, словно среагировав на сигнал: «Внимание – опасность!»

Пашутин покраснел, и торопливо продолжил:

– Она ушла уже… Без провожания…

– Все вещи на месте? – быстро спросил я, окидывая взглядом комнату.

– Да, конечно, я проверял. Да ты слушай: смотрю я на часы, соображаю, что жуткая рань, потом глянул в окно – все тихо, никого. Я потом пошел на кухню, пить мне захотелось, а в холодильнике у меня пакет сока стоял, вот этого самого. Свет я не стал включать, и так все на ощупь знаю, а Элеонору Тимофеевну лишний раз не хотелось тревожить. Ну, взял я сок, возвращаюсь назад, и что-то мне не понравилось в комнате… Не знаю, как объяснить, словно в воздухе следы какие-то… Нет, понятно, что это чушь, но мне так показалось, понимаешь…

– Ага. – кивнул я, закипая: – Следы ночных утех и скачущие тут и там лобковые вши!

– Дурак, она не такая! – взвился было Игорь, потом потух и продолжил обычным голосом:

– Это не то, понимаешь? Я сел на кровать, опять посмотрел в окно, и вижу, что кто-то спускается по пожарной лестнице, вон по той, на соседнем доме. И с собой тащит жердину… или палку такую, длинную, или лом. Ну, думаю, рабочий какой-нибудь, с утра пораньше уже на крышу лазил, проверял что-то… А это был килер!

– Да с чего ты взял, Игорь? Успокойся, возьми себя в руки, ты просто переутомился. – я сел на стул, напротив Пашутина, хлопнул Игоря по колену, тот вдруг вскинул на меня свои напуганные глаза, отшвырнул одеяло:

– Успокоиться?! А ты бы смог успокоиться, супермен хренов? На, смотри!

Я привстал со стула, и увидел – в смятой, лежащей косо, боком, подушке, как раз там, где была вмятина от Пашутинской головы, отчетливо виднелись четыре аккуратные дырочки, из которых торчал пух набивки…

В машине Пашутин, тоже довольно сбивчиво, рассказал мне о своей вчерашней неожиданной знакомой. История вырисовывалась, как писывал незабвенный О´Генри, простая, как молодой редис, и незатейливая, как грабли…

Воскресным вечером Пашутин, нарушив строжайший приказ руководства – ни под каким видом не покидать квартиры в выходной одному, вышел прогуляться до метро, а заодно – купить сигарет, сока и газету.

Игорь спокойно дошел по бульвару до станции метро «Чистые Пруды», купил все, что хотел, и так же неторопливо, презрев трамвай, пошел назад. На бульваре впереди себя он увидел отвратительную картину – двое здоровенных мужиков напали на худенькую, хрупкую девушку в светлом пальто и пытались отобрать у нее сумочку. Девушка отчаянно сопротивлялась и завала на помощь, но из-за позднего времени на помощь ей никто не спешил – попросту некому было…

Пашутин, не драчун, да и вообще не боец, хотел было уже свернуть на боковую дорожку и обойти неприятное место, но тут девушка заметила его, и закричала, обращаясь к нему, Игорю Пашутину, лично: «Мужчина, помогите пожалуйста!»

Струхнувшему электронщику ничего не оставалось делать, как подойти к грабителям метров на пять и отважно крикнуть: «Оставьте ее! Немедленно!» Такого оборота эти двое, видимо, не ожидали, поэтому девушку от неожиданности отпустили, и она тут же очень быстро убежала, а мужики с матом бросились на Игоря. И тут случилось чудо, спасшее Пашутина от хладнокровного и зверского избиения – на бульваре появился милицейский патруль. Менты, слава Богу, сориентировались быстро, и развернули настоящую охоту на налетчиков. Так они, преследуемые милицией, и скрылись в подворотнях окрестных домов.

Оторопевший Пашутин кое-как пришел в себя и направился домой, и тут его догнала та самая девушка, спасенная им от грабителей. Догнала, что бы поблагодарить своего избавителя, не побоявшегося в одиночку выступить против двух здоровенных «гопачей».

Дальше все развивалось, как в импортном кино. Девушка расхваливала Игоревы достоинства, Пашутин млел, и за млением сам не заметил, как пригласил, не смотря на строжайший запрет, прекрасную незнакомку, которую звали Настя («Имя-то подобрали какое-то „затасканное“ в последнее время!», – подумал я) к себе домой, на чай. Девушка не отказалась, а в процессе разговора, пока Настя и Пашутин шли к Игорю домой, выяснилось, что она год назад окончила факультет электроники МВТУ имени Баумана, где была единственной девушкой в своей группе, и сейчас сдает экзамены в аспирантуру.

Ничего удивительного не обнаружил я и в том, что девушка занималась медицинским приборостроением, было бы смешно, если бы вдруг она оказалась продавщицей или бухгалтером. Пашутин, рассказывая мне историю своих вчерашних приключений, хотел обойти финал, но я, про себя усмехнувшись: «За все надо платить, милый друг!», заставил Игоря выложить все.

Дальше было так: Пашутин с Настей поднялись в квартиру, где пили чай и разговаривали. Разговор сам собой зашел о работе, о новинках электроники, о компьютерах, и тут уж Пашутин ну никак не мог не похвастаться, что у него в комнате стоит шикарный «пентюх», с скоростным «резаком», полной «мультяшкой», к тому же по выделенке подключенный к сети. Настя просто обомлела от такой роскоши и они часа два просидели за компьютером. Потом снова был чай, потом…

– И что же было потом? – ехидно спросил я. Пашутин опустил глаза:

– Я понимаю – я должен рассказать все, но я не буду рассказывать об ЭТОМ. Она – удивительная девушка.

– Ага. – кивнул я головой: – Очень удивительная. Да пойми ты, дурень, она – «подставка». И вся эта история с грабителями – тьфу, розыгрыш. А ты купился и повелся, как ребенок. Ох, и вдует тебе твой шеф… И Урусов в придачу! Теперь быстро вспоминай – были у тебя на столе или в компьютере какие-нибудь расчеты, данные или материалы, связанные с Прибором?

Пашутин покачал головой и выдавил из себя:

– Кажется, нет… А может… Нет, по-моему, не было.

– «По-моему, по-моему…» – передразнил я Игоря, постаравшись как можно более похоже изобразив манеру Пашутина говорить, слегка причмокивая тонкими, оттопыренными губами: – А точно ты вспомнить не можешь? Ладно, хрен с ним, после разберемся… Когда она ушла? И вообще, кроме как трахаться, о чем вы еще говорили?

Пашутин покраснел:

– Больше ни о чем… Она обещала позвонить. В четверг… А потом она сказала, что у нее в семь утра электричка, и ей надо пораньше встать – она не москвичка, из Коломны, должна была ночевать у подруги, она звонила ей, говорила, что не придет… Ну, я и поставил будильник, а когда проснулся, я тебе уже рассказывал – ее не было, а потом… в меня стреляли. Сергей, я боюсь. Я уволюсь к чертовой матери и уеду к Насте, в Коломну…

Тут уж я искренне удивился и выпучил на Пашутина глаза:

– Ты что, охренел?! Значит, и об этом вы «разговаривали»? Что молчишь? Эх ты, молодой гений. Купился, как пацан, да еще и поверил «покупке»…

Пашутин выглядел уничтоженным, и мне, искоса поглядывающему на него, вдруг стало жалко этого, в сущности уже не первой молодости уже, мужика, у которого и женщин-то в жизни было от силы – три, а может, и того меньше. А если учесть, что подставная «Настя» в плане секса была явной профессионалкой, легко представить, какие нежные чувства испытывал к ней сейчас Пашутин.

«Небось думает, дурак, о том, как ее найти и вырвать из лап банды злодеев, заставивших бедную девушку, невинного ангелочка, пойти на такое», – пронеслось у меня в голове, но тут наша поездка кончилась – машина въезжала в ворота института.

В институте мы, не заходя в лабораторию, сразу отправился к Урусову.

Полковник принял нас у себя в кабинете, выслушал, тут же позвонил кому-то из своих бывших коллег, и тот распорядился отправить на квартиру к Игорю группу экспертов с Лубянки. Покончив с этим делом, Урусов положил телефонную трубку и сказал, тяжело глядя в стол:

– Твою мать! Значит, они перешли к прямым действиям. Значит, это все были не пустые угрозы. Конечно, я надеюсь, что вы, Игорь Львович, допустив такое головотяпство и легкомыслие, будете сурово наказаны. Я даже не исключаю возможности того, что вы что-то напу…, ну, в общем, ошиблись. Но что-то мне подсказывает… Да… Игорь Львович! Не могли бы вы подождать в приемной?

Дождавшись, когда за электронщиком закроется дверь, Урусов посмотрел на меня:

– Ну что, мля? Как говорится, дождались… Вы не боитесь?

Что мне оставалось? Сказать: «Да, боюсь»? Я повертел в руках карандаш, покачал головой:

– Не то, чтобы боюсь… Если бы я знал, с кем имею дело… А так, без полной информации, я боюсь только одного, – что не смогу защитить жизнь Игоря.

Урусов покивал:

– Так-так-так… Информация… Да в том-то и дело, что нету у меня никакой информации. Господи, в какое время живем! В рот им всем ноги! Да разве раньше было бы возможно, чтобы государство не могло обеспечить охрану НИИ! И чтобы мы не смогли обнаружить тех, кто угрожает жизни сотрудников НИИ и старается похитить сведения, содержащие государственную тайну. Ну, я утрирую, конечно, пусть не государственную, а коммерческую… Но все же – часть людей в моем отделе из ФСБ, оборудование, навыки, опыт… А вы говорите – информация…

Дверь кабинета неожиданно распахнулась, без стука влетел Расщупкин, взлохмаченный, с галстуком на боку. Урусов удивленно вздыбил косматые брови, Расщупкин, коротко глянув на меня, выпалил:

– Товарищ полковник, ЧП.

– Что случилось? – удивился Урусов.

– При Сергее можно?

– Да говорите же, Расщупкин! – Урусов явно нервничал, он даже привстал, упершись руками в стол: – Ну?.

– Товарищ полковник, только что служба наружной охраны засекла работу лазерного сканера с крыши соседнего дома. Они вели считку с трех окон – кабинета директора, начальника отдела сведения, и вашего. Дежурная группа уже там, квартал оцепляется, «наши» прочесывают подвалы и чердаки. Аппаратура, скорее всего, тоже «наша», ну, конторская, вы понимаете, поэтому детекторы сразу не засекли, никто не думал, что они будут работать в нашем диапазоне…

– Японский городовой! Никто не думал?! Т-тво-ою-ю мать! – взревел Урусов, выскакивая из-за стола, бросил на ходу: – Расщупкин, Воронцов, головой отвечаете за Пашутина. Спускайтесь в холл и ждите до особых распоряжений.

Из приемной появился бледный Игорь Пашутин:

– Что случилось?

– Все хреново! – бросил Николай, поправил галстук, выпил стакан воды из графина, посмотрел в окно. Я тоже подошел к окну – по серой крыше стоящего невдалеке семиэтажного «сталинского» дома двигались фигурки людей.

– Наши. Неужто не успели? – задумчиво проговорил Расщупкин, уселся в кресло, закурил, потом, спохватившись, вскочил:

– Серега, поступаешь под мое начало. На всякий случай, сними ствол с предохранителя, и айда все в холл.

По дороге вниз Николай пояснил, что неизвестный при помощи лазерного луча вел подслушивание разговоров в кабинетах НИИ. Луч улавливает колебания стекла, возникающее от звуков голоса говорящих, а дешифратор преобразует их в обычную речь.

– Разве такое возможно? – удивился думающий о чем-то своем Пашутин. Расщупкин промолчал, за него ответил я:

– Мы изучали такой прибор в школе телохранителей. Это, Игорь, далеко не новое средство из шпионского арсенала. Сейчас есть штуки и покруче…

В холле, где уже были сооружены баррикады из кресел возле всех окон, на полу, в «мертвой», не простреливаемой в случае нападения зоне, сидели охранники-телохранители со своими подопечными.

Парни из Отдела Охраны суетились в дверях, промелькнул Урусов с рацией, что-то громко говорящий своему радиособеседнику. Так прошло минут десять, а потом все быстро изменилось:

В дверях, у баррикад, и на лестницах появились и по-хозяйски расположились бойцы спецназа ФСБ, здоровые парни в черных масках, касках, бронежилетах, сплошь обвешанные оружием. Их командир велел всем вновь прибывающим в холл садиться вместе с остальными на пол, потом, поговорив с кем-то по рации, объявил зычным, немного хрипатым голосом:

– Фокин! Раздать всем бронежилеты. Остальным: приготовиться! Повышенное внимание. В соседнем доме, в подвале, обнаружен тайник с оружием и взрывчатка. Возможно нападение.

И сразу же переключился на рацию, опрашивая наружное наблюдение, что там, и как.

Я натянул на Пашутина тяжеленный спецназовский бронежилет, потом упаковался сам, краем уха услышав, как начальник отдела сведения, профессор Сопович, сказал вполголоса кому-то из коллег:

– Когда все это безобразие закончится, тут же пойду в ОВИР…

– Бросьте, Давид Иосифович. – вдруг вмешался в разговор Пашутин: – Вас не выпустят. Вы же сейчас лицо, владеющее важной коммерческой тайной. Да и вряд ли вам понравится на земле обетованной. Там сейчас стреляют чаще, чем у нас…

Сопович скосил глаза, в которых в этот момент словно сконцентрировалась вековая скорбь всего еврейского народа, на Игоря:

– Да, боже, боже… Вы полагаете, не выпустят? Да я готов пройти через лоботомию, лишь бы только забыть весь этот бред. Лишь бы только спокойно умереть на земле предков.

– Спокойно – это вряд ли ему это удастся. – тихо сказал мне Расщупкин: – У них там, в Израиле, такой бардак… «Куды ж бедному яврею податься?»

– Какие-то шуточки у тебя, Коля… антисимитские. – упрекнул я «оо-шника».

– Это от нервов, Серега. Как думаешь, долго нас тут продержат?

– Ваши же держат. Тебе-то лучше знать. – я уселся поудобнее, подвернув под себя край брезентового балахона, надетого на бронежилет. Расщупкин ничего не ответил, задумчиво наблюдая за командиром спецназа, который разговаривал с каким-то мужиком в штатском.

– Ага, ну точно. Сейчас нас отсюда повезут туда, куда Макар телят не гонял! – вдруг злорадно объявил Николай, вставая.

Так и вышло. В течении следующих двадцати минут всех ведущих сотрудников НИИЭАП вместе с охраной, в число которой попал и я, посадили в бронированные кунги «фээсбэшных» «Камазов» и под сильной наружной охраной повезли куда-то за город…

Где-то в центре Москвы…

– Господин Учитель, Коваль прибыл. – доложил секретарь, и спустя несколько секунд в просторный кабинет с черным, треугольным столом вошел тот самый, немолодой, усталый человек, лицо которого прошлым вечером смотрело на Учителя с монитора компьютера.

Коваль поздоровался, сел, повинуясь жесту Учителя, в кресло, и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

– Вызвал я вас, Владимир Захарович, по одному очень важному делу… – начал говорить Учитель, в процессе разговора, как обычно, вставая и начиная прохаживаться по кабинету:

– Во-первых, хочу пожурить вас, по дружески, за тот прокол с Пашутиным. Знаю, знаю – он был в невменяемом состоянии, и весь эффект от вашего «воскрешения из мертвых» смазался. Но тем не менее, тем не менее…

Во-вторых: вчера ночью Оса проникла в квартиру Пашутина, отсканировала все его домашние записи и перегнала нам по сети копии файлов с его персонального компьютера. Час назад была закончена операция «Хвост ящерицы», в ходе которой наш человек в НИИЭАП, пользуясь возникшей в результате инсценированного повышения активности суматохой, сделал то же самое с бумагами и компьютерами в Пашутинской лаборатории.

Ваша задача – быстро и грамотно разобраться во всем этом, вычленить интересующую нас информацию и использовать ее в работе.

Но это еще не все. В-третьих, – и в главных! – замечу: мне остро необходимо знать, как осуществляется контроль и общее управление работами на нашем проекте. Да-да-да, не делайте удивленное лицо. Вы, как научный руководитель проекта, лучше всех знаете, как обстоят дела у Дмитрия Дмитриевича.

Учитель стоял теперь прямо напротив Коваля, и жестом прервав его попытку встать и что-то возразить, продолжил:

– Я не пытаюсь заставить вас наушничать или доносить – боже упаси. Просто… У меня сложилось мнение, что Дмитрий Дмитриевич, безусловно, великолепный профессионал «в своем деле», мягко говоря, «не тянет» наш общий проект. Именно поэтому я и хочу, дабы досадная ошибка не зашла слишком далеко, исправить ее, не нанося удар по самолюбию Дмитрия Дмитриевича. Вы согласны мне помочь?

Коваль несколько секунд молча смотрел в маленькие, острые глазки Учителя, потом кивнул…

Водители, проезжавшие в тот день около часа дня по Варшавке, с удивлением наблюдали, как под сполохи «мигалок» по третьей полосе на огромной скорости пронеслась колонна низких, цвета хаки, с черными разводами, машин, у которых вместо стекол стояли глухие листы брони, и только очень искушенный человек опознал бы в стальных монстрах «Камазы», послужившие основой для создания этих «городских танков».

Внутри одного из кунгов, на жестком, длинном сидении без спинки, рядом с бледным Пашутиным сидел я, сжимая в руках выданный мне автомат «Кобра». Черный, маленький, с длинным прямым магазином – отличное оружие для городского боя. Мы изучали такие в школе, и я вспомнил, слова инструктора: «Это невзрачное на первый взгляд оружие на самом деле являлось настоящим чудовищем, особенно в ближнем бою. Высочайшая скорострельность, специально сбалансированные пули, отсутствие отдачи, невероятная кучность стрельбы – вооруженный таким оружием человек становился грозным бойцом»…

Кроме нас с Пашутиным в кунге было еще с десяток человек – коллеги Игоря с охраной, и незнакомый офицер ФСБ, сидящий перед монитором внешнего обзора. Расщупкин со своим охраняемым лицом попал при посадке в другую машину, и мне не с кем было переговорить, чтобы узнать, куда нас везут и зачем.

Бронированный кунг не имел смотровых щелей и бойниц, что повышало его неуязвимость. Тяжелая, толстая дверь закрывалась автоматически, и открыть ее снаружи без центнера взрывчатки нечего было и думать.

Офицер, следя за движением колонны по монитору, изредка переговаривался по рации с головной машиной, и когда он наклонился к пульту, я увидел картинку на экране – мы ехали теперь по Каширке, приближаясь к МКАДУ.

«Камазы» остановились часа через два – все уже порядком устали, намозолившись на твердых сиденьях, и когда прозвучала команда: «На выход!», многие с облегчением вздохнули, вставая и разминая затекшие конечности.

Дверь открылась, теплый воздух из кунга смешался с морозным, вечерним подмосковным воздухом – на улице было очень свежо. Я в числе прочих выбрался наружу и огляделся.

Мы находились на большой, заасфальтированной площадке посреди густого, заснеженного леса. По краям площадки горели огни, на очищенном от снега асфальте виднелась специальная разметка, и я решил, что это запасная полоса какого-то военного аэродрома.

Не смотря на темноту, а было уже часов шесть вечера, невдалеке, за деревьями виднелись постройки – двухэтажные корпуса домов, низкие ангары с полукруглыми крышами, какие-то будки, вышки, антенны.

«Камазы», взревев двигателями, развернулись и уехали. Сотрудники НИИ и охрана, многие из которых не успели прихватить верхнюю одежду, приплясывали на морозе, но никто не роптал. Я закурил, не переставая озираться, и заметил приближающийся по взлетно-посадочной полосе автобус.

Большой, освещенный «Икарус» остановился метрах в трех от стоявших, из автобуса вылез полковник Урусов с мегафоном, взял его наизготовку и его усиленный, металлический голос громко прозвучал в морозной тишине:

– Господа сотрудники НИИЭАП! Мы приносим вам извинения за ваше вынужденное переохлаждение. Прошу вас организованно, по старшинству, вместе с охраной, занять места в автобусе. Желающих там ждут бутерброды, горячее кофе или чай, по вкусу.

– Давно бы так! – сердито рявкнул зам директора института по науке Шульгин, прозванный подчиненными за страсть к демагогии «Балалайкой», кивнул своим телохранителям, и зашагал к распахнувшему переднюю дверь «Икарусу».

Поскольку и я, и Пашутин не успели раздеться, мы решили пропустить вперед всех работников института, многие из которых уже начали от холода обвязывать головы галстуками.

Наконец, все разместились в теплом чреве автобуса, получили по стаканчику горячего кофе, кто-то из ученых достал фляжку с коньяком, пустил по кругу, и вскоре все загомонили, отходя от того напряжения, которое охватило нас при столь срочной и спешной эвакуации.

«Икарус» тронулся, и мягко покачиваясь, поехал по темной лесной дороге. Минут через двадцать автобус остановился у большого, с протяженными флигелями, двухэтажного дома, стоящего прямо посреди густого елового леса.

В просторном, теплом, ярко освещенном красивыми люстрами холле люди расселись по диванам, креслам, и на середину вышел Урусов. Еще раз извинившись за вынужденные меры предосторожности, полковник объявил:

– К сожалению, поиск злоумышленников пока не дал результатов, поэтому мы вынуждены на то время, в течении которого мы надеемся обезопасить ваши жизни, поселить вас здесь. В ваше распоряжение будут предоставлены отдельные номера с телефонами и всем необходимым для отдыха и теоретической, на данном этапе, работы. Ваши семьи предупреждены, чуть погодя вы сами сможете позвонить домой и успокоить ваших родных. У нас к вам только одна просьба – на все вопросы говорите, что находитесь в срочной командировке на испытательном полигоне под Угличем. И ни слова о сегодняшнем происшествии – в наших общих интересах, чтобы в прессу не просочилось никакой информации, это здорово помешает расследованию. Ну, а теперь, я по мере возможности отвечу на ваши вопросы.

Вопросов, естественно, была масса. От самых простых, типа: «Как долго нас тут продержат?», до сугубо прагматичных: «А есть ли тут сауна?», или: «А где тут ближайший коммерческий ларек?» Урусов дал ответ на самые важные, с его точки зрения, вопросы, но когда после «коммерческого ларька» в холле раздался дружный смех, полковник поднял руки:

– Все, товарищи, или господа, говоря по современному. Вот Александр Ильич, он тут хозяин, с бытовыми проблемами – это к нему. Да, охрана, прошу всех следовать за мной.

Я встал, протянул оставшемуся сидеть, растерянному и жалкому в своей беспомощности Пашутину руку:

– Игорь, видимо, мы с тобой расстаемся. Надеюсь, что у тебя все будет нормально, весь этот кошмар кончится. Давай, будь здоров, удачи.

Пашутин пожал мне руку, молча кивнул, и я, с облегчением вздохнув, поспешил за удаляющимися вслед за Урусовом телохранителями. Нельзя сказать, что расставшись с Пашутиным, я испытал при этом великую тоску – похожий на капризного ребенка электронщик виделся мне в основном этакой нудной обузой, и я даже подозревал, что в случае экстремальной ситуации Игорь просто хлопнется в обморок, и его придется тащить на себе в буквальном смысле.

Урусов, а следом за ним и телохранители, оказались в небольшом кабинете с тяжелой, кожаной, явно старинной мебелью. Полковник сел в кресло, закурил, и обратился к своим подчиненным:

– В целом мы с вами со своей задачей справились неплохо. Сотрудники института эвакуированы быстро и без потерь. На сегодня всем отдыхать, завтра в восемь встретимся в управлении. Всё, все свободны, автобус отвезет вас в Москву…

Народ зашумел, вставая, залязгало оружие, и тут общий гомон прорезал голос Урусова, в лучших традициях проскрежетавший:

– А вас, Воронцов, я попрошу задержаться.

Я, оставшись в комнате один на один с Урусовым, сел в кресло и тоже закурил. Полковник посмотрел мне прямо в глаза, о чем-то напряженно размышляя, словно бы взвешивая «за» и «против», потом решительно тряхнул седыми кудрями:

– Вам, Сергей Степанович, особое, эксклюзивное, так сказать, большое спасибо. Вы тоже свободны…, ну, скажем, до среды будущей недели. Если вы понадобитесь нам раньше, мы вас вызовем. Сидите дома, отдыхайте, за своего подопечного не беспокойтесь, тут он в полной безопасности. Вы человек гражданский, поэтому прошу вас отдельно – о всех событиях сегодняшнего дня – молчок. Ваши услуги снова понадобятся нам тогда, когда мы будем уверены, что ситуация вокруг института нормализовалась, и сотрудники могут вернуться на свои рабочие места. Всего вам доброго, идите в автобус, вас ждут.

Ткнув недокуренной сигаретой в пепельницу, я замялся:

– А что случилось? Могу я хотя бы эту информацию… получить?

Урусов помолчал, потом сказал:

– Когда была засечена работа сканера, ребята из опергруппы бросились ловить «читателей». Пришлось прочесывать весь дом, и в подвале они столкнулись и были вынуждены вступить в перестрелку с тремя неизвестными, которые извлекали из тайника оружие и взрывчатку. Возможно, мы переоценили опасность, но… Береженого Бог бережет, а небереженого… ну, сами знаете. В общем, я предложил, а директор НИИ согласился, что лучше будет эвакуировать сотрудников. Вот и все, пока. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Я кивнул.

– Ну, тогда, до свидания, идите, автобус ждет.

В тот день я пришел домой достаточно поздно – оказалось, что с Расщупкиным мы живем на соседних станциях метро, и Николай согласился попить пивка после трудного дня в небольшом полуподвальном барчике с озорным названием «Глубокая глотка».

Мы взяли по четыре кружки пива, вареных креветок, и уселись в углу, в стороне от стойки, за небольшим, стилизованным под пивную бочку, столиком. Я сразу же, залпом выпил всю кружки, разделал креветку, пожевал, поймал на себе внимательный взгляд «оо-шника».

– Что, Серега, перенервничал? – спросил тот, закуривая.

– Есть маленько. – кивнул я, берясь за вторую кружки – пиво, светлое и ароматное, пьянило слабо, и это было даже хорошо, чувствовалось – начни я сейчас пить по серьезному, напился бы быстро, и что называется, «до соплей».

– Зря они это все затеяли, с эвакуацией. – продолжал между тем Расщупкин: – Если у тех гадов даже «гэбэшные» лазерные сканеры есть, а это аппаратура, уровень доступа к которой очень высокий, я например, не имел права на получение сканера для оперативной работы, так вот, я думаю, что они найдут эвакуированных ученых в два счета. Ты понимаешь мою мысль?

Понимал ли я? Конечно, понимал… Я молча кивнул, тоже закурил, посмотрел на тусклую лампочку висящей над столом бра, и осторожно спросил:

– Коля, а у вас, ну, в вашем отделе, я хочу сказать, вообще-то хоть какие-то версии есть на счет того, кто это, и зачем они все это делают? Вы-то должны что-нибудь понимать – все же Урусов в основном набрал в отдел только «своих».

Расщупкин усмехнулся:

– Понимаешь, Серега… Версий масса, да только это все – «пустышки». Я могу точно сказать только, что это, во-первых, не иностранные разведки, во-вторых, не криминал, и в третьих, не инопланетяне и прочая чертовщина.

– Что же остается? – ошалело спросил я: – Я не инопланетян имею в виду, а эти, разведки и криминал. Если не они, тогда кто?

– Дед Пихто! Что ты меня спрашиваешь. Я же сказал – хрен его знает… – Николай выглядел раздраженным, и я подумал, что они все там, в «ОО», уже, наверное, «голову сломали», пытаясь разгадать эту загадку.

Однако я решил вытянуть из приятеля все сведения, и поэтому задал следующий вопрос:

– Ну, а сам-то ты склоняешься к какой-нибудь мысли?

– Склоняюсь! – быстро сказал Расщупкин, взял свою пустую кружку, подхватил мою, тоже пустую, и ушел за пивом. Вернулся он минут через пять, сел, сделал длинный глоток и продолжил, словно бы и не уходил:

– Я склоняюсь вот к чему: кому-то очень нужно для достижения своих, непонятных мне пока целей заполучить реализованный в металле и программном обеспечении проект, над которым сейчас работает институт. Или не весь проект, а по крайней мере его часть.

– А почему обязательно – «непонятных»? – удивился я.

– А ты что, хорошо понимаешь, для чего можно использовать нейродешифраторы? – в свою очередь удивился Расщупкин, потом вдруг спохватился: – А, так ты же ничего не знаешь…

Я оживился, ухватил Николая за рукав:

– Колька, расскажи! А то я, как слепой кутенок…

Расщупкин отпил из кружки, посмотрел на меня, покачал головой, потом сказал:

– В шестидесятые годы в Северном Казахстане проводились опыты по дистанционному воздействию на человеческий мозг… Тогда ничего не получилось, физики действовали практически на ощупь, и кроме нескольких десятков несчастных, случайно пострадавших от этих опытов, и оставшихся инвалидами на всю жизнь – они стали постоянными пациентами психиатрических клиник с диагнозом «органическое повреждение центральной нервной системы», никакого результата получено не было. В семидесятые для борьбы с диссидентами КГБ использовало кое-какую аппаратуру, с помощью которой можно было организовать так называемый «Гулаг на дому»… Это все были, так сказать, попытки внедриться в мозг, понять, какие процессы в нем происходят, а в идеале – воздействовать на него, заставить человека подчиниться своей воле. Над этой задачей бьются научники во всем мире…

Расщупкин вдруг словно очнулся, решительно отставил недопитую кружку, хлопнул ладонью по столу:

– Извини, Серега, больше я не могу тебе сказать. Я и так чуть было не нарушил подписку о неразглашении, хотя и знаю совсем немного… В общем, извини, не могу.

Внимательно посмотрев в глаза Расщупкина, я понял – действительно не может. И не скажет.

Мы посидели еще немного, поговорили о всякой ерунде. Какая-то отчужденность, возникшая было, исчезла, но неприятный осадок у меня остался.

Допив третьи кружки, поболтав о всякой ерунде, мы распрощались и отправились по домам. Катя, не совсем остывшая от вчерашней размолвки, встретила меня холодно, а когда заметила, что ее дражайший супруг еще и «принявши», вообще поджала губы и ушла из кухни в комнату.

Не стал я ей ничего говорить… Женщины – существа загадочные и хрупкие, как каленое стекло. Чуть нажмешь сильнее, чем надо – и бздынь! Вяло пожевал макароны с тертым сыром, приготовленные женой, я попил чаю, помыл посуду, выключил на кухне свет, а в комнате, уже раздевшись, сухо сказал:

– На моего клиента сегодня ночью было совершено покушение, к счастью, неудачное. Я безумно устал за день, и мне очень неприятно, что ты сердишься на меня.

Катя промолчала, отвернувшись к стене, только вздохнула. Я тоже больше ничего не стал говорить, лег, и почти мгновенно уснул. Завтра я был свободен, и решил повидаться с Борисом, поговорить, отвести после всех этих секретов и непонятных событий душу…

Глава восьмая

Борис знал обо мне все. Знал даже то, чего я не рассказывал ни Кате, ни своему начальству из «Залпа», ни кому другому. И вообще, в своей жизни более порядочного и честного человека, чем Борька, я не встречал…

С тех пор, как я начал работать в НИИЭАП, мы почти не виделись, но связь поддерживали, благо фирма, в которой он теперь работал водителем, купила Борису мобильник, и разыскать его днем я мог без особых проблем.

Проснулся я непривычно поздно, почти в одиннадцать. Не смотря на то, что я прекрасно отдохнул и выспался, настроение по-прежнему было отвратительным. Проблемы с работой, размолвка с женой – все это меня угнетало, и угнетало здорово, до зубовного скрежета. Ну просто серая полоса какая-то пошла!..

Я встал, заправил постель, умылся и отправился завтракать. На кухне меня ждала неожиданность – на плите в сковородке я нашел жаренные куриные окорочка с рисом, любимое мое, надо сказать, блюдо, а на столе – записку от Кати: «Сережа, не переживай, все хорошо. Обязательно поешь, если будет время, купи хлеба, а если будет желание, приезжай встречать меня после работы, как обычно. Не скучай. Целую, люблю, Катя».

Прочитав послание, я улыбнулся, представив себе, как Катя специально встает пораньше, чтобы приготовить мне еду, и почувствовал, как где-то внутри словно бы что-то, сжатое и напряженное, отпустило, расслабилось, образовав приятную теплоту. «Хорошо все же, когда тебя любят», – подумал я, зажигая газ и ставя сковородку на огонь.

После еды я позвонил Борису. Несколько попыток пропало впустую – приятный женский голос сообщал, что «…к сожалению, в данный момент абонент недоступен, перезвоните позже…», потом повторял то же по-английски, причем из-за помех на линии английский вариант очень походил на фразу: «Япона мать сет комбинитет…». Но я был настойчив, и с седьмой попытки все же дозвонился.

– Алло, Борька. Привет, это я!

– Привет. Как дела?

– Потихоньку… Слушай, ты сегодня очень занят?

– Да не особо, а что?

– Не мог бы заехать? Разговор есть…

– Серега, у меня тут кое-какие дела, давай так – если я спихну их, то в два я буду у тебя. А если нет, то и не жди – значит, не смог. И это… у тебя пожрать чего-нибудь найдется? А то я сегодня, кажется, остаюсь без обеда.

Прикинув в уме, что у нас есть в холодильнике, я ответил:

– Конечно, Борь, какие проблемы. Давай, до двух я тебя жду, если что, звони. Ну пока.

– Пока! – ответил Борис и отключился.

Времени до двух было еще полно, почти два с половиной час, и я громко сообщил пустой комнате:

– Товарищи солдаты! Объявляется оружейный день!

Моя экипировка и впрямь нуждалась в уходе. Первым делом я разобрал пистолет, протер его от старой смазки, и тут вспомнил, что являюсь счастливым обладателем какой-то импортной фигни, которую мне по блату достал Расщупкин, уверяя, что это на сегодняшний день «самый крутяк, такой смазкой пользуются только в спецподразделениях ЦРУ».

Разложив разобранный пистолет на большом куске белого полотна, я разглядывал темный, с камуфляжными разводами, тюбик, покрытый английскими надписями и украшенный силуэтом крадущейся по джунглям пантеры.

«На бартер они меняют, что ли? Или ЦРУ шлет нашей ФСБ свое оборудование и расходные материалы в качестве гуманитарной помощи?», – размышлял я, не спеша протирая политой новым маслом ветошью детали пистолета. Потом я собрал пистолет, несколько раз щелкнул курком, передергивая затвор, проверил на звук, как ходят между собой все его части. Видимо, масло и в самом деле было «крутое» – если раньше пистолет лязгал железом, то теперь он буквально шелестел, тихо и даже как будто мелодично.

Пистолет мне выдали не самый удачный, могли бы найти и что-нибудь помощнее, посовременнее. Моя «Беретта – ZSM» образца 1980 года, безусловно, была когда-то хорошим оружием, но теперь, спустя семнадцать лет, по моему мнению, этому вороненому монстру место было скорее в музее, а не у меня в кобуре.

«Они бы еще „парабеллум“ какой-нибудь выкопали, времен прошедшей войны», – думал я, заряжая пистолет, и убирая со стола ветошь, шомпол, тюбик с маслом и прочие оружейные причиндалы.

Покончив с пистолетом, я взялся за нож. И без того прокованный и отшлифованный таким образом, что бы не тупиться, нож телохранителя, тем не менее, должен был отличаться бритвенной остротой. Точить нож – дело совсем не такое простое, как кажется. Я вспомнил, как изрезал себе все пальцы, в течении нескольких дней овладевая этой наукой во время учебы в «Щите», усмехнулся, достал специальные брусочки-наждаки, грубый, мелкий, и гладкий, доводочный, и принялся за дело.

Заточка ножа не терпит суеты и торопливости, поэтому я постарался отрешиться от всех беспокойных мыслей, сосредоточился, и провел узким, соразмерным лезвием по наждаку, вслушиваясь в звук. Если звук чистый, без хруста, а рука с клинком идет по наждаку легко, не встречая никаких препятствий, значит, все в порядке, на лезвии нет ни одной зазубрины, и можно сразу переходить к мелкому точилу, «оттягивать» режущие кромки ножа. Потом – доводка, подшлифовка, и наконец, полировка самого лезвия.

Довольный своей работой, я полюбовался идеальной зеркальностью лезвия, убрал нож в чехол, и занялся остальным своим снаряжением.

Баллончик с газом «Си-эс» (никогда не мог понять, нафига мне эта ерундовина?), специальные очки, сконструированные на основе прибора ночного видения «Сова» и позволяющие видеть в инфракрасном и тепловом диапазоне (подарок от сослуживцев, но вещь в моей работе бесполезная), пейджер с блинкером – небольшая коробочка с мощной галогенной лампочкой и нудным звуковым сигналом. Если вся эта светомузыка вдруг заработала, значит амбец, ЧП, бросай все, где и когда бы ты ни был, и пулей лети к клиенту – что-то случилось. Правда, брелок вызова Пашутин потерял на второй день нашего знакомства, а новый ему так и не выдали, и теперь пейджер валялся у меня дома бесполезной игрушкой.

Я вынимал из ящика все новые и новые вещи. Некоторые оказались у меня случайно, что-то я покупал сам, что-то дарили. Вот нескользящие защитные перчатки из кевларина. Им можно хвататься за кабель под напряжением и за лезвие ножа, не рискуя при этом пораниться или пострадать. Удобная и нужная вещь, если тебе предстоит реальная заварушка.

А вот миниатюрный радиопередатчик, закрепляющийся на одежде, попросту говоря – жучок, снабженный крючком. Должно быть, для оперативной работы незаменимая штука. Так, что там дальше? Очки-хамелеоны, мгновенно темнеющие и защищающие глаза от резких ярких вспышек, вроде тех, что бывают во время взрыва светошумовой гранаты. Ага, а это два патрона-насадки «Тарантул», небольшие цилиндрики с тонкими хвостовиками, вставляющиеся в ствол, и стреляющие самораскрывающейся в полете сетью-ловушкой – оружие спецназа, необычайно эффективное, особенно в ближнем бою, если необходимо взять противника живым.

Перебрав все это добро, я рассовал его по карманам бронежилета скрытого ношения, который мог так же выполнять и роль разгрузочного жилета, при этом защищая не только от пистолетных пуль останавливающего действия, как обычный, ментовский броник, но и неплохо держащий с сотни метров автоматные пули мелкого калибра. Против Калашникова-7,62 жилет, конечно, вряд ли устоял бы, но этих «весел», по мощности больше похожих на ручные пулеметы, чем на автоматы, громоздких и неудобных, сейчас и в армии-то осталось мало, а уж в городе Москве – и подавно.

Собственно, как телохранителю, мне многое из снаряжения было вовсе ни к чему, но живущая в каждом мужике детская тяга к оружию и разным «джеймс-бондовским» штукам-дрюкам постоянно толкала меня на поиски и приобретение всех этих прибамбасов, благо, телохранительские корочки давали на это право…

Повесив снаряженный жилет в шкаф, я глянул на часы – ого, уже половина второго. Возня с железками заняла почти два часа, надо было поторопиться с обедом.

«Интересно, приедет Борька или нет?», – гадал я, заваривая свежий чай на кухне, и то и дело выглядывая в окно, не появился ли у подъезда блестящий никелем джип Бориса.

Выглядывал, выглядывал, но все равно пропустил – Борис приехал уже в начале третьего, когда я и ждать перестал. Он позвонил в дверь «своим» звонком, и застал меня в кухонном фартуке, «шаманящего» на кухне над сковородкой с картошкой.

– Привет, старик! – Борис выглядел слегка располневшим, этаким «новым русским», с борсеткой, сьемной автомагнитолой, мобилой, и ключами от машины в руках.

– Давай, заходи! – улыбнулся я ему: – Как твой мустанг, еще бегает?

– Он еще лет пять будет бегать, без проблем. – ответил Борис, снимая меховую куртку: – Это, старик, такая техника, езжу и жмурюсь от удовольствия.

Мы сели на кухне и Борис накинулся на еду, проголодался он действительно здорово. За едой особо ни о чем не разговаривали, он и понятно – некогда. Я смотрел на Бориса, и в глубине души испытывал зависть – вот у человека спокойная, хорошо оплачиваемая работа, не надо особо ни о чем беспокоиться, крути себе баранку, и все. Потому и аппетит такой…

И черт же дернул меня тогда согласиться на предложение Хосы с этой школой телохранителей!

Борис доел, зачистил хлебом дно сковородки, блаженно откинулся:

– Хорошо. Никогда, кажется, не ел ничего вкуснее. Кстати, ты не забыл?

– Что не забыл? – удивился я, ставя сковородку в раковину и наливая чай.

– Что значит «что»? – Борис с негодованием посмотрел на друга: – В субботу у нас с Ленкой свадьба. Эх ты!

«Ах ты, мандалай!», – выругался я про себя: «А я ведь действительно забыл, закрутился с этим Пашутиным. Только бы на этой неделе их не вернули в Москву. Иначе в субботу я буду на работе». Вслух же я ничего этого говорить не стал, наоборот, кивнул, словно только об этом и думал:

– Как же, помню, само собой. А где все будет происходить?

– У нас, конечно. Что за вопрос. Кстати, вы с Катей – свидетели. Об этом тоже не забудь.

«Вот тебе на!», – снова удивился я:

– А где же официальные приглашения? До субботы осталось всего ничего.

– Будут, будут вам приглашения. – усмехнулся Борис: – Ленка просто еще не успела их отпечатать. Там, старик, такие приглашения – закачаешься, она же все же художник, и как мне кажется, не самый плохой.

Я кивнул, отхлебнул чаю, и посмотрел Борису в глаза:

– Борь, я тебе хочу рассказать кое-что… Не то, чтобы особо секретные сведения, я таких и не знаю, но все же что-то такое, о чем не надо особо распространяться…

– Да ты что, Серега! – возмутился Борис: – Я – могила, ты же знаешь.

– Знаю. – подтвердил я: – Поэтому и хочу тебе рассказать, посоветоваться… В общем, так. Когда я был в Питере, на учебе…

***

Рассказал я Борису все. И про красавицу Ирину, и про несчастного, выбросившегося из окна, и про укол и проверку документов. А потом – про НИИЭАП, про Пашутина, про таинственного «господина Никто», про звонки, наконец, про покушение на своего клиента, про вчерашнюю эвакуацию сотрудников НИИ на какую-то секретную базу, видимо «ФСБ-шную», в Подмосковье и про разговор с Расщупкиным в «Глубокой глотке»…

– Он хотел мне что-то объяснить, но потом испугался, что я могу его выдать, все же мы с ним знакомы-то – без году неделя, и ничего говорить не стал, намекнул только на какие-то исследования, связанные с воздействием на человеческий мозг, электромагнитными полями, нейродешифратор какой-то помянул… Понимаешь, Борька, наши-то чисто медицинскую установку собирают, и, вроде бы, интересоваться этим некому, кроме фирмы-конкурента, но что же это за установка, с другой стороны, если за него конкуренты, назовем их так, готовы выложить такие бешенные деньги. Я тебе говорил, что ФСБ проверяло – не липа, бабки реальные…

Борис выслушал меня очень внимательно, встал, налил себе еще чаю, положил сахар, медленно размешал, покрутил головой, словно бы восторгаясь, потом сказал:

– Ну, Серега. Везет тебе на всякие такие штуки, я хочу сказать!.. То амулет это…

– Борька, договорились же – об этом не вспоминать никогда! – стукнул я кулаком по столу (подробнее о событиях, связанных с амулетом древних ариев, читайте в романах «Пасынок судьбы. Искатели» и «Пасынок судьбы. Расплата»).

– Все, все, молчу. – с готовностью прервался Борис: – Я что имел в виду – теперь-то заварушка покруче. Тут, мне кажется, такие силы втянуты, что тебя на ходу раздавят, и не заметят. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – Урусов, его отдел, и эти, заказчики из Европы, даже если они и ни чего не знают толком, все равно опыта в подобных делах у них – дай Бог, они… чуют, что ли, что дело серьезное, поэтому и бросали на охрану этого института такие силы. А после вчерашнего, я думаю, вообще усилят бдительность в тысячу раз, еще бы – бывшего «полкаша» из ФСБ подслушивают их же приборами. Это же не в какие ворота! И еще мне кажется, что он, ну, Урусов ваш, расчухал, кто ему, ну, или вам, противостоит.

– И кто же? – спросил я, напрягаясь.

– Смежное ведомство, вот кто! – торжествующе заявил Борис, довольно приосанился, вытащил из пачки сигарету, закурил, а потом продолжил, видя, что я жду пояснений:

– Ты «Аквариум» читал?

– Ну, – утвердительно кивнул я, уже понимая, куда клонит Борис.

– Что «ну»? Если читал, то вспомни – там Суворов постоянно пишет о противостоянии, соперничестве ГРУ и КГБ. Вот тебе и первый из возможных кандидатов. Скажем, какому-то человеку, не обязательно из политиков, просто богатому и не глупому дядьке, пришло в голову совершить государственный переворот. А у этого дядьки есть связи с кем-то из руководителей ГРУ. Они сговариваются, дядька проплачивает это дело, и спецподразделения ГРУ начинают по приказу своего начальства, по вполне легальному, законному, заметь, приказу, охоту за тем, что делает это ваше НИИ… как ты его назвал?

– НИИЭАП. Я понял твою мысль. – кивнул я: – Только тебе не кажется, что это все как-то уж слишком просто? Спецподразделения ГРУ, некий злой, богатый дядька, властолюбивый генерал из ГРУ… На голливудский фильм похоже.

Борис засмеялся:

– Серега, ты извини, но эта моя версия действительно не моя. Я тут на днях книжку прочитал, так там все вот так и было. Ты когда начал рассказывать про ваши проблемы, я решил было, что ты меня просто разыгрываешь.

– Дурак ты, Борька! – мне стало обидно: – Я с тобой, как с человеком, а ты тут сидишь, зубы моешь. Ну тебя в баню! Не можешь серьезно, давай, сменим тему, и забудь обо всем…

– Ладно, старик, не сердись. – примирительно сказал Борис, хлопнув меня по плечу: – Я действительно решил, что это розыгрыш. Давай рассуждать серьезно.

Я подлил ему чаю, повернулся:

– Ну, давай серьезно.

– Что мы имеем? Что в вашем этом НИИ… шут с ним, не запомнил… Оружие какое-то разрабатывается, так?

– Почему обязательно оружие? – спросил я: – Это же коммерческий заказ, с медициной связано, насколько я знаю, и он принесет той заграничной фирме, на которую пашет институт, бешенные бабки.

Борис кивнул, мол, знаем мы эту медицину-коммерцию, и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Так вот, это оружие, этот дешифратор, как его назвал твой приятель-фээсбэшник, очень нужно «господину Никто», и он пойдет на все, чтобы только завладеть им.

– Но зачем тогда они устраивали покушение на Пашутина?

– А откуда ты знаешь, что они устраивали именно покушение? А если они устраивали инсценировку? Чтобы запугать Пашутина и остальных сотрудников института, сделать их покладистыми? Просто продемонстрировали свою силу, заявили: «Если мы захотим, никакой Отдел Охраны, никакое ФСБ вас, доценты с кандидатами, не защитит, и жизни вашей цена будет – ломанный грош в базарный день!» Не знаю, что предпримет ваш «ОО», но я бы на месте тех, кто принимает решения, свернул бы к чертовой матери все работы и порвал все контракты, чтобы обезопасить сотрудников, а уже готовые материалы и документацию заменил фальшивой и ловил бы на нее, как на живца.

Я улыбнулся:

– Ты-то да! Ты бы именно так и сделал, известный авантюрист Борис Епифанов.

– Сам ты авантюрист, – отрезал Борис: – Дураки будут все эти шишки из вашего института, и с Лубянки, если пойдут по другому пути. Серега, поставь еще раз чайник, пить охота.

Так, теперь идем дальше – как все это связано с тобой, с твоими питерскими приключениями? Я думаю – никак.

– Что значит «никак»?. – взвился я: – А этот укол? А чернявый «Геббельс», которого я видел на конференции?

– Серега, это все чепуха, совпадение, я тебе говорю это, как логик-практик. – уверенно сказал Борис, вскочил, заходил по кухне из угла в угол, размахивая руками: – Ну, смотри сам: когда ты учился в школе телохранителей, никто не мог предположить, что потом ты станешь охранять этого Пашутина. Так? Ну вот, значит, никто не стал бы заранее брать тебя на крючок. А вся это история с уколом и самоубийством… Просто ты попался на дороге каким-то бандитам, или еще кому, попался случайно, и они просто хотели в этой случайности убедиться. Проверили документы, убедились – и оставили тебя в покое. А ты уже наворотил тут… И чернявого этого ты тоже наверняка не видел, просто был похожий человек, сам же говоришь – «Геббельс», да даже если и видел, что с того? Мало ли по каким делам он там был. Наш земной шарик, он, знаешь ли, круглый и маленький, я сам в этом тысячу раз убеждался. Иногда неожиданно встречаешься с человеком в таких невообразимых местах, потом диву даешься, до чего иногда бывают странные совпадения.

Сняв с плиты закипевший чайник, я налил чаю себе и Борису, потом сказал:

– Ты все очень логично разложил по полочкам. Да, все действительно так, как ты говоришь. Но я чувствую, понимаешь, нутром чую, что все это не спроста. Все эти дела еще очень сильно аукнуться, мне интуиция моя подсказывает, а между прочим, у меня в группе индекс интуитивного предвидения был самым высоким.

– Извини, Серега, но тут я тебе не помощник. – с серьезным лицом развел Борис руками: – Может быть, ты просто устал, а старик? Выглядишь ты, надо сказать, неважнецки. Возьми недельку за свой счет, посиди дома, почитай книжки, отдохни.

– Да я и так вроде бы как в отгулах – пока Урусов держит ученых на базе… Может, ты и прав, и я, как пуганная ворона, от кустов шарахаюсь… Ладно, Борь, Бог с ним со всем. Расскажи лучше, как у вас с подготовкой к свадьбе. Может, чего надо помочь?

Борис широко улыбнулся:

– Да чего особо помогать-то. У нас сейчас изобилие, слава кончине КПСС, все есть, были бы бабки. А бабок хватает – ты же знаешь, мы Ленким дом продали, я кое-что подзаработал, да еще Ленка тут на днях буквально «сдала» несколько своих картин в галерею на продажу, и представляешь – в тот же день их купили, все разом, жена не то бельгийского, не то люксембургского посла. А денежки за искусство теперь, оказывается, платят не маленькие. Так что все на мази. Слушай, уже четвертый час, мне пора, давай договоримся так: ты отдыхаешь, успокаиваешься, гладишь галстук и рубашку, и в субботу утречком мы ждем вас с Катей у себя при полном параде. Договорились?

Я кивнул:

– Договорились.

На том и расстались.

Нельзя сказать, чтобы слова Бориса успокоили меня. Просто я чувствовал, что Борису сейчас не до моих проблем – на носу такое событие, «…свадьба, свадьба, в жизни только раз», и потому все версии Бориса явно не состоятельны, и про них можно смело забыть.

Но проблема от этого не исчезла, и я буквально всем организмом ощущал, что впереди меня ожидают какие-то неприятности, но вот доводы друга на счет того, что мне надо отдохнуть, были абсолютно верными, и устав сомневаться и размышлять, я послал все подальше, и завалился с книжкой на диван, решив почитать пару часов, а потом ехать встречать Катю…

Вечер этого дня прошел удивительно спокойно, тихо, мирно и по-домашнему. О вчерашней размолвке мы и не вспоминали, наоборот, обсуждая субботнее торжество Бориса и Лена. Катя мерила свои платья, сокрушаясь, что они все ей стали малы в талии, а потом махнула рукой, вытащила из глубин шкафа широченный льняной сарафан, одела его прямо поверх пушистого, белоснежного свитера с большим, толстым горлом, повернулась, отчего подол сарафана разлетелся веером, подмигнула мне:

– Ну как?

Я усмехнулся, показал большой палец:

– Ты сейчас похожа на канадскую хиппи.

– А почему на канадскую?

– Потому что там холодно, а ты в свитере.

– Мне можно, я беременна. – улыбнулась Катя: – Мне сейчас можно хоть в шубе спать, лишь бы не застудить ничего, не о себе забочусь.

Уже ночью, засыпая, я вдруг ни с того, ни с сего вспомнил Катин рассказ про мужа своей одноклассницы, биохимика, который повесился после загадочного телефонного звонка.

«В Питере, в гостинице, тот бедняга тоже окончил жизнь самоубийством. Но почему, черт побери, мне все время кажется, что все это – звенья одной цепи?», – тоскливо подумал я, и чтобы отвлечься и заснуть, начал считать слонов, но выходило это у него плохо – каждый представленный в уме слон выгибал хобот, изображая знак вопроса, словно спрашивал: «Почему? Почему? Почему?» С теми вопросительными слонами я и уснул…

Следующий день, а как и все остальные на той неделе, прошли спокойно, серо, но зато без происшествий и неприятных сюрпризов. В пятницу я съездил за подарком молодоженам – мы с Катей решили преподнести Борису и Лене микроволновку, последнюю модель, со встроенным тостером, режимом гриляции и еще кучей всяких кнопочек и таймеров. Тянула такая штука на добрых полтысячи долларов, но мы решили, что во-первых, на друзьях экономить нельзя, а во-вторых, дешевые подарки на свадьбу вообще дарить не прилично.

Пятничным вечером дома царил предпраздничный ажиотаж. Катя гладила, отпаривала, что-то подшивала, меряла, укладывала себе волосы и так, и эдак, постоянно требуя от мужа, то есть меня, оценки ее стараний. Я, спокойно, чтобы не попасть под горячую руку, лежал на кровати и читал, а на вопросы жены отвечал очень искренне, хотя и односложно: «Неподражаемо, Катюха. Блеск!»

Легли мы в тот вечер поздно, и на следующий день чуть было не проспали. Лихорадочные сборы, завтрак на ходу – там, после наедимся, и спустя двадцать минут мы уже ехали в такси на Курский вокзал.

Разумеется, в этот день нас никто не встречал, и мне пришлось тащить довольно тяжелую микроволновую печь через сугробы одному. Мы с Катей, чтобы не раскрывать тайну прежде времени, упаковали яркую коробку с микроволновкой в миллиметровку, рулон которой я уволок из своего проектного института еще два года назад, по принципу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Я тщательно заклеил коробку скотчем – пусть молодожены видят, что подарок для них есть, но о содержании узнают в самый подходящий момент, все же сюрприз есть сюрприз.

В доме у Бориса царила кутерьма. Народу было не особо много – сестра жениха Света с двумя соседками священнодействовали на кухне, невеста, еще не в праздничном наряде, то и дело кидалась им помогать, но ее вежливо и твердо выпроваживали: «Успеешь еще, накухонничаешься».

Сам жених и несколько его приятелей, без дам, сидели наверху, смотрели «видик» и ждали звонка на мобильный телефон Бориса от водителей заказанных на торжество машин. На столе стояло блюдо с фруктами и початая бутылка коньяка.

Я оставил Катю внизу, с невестой, которая сразу потащила подругу в комнату – показывать свадебное платье, а сам поднялся наверх.

– О, а вот и свидетель! – радостно закричал Борис, потом обратился к гостям: – Знакомитесь, Сергей Воронцов, мой лучший друг и коллега… в некотором смысле. И наш свидетель со стороны невесты.

– А почему я свидетель со стороны невесты? – удивленно спросил я, после того как поздоровался со всеми и присел на кровать рядом с Борисом.

– Потому что со стороны невесты должен быть мужчина, а со стороны жениха – женщина, принцип «мальчик-девочка, мальчик-девочка». Понял? Традиция такая. Апперетивчик не желаешь? – Борис кивнул на коньяк: – Регистрация у нас только в два, соскучишься к тому времени.

Я улыбнулся:

– Ну давай, чтобы не скучать.

Наконец, позвонили из фирмы, предоставляющей машины. Свадебный эскорт уже выехал, и к часу должен был быть на месте.

– Ну слава Богу, а то я уже начал волноваться. – облегченно вздохнул Борис, и отправился вниз, сказать сестре и Лене, что все в порядке.

Из сидевших в комнате парней я не знал ни кого, но одно лицо показалось мне чем-то знакомым. Исподволь разглядывая этого человека, где-то примерно моего одногодка, высокого, бородатого, наверно, археолога, из Борисовых институтских друзей, я все вспоминал, где же мыс ним встречались, а потом вспомнил – в «КИ-клубе»! Этот бородач, а с ним еще один, маленький, разкочегаривали артельный самовар перед чаепитием.

«Вот уж действительно, Борька прав, наш шарик круглый и маленький», – подивился я, и решил при случае познакомиться с «самоварных дел мастером» поближе.

Сидящих наверху парней, по народному, «дружок», в борьбе со скукой уговоривших уже бутылку коньяка, позвали вниз – перекусить, а перед этим помочь расставить столы в «горнице», как Борис назвал огромную террасу, пристроенную к дому со стороны огорода.

– Прохладно тут. Зябко даже, я бы сказал, – повел я плечами, оказавшись на террасе вместе с Борисом – мы несли один из столов.

– Ничего, плясать будут чаще! – рассмеялся Борис: – Давай, заноси вон туда…

Тут он оборвал смех, хлопнул себя ладонью по лбу:

– А-а-а! Слушай, ты за Катьку волнуешься? Я-то, олух, и не подумал, что ей на холоде вредно… Ладно. Мы ей Светкину медвежью шубу дадим. Ты не видел ее? О, брат, там такая шуба. Пойдем, покажу…

В час, как и было обещано, приехали машины. Я выглянул в окно и не удержался, фыркнул:

– Ну ты даешь! Это что, в Кремле теперь в аренду сдают?

Под окном, на чистом снегу стояли и сияли хромированными деталями на фоне черных полированных корпусов три шикарные «Чайки», огромные, длинные, с флажками на крыльях.

– А где кольца на машинах, ленты и пластмассовый пупс на бампер? – подколол Бориса кто-то из гостей.

– Ну что уж мы, совсем урла какая-нибудь? – обиделся тот: – Эти-то флажки остались только потому, что если их вывинтить, дырки будут видны, некрасиво. А что касается «Чаек», так это у Ленки идея-фикс, с детства. Хочу, говорит, когда будет моя свадьба, чтобы все машины были только «Чайки»…

– У нее же была уже один раз свадьба! – брякнул я, не подумав, но Борис не прореагировал, наоборот, расцвел:

– Она говорит, что на той свадьбе «Чаек» не было, поэтому она не считается, и брак получился такой… неудачный. Ну, ты же понимаешь, после таких слов я просто обязан был в лепешку расшибиться, но «Чайки» обеспечить.

Договорить они не успели – примчалась счастливая Лена, повисла на Борисе, едва не плача от радости – одно дело знать, что будут, а совсем другое – увидеть у себя под окном роскошные авто.

А потом началась обычная свадебная суматоха. Время поджимало, пора было ехать в загс, но тут, как всегда, то паспорта забыли, то сестра жениха не успела одеться, то еще что-то, словом, когда машины отъехали от дома, водителем пришлось нажать на газ, и черные «Чайки», вздымая снег, в блеске собственного величия вихрем пронеслись по улицам поселка и остановились у двухэтажного здания загса.

Там как раз закончилась регистрация предыдущей пары, и гости с другой свадьбы, не успевшие рассесться по своим машинам, открыв рты, наблюдали за великолепным кортежем.

Официальная часть длилась не долго. Я, бывший последний раз в загсе на собственной свадьбе, в те, еще советские времена, приятно удивился, не услышав длинных и нудных пожеланий крепить ячейку общества, мораль и нравственность, быть образцовой семьей, и так далее… Не поздравляли молодоженов и депутаты местного совета, а на нашей с Катей свадьбе, вспоминал я, депутат, старый, практически беззубый дед-фронтовик плел что-то на тему «плодитесь и размножайтесь» чуть не полчаса.

Покончив с необходимыми формальностями, молодые под звуки «Полета Валькирий» Вагнера – Лена не захотела выходить замуж под тривиальный марш Мендельсона – вышли из здания загса, выпили вместе с гостями по фужеру шампанского, грохнули их «на счастье» о каменную стенку и расселись по машинам. Предстояла одна из главных свадебных забав – катание.

Гостей было в общем-то не много, человек десять со стороны Бориса, две девушки-художницы со стороны Лены, мы с Катериной и Светлана с ребятишками. В большие семиместные «Чайки» уместились все, и кортеж, гудя и бибикая, бабахая петардами и хлопушками из окон, устремился по главной улице поселка.

Мы, как свидетели, сидели в одной «Чайке» с женихом и невестой. Борис, едва уселся на широком заднем диване, сразу объявил водителю маршрут:

– Прямо, до водокачки, потом первый поворот налево, и по прямой километров пять, в гору. Там остановимся, я скажу, где.

– Куда ты собрался нас завезти? – не понял я.

– О, Серега! Там есть одно местечко… Закачаешься. Красота необыкновенная. Я когда еще пацаном был, загадал – если женюсь в своем родном поселке, после загса обязательно поедем сразу туда. Там… Ну я не знаю, хорошо там!

Счастливая невеста, а точнее, уже жена, только сверкала глазами из-за огромного, снежно-белого букета роз. Свадебное платье Лене шили какие-то ее знакомые кутюрье, из этих, у которых «визажист – это сексуальная ориентация», но дело свое они «добре» знали, и это очень оригинальное творение, нежно розовое, пышное, «богатое» сверху, и узкое, облегающее снизу, как нельзя лучше гармонировало с синими Лениными глазами и розами.

Катя, чувствовалось, завидовала невесте – еще бы, такая свадьба! Как и обещал Борис, Кате была выдана огромная, мохнатая медвежья шуба, чтобы не дай Бог, не застудить Воронцова-младшего, или Воронцову-младшую, врачи так и не смогли до сих пор точно определить пол будущего ребенка.

«Чайки» мчались по белой, ровной, как стрела, дороге, давно уже оставив позади поселок. Вокруг расстилался прекрасный зимний пейзаж – заснеженные поля, темный лес вдали, силуэт церквушки на фоне очень светлого, голубовато-белого, бездонного неба. Бешенное, морозное солнце било прямо в глаза, и всем приходилось жмуриться, но все равно, штор никто не опускал, да и как можно было зашторить такую красоту.

Дорога постепенно забирала вверх, стеной подступил с двух сторон лес, в салоне «Чайки» стало темно от заслонивших солнце деревьев, потом подъем кончился, лес вдруг отступил, и машины вырвались на залитый солнцем, ослепительно блистающий заснеженный косогор.

– Стоп, машина! – скомандовал Борис, распахнул дверцу, помог Лене выйти, подвел ее к краю дороги, махнул рукой:

– Ну как, нравиться?

Я, поддерживая похожую на медведицу Катю, глянул туда, куда показывал Борис. Перед нами расстилалась огромная, уходящая на восток речная долина. Река, летом, видимо, не большая, зимой, покрытая снегом, скрывающим очертания берегов, казалось огромной, широкой и могучей в своей спящей красоте. Величественные сосновые боры возвышались на правом ее берегу, левый уходил к горизонту плоской равниной, на которой то здесь, то там росли громадные, раскидистые дубы.

Кое-где у реки из снега торчали сухие метелки камыша, а на ровной, не тронутой белой скатерти снега виднелась аккуратная цепочка лисьих следов.

Катя прижалась ко мне, прошептала в ухо:

– Вот так живешь всю жизнь в столице России, а саму Россию увидишь вдруг только на тридцать четвертом году жизни. Господи, хорошо-то как!..

Подъехали чуть отставшие две остальные машины. Гости выходили из салонов и все, как один, ахали: «Мать честная, красотища!» Радостный воплощению своей мечты Борис отобрал у кого-то из знакомых видеокамеру, снял Лену на фоне заснеженной реки, потом схватился за фотоаппарат, но тут вмешался свидетель, то есть я:

– Борька, ты же жених! Вернее, уже муж. Иди к молодой жене, я вас сниму.

– Э-э-э… Позвольте мне, вы же тоже не последнее лицо на свадьбе – свидетель. – раздался вдруг у меня над ухом низкий бас. Я повернулся и увидел склонившегося над ним того самого бородача, с которым хотел познакомиться.

«Удачно», – подумал я, отдавая фотоаппарат: «Будет теперь повод заговорить».

Нафотографировавшись, выпив, кто – шампанского, а кто и водочки, порядком замерзшие гости вернулись на свои места в машинах, и кортеж лихо понесся назад, в местную церковь, венчаться…

В церкви, пока молодой батюшка, больше похожий на рок-музыканта в рясе, выполнял все необходимое, я откровенно заскучал. Мне почему-то с детства не нравилось в церкви, запах ладана, горящих восковых свечей и общая атмосфера таинственного, внеземного, божественного внушали иррациональный какой-то страх, страх смерти или страх перед смертью, не знаю…

– Венчается раба божья Елена и раб божий Борис… – хорошо поставленным голосом тянул батюшка, а я внутренне весь сжался, держа над головой невесты тяжелую венчальную корону.

Из церкви поехали домой, пировать. У дома молодых уже ждали старушки-соседки, Светлана на правах старшей родственницы вынесла икону, Борис с Леной поцеловали скорбный лик богородицы, потом начались всякие народные обряды, типа ломания каравая хлеба – кто больше отломит, тот и будет хозяином в доме.

Наконец Борис подхватил жену на руки и под восторженные крики гостей внес ее в дом. Все гурьбой повалили следом, рассаживаться за накрытыми столами в «горнице».

В общей кутерьме Катя случайно столкнулась с бородатым, узнала его, а он – ее. Оказалось, что Володя – давний завсегдатай «КИ-клуба», и одновременно друг Бориса по давней работе в НИИ Архивного Дела. Обо мне он много слышал от Епифанова, а когда узнал, что знаменитый Воронцов – муж его одноклубницы Катеньки, удивлению Владимира не было предела…

Свадебный стол поражал изобилием. Запеченные поросята, два осетра полутораметровой длины, копченый гусь, умело загримированный под лебедя, гульчахра в громадном казане, пельмени – тазами, соленые и маринованные грибы сортов пяти, не меньше, салаты… Эх, да что салаты! Повсюду высились, подобно нацеленным на врага ракетам бутылки коньяка, водки, виски, вина, шампанского, а между блюд, салатниц, бутылок и букетов цветов притаились в небольших розетках горки красной и черной икры…

«Борька с Ленкой угрохали на свадьбу все свои сбережения, да еще и занимали, наверное», – подумал я, усаживаясь, как положено свидетелю, справа от невесты. Вспомнилось, как Борис хвастался, что с деньгами у них все в порядке. Н-да… Видимо, было в порядке…

И пошла гулянка. Звучали тосты, бухали в потолок пробки шампанского, гости азартно кричали «Горько!», дарили подарки… На террасе было прохладно, и после горячего все полезли из-за стола плясать, и выплясывали при этом так, что половицы гнулись, а на столе подпрыгивали рюмки. Приглашенный из Дома Культуры баянист отмотал все пальцы, пытаясь угодить всем, кому – рок-н-ролл, кому – барыню, кому – частушки…

Потом пели хором, в основном Света с соседками, и все больше русское народное, да какое-то самобытное, неизвестное, я только удивлялся. И опять – поздравляли молодых, опять плясали, выбегали на улицу играть в снежки, и снова садились за стол…

Часам к девяти вечера «сменили обстановку» – невеста собственноручно зажгла свечи, свет на террасе потушили, откуда-то появилась гитара, и пошли более знакомые песни: Высоцкий, Розенбаум, Никитины, Цой, Науменко, Гребенщиков…

Гитара гуляла от одного исполнителя к другому, даже сама невеста «тряхнуло стариной», исполнив свою знаменитую «Черную кошку». Я, к музыке относящийся, как говориться, «с любовью и уважением», с удовольствием слушал, подпевал, заказывал новые песни – самого-то природа обделила и слухом и голосом.

Неподалеку от меня сидел смуглый, чернявый парень, гость со стороны Бориса, всю свадьбу хмуро крививший губы. На волне всеобщего застольного братства его не веселое лицо как-то больно резануло меня по глазам, и я крикнул чернявому:

– А ты что такой кислый? Петь-играть можешь?

Парень словно бы отвлекся от своих мыслей – улыбнулся застенчивой, хорошей улыбкой и кивнул – могу.

– Гитару сюда! – завопил я, уже изрядно принявший «на грудь» и потому – зычный и веселый. Дали гитару. Чернявый провел рукой по струнам, запрокинул голову, и вдруг выдал резкий, рубящий ритм, дергая струны всей пятерней, а потом высоким и одновременно хриплым голосом запел:

Поставьте памятник Свободе.

Прекрасной деве, идеалу.

Мерилу чести, патриотке,

Так уважающей себя.

Из мрамора адреналина,

В зеленой тоге алкогольной,

С отечной близостью инфаркта

Взойдет на пьедестал она.

Ее прекрасные ланиты

Вцелованы в гнилые десны,

А девственность молочных желез

Удостоверит силикон.

Глаза Свободы – словно небо.

Зрачки – дымы канцерогенов.

А губы алые Свободы

Подобны дикторам ЦТ.

Она ногою горделиво

Стоит на цоколе гранитном,

Миниатюрными ступнями

Обута в тапочки «Симод».

В руках Свобода держит факел,

Воспоминанье Нюрнберга.

И сотни тысяч наркоманов

Прикуривают от него.

И вьется над ее главою,

Подстриженной под Аль-Капоне,

Прекрасный вестник мира – голубь,

Кричащий почему-то: «Карр!»

Вы восторгайтесь вашей девой,

Ведущей вас к счастливой жизни,

Но не забудьте, замуруйте

В бетонный пьедестал меня…

И столько было горечи, ярости и злости в этой диковинной песни, что притихли невольно гости, смолк «веселья глас», а я почувствовал себя виноватым – не надо было трогать человека…

Парень, допев, ни на кого не глядя, сунул гитару своему соседу и молча, на ходу вытаскивая сигареты, вышел на улицу.

На секунду воцарило молчание, но свадьба есть свадьба – уже мгновение спустя запищал, а потом вдруг грянул всей своей мощью баян, гости засмеялись, снова установился «рабочий» застольный гомон, когда все говорят, но никто не слушает, а общее настроение и спиртное быстро выветрили из моей головы воспоминания о злой песни чернявого…

В разгар праздника я вышел покурить на крыльцо и столкнулся там с бородатым Владимиром, тоже стоящим с сигаретой в руке. Сам я уже изрядно захмелел, Владимир тоже был навеселе, и пока мы курили, разговорились… Володя оказался прекрасным собеседником, умным, ироничным, имеющим на многие вещи свою, оригинальную точку зрения.

Говорили о разном, пока я не спросил, что думает Владимир о «КИ-клубах», о их назначении сейчас и в будущем.

– Знаешь, Сергей, я тебе так скажу. – Владимир закурил вторую сигарету, выпустил струю голубоватого дыма в морозных вечерний воздух: – «КИ-клубы» сейчас для людей вроде меня – единственная отдушина. С приходом новых времен старые связи разрушились – кто-то из бывших друзей стал «новым русским», кто-то спился, как говориться, «…иных уж нет, а те далече.». С новыми людьми сходиться в моем, к примеру, возрасте уже трудно, а в клубе я могу общаться, могу говорить с массой совершенно мне не знакомых, и от этого еще более интересных людей. Вот что меня в первую очередь влечет туда.

– А как же идея всеобщей и повальной интеллектуации? – спросил я, искоса глядя на Владимира.

– А, ты о программной речи Наставника? – улыбнулся тот: – Понимаешь, не все так буквально. Я вообще, честно говоря, считаю, что это все бред. Но они настроены достаточно серьезно, у них даже есть какие-то планы относительно использования достижений НТР для реализации своей цели…

– То есть? – не понял я.

– Ну, я сам толком не знаю, я не специалист в психологии и электронике, но как-то Наставник обмолвился, что если бы был создан такой аппарат, способный дистанционно влиять на человеческий мозг, растормаживая в нем зоны, ответственные за интеллект, память, чувство прекрасного, то он бы посвятил всю свою жизнь тому, чтобы облучить все население России, и даже мира. Ну, понятно, бред, фантазии, высокие слова, пафос и так далее, поговорили и забыли… Но чем-то они действительно занимаются, у них есть какой-то Фонд, не то поддержки, не то возрождения отечественной науки, так они там работают по нескольким направлениям, я от клубовцев слышал. Что-то, связанное с наннотехнологиями, с химией, с лазерами и компьютерами. Так что, «КИ-клубы» – это не только теория и трепология, но и практика. Я, честно сказать, если бы мне предложили, сам бы пошел в какую-нибудь «шарашку», хоть за колючую проволоку, лишь бы была интересная работа.

– Но это же… проволока в смысле… нарушение этих… прав человека. – возмутился я: – Каждый должен сам… ну, свободно выбирать, чем заниматься… И отстаивать свой выбор! И… добиваться его ре-ализации!

Владимир улыбнулся, развел руками:

– Для этого надо быть, как говориться, сильным, целеустремленным, словом, – борцом за свое счастье. Но не все же – борцы. Все равно, я думаю, все это только слова, и ничего больше. Слушай, пойдем в дом, холодно…

Свадебное застолье закончилось глубоко за полночь. Местные гости разошлись по домам, приезжих оставили ночевать – места в большом доме хватило всем. К концу веселья я основательно набрался и проснувшись утром, смутно помнил не то чтобы финал гулянки, но и даже и середину веселья.

Утром мы перекусили остатками вчерашнего изобилия, еще раз поздравили молодых, наказали приезжать в гости, и отправились к платформе, – ждать электричку.

Я чувствовал себя отвратительно, Катя только посмеивалась, глядя, как ее муж страдальчески возводит глаза к небу, сетуя на то, почему же он вчера так превысил свою норму…

По дороге домой я не выдержал – купил себе пару бутылок пива, и едва мы переступили порог квартиры, выпил их залпом и завалился спать, а проснулся уже вечером, когда за окнами стемнело.

Теперь, выспавшись, я чувствовал себя значительно лучше, исчез противный звон в голове, перестали дрожать руки, и я поплелся на кухню, где Катя что-то готовила – желудок требовал пищи.

Жена встретила меня ехидной улыбкой, однако без слов налила полную тарелку наваристого куриного супа с клецками. Я поел и почувствовал себя почти совсем хорошо…

Вечером, лежа в постели, мы делились впечатлениями о свадьбе друзей. Катя откровенно завидовала молодоженам, я только посмеивался, а про себя тоже думал: «Да уж, Борькина свадьба – это праздник на всю жизнь. А мы, когда женились, радовались, что ящик шампанского смогли достать». Тут мне на ум пришла блестящая мысль, и я поспешил ее реализовать:

– Кать! А может, переженимся? Мы же официально с тобой еще в разводе.

– Шутишь? – прищурилась Катя.

– Вполне серьезно. Давай сходим в загс и подадим заявление. Чтобы все было честь по чести.

– Да нас же там засмеют. Скажут, вы что, офанарели, молодые люди? Только полгода назад развелись, а теперь снова женитесь.

– Да наплевать, что они скажут, – я неожиданно для себя раскипятился, и приподнявшись на локте, посмотрел на жену:

– Вот сын у нас родиться, так что же, он будет безотцовщиной?

– Ну мы же вместе живем. Потом как-нибудь, поставим штамп, что мы женаты. И почему ты все время говоришь, что у нас будет сын? Я хочу дочурку.

Я махнул рукой, снова лег, и глядя в потолок, сказал:

– А заявление мы с тобой все же подадим, на следующей же неделе.

На том разговор и кончился, и уже засыпая, я вдруг отчетливо вспомнил свой вчерашний разговор с бородатым Владимиром, и его слова о том, что многие ученые готовы идти «в неволю», лишь бы их оградили от «прелестей» современного бытия.

«А не существуют ли подобные „шарашки“ на самом деле?», – подумалось вдруг мне: «И тогда, в Питере, те трое странных „психов“… Что же за таинственная организация – эти „КИ-клубы“ или как там говорил Владимир – Фонд по поддержки и возрождению? Получается, в нашей стране есть „микромир“ ученых, пашущих неизвестно на кого, и все попытки вырваться, уйти из-под контроля заканчиваются для „добровольных“ рабов от науки весьма плачевно? Да ну, бред какой-то. Пошуметь, поговорить, повозмущаться все эти интеллигентные зануды еще могут, но чтобы организовать такое?. Нет, просто совпадение. Ерунда!»

С тем я и заснул, а во сне мне привиделся кошмар: бледный, как стена, Борис бежал куда-то по длинному коридору, а в руках его бился и кричал крохотный, окровавленный младенец, и я знал, что это мой сын, и что если Борис не успеет передать мне ребенка, случиться что-то ужасное…

Сам я стоял у лифтовой шахты, в голове звон, из бедра течет кровь. Я не мог побежать на встречу Борису, а по коридору вслед за бегущим с ребенком на руках человеком уже катилось облако багрового, яростного пламени.

– Борька, быстрее! – закричал я, пытаясь сделать шаг на встречу другу, но ноги не шли, словно прикованные к полу, а пламя уже настигало Бориса, и он вытянул руки, пытаясь дотянуться, передать, спасти крошечное создание…

Проснулся я резко, как от удара, весь в холодном поту, с трудом распутал завернувшиеся в сбившуюся в простыню ноги, сел на кровати, очумело крутя головой.

«Во блин! Присниться же такая ахинея!», – прислушиваясь к бешено стучащему сердцу, подумал я, посмотрел на мирно сопящую во сне жену, сходил на кухню, попил воды, вернулся, глянул на часы – половина четвертого, лег и снова уснул, на этот раз спал спокойно, без сновидений…

Глава девятая

В понедельник ближе к вечеру мне неожиданно позвонил Урусов. Голос у полковника был радостный, да и новости тоже. После того, как мы поздоровались, Урусов с ходу объявил:

– Ну что, Сергей Степанович, поздравляю вас, а вы поздравьте нас. Одно, как говориться, дело делаем.

– Вы их поймали? – спросил я, затаив дыхание.

– Ну, не совсем поймали… Но мы, мы – я имею в виду наш отдел и моих коллег, вышли на всю их… структуру, назовем это так, взяли все их оборудование, оружие, ну и нескольких человек…, к сожалению, м-м-м… не живых. Ну, что-то я разговорился, да еще по телефону. Значит, так: сегодня вечером мы вернем всех сотрудников института их семьям, а завтра – нормальный рабочий день, так что ваш Пашутин будет ждать утром, как обычно. Ну, все, до свидания, желаю удачи!

– А кто ОНИ такие? – крикнул я в трубку.

– Пока ничего определенного ответить не могу – государственная… тьфу ты, коммерческая тайна! – веселым басом ответил Урусов и положил трубку.

Утром следующего дня я, как обычно, в половине девятого стоял у двери Пашутина. Игорь открыл, впустил меня, и мы обменялись рукопожатиями.

– Ну как отдохнул «на даче»? – спросил я, усаживаясь на стул в Пашутинской комнате.

– Да опупел я там от безделья, – махнул рукой Игорь, надевая рубашку: – Теоретикам-то хорошо, им «ноут-буки» раздали, они и айда «клавами» щелкать, а мне без моего Прибора что делать. Сроки поджимают, сам знаешь, две недели осталось, а у меня еще столько заморочек с контурами… В общем, поехали быстрее в институт.

В институте нас встретили усиленные наряды охраны и на внешней проходной, и внутри самого здания.

– Видал, как нас теперь охраняют, – кивнул Пашутин, предъявляя очередному охраннику, вооруженному автоматом, свой пропуск.

В лаборатории уже вовсю трудился Саня Кох, что-то ожесточенно набивая на компьютере. Вокруг, на стеллажах, мигали индикаторами диковинные приборы, светились зеленоватыми круглыми экранами осциллографы, пикали детекторы, жужжали процессорные блоки…

– Вот она, моя электронная могила! – радостно заорал Пашутин, и устремился в глубину лаборатории, к своему столу. Я усмехнулся, поздоровался с Кохом и остальными сотрудниками и уселся на свое любимое место рядом со входом, доставая из сумки книгу. Работа началась.

Времени на завершение доводки прибора действительно оставалось мало, и вся лаборатория «пахала» в поте лиц, пытаясь успеть к сроку. Пашутин написал начальнику отдела сведения докладную, в которой обосновывал необходимость сверхурочной работы, получил добро, и теперь вместе с Кохом, и мной, разумеется, сидел на работе иногда и до десяти вечера.

Я продолжал выполнять свои обязанности телохранителя, но чувствовалось, что реальная угроза, почти физически ощущавшаяся до этого всеми сотрудниками НИИ, исчезла. Лишний раз это подтвердило и то, что с проходной и внутренних контрольных постов исчез в одно прекрасное утро вооруженный персонал. Расщупкин, встреченный мною в столовой, пока мы двигались с подносами к кассе, рассказал, что опергруппе ФСБ удалось накрыть виновников всех их бед прямо на их «штаб-квартире», только во время перестрелки все «террористы» погибли, словно бы специально подставляясь под пули. Зато оперативникам досталась аппаратура, оружие, и планы института.

– Они чуть ли не взрывать здание собирались, прикинь! Видимо, все же конкуренты, – усмехнулся Николай, заканчивая свой рассказ.

– А кто такие, установили? – спросил я, двигая свой поднос.

– Заказчиков – нет, а исполнителей – легко. Это «бывшие»… – махнул рукой Расщупкин: – У нас так называют тех, кто бросил службу во всяких спецподразделениях, и МВД, и наших, и подался в криминал, бабки зарабатывать. У нас сейчас в конторе все проблемы в основном из-за них, они же – профессионалы, такие же, как и мы. Вот и приходиться… бить своих, чтобы чужие боялись.

Где-то в центре Москвы…

Маленький, лысый человек, сидящий за одной из сторон треугольного, аспидно-черного стола, радостно потирая руки, сказал, ни к кому специально не обращаясь:

– Ну-с, господа, все идет отлично. Наше же поражение мы смогли обернуть почти победой. Поздравляю, и в первую очередь вас, Дмитрий Дмитриевич. Теперь, когда мы полностью ушли от преследования «глубинников», подбросив так ожидаемую ими наживку, нам предстоит самое важное. И вот что я решил в этой связи: я сам, лично разработаю план захвата Прибора. А вы, Андрей Эдуардович, предоставите мне все необходимые материалы. А вы, Дмитрий Дмитриевич, выделите мне две группы ваших людей, 04-ую, и 09-ую. Да, я знаю, что они работают по другой теме, но для нас сейчас нет темы важнее, чем ЭТА. Вы меня поняли? И еще – срочно, прямо завтра пришлите мне Осу и Окуня. Да, для личной встречи.

Теперь о остальных делах: все превентарии с понедельника перевести на режим ожидания, персонал и превенторов рассредоточить, группам охраны в случае возникновения каких-либо осложнений уничтожать превентарии и уходить.

В низовых структурах резко усилить агитационную работу. Всех активно настроенных привлекать к сотрудничеству, вплоть до прямой вербовки. Наступает решительный момент, господа, и я думаю… Я думаю, к Международному Женскому Дню мы сможем наконец начать претворение нашего плана в жизнь. Далее тянуть просто невозможно, господа. Ситуация в государстве сейчас нестабильная, очередной кризис власти налицо, но уже завтра все может измениться, власть усилит свои позиции, и мы упустим время. А по сему, за работу, господа.

Прошла еще одна неделя. Зима мало-помалу сдавала свои позиции, в воздухе ощутимо пахло сырым снегом, капелью, мокрыми голубями, солнцем… Словом, наступала весна.

В один из промозглых, туманных вечеров Пашутин засиделся над своим детищем дольше обычного. Я пару раз окликал его, но Игорь односложно отвечал: «Сейчас, сейчас», однако никаких попыток прервать работу не делал.

В лабораторию уже несколько раз звонили из «первого отдела» и интересовались, как скоро гражданин Пашутин намерен сдать им числящийся за ним в работе «объект номер 15-278»? Игорь что-то кричал в трубку, доказывал, что у него есть разрешение, и снова садился к столу. Мне все это надоело, и я ушел курить в коридор.

Но не успел я выкурить и половины сигареты, как вдруг мимо меня стремительно прошел Игорь, держа в руках спецконтейнер с Прибором.

– Сдавать пошел? – крикнул я, кидая окурок: – Погоди, я с тобой…

– Да ладно, Сергей, брось, тут же все на одном этаже. Что со мной сделается?

– Ну, сделаться-то может и ничего не сделается, но порядок есть порядок, да и сигарету я уже выкинул, – улыбнулся я, догоняя электронщика.

В хранилище хмурый дежурный, которого мы оторвали от телевизора, принял контейнер, открыл его, удостоверился, что прибор там, закрыл металлическую крышку, вставил в ушки по краям контрольные магнитные зажимы, опечатал их, и убрал контейнер на верхнюю полку огромного, с отъезжающей по специальной рельсине толстенной дверью, сейфа.

– Чик-трак, все в домике! – вспомнил я детское присловье: – Кто не спрятался, я не виноват…

– Ты чего? – удивленно воззрел на меня Пашутин.

– Ничего, настроение хорошее. Ну что, поехали домой, что ли?

– Ага. Погоди, я только «дипломат» в лаборатории захвачу и поставлю все на сигнализацию.

– Что же ты сразу-то? – удивился я: – Забыл?

Пашутин молча кивнул. Мы вернулись к дверям лаборатории, я подождал в коридоре, пока Пашутин забрал свой «дипломат» и включил сигнализацию. Потом мы долго шли по темным, гулким коридорам, топтались у обесточенных лифтов и спускались по лестнице вниз, к выходу, где нас давно ждала машина.

Охрана на вахте приветственно помахала им руками – нас с Игорем знали в лицо все смены, кроме нас в институте больше не было «полуночников». Я поднял руку в ответ, кивнул – открывай.

Молодой парень в черной форме и с беретом, засунутым под клапан на плече, нажал кнопку на пульте, зажужжала, медленно отворяясь, внутренняя дверь, бронированная, с узкой бойницей посредине. Такую дверь по распоряжению Урусова поставили здесь две недели назад, когда полковник узнал о том, что готовился чуть ли не штурм здания.

Внешняя дверь, обыкновенная, наполовину стеклянная, тоже была заменена на более надежную, с пуленепробиваемым стеклом.

Мы спустились по ступенькам крыльца к одинокой «Волге», выделенной руководством института специально для Игоря. По инструкции, телохранитель должен был сидеть впереди, и мне каждый раз приходилось выдерживать настоящую битву с Пашутиным, который все время норовил занять место рядом с водителем…

Наконец, расселись, и выехали за ворота…

Я, как обычно, проводил Игоря до двери. Было уже поздно, половина одиннадцатого, Элеонора Тимофеевна в такое время давно спала, и Пашутину пришлось открывать дверь самому. Он начал доставать ключ, и что бы «дипломат» не мешал, передал его мне. Я подхватил чемоданчик за ручку и удивился изрядному его весу.

– Игорь, а что он у тебя такой тяжелый?

– Да у меня там… – неожиданно замялся Пашутин: – Ну, в общем, я прихватил с работы кое-какие бумаги, поработаю еще дома.

– Но это же запрещено! – я даже осекся голосом от неожиданности: – Если «первый отдел» узнает, будет скандал.

– А что мне делать? На следующей неделе надо сдавать Прибор и все показатели и параметры должны быть в норме. Я не успеваю. Вот это будет – скандал так скандал! Тебе хорошо говорить, а у меня все полетит вверх тормашками, если я не сделаю эту работу вовремя. И карьера, и деньги, и перспективы – все. У меня в жизни больше не будет ТАКОГО второго шанса! Тех, кто вовремя не сдает свою часть работы по теме, у нас просто увольняют, как не справившихся. Серега, друг! Не говори никому. Я еще несколько раз так сделаю, и потом все. Я же, в конце концов, беру только графики и таблицы, в них не специалист ногу сломает, а ничего не поймет. Ну, я очень тебя прошу…

Знал я, знал, что не должен идти на поводу Пашутина, но в кой-то момент мне просто стало жаль парня. Игорь, расхристанный, в своем потрепанном пальтишке и стоптанных ботинках, стоял перед ним, как школьник перед грозным учителем, и просил дать ему возможность спокойно работать…

«А-а, ладно. Пусть себе корпит!», – решил я, а вслух сказал:

– Игорь, давай договоримся так: я ничего не знаю, ты мне ничего не говорил. Но… будь поосторожнее, хорошо?

Пашутин расцвел, как майская роза, пожал мне руку:

– Спасибо! Большое спасибо! Если все получиться, с меня причитается…

Мы попрощались, и я вернулся к машине – шофер обычно подбрасывал меня к метро. Я ехал домой, а на душе было не спокойно, и даже не Пашутинские бумаги были тому виной. Что-то вдруг накатило на меня, заставляя сердце сжаться, какое-то предчувствие беды…

Дома меня ждала Катя, грустная и усталая. Она разогрела ужин, и пока я ел, рассказала, что сегодня была в клубе, и ей впервые там не понравилось. Все были какими-то озабоченными, Наставник выглядел раздраженным, появилось много неизвестных, новых лиц, в основном мужики, но эти новенькие отличались от обычных посетителей клуба.

– Понимаешь, Сережа, они… злые какие-то. Даже не злые, а… ну, я не знаю, как сказать… Как будто мы все для них – глупые маленькие дети, а они взрослые, умные, сильные… Они нас просто не замечали. Ходили туда-сюда, иногда разговаривали с кем-то из мужчин, наших, «старичков», а к женщинам не подходили вовсе. Словом, я не понимаю, что происходит, но чувствую – ЧТО-ТО происходит.

Я, как мог, утешил жену, постарался убедить ее в том, что ей сейчас надо больше думать о ребенке, а не о клубе и его делах… Но этот разговор встревожил меня, добавив еще полешко в разгорающийся огонь дурного предчувствия, что постоянно жгло меня изнутри в последнее время. Мало того, я почему-то вспомнил о демоне зла, про которого рассказывал Хосы, и словно наяву, представил, как этот самый демон кружится над Москвой в сером холодном небе, раскинув черные кожистые крылья…

Где-то в центре Москвы…

– Ну-с, сударыня моя, приступим! – Учитель улыбался, говорил шутливо, однако сидящей за одной из граней аспидно-черного треугольного стола высокой, молодой и очень эффектной женщине было ни до шуток – ей было скучно.

– Главная ваша, я подчеркиваю, сударыня, именно ВАША задача – контроль за Прибором. Окунь и остальные выполнят основную часть работы – от подавления средств мобильной и радиосвязи в зоне проведения операции до огневого контакта с объектом, вы же только снимите пенку.

Оса, слушая Учителя, щелкнула замочком сумочки, достала длинную дамскую сигарету, прикурила, выпустила несколько аккуратных сизых колечек, потом как бы невзначай пустила одно, маленькое и быстрое, сквозь них, с удовлетворением заметила, что Учитель отвлекся – она очень не любила, когда лысые и плюгавые мужчины разговаривают с ней в ТАКОМ тоне.

– Прекратите, сударыня! – Учитель поморщился, помахал в воздухе рукой, разгоняя дым. Оса сыграла в кротость – потупила глазки, не глядя ткнула сигаретой в пепельницу и приняла позу «школьница-ляля на уроке», предано глядя совершенно честными и пустыми глазами на Учителя. Ей и так все было ясно, предстоящая операция виделась легкой и простой. Было лишь одно «но», «но» случайно знакомое и не особо опасное. «Но» это носило заурядное имя Сергей и не менее заурядную фамилию Воронцов. Сбрасывать со счетов его, начинающего телохранителя, прошедшего лишь предварительную подготовку, конечно, не стоило, но и реальной угрозы Воронцов не представлял.

– Вы выбрали «образ», сударыня? – задал вопрос Учитель и внимательно посмотрел в глаза одного из своих лучших агентов.

– Да, господин. Учитель, – Оса обожала выдерживать такие вот паузы, отчего ее шеф бесился еще больше. Что касается «образа», в котором предстояло работать, то тут она солгала. В «образе» главное – достоверность, а достоверности можно достигнуть, только если послушаться внутреннего голоса, синтуитивничать, причем непосредственно перед «работой».

– И какой же вы предстанете? – нетерпеливо спросил Учитель.

– Я предстану… амазонкой. На стальном коне. Разрешите идти, господин э-э-э… Учитель?

Маленький лысоватый человек нервно дернул щекой и кивнул – да, мол, свободна. Оса встала, покачивая греховными бедрами, процокала каблучками к двери, и каждый локон ее тщательно уложенных волос сообщил бы искушенному взгляду, что она прекрасно знает, о чем думает сейчас особь мужского пола, смотрящая ей вслед…

Ясным, теплым, уже почти совсем весенним, не смотря на только начавшийся март, утром я, как обычно, приехал в НИИЭАП. Перекинувшись парой слов с другими телохранителями, я дожидался, пока «моя» машина выедет из гаража. Вот и еще один рабочий день вошел в привычную колею…

Ребята из «ОО» поговаривали, что к апрелю, скорее всего, институтских снимут с режима охраны, и им всем светит по две недели отпуска.

«Вам-то отпуска, а мне, наверняка, дадут пару дней на отдых, и опять – каждый день „на ремень“!», – подумал я, садясь в подъехавшую машину.

Пожилой водитель с кличкообразующей фамилией Выдрин, мужик тертый и немногословный, пока ехали к Пашутинскому дому, привычно молчал, и только возле арки, где он обычно дожидался нас с Игорем, вдруг сказал:

– Сергей Степанович! Ты подзадержись минут на десять в квартире, я за маслом съезжу! Понимаешь, какая-то сволочь ночью из движка половину масла слила! То ли водила с дежурки, то ли архаровцы из внешней охраны… Боюсь, как бы не полетел движок… У меня синтетика была залита, я на машине не экономлю, так они, суки, и позарились, представляешь?! Я быстро, куплю канистру, зальюсь, и через двадцать минут я тут, идет?

Я в этот момент размышлял о вещах более приятных и важных для меня лично – детская кроватка, коляска, пеленальный столик, пеленки-распашонки – поэтому рассеяно кивнул:

– Только не тяни! Если в двадцать минут не укладываешься, бросай все и возвращайся! Потом купим твое масло, по дороге в институт!

Пашутин открыл дверь, как всегда, взлохмаченный, с синими, от недосыпа, кругами под глазами. Выглядел он расстроено и уныло.

– Привет! Ну как, посидел над своими бумагами? – спросил я, входя в прихожую.

– Посидел… – махнул рукой Игорь: – Да только без толку! Вылезла у меня одна ошибочка… В общем, всем ошибкам ошибка! Просчет в работе проектировщиков! Чего теперь делать, ума не приложу! Чаю будешь?

– Буду! – я захлопнул дверь, скинул куртку: – Тем более что Иваныч просил нас потоптаться тут минут двадцать, у него ночью какая-то сволочь масло слила, поехал покупать.

Попили чай. Унылый Пашутин хмуро отпускал короткие и мрачные реплики по поводу своего возможного будущего.

– Так, получается, твой Прибор неработоспособен? – спросил я, прихлебывая ароматный чай из большой, полулитровой кружки.

– Да он еще месяц назад работал! – ответил Игорь, кроша в пальцах печенье: – И проектной мощности достиг, и показатели почти в норме… Но, понимаешь, еще много что надо доводить… Есть кое-какие нюансы.

– Ну, а использовать-то его сейчас можно?

– Можно! – кивнул электронщик: – Можно, хоть завтра!

И тогда я задал вопрос, который не давал ему покоя все то время, которое он работал в НИИЭАП.

– Игорь, а для чего он, твой Прибор? И почему он так нужен… кому-то?

Пашутин бросил на меня быстрый взгляд, потом вдруг показал пальцем на потолок и прижал его к губам, мол, не здесь, потом поговорим.

Ну, не здесь, так не здесь… Я молча кивнул, встал, отнес свою чашку в раковину, кивнул за окно:

– Ну что, поехали, что ли? Иваныч, наверное, уже прибыл!

Я закурил, ожидая, пока Пашутин одевался в своей комнате. Наконец, все было готово, и мы вышли из квартиры на лестницу. Игорь захлопнул глухо лязгнувшую дверь, и вдруг, изобразив на лице какую-то гримасу, настойчиво потащил меня вверх по лестнице, на площадку между вторым и третьим этажами. Там, затравлено оглядевшись, он заговорил, быстро, сбивчиво, глотая слова:

– Понимаешь, Сергей, я не могу говорить о своей работе у себя дома! Мне кажется, что Урусов и его «ОО» понавтыкало мне микрофонов, и я боюсь последствий… А что касается Прибора, то он… по идее, это очень нужная людям штуковина. Она, то есть, он… Ты о теории Ломброзо слыхал?

Я сымитировал мысленную активность – наморщил лоб, глубокомысленно закатил глаза, но на память пришли только строки из недавно читанного дневника Льва Толстого: «Встречался с Ломброзо. Ограниченный, наивный старикашка!», о чем я честно и сказал Пашутину. Тот усмехнулся:

– Ну да, это уже сто лет назад считалось лженаукой. Вкратце, теория Ломброзо заключается в следующем: по внешнему виду и характерным особенностям человеческого лица можно определить, какие у этого человека наклонности. Ну, оттопыренные уши – признак жестокости, близко посаженные глаза – склонность к алкоголизму, прямой высокий лоб указывает на упрямство…

– Ты на президента Буша-младшего намекаешь? – хмыкнул я. Игорь досадливо махнул рукой:

– Да причем тут какой-то Буш… Я так, для примера… Потом, доказано уже, что Ломброзо ошибался. Но сама идея – идея, понимаешь? оказалась верной. Скрытые наклонности человека действительно можно вычислить, только для этого нужен портрет его мозга!

– О как! – от неожиданности я вздрогнул: – А как этот протрет получить? А-а-а, томограмма, рентген там всякий…

– Да не перебивай! – Пашутин начал кипятиться: – Какой, к бесу, рентген… Все живые клетки излучают энергию, и нейроны мозга – не исключение. Это излучение невидимо для глаза, причем в зависимости от размеров и специализации клетки сила и частота излучения различаются. С помощью моего… нашего Прибора, во-первых, можно получить полную цветную картинку энергетических полей, окутывающих мозг, причем в объеме, ну, как на голограмме, понимаешь?

Я кивнул. Пока все действительно было понятно…

Воодушевленный Пашутин продолжил:

– Во-вторых, у всех людей, как выяснилось, этот «портрет мозга» – разный, индивидуальный. И по нему можно с девяностосемипроцентной уверенностью определить, какие у человека таланты, склонности, предпочтения, болезни, психические патологии, скрытые желания…

– То есть ты хочешь сказать, что заглянув в любой мозг, можно определить, кто гений, а кто – маньяк?

У Игоря загорелись глаза:

– Да это что! Вот если бы у большевиков в 20-е годы был наш Прибор – Сталин нипочем бы не пришел к власти! И Гитлера бы не было, и вообще – это же новая эра в истории человечества! Конечно, впереди огромная работа – надо создавать базы данных, проводить массу экспериментов, это годы и годы труда, но в целом для вот такого, диагностического применения, Прибор готов. Но я тебе главного не рассказал… Понимаешь, есть еще в третьих…

Тут я немного насторожился – похоже, это «в третьих» было главным козырем Пашутина. Козырем, который он до смерти боялся вводить в игру…

Игорь между тем покрутил пуговицу на моей куртке и наконец заговорил:

– Это побочный эффект… Я его случайно обнаружил… В проекте такой задачи никто не ставил. Короче – если кое-что доработать, то с помощью Прибора можно не только выявлять наклонности человека, но и формировать их… Оказалось, что если изменить энергетическое поле мозга – сам мозг тоже меняется…

– То есть – включил Прибор, настроил на меня – и я из Сергея Воронцова превратился в Ваську Пупкина?

– Нет, – Пашутин сгорбился, нахмурил брови: – Все серьезнее… Ты останешься Сергеем Воронцовым, личность – воспоминания, самоидентификация и прочее – не пострадает. Просто… Просто можно сделать так, что станешь художником. Или врачом. Спортсменом! Летчиком! Банкиром! Токарем-пекарем-аптекарем, или, я не знаю…

Я положил руку Пашутину на плечо:

– Успокойся, Игорь! Я все понял: или солдатом, да? Убийцей, биороботом, бездумно выполняющим чьи-то приказы, так?

– Почти так… Только не бездумно. С удовольствием, понимаешь? Ты будешь искренне верить в нужность и правильность того, чем занимаешься…

Я задумался – ни хрена себе новости! Ай да Пашутин, ай да суки сын!

Игорь помолчал, потом вновь заговорил:

– Вот именно поэтому, я думаю, Прибор и нужен «господину Никто» – это же золотая жила, Клондайк! Я главную идею взял из тех разработок, которыми мы с Ковалем, помнишь, ты про него спрашивал, еще в НПО «Айсберг» занимались. Только тогда мы чисто на «войну» работали, и делали такую… электронную пушку, что ли, для дистанционного влияния на солдат вероятного противника. Но там работа прекратилась в самом начале – результаты были нулевыми, я и тогда особо не верил в ту идею, а сейчас понимаю, что мы занимались полной ерундой, хорошо, хоть не в пустую – придумали принцип действия улавливающего контура… А потом – Союз развалился и все вообще пошло прахом – финансирование прекратилось, мы же на бюджете сидели. Материалы засекретили, и отдел сократили, как бесперспективный… Ну, а сама идея – осталась, только переложил я ее по своему! Ну, и получился в результате наш Прибор – универсальный нейродешифратор. С одной стороны – новое слово в медицине, результат сотрудничества российских и европейских ученых, мать их за ногу! А с другой… И главное – без улавливающего контура он не работает, падла! А в нем-то все и дело, в контуре этом… Боюсь я – вдруг да допрет кто-нибудь? Вдруг догадается? Такая вот дилемма – без контура Прибор заказчику сдавать нельзя. И с контуром нельзя… Поэтому я тебе все и рассказал – совет мне нужен. Чего делать-то?

Я стоял молча, довольно глупо таращась в грязное подъездное окно. Н-да, что тут скажешь? Наконец, я проговорил, не глядя на Пашутина:

– Игорь, ты говоришь, что «господина Никто» интересует Прибор именно как инструмент для изменения людей. А как он узнал об этом, ну, что у тебя возник побочный эффект?

– Хрен его знает… – Игорь пожал плечами: – Хотя на самом деле нас, посвященных, несколько человек, может, кто-то и слил информацию…

Пашутин вдруг прервал себя, внимательно посмотрел на меня, потом спросил:

– Доложишь?

Я промолчал.

Он тоже замолчал, посмотрел в окно. Сквозь запыленное, завешенное паутиной стекло виднелся тополь посредине двора, серый уже снег, и густые, по случаю яркого солнца, тени в углах.

– Весна пришла… – пробормотал Игорь, прислушиваясь к где-то тренькающей капели, переложил свой дипломат из руки в руку, тихо проговорил, стараясь не смотреть мне в глаза:

– Сергей, я тебе ничего больше не скажу… Извини, конечно, но… Я не то чтобы тебе не верю, просто у тебя своя работа, у меня своя. Давай не мешать друг другу работать…

– Да ты что, решил, что я побегу к Урусову стучать, что мой охраняемый объект Пашутин раскрыл мне важную коммерческую тайну? – возмутился я: – А на кой ляд ты мне все это выложил?

– Да ничего я не решил! – вдруг крикнул Игорь: – Просто… Невмоготу мне! Я чувствую – тут какая-то большая игра, и я – только пешка… Все, пошли, Иваныч уже заждалась, наверное.

Мы, молча, недовольные друг другом, спустились во двор, прошли под аркой и оказались на бульваре.

Машины не было! А в стороне, притулившись к бордюру, застыл серый микроавтобус. И что-то в нем мне очень не понравилось…

– Что за черт? – я постарался выглядеть не очень встревоженным, чтобы не пугать Пашутина, но на всякий случай взял того за рукав пальто: – Пошли-ка назад, во двор, перекурим пока!

Мы вернулись в узкое, вытянутое пространство двора, Игорь присел на обсохший уже бортик песочницы, подставив бледное лицо лучам яркого солнца. Я молча стоял рядом, курил, следя через арку – не приехал ли Иваныч?

А вокруг бушевал набирающий силу весенний день! Все громче, все яростнее звенела капель на солнечной стороне двора, все бурливее и многоводнее становился ручей, берущий свое начало под серыми, ноздреватыми сугробами у гаражей, и змеящийся к арке, через которую он вытекал куда-то на бульвар.

Я стоял и жмурился на яркое солнце, щуря глаза от множества бликующих окон, от блестящих луж, огненных переливов ручья… Хорошо!

Фиолетовая вспышка в чердачном окне дома напротив, мгновенная, быстрая, вернула меня в реальность.

Еще по занятием в «Щите» я помнил, что значит такая вспышка – фиолетовый «зайчик» дает только хорошая оптика – бинокль, подзорная труба, или… Или оптический прицел снайперской винтовки!

Повинуясь какой-то интуитивной внутренней команде, я резко схватил Пашутина за ворот пальто и сдернул с бортика песочницы, отшвырнув в сторону. Выстрела ни я, ни барахтающийся на талом снегу Игорь не услышали. Просто вдруг от песочницы, от сухой доски, на которой только что сидел Пашутин, отлетела длинная белая щепка, а посредине обнажившейся деревянной плоти появилась маленькая, словно просверленная, дырочка…

Я потащил кое-как поднявшегося Игоря к арке, постоянно оглядываясь, осматривая крыши и чердачные окна домов вокруг. Бликов, подозрительных движений или еще чего-нибудь, чем мог бы себя выдать неизвестный снайпер, больше не было. Я даже на секунду остановился, пытаясь сообразить, что к чему – стояла тишина, нарушаемая только звуками проезжающих по бульвару машин, да звенела капель с солнечной стороны крыш.

«Так, первым делом – сообщить!», – подумал я, вытаскивая телефон из кармана. Номер дежурного «ОО» у меня набирался в одно касание… Мобильник пошуршал, пискнул, но соединение не прошло. Я набрал телефон по цифрам – та же история: треск, шуршание, короткие гудки.

– У тебя мобила с собой? – спросил я Игоря, озираясь по сторонам.

– Да, но… Я на зарядку забыл поставить… – пробормотал бледный Пашутин.

– Бля, лучше бы ты чего-нибудь другое забыл! – я злился. Ситуация, в которую мы попали, была не просто дурацкой – дело пахло керосином, причем все сильнее и сильнее…

– Сергей… – начал было что-то говорить Пашутин, но я, наконец, принял решение, выхватил пистолет, свободной рукой завел Пашутина за себя, прикрыл его спиной, и таким порядком мы начали отступать к арке.

– Серега, сзади! – вдруг прошипел Пашутин мне в ухо. Я обернулся – в глубине арки появился крепкий, квадратный мужик, в черной кожаной курке, в кепке, с сумкой на плече. Шел он неторопливо, как бы вразвалочку, но в сумраке подворотни я заметил колючий, недобрый взгляд маленьких, каких-то рачьих глазок из-под низкого козырька. Раздумывать, опасен кожаный или нет, времени не было.

– Игорь, быстро – в подъезд! Я прикрываю! – я изменил направление нашего отступления, толкая Пашутина спиной к подъезду: – Из дома срочно звони по всем тревожным службам: пожарная, милиция, скорая помощь, горгаз! Вызывай всех сюда, наври, наплети чего-нибудь! Пусть все приедут, пусть тут будет тарарам со звоном! А уже потом звони Урусову, в институт! Давай, действуй!

Я с силой толкнул Игоря в одну сторону, потом в другую, мотая его на ходу, и сам мотаясь вслед за худой Пашутинской фигурой. С грохотом отлетел от стены кусок штукатурки, еще несколько пуль ударили в рыхлый снег у моих ног, туда, где я только что стоял – все же стрелять в движущегося человека, которого месяц учили, КАК надо двигаться под обстрелом, для снайпера оказалось трудной задачей!

Засечь, откуда лупит неизвестный стрелок, или стрелки, мне все никак не удавалось. Так же я не понимал, зачем нас с Игорем хотят убить? Если это люди «господина Никто», то им Пашутин вроде бы был нужен живым…

Мы наконец добрались до подъездной двери, но тут из подворотни вынырнул тот, кожаный, и все сразу изменилось. Из сумки появился короткий узи, и пустой, тихий двор враз наполнился грохотом очередей. Этот бил уже наверняка, стараясь не просто попасть, но обязательно – убить, нашпиговать свинцом, да и промахнуться с такого расстояния было трудно.

Закрыв собой Пашутина, я принял в бронежилет несколько пуль – счастье, что узи не стреляет такими «огурцами», как калашников, и мой универсальный «броник» выдержал попадания, хотя удары от пуль были весьма ощутимыми, не смотря на добрую сотню метров, отделявших нас от кожаного.

Игорь все время пытался что-то сказать мне, но было не до того – я вскинул на бегу пистолет, поймал черный силуэт кожаного на мушку, и вдруг заколебался – все же это не мишень в тире, это – живой человек, и просто так, с ходу выстрелить в него я не мог.

Кожаный, словно поняв, почему я замешкался, поднял узи на уровень глаз – до этого он лупил «от пуза», и тут я с тоскливой обреченностью понял – если сейчас выстрелю не я, то – в меня!

И все же в последний, короткий миг я чуть опустил ствол, и пуля попала кожаному в ногу, свалив его на мокрый асфальт, как подкошенного.

Стрельба стихла. Раненный боец умело откатился за выступ стены, но его узи молчал, бесшумный снайпер тоже затих, и я, воспользовавшись неожиданной паузой, затащил наконец Пашутина в подъезд, сразу забравшись на площадку второго этажа.

На Игоре лица не было от пережитого ужаса. Я быстро перезарядил свою беретту, добавив в обойму патрон – мало ли, вдруг потом именно одного и не хватит? Потом покосился на трясущегося Пашутина, резко рявкнул:

– Ты почему до сих пор тут?! Быстро домой, за телефон! Я кому сказал?

Игорь съехал по стене вниз, уткнулся лицом в колени, что-то бормоча. До меня долетали обрывки слов, но я ничего не понимал. Пришлось одной рукой приподнять электронщика, встряхнуть:

– Что случилось, Игорь? Да возьми себя в руки, наконец!

– Дипломат… – выдавил все же из себя Пашутин, находясь в полуобморочном состоянии.

– Что дипломат?

– Он остался… там, у песочницы!

– Ну да! – подтвердил я, осторожно выглядывая в окно: – Вон он лежит, я его вижу! Черт с ним, с дипломатом, потом заберем! Нам сейчас главное – в живых остаться! Давай, дуй звонить, пусть сюда приедут все аварийно-спасательные службы города!

– Ты не понял… – тихо покачал головой Игорь, по прежнему не двигаясь с места: – Я тебя… вчера… в общем, обманул! В дипломате не бумаги…

– А что? – напрягся я, а от предчувствия ответа аж зубы заныли…

– Там… Прибор! Я брал его домой, доводил… Я виноват! Это все из-за меня! – Пашутин не выдержал и вдруг разрыдался.

– Ё-ё-ё… Мать твою, Игорь! Ну, бля, ты… Ладно! – оборвал я готовое сорваться с губ ругательство: – Давай, отправляйся домой, звони всем и вся, если телефон они не обрезали, и жди меня!

– А ты? – спросил Игорь, совсем как ребенок, размазывая по лицу слезы.

– А я пойду добывать твой Прибор, мать его… Хотя нет, пойдем-ка, я тебя в квартиру заведу сам! Мало ли что!

В квартире все было спокойно. Соседка Игоря мирно принимала душ, за шумом воды не слыша ничего подозрительного. А вот телефон оказался мертвым – наши противники все рассчитали четко, в том числе и то, что мы попытаемся воспользоваться аппаратом в Пашутинской квартире. Ай, как скверно…

– Ладно, сиди здесь, к окну не подходи! – скомандовал я и бросился к дверям – надо было спешить, иначе дипломат подберут те, кому он так нужен!

Я остановился у подъездных дверей, перевел дух и осторожно выглянул наружу. Во дворе по прежнему стояла мирная тишина, словно и не звучали здесь несколько минут назад автоматные очереди. Раненный мною кожаный скорее всего уполз в ближайший подъезд и затаился.

«Господи, но почему же соседи не вызовут милицию! Где Иваныч, наконец? Что, вообще, происходит? Ведь средь бела дня, в центре Москвы… Вон Чистопрудный бульвар видно из подворотни! Люди ходят, мамы с колясками! Почему же никто не поднимает тревогу?», – тоскливо размышлял я, следя за коричневым чемоданчиков, лежащим на боку у бортика песочницы.

«Почему они его не берут? Боятся, что я начну стрелять? Правильно боятся, я действительно начну стрелять, и причем – попаду! Они ждут, когда я сам пойду за дипломатом! Значит, уверены, что никто не придет нам на помощь! Что же делать? И где этот, с узи?» Я сел на пол у приоткрытой подъездной двери, держа пистолет наготове, и мучительно пытался найти выход из создавшегося положения. Выход не находился, и тут я услышал позади себя, на лестнице, острожные, тихие шаги, даже не шаги, а легкий шелест подошв о бетон ступенек.

Затаив дыхание, я весь обратился в слух. Сверху спускались двое. Шли молча, не шуршала одежда, не звякала мелочь в карманах. «Эти – за мной!», – вдруг понял я, и аккуратно отполз под лестницу, притаившись в темноте между старой рухляди, каких-то ящиков и тряпок.

Неожиданно шаги смолкли. «Остановились на втором этаже!», – подумал я, и сразу же меня молнией обожгла мысль: «Игорь!» И тут же, словно бы в подтверждение моих самых худших предположений, с характерным лязгом распахнулась дверь Пашутинской квартиры! Я проклял себя за тупость и глупую надежду на крепость стальной двери. Не бывает дверей, которые нельзя открыть!

«Теперь они выторгуют жизнь Игоря на дипломат!», – устало подумал я, снова присаживаясь у двери, там, откуда просматривался вымерший, залитый солнцем двор. Все, все шло наперекосяк! Я городил ошибку на ошибке, телохранитель хренов…

Прошло несколько минут, вдруг в подъезде раздался негромкий, но отчетливо слышимый голос:

– Воронцов! Вы слышите нас?

– Да, суки! В рот вам ноги! – хрипло ответил я, вставая.

– Ваш охраняемый у нас в руках! Мы вернем его вам, если вы дадите нашим людям забрать дипломат!

– Кто вы!? – крикнул я, просто чтобы протянуть время.

– Вопрос к делу не относится! – немедленно отозвался голос: – Обмен произойдет следующим образом: Пашутин будет спускаться вниз по лестнице, по моей команде одновременно с этим наш человек во дворе будет двигаться к дипломату. Он достигнет своей цели тогда, когда Пашутин пройдет половину пути до вас! В случае, если вы соберетесь сделать какую-нибудь глупость, Пашутин будет уничтожен нашим человеком, контролирующим его движение! Вы согласны на наш план? Времени на размышления у вас нет, имейте в виду…

Ну, раз времени нет… Сказать «нет»? И что потом? И я сказал:

– Согласен!

А что еще мог я ответить? В спокойной обстановке, возможно, из создавшейся ситуации и нашелся бы и другой выход, но тут, в пыльном, пахнущим кошками подъезде, когда счет идет на секунды, у меня просто не было выбора…

На лестнице, наверху, послышалась шаркающие шаги Игоря. Одновременно с этим я услышал короткий приказ, отданный говорившим с мной, скорее всего по рации. Спустя секунду во дворе из-за серой «ракушки» появился человек. Он медленно, но уверенно шел к песочнице.

– Игорь! – крикнул я: – Подай голос!

– Я иду… – срывающимся фальцетом откликнулся Пашутин. Вскоре его шаги стали громче, и я увидел спускающегося электронщика, за спиной которого, слившись с Пашутиным, виднелась темная фигура. Человек во дворе почти дошел до песочницы…

– Внимание! Воронцов, я считаю шаги! – сказал невидимый координатор всей операции: – Пашутин, вы идете строго под счет! Наш человек во дворе – тоже! Раз! Два!..

Пашутин был на последнем лестничном пролете, ведущем вниз, к выходу из подъезда. Теперь я ясно различал его бледное лицо. Тем временем во дворе человек уже взял дипломат и двинулся в обратный путь…

– Три! Четыре! Пять! – продолжал считать голос. В подъезде повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь звуками шагов спускавшихся.

Вдруг Пашутин резко, не сгибаясь, прыгнул вперед с отчаянным криком:

– Стреляй!!!

Тишину вспорола автоматная очередь. Игорь вскрикнул, ломаясь в прыжке пополам, но мне хватило времени, чтобы вскинуть пистолет и не целясь выстрелить в темную фигуру на лестнице.

После выстрела тот осел, а я уже повернулся и дважды выстрелил из-за подъездной двери по рванувшемуся к «ракушке» человеку с дипломатом. Попал я в него или не попал, времени разбираться не было. Мне хватило того, что я увидел, как человек во дворе упал, дипломат вылетел у него из рук и приземлился на кучу рыхлого снега возле все той же песочницы.

Я наклонился над распластавшимся на ступеньках телом Игоря, потрогал «точку жизни» на шее. Пульса не было! Мертв…

«Все, звиздец! Эх, Игорь, Игорь… Надо спасать Прибор!», – пронеслась в голове мысль. Но прежде нужно было обезопасить тылы, и я бросился вверх по лестнице, наступив на труп боевика, который шел за Игорем.

На ходу вытащив из кармана бронежилета светошумовую гранату, я в два прыжка преодолел лестничный пролет, отделявший меня от площадки между первым и вторым этажами, выдернул чеку и закинул гранату на второй этаж, к дверям квартиры. Ухнуло, раздался пронзительно оглушающий визг, и тут же полыхнуло так, что в глазах заплясали «зайчики», не смотря на предусмотрительно сомкнутые веки.

Я практически на ощупь проскочил последний пролет, и еще на бегу, пригибаясь к ступенькам, выстрелил по двум бестолково топчущимся у открытой двери силуэтам.

На ходу подхватив валяющийся у одного из тел автомат, я влетел в квартиру, вихрем пронесся по комнатам, и на кухне меня чуть не вырвало, когда я наткнулся на труп Элеоноры Тимофеевны, убитой выстрелом в затылок. Женщина лежала на полу, неловко подвернув руку, наброшенный на голое тело старый махровый халат распахнулся, а в добрых близоруких глазах застыл ужас… Я прикрыл полой халата дряблое, старушечье тело, скрипнул зубами и выскочил из кухни.

Больше в квартире никого не было…

Выглянув в окно пашутинской комнаты – трое человек, пригибаясь, бежали с разных сторон к центру двора, где одиноко лежал на снегу коричневый дипломат. Медлить было нельзя, и я, разбив толстым дырчатым стволом автомата неизвестной мне конструкции окно, начал поливать бегущих длинными очередями, закусив губу. И заставил таки всех людей во дворе прижаться к земле, а потом – отползти назад!

«Хрена вам, а не Прибор!», – вертелась в голове дурацкая присказка: «Хрена вам! Хрена!»

Подхватив табуретку, я вышиб остатки стекла, торчащие в рамах, и выпрыгнул со второго этажа на стоящую под окном, занесенную снегом «Победу». Крыша машины, не смотря на почтенный возраст, выдержала, я кувырком скатился с нее в мокрый снег и присел за стоящим рядом «четыреста двенадцатым» Москвичом оранжевого цвета.

«Думай, Воронцов, думай! Ну, давай, не раскисай, сейчас не время! Надо выбираться из этой „ямы“!», – я внимательно следил за двором, одновременно «накачивая» себя, подталкивая к позитивным мыслям, которые могли бы помочь найти выход из сложившейся ситуации…

Время шло. Я сидел за Москвичом уже минут пять – непростительная задержка с точки зрения профессионала, противник мог перегруппировать свои силы, мог скрыто подкрасться, нанести внезапный удар…

Хрена вам, а не Прибор!

Ничего путного я так и не надумал. Понимая, что я попал в патовую ситуацию, я понимал и другое – мне остается только действовать, быстро, внезапно, ошеломляюще для противника, с риском для своей собственной жизни. На миг я представил лицо Кати, мысленно попрощался с нею, и вдруг ощутил, что жизнь моя с этого момента пошла каким-то зигзагом, и совершенно неизвестно, какой у этого зигзага будет конец.

Ну, господи помоги! Хрена вам, а не Прибор!

Я вскочил и со всей скоростью, на которую было способно мое тело, побежал к дипломату. Стрелять по мне стали не сразу, но зато потом ударили сразу из нескольких стволов. Пули шипели в слежавшимся снегу, свистели вокруг, и я, так не кстати, вспомнил старую солдатскую поговорку: «Свист пули, которая тебя убьет, ты не услышишь!»

Но все же: Хрена вам, а не Прибор!

Сменив обычный бег на «маятник», я, как мог, сбивал стрелявшим прицел, но все равно шансов уцелеть было ничтожно мало!

«Качать маятник» – наука довольно сложная, нужны месяцы тренировок, чтобы научиться чувствовать противника, его психологию, чтобы сразу понять манеру его стрельбы… Я же лишь несколько раз, во время учебы в «Щите», ходил «маятником» на полигоне, и теперь мне приходилось туго. Про себя я проговаривал движения: «Левая нога, правая нога, шаг, другой, присел, еще раз присел, корпус, поклон, прыжок в сторону…»

Вроде бы пока, тьфу-тьфу-тьфу, получалось не плохо, но стоило только мне так подумать, как я оступился на предательски скользком от воды и наледи асфальте, на секунду прекратил своё «броуновское движение», и тут же пуля ожгла ногу, словно ее стегнули раскаленным железным прутом, и почти в то же мгновение запламенела щека, а по шее потекла струйка теплой крови.

Хрена вам, а не Прибор! Хрена вам, а не Прибор!! Хрена вам, а не Прибор!!!

«Не добегу!», – в отчаянии понял я, и продолжая твердить свою боевую мантру, прыгнул вперед, потом назад, морщась от жжения выше колена, перекатился через плечо, и следующим прыжком приземлился практически рядом с дипломатом! И вдруг стрельба прекратилась…

«Они боятся повредить Прибор!», – понял я. Верно мое предположение или нет, выяснять не было времени. Я подхватил нагретый солнцем чемоданчик, поднял его, как щит, перед собой, и из-за этого прикрытия начал осматривать безмолвные окна домов, мокрые красные и серые крыши, черные провалы чердачных отдушин.

Стрелков я заметил почти сразу, видимо, они уже не прятались так же тщательно, как в начале операции – один на крыше, один в открытом подъездном окне дома напротив, еще один – в дальнем углу двора, в тени от дома, за заснеженной катушкой с кабелем.

«Пожалуй, двоих я смогу снять!», – подумал я, не прекращая прикрываться своим импровизированным щитом и поворачиваясь так, чтобы дипломат закрывал меня от всех трех противников.

Ну, пора действовать… Хрена вам, а не Прибор!

Перехватив тяжелый дипломат левой рукой, правой я выхватил пистолет и выстрелил в первого стрелка, вжимающегося в железо крыши.

Д-дах! Гильза зашипела в снегу, а человек на крыше выронил оружие, черный автомат, внешне похожий британский пенетратор, Стрелок обмяк, ткнувшись головой в крашенное железо, а автомат полетел вниз и с железным лязгом ударился о вытаявший пятачок мокрого асфальта у водосточной трубы.

Я в этот момент уже не думал о том, этично или нет – стрелять по тем, кто не может мне ответить – это были враги, и тут действовал жестокий принцип: «Убей, или убьют тебя!» Какая уж тут, к ебеням собачьим, этика!

Ловя на мушку прячущегося за барабаном кабеля человека, я слишком поздно среагировал на шум за спиной. Узи затрещал, словно гремучая змея. Раненый в самом начале перестрелки парень в кожанке отлежался в ближнем к подворотне подъезде, и неожиданно вступил в бой, наплевав на Прибор в дипломате, и, видимо, на все приказы своего начальства.

Несколько пуль «погасил» бронежилет, но одна навылет прошила руку выше локтя, заставив меня выронить дипломат и вскрикнуть от боли. И тут, ясно дело, ожили два оставшихся стрелка!

Я наугад выстрелил несколько раз по «кожаному», до половины высунувшемуся из приоткрытой подъездной двери, подхватил раненой рукой чемоданчик и, скрипя зубами от боли, побежал в глубь двора, где за блестящими спинами гаражей виднелась какая-то низкая пристройка, вроде сарая или строительной будки. Там я надеялся перебраться в соседний двор…

Добежав до половины пути, я понял, что это мне не удастся. Стрелки короткими, точными очередями отжимали меня от гаражей, загоняя в глухой угол, образованный выступом противоположного Пашутинскому дома.

«Все! Кранты! Теперь какой-нибудь снайпер замочит меня в две секунды!», – подумал я, затравленно озираясь. Ногу дергало пульсирующей болью, рука быстро немела. Кровь капал на талый снег, расплываясь акварельными пятнами. Прижавшись спиной к желтой, беленой стене дома, покрытой от сырости темными разводами я тяжело дышал. Хрена вам, а не Прибор! Да нет, похоже, что не хрена… Слава Богу, стрельба стихла – видимо, противник прикидывал, как лучше взять оказавшегося таким упертым мудаком телохранителя-неудачника…

И тут простая в своей гениальности мысль подсказала мне план моего спасения! Конечно, как же я сразу не додумался, нас же учили этому в «Щите»! В случае необходимости любой жилой дом легко можно пройти насквозь!

Прямо над моей головой начиналась пожарная лестница, та самая, с которой стрелял в форточку Пашутинской комнаты якобы килер три недели назад.

Я сунул пистолет в кобуру, продел ручку дипломата в брючной ремень, затянул его потуже, потом подпрыгнув, ухватился обеими руками за нижнюю перекладину лестницу, изогнулся всем телом, качнулся назад, и изо всех сил бросил себя вперед, протаранив ногами стекло в ближайшем окне первого этажа!

Орал я благим матом, не столько от боли в простреленных руке и ноге, сколько от страха – я летел вперед ногами в полную неизвестность чужого жилья, а воображение уже рисовало шкафы или тумбочки, о которые я сломаю себе позвоночник. Однако выбирать не приходилось…

Сзади запоздало ударили автоматные очереди, но я, весь в стеклянной пыли и осколках, уже приземлился на полу небольшой, уютной кухни, своротив по пути стол и пару табуреток, и все же сохранив себя, вернее, свои кости, в относительной целости. Стекла сильно посекли мне руки, на шее ниже ухо моментально вспухла огромная гематома, оставленная оконной ручкой, но это были уже мелочи! Главное – я был жив и достаточно боеспособен, чтобы продолжать за эту самую жизнь бороться!

Из коридора на шум в кухню вбежала какая-то старушка, но увидев вооруженного, окровавленного человека, пронзительно заорала и осела у стены, твердя: «Господи, пронеси! Господи, сохрани!»

Я бросился вперед по коридору, забежал в комнату, подскочил к окну – порядок! Окно комнаты выходило в соседний, практически точно такой же дворик, но он, в отличии от Пашутинского, был проходным! Тут за моей спиной раздался подозрительный шорох. Я обернулся и увидел безмолвно плачущую от страха молодую девушку, наверное еще школьницу, скорчившуюся в кресле.

– Не бойтесь, я ухожу! – как можно более миролюбивым голосом сказал я, хотя какое тут уж «не бойтесь!»: – Там, в коридоре, вашей бабушке кажется плохо!

– Что вы с ней сделали?! – сквозь слезы крикнула девушка.

– Ничего, она просто испугалась! – ответил я, уже повернувшись к хозяйке квартиры спиной и открывая окно. Потом я замер, посмотрел через плечо на девушку:

– Вы слышали перестрелку? Почему не вызвали милицию? А?!

– Я… Мы… Мы испугались! – еле выдавила из себя та, закрывая лицо руками.

– Эх вы… – я распахнул окно и выпрыгнул в соседний двор.

И все же: Хрена вам, а не Прибор!

Добежав почти до середины двора, до стоящих в куче, словно звери в стаде, машин, я уже начал тихонечко радоваться, как вдруг сзади, с крыши, по мне вновь хлестанула очередь.

«Зараза, уже успели перебраться, суки!», – выругался я про себя и запетлял, пригибаясь, и так, используя «маятниковый» ход, благополучно достиг арки, выводящей на боковую улицу. Надо было отрываться, уходить как можно дальше. Я, прижимая здоровой рукой к телу по-прежнему притороченный к поясу дипломат, понесся, пугая своим видом редких прохожих, по узкой улочки направо, к центру.

Потом я свернул раз, другой, третий, покружил по задним дворам заброшенной стройки, с ходу выскочил к древней, кирпичной стене какого-то монастыря, не долго думая, подтянул валяющуюся в снегу дощатую дверь, прислонил к стене, перелез, спрыгнул внутрь монастырского двора и понесся к воротам.

Дальше я бежал, стараясь держаться прямого направления. Вот позади остался Малый Трехсвятительский переулок, вот – Хитровский, тут мне пришлось еще раз перелезть забор, пробежать по двору, забитому строительной техникой и людьми, и, наконец, я выскочил на Яузкий бульвар.

Что бы наверняка обезопасить себя от погони, я прямо перед носом мчащихся машин перебежал бульвар и углубился во дворы. Наконец, еле живой, я остановился на углу Серебрянического переулка и Серебрянической же набережной Яузы.

Здесь было тихо. Совсем рядом гудели машины, лившиеся сплошным потоком по Малому Устьинскому мосту через Москва-реку, загораживая полнеба, высился знаменитый высотный дом на Котельнической набережной, но тут, на берегу замерзшей, покрытой толстым слоем грязного, серого льда, реки Яузы, не было ни души.

Я заметил в нескольких шагах от перекрестка телефонную будку, такую, какие ставили по всей стране в восьмидесятые годы – прямоугольное сооружение из дюраля, с выбитыми стеклами и расхлябанной дверью.

«Только бы телефон работал!», – молил я Бога, подходя к будке. Дверь со скрежетом распахнулась, я вошел, схватил холодную черную трубку, прижал к уху… Работает! Так, отлично! Какой там номер у Урусова? Двести шесть…

Из переулка, откуда я выбежал минутой раньше, мягко шурша колесами и солидно рокоча двигателем, плавно выкатился огромный, блестящий хромом и никелем, мотоцикл Харлей-Дэвидсон. Затянутый в кожу седок, повернув голову, посмотрел на меня…

Нас разделяло метров десять, но я узнал бы это лицо и за сотню. Из-под кожаного шлема с наушниками на меня смотрела Ирина, та самая, питерская гостья, потревожившая одинокого командировочного в гостинице в первый день приезда. Я от неожиданности застыл с трубкой в раненой руке, сердце дало перебой и забилось с бешеной частотой. Нашли!

– Здравствуйте, господин Бука! – чуть насмешливо сказала Ирина и коснулась ногами асфальта, останавливая огромный мотоцикл: – Видите, мы с вами вновь свиделись! Вы, однако, оказались прытким молодым человеком, сударь!

В ее голосе сквозила насмешка, но я смотрел в голубые глаза женщины и видел в них только холодную деловитость и жестокость.

– Что вам нужно? – хриплым голосом спросил я, одновременно вешая трубку и незаметно берясь за рукоять пистолета.

– Как иногда мужчины любят казаться тупее, чем они есть на самом деле! – деланно рассмеялась Ирина: – К чему эти голливудские вопросы? Вы же сами прекрасно знаете, что мне нужно! Но, как я поняла из сегодняшнего побоища, дипломат вы мне сами не отдадите? Я так и думала, а кое-кто из моего непосредственного руководства предполагал это сразу, поэтому, по его просьбе, ваша жена сегодня утром любезно согласилась поехать с нашими людьми погостить в одном очень неплохом местечке!

Катя! Я задохнулся от охватившей меня злобы, и одновременно – внутри все сжалось от страха за жену. Суки! Какие же вы все-таки суки!

Ирина меж тем продолжала:

– Мы предлагаем вам новый обмен: дипломат на жену! Ее, кажется, зовут Катей? Но я предупреждаю вас, господин Бука! Если вы попробуете связаться с отделом охраны вашего института или с ФСБ, а у нас там тоже есть свои люди, так вот, если наши… хм, информаторы проинформируют мое начальство о том, что в институте или в органах стало известно о вашем положении, с вашей женой могут произойти кое-какие неприятности…

Ирина поправила прядь золотистых волос, выбившуюся из-под шлема, и с обворожительной улыбкой нимфетки добавила:

– Например, ей помогут родить… раньше срока!

И тут я уже не смог сдержаться. Колючий, огненный шар вспыхнул у меня перед глазами, и ослепленный яростью и безысходностью, я сделал то, чего делать был не должен ни в коем случае…

Беретта словно сама собой впрыгнула в руку, лицо Ирины исказила гримаса непонимания, она повернула ручку газа, собираясь вырваться, уйти из-под огня, однако я уже выстрелил – раз, другой, третий!

Мотоцикл взревел, рванулся с места, но поздно – первая пуля уже пробила бензобак, струйка бензина окропила двигатель, и в ту же секунду Харлей вспыхнул, как факел! Я так и не понял, попал я в седока или нет. В реве мотора потонул крик Ирины, мотоцикл переехал дорогу, вильнул, выбил колесом кусок чугунного ограждения набережной, перевернувшись, упал вниз, на лед Яузы, и взорвался!

И в тот же миг я застонал, поняв, какую только что сделал глупость! У НИХ была Катя, а я теперь даже не знал, как с НИМИ связаться!

«А может это неправда?», – подумал я в каком-то отупении: «Может, Катя сейчас спокойно сидит себе на работе, и знать ничего не знает…». Я быстро набрал номер, сунул в щель карточку…

– Алло? – раздался в трубке знакомый мне голос Светки, Катиной подруги и коллеги. Стараясь говорить как можно спокойнее, я зачастил в трубку:

– Света, привет! Это Воронцов! Катю позови, пожалуйста!

– Ой, Сереж, привет! А ее нет! Приехал какой-то мужик, ну, тут, по работе, от заказчика, и она с ним уехала в офис.

– Как он выглядел? – тупо спросил я, а перед глазами заплясали темные круги.

– Кто? Мужик этот? Маленький такой, чернявый, еврей, наверное, а может, кавказец… Хотя нет, не похож. Ой, ну да я сама не знаю! А что, что-то случилось? У тебя голос такой…

– Нет, ничего, все в порядке! – уже на автопилоте прервал я болтливую подругу жены: – Свет, ты ей передай… Хотя ладно, я сам перезвоню. Пока!

Повесив трубку, я секунду подумал, потом набрал номер нашей квартиры, послушал длинные гудки, уже понимая, что чудес не бывает, повесил трубку и в сердцах шарахнул по ни в чем не повинному автомату кулаком…

Они все просчитали заранее. Они загнали меня в ловушку, из которой просто невозможно выбраться… А я совершал ошибку за ошибкой, помогая моим врагам…

Так, нужно успокоится. Нужно оценить ситуацию… Что нужно мне в первую очередь? Связь! Мне нужна была связь с этими уродами, во что бы то ни стало!

Конечно, логично было бы предположить, что они сами выйдут на меня, однако эта сучка на мотоцикле ясно сказала: «Если вы попробуете связаться с отделом охраны вашего института или с ФСБ…»

Что делать? Вернуться к Пашутинскому дому? А если там уже милиция и оо-шники Уросова? Прибор у меня тут же заберут, и все, Катю уже не спасти. Получается, пока Прибор у меня, Катя жива и невредима…

Мне же нельзя появляться нигде, даже дома, где меня, например, могли бы найти похитители, – Урусов, как только будет обнаружен труп Пашутина и отсутствие Прибора в хранилище НИИЭАП, тут же подключит своих бывших коллег, да и сам, вместе со всем отделом, сразу возьмется за розыск Сергея Степановича Воронцова, телохранителя, исчезшего с места убийства своего клиента в одно прекрасное, солнечное весеннее утро!

И найти меня ни Урусов, ни его бывшие коллеги, ни милиция, ни черт, не дьявол не должны ни в коем случае. Потому что – Катя. Потому что – есть вещи, которые нельзя объяснить.

Что ж… Сегодня демон зла победил, но наш поединок еще не закончен…

Конец первой книги

© С. Волков, 1997–2004

Content

Сергей Волков
Твой демон зла. Ошибка

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая