Евгения Кайдалова

Ребенок

ПРОЛОГ

Он закричал. Должно быть, он кричал уже несколько минут, но я только сейчас начала его слышать. Я уже проваливалась в сон, уже не чувствовала своей больной, чугунно-тяжелой, звенящей головы и радостно неслась в бездонную черную пропасть, но он успел схватить меня за грудки и выволочь наружу. Он не мог потерпеть, чтобы я хоть на секунду провалилась в бесчувствие, и, захлебываясь от возмущения, звал меня помучиться вместе с ним.

Я лежала, не открывая глаз и не поднимая головы. Я чисто физически не могла ее оторвать от серого матраса. Голова была неподъемным пушечным ядром, которое намертво приковало меня к постели, и если бы даже я заставила себя сползти с кровати, то стащить вслед за собой еще и голову я бы уже не смогла. А он кричал и все дальше и дальше оттаскивал меня от сладко дышащего сном черного колодца.

Я пошевелила одной ногой и спустила ее на пол. Потом мне ничего не оставалось делать, как спустить вторую. Потом я начала, помогая себе локтями, подтаскивать за собой все остальное тело, и голова мало-помалу стронулась с места.

Он кричал уже так пронзительно, что ненависть помогла мне вскинуть голову на плечи. Теперь я прекрасно понимала, как чувствуют себя люди, потерявшие сознание от пыток, когда их обливают водой, чтобы привести в себя. Но мой кошмар был хуже, чем все подвалы гестапо: я не могла выдать резидента, указать явки и назвать пароли, чтобы меня перестали терзать; я могла только накормить своего мучителя. Заткнуть ему рот едой – тогда меня перестанут рвать на куски. Но у меня не было молока.

Ребенку было всего четыре дня от роду, и все эти дни его морили голодом. Да, получалось так, что он голодал всю свою недолгую жизнь. Однако он все еще надеялся на спасение: стоило взять его на руки, как он жадно присасывался к моей груди, делал несколько глотательных движений и затихал, закрывая глаза. Я клала его на кровать, но он сразу же вновь начинал подергивать головой, потом вертел ею, открывая губы в поисках соска, а потом из него начинал вырываться этот невыносимый крик.

И с каждым новым воплем я с ужасом понимала: вот теперь – все! Сейчас моя голова наконец-то взорвется, как начиненная болью бомба. Будь эта голова хоть немного трезвее, я бы давно подумала о самом простом выходе из ловушки – об искусственном питании. Но беда была в том, что думать-то я как раз и не могла! Голова звенела, вибрировала, ныла. По левой части затылка постоянно пробегали пугающие мурашки, словно мозг, не освеженный сном, рос, как на дрожжах, и искал выхода наружу. А вокруг не было никого старшего, разумного, знающего, никого вообще, кто мог бы спасти меня от этого детского крика. И никого, кто спас бы ребенка от меня.

Наконец у меня получилось выпрямиться и сесть на кровати. Но как только я это сделала, снизу полыхнуло огнем – загорелись от боли швы, наложенные в роддоме. Врачи были крайне предупредительны ко мне: они предупредили, что мне нельзя садиться две недели, и вышли из палаты. Наверное, они считали, что, родив ребенка, я сразу начну парить в невесомости, что безбрежная радость материнства поднимет меня над землей. Я начала мелко трястись в истерике; смех и плач сшибались, как грозовые тучи, а голова не переставая звенела, как провода под смертоносно высоким напряжением.

Я не спала три ночи подряд. Днем ребенок кричал от голода каждые полчаса, а начиная с полуночи я не могла отнять его от груди ни на секунду. Сначала я сидела на кровати, пока засыпающая голова не кренила меня вперед, потом я ложилась, но не могла себе позволить задремать: сон валил меня на спину, и ребенок терял сосок. Ближе к шести утра ребенок сам оставлял грудь, совершенно обессилев, а в восемь он снова кричал, заходясь отчаянием. К тому времени я уже поняла, что в его беде виновата я: не могу накормить его, заставляю его страдать, я его злейший враг с первых минут рождения. И сейчас он мстил мне. Мстил изо всех сил.

В комнате уже не осталось места ничему, кроме крика. Это был беспощадный крик. Обвиняющий крик. Этот крик припирал меня к стенке. Я ничего не могла сделать для этого ребенка, а он все пытался и пытался чего-то от меня добиться. Он не давал мне отключиться от действительности. Он пытался расплющить мне голову, сдавив ее криком. Он обступил меня этим криком со всех сторон, не давая бежать, словно я была преступником, а он – всесильным стражем порядка.

И на секунду среди бесконечного гудения и звона в голове возникла картина, столь знакомая мне по множеству американских боевиков: окровавленный и оскаленный некто в черной кожанке с пистолетом отчаянно кружит на месте, дергаясь то туда, то сюда, но вокруг него сомкнулось плотное кольцо из полицейских мигалок и сирен. Однако прорваться надо любой ценой – ведь речь идет о его жизни. Сейчас этот некто соберет последние силы, стиснет зубы и разрядит свой пистолет в ближайшего полицейского, а затем ринется в образовавшуюся брешь.

Я поняла, что я должна сделать, и неожиданно легко встала на ноги. Я шагнула к кровати, где лежал он, скрученный пеленками и способный только мучительно вертеть головой и подергивать разинутым ртом в поисках груди с молоком. И в отчаянии кричать, что он не хочет умирать от голода.

Я стояла, опираясь о спинку кровати, и это была уже не я. От меня осталась одна начиненная болью голова, она кренилась то вправо, то влево, и я была не способна даже прямо удержать ее на плечах, не то что заставить думать. Я была задыхающимся астматиком, который в состоянии лишь тянуться к аэрозолю с лекарством; в этот момент в нем отсутствует все человеческое, его заполняет животная жажда жизни. Я пойму, что сделала, потом, когда снова стану Homo sapiens. Но сейчас я приму свое лекарство – тишину.

Никогда раньше я не убивала детей и была в этом смысле совершенно неопытна – ведь это был мой первый ребенок. Я не представляла, как именно это сделаю, но зачем-то начала разворачивать его. Беспомощный лиловато-розовый червяк с нелепыми, без конца подергивающимися отростками рук и ног был еще отвратительнее, чем просто орущий рот, рвущийся из пеленок. Теперь его тельце еще и поменяло цвет от холода, а голова была так же бессильно откинута назад, как у меня, когда я сползала с кровати. В этом существе тоже не было ничего человеческого, одно желание жить.

На секунду я пришла в себя, но не для того, чтобы передумать. Теперь на новом, сознательном уровне мне виделось, что уничтожить это существо будет и правильно, и мудро, и ничуть не жестоко. Я могла это сделать много месяцев назад, когда ему было всего двенадцать недель, считая с момента зачатия, – и закон был бы целиком на моей стороне. Я могла это сделать и позже, договорившись с врачом, – закон закрыл бы на это глаза. Но я дала ему пожить в себе целых девять месяцев, а теперь я просто говорю ему: «Хватит!»

И самое смешное, что и теперь закон ничего не сможет сказать в ответ. Этого ребенка не существует – он нигде не зарегистрирован. На него, наверное, завели какие-то бумаги в роддоме, но роддом – не КГБ, чтобы следить за теми, кто выходит живым из его застенков. А сама я тоже не существую в этом городе – прописана я не здесь. О том, что несуществующая мать с несуществующим ребенком на руках стоит сейчас в этой комнате, к которой она не имеет ни малейшего отношения, не знает ни один слуга закона. Более того, об этом вообще никто не знает: среди соседей знакомых у меня нет. Я убью ребенка, а потом спокойно выйду из комнаты и уеду к себе в город. Домой. К маме.

Но он кричал. Крик уже скорее походил на озвученный хрип, и пора было вырываться из этого кошмара. Я надеялась, что вырваться будет просто: словно ты выключил телевизор в разгар фильма ужасов – и больше нет вокруг тебя ни вампиров, ни крови, ни оторванных голов, ни крика…

Стараясь не смотреть на собственные руки, я подняла его повыше и развела руки…

I

Я родилась в Пятигорске. В нашем городе убили Лермонтова. Думаю, что он не хотел умирать, но подсознательно был не прочь навсегда остаться в этом прекраснейшем месте у подножия Машука, где днем так много света и зелени, что не нужно венков и вечного огня, а вечером тени ложатся так торжественно, что не уступят в своем величии ни одному мавзолею. Сухой и редкий южный лес стойко держится на сыпучих склонах горы, как почетный караул, и никогда не просит никого себе на смену.

Я никогда не встречалась с Лермонтовым и, наверное, никогда не встречусь (трудно поверить, что даже на том свете простой смертный встанет рядом с Поэтом), но всегда считала нас с ним созданными друг для друга. Лермонтов сотворил любимые мной миры, а я вступала в них с замиранием сердца и в каждом оставалась навсегда. Я была Тамарой под поцелуями Демона, но находила в себе силы не умереть, а ответить на его любовь и ринуться вслед за ним в поднебесное изгнание. Я была черкешенкой, скользящей по тропе к ручью на глазах у Мцыри, но я-то успевала заметить беглого послушника, очаровать его одним взглядом и увести к себе в саклю от ночной схватки с леопардом. Особенно приятно было представлять, как я открываю для Мцыри незнакомый для него доселе мир и, как ребенку, помогаю в нем сделать первые шаги. Одним из самых сладких образов была для меня Бэла. Обычно я смаковала в мыслях те минуты, когда Азамат крадет меня из отцовского дома и я, не в силах сопротивляться, лечу к тому, кто покорит меня и станет моей любовью.

(Кстати, образ горянки Бэлы замечательно подходил мне внешне: у меня была худощавая «мальчиковая» фигура и романтически длинные темные волосы, которые должны были красиво развеваться при скачке на коне. Свое лицо я считала гордым и тонким и прямо созданным для иллюстраций к первой части «Героя нашего времени».)

Меня роднило с Лермонтовым и то, что оба мы выросли в разбитых семьях, а воспитали нас одинокие женщины и книги. Правда, я никогда не считала свою семью увечной, наоборот, благодаря книгам она была на удивление большой, а при том, что мама работала библиотекарем и я всегда забегала к ней на работу после школы, можно сказать, что мы были неразлучной семьей.

Мы были и любящей семьей – мама обожала свою работу, а я обожала читать. Библиотека казалась мне самым фантастическим местом на свете: в небольшом зале собраны тысячи вселенных, в каждой из которых ты – желанный гость. (Вселенными я считала книги, потому что книги были бесконечны: дошел до последней страницы – и вновь открывай любую на выбор и наслаждайся странствием по ровным черным строкам.)

Если верить биографиям, Лермонтов рос одиноким ребенком, я же в любом возрасте мгновенно обрастала друзьями; в этом, пожалуй, было единственное различие между мной и Поэтом. Друзья заводились как-то сами собой: я просто начинала играть со сверстниками в прочитанные истории – книги настолько переполняли меня, что если бы я не могла с кем-то поделиться их содержанием, то, наверное, просто умерла бы от какого-то фантазийного удара или излияния фантазий в кору головного мозга. В детсадовские годы я еще не успела достаточно начитаться, но те, кому «посчастливилось» быть моими одноклассниками, уже не могли спокойно дойти до дома, отсидев уроки, а шли в горы охотиться на пещерного кабана. В третьем классе они также покорно собирались на затерянном среди гаражей пятачке под голубятней и, орошаемые пометом, торжественно приносили нерушимую клятву верности не помню чему. В пятом – строили вигвам на опушке леса и залезали под укрытие веток, пьянея от чувства того, что все мы – одна банда. В седьмом – писали песни, которые мог бы спеть слепой космический бард из рассказа Роберта Хайнлайна. К девятому классу я перестала играть.

В то время меня покорил светлый образ древнегреческой гетеры, созданный Иваном Ефремовым. Несколько месяцев я прямо-таки жила в роли Таис Афинской: ходила по школе с отрешенной, мудрой улыбкой, как посвященная в учение орфиков, вовсю занималась танцами, чтобы не оплошать на пиру во дворце, и досадливо вглядывалась в бывших товарищей по шалашу, не узнавая среди них ни одного македонского полководца. Мальчики по старой привычке продолжали ко мне тянуться, но я не понимала, чего они от меня ждут. Интереса к себе? Но кому, кроме ученых, интересны гусеницы, не прошедшие перевоплощения в бабочку и не блистающие всеми достоинствами своей более поздней ипостаси? Становиться нежной, неотразимой, преданной и желанной я была готова только ради мужчин.

Я никогда не встречалась с отцом (мои родители развелись задолго до того, как я научилась читать), однако мужчин хорошо знала по книгам: они были волевыми, мудрыми, стойкими, смело брали женщин за руку и вели их по жизни. Мужчины не знали сомнений, выбирая правильный путь. Они захватывали, побеждали, подчиняли, и я сочла бы за счастье оказаться в числе пленниц такого завоевателя. Наверное, мальчики не решались брать кого-то в плен на всю оставшуюся жизнь, потому что вскоре они привыкли обходить меня стороной.

Однажды в сентябре (я перешла уже в десятый класс) я зашла к маме на работу, чтобы почитать свежий номер «Студенческого меридиана». Пару лет назад мама сама подкинула мне этот журнал, ненавязчиво намекая на то, что придет пора и мне вливаться в ряды студенчества. И к выпускному классу я уже, не ведая сомнений, текла в заданном русле. Разумеется, я должна поступить в вуз и стать специалистом. А для чего еще созданы женщины? Бывают, конечно, опустившиеся неудачницы, которые оставили мысль об образовании и работе и вернулись к первобытнообщинным ценностям: к загаженным ползункам и сбежавшему супу. Мама и сама могла бы до этого опуститься, если бы много лет назад начала цепляться за моего папу и выполнять бесконечные наказы свекрови, которая словно задалась целью намертво замуровать живую женщину в борще и детских соплях. Но мама выстояла, развелась, отдала дочку в садик и осталась пусть и небольшим, но профессионалом, а значит – Человеком. А перед дочерью лежал еще более светлый путь – высшее образование, которое, возможно, уведет меня из провинции.

Я вошла в читальный зал и привычно направилась к маминому столу. Мама была занята: она заполняла читательскую карточку на нового, стоявшего ко мне спиной посетителя.

– Корнилов Илья Семенович, – повторяла мама вслух, прилежно водя ручкой по бумаге.

– Так точно! – отвечал читатель.

В голосе у него, разумеется, была улыбка, но меня почему-то заворожило то, что он однофамилец знаменитого казачьего генерала. В те первые перестроечные годы Белая армия выступала для моих ровесников в том же романтическом ореоле, что Красная – для старшего поколения. «Господа офицеры, голубые князья…», «Не падайте духом, поручик Голицын…» Мы пели о них, побежденных большевистскими варварами, до искренней дрожи в голосе.

– Вам что-нибудь показать или сами разберетесь? – спросила мама, завершив необходимые формальности.

– Спасибо, я сам.

Корнилов повернулся к книжным стеллажам, и вдруг я увидела Мужчину. Я была в таком замешательстве, что даже приличия ради не могла отвести от него глаз.

При этом Корнилов не был похож ни на одно из классических воплощений мужественности: не Рэмбо, не Профессионал-Бельмондо, не даже Высоцкий в роли Дона Гуана. Илье Семеновичу было слегка за сорок, он был отнюдь не атлетического, а просто плотного телосложения, а фигура его казалась чуть обмякшей под тяжестью лет. Он был одет в самую ординарную белую рубашку с темными брюками и имел те самые ординарно-приятные черты лица, которые представляют собой идеальную внешность для шпиона. У него были пепельные волосы с красивыми вкраплениями седины. Я смотрела, как он засовывает в нагрудный карман новенький читательский билет, и у меня складывалось впечатление, что я никогда не видела более мужественного жеста. Спокойствие, сила, достоинство и полная уверенность в себе читались в его лице настолько ясно, словно легкие морщины на лбу складывались в письмена.

Корнилов заметил, что я беспардонно его разглядываю, и улыбнулся без тени смущения или раздражения:

– Я здесь первый раз, а вы, наверное, завсегдатай?

Я была поражена, как красиво он вышел из положения, молча кивнула и подбежала к маминому столу. Мама достала из ящика «Студенческий меридиан», протянула мне и тихо сказала, кивая в сторону Корнилова:

– Вот человек! Командированный, из Москвы, всего на три дня к нам, а уже в библиотеку записался. Другой бы водку вечерами глушил или по бабам шастал, а он… Интеллигент, он везде интеллигент.

Пока я сидела, листая журнал, успела заметить, что Корнилов весьма общителен: он уже завел разговор с соседями по столу и обсуждал с ними книжные новинки. Я заранее была готова к тому, что Мужчина проявит ум и красноречие, и эта уверенность только крепла с каждой долетавшей до меня репликой: «Знаете, сейчас модно очернять прошлое, но на этом можно заработать лишь дешевую популярность…», «Я считаю, что выше "Одного дня Ивана Денисовича" Солженицын так и не поднялся…», «Когда народ отрекается от своей истории, он отрекается от самого себя…» Собеседники спорили, распалялись, с энтузиазмом поддерживали, негодовали, один Корнилов ни на секунду не расставался с уверенной улыбкой и был незыблем в центре дискуссии, как утес, вокруг которого гуляют волны. Примерно через час он как-то плавно свернул разговор, встал и подошел к маминому столу:

– Извините, вы не подскажете, где я могу найти…

Я встала, стискивая в руке журнал, и, не веря своим ногам, двинулась в том же направлении. Мама уже отвечала на вопрос Ильи Семеновича:

– Фантастика? Ищите по фамилиям – у нас алфавитный каталог.

Илья Семенович рассмеялся:

– Помнить бы еще фамилии!

– Азимов стоит вон там, – сказала я, не веря теперь уже и собственным губам, – чуть ниже – Брэдбери и Булычев, потом – Воннегут, дальше – Гансовский и Ле Гуин, а на том стеллаже…

– Ого! – восхитился Илья Семенович. – Да вы, девушка, из «Клуба знатоков»!

– Это моя дочка, она все здесь знает! – произнесла мама на удивление густым и сладким голосом, словно на губах у нее были не слова, а мед.

«Дочка? Да что вы! Как же ее зовут? Инна? Очень приятно! Инна, вы меня отведете на экскурсию по фантастам? Вы учитесь или работаете?..» Неужели мне удалось завязать и на равных поддерживать разговор с Мужчиной? Надо сказать, что Илья Семенович помогал мне в этом, как опытный альпинист, идущий в связке с новичком; и скоро я уже отважно, почти без страховки карабкалась в гору, на вершине которой стоит извечный интерес мужчины и женщины друг к другу.

В ходе разговора Илья Семенович признался, что еще не был на месте дуэли Лермонтова, потому что не знает, как туда идти. Я предложила в экскурсоводы себя, и у меня тут же закружилась голова от взятой высоты. Но Илья Семенович не дал мне рухнуть в смущение: он тотчас поддержал меня, сказав, что будет счастлив иметь такого проводника. А потом мы дружно отправились испросить на паломничество матушкиного благословения.

К Лермонтову мы пришли на следующий день к вечеру. Дорогой я показывала Илье Семеновичу старинные особняки под ветвями плодовых деревьев, изящные и нарядные, точно дамы в Дворянском собрании. Мы видели прохладные беседки, внутри которых были краны с лечебными водами, и шутки ради пили нарзан. Мы любовались величественными горами, которые сошлись со всех сторон оградить наш хрупкий город. Я как будто попала в него впервые и впервые заметила, как он красив. Я словно впервые познакомилась с самой собой, и познакомил меня Илья Семенович.

Всю дорогу Илья Семенович задавал вопросы, но не «дежурные» и пустые, чем так часто грешат взрослые. Он не спрашивал меня, какой у меня любимый предмет в школе и кем я собираюсь стать. Вместо этого он спросил, чем я увлекаюсь. Я рассказала ему про книги.

– А кто твой любимый автор?

Илья Семенович в одностороннем порядке перешел со мной на ты.

– Из поэтов – Киплинг и Гумилев, из прозаиков – Иван Ефремов и братья Стругацкие.

Илья Семенович улыбнулся:

– Да, для твоего возраста это классический выбор. Сколько тебе, кстати, лет?

– Шестнадцать.

– Тяжелый возраст, правда?

– Почему тяжелый?

– Потому что быть ребенком уже не хочешь, а быть взрослым еще не можешь.

Я фыркнула:

– Я уже давно взрослый человек!

Илья Семенович сумел не улыбнуться, его губы просто сжались и немного дернулись.

– В твоем возрасте обычно нелегко на личном фронте.

Я фыркнула еще сильнее:

– Это если бегать за мальчиками или ждать, что они к тебе прибегут.

– А ты не бегаешь и не ждешь?

– Нет, конечно!

– Почему?

Илья Семенович казался искренне заинтересованным.

– Да они все какие-то… не такие.

– А какие для тебя будут такие?

– Ну… Вот вы «Унесенных ветром» читали? Помните Ретта Батлера? Вот такие! Или как Петроний в «Камо Грядеши».

– Да ни много ни мало… А скажи, пожалуйста, ты помнишь, каких женщин любили Ретт и Петроний?

Я, конечно, вспомнила Скарлетт – эту комету из энергии и обаяния, за которой летел целый хвост поклонников. Вспомнила и рабыню Эвнику – саму воплощенную красоту.

– Как ты думаешь, ты похожа на этих женщин?

– Да нет…

– Значит, Ретт и Петроний в тебя бы не влюбились.

– Ну и пожалуйста!

Илья Семенович расхохотался.

– Видишь, какой ты еще ребенок! Взрослый человек на твоем месте промолчал бы, а потом сменил тему разговора.

Мы тем временем дошли до обелиска. Немного постояли. Илья Семенович сказал несколько слов о том, что великий поэт погиб, как это ни трагично, из-за собственного ребячества. Написал злую, хотя и талантливо-едкую эпиграмму на офицера, который ему ничего плохого не сделал. А офицер взял да и вызвал поэта на дуэль. И убил, как это ни горько, с полным моральным на то правом – отстаивая свою честь.

– Это я говорю к тому, – пояснил Илья Семенович, – что сидящий в человеке ребенок может очень легко сломать ему жизнь.

– И что же надо делать с этим ребенком? – теперь засмеялась я. – Убивать его, что ли?

– Зачем же убивать? Стать выше его и не дать ему довести себя черт знает до чего.

Стемнело так, что стали видны светлячки. Илья Семенович, видимо, не хотел заканчивать этот вечер: он пригласил меня поужинать в маленьком ресторанчике с домашней кухней. Там было действительно по-семейному уютно: грузная мамаша, напоминавшая Калягина в роли Донны Розы, возилась на кухне, ее стройная дочка подавала на стол, а распорядителем и кассиром был усатый отец. Мы сели на веранде, которую скрывала от улицы густая стена дикого винограда. Ползущие по деревянной решетке лозы переплетались с лампочками от новогодней гирлянды.

Илья Семенович сам налил мне из бутылки прохладного грузинского вина. Мной вдруг завладело удивительно сладкое, но спокойное и теплое чувство, словно я сидела за одним столом одновременно и с отцом, и с любовником. Илья Семенович, видимо, тоже испытывал двойственные ощущения, но держался он предельно корректно, ни на миг не переступив той грани, которую я в мыслях давно позволила ему перейти.

Мы подняли бокалы, и я опустила глаза.

– Давай выпьем за тебя, Инна, – мягко сказал Илья Семенович, прикоснувшись своим бокалом к моему. – За твое будущее!

Я волновалась и, сама того не желая, выпила до дна. От хмеля ноги тут же стали беспомощными.

– А вы уже знаете, какое у меня будет будущее? – спросила я с той классической развязностью, что всегда выплывает наружу, стоит вину размыть самоконтроль.

– Я могу только догадываться.

– И до чего же вы догадались?

Я поставила локти на стол, оперлась подбородком о переплетенные пальцы и посмотрела Мужчине прямо в глаза. Илья Семенович лишь улыбнулся и опять не перешел уже явно открытую для него границу.

– Я думаю, – произнес он медленно, видимо, действительно раздумывая над моей судьбой, – что ты могла бы преуспеть во многих областях. Ты живая, общительная, легко завязываешь знакомства…

– А я красивая?

– Красивая, красивая. Так вот: ты начитанна, умеешь вести разговор, не тушуешься, язык у тебя хороший в том смысле, что косноязычия нет. Такие качества во многих профессиях ценятся. Тем более что сейчас – время перемен, можно пробовать себя в каких угодно областях… Что у тебя в школе по литературе?

– Пятерка, конечно.

– А по иностранному языку?

– Тоже. И по истории – пять.

– А по естественным наукам? Ну, по математике, физике, химии…

– Тройки.

– Все понятно, ты, как и большинство девушек, гуманитарий. И мне кажется, что с твоим характером тебе подойдет журналистика. Ты никогда не пробовала что-то писать в газету?

Я покачала головой.

– А просто так, для себя?

– Тоже нет.

– Ну может быть, еще напишешь, в молодости все берутся за перо.

Илья Семенович пригубил вино. Воротник его рубашки был свободно расстегнут, волосы слегка разлохмачены ветром, глаза живо блестели. Я смотрела на него так неотрывно, что мне самой становилось стыдно, но оторваться не могла – я впервые увидела человека, в котором сливались «свой парень» и «мудрый учитель», «заботливый отец» и «мужчина моей мечты». И кроме того, после суток знакомства он уже казался мне таким красивым!

– Ты уже решила, куда будешь поступать?

– Нет. Но я хочу учиться где-нибудь в другом городе.

– В столице, конечно?

Я засмеялась:

– Конечно!

– «В Москву, в Москву, в Москву!»

Илья Семенович как-то грустно повел уголком рта. Он перевел глаза на ночную бабочку, что билась о лампу на потолке, и усмехнулся. Затем его глаза вернулись ко мне.

– Ну, не буду тебя сразу разочаровывать – вдруг тебе повезет. Везет же кому-то, в конце концов… Если уж ты решила штурмовать столицу, то тебе дорога в МГУ на факультет журналистики: там, по-моему, нужно сдавать как раз те предметы, по которым у тебя пятерки. Хотя лучше уточнить…

Я вдохновенно кивала, не собираясь, конечно, ничего уточнять: раз Илья Семенович сказал, что я должна поступить в МГУ, сдав литературу, английский и историю, значит, так оно и будет, вне зависимости от мнения приемной комиссии.

Мы жадно съели сочные, горячие и нежные хачапури и почти допили вино. Не могу сказать, что голова у меня шла кругом, скорее она вихрем летела по орбите, будучи не в состоянии ни удалиться, ни приблизиться к сиявшему в центре Илье Семеновичу. Он продолжал что-то говорить, я кивала, согласная с каждым его словом, маленький ресторанчик постепенно наполнялся, и на эстраде появились музыканты: бас-гитарист, клавишник, ударник и очаровательный юноша с микрофоном, который светло улыбался присутствующим, но никак не мог сфокусировать взгляд. Эта компания исполняла старые западные хиты, до предела затасканные, но до предела милые, и Илья Семенович пригласил меня на первый же танец под медленную песню (это была то ли «Lady in Red», то ли «Woman in Love»). Когда он взял меня за обе руки и приблизил к себе, чтобы нам с ним двигаться в одном ритме, я почувствовала, что поднимаюсь на какую-то немыслимую для себя раньше высоту. Я внезапно встала на опаснейшую вершину острейшего горного пика и едва выдерживала адский восторг и божественную слабость, я знала всю красоту и радость раскинувшегося подо мной мира, но не видела ничего, потому что в глазах стояло одно солнце. Много позже, вспоминая этот момент, я поняла, что испытала настоящее полноценное счастье. Таких вдохновенных моментов полного вознесения к счастью у человека бывает лишь несколько за всю жизнь. Я была счастлива два раза.

Из ресторана Илья Семенович проводил меня до дома, куртуазно поцеловал мне руку и ушел из моей жизни. Все время, пока его белая рубашка одиноким парусом рассекала ночь, я внушала себе, что это и есть мое роковое «прощание навсегда», когда человек уходит, но остается в тебе навечно, словно Прометей – частицей своего огня.

II

Утром после выпускного вечера я уже садилась на московский поезд. Ровно через сутки я сошла с него на Курском вокзале, немного постояла и с легкой дрожью сжала ручку чемодана – моего единственного спутника и единственное родное существо в столице. Вечером того же дня я поставила чемодан на пол в комнате университетского общежития, куда вселилась уже в качестве абитуриентки.

Если бы меня в тот момент спросили, что я чувствую после целого дня скитаний в наземном и подземном царстве транспорта, после тормозящего сердцебиение момента подачи документов и идиотски долгих мотаний с бумажками в руках по кабинетам и корпусам разбросанного по всей Москве университета (с целью заселиться в общежитие), я бы ответила только одно: упасть прямо там, где стою, что будет дальше – не важно.

Если бы меня спросили, что я чувствую после того, как мне удалось самостоятельно добраться до столицы, покорить доселе не виданный метрополитен и успешно (!) подать документы для сдачи экзаменов на факультете журналистики, я бы тоже ответила только одно: выбежать на крышу общежития и до утра танцевать там рок-н-ролл.

Не выпуская ручки чемодана, я присела на кровать. Бесконечная усталость и бесконечный восторг сливались во мне как два могучих течения, и в какой-то момент я вдруг воочию увидела перед собой черную бездну – Мальстрем. Голова стремительно закружилась, словно меня действительно затягивало в пучину, но я даже не пыталась сопротивляться: я внезапно перестала чувствовать себя человеком, а была настолько же безвольна и покорна происходящему, как летящая в воронку щепка. Спустя какое-то время я почувствовала, что водоворот отпускает меня: в глазах светлело. Неуверенно приоткрыв их, я поняла, что просто наступило утро, ноги у меня все еще стоят на полу, тело криво притулилось на незастланном матрасе, а рука продолжает сжимать ручку чемодана. На соседней кровати (чистенькой и простынно-белой) уже спала соседка.

Было очень рано, около шести, – лучшее время суток. (Я это знала наверняка, поскольку была жаворонком и привыкла рано вставать на прогулку с собакой.) Мир в это время еще невинен и чист, словно новорожденный, только-только вынырнувший в жизнь из небытия. Взгляд рассветного мира безоблачен и светел от надежд, солнце еще не успело ничего раскалить, опалить или выжечь. На рассвете очень хочется любить, и никогда не верится, что рано или поздно все чувства доходят до полудня, а потом лишь доживают остаток дня.

Я поднялась, радуясь тому, что меня не удерживают постельный уют и необходимость одеваться, плеснула в лицо водой и вышла из комнаты. Мне было немного страшно вызывать лифт в полной тишине, ехать в нем в одиночестве и проходить пустой холл со спящим вахтером, но едва я вышла на улицу, я поняла: сегодняшнее утро создано для меня. Это утро должно зарядить меня радостью и высветить всю красоту лежащей впереди меня жизни, чтобы я не боялась дерзать и надеяться.

Я сбежала вниз по лестнице, обогнула статный, вытянувшийся во много этажей общежитский корпус и прямо у его подножия увидела пруды. Конечно, в них нельзя было купаться; конечно, их дно было устлано пивными крышками и они по самую поверхность заросли водорослями, но я, не чуя себя от радости, бродила по обрамлявшему их бетону и твердо знала, что с такой же уверенностью смогу идти по воде или заставлять стихию расступаться перед собой.

На улице я, как ни странно, была не одна. По другую сторону пруда на травянистой площадке стоял молодой человек в спортивных шортах. Точнее, он не стоял: он поминутно замирал в странных позах, то жестко скрещивая перед собой руки, то отрывисто рассекая ими воздух, ноги его были широко расставлены и спружинены. Последние тоже находились в отрывистом движении: парень как-то резко перескакивал с места на место и иногда выбрасывал ногу вверх, разрубая воздух ступней. Обходя пруд по бетонному бортику, я неуклонно приближалась к месту действия этой странной пантомимы и наконец приблизилась настолько, что меня нельзя было не заметить. Я встала в классическую позу зеваки и восхищенно металась взглядом вслед за мелькавшими в воздухе руками и ногами.

Я, конечно, и раньше наблюдала чудеса человеческой ловкости и владения своим телом, но тут я впервые увидела, как из человека буквально бьют энергетические молнии и, на мгновение задержавшись, возвращаются снова к нему, как вся человеческая мощь и воля на миг концентрируются в кончиках жестко выпрямленных пальцев. Молодой человек двигался в основном рывками, но отнюдь не напоминал автомат, скорее он напоминал стихию, которая каждую секунду выплескивалась в новое жестко заданное русло. Это настолько завораживало, что я невольно попыталась повторить его движения: встала в ту же самую позу, расставив и спружинив ноги, и попыталась так же стремительно рассечь воздух перед собой ребром ладони.

– Вот-вот, чем смотреть, лучше присоединяйтесь! – бросил парень через плечо, не прерывая упражнений. – В Китае заниматься ушу выходит по утрам на улицу весь город.

Я осмелела и обрадовалась.

– А вы не могли бы показать мне движения помедленнее?

Парень сначала нахмурился, но, чуть пораздумав, кивнул, милостиво соглашаясь на роль учителя. Он велел мне встать рядом с ним, развернувшись в той же самой плоскости, и стал медленно водить перед собой руками. Повторять его движения было нетрудно, но мои собственные казались мне донельзя вялыми по сравнению с его отточенным, стальным маневрированием.

– У меня что-то не так получается, – призналась я, чувствуя себя как девочка, влезшая в мамины туфли на каблуках и ковыляющая в них, держась за стенку.

– Ты не вкладываешь в движение всю себя, – все так же не оборачиваясь, прокомментировал парень, – представь себе, что ты – это твоя рука. А теперь – лети в пространство! Вот, уже лучше! Но ты все равно не концентрируешь в руке энергию, не чувствуешь связи с астралом.

– С чем?

– Ну, со своим астральным телом. Ты слишком на земле. Найди на своем теле точку инь – на два пальца ниже пупка – и почувствуй, как в этой точке собираются все идущие по твоему телу энергетические потоки. Теперь пошли эти потоки в свою руку. А теперь выплесни эту энергию!

И его рука, словно спущенная стрела, ударила в невидимую воздушную цель. Я захлопала в ладоши, словно он попал прямо в яблочко на мишени. Парень опять недовольно нахмурился:

– Я показываю не затем, чтобы ты хлопала, а затем, чтобы правильно повторяла. Ладно, давай что-нибудь попроще: научимся сначала переносить вес тела с одной ноги на другую. Так… И все время упруго надо стоять, понимаешь? Твои ноги должны амортизировать, как рессоры, а не быть деревянными подставками.

Я старалась прилежно выполнять его наставления, но мне мешала сосредоточиться кружащая меня, как смерч, радость: ведь я, только двое суток назад еще жившая в провинциальном городе, по сути дела, попала на другую планету и сумела не только разбить на ней лагерь, но и завязать первый контакт с ее обитателями.

– Давай еще раз! – велел мой учитель. – Встали, ноги упругие, руки – прямо перед собой…

– Антон! – сказали откуда-то со стороны общежития. Не позвали, а именно сказали, и не то чтобы громко, но очень уверенно. Голос, разумеется, был женским. Обернувшись, я даже увидела в раскрытом окне одного из нижних этажей неразличимо далекое лицо.

Обитатель планеты тоже обернулся и помахал рукой в знак того, что он слышал и идет. Затем он плавно развернулся на сто восемьдесят градусов – ко мне.

– Ну, пока!

– Счастливо!

– У тебя хорошо получается, тренируйся побольше.

– Я постараюсь.

Он улыбнулся, и вдруг мне стало больно: сейчас он уйдет, а у меня ведь больше нет никого в Москве, кроме него и чемодана. К тому же теперь я не могла простить себе, что во время нашей тренировки смотрела на его руки, ноги, корпус, но только не на него самого: на редкость обаятельный парень!

Я провожала его глазами до самого общежития, а когда он окончательно исчез из виду, поняла, что и мне на улице делать больше нечего.

До экзаменов оставалось всего несколько дней, сквозь которые я постаралась промчаться как можно скорее. В эти дни я, правда, ходила на консультации, в сотый раз узнавала, что спрашивать будут только в пределах школьной программы (интересно, кто и когда эту программу видел?), что в сочинениях нужно избегать двусмысленностей (типа: «Наташе Ростовой пора было замуж, поэтому ей подарили петуха…») и что одеваться на экзамен нужно так, чтобы в одежде чувствовалось уважение к преподавателю (это был самый загадочный совет, который мне довелось услышать).

Приходя на каждую консультацию, я занимала свое место с твердой уверенностью, что пришла напрасно: знаний мне это не прибавит, моя судьба и так уже решена свыше, и там, наверху, мне, разумеется, пошли навстречу. Это я знала наверняка, потому что в роли божественного вестника (иными словами – ангела), объявившего небесную волю, мне виделся Илья Семенович. «Ave, Инна, поступай на журфак!» Разумеется, я поступлю. Иногда мне, правда, становилось не по себе: я слышала перешептывания соседей о том, как их гоняли репетиторы, какие горы учебной литературы они срыли на своем пути и сколько у них уже имеется публикаций. Но потом я убеждала себя, что все сомнения – от лукавого, а мое поступление будет истинным триумфом над страхами и предрассудками. Девочка из провинции, без единого знакомства в приемной комиссии, не взявшая ни единого урока у репетиторов, очень далекая от золотой и даже серебряной медали, ни строчки не написавшая в газету, с ходу возьмет такую высоту, как лучший университет страны. Я уподоблюсь бегуну-любителю, который всю жизнь трусил по парку возле дома, а потом вдруг записался в олимпийскую сборную да и получил на Играх золотую медаль. Такое случается только чудом, но я и жду от жизни именно чудес; мне их предсказал Илья Семенович, не мог же Мужчина ошибиться, выводя меня на главную в моей жизни дорогу!

После консультаций я возвращалась в общежитие под лаконичным названием из трех букв: «ДСВ». По версии общежитских аборигенов оно означало «Дом на Семи Ветрах» или «Дом Сексуальной Взаимопомощи»; официальную расшифровку этой аббревиатуры: «Дом Студента на Вернадского» я узнала в последнюю очередь. Но для меня ДСВ с первого же дня знакомства стал Домом СВетопреставления: это был дом катаклизмов в полном смысле слова. Кабины лифтов с тяжелым грохотом обрушивались на первый этаж, высыпали несметное количество людей и втягивали все новые и новые партии. Два встречных людских потока – с улицы и на улицу – сшибались возле вахты, как волны возле мыса Горн, и было просто нереально хоть как-то упорядочить эту стихию. Людей всегда казалось больше, чем их есть, из-за того, что они были молодыми, шумными, и энергии в каждом хватило бы на пятерых изъезженных жизнью. Эта энергия буквально распирала Дом СВетопреставления: вечерами его трясло от музыки и ритмичных телодвижений, неизменно бодрые голоса вылетали из комнат, как птицы из клеток, и мне было радостно и удивительно, каждый раз выходя в коридор, видеть у каждого встречного огонь в глазах. Такую россыпь огней не встретишь ни в одном другом доме, кроме общежития – дома студента, – где пламя раздувает ветер в карманах и ветер в голове. Встречаясь с соседями по своему родному дому в Пятигорске, я неизменно видела у них в глазах черное костровище или, в лучшем случае, подернутые пеплом угли и неосознанно становилась серьезнее и грустнее. А здесь каждый пойманный взгляд осыпал меня новыми искрами, от которых надежды разгорались все ярче и радость жизни становилась поистине неугасимой.

Обитатели Дома СВетопреставления перестали быть для меня инопланетянами, а стали просто братьями-скалолазами, бок о бок со мной штурмующими высоты МГУ. Конкурентов я в них не видела. Когда мы вместе с соседкой и еще несколькими новыми знакомыми шли сдавать первый экзамен, мне вдруг захотелось, чтобы сейчас мы дружно взялись за руки и с гиканьем помчались в бой за место под солнцем. Мы летели бы так, забыв обо всем на свете, подхваченные волной восторга, пока не уткнулись бы в списки принятых на журфак и не увидели бы в них все свои фамилии. Вот тогда можно было бы передохнуть, со слезами обняться и постоять немного в счастливом молчании…

– Абитуриенты, рассаживайтесь, пожалуйста!

Я повернула голову, не понимая, к кому это обращаются. Ах да, к нам. Мы же еще не поступили, только пришли на первый экзамен – сочинение – и рассаживаемся в огромной, высотой от первого до второго этажа, поточной аудитории. Мы впятером сели в один ряд, как и шли; я оказалась посередине. Нам раздали странные, неудобные листы плотной глянцевой бумаги, четыре – для черновика, четыре – для беловой работы, и предупредили о том, чтобы в конце мы оставили себе достаточно времени для переписывания – работать предстояло четыре часа. Двое ребят из нашей компании достали и со всеми поделились заранее припасенным шоколадом (подкрепляться на экзамене не возбранялось, и шоколад был у многих – тех, кто надеялся возбудить уставший мозг углеводами, а душу – гормоном счастья эндорфином). Еще нас, как детей, предупредили о том, что списывать категорически запрещается, и настал тот восхитительно-страшный миг, когда один из преподавателей вскрыл конверт с темами сочинений и начал писать их на доске. Я жадно вглядывалась в каждую появляющуюся букву. Так… «Основные темы лирики Пушкина». Но, простите, это же просто бред! Как можно глубочайший пласт лирических откровений взять и расслоить на какие-то основные темы? Попытка это сделать будет не менее смехотворной, чем попытка провести четкие границы между слоями атмосферы, без каждого из которых немыслим единый голубой купол. «Я вас любил…» – это философская лирика или любовная? А «Анчар» – историческая или гражданская? Или все-таки тоже философская? Ладно, Бог с ним, с этим маразмом, на доске уже появилась вторая тема… «"Маленький человек" в творчестве Достоевского». Час от часу не легче! Как же я ненавидела те уроки литературы, на которых мы обсуждали этих до мозга костей неполноценных «маленьких людей», которых буквально сровняли с землей все мыслимые и немыслимые психологические комплексы и жизненные обстоятельства! Как же мне хотелось раз и навсегда забыть обо всех этих униженных, оскорбленных, совращенных, умалишенных и презираемых, а хоть раз поговорить о сильных, стойких и мужественных, которыми изобилуют рассказы Джека Лондона, или о героях О'Генри – веселых несчастливцах, полных обаяния и не теряющих человеческого лица! Ну да ладно, на доске появилась спасительная третья тема… «Нравственные проблемы современной советской литературы». Господи! Да откуда они их взяли, эти нравственные проблемы, если самой советской литературы уже не существует?! Если перестройка перекроила все привычные понятия и то, что мы привыкли называть литературой, оказалось просто ее коммунистическим суррогатом? Этакой вегетарианской котлетой с привычной формой, но слащаво-морковным содержанием вместо рубленого мяса жизни… И кто придумывает только такие дурацкие темы?! Пренебрежительно фыркнув, я повернулась к соседям, чтобы поделиться своим разочарованием, и увидела вокруг себя покорно склоненные над бумагой головы. И тут я испытала обжигающий, ледяной укол осознания: а выбирать-то все равно придется!

Несколько секунд я провела в состоянии, которое вполне можно было назвать трупным окоченением. Затем я взяла ручку скрюченными от внутреннего холода пальцами и тупо вывела на своем листке название первой темы. Только потому, что оно было первым.

До сих пор не могу понять, как я написала это сочинение. Я писала его без черновика, сразу – набело, почти без исправлений и, как ни странно, довольно твердым почерком (наверное, буквы тоже цепенели от страха). Я не продумывала план, цитаты вспоминала по ходу дела; в голове у меня была абсолютная пустота, и казалось, что мысли просто сыплются в нее сверху, как песчинки в песочных часах, а мне ничего не остается, как препровождать их на бумагу. Должно быть, страх стиснул меня настолько, что привел в состояние максимальной собранности и выдавил все мельчайшие капли знания из каких-то мне самой неведомых закоулков. Так или иначе, я писала, как автомат, без остановки, без раздумий, без блужданий глазами по потолку и покусывания ни в чем не повинной ручки.

Когда я исписала уже не менее двух листов, из ниоткуда рядом со мной вдруг раздался ледяной голос: «Встаньте, пожалуйста!» Я безропотно поднялась и вдруг почувствовала, что не могу стоять: ноги буквально плыли подо мной. Тут, наверное, сработал физический закон, согласно которому минус на минус дает плюс: ледяной голос, столкнувшийся с моим ледяным оцепенением, дал в результате лихорадочный жар. Ноги мгновенно отказались меня держать, а лицо горело так, что я почти ничего не видела. Я была просто не в состоянии повернуться к источнику голоса, тупо глядела перед собой и ничего не различала.

– А вы-то зачем встали? – сказал тот же голос, смягчаясь и из ледяного делаясь просто водяным.

Теперь я смогла повернуться. В проходе прямо напротив меня стояла преподавательница и явно чего-то ждала. Мой сосед, еще час назад угощавший меня углеводами и эндорфинами, тоже был на ногах, и лицо у него было пронзительно-красным. Он неловко собирал свои вещи и, собрав, стал протискиваться к выходу.

– Шпаргалку не забудьте! – громко напомнила экзаменаторша. Провинившийся тут же нагнулся, сложившись пополам, словно его ударили ногой в живот. Выйдя в проход, он секунду постоял, чуть пошатываясь, словно не мог обрести равновесия: в одной руке у него была ручка, шоколадка и недописанное сочинение, в другой – испещренный микроскопическими буквами рулончик бумаги. Затем, не дожидаясь новой команды за спиной, он быстро пошел вниз по широким ступеням. Экзаменаторша стала молча спускаться вслед за ним. Каблуки ее стучали так, словно заколачивали гвозди в крышку гроба.

Я опустилась на место, чувствуя себя как человек, рядом с которым разорвалась бомба, не задев его ни осколком. Теперь я была не просто скована страхом, а по-настоящему омертвела. Мне стало казаться, что правая рука ритмично движется по бумаге безо всякой связи с головой, просто потому, что ей ничего больше не остается делать. Словно обломку доски, попавшему в водоворот.

У меня были часы, но время я измеряла исписанными страницами. Их было уже пять, когда сидевшая справа моя соседка по комнате вдруг тоже поднялась и начала собирать свои бумаги, сразу полетевшие от нее на пол и на другой ряд. Она странно дергала не то смеющимися, не то рыдающими губами и повторяла: «Все равно, все равно!»

– Катя, ты что? Ты куда?

Катя повернулась ко мне, и я сразу поняла, какие глаза бывают у человека, понимающего, что он сорвался со скалы и летит в пропасть.

– Все равно это – пара! – сказала она, беззвучно хохоча и моргая от слез.

После Катиного ухода от нашей компании осталось всего три человека: я, девушка из Новосибирска, имеющая удостоверение корреспондента местной газеты, и парень из Майкопа, напечатавший два фельетона в «Вестнике Адыгейского университета». Все мы продержались до конца, с небольшой разницей во времени сдали работы, дождались друг друга на улице и поехали в общежитие. Через пару дней мы снова вместе, но уже не держась за руки, приехали искать в списках свои оценки. Мои товарищи получили двойку и тройку и смело могли паковать чемоданы, чтобы возвращаться в Майкоп и Новосибирск.

Я получила четверку. При полном отсутствии подготовки это было равносильно чуду.

Следующий экзамен был через день, но я не видела ни малейшего повода ни для волнения, ни для подготовки. Чудеса опьяняют, и я действительно была немного не в себе. Мне словно громким голосом объявили о моем всесилии, о неуязвимости для козней судьбы, о том, что моя счастливая звезда намертво приколочена к небосклону и ее не сорвут никакие переменчивые ветра фортуны. Выйдя из дверей факультета после того, как я узнала свою оценку, я не смогла сразу поехать в общежитие: радость бурлила во мне так сильно, что если бы я хоть немного не остыла, то, наверное, умерла бы от какого-нибудь неизвестного науке (но вполне реального в моем случае) ожога души. Я пошла ликующе-широкими шагами вдоль Охотного ряда по направлению к гостинице «Москва», свернула на улицу Герцена, поднялась до Бульварного кольца и помчалась вниз по тихим бульварам, неся улыбку на лице, как транспарант, и считая каждого встречного своим братом. Все эти чинные бабушки с малышами, девушки с серьгами в пупке и разрезанными под коленом джинсами, парни с бутылками пива, беззлобной матерщинкой и плевками под ноги, закованные в галстуки деловые люди и сросшиеся плечами, переплетенные руками парочки не могли сейчас не радоваться за меня, не могли не желать мне добра и не могли не верить в произошедшее со мной чудо.

Я опомнилась возле метро «Кропоткинская», сбежала по ступеням в прохладную, полупустую пещеру станции и вихрем влетела в закрывавший двери вагон. Было даже досадно, что поезд тронулся и что не нужно больше никуда спешить и врываться: я была бы счастлива отныне передвигаться лишь прыжками и скачками.

– Привет! – сказали за моей спиной. Я обернулась. Там стоял тот самый молодой человек, что был так прочно связан со своим астральным телом и умел амортизировать ногами, как рессорами. Только как его звали?.. Ах да, Антон.

– Ой, здравствуй!

Я быстро поправила свою слегка перекосившуюся от бега кофточку.

– Какими судьбами?

Антон улыбался мне так дружелюбно, словно нас связывало нечто большее, чем получасовая тренировка на газоне. У него был низкий, но удивительно мягкий и теплый голос; так мог бы говорить большой пушистый кот, обрети он дар речи. Антон казался настолько своим и родным, что мне вдруг захотелось броситься к нему на шею, делясь неожиданно грянувшим счастьем.

– Я экзамен сдавала… Знаешь, у меня за сочинение четверка!

– Ух ты, круто! Congratulations.

– Что?

– Поздравляю, говорю! Можно щечку?

Не дожидаясь ответа, он мягко поцеловал меня в щеку, уколов при этом своей, горячей и слегка небритой. Потом он спрашивал что-то еще, я что-то еще отвечала, но не отдавала себе никакого отчета в том, что говорю. После ничего не значащего прикосновения губами к щеке на меня напало какое-то блаженное оцепенение, словно я была от рождения к тому приговоренной Спящей красавицей, наконец-то уколовшей палец о веретено.

На этом месте вагон качнуло – поезд стал тормозить в туннеле. Я потеряла равновесие, продолжая по инерции мчаться вперед, но Антон вовремя схватил меня за плечи и удержал на ногах, притянув при этом к себе.

– Э-э, дорогая моя, надо побольше заниматься ушу, а то чуть что – теряешь точку опоры.

Он продолжал держать меня, хотя поезд уже спокойно отдыхал на рельсах. Фактически это были полуобъятия – мы стояли почти вплотную друг к другу. Антон был выше меня почти на целую голову, а плечи его широко расходились вправо и влево от моих; мне казалось, что если бы он захотел окружить меня своим телом, то мог бы легко это сделать. Он был в сетчатой летней безрукавке, и сейчас, когда мышцы напрягались, удерживая меня на месте, бицепсы казались просто шарообразными, а рука от кисти до локтя – треугольной. Он вполне мог бы позировать для образа молодого Ильи Муромца, тем более имея такое чисто русское широкое скуластое румяное лицо и пшеничного цвета волосы. Самой характерной чертой его лица была постоянная задушевная, немного простоватая улыбка. Смеясь Антону в ответ, я подумала о том, что от Ильи Муромца до Иванушки-дурачка не так далеко, как кажется. Остановимся на среднем арифметическом между ними – на Иване-царевиче.

Поезд начал медленно трогаться. Антон стиснул мои плечи еще крепче и притянул меня еще ближе, так что живот мне теперь задевала пряжка его ремня. И тут я вышла из оцепенения: поезд раскачивался, набирая скорость, мы с Антоном чуть пошатывались ему в такт, и в какой-то момент я ощутила поднявшуюся внизу живота и плывущую наверх горячую волну. Такое со мной случилось впервые, я даже не поняла, что это было, но почувствовала себя удивительно хорошо и удивительно неспокойно: словно кто-то со знанием дела уколол меня в самые нервы сотней сахарных иголок.

– Знаешь, это большая редкость, что мы встретились в метро, – произнес Антон.

Это не было такой уж редкостью на «студенческом» участке Сокольнической линии – от «Парка культуры» до «Юго-Западной». В то время я об этом еще не знала, только с надеждой спросила:

– Может быть, нам по пути?

– По пути до «Университета».

– Ты ТАМ уже учишься?

– Уже три года как учусь. На геологическом факультете.

Это был самый легкий для поступления и самый необременительный с точки зрения учебы факультет. В то время я об этом тоже еще не знала и прониклась к Студенту подобострастным уважением. Точно так же я уважала бы человека, покорившего Эверест.

– Трудно было поступать?

– Да фигня! Только сочинение дурацкое пришлось писать: обо всяких там «маленьких людях» у Достоевского.

– У нас тоже была такая тема! – воскликнула я в восторге от того, что между мной и обитателем другой планеты находится все больше точек пересечения.

Темы экзаменационных сочинений не меняются десятилетиями. Но в то время я об этом опять-таки не знала.

– Я бы о «маленьких людях» писать не взялась.

– А мне было все равно, что писать. Взял с собой шпоры – штук двадцать, – думаю, хоть одна из этих тем да попадется. Вот и попалась.

– И тебе удалось списать?! У нас одного выгнали за шпаргалку.

– Так шпаргалка без ловкости рук ничего не стоит. Уметь надо – знать know how!

В то время я, конечно же, не знала, что студента, списывающего со шпаргалки, видно всегда, а попадется он или нет, зависит от доброй воли преподавателя. Мое уважение к Антону приобрело романтически-криминальный крен: точно так же я оценила бы ловкость обаяшки бандита, обчистившего банк.

После этого мы несколько минут катились по рельсам молча. Я молчала оттого, что было упоительно-приятно находиться в такой близости от человека старше себя, больше себя, опытнее и искуснее себя; не хотелось разрушать это чувство разговором.

Поезд сейчас проезжал единственный открытый участок трассы – мост над Москвой-рекой. Зрелище было жутковатое: из обоих окон не видно никакой опоры, кроме воды. К счастью, я это видела не в первый раз.

– Страшно? – спросил Антон.

Я не могла не подыграть ему:

– Очень!

– А я, между прочим, могу раскачать вагон…

Уже знакомым мне движением Антон стал переносить тяжесть тела с одной ноги на другую, как если бы действительно задался целью столкнуть вагон с рельсов. И как бы смешно это ни было, мне действительно стало страшно, словно я, как ребенок, свято поверила в правдивость игры. Я с визгом вцепилась в Антона, прижимаясь уже по-настоящему.

– Ты что?! Перестань! Ну пожалуйста, не надо!!!

Он перестал «раскачивать» вагон и с довольной ухмылкой положил сцепленные в замок руки мне на плечи, так что голова оказалась словно в петле.

– Слушай, где ты живешь в ДСВ? – спросил он тихо.

Я ответила. Было бы невыносимо думать, что эта игра – не для меня. В детстве я обожала прятки и всему на свете предпочитала те секунды, когда дрожишь от возбуждения, сидя в засаде, не смеешь поднять головы и, холодея, слышишь прямо перед твоим укрытием шаги водящего…

…Вагон снова провалился в подземную черноту, а минуту спустя замелькали белые колонны станции…

– Инна, выходим, не тормози!

Антон буквально выдернул меня за руку из вагона, куда уже начали заходить пассажиры. Это была его станция – «Университет», я должна была сойти на следующей. Антон поправил на мне перекосившуюся в давке кофточку, развел в обе стороны растрепанные волосы, так чтобы они не закрывали лоб.

– Значит, дальше нам не по пути? – спросил он, проводя пальцами по моей щеке. – А что тебе делать в твоем ДСВ? Пошли со мной?

Я вздрогнула и посмотрела на Антона так, как если бы не видела до сих пор. Он хочет повести меня за собой…

Наверное, согласие следовать за Мужчиной повсюду было написано у меня на лице, потому что Антон без лишних разговоров взял меня за руку и повел к выходу из метро.

Я впервые в жизни подходила к зданию МГУ на Воробьевых горах с его центрального входа, который засасывал всю многотысячную армию спешащих на лекции студентов и преподавателей. До сего момента я многократно видела университет на открытках или живьем – издали, привычно восхищалась его скалоподобными формами, но только сейчас, вступая через турникет в его бездонное чрево, я поняла, куда я на самом деле попала.

Это место помпезно именовали храмом науки… Нет, здесь не просто храм, а какая-то квинтэссенция всех известных человечеству соборов, базилик, святилищ. Подходишь и видишь готические, вознесенные в небо формы; окидываешь взглядом – он расплывается до треугольника египетской пирамиды, а вход стерегут два огромных бронзовых сфинкса – мужчина и женщина, – слуги науки с непроницаемо-вдохновенными лицами. Проходишь через турникеты и чуть дальше – в круглый холл, а там перед тобой уже античная колоннада. Между колоннами, как статуи богов, высятся стенды с газетами, и каждая говорит голосом одной из бесчисленных ныне в стране партий.

– Это наш «Гайд-парк», – прокомментировал Антон, не замедляя шага.

Мы прошли немного вперед и оказались возле Места Поклонения Книгам. На темном дереве лотков – огромные пестрые развалы; каждую обложку хочется немедленно распахнуть, каждую страницу хотя бы наискосок вспахать нетерпеливым взглядом. Берн, Фромм, Ницше, Рерих, Блаватская… А с другого полюса – Шаламов, Довлатов, Веллер, Бродский и бессмертный пассажир электрички «Москва – Петушки»… И прямо посредине, словно живое сердце всего книжного бума, тоненькая книжица с херувимами и рокерами на обложке – либретто рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда».

С кружащейся головой я оторвалась от лотка и прошла за Антоном еще шагов двадцать вперед – к лифтовому холлу. Здесь происходило такое же светопреставление, как в общежитии, но мне стало не по себе, когда я увидела количество этажей на табло – 33! И ведь это не предел, как сказал Антон, просто дальше не ходят лифты…

Я ощутила резкий приступ тошноты – кабина взмыла вверх, как самолет с вертикальным взлетом. Я непроизвольно схватила Антона за руку, он засмеялся и успокаивающе пожал мои пальцы. Мы вышли на шестнадцатом этаже и устремились в лабиринт коридоров, как на бой с непременно обитающим там Минотавром.

Антон оставил меня в небольшом холле – рассматривать выставленные за стеклом образцы минералов – и ушел договариваться с преподавателем о пересдаче; оказывается, за ним до сих пор числился хвост. Я прильнула к окну, и открывшийся вид открыл мне одну простую истину: Москва – моя! Моя со всеми кремлевскими звонницами, сталинскими высотками, зеленым ломтем Воробьевых гор и похожим на упавшие летающие тарелки спортивным комплексом Лужников. Моя до самых отдаленных окраин, смазанных серо-фиолетовой дымкой. Моя, пока я гляжу на нее из окон ее университета.

Теперь я знала, что такое любовь с первого взгляда – это было то чувство, что я испытала, впервые попав в МГУ. Все было в нем, и он был всем: святилищем, суетным человеческим муравейником, теплым домом. Одни его обитатели в накрахмаленных сорочках и с крахмалом мела на пиджаках выходят из лекционных аудиторий, а другие в домашних тапках и тренировочных штанах с пузырями на коленях идут из примыкающих к центральному корпусу общежитий в кинозал. Одни гуляют по его лабиринтам в обнимку, не замечая никого, кроме себя самих, другие вышагивают, выпятив лацканы пиджаков и рассуждая о кафедральных бурях и скорых сдвигах земной коры. Одни выходят из парикмахерской со свежей прической, а другие купаются в бассейне, от которого даже в холл проникает дуновение хлорки. А осенью эти обитатели потянутся через закрытые сейчас решеткой проходы в университетский Дом культуры, сядут в бархатные бордовые кресла и будут слушать концерт Театра старинной музыки, или смотреть выступление рок-балета, или улюлюкать, приветствуя участников КВН. Они пойдут на экскурсию по старой Москве, организованную Клубом ученых, поедут нырять с аквалангом в Крым, будут учить немецкий на лесной поляне, как дерзко заявляет начертанное фломастерами объявление…

Один дом. Одна семья. Одна жизнь. Жизнь во всей ее полноте: с наукой и любовью, высоким искусством и простыми человеческими радостями, спортом и книжной пылью, поездками по городам и весям и многолетним корпением за письменным столом. Юность, зрелость и старость с радостью раскрыли здесь друг другу объятия, и весь университет насквозь пронизан духом творческого цветения. Открываешь тяжелые двери – и в прохладе невообразимо толстых стен ты становишься частью теплой и доброй вселенной, которая готова вскружить тебе голову, напитать и ум и сердце и вознести к самому шпилю в вихре славы или просто оставить в одухотворенном человеческом хороводе. Я раскинула руки, готовясь вот-вот закружиться на высоте шестнадцатого этажа, на самой вершине Воробьевых гор.

Это мой дом, моя семья и моя судьба. Мне предстоит учиться в другом корпусе – старом историческом здании университета в самом центре Москвы, но тем не менее я буду жить с домом-святилищем и домом-муравейником одной жизнью. Мне будут принадлежать все сокровища науки, вся красота искусства, вся радость общения с людьми и все бескрайне далекие перспективы, на которые открывается вид с Воробьевых гор.

Антон вернулся – и мы упали обратно на лифте (в первую секунду пол буквально вырвался у меня из-под ног). Затем я опять вприпрыжку бежала по бесконечным переходам, окончательно теряя ориентацию, полувися у Антона на руке и взахлеб рассказывая о том потрясающем виде на Москву, что мне открылся из университетских окон. Через пару минут я запросила пощады – мой спутник шагал чересчур размашисто.

– А мы уже пришли, – заверил Антон, уводя меня по ступеням куда-то вниз, прямо в сладкое облако запахов еды.

Я не помню, что мы тогда ели, но мне эта еда показалась нектаром и амброзией, а Антон охарактеризовал ее как «обычное черт-те что». Десерт же, на мой взгляд, был слишком хорош даже для небожителей: корзиночки из песочного теста с начинкой из джема и стоящих горкой взбитых белков. Я снимала вершину горки губами и таяла от счастья быстрее, чем облачно-белая масса у меня во рту.

– А у тебя красивое имя, – сказал Антон, глядя на меня с пристальной улыбкой.

– Да, ничего, – согласилась я.

– И-н-н-а… – Он протянул мое имя так, что оно зазвенело гитарной струной. – Необычно. Ты и сама должна быть какая-то иная, ни на кого не похожая…

Я опять почувствовала прикосновение сахарных иголок.

– Откуда ты?

– Из Пятигорска.

– У вас там и правда пять гор вокруг?

– Правда: Машук, Эльбрус…

– Эльбрус тоже виден? А меня там на вершине ты никогда не замечала? На горных лыжах, в красно-белом комбинезоне.

– А шапочка у тебя была какого цвета?

– Я без шапочки катаюсь.

– Значит, это был не ты.

Мы хохотали без малейшего стеснения, заставляя оборачиваться всех соседей по столовой.

– А ты москвич?

– Sure.

– Что?

– Конечно, говорю.

«А что же ты делал возле общежития? Да еще утром?» – этот вопрос я не задала, потому что знала на него ответ. Знала, но слышать не хотела. Если я этого не услышу, значит, этого как будто не было. Не было и не будет, потому что сейчас Антон сидит рядом со мной, а заглядывать в будущее я не желаю. Я и так знаю, что будущее мое светло, словно озаренное вечным рассветом.

Обратно мы возвращались совсем не той дорогой, которой пришли в «святилище». Антон не стал подниматься наверх из столовой, а повел меня подземными лабиринтами мимо кухонь и университетского отделения милиции, так что мы вышли на поверхность из совершенно незаметной снаружи каменной складки огромного здания. У меня было такое чувство, что мой спутник, как Орфей Эвридику, вывел меня на поверхность земли из подземного мира. На мне теперь вечно будет лежать печать соприкосновения с чем-то неизмеримо великим и таинственным.

Распрощались мы на платформе метро.

– Напомни еще раз, в какой ты комнате живешь, – тихо сказал Антон, обводя пальцем контур моего уха.

Я напомнила. Теперь его палец играл моей серьгой.

– Когда у тебя следующий экзамен? Я приду вечером тебя поздравить.

Я сказала. В горле у меня слегка пересохло.

– Ну, пока! – Как и в начале нашей встречи, он поцеловал меня в щеку, а мне отчаянно захотелось его обнять. На этом мы разошлись по разным поездам.

Через день я шла на экзамен, чувствуя себя так, словно я еду на белом коне, а дорогу мне устилают цветами. Второй встреченный мной в жизни Мужчина ясно дал понять, что Москве я желанна также, как желанна ему самому. А Москва желанна мне – значит, мы с этим городом нашли друг друга…

– Абитуриенты, заходите, пожалуйста!

Я бестрепетно шагнула в распахнувшуюся дверь, не смущаясь даже тем, что немного поторопилась. К тому времени я уже знала, что лучше всего приходить на экзамен к самому началу (пока преподавателям не с чем тебя сравнивать) и сдавать его в первой пятерке отвечающих, лучше всего пятой по счету (больше всего времени на подготовку). В своей пятерке я оказалась третьей и радостно напомнила себе, что три – счастливое число.

– Берите, пожалуйста, билеты.

Я спокойно протянула руку, не пытаясь повысить «счастливость» билета разнообразными ухищрениями: тянуть его левой рукой вместо правой, просить преподавателя самого вытянуть мне билет, брать тот, что лежит самым нижним в кучке…

Я перевернула судьбоносную белую бумажку, но не увидела ничего, кроме номера. Однако у моего билета был номер «7», а более счастливого сочетания, чем три и семь, нельзя было себе представить. К тому же седьмого июня был мой день рождения – знаки расположения ко мне судьбы сыпались отовсюду.

– «Символизм в поэме Блока "Двенадцать"» и «Сюжет и композиция драмы Островского "Гроза"», – огласил преподаватель. – Садитесь, готовьтесь. Вопросы есть?

Я покачала головой, буквально падая на указанное мне место. Вопросов у меня действительно не было, но не было и ответов. Когда читаешь «Двенадцать», то действительно бродишь между символов, словно в лабиринте. Но как об этом рассказать, чтобы ответ прозвучал не в стиле анекдота про Чапаева, поступавшего в военную академию: «…Я понимаю, что 0,5 и 0,5 будет литр, а по-научному сказать не могу!..»?

«Гроза»… Всегда терпеть не могла эту пьесу за редкую прямолинейность и отсутствие подтекста. Свекровь тиранила невестку, та терпела-терпела, да и утопилась. Обычная бытовуха, такого и в наше время полно (правда, современная Катерина скорее утопила бы саму свекровь, а с мужем просто развелась). Не знаю, зачем эту пьесу вообще было писать, и тем более не понимаю, зачем мне рассказывать о ее сюжете и композиции…

– Кто следующий? Кажется, вы третьей брали билет?

Я дернулась, как марионетка, чувствуя, что судьба резко натянула мою нить. Не пытаясь оттянуть время, я шагнула к преподавательскому столу. Надо просто успокоиться и пойти на поводу у своего языка, смогла же я буквально по наитию написать сочинение!

– Поэма Блока «Двенадцать», – начала я наобум, – была написана в непростое время. Шла революция, в стране была разруха, а в умах – разброд и шатания…

Говоря это, я с ужасом чувствовала, что мои слова, вместо того чтобы стать блестящей, тонкой рапирой и наповал сразить экзаменатора, принимают форму первобытного, грубо отесанного зубила. С таким еще можно пойти на мамонта, но попробуй одолей им профессора или доцента!

– Эти разброд и шатания Блок запечатлел в поэме в виде символов, а поскольку сам он принадлежал к символизму как литературному течению, ему это легко удалось…

Первобытное зубило на глазах превращалось в простой булыжник. Экзаменатор слушал меня с абсолютно непроницаемым лицом.

– Вот, например, образ голодного пса, который стоит на перекрестке…

– Простите, кто стоит: пес или образ?

– Пес. В виде образа.

– Так… И зачем они там стоят?

– Затем, что Блок хотел показать, насколько стоящий рядом с псом буржуй похож на этот образ.

– Давайте на секунду прервемся. Скажите, пожалуйста, какие символические образы вам больше всего запомнились при чтении поэмы?

– Вьюга! – уверенно сказала я, помня, что двенадцать красноармейцев все время заносит снегом.

– А еще?

– Пес.

– В виде образа… Ну а еще-то что?

Я молчала. Мой булыжник издевательски таял в руках, оказавшись просто сосулькой; обороняться, а тем более наносить удар было нечем.

– А вот число идущих красноармейцев – двенадцать – у вас не вызывает никаких ассоциаций?

– Это дюжина, – сказала я, сглатывая сухим горлом какую-то густую слизь, – она считается счастливым числом. Тринадцать – это уже чертова дюжина.

– Сколько было апостолов у Христа?

– Двенадцать?

– Вы Библию не читали?

– Ее нет в программе…

– Ну, мало ли чего нет в программе! Библия уже столько веков питает все мировое искусство… Хорошо, последний вопрос: почему Блок считает, что на спине у красноармейцев должен быть бубновый туз? И что это за «бубновый туз»?

Я не смотрела экзаменатору в глаза, понимая, что не увижу в них ничего, кроме презрения.

– Переходите ко второму вопросу.

Впадая в такое морозное оцепенение, словно разгневанная поэма «Двенадцать» замела и меня вьюгой, я начала пересказывать содержание «Грозы». Экзаменатор слушал, уже не перебивая и, видимо, уже не вслушиваясь, а имея насчет меня совершенно четкое мнение. Лишь под конец он прервал меня вопросом:

– Что такое сюжет? Дайте определение.

– …

– А что такое композиция?

Вьюга и зимний Петроград отступили. Теперь лицо у меня горело, словно на южном солнцепеке.

– Давайте зачетку.

Взяв ручку, он на секунду приостановился.

– У вас есть какие-нибудь печатные работы? Вы когда-нибудь печатались в газетах, журналах?

Я не смогла даже достойно покачать головой, а в отчаянии мелко затрясла ею.

Зачетка вернулась ко мне. Я даже не стала смотреть в нее: не все ли равно, каким почерком написано слово «неуд.»?

Я вышла на улицу, неся на своих плечах все желтое здание факультета журналистики, все остальные университетские корпуса, вместе взятые, всю Москву и весь земной шар. Я не плакала, я вся была смерзшейся и почти окаменевшей болью. Наверное, такое же чувство испытывают приговоренные к смертной казни: у тебя отнимают весь мир, а ты ничего не можешь с этим поделать.

У меня изнуряюще ныла голова, оттого что в нее бесконечным тараном бил один и тот же вопрос: почему? Я прекрасно помнила (и любила!) поэму «Двенадцать», я вдоль и поперек знала бесхитростную «Грозу», я была более чем уверена в себе, экзаменатор меня не заваливал, у меня всегда была пятерка по литературе, Илья Семенович сказал, что я должна поступить на журфак, а Антон заранее собирался меня с этим поздравить… Почему???

Меня не столько мучило унижение, связанное с провалом, сколько страшная уверенность в том, что дом-святилище, дом-муравейник и человеческий хоровод на Воробьевых горах потеряны для меня раз и навсегда. Москва как-то разом изменила свои контуры, в ней появилось одно недоступное мне измерение – университет.

Через пару минут я спустилась в метро, и подземный вид мегаполиса – сияние ламп, мрамор, толпы, свист поездов – показался мне недосягаемо-прекрасным. Этот мир на мгновение впустил меня, а теперь с облегчением выталкивает, словно недостойную себя соринку – из глаза…

Эта мысль царапнула меня настолько больно, что я наконец-то начала рыдать. Рыдать едва ли не во весь голос, звучно всхлипывая, захлебываясь, шмыгая носом, обращая на себя внимание всего вагона. Как ни странно, мне не было стыдно: слезы вырывались настолько же неподконтрольно, как рвота. Через пару станций они перестали бить фонтаном и начали просто сочиться, я прикрыла лицо рукой и со вспухшими, постоянно намокающими веками доехала до «Проспекта Вернадского» и до Дома СВетопреставления. Там в пустой комнате я раскрыла чемодан, чтобы начать сборы, но не выдержала и не смогла положить в него ни единой вещи. Швырнув все, что было у меня в руках, на пол, я повалилась на кровать лицом в подушку, и тут в голове переключился какой-то рубильник: в следующую секунду меня накрыл спасительным одеялом сон.

Я проснулась около семи вечера от стука в дверь – пришел Антон. Ожидая в коридоре, пока я открою, он успел принять картинную позу: в одной руке коробка конфет, другая сжимала бутылку шампанского, а в расстегнутый ворот рубашки был вставлен букет полевых цветов, такие обычно продают старушки у входа в метро «Университет». Мой гость сиял румянцем; у него был настолько цветущий, праздничный, прямо-таки подарочный вид, что я непроизвольно отступила на шаг и даже затрясла головой, словно давая понять, что радость жизни больше не для меня.

– В чем дело? – спросил Антон, быстро заходя, кладя атрибуты праздника на стол и беря меня за обе руки. – У тебя четверка?

Я зачем-то попыталась вырваться из его рук и опять отступить назад.

– Тройка?!

Я захохотала: плакать я больше не могла.

Часам к девяти вечера мы сидели на кровати, и обнимающая рука Антона успокоительно похлопывала меня по плечу. Мы выпили все шампанское и съели все конфеты (нужно же было что-то есть и пить!). Я закрыла уже пустую коробку крышкой и усмехнулась:

– Ты как чувствовал!

На коробке была изображена знаменитая васнецовская «Аленушка», которая, скорчившись на камушке у пруда, со вселенской печалью смотрит в воду.

– Ты уже купила билеты?

Я покачала головой и начала безжизненно расспрашивать, где их надо покупать и как туда проехать. Антон отвечал в тон мне – без малейшего энтузиазма в голосе. Через пару минут разговор естественным образом заглох. Я молча перебирала цветы в подаренном букете, Антон перебирал мои волосы.

– Ты уже звонила домой? – спросил он вдруг каким-то новым голосом. Мне показалось, что в этом голосе был энергетический заряд.

– Нет.

– Вот и не звони… пока. И не покупай билеты.

– А что я буду делать?

– Жить в Москве – ведь ты за этим приехала.

– Где я буду жить? И на что?

– А на что бы ты жила, если бы поступила? Тебе бы, как и всем, родители присылали деньги; стипендия – это, знаешь ли, на карманные расходы… Проживешь годик, потом поступишь, а дома у тебя будут просто считать, что ты перешла на второй курс.

Я с ужасом почувствовала, что выход есть: авантюрный, но выход. Действительно: не могу же я не поступить на следующий год, раз Антон говорит об этом так уверенно. Только…

– Где же я все-таки буду жить?

– Дай мне пару дней, ладно? Я попробую устроить тебе общежитие.

– Как?!!

– Это мои проблемы.

Антон повернулся ко мне со спокойной полуулыбкой, и я поняла, что опять смотрю в глаза Мужчине. Меня слегка лихорадило, но я кивнула, не отрывая от него глаз.

III

Через два дня мы втроем (я, Антон и чемодан) подходили к главному зданию МГУ на Воробьевых горах, тому самому, из окон которого мне еще недавно открывались радужные перспективы. Поднявшись по ступеням из гардероба, мы круто повернули назад в боковой проход и, минуя вахту с не менее сонным, чем в ДСВ, вахтером, вошли в общежитский корпус.

Меня буквально трясло от волнения, пока мы ждали лифта: неужели мне все-таки выпало счастье жить в стенах МГУ? Неужели на следующий год мне выпадет счастье учиться в этих стенах? Неужели меня не выбросили из вдохновенно-опасного столичного водоворота в тихий провинциальный пруд, поросший безобидной ряской?

Мы вышли на седьмом этаже (я опять со свежей болью отметила счастливую цифру «семь»). Антон, повозившись, открыл темную, цвета настоящего старого дерева, дверь. Я робко вошла в новую обитель и с первой же секунды ощутила, что другого дома я себе и не желаю.

Здесь все было древним. Сама комната имела совершенно несовременные пропорции: она была узкой и высокой – настоящая студенческая келья! Шкаф оттенка мореного дуба напоминал бюро пушкинских времен: сверху – застекленные полки для книг, ниже – письменный стол. Железная кровать самой примитивной формы (в квартирах такие уже не встретишь!) тоже наводила на мысль о монастыре. Я зачарованно присела на казенное покрывало и посмотрела на дверь, ожидая увидеть в темном проеме монахиню со свечой.

– Нравится? – спросил Антон.

– Очень!

Я встала и, обогнув колченогий стол, протиснулась к окну. Внизу виднелся уютный садик с кустами отцветшей сирени и бархатцами на клумбах, за ним – высокая железная решетка, преграждавшая непосвященным вход в святилище науки. Меня поразила толщина университетских стен: я могла совершенно спокойно лечь поперек подоконника, и на весу остались бы только ноги ниже колен.

Я повернулась к Антону, чувствуя сияние на собственном лице: вот оно – волшебное исполнение надежд! Меня наконец-то накрепко замуровали в столь желанном для меня мирке.

– Как тебе удалось получить эту комнату?

– Да расслабься ты! Удалось и удалось… Считай, что у меня связи в верхах – на тридцать третьем этаже.

Я с готовностью захохотала и шлепнулась на кровать, как ребенок, раскачиваясь на панцирной сетке. Ничего мне в эту минуту так не хотелось, как расслабиться. Антон смотрел на меня с добродушной усмешкой – как отец на расшалившегося малыша. Затем он стал деловито давать инструкции:

– Белье меняют раз в две недели – просто в определенный день сдаешь его комендантше и получаешь новый комплект. Кухня в конце коридора, но лучше заведи себе плитку; пожарные это, конечно, запрещают, но плитки есть у всех. Холодильник я попробую тебе раздобыть.

– Холодильник?

– Ну, должна же ты где-то хранить продукты!

– Ах да, действительно…

– Можешь, конечно, ходить в столовую, но если есть там каждый раз, то выйдет дороговато. Удобнее готовить самой… Телефон – там, где лифты, но если надо позвонить по межгороду, то придется идти на почту. Хотя знаешь что: можно это сделать и бесплатно.

– Как???

– Я тебе покажу.

– Пошли! – Я вскочила с кровати.

Я была настолько взбудоражена, что сидеть на месте или чинно раскладывать по полкам свои вещи было сущей пыткой.

Дверь я закрывала уже сама – как полноправная хозяйка. Когда мы шли по направлению к лифтам, навстречу нам попалась сухощавая и сутулая женщина лет пятидесяти в темном казенном халате. Шла она суетливым шагом, глядя в пол, и напоминала мне водомерку.

– Здравствуйте, Серафима Гавриловна! – бодро, как на параде, выкрикнул Антон.

«Водомерка» подняла голову, и мне бросилось в глаза, что смотрит она по-мышиному пронырливо.

– Здравствуй, Антоша!

– Принимайте новых жильцов! Это Инна, – представил он меня.

– Очень приятно! – Серафима Гавриловна улыбнулась совершенно не понравившейся мне улыбкой: в ней было едва уловимое, непонятно откуда взявшееся презрение.

– Инна, если будут какие-то проблемы, обращайся к Серафиме Гавриловне.

– Конечно-конечно, Инночка, обращайся обязательно! – зачастила комендантша, цепко хватая меня за рукав, тыча рукой куда-то в конец коридора и подробно разъясняя, как ее в случае чего можно найти. Когда мы наконец попрощались и Серафима Гавриловна уже разворачивалась, чтобы идти в своем направлении, она вдруг снова неприятно улыбнулась и прошмыгнула по мне взглядом. Мне стало не по себе: словно меня в одну секунду ощупали чьи-то липкие руки.

Когда мы с Антоном вошли в лифт, я подавленно молчала. Мой проводник по лабиринтам МГУ почувствовал это, нахмурившись, взял меня за плечи и развернул к себе:

– Ты чего?

– Эта Серафима… Как-то она странно на меня смотрела!

– Странно смотрела? Да у тебя глюки!

Я не могла не засмеяться, чувствуя приходящее облегчение: как хорошо, когда парой слов разом снимается проблема!

– Точно глюки?

– Точно!

Как по команде я расслабилась и отдалась своему счастью – счастью жизни в МГУ, которое теперь со мной на много лет. Год жизни «зайцем» и подготовки к поступлению, пять лет учебы, три года аспирантуры… Девять лучших лет юности в лучшем изо всех возможных мест – разве это не чудо?!

Мы вышли за чугунную ограду главного здания, перешли улицу и вошли в другую ограду – за ней размещались три гуманитарных корпуса, спортивные залы и площадки, магазин, столовые – еще один район необъятного города МГУ. Перед первым гуманитарным корпусом горел вечный огонь в обрамлении белых колонн, а рядом сверкал отражающий небо пруд, и везде на газонах сидели, лежали и даже просто валялись студенты. Пары обнимались на виду у всех безо всякого стеснения, и я представила себе, что когда-нибудь и мы с Антоном будем так же лежать у пруда, легко поглаживать друг друга и что-то шептать друг другу смеющимися губами.

Зайдя внутрь серо-фиолетового здания, Антон повел меня к лифтам. Когда кабина опустилась и двери разошлись, я увидела очевидную, но совершенно невероятную для лифта вещь – телефон.

– Вот, – гордо сказал Антон с видом человека, произносящего «Сезам, откройся!», – звони!

– У меня ведь нет жетона…

– И не надо! Звонишь, как по обычному межгороду: набираешь восьмерку, ждешь гудка – и номер.

– Прямо так?!

– А тут халява.

Не веря в происходящее, я сняла трубку и услышала отдаляющийся голос Антона:

– Я тебя подожду. Наговоришься – приезжай вниз!

Я ехала наверх в полном одиночестве и ватными пальцами крутила диск. Возможность бесплатно звонить из лифта была уникальным просчетом университетской администрации (впоследствии эту ошибку исправили), но полностью находилась в рамках закона. Однако именно сейчас я вдруг осознала, в какую авантюру влипла, оставшись в Москве.

Я набрала мамин рабочий номер и прислонилась к стене – мне нужна была опора. Несколько гудков. Затем:

– Библиотека.

Я не могла говорить: совесть вдруг разом скрутила мои голосовые связки.

– Алло, вас не слышно!

– Мама…

– Доченька! – Меня даже испугал взволнованный вопль за тысячи километров от меня. – Доченька, ну как ты?!

– Я поступила.

Теперь говорить не могли уже на другом конце провода. Лишь пару секунд спустя я услышала совершенно потустороннее:

– Как?!

– Да вот так…

– Так быстро закончились экзамены?

– Их было всего три. Не четыре, как мы думали, а только три.

– И что ты получила?

– Ну, какая разница… главное, что вышел проходной балл.

– Доченька!.. (Я услышала классический всхлип.) Доченька, я тебя поздравляю! Да неужели… Господи, какое же это счастье! Доченька, теперь учись, учись изо всех сил; тебе будет трудно, ты не так подготовлена, как москвичи, но старайся, как только можешь. Ты должна стать человеком, понимаешь? Доченька мне трудно говорить, я так волнуюсь, у тебя деньги бегут за переговоры… Инночка, у тебя сейчас будет много соблазнов: большой город, новые знакомые… Но ты знай свое и бей в одну точку: высшее образование и достойная работа. Муж, дети – это все, конечно, важно, но это все придет, главное для тебя – получить профессию, выйти в люди. Я смешно, конечно, говорю… Но от души, поверь мне! Стань человеком, и все у тебя в жизни будет по-человечески. Доченька, я так за тебя рада!

Теперь мама откровенно плакала в трубку.

– Спасибо, мамочка.

Я вдруг перестала испытывать стыд: мамины напутствия как будто действительно сделали меня студенткой журфака. Ну, пусть я ей по-настоящему стану только через год, но ведь стану же! Мама так радовалась, что я начала радоваться за свое будущее вместе с ней и, как пионер, клясться в верности ее идеалам:

– Я буду учиться как зверь, ты не думай! Я тут всем покажу настоящую журналистику!

– Ну вот и молодец, ну и слава Богу!

– Мам, ты не могла бы мне денег прислать?

– Конечно-конечно! Сколько?

– Ну примерно…

Денежным вопросом мы и закончили разговор. Когда я подъезжала к первому этажу, где должен был поджидать Антон, то чувствовала себя окончательно успокоившейся и твердо стоящей на ногах: денег мама пришлет достаточно, а осенью я обязательно найду подработку. Вопрос же с поступлением на следующий год казался мне почти решенным.

Лифт раздвинул двери, выпуская меня в действительность.

– Ну как? – спросил Антон с чисто спортивным интересом.

– Все нормально, я учусь. Деньги пришлют.

– Класс!

Антон обнял меня за плечи с неожиданной силой. Я поняла, насколько он рад тому, что я остаюсь в Москве.

Мы снова вышли на улицу – к пруду и лежбищу студентов на газоне. Меня подмывал сладкий страх: а что теперь?

– Знаешь что, – мягко начал Антон на обратном пути, – я тебя сейчас немного провожу, а потом поеду домой – мне собираться надо.

– Собираться? Куда?

Я вздрогнула и как будто проснулась.

– Я в поход ухожу на байдарках по Карелии. Мы через пару дней уезжаем, а вещей – вагон и маленькая тележка, и надо все так упаковать, чтоб ни в коем случае не промокло. На одну из лодок заплату будем ставить, у меня чехла на палатку нет – покупать придется… Дел невпроворот. Так что я сейчас поеду, ладно? Ты тут как-нибудь сама разберешься?

– Разберусь, конечно… А когда ты вернешься?

– Недели через три.

Я постаралась взять себя в руки: в конце концов, Антон – просто мой знакомый. Он просто показал мне несколько приемов ушу, накормил конфетами после провала на экзамене и помог с общежитием. Это все. Он не обязан и дальше шагать бок о бок со мной, как бы мне этого ни хотелось.

– А когда я вернусь, то сразу же зайду к тебе, и мы отпразднуем новоселье.

Теперь мы стояли лицом к лицу, и Антон держал меня за обе руки. Он улыбался настолько тепло, что я поверила бы ему, будь он даже просто незнакомцем. И моя улыбка всплыла на губах сама собой.

– Ну, возвращайся. Я куплю шампанского и конфеты «Аленушка».

– И букет не забудь! – мягко сказал Антон, целуя меня на прощание в губы. Легко, но уверенно, осторожно, но без страха. Когда он ушел, я поняла, что буду делать ближайшие три недели: ждать. Радостно и без малейшего сомнения ждать.

Мне казалось, что время совершило лихой кувырок назад, снова сделав меня взволнованной школьницей, ждущей летних каникул. Вот уже скоро они придут, открывая мне выход из гавани на просторы, и в преддверии этого май качает меня, как парусник, на пенных гребнях. Начало самостоятельной жизни в Москве стало для меня настоящей весной, второй в этом году; по крайней мере возбуждение и вдохновение захлестнули меня так, как волны цветения захлестывают в это время землю.

Каждое утро я вырывалась из общежитского корпуса и выруливала на дорогу к метро с уверенностью самолета, идущего на взлет. В метро я не могла спокойно усесться на месте: сначала я проходила весь вагон насквозь, затем стояла у последней двери, нетерпеливо переминаясь, а как только двери открывались, я стремительно выскакивала и перебегала в следующий вагон, чтобы тут же пройти насквозь и его. Я ни у кого не вызывала особого удивления: так из вагона в вагон обычно перебегают очень спешащие люди, которым к моменту остановки обязательно нужно попасть прямо к тому или иному выходу из метро. Ведь никто из посторонних наблюдателей не мог знать, что нужный мне выход будет находиться ровно посредине платформы и что мне ровным счетом незачем выигрывать у времени лишние минуты. На станции «Библиотека имени Ленина» Инну из города Пятигорска никто не ждал, как не ждал ее никто в городе Москве.

Но Москва уже была моей. Я уже ухитрилась захватить себе крошечную, одну миллиардную часть мегаполиса – как если бы я смогла расстелить свое полотенце на переполненном пляже в разгар сезона, – а значит, все море людей, впечатлений и возможностей, составляющее Москву, было моим. День за днем я обходила дозором свои владения, не сожалея ни о едином пройденном метре и ни о едином увиденном клочке пространства. В первый же день, почти испуганно пройдя мимо слишком пестрого, слишком беспорядочного и слишком туристического Василия Блаженного, я свернула налево и случайно набрела на сгрудившийся вблизи набережной рой прелестных маленьких церквушек – настоящий выводок маслят под голым стволом гостиницы «Россия». Потом я на одном дыхании дошла до Котельнической набережной, где меня встретила младшая сестра МГУ – одна из островерхих сталинских высоток. Я внимательно изучила афишу кинотеатра «Иллюзион» – настоящий сборник старых легенд кинематографа – и поняла, что обязательно стану его завсегдатаем. На волне энтузиазма я легко взлетела на Таганский холм и почтительно замерла возле афиши легендарного Театра на Таганке, осознавая, что теперь мне доступно и это. (Конечно, Театр на Таганке уже давно не был легендарным, но в то время мне посчастливилось об этом не знать.)

Первый день прогулок лишь раздразнил мой аппетит. Я выходила повидаться с Москвой ежедневно. Вскоре я перестала ошеломленно вертеть головой по сторонам и начала выбирать любимые уголки, гулять по которым мне было так же уютно, как сидеть на диване с любимой книгой в руках. Большая и Малая Бронные улицы, «тихий центр» близ церкви Большого Вознесения, Гоголевский бульвар и отходящие от него к Садовому кольцу переулки… В этих местах на душе становилось так покойно, словно Москва с широкой улыбкой раскрывала мне свои объятия.

Я не пропускала ни одного встретившегося на пути книжного магазина. Конечно, первым делом я зашла познакомиться с «Библио-глобусом», Домом книги и «Молодой гвардией». Но это были книжные мегаполисы, чересчур громоздкие и равнодушные к случайным гостям. На заповедный уголок я набрела случайно. Выбравшись из «Молодой гвардии» после первого туда визита во взмыленном и полумертвом состоянии, без единой покупки, я буквально столкнулась с глубоко ушедшим в себя человеком, который неторопливо двигался к метро, перелистывая здоровенный том под названием «Осень Средневековья» и явно пребывая в благостном душевном состоянии. На вопрос: «Где вы это купили?» – он охотно показал дорогу, и вскоре я вышла к зданию, которое, по моим понятиям, могло стоять где угодно, только не в центре Москвы: это была настоящая деревянная избушка с крыльцом и скрипучими ступеньками (мне даже показалось, что во дворе был колодезный ворот, а у стены избушки – поленница). Внутри, правда, стоял компьютер, но его я заметила в последнюю очередь. В первую – великое множество книг, которые относились к самым разным областям гуманитарных знаний: «Скоморошество на Руси», «Словарь сюжетов и символов в искусстве», «Демонология эпохи Возрождения»… Объединяло их, видимо, одно – полная противоположность их содержания понятию «ширпотреб». Была там и художественная литература, с которой я никогда доселе не сталкивалась: тоненькие книжки с невыразительными черно-белыми обложками и абсолютно неизвестными авторами. Мне объяснили, что это современный самиздат: авторы, не полюбившиеся издательствам, выпускают себя за свой счет. Один из этих авторов даже сам раздавал свои книги, стоя в дверях. Мне бросилась в глаза и задержала на месте обложка: на ней было удивительно трогательное существо – нечто среднее между ангелом и Карлсоном с беспомощно опущенными руками… или крыльями? Пальцы напоминали перья.

– Возьмите! – безнадежным голосом попросил меня автор, протягивая свой шедевр. Я вскинула глаза и поняла, что на обложке его автопортрет.

Дома, свернувшись на кровати и сделав из настольной лампы подобие бра, я прочла первое стихотворение из «ангельской» книги:

Со мной так резок ветер, снег так сух

И ночь так холодна, что первый встречный,

Казалось бы, уж должен быть теплей…

Вот он идет, он теплоте своей

Единственный, угрюмый, верный сторож.

Я прикрыла книгу и одновременно прикрыла глаза, переполняясь удивительно теплым, светлым и радостным чувством. Ничто так не прекрасно, как собственная удача и благополучие на фоне несчастий другого человека. Моя весна на фоне его морозов. В эту минуту я по-настоящему любила этого автора-ангела с обвисшими крыльями: только он помог мне до конца оценить, как прекрасен мой собственный жребий. А ведь все еще только начинается!

К моменту возвращения Антона я знала центр Москвы едва ли не лучше его.

– Ну, ты даешь! – искренне восхищался он, когда я без умолку рассказывала ему о ставших моими любимыми маршрутах. – Это ж надо столько обойти! У тебя не ноги, а вечный двигатель.

– А сердце – пламенный мотор! – согласилась я, прижимаясь к нему покрепче. Я была безумно счастлива его возвращению и буквально парила рядом, обнимая его согнутую в локте руку, когда мы шли по общежитским коридорам и лестницам.

Антону явно было не трудно нести меня буквально на руках – мускулов у него, похоже, еще прибавилось. И вообще, он выглядел так, что плакаты с его изображением было впору развешивать в школах под лозунгом: «Дети, пейте морковный сок!»

Он постучался утром, часов в десять, когда я только умывалась, и я открыла дверь растрепанная, в халате, наскоро возя по лицу полотенцем и думая, что мне предстоит встреча с комендантшей. И увидела перед собой букет, бутылку шампанского и коробку конфет. И вместо того чтобы воскликнуть «Ну, с возвращением!», мне захотелось мгновенно вскочить на кровать и прыгать на ней от счастья до тех пор, пока не откажут ноги.

Я молча впустила Антона и молча обняла, не смущаясь тем, что проявляю инициативу. Я не могла не обнять его так же, как не могла бы не сказать при встрече «Здравствуйте!» кому-нибудь другому.

– А ты отлично выглядишь! – пропел Антон своим «кошачьим» голосом. Мне показалось, что он это почти промурлыкал.

– В этом? – Я расхохоталась, разводя полы своего халата.

– Можешь снять – будешь выглядеть еще лучше.

Я смеялась, опуская лицо.

Мы выпили по полстакана шампанского за его возвращение, и Антон предложил сходить позавтракать. В столовой, где было на редкость пустынно и нам никто не мог помешать, он достал толстенную стопку фотографий и принялся рассказывать о своем походе. Я шумно восторгалась божественно-суровым Ладожским озером, восхищенно качала головой, слушая о ночевках под грозовым небом на каменных островках, завистливо вздыхала, узнавая о том, насколько сроднились все участники похода от совместно пережитых тревог, и чувствовала только одно: счастливое успокоение. Я больше не была одна на чужой планете – за мной вернулся родной космический корабль. Вернее, за мной наконец-то пришел папа и забрал меня домой из детского сада.

У меня по-прежнему не было в Москве никого, кроме Антона (чемодан был уже распакован и не мог претендовать на статус друга). В общежитии летом пустынно, а больше мне негде было заводить знакомства. Да я и не очень к этому стремилась, я ждала, когда вернется Антон и возьмет мою жизнь в свои руки.

И он вернулся. Почти одновременно с его возвращением закончился август, и я вдруг обнаружила себя отплясывающей на дискотеке в честь первого сентября – Дня первокурсника. А затем я обнаружила себя очумело хохочущей и проливающей портвейн из рюмки прямо на рубашку Антона, на коленях у которого я в тот момент сидела: мы отмечали начало учебного года у кого-то из Антоновых однокурсников, и студенческая келейка наподобие моей вмещала ни много ни мало пятнадцать человек. Стены вокруг ходили ходуном и мешали жидкостям в бокалах удерживать равновесие.

Я влилась в студенческую жизнь так легко, словно действительно была ее частью. Дом-муравейник умел наделить каждого от своих щедрот: едва начиналась вторая половина дня, как возникали все мыслимые и немыслимые варианты времяпрепровождения. Часам к четырем, после занятий, ко мне всегда приходил Антон. Мы вместе пили чай, иногда вместе жарили на замызганной кухне картошку (благодаря замачиванию уже нарезанных ломтиков в воде и возникающей вследствие этого чрезвычайно вкусной корочке отсутствие мяса в приготовленном блюде было почти не заметно). Затем мы вместе шли в студию пантомимы. Антону было свойственно какое-то поистине античное уважение к человеческому телу, и он использовал любые средства, чтобы еще чуть-чуть усовершенствовать свое физическое великолепие. А я была счастлива тому, что занимаюсь самосовершенствованием бок о бок с ним.

Коллектив в студии подобрался душевный. Руководитель покуривал травку и в результате придумывал такие пантомимические сцены, что они неизбежно получали Гран-при на всех мыслимых и немыслимых конкурсах. Секрет (как объяснял мне Антон) состоял в том, что при забивании косяка время для человека сильно растягивается, и движения актеров, наблюдаемые руководителем, становятся невыносимо медленными. Стремясь подогнать их под «нормальный» (по его мнению) ритм, он добивается от людей настоящих чудес владения своим телом. При том что руководитель считал такие телодвижения само собой разумеющимися, а члены жюри считали их просто невыполнимыми, актеры выполняли их, не задаваясь вопросом о выполняемости, загипнотизированные своим гуру и его силой внутреннего видения. Придя в студию и проникнувшись ее духом, я поняла, что люблю чудеса, и с удовольствием позволила себя загипнотизировать вместе с остальными.

На пантомиму уходили вторник и пятница. В остальные дни мы редко проводили время до ужина вместе: Антон занимался своим ушу, а я убегала на курсы английского в первый гуманитарный корпус. Уже за первую неделю учебы я поняла, что нежно люблю этот казавшийся мне в школе изуверски сложным язык – учебы на курсах, строго говоря, не было никакой. Преподаватель, студент-старшекурсник, успевший утомиться от грамматики, фонетики и морфологии, вместе взятых, не задавал нам бестактных вопросов о том, чем время Past Indefinite отличается от времени Present Perfect. Взамен он дал каждому из нас английское имя (я стала Гвендолин в честь героини популярного тогда эротического фильма) и призвал отныне чувствовать себя лордами и леди. Мы должны были вести светские беседы на тему «Мой замок и его окрестности», «Моя последняя поездка в Европу» или «Званый ужин у графа Д.». Вся прелесть таких бесед заключалась в том, что их не возбранялось частично вести по-русски (чтобы мы не чувствовали языкового барьера). В конце занятий наш наставник Володя (сэр Волтер) обычно зачитывал нам анекдоты из сборника американского военного юмора и щедро комментировал неуставную лексику.

Около семи мы снова встречались с Антоном. Для меня это была самая волнующая, но и самая грустная часть дня: после чая с бутербродами он обычно уезжал домой – заниматься. Конечно, я оставалась не одна: теперь вокруг меня вовсю жила студенческая братия, и всегда нашелся бы человек, вместе с кем я могла бы посидеть, послушать музыку, поболтать по душам, сбегать на дискотеку в один из громадных университетских холлов или спуститься в кинозал, которым становилась вечерами одна из поточных аудиторий. Могло случиться и так, что потом я ввалилась бы обратно в комнату полумертвая от веселья, маша на прощание рукой каким-то новым знакомым, однако… Однако, ложась в постель, я снова чувствовала, что папа оставил меня на ночь в суточной группе детского сада.

Чтобы успокоиться и заснуть, я представляла себе, как будет хорошо, когда он заберет меня домой на выходные. В субботу Антон заходил за мной около двух (все утро он проводил здесь же, в университетском городке, – на беговой дорожке и в тренажерном зале). После занятий спортом у него всегда был неправдоподобно здоровый вид, а глаза – как у веселой собаки, которой не залетает в голову ни единая мысль о вечном. У меня он принимал душ и переодевался в цивильную одежду, приехавшую вместе с ним в спортивной сумке. Когда он выходил из ванной комнаты в белой футболке с розовым и свежим от воды лицом, взъерошивая полотенцем влажные волосы, у меня всегда мелькала мысль о том, что сейчас мне явился первый на земле, только что сотворенный Богом человек. Еще не высохла глина, из которой его слепили, и он совершенен – этот самый первый, выставочный экземпляр человеческой породы, вышедший из еще не успевших утомиться рук Творца. В эту минуту мне всегда невыносимо хотелось прижаться к нему, чтобы стать с ним единой плотью – первой и единственной на земле женщиной.

Не могу точно объяснить, что мы делали до вечера: наверное, обедали в одной из университетских столовых, бродили по огромному парку Воробьевых гор, болтали так же легко, как делали шаги. Этими субботними прогулками я, как Робинзон Крузо – насечками на дереве, измеряла время. Сперва время пахло суховато – уставшим летом, затем я стала ощущать сентябрьскую мокрую свежесть и, наконец, октябрьскую холодную прель сброшенной на землю листвы. Ближе к вечеру мы выбирались обратно к цивилизации – поближе к метро. И, проходя через турникет, я каждый раз испытывала подсасывающее чувство возбуждения: вот сейчас меня опять затянет столичный водоворот. Он опустит меня в черную пещерку какого-нибудь новорожденного театра-студии, швырнет в приплясывающую толпу перед сценой, где играет нонконформистская группа, затащит в ночной клуб, куда мы, не будучи миллионерами, под полой пронесем бутылку портвейна. Водоворот мог унести нас и на другой конец Москвы – на день рождения к друзьям Антона, и, возвращаясь из продуваемых всеми ветрами новостроек в свою «келью», я чувствовала, что попадаю в землю обетованную, побывав на краю света.

В келью мы, конечно же, заходили вдвоем. Это совместное возвращение домой ни разу не оказывалось для меня чем-то привычным, каждый раз, когда мы приближались к высоким кованым воротам, меня начинало подмывать волнение: а что теперь? Антон же, безо всяких признаков душевной смуты, уверенно распахивал передо мной дверь в наш общий мир.

Дома, раздевшись, я всегда наполняла помятую алюминиевую кастрюльку водой и опускала туда кипятильник. Пока закипала вода и была необходимость расставлять на столе стаканы, заварку, сахар и печенье, у нас с Антоном находилось еще одно невинное общее дело, последнее за этот день. Потом предстояло вместе распивать дымящийся чай и, отогреваясь за разговором, забывать о холодных объятиях ноября. Но иногда, подбрасывая себе в кровь адреналину, я задавалась вопросом: а что бы мы стали делать, если бы у меня вдруг однажды не оказалось чая?

За эту осень у нас с Антоном сложились довольно занятные отношения. Мы, несомненно, были друзьями, но, если можно так выразиться, «друзьями в ожидании». В ожидании чего-то большего. Видимо, мы оба чувствовали, что «нечто большее» не стоит форсировать, но Антон проявлял удивительную (на мой взгляд) сдержанность. При этом он был человеком чувственным и постоянно поддерживал между нами близость множеством мелких повседневных прикосновений. Он всегда целовал меня при встрече и прощании, и всегда – в губы; на прогулках мы постоянно держались за руки; он обязательно трогал меня за плечо, чтобы привлечь мое внимание, и шутливо гладил по голове, чтобы утешить. Мы постоянно касались друг друга на репетициях в студии пантомимы, а в общественных местах сидели, переплетя пальцы. Когда при этом мы были еще и в темноте – где-нибудь в зрительном зале, – он часто клал мне руку на основание шеи и поглаживал ее, пропуская пальцы под корни волос. Меня бесконечно радовала эта потребность исподтишка проявлять свою нежность на людях. Но когда мы оказывались наедине в моей комнате, между нами каждый раз повисал безмолвный знак вопроса.

Однажды мне показалось, что этот вопросительный знак наконец-то рухнет. Это было в начале декабря, когда зима уже разошлась, побелела, распушилась и стала по-настоящему красивой. Мы провели вместе один из особенно удачных выходных: посмотрели отличный музыкальный спектакль, мелодии которого так и кружились в голове, а после него долго носились друг за другом по раскатанным везде на улицах ледовым дорожкам. Однако мы не сумели расплескать и половины своей энергии – по приходе домой я не бросилась, как обычно, заваривать чай, а стала, приплясывая, носиться по комнате, воспроизводя увиденный в спектакле танец. Антон со смехом составил мне компанию. В какой-то момент мы не сумели рассчитать движения в крохотном пространстве, вместе налетели на угол кровати и вместе шлепнулись на пол, причем Антон оказался поверх меня.

Думаю, если бы он хотел, то смог бы устоять на ногах. Но игра была уж слишком хороша. Пару мгновений мы медлили: я вызывающе улыбалась, Антон переживал внутреннюю борьбу. Через пару секунд он придвинулся ко мне. Не переставая улыбаться, я прикрыла глаза и приоткрыла губы. Еще пару секунд ничего не происходило: видимо, внутренняя борьба приняла затяжной характер. Затем он все-таки поцеловал меня, но так осторожно, что я сразу поняла: победу во внутренней борьбе одержала не та сторона.

– Хочешь, я сделаю тебе массаж? – спросил Антон. Голос его звучал довольно мучительно.

Массаж закончился просто окончанием массажа. Правда, особого разочарования я не почувствовала: в теле появилось изумительное ощущение тепла и неги. Антон поработал надо мной настолько истово, как мог это сделать лишь человек, занимающийся сублимацией. Сразу же после окончания массажа я начала засыпать – настолько расслаблено было тело. Я не успела ни поблагодарить массажиста, ни принять более привычную для сна позу – отключилась от действительности, лежа на животе, и утром обнаружила, что, уходя, Антон накинул на меня одеяло. На следующий день он, как всегда, зашел ко мне в обеденное время. При виде друг друга мы искренне рассмеялись, и я поняла, что дружба продолжается, но вопросительный знак остается висеть.

Примерно через неделю после этого я возвращалась домой в непривычном для себя одиночестве. Я впервые решила заглянуть в университетскую литературную студию, а Антон не очень жаловал литературу. Вернее, он воспринимал ее только в двух ипостасях: учебники (в ночь перед сдачей экзамена) и философские трактаты по дзен-буддизму (во все остальное время). Так что по дороге к литераторам и обратно у меня не было другого собеседника, кроме самой себя. Этому собеседнику я и задала, выходя из студии, единственный возникший у меня в голове вопрос: возможно ли, чтобы жизнь была так бесконечно замечательна?

Этот вопрос периодически всплывал у меня в голове и раньше, но сегодняшний литературный вечер заставил меня всерьез задуматься о нереальности моего счастья. С того момента, как я поселилась в доме-святилище на Воробьевых горах, каждый приходящий день был совершенно очевидно прекраснее предыдущего, но только сегодня я поняла, в чем состоит моя настоящая удача. Я воочию увидела, насколько высок тот интеллектуальный дух, что пронизывает университет от его подземелий до самого шпиля. Я почувствовала, на какую высоту может подняться вдохнувший его человек.

В литературной студии (а размещалась она в старом здании университета и была таинственным подвальчиком с низкими сводами) выступала преподавательница с исторического факультета, идеально подпадавшая под определение «серая мышка»: маленькая и щупленькая, одетая вне моды и времени года во что-то блеклое и несуразное, с классическими очками на носу и волосами, явно боявшимися визитов к парикмахеру. Судя по всему, «мышка» была еще и бедна, как церковная крыса, но не придавала этому никакого значения. Она писала исторические хроники. В стихах. Она описала все Средневековье и все Возрождение. Когда «мышка» говорила перед выступлением, ее почти невозможно было расслышать, но когда она начала читать, ею невозможно было не заслушаться, как невозможно было и вспомнить, какое тысячелетие стоит на дворе. Если бы сразу после чтения меня спросили, где я провела сегодняшний вечер, я бы с чистой совестью ответила, что стояла во главе отряда крестоносцев под стенами Иерусалима.

Я вышла на свет – в блестящий столичный вечер, – продолжая скакать в потемках на коне и искать по городам и весям плененного британского короля Ричарда Львиное Сердце. Одновременно я чувствовала, что никогда не смогу покинуть университетские стены, вдохновляющие людей разрывать границы реальности и проживать сотни жизней взамен одной. А ведь я еще даже не была студенткой и не могла прочувствовать университетский дух сполна!

Вот тогда я всерьез и задалась вопросом о бесконечном великолепии жизни. А какой восхитительной она обещает стать через год, когда я поступлю! Я буду полноправной участницей студенческой жизни, на равных смогу обсуждать с друзьями по общежитию лекции и семинары и в полночь перед сдачей экзамена раскрывать зачетку и распахивать окно с криком: «Халява, приди!» Тогда же у меня наконец появится прочный фундамент для жизни в стенах МГУ, а не те птичьи права, которые непонятно как обеспечил мне Антон.

Неопределенность и лживость моего положения не то чтобы сильно мучили меня, но постоянно давали о себе знать, как незалеченные зубы на холоде. Обычно эти зубы начинало ломить, когда я звонила домой в Пятигорск с отчетом о своей жизни. Мама всегда обижалась на то, что я ничего не рассказываю о студенческих буднях, отделываясь общими фразами… Еще один приступ зубной боли всегда случался на почте, когда я получала присланные мамой деньги. Однажды в октябре, когда развеялся угар первых проведенных в Москве месяцев, я прикинула, какой процент от маминой зарплаты составляет материальная поддержка меня. Через час после этого, встретившись с Антоном, я тут же спросила: не знает ли он, где можно подработать?

Вопрос о подработке снял бы и другую проблему: что мне делать по утрам? Предполагалось, что я буду готовиться к поступлению, но, честное слово, я не представляла, как это делается. Я пыталась перечитывать учебники, но чувствовала, что знания сыплются в голову совершенно бессистемно. Тогда в расписании первого курса журфака я начала выискивать лекции, которые могли быть мне полезны, и стала ходить на них вольнослушателем. Но эффект оказался еще слабее: я была непривычна к лекционной системе обучения, когда преподаватель растекается мыслию по древу, а студенту приходится собирать эти мысли воедино. Я не понимала, когда и что записывать, терялась и отчаивалась. Единственным, как мне казалось, верным шагом на пути к подготовке была купленная на книжном развале брошюра под названием «Сто лучших экзаменационных сочинений». Каждое утро я старалась добросовестно заучивать по сочинению из этой брошюрки, не подозревая о том, что экзаменаторы опознают такие фальшивки по первой же паре строк.

Теперь я с вожделением думала о работе как способе занять утреннее время. Финансовый вопрос, как ни странно, не стоял для меня остро: я вполне укладывалась в скромный мамин бюджет. Новой одежды я не покупала, нося привезенное из дома, а на еде не то чтобы экономила… просто я была довольно неприхотлива и не отличалась аппетитом. При этом я не чувствовала себя в чем-то обделенной или выглядящей недостаточно хорошо: на моей фигуре прекрасно сидели самые примитивные и дешевые вещи, если они были в обтяжку. За все мои развлечения платил Антон, он же всегда угощал меня в студенческой столовой. Единственное, в чем я была слегка ущемлена, так это в возможности покупать все приглянувшиеся книги.

Антон заверил меня, что найти подработку не труднее, чем таракана в столовой, – надо только раскрыть глаза. Это действительно оказалось несложно: первое в жизни рабочее место было предложено мне буквально через пару дней после начала поисков; по иронии судьбы, таким местом оказалась университетская библиотека. Одна из девушек-вечерниц, не испытывавшая потребности в деньгах и работавшая только потому, что того требовали правила вечернего обучения, с радостью согласилась, чтобы я заменила ее на рабочем месте. Администрация закрыла глаза на то, что одна из сотрудниц вдруг резко изменила внешность (библиотеке фатально не хватало кадров), и меня отправили выдавать студентам книги в читальном зале.

Через пару недель я взвыла. Думая о работе, я как-то не представляла себе, что зарплата может быть такой несуразно маленькой. Деньги, которые я получила на руки, были даже не смешными – это просто не было деньгами. Сама же работа напоминала мне строки в учебнике истории об использовании детского труда на первых капиталистических мануфактурах. Я получала от студентов листочки (с обязательно неразборчивым почерком!) и бежала искать на полках книги под нужным шифром. Необходимые студиозусу книги непременно оказывались разбросанными по разным концам хранилища, и числом их было не менее пяти, а когда я, проклиная человеческую жажду знаний, дотаскивала эту ношу до стойки, заказчик меланхолически пролистывал том за томом, откладывал их в сторону и говорил: «Знаете, я, пожалуй, возьму вот это» – и указывал на самую тоненькую брошюрку. В такие минуты я вспоминала маму, мирно сидящую за своим столиком, в то время как читатели сами пасутся меж книжных полок, и думала о том, что бывают же на свете счастливые люди.

К тому же работа часто заканчивалась куда позже, чем начинались занятия в студии пантомимы, и через две недели я сбежала из библиотеки, которая когда-то казалась мне лучшим местом на земле. Сбежала я в направлении киоска с канцелярскими товарами – там искали продавца. На новом месте меня устраивало только то, что киоск находился все в тех же стенах МГУ и закрывался до четырех часов вечера, а стало быть, вторая половина дня была всецело моей. В остальном же новая служба вызывала во мне примерно то же чувство, что и остывшая овсянка в детском саду. Стоимость проданных мной товаров никогда не сходилась с количеством полученных денег, а проведенное за прилавком время никогда не сходилось с моими представлениями о достойном времяпрепровождении. (На мой взгляд, не существовало более тупого занятия, чем обмен мелких купюр на шариковые ручки и блокноты.) Более или менее неплохую зарплату я не могла отнести к плюсам: столькими часами убитого времени мне приходилось за нее расплачиваться. Ровно через месяц, когда потерянное время было в итоге оплачено, я выскочила из киоска, как белка из колеса.

Следующий этап трудового пути оставил у меня относительно светлые воспоминания. Через своих знакомых по общежитию я выяснила, что некоему студенту-москвичу, всерьез ушедшему в бизнес, но не имеющему своего офиса, требуется некто вроде мальчика на побегушках: набрать на компьютере текст; сбегать на почту и, отстояв очередь, отправить факс; обзвонить каких-нибудь людей и назначить встречи… Немного побыв в роли мальчика, я сделала вывод, что новая работа не добавляет в мою жизнь ложку дегтя, скорее, служит хорошей основой для меда. Рабочие часы не приходилось отсиживать – время, проведенное за делами, зависело лишь от скорости выполнения дел… К тому же я с интересом училась работать на компьютере, с которым доселе была знакома лишь по голливудским фильмам. К середине декабря я позвонила домой и гордо сообщила маме, что мое денежное содержание можно значительно урезать – мне повысили стипендию.

– Доченька! (Мамин голос, как и всегда в минуты волнения, вышел за рамки ее голосовых связок.) Доченька, ты шагаешь в гору! Только не останавливайся на достигнутом! Вершина еще далеко.

Я положила трубку, едва не смеясь (в лифте были люди). Вершина? Пока что я не метила в альпинисты. Да, когда-нибудь будет и вершина. Но пока что я иду по цветущей горной долине вдоль шаловливой реки, меня обнимает любимый человек и я, прикрыв глаза от счастья, едва различаю вокруг недостижимо прекрасные пики.

IV

– И ты понимаешь, этот подонок еще и не дает мне денег на аборт!

– А что он говорит?

– Говорит, что вдруг не от него… А как может быть не от него, если у меня уже три месяца никого, кроме него, не было?! Нет, ну ты представляешь?

Нет, я не представляла. Я старалась со всем возможным сочувствием смотреть на изливающую мне душу соседку, но искренне проникнуться ее проблемами не могла. Взамен я попробовала участливо поддержать беседу:

– И что ты теперь собираешься делать?

– Что? Деньги буду собирать по всей общаге. Врач сказал, еще недели две с этим можно потянуть.

Лена злобно раздавила в пепельнице окурок и, разом обрубая разговор, поднялась на ноги.

– Ладно, пойду – мне завтра к первой паре вставать.

Провожая ее до дверей, я заметила, что у меня уже переполнилось мусорное ведро, и пошла его выносить. Мусоропровод находился на кухне; как и обычно, он был забит: металлическая дверца беспомощно отвалилась вниз, позволяя всем отходам студенческой жизнедеятельности сыпаться на пол. Даже не вздохнув от огорчения, я привычно развернулась и пошла избавляться от мусора этажом выше.

За время жизни в общаге я успела привыкнуть к такому перманентному состоянию мусоропровода, как успела привыкнуть в общем-то ко всему: к неправильному питанию, неустроенному быту и периодическим рейдам пожарной охраны, во время которых приходилось спешно прятать плитку. Не могла привыкнуть я только к одному: к тому, насколько бездумно обитатели дома юности относились к своей и чужой жизни. Особенно к вопросу деторождения.

Хотя, если честно, у меня в голове не было никакой определенной модели того, что должно делать мужчине и женщине, если между ними встает тень ребенка. Еще более честно: я вообще не знала о том, что такое дети, – лишь могла их идентифицировать по внешнему облику.

Дома мне неоткуда было черпать знания о детях: у меня не было младших братьев и сестер и почти что все мои школьные друзья были единственными детьми. Закономерности возникновения и развития семьи я представляла себе примерно так: девочка должна учиться. Сначала – закончить школу, потом – институт. На последнем курсе перед распределением хорошо бы выйти замуж, но в принципе с этим можно повременить. Главное после института – это получить распределение в хорошее место и начинать расти как специалист. Вот на этом этапе уже хорошо бы всерьез задуматься о замужестве, потому что на старых дев общество всегда смотрит с пренебрежением. Однако при этом никогда не надо бояться развестись. Главное в жизни – это хорошая специальность, достойное место работы и уважение коллег.

На каком из этапов в эту четкую схему должны были вписаться дети, я не представляла. Мама никогда не поднимала этой темы, хотя обо всех остальных обстоятельствах ее жизни я знала довольно подробно. Мама была родом из Новгорода и окончила социологический факультет Ленинградского университета. На последнем курсе она совершила большую ошибку, выйдя замуж за моего папу, которому не захотелось оставаться в Новгороде, где маме было предложено хорошее место. В продолжение своей ошибки мама пошла по традиционно женскому пути – уехать за любимым на край света (в Пятигорск). Здесь судьба впервые напомнила ей о том, насколько далеко на пути заблуждения она зашла – для нее, краснодипломницы, не оказалось работы по специальности (город был далек от гуманитарных наук и жил в основном обслуживанием отдыхающих). Года через полтора (похоже, что в это время успела родиться и дорасти до какого-то возраста я) мама опомнилась и решила взять свою судьбу в свои же руки: она устроилась в центральную городскую библиотеку, где довольно скоро стала заведующей. А поскольку зарплата заведующей позволяла ей (вкупе с алиментами) достойно содержать ребенка, мама немедленно развелась с папой и со свекровью. С тех пор мама жила почти что счастливо. То, что счастье ее не было полным, она осознавала тогда, когда летом в наш город приезжали отдыхать две ее подруги-однокурсницы. Обе они, хотя и были провинциалками, смогли удержаться в Ленинграде, и сейчас одна из них возглавляла целый отдел в НИИ, а другая вела какие-то социологические исследования на всех ведущих ленинградских предприятиях. Когда обе эти женщины приходили к нам в гости и за чаепитием рассказывали о своей работе, мама слушала их так, как верующие слушают рассказ священника о рае до грехопадения.

Однако я считала, что и о себе мама тоже может рассказывать с гордостью. Ее библиотека была настоящим культурным центром города. Едва заняв руководящую должность, мама начала организовывать при библиотеке всевозможные детские, подростковые и взрослые клубы. Мама часто рисковала: к ней ходили вечерами со всего города, чтобы послушать какого-нибудь полулегального поэта, в ее библиотеке обменивались самиздатовской литературой, под ее взглядом сквозь пальцы шли дискуссии о том, о чем дискутировать было не принято. Верхом ее героизма я считала то, что мама сама работала в читальном зале, чтобы на освободившуюся ставку устроить писателя-диссидента, который считал, что писать неиздаваемые книги – это и значит работать, но которому не хотелось разделять лавры Бродского, севшего за тунеядство. Так что более социально активного человека, чем мама, я не могла и даже не смела себе представлять. В свете ее жизни моя собственная вырисовывалась мне предельно ясно: такой же успех в любимом деле. Правда, свою жизнь я хотела бы провести не на почетно-одинокой скале вожака стаи, а рядом с Антоном…

Я заметила, что так и стою возле мусоропровода, в задумчивости раскачивая туда-сюда опустошенное мусорное ведро. Едва я подумала об Антоне, мне захотелось к нему прижаться и вдохнуть его запах. Но похоже, что именно с этого места и начинаются проблемы, иначе те мои знакомые девушки, что встречались с мужчинами, всегда ходили бы со счастливым спокойным лицом и никогда не сыпали бы злобными словами, давя в пепельнице окурки. Между ними и их возлюбленными почему-то всегда норовил вклиниться ребенок.

Я опять-таки не понимала, почему это происходит: ведь мы живем в конце двадцатого века, и человечество вроде бы научилось предохраняться от беременности. Однако, как мне объяснили, от таблеток полнеют, «да и вообще это вредно»; внутриматочную спираль наши врачи не ставят нерожавшим; а с презервативом «тебе неприятно, а он вообще ничего не чувствует». Из этого замкнутого круга, как считали наши девушки, можно было вырваться лишь одним способом: изгнав ребенка, как злого духа. Я предпочитала наскоро им поверить, чем самой о таком задумываться.

Мы с ведром наконец-то вернулись к себе в комнату, я разделась и легла в постель. Немного погодя я вытащила из-под головы подушку, положила ее под одеяло и крепко обняла. Я представляла, что прижимаю к себе Антона.

В середине декабря в университете был праздник, кажется, день какого-то факультета. Его предполагалось отмечать на сцене Дома культуры, и нашу студию пантомимы пригласили в нем поучаствовать. Мы воодушевленно готовили номер, правда, Антон в нем принимать участия не мог – шла сессия, и он вовсю боролся с зачетами. Однако посмотреть на выступление он пришел, и не зря. Руководитель, обкурившийся больше, чем обычно, создал нечто неописуемо зрелищное; крутясь и извиваясь под дикий ритм, мы чувствовали себя настоящими чертями на шабаше и раскланивались под громовые аплодисменты вкупе с восторженным улюлюканьем. (Боюсь, что именно после этого номера наркоманские пристрастия руководителя стали очевидны для администрации, потому что нашего гуру скоро сняли.)

Антон пришел нас поздравить с успехом прямо за кулисы. Я еще не успела выйти из роли и с торжествующим воплем прыгнула на него, крепко обхватив ногами на уровне пояса. Прыжок был неожиданным, но Антон устоял, не пошатнувшись, и друзья-актеры стали аплодировать и улюлюкать нам так же, как это делали зрители. Я успела взлететь к самым вершинам восторга и даже не заметила, как Антон унес меня в гримерную, чтобы снять сценический костюм. Кажется, потом мы, выступавшие (плюс Антон), всей толпой шли по коридору в чью-то комнату – отмечать успех. Но реально я начала осознавать происходящее лишь тогда, когда мы с Антоном, отделившись от компании, сели на кровати за спинами у всех остальных (объединившихся вокруг стола). Теснота заставляла нас так сильно прижиматься друг к другу, что следующим шагом было бы лишь слиться в одно целое. Из-за сессии мы уже несколько дней не виделись, но мне казалось, что мы не виделись от сотворения мира. Народ что-то громко обсуждал, громыхал хохотом, наполнял бокалы… Мне за весь вечер было достаточно одного – ощущения нашей с Антоном близости. Даже не помню, о чем мы говорили, лишь под конец Антон заговорил о самом главном в тот вечер.

– Слушай, – протянул он со своей обычной «кошачьей» интонацией, поглаживая пальцами мою шею, – как ты относишься к горным лыжам?

– Я к ним не отношусь! – машинально засмеялась я, вспоминая фразу из анекдота.

– А если серьезно?

– Наверное, это здорово.

– Ты у нас смелая, тебе должно понравиться.

– Мне заранее нравится! – с улыбкой пообещала я, потираясь лицом о его щеку.

– Тогда на мои зимние каникулы мы едем в горы – кататься на лыжах.

Я как будто протрезвела, хотя почти ничего не пила.

– А сколько это стоит?

– Не важно, я приглашаю.

Я знала, что Антон нигде не подрабатывает.

– У тебя что, богатые родители?

– Папа работает в наших посольствах за границей. Он торгпред.

– А мама?! – с ужасом спросила я, ожидая услышать, что она не меньше, чем премьер-министр Великобритании. Но Антон неопределенно пожал плечами:

– Мама сейчас занимается домом, хозяйством там всяким.

Для меня неожиданно прояснился довольно болезненный вопрос о том, почему Антон никогда не приглашал меня к себе домой: дом был в маминых руках.

– А она не будет против, если мы поедем вместе?

– Она и не узнает. Они с отцом недавно уехали в Австрию, в долгосрочку. А денег мне присылают столько, что хватает за глаза – почему бы не поделиться с хорошим человеком?

– А это хорошо? – спросила я настолько по-ребячьи, что мне самой стало смешно.

– А что в этом плохого? – промурлыкал Антон, целуя меня при этом в краешек уха.

И, как и тогда, когда он уговаривал меня не обращать внимания на взгляды комендантши, я разом расслабилась. Действительно, если мальчик и девочка вместе поедут кататься на лыжах, что в этом будет крамольного, даже на самый строгий материнский взгляд?

V

От города Минеральные Воды до горнолыжной базы у подножия горы Чегет было два часа езды. Минут через сорок мерного хода автобуса Антон уснул, прислонившись головой к оконному стеклу; во сне у него было до смешного сосредоточенное лицо.

Спящего, я взяла его за руку и переплела наши пальцы. Я чувствовала себя так, словно была сосудом, до краев наполненным нектаром и амброзией и стояла на пиршественном столе в зале, где пировали боги. Во мне умещалось все возможное в мире счастье, и Вселенная вращалась вокруг меня.

Автобус шел по удивительно ровной дороге среди бесконечных фруктовых садов. Это были упорядоченные ряды невысоких раскидистых деревьев, одинаково голых, с мокро блестящей корой. Теплая южная зима – нигде ни единой снежинки, лишь пожухшая трава устало легла на землю и воздух густо пропитан влагой, превращавшейся на отдалении в тусклую дымку. Только на поворотах становилась видна истинная цель нашего пути: на блеклый и тихий пейзаж резко наступали устрашающе прекрасные отроги скал.

Мне захотелось разбудить Антона и показать ему, к какой красоте мы приближаемся, но я не могла решиться. Что он скажет, когда полусонный взгляд станет осмысленным? «Дай поспать, я это видел уже сто раз!», «Да, видок – что надо, дальше будет еще круче!», «Ну, красиво, а дальше что?» Мне хотелось рассчитывать на второй вариант ответа, но первый и третий тоже нельзя было исключать, и ни в одном из трех я не была уверена наверняка. Это было странно: мы с Антоном были знакомы уже целых полгода, а когда знаешь человека так давно, то он кажется изученным вдоль и поперек со всеми своими привычными словами и отношением к вещам. Но я действительно не могла спрогнозировать его реакцию, и от волнения нектар и амброзия начали выплескиваться из потревоженного сосуда: вдруг я по ошибке держу за руку просто случайного попутчика?

Пока напиток богов не расплескался до капли, я постаралась укрепить свои позиции доводами рассудка. Да почему «случайный попутчик»? Я его знаю так же хорошо, как все входы, выходы и переходы между корпусами в главном здании МГУ. Я знаю, что он учится на геологическом факультете (кажется, 4-й курс), живет возле метро «Динамо» (ни разу там не была), родители его – дипломатические работники (об этом я узнала недавно), он увлекается ушу и пантомимой… А что еще? Не могла же я больше ничего о нем не знать – ведь мы без конца разговариваем! О чем же мы разговариваем, если я больше ничего о нем не знаю?

Мы с Антоном действительно без конца болтали, и мне очень легко говорилось в его присутствии. И с интересом слушалось. Антон довольно часто излагал мне восточную философию, которая была отражена в его любимом ушу, от раза к разу он смешил меня рассказами об однокурсниках, и существенную часть разговоров занимали его путешествия. Мы постоянно обсуждали мои дела и мои проблемы (причем он всегда был внимательным слушателем и ценным советчиком). Мы даже спорили о событиях в стране. Но я не помню, чтобы во всех этих разговорах Антон касался себя: я не смогла бы ответить, какие огорчения и радости он пережил, какие одержал победы и потерпел поражения, что способно ранить его в самое сердце, а что – лишь оцарапать, что он в людях ценит, а что – ненавидит. В ответ на вопрос: «Какой он?» – я смогла бы лишь пробормотать, что он спокойный, улыбчивый, сильный и сейчас он везет меня кататься на горных лыжах.

Мы въехали в горную долину. Один из пиков заслонил от меня солнце, став при этом какого-то невероятного непроницаемого цвета, это был даже не черный, а цвет самой тьмы, никогда доселе мной не виданный. Наверное, от ужаса и восхищения я слишком сильно сжала Антонову руку, потому что он открыл глаза. Они не были полусонными – распахнулись широко и сразу; его светлые, почти не заметные на лице брови вдруг показались мне трогательными – так взволнованно они приподнялись при виде гор.

– Ты веришь, что у каждой горы своя душа? – спросил Антон.

И я поверила в то, что я его не знаю.

Когда мы наконец сбросили на пол рюкзаки в своей комнате на турбазе, я была взбудоражена не меньше, чем если бы только что на бешеной скорости прошла большой слалом. Наверное, за всю свою жизнь я не совершала в душе столько крутых виражей, сколько за этот день.

Во-первых, мы едва не проспали свою станцию и спешно впрыгивали в одежду полуголыми – впервые друг при друге; это был новый виток нашей близости. Во-вторых, проезжая по горной долине, мы узнали, что незадолго до нашего приезда сошло небывалое количество лавин, засыпавших автобус с туристами и разрушивших научно-исследовательскую станцию. Погибло около десятка человек, и следы, оставленные стихией, заставляли холодеть: несколько попавшихся по дороге домов были буквально разрезаны пополам, словно смерть равнодушно откромсала себе кусок, поленившись взять второй; от ударной волны полегли деревья до середины склона противоположной стороны долины. Глядя на все это, мы мучительно крепко сцепили руки и словно дали безмолвное обещание всегда держаться друг друга в случае беды. В-третьих, по приезде на турбазу выяснилось, что двуместных номеров ограниченное количество и дают их только семейным. В ответ на это я увидела, как Антон, протягивая регистраторше наши паспорта, вложил в один из них двадцатидолларовую бумажку, после чего нас, разумеется, поселили вместе. В первый раз за время общения с Антоном я испытала из-за него унижение, но почему-то приятное – словно меня купили по дорогой цене.

– Вот, – неопределенно сказал Антон, расправляя плечи после рюкзака и окидывая взглядом нашу комнату.

На меня он не смотрел – мне почему-то показалось, что от смущения.

Я уснула в девять часов вечера, едва ощутив под головой подушку. Это противоречило всем моим представлениям о себе – обычно сон давался мне нелегко. Перед тем как задремать, я всегда прокручивала в голове события дня, и если они не были слишком приятными, забыться удавалось не раньше, чем через час. А перед экзаменами в школе со мной пару раз даже случалась бессонница. В горах же я засыпала так стремительно, словно сон весь день подкарауливал меня и, наконец-то дождавшись удобного момента, бил наповал. Впрочем, не только мой организм выкидывал в горах удивительные вещи: кого-то поражал кошмарный солнечный герпес, обметывавший всю нижнюю половину лица, у кого-то, наоборот, бесследно проходила астма, и едва ли не у всех женщин привычная цикличность давала сбои.

Я же обрела способность засыпать мертвым сном и потому в первый горнолыжный вечер даже не успела задуматься о том, как именно мы с Антоном будем сосуществовать в одной комнате. Утро тем более не дало мне об этом задуматься: проснувшись, я увидела в окно, как невысокие, на удивление косматые лошадки (очевидно, принадлежавшие местным жителям), встав на задние ноги, опираются передними о мусорные баки перед столовой и выуживают оттуда овощные объедки – точь-в-точь дворняги на наших помойках. Я поняла, что с приездом в горы попала в другое измерение (и потом ни разу в этом не усомнилась). Затем утро до предела оказалось заполнено подбором снаряжения и формированием групп, причем мы с Антоном вопреки моим надеждам попали в разные: я – к новичкам, а он – к бывалым. Бывалых сразу увезли кататься, а нас повели на учебную горку за турбазой, где на высоте пяти метров мы осваивали, как тормозить плугом, как приставлять при этом одну ногу к другой и как вычерчивать зигзаг, воткнув перед этим кривоватую лыжную палку в снег. После обеда, за которым мы, встретившись, едва успевали есть, взахлеб сообщая друг другу о своих впечатлениях, выяснилось, что в большом ангаре за турбазой можно поиграть в волейбол, баскетбол или настольный теннис, и группа Антона уже успела договориться о товарищеском матче. Я была среди болельщиков и, наблюдая за тем, как изогнувшийся в прыжке Антон посылает мяч через сетку, чувствовала и восхищение, и легкий стыд: неужели его физическое совершенство значит для меня не меньше, чем его душа?

Впору было вспоминать Заболоцкого: «А если так, то что есть красота, / И почему ее обожествляют люди?..» Но мне, похоже, выпала редкая удача – увидеть огонь мерцающим в прекрасном сосуде. Яркое от румянца лицо и горящие от оживления глаза, идеально пригнанные друг к другу, налитые силой мускулы и слова о том, что у каждой горы своя душа… Я не могла ошибиться: это был тот самый редкий случай, когда чудесный здоровый дух обитает в чудесно сложенном теле.

– Пятнадцать – двенадцать! – на прерывающемся дыхании объявил подошедший ко мне Антон; он вытирал лицо футболкой. – В нашу пользу, естественно.

Я упала на постель и заснула, едва мы зашли в свою комнату. Знак вопроса оставался висеть.

Следующий день сложился почти так же, как и первый, за тем исключением, что после обеда нам пришлось сходить в близлежащий поселок и купить у местных умелиц шерстяную шапочку для Антона (прежнюю он потерял на крутом вираже). За компанию он купил и мне приятный и пушистый (хотя, возможно, и простенький) серо-белый шерстяной свитер, в котором я показалась себе похожей на кролика. Поселок впечатлял своей непривычностью: дома круто спускались по склону горы, между ними бродили козы, оставляя бесконечные катышки помета, и резко чувствовался запах хлева. Хозяйки с непременно запрятанными под платок волосами, в одежде, не менявшей покроя с лермонтовских времен, выплескивали помои прямо на улицу. В том доме, куда мы зашли, на кухне не было плиты, лепешки пеклись в каком-то каменном чане. Пожалуй, единственной приметой двадцатого века было электричество. Я смотрела на женщин чуть ли не с испугом – до того неухоженно и прямо-таки дико они выглядели. Они были явно старше своих лет (я судила по возрасту носившихся рядом детей), они улыбались щербатым ртом, у них были жесткие потрескавшиеся ладони, они явно не видели в жизни ничего, кроме кухни и стирки. И у них было непривычно много детей, без конца дергавших мать за подол и чего-то клянчивших.

– Тяжело здесь вести хозяйство! – с искренним вздохом сказала я, выходя.

– Не надо рождаться женщиной! – пошутил Антон, и я не менее искренне засмеялась.

Вечером у нашей группы был вечер знакомства, и я засиделась почти до двенадцати, а придя, немедленно заснула, точно это была моя святая обязанность. Не знаю, что обо всем этом думал Антон, но утром он вел себя как всегда – с дружелюбным вниманием. Кстати, следующее утро стало для меня роковым – я взяла новую высоту.

Начиналось это утро преотвратно. После волнующего объявления инструктора о том, что мы наконец-то будем спускаться со склона Чегета, приятными были еще минут десять сладкого томления в автобусе. Однако едва мы оказались у вожделенного склона, мое волнение сменило знак «плюс» на «минус»: вся поверхность горы была почему-то в огромных снежных буграх. Правда, сыпавшиеся сверху лыжники уверенно лавировали между ними, но я немедленно ощутила резкий упадок сил. А когда инструктор велел нам лесенкой подняться до определенной высоты и пару раз спуститься для разминки, я неожиданно начала падать. До того я не падала ни разу и снисходительно смотрела на тех, кто, неуклюже повернув, садился на снег. Позже бывалые люди рассказали мне, что такая «ломка» – не редкость: существует так называемый синдром третьего дня, когда хорошо получавшееся два дня кряду новое упражнение вдруг начинает упорно не даваться спортсмену на третий день, доводя его до отчаяния. Я дошла до своего отчаяния очень быстро, и тренер, видя мое состояние, не пустил меня на гору, в то время как вся остальная группа (даже падавшие раньше!) спокойно туда уехала.

Я стояла у подножия Чегета не шевелясь, словно меня пригвоздили к одной точке в пространстве, и тупо глядела на снежные бугры. Я была грешником, оставленным у райских врат, и меня ждало долгое чистилище спусков плугом с учебной горки. Я не держала зла на тренера, я его даже понимала: нет на горе ничего страшнее, чем падение духом; когда человеком овладевает испуг, тот уже не владеет собой и своими движениями. Но минут пятнадцать я все же простояла, запрокинув голову и останавливая слезы в глазах. Почувствовав, что они отступили, я снова полезла «лесенкой» на склон горы в попытке преодолеть себя, но тут началось такое, к чему я вообще не была готова: при каждом повороте у меня отстегивалась лыжа. После пятого падения я позорно взяла ее в руки и оставшиеся метры проехала на пятой точке, понимая, что качусь под гору в прямом и переносном смысле слова.

Встав на ноги, я попыталась вытереть сразу замокревшие глаза, но попала перчаткой по очкам; протереть же темное стекло не было никакой возможности – вся моя одежда была в снегу, а носового платка не имелось. Снять очки было бы пыткой – пронзительное высокогорное солнце позволяло смотреть лишь с мучительным прищуром.

Сквозь мокрые стекла я все же постаралась оглядеться вокруг. Метрах в ста стоял небольшой частный отельчик, где наверняка должны были иметься и прокат снаряжения, и необходимая мне сейчас мастерская. Волевым решением я сгребла в кучу все оставшиеся у меня силы, призвала на помощь светлый образ Алексея Маресьева, вспомнила о стойкости героев-молодогвардейцев и тронулась вперед с лыжами под мышкой.

Казалось бы, что такое пройти сто метров? Человек, никогда в жизни не надевавший горнолыжные ботинки, даже не поймет, в чем была проблема. Но любой горнолыжник мне сочувственно кивнет. При спуске с горы эти пластмассовые колодки даже не чувствуешь, настолько они становятся частью твоей ноги (ведь не чувствует же человек свои собственные кости!), но едва ты отстегиваешь лыжи, ботинки моментально превращаются в подобие гипса, делая шаг неимоверно тяжелым и уродливым. Я мучительно топала, подергиваясь и кренясь вперед (так обычно ходят роботы в ранних фантастических фильмах), а поверхность, по которой я шла, казалась настолько выпуклой и покатой, словно именно в этом месте и закруглялся земной шар.

Дойдя до лесенки, ведущей вниз в мастерскую, я благополучно с нее грохнулась: ступени были крутыми и оледеневшими (и то слава Богу, что их оказалось немного!). На шум из мастерской выскочил хозяин, стукнув меня резко открывшейся дверью. Он буквально втащил меня в помещение, извиняясь и приговаривая с характернейшим кавказским акцентом: «Э, девушка, что ж ты такой неловкий!»

– Я не неловкая! Это они!

Я, всхлипывая, пихнула лыжи носком ботинка. Наверное, со стороны я казалась ребенком, который ревет и колотит ногами шкаф, о который он ударился на бегу; но от отчаяния мне было все равно, что я в данный момент собой представляю.

Мастер невозмутимо взял обидевшие меня лыжи и, насвистывая, начал что-то подкручивать в креплениях. Не прерывая работы, он полез рукой под стойку и поставил передо мной стакан горячего чаю и пакет с курабье.

– Кушай, пей! Худой совсем. Пятьдесят килограммов весишь?

– Да.

– А почему на креплениях вес не тот установлен? Инструктор куда смотрит? Э…

Он отказался взять деньги и помог мне подняться по лестнице, держа меня под руки. Я выбралась на поверхность земли отогревшаяся, обретшая второе дыхание и полная таких светлых чувств, что на обратном пути к горе даже не заметила, что несу на ногах пластмассовый гипс.

Вопрос о том, подниматься ли теперь на вершину, для меня даже не стоял: мысленно я эту вершину уже покорила, а запрет тренера придавал подъему еще и хулиганское очарование. Но все же, садясь на подъемник, я ощутила дрожь. В голове торопливо пульсировало: «Господи, куда же я?!» Оторвавшись от своей группы, я чувствовала себя страшно одиноко, а когда кресло подъемника оторвалось от земли и толпящиеся рядом люди исчезли, я поняла, что я одна во Вселенной (правда, рядом сидел человек, но совершенно незнакомый). С первых же минут подъема я затряслась еще и от холода – ветер стал пронизывающим.

Но красота вокруг была неописуемой. За два зимних месяца в Москве я вдоволь насмотрелась на заснеженные деревья и на восхитительный контраст белой земли и голубых горизонтов. Но я и представить себе не могла, что зимние краски могут быть такими пронзительными, что желтовато-коричневые стволы сосен могут буквально сиять, точно камень тигровый глаз, в то время как игольчатые лапы сияют малахитом. Небо, чуть припорошенное перистыми облаками, напомнило мне лазурит в любимой маминой брошке, и вообще, весь пейзаж со склоном горы казался выложенным из самоцветных камней.

Кресло шло довольно низко над землей – метра три-четыре (я даже боялась, не заденем ли мы верхушку очередной сосны). Но вдруг канатная дорога перевалила через отрог горы, и я увидела под собой пропасть. Одновременно и ветер стал смертельно-ледяным, так что я в считанные секунды застыла от страха. Я действительно была насквозь проморожена и холодом, и ужасом; я немедленно подумала о том, что сейчас у меня свалится лыжа (хотя ноги стояли на специальной приступочке), свалится и полетит на недосягаемую белизну в сотнях метров подо мной, где едва различимы смехотворно-крошечные закорючки карликовых берез.

– Не смотрите вниз, – с улыбкой посоветовал мой сосед. – В первый раз поднимаетесь?

Он умело отвлек меня разговором, а когда беседа иссякла, пришло время пересаживаться на вторую очередь подъемника. Здесь мой страх наконец прошел: поверхность горы снова была всего метрах в пяти внизу. Я подрагивала от ветра и разглядывала казавшуюся почти отвесной вершину Чегета; по ней тоже вычерчивали зигзаги яркие силуэты. Есть же камикадзе, которые добираются и дотуда!

Сойдя с подъемника и отъехав в сторону, чтобы не мешать остальным, я огляделась в некоторой растерянности. Почти сразу же я почувствовала, что кто-то пристально смотрит мне в спину. Оборачиваясь, я наверняка знала, что этим кем-то будет мой тренер.

К слову о тренере. Он никоим образом не соответствовал тому типу мускулистых красавчиков, что играют горнолыжников в Голливуде: невысокий, жилистый, лицо заострено везде, где только позволяет анатомия, – на носу, на подбородке, на скулах. Но при взгляде на этого человека у вас не возникало даже вопросов о том, можно ли доверить ему свою жизнь: кому же еще довериться, как не ему?

– Та-ак… – начал тренер.

– Андрей Викторович! – сказала я настолько решительно, словно вместо меня говорил кто-то другой. – Я починила крепления – они не были отрегулированы под мой вес. Я спущусь совершенно спокойно, вот смотрите…

Я впервые воочию убедилась в том, что смелость города берет. Оседлав бугельный подъемник, тренер хмуро поехал за мной на вершину. Мы встали рядом, он – чуть ниже; затем тренер съехал метров на десять вниз, а я тут же спустилась за ним лихими зигзагами. Я без малейшей боязни разворачивала корпус вниз – к горе – и совершала ловкий виток вокруг палки. Высота словно перестала существовать: вот она, земля, под моими ногами, она лишь слегка наклонилась вниз.

Мы продолжали съезжать почти синхронно, и я не оплошала ни разу. Каждый мой поворот казался мне все более и более ловким (я видела все большую и большую благосклонность на лице тренера). Я знала, что меня вдохновляет – память о бескорыстном мастере. Если он поставил меня на ноги и пообещал, что все будет в порядке, как после этого что-то может пойти наперекосяк?

Мы с тренером проехали всю третью и вторую очереди подъемника. Перед началом первой очереди мы зашли в стоявшее прямо на краю пропасти кафе. Я чувствовала себя так, как если бы совершила выход в открытый космос: я приобщилась к чуду. И разве не такое же чудо – сидеть за стаканом умопомрачительного глинтвейна в компании обветренных, промороженных людей с причудливым очковым загаром на лицах, людей, что вскоре после нашего неспешного разговора будут закладывать молниеносно быстрые виражи на отчаянно-крутых склонах? Я чувствовала себя крутой до глубины души.

Всю первую очередь подъемника мы с тренером проехали в удивительном согласии и слаженности всех движений; мне даже показалось, что мы прошлись в своеобразном парном танце. Я чувствовала себя вдвойне прекрасно оттого, что меня уверенно ведет замечательный мужчина и что ведет он меня одну. Играючи объезжая бугры вслед за ним, я даже не заметила, что спуск закончился и мы тормозим перед последним отходящим на базу автобусом.

– Но в следующий раз смотри у меня, непослушная девчонка! – пригрозил тренер, пытаясь строгим голосом свести на нет мою победную улыбку.

И я навсегда сделала вывод о том, что Фортуна горой стоит за непослушных девчонок.

Когда я вбежала в столовую, Антон сидел в одиночестве перед давно опустевшей тарелкой и мрачно постукивал вилкой о стол. Рискуя вызвать у него сердечный удар, я подлетела сзади, обхватила его за шею и, едва не визжа от восторга, начала рассказывать о своих приключениях. Я говорила как заведенная всю дорогу до нашей комнаты, я не давала Антону спокойно открыть дверь, показывая, как я ковыляла в горнолыжных ботинках. Плюхнувшись на кровать, я начала петь что-то застольное – видимо, мне запоздало ударил в голову глинтвейн.

Угомонилась я, наверное, лишь через час. К тому времени Антон, посмеиваясь, стянул с меня сапоги и комбинезон – в эйфории от своих успехов я не была способна даже на такие элементарные действия. Затем он с улыбкой прилег рядом, подперев голову рукой, и добросовестно слушал меня, пока буря впечатлений немного не улеглась. Он вкрадчиво и уместно вставлял свои комментарии и подбадривал меня простыми, но жизненно важными для беседы вопросами: «А ты?», «А он?», «А что потом?», а я, крепко стиснув его руку и счастливо глядя ему в лицо, сыпала и сыпала словами.

Долго ли, коротко, рассказ закончился. Теперь мы просто лежали рядом и улыбались друг другу. На пару секунд Антон поднялся и зачем-то запер дверь, хотя к нам никто и никогда не заходил без приглашения. Чуть поразмыслив, он задернул и шторы и вновь опустился на кровать рядом со мной.

Мне казалось, я никогда еще не видела его в такой нерешительности. Он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но сдержался и стал смотреть в сторону. Потом он с неожиданно покрасневшим лицом вновь перевел взгляд на меня.

Я ничего не могла понять. Я стала ободряюще гладить его по волосам, желая услышать так и не произнесенные слова. Тогда он осторожно притянул меня к себе.

Я почувствовала, как внизу живота зарождается уже знакомая мне жаркая парализующая волна. Тело напряглось с какой-то болезненной радостью; я даже перестала себя контролировать, завороженная своими ощущениями.

Антон по очереди стянул с нас обоих свитера и футболки. Неожиданно умелым движением он расстегнул мой лифчик и провел рукой по груди. Я почувствовала примерно то же, что и в первую секунду движения вниз на университетском скоростном лифте. А когда мгновение спустя мы соприкоснулись голыми телами, мне показалось, я с головой ушла в горячее, сладкое чувство и увязла в нем – словно оса в стоящем на плите варенье.

Когда на мне вообще не осталось одежды, я удивилась тому, что совсем не мерзну, хотя в комнате было прохладно. А наблюдая за тем, как Антон, лежа, освобождается от брюк, я вспомнила студию пантомимы – он так ловко и красиво выполнял сложное упражнение! Странно, но в голове не было ни одной другой мысли.

Теперь все было точно так же, как и десять минут назад: мы лежали рядом, улыбаясь друг другу в лицо, – правда, теперь мы были совершенно обнажены. Между нами снова на какое-то мгновение вспыхнул знак вопроса. Антон сжал мою руку, поднялся и, порывшись в сумке, смущенно протянул мне какую-то плоскую упаковку.

– Вот, выпей сначала…

– Что это?

– Это таблетки от детей.

Он волновался, и шутка не получилась – его губы некрасиво дернулись.

– Откуда это у тебя?

– Ну какая разница?..

– А это надежно?

– Да, конечно. Их пила… одна знакомая девчонка. И у нее все было нормально.

В голове тут же вспорхнула навеянная общежитием фраза: «От таблеток толстеют, и вообще это плохо».

– А может быть, лучше… (я никогда в жизни не произносила это слово вслух, и губы двигались неуверенно) презерватив!

– Тебе будет больно в первый раз. Это ведь в первый раз?

– Да…

Мне стало по-настоящему неловко и не хотелось продолжать этот разговор: он представлял собой такой неприятный контраст с восхитительными ощущениями тела. Я быстро выхватила у Антона упаковку, достала пластинку с таблетками с тем, чтобы немедленно проглотить одну из них, и растерялась: на пластинке была непонятная мне схема с цифрами и стрелками. Я смятенно развернула инструкцию.

– «Принимать по схеме, по одной таблетке в день, желательно в одно и то же время, начиная с первого дня менструального цикла». – Зачем-то я прочитала эти слова вслух и вопросительно подняла глаза на Антона. – С первого дня?

Он растерялся, похоже, и для него это было открытием.

– А у тебя какой?

– Ну… у меня один из последних.

– Да?! – Антон неожиданно обрадовался. – Тогда можно вообще безо всего обойтись.

– Почему?

– Потому что опасно только до середины цикла, ну и еще там пару дней, а если конец, то уже все можно.

Я не могла ни согласиться, ни возразить, тем более что возражать очень не хотелось. Видимо, Антон обладал каким-то пока недоступным мне высшим знанием, и следовало просто ему довериться. К чему вообще эти колебания? Я доверяла ему свою жизнь и раньше, и он ни разу не подвел меня.

Он вдруг обнял меня так, что едва не хрустнули кости, словно желая выдавить все остатки сомнений. Он поцеловал меня в плечо у основания шеи, и успевшая опасть горячая волна взметнулась, не оставляя в голове места ни для единой мысли. Так потрясающе я себя не чувствовала никогда в жизни: мне казалось, что через меня пропускают мягкий электрический разряд, заставляя каждое нервное волокно самозабвенно натягиваться.

Из последних сил я заставила себя произвести короткий арифметический расчет. Согласно моей арифметике, до начала месячных оставалось дня три. Я поделилась этим с Антоном.

– Это подарок судьбы! – сказал он с таким искренним чувством, что последние вертевшиеся в голове сомнения (словно грязная вода, образовавшая воронку в ванне) разом ухнули в благословенную черную дыру.

«Удивительно!»

Странно, что это была первая мысль, вспыхнувшая в голове после того, как меня отпустило волнение. «Удивительно, что в один и тот же день я впервые поднялась на вершину горы и к незнакомым доселе вершинам ощущений». Победоносно развернувшись у подножия Чегета после спуска и оценив пройденный путь, я подумала, что нет ничего более восхитительного, чем покорять. Сейчас же я от всей души считала, что покоряться и вручать любимому человеку саму себя вместе со всем своим прошлым и будущим не менее прекрасно.

Было в тот вечер еще одно чувство, которое я испытала, пожалуй, впервые в жизни, – это чувство настоящей, идущей от самого сердца благодарности. Разумеется, мне было не в новинку говорить спасибо, но только тогда, когда Антон бережно отстранился от меня, лег рядом и прижал к себе мою голову, целуя волосы, я поняла, насколько я могу быть благодарна. Благодарна за внимание и крайнюю предупредительность, с которой он помог мне совершить этот важнейший шаг. Не менее благодарна я была и за «таблетки от детей» (хоть их и не пришлось пустить в дело) – столько раз я слышала о полном равнодушии мужчин к этим проблемам («им лишь бы получить удовольствие, а там – хоть трава не расти!»). Нет, что касается «мужского вопроса», судьба решительно встала на мою сторону!

Разумеется, я не могла не заметить, что в любви Антон действовал очень умело, как умело руководил и мной самой, но это только грело мне душу: как и в тот единственный вечер, проведенный с Ильей Семеновичем полтора года назад, я ощущала, что рядом со мной и мудрый отец, и нежный любовник. И воспоминание словно подхлестнуло меня, доводя до предела все чувства разом: я резко приподнялась, обхватила Антона за шею и прижала к себе изо всех сил, словно ребенок, боящийся, что у него отберут любимую игрушку.

– Ты что? – спросил он недоуменно и даже испуганно.

– Просто…

Просто я не могла объяснить, что теперь, кроме мамы и книг, у меня появилась еще и любовь.

VI

А все-таки Высоцкий был прав: «Лучше гор могут быть только горы…» Нет, лучше гор может быть только любовь – любовь в горах. Нет, вообще ничего на свете не может быть лучше погони друг за другом на лыжах по пушистым склонам Эльбруса, когда задыхаешься равно от восторга и от снежной пыли, фонтаном обдающей лицо. А когда, разогнавшись, ты замираешь на полусогнутых ногах и идешь по траверсу, огибая крутой выступ скалы и видя свой маршрут ровно на метр вперед, то ужас доводит тебя до экстаза; впору зажмуривать глаза и высохшими от волнения губами пришептывать: «Еще! Еще!» Горное солнце в этот момент кажется одним сплошным сиянием, заполнившим все пространство на твоем пути.

А горные звезды так просто нереальны. Когда вечерами мы гуляли по одной-единственной дороге, идущей через Баксанскую долину, мне казалось, что кто-то разложил перед нами на черном бархате россыпь крупнейших бриллиантов. Эти звезды были настолько ярки и настолько велики, что подняться на цыпочки и протянуть к небу руку за одной из них вовсе не было бы ребячеством. Самую крупную из звезд (Антон считал, что это был Юпитер) мы называли «фонарем» – она распространяла вокруг себя настоящее сияние.

Как ни странно, впервые я обратила внимание на звезды лишь на пятый день пребывания в горах: первые два вечера я проспала, третий и четвертый мы с Антоном провели, не отрываясь друг от друга, а на пятый впервые вышли погулять – словно отдышаться после долгого бега.

Было удивительно хорошо чувствовать свою полную, взаимопроникающую близость с другим человеком. Я была близка с мамой, но на общем пути по жизни я все время держалась где-то возле ее колен; я была близка с подругами, но это была близость людей, идущих в ногу. Близость с Антоном означала то, что я все время несу его в себе, словно внутренний камертон, на который теперь настроена моя жизнь.

На прогулке мы по-прежнему много говорили; главной темой теперь стала, конечно же, тема телесная. Но за полчаса до того, как на небе выступили звезды, мы потихоньку замолчали: видимо, нас обоих заворожило трагическое величие приближающейся ночи.

Прямо перед нами на гору садилось облако. Не опускалось, а именно садилось, бесформенное и усталое, словно бабушка в парке на скамейку. Воздух становился все более хмурым, обессилевшее облако сползало все ниже по склону, а пронзивший его насквозь пик горы оставался все таким же ледяным и непреклонным и даже светлым от еще долетавших до него закатных лучей. Мы успели увидеть, как белая старушка осела чуть ли не до подножия, покрытая ледником вершина напоследок победно сверкнула и их обеих уничтожила наконец-то вошедшая в долину ночь.

Мне неожиданно стало горько от зрелища этой неравной борьбы и общей гибели; я потеснее прижалась к Антону, чтобы почувствовать его успокаивающую руку на плече и увериться, что я не одна во Вселенной.

Горная ночь оказалась на удивление яркой и торжественной. Когда звезды разгорелись по-настоящему, мы остановились, и Антон стал показывать и называть мне созвездия. У меня создалось впечатление, что он знает их все, как знает и имена самых ярких светил. Он указывал мне на двойные звезды, попеременно заслоняющие друг друга, рассказывал об остывающих белых карликах и агонизирующих красных гигантах, говорил о всепожирающих черных дырах величиной не больше камушка и задумчиво обмолвился о веющем во Вселенной солнечном ветре. Казалось, он повествует о живых существах, обитающих вокруг нас, и рассказ получался поистине колдовским, у меня по спине даже бежали мурашки.

– Ты что, занимался астрономией? – спросила я восхищенным полушепотом.

– Да, несколько лет перед поступлением. Я вообще хотел учиться на физфаке – на отделении астрономии, но там набор только раз в пять лет.

– А почему ты не подождал?

Он усмехнулся:

– Потому что ждать пришлось бы в армии.

Объяснение было совершенно закономерным, но я никак не могла смириться с тем, что человек вот так взял, да и предал свою мечту.

– Но ты ведь мог бы поступить просто на физфак, а потом перевестись на астрономическое отделение.

Антон почему-то отвернулся, как будто он обращался не ко мне, а к темноте вокруг.

– Да не поступил бы я. У меня всегда с физикой было плохо, я только звезды любил… А у папы однокурсник – декан геофака.

Это был первый за время нашего знакомства с Антоном момент истины; он обнажил передо мной свой старый шрам, и я почувствовала, что это еще крепче привязало меня к нему.

Как это ни смешно, но в горах я впервые начала о нем что-то узнавать по-настоящему. Во время наших совместных спусков я успела убедиться в его смелости, но это было не бесшабашное лихачество, а смелость, если можно так выразиться, взвешенная и осторожная. Антон никогда не был настроен рисковать понапрасну, в то время как я представляла собой самый опасный, по классификации нашего тренера, тип горнолыжника – «храбрый чайник». Поэтому разумная сдержанность Антона вызывала во мне всяческое уважение – можно было не сомневаться в том, что этот человек затормозит вовремя.

Антон, в свою очередь, признавался, что его возбуждает иметь дело с сорвиголовой. В горах мы ни разу не испытали неудовольствия друг другом, за исключением лишь одного довольно странного случая…

Обычно мы спускались по восточному склону Чегета. Западный был совершенно непригоден для лыж, по северному рисковали съезжать лишь самые крутые профессионалы, а южный был временно закрыт. Дело в том, что своей южной стороной Чегет был обращен к другой горе, с которой вполне могла сойти лавина. На вершине этой горы образовалась так называемая доска: снег сверху подтаял, а затем смерзся, оставшись рыхлым внизу, и на эту смерзшуюся поверхность новые снегопады насыпали огромную шапку. В любой момент такая многотонная «доска» могла стронуться и рухнуть вниз, при этом ударная волна смела бы все живое на обращенной к ней стороне Чегета. Однако от завсегдатаев этих мест я многократно слышала, что южный склон гораздо красивее, интереснее, а главное, разнообразнее восточного. Эффект запретного плода не давал мне спокойно жить: каждый раз, проезжая мимо запретительной таблички с угрожающе-красными буквами, я с трудом заставляла себя не повернуть направо, туда, откуда роковая снежная «доска» была отчетливо видна. Через неделю борьбы с собой я все-таки сделала правый поворот.

Антон в это время был со мной, но я повернула, с ним не посоветовавшись, и сразу же исчезла за выступом скалы. Там я остановилась, поджидая, что он ко мне присоединится. Ждала я напрасно: Антон, не покидая восточной трассы, миновал разделивший нас скальный выступ и, стоя на отдалении, крикнул:

– Ты куда?

Я приложила палец к губам и показала вниз.

– Туда нельзя!

Я сделала отмахивающийся жест.

– Давай возвращайся!

Это было сказано довольно сурово, но я шаловливо затрясла головой и сделала еще несколько зигзагов вниз по девственному, неизъезженному снегу. Антон не тронулся с места, хмуро за мной наблюдая. Чтобы раззадорить его, я спустилась еще и снова остановилась, повернув к нему лицо и подзывая улыбкой. Он сердито махнул мне рукой, делая жест вернуться.

И тут я почувствовала, что, стоя на месте, еду вниз. Снежная поверхность плавно стронулась подо мной, начиная неотвратимое движение к подножию. Очевидно, я попала на такую же «доску», что и на соседней горе, только меньшего размера и незаметную под свежими слоями снега.

Я в ужасе взметнула глаза на Антона. Он смотрел на меня, сдвинув брови, но ничего не предпринимал. Сама не знаю, чего я от него ждала: чтобы он спустился ко мне, чтобы крикнул слова совета, чтобы позвал кого-нибудь на помощь… но только не того, чтобы он просто наблюдал за происходящим, словно зритель фильма ужасов! Земля под моими ногами неотвратимо уходила вниз; Антон, стоя на отдалении, не шевелился.

Спасла меня та самая отчаянность, которая так раздражала моего тренера, – я, еще не парализованная нарастающим в душе ужасом, попросту сбежала от лавины. Рискуя в одну секунду обрушить ее, пока еще только медленно скользящую, я резко оттолкнулась палками и, не делая зигзагов, с бешеной скоростью помчалась вниз наискосок. Я сумела перелететь на восточный склон, развернуться и встать. Через пару секунд Антон был рядом со мной. Едва оказавшись рядом, мы начали кричать друг на друга: он обвинял меня в полном сумасшествии, я его – в бездействии.

– А что я должен был сделать?! – заорал он, теряя над собой контроль. – Спуститься и рухнуть вниз вместе с тобой?

«Да!!!» – захотелось закричать мне в ответ.

– Ты нарушила правила, да еще тайком от меня, поставила меня в идиотское положение и хочешь сказать, что я еще в чем-то виноват?!

Конечно, он был прав, трижды прав: ошибку совершила я и была в достаточной мере за нее наказана пережитым страхом, но мне почему-то казалось, что с тех пор, как мы стали единым целым, один из нас всегда будет разделять судьбу другого, во что бы это ему ни обошлось. У меня осталось впечатление, что я была предана, хотя, возможно, и заслуженно.

С горы я спустилась на подъемнике – у меня дрожали ноги. Антон остался кататься, и я продолжала считать, что он предает меня. Вплоть до вечера того дня я держалась враждебно, а он – крайне сдержанно, лишь по необходимости мы перебрасывались словами. А вечером между нами снова повис неумолимый вопросительный знак.

После первой проведенной вместе ночи мы сдвинули наши кровати вместе и теперь лежали как бы в одной постели, только на разных ее концах. Чтобы отгородиться от Антона, я закрыла глаза, но и с закрытыми глазами чувствовала, что он не спит. Я тоже не могла позволить себе заснуть: наш сегодняшний диалог не был доведен до конца. Минут через двадцать я чуть-чуть приподняла веки – Антон лежал на боку, повернувшись ко мне, и пристально на меня смотрел:

– Я хочу понять, что я тебе сделал.

– Ты бросил меня в такой момент!

– Ты сама меня бросила. Тебе хочется проблем на свою голову. Почему мне должно хотеться того же?

– Но ты же видел, что я попала в беду, почему ты не помог?!

– Да я даже не понял, что что-то было не так, пока ты не подъехала и не рассказала.

Такого поворота я не ожидала. Действительно, вдруг он просто не осознал, что мне угрожает опасность? Я посмотрела на Антона настолько внимательно, насколько могла, – было видно, что он не лжет. Я начала отступать, но отступать с поднятыми знаменами.

– Неужели ты не мог догадаться? Ты ведь уже бывал в горах.

– Но такого со мной ни разу не случалось.

И здесь было нечего возразить. Неужели он прав? Как вести себя дальше, я не знала.

Антон протянул ко мне руку и осторожно, словно улавливая мое настроение, провел ею по щеке, плечу, руке. Затем он придвинулся ближе ко мне и, полуобняв меня, заставил приблизиться к нему вплотную. Как только мы соприкоснулись телами и он со вздохом уткнулся головой в мое плечо, я поняла, что между нами уже нет места обиде.

– Давай прекратим этот детский сад, – прошептал Антон, мягко прихватывая мою кожу губами.

К слову сказать, тронутая мной лавина так и не сошла: избавленная от лишнего веса снежная доска остановилась на полдороге.

За две недели, проведенные в горах, я узнала об Антоне еще кое-что, что совершенно не была готова узнать: он был тонким человеком.

Меньше всего эта душевная тонкость сочеталась с его внешностью – стопроцентного жизнерадостного сангвиника; еще меньше – с тем образом себя, который он преподносил людям: незамысловатый и веселый знаток восточных единоборств. Этот образ и я всегда принимала за чистую монету, пока в разреженном высокогорном воздухе сквозь него не начало проступать что-то более сокровенное.

За нашими ночными разговорами я узнала о том, что он постоянно носит с собой один страх – быть отчисленным с факультета. Страшила его не армия, а полная неопределенность, которая встала бы вслед за отчислением: он не испытывал склонности ни к одной работе (желание быть астрономом было не серьезнее детсадовской мечты стать пожарным). Конечно, придется зарабатывать на жизнь, но… Антон заранее мучился оттого, что не будет знать, куда ему правильно приложить свои силы. Ему отчаянно не хотелось сидеть сиднем и перекладывать бумажки в офисе, в профессиональный спорт идти было поздно, и, кроме того, Антон считал это поприще чересчур жестоким. Гораздо более жестоким, чем армия, потому что насилие совершаешь не над другими, а над собой. Вопрос же о том, чтобы стать кадровым военным, например десантником, даже не стоял: в слишком большом упадке находились вооруженные силы. Хотя, как признавался сам Антон, ему довольно импонировал статус «пса войны». Однако попробуй стань им в современном-то офисном мире! Однажды, задумчиво перебирая мои волосы, он сказал, что в нашем веке преуспевают те мужчины, в которых хорошо развиты женские черты: усидчивость, кропотливость, терпение, разговорчивость, дипломатичность… Взять любого менеджера – он недалеко уйдет, если будет идти напролом и рубить сплеча.

– А ты хочешь все время рубить сплеча?

– Иногда, знаешь, так тянет поохотиться на мамонта…

Он улыбнулся с какой-то проникновенной грустью. Я взяла его лицо в свои руки и стала бережно, утешающе целовать. Мне было смертельно жалко этого настоящего мужчину, который не видит перед собой никакой дороги.

По-настоящему тонко он вел себя со мной и в самой тонкой области наших отношений. Я почему-то считала, что после первой, «осторожной», ночи, уже не боясь причинить мне боль, Антон будет действовать по-хозяйски – грубовато и властно. Но он каждый раз начинал ласкать меня все так же осторожно, словно неизменно спрашивая моего разрешения; это всегда очень трогало меня. И вопреки расхожему мнению он прежде всего заботился о том, чтобы удовольствие получила я; каждый раз улавливал малейшее мое неудобство и был готов тут же поменять всю свою тактику, чтобы только меня не разочаровать. Короче, он всегда действовал как заботливый отец, помогающий ребенку сделать первые шаги.

Ребенок (в моем лице) избаловался очень скоро. Я начинала любовную игру по-настоящему самозабвенно, не допуская даже мысли о провале и зная, что партнер всегда подчинит свою физиологию моим нуждам. Когда он после последних судорожных движений ронял голову ко мне на плечо, а я, слегка задыхаясь, гладила его взмокшую спину, мне казалось, что оба мы – птицы, только что вместе взлетевшие на вершину наслаждения. Чуть живые от усилий и сладкой опустошенности, мы опустились в одно гнездо и бережно прикрыли друг друга крыльями. Наверное, где-то рядом стремительно летит время, но минуты проносятся мимо укрытия, не задевая нас. А ночное небо зажигает над нами тысячу белых солнц.

В наше последнее горное утро я постояла перед спуском на вершине Чегета, глядя на сказочно уменьшившуюся в размерах горную долину. Возле высокогорного кафе торчал пестрый лес воткнутых в снег лыж и дремала собака, свесившая хвост прямо в пропасть. Загорелые люди в театрально-ярких костюмах пролетали справа и слева от меня так легко, словно в их жизни и не существовало ничего, кроме полета. И мне показалось, что стоящие в ряд горы, вся гордая стать которых была так ярко высвечена солнцем, сейчас сорвут свои белые шали и хором крикнут: «Прощай!» Я бы ответила им тем же словом: «Прощайте!» Я почему-то была уверена, что больше такой красоты в моей жизни уже не будет.

Недалеко от меня притормозил только что сошедший с подъемника Антон. Мы помахали друг другу палками и помчались по склону вниз.

VII

В Москве меня подстерегал приятный сюрприз. Словно запоздалый подарок от Деда Мороза, он был преподнесен тогда, когда я и не думала надеяться на перемены к лучшему. Мы вернулись шестого февраля – в последний день студенческих каникул, – и Антона тут же засосал учебный процесс, временно он перестал даже ходить на пантомиму. Я довольно мучительно пережила первые несколько дней одиночества и от тоски раньше назначенного срока позвонила своему работодателю: вдруг у него найдется для меня какое-нибудь внеплановое дело? Вместо ожидаемого: «Извини, сейчас – ничего» – я вдруг услышала: «Хорошо, что позвонила, ты как раз нужна», – и рысью помчалась по привычному адресу.

Я никогда особенно не вникала в то, чем занимался Виктор – вроде бы поставками спортивного инвентаря, – но, как выяснилось, он уже много месяцев работал над открытием собственного спортклуба. Время для этого было выбрано исключительно удачное: Советский Союз уже несколько лет как перестал существовать, период бешеной инфляции и пустых прилавков завершился, и дикий (а вместе с тем по-дикарски красивый) капитализм медленно, но верно набирал обороты. Новые русские все чаще становились героями анекдотов, а стало быть, занимали полноправные позиции в обществе. В угоду этому социальному классу и работало множество фирм, справедливо рассудивших, что лучше стричь небольшую, но крайне мохнатую группу овечек, чем пытаться обкорнать огромное голое стадо. Виктор, мой работодатель, был в этом отношении не оригинален; его своеобразие проявилось лишь в способе стрижки. Вместо того чтобы усадить овец в еще один ресторан или еще один салон красоты, он давал им возможность побегать по травке и поиграть в войнушку. Взрослым дядям предлагалось надеть шлемы с бронежилетами и пострелять друг в друга шарами с краской. Эта забава называлась «пейнтбол» и в то время была еще полной новинкой. А мне предлагалось стать в открывшемся клубе секретарем на телефоне – давать информацию и принимать заказы.

О таком повороте судьбы я, конечно же, и не задумывалась (моей путеводной звездой все еще оставалось поступление на журфак), но свернула на новую дорогу с радостью. Первым, что меня обрадовало, были уговоры Виктора: «Что тут раздумывать? Ты нам подходишь по всем статьям: характер вежливый, язык хорошо подвешен, голос приятный». Во второй раз я обрадовалась, придя оценить обстановку в офис: безупречная белизна стен и строгая серость оргтехники, вокруг – приятные деловитые люди. Все одеты настолько модно и стильно, что я стыдливо поеживалась в своей водолазке и джинсах. «Все путем! – ободрил меня Виктор, хлопая по плечу совершенно по-свойски. – Купишь себе костюмчик – вот аванс. Кстати, о зарплате…»

Это и стало третьей причиной. Услышав, сколько мне будут платить, Антон присвистнул и завистливо покачал головой. Зарплата была индексирована в долларах, стало быть, проблемы инфляции меня не касались. Налоги меня тоже не касались – зарплата выплачивалась вчерную. На радостях я позвонила маме, хотя разговаривала с ней совсем недавно, по приезде с турбазы.

– Мам, а я устроилась на работу.

– Доченька, у тебя хватает времени?

Я срочно применила обходной маневр.

– Ну, это работа по специальности: я пишу статьи для одного модного журнала; там очень прилично платят.

Я попросила маму не присылать мне больше денег, потому что теперь я прекрасно обеспечу себя сама. В ответ она какое-то время молчала в трубку. Это было не похоже на маму – обычно она разговаривала быстро, боясь, что я слишком трачусь на междугородные переговоры.

– Доченька, это очень кстати, – услышала я наконец неожиданно грустный голос.

– Что случилось?

– Я ушла с работы.

Я испытала настоящий шок, едва ли не такой же сильный, как потрясение от провала на экзамене. Мама, ушедшая с работы… Это так же не поддавалось пониманию, как мама, ушедшая из жизни.

– Почему???

– Уже месяц, как ушла… Я не хотела тебе говорить, расстраивать…

– Почему???

– Нам совсем ничего не платят. Точнее, платят все те же деньги, но это уже не деньги.

– И что ты сейчас делаешь?

– Пока ничего. Мне предлагали убираться в одном кафе. Может быть, и надо было согласиться…

– Нет! – закричала я так, что вошедший в лифт преподаватель шарахнулся в другой угол кабины.

В ужасе от услышанного я продолжала кричать и весь последующий разговор, но не смогла высказать ничего конструктивного (лишь пообещала маме высылать половину своей зарплаты, несмотря на ее категорический отказ). Мне трудно передать, насколько я была потрясена. Мама вне созданного ею библиотечного мира была настолько же нереальна, как белый медведь в пустыне. Жизнь разом показалась мне вывернутой наизнанку; я впервые осознала, что понятия, на которых покоится твое представление о действительности, способны обрушиваться в один миг.

Нет, мама еще вернется в библиотеку, вернется обязательно. Сдаст в аренду часть помещения или придумает что-нибудь еще коммерческое, но только не будет существовать в отрыве от единственно возможной для нее жизни. Я твердо внушила себе эту мысль и лишь после этого смогла успокоиться, а на следующий день приступить к работе.

На работу нужно было успеть к девяти часам, но первый за последнее время ранний подъем ничуть не напряг меня. Я даже чувствовала себя бодрее, чем когда-либо: вставать и приступать к делам вместе со всем остальным миром было как раз в моем характере. Все те месяцы, что я просыпалась ближе к одиннадцати и за окном меня встречал уже разгоревшийся день, я чувствовала, что что-то теряю. Сегодня же я не потеряла ни минуты: свои законные четверть часа занял быстрый завтрак и не менее законные короткие интервалы пришлись на туалет, прическу, косметику и одевание. Я на одном дыхании долетела до метро, вспоминая, что такое же чувство полета охватывало меня и полгода назад, когда я отправлялась знакомиться с Москвой. Теперь же Москва была почти моей, дело оставалось за малым…

В метро я влезла с трудом: был классический утренний час пик, и толпа рвалась через турникеты не менее яростно, чем вода – в пробитый борт корабля. Однако это не было способно испортить мне настроение – ведь меня поджидал давно обещанный мне успех, и вот я наконец-то иду на встречу с ним.

Дорога заняла едва ли не час. «По московским меркам – это норма», – невозмутимо прокомментировал Виктор, и я перестала сокрушаться своей нерасторопности. «Проходи, садись, вот твое рабочее место».

Моим рабочим местом были стул и телефон (стол приходилось делить еще с двумя напарницами). Еще мне выдали блокнот, где я начертила временную сетку работы клуба и куда записывала клиентов; позже этот блокнот сменил компьютер. Звонки поступали довольно часто – в паузах нам не удавалось даже поболтать, лишь переброситься парой слов. Но я была рада такой загрузке: чем еще заниматься на работе, как не работать? Мне было так приятно оказывать людям услуги и чувствовать себя нужной и полезной! (Кстати, это радостное чувство ни разу не посещало меня во время работы в библиотеке и в канцелярском киоске, наверное, потому, что я казалась себе лишь тупым механизмом для перетаскивания книг или для выдачи предметов за деньги.) Сняв трубку, я вежливо сообщала, объясняла, рассказывала, растолковывала, мне вежливо задавали вопросы и вежливо благодарили. Я была открыта для всего окружающего, и все окружающее было открыто для меня.

«Можно у вас где-нибудь на время игры оставить трехлетнего ребенка? А собаку? Нет, она вообще-то не кусается, разве что не в настроении будет… И ребенок спокойный, только боится чужих людей».

«Там есть где перекусить? Нет, я имею в виду не так перекусить, чтобы просто поесть, а чтобы посидеть по-человечески… Кстати, в нетрезвом состоянии играть не запрещается?»

«Девушка, а играть трудно? А несчастные случаи часто бывают? А с мобильным телефоном играть можно? На всякий случай – чтобы "скорую" вызвать…»

«Пуленепробиваемый жилет с собой привозить, или у вас прокат? Еще вопрос: я буду с телохранителями, нужно за них платить? Нет, играть они не будут – только бегать за мной…»

«Девушка, а как вас зовут?.. А что же я спрашиваю, если вас там все равно не будет?!»

Я действительно не присутствовала при игре, почти все время проводя в офисе, это был единственный минус новой работы. Правда, находиться в офисе, хорошо выглядеть и сознавать, что притягиваешь мужские взгляды, тоже было несказанно приятно, но… на меня слегка давили четыре стены. Я не покидала эти стены все рабочее время (обеды нам привозили в офис) и была бы счастлива расширить границы своей территории. Кроме того, к концу рабочего дня я ощутимо чувствовала, что засиделась, и сразу после пяти часов вечера сломя голову летела на пантомиму.

Конечно, я опаздывала, но мне удавалось урвать как минимум час занятий; я от всей души напрягала и растягивала мышцы. И каждый раз мне бывало так радостно вновь оказаться в своей старой компании, вновь ощутить себя причастной к студенческой жизни и словно бы за один день побывать в двух разных мирах и двух разных ипостасях.

Однако через неделю работы я начала тревожно думать, что ни до чего хорошего постоянное сидение меня не доведет – на последнем занятии пантомимой мне вдруг стало трудно выполнить совершенно рядовое упражнение. Встав на четвереньки, я должна была затем выпрямить одну ногу и сделать ею мах назад и в сторону. Сразу же вслед за махом я ощутила неприятное, тянущее чувство где-то сбоку внизу живота. Новый мах – и снова мышцы внутри растянулись так болезненно и неохотно, что я была вынуждена позорно сесть на пол и ждать, пока группа не перейдет к следующему движению.

Антон не мог не заметить этого. Когда после занятий мы вместе шли в мою комнату (уже не разделенные прежним смешным вопросительным знаком), он советовал мне использовать все свободное от звонков рабочее время на разминку. Я была благодарна за такой простой, но не пришедший мне в голову совет и теперь старалась как можно чаще вставать из-за стола. С улыбкой, призывая прочих сотрудников не обращать на меня внимание, я выполняла упражнения на голеностоп, повороты корпусом, наклоны. К счастью, мои спортивные наклонности никого не шокировали, наоборот, выгодно выделили меня из числа прочих девушек. Я немедленно получила кличку Джейн Фонда и комментарий Виктора: «Вот какой должна быть настоящая сотрудница спортивного клуба!»

Проблема была только в том, что неприятное тянущее чувство продолжало меня сопровождать – наклоны давались с трудом. А от касания левой рукой носка правой ноги пришлось отказаться сразу – что-то внутри меня сопротивлялось этому упражнению изо всех сил. И я начала подозревать разлад на женской половине своих внутренних органов; должно быть, виноваты были столь полюбившиеся мне Эльбрус и Чегет. Высокогорные холода, пронизывающие ветры… А вечной маминой тревогой было, чтобы я не застудилась «там»… Неужели горы действительно сыграли со мной злую шутку? Косвенное подтверждение этому виделось и в том, что мои месячные были просрочены уже на три недели. (Хотя в принципе такое случалось и раньше от резких перемен в моей жизни, например, по приезде в Москву.)

Тем не менее я начала волноваться. Пока еще волноваться не сильно; это волнение напоминало ранку, которая не беспокоит, пока ее случайно не заденешь. Но в ближайшие выходные, когда мы с Антоном гуляли по Воробьевым горам, она вновь дала о себе знать.

Была идеальная зимняя погода, лучшая, какую только можно себе представить в середине февраля: ясное яркое небо, мороз – не больше минус пяти, пушистый снег и полное безветрие. Горы были усеяны людьми, словно глыбы белого крема на торте, посыпанные шоколадной крошкой. Все катались, кто на чем мог: на лыжах, на санках, на корточках – по раскатанным ледяным дорожкам. Мы с Антоном выбрали самый простой способ: сели паровозиком прямо на лед, подоткнув под себя куртки, и с гиканьем тронулись вниз.

Я визжала, но не от страха, а веселья ради, Антон в ответ вопил «Держись!» и стискивал меня сквозь куртку с непреодолимой силой. С воплями и визгами мы долетели до конца дорожки и ткнулись ногами в снежную выбоину. Здесь нужно было тут же вскочить, чтобы на нас не налетели катящиеся сзади, Антон так и поступил, немедленно выпрыгнув из снежной колеи. А я не могла встать – такое странное ощущение расходилось по пояснице. Настоящей боли не было, но тем не менее каждый нерв был задет и давал о себе знать. Антон буквально выдернул меня из-под ног мчавшихся сзади людей и крепко прижал к себе, не давая упасть.

– Ты чего? – тряся меня за плечи, выкрикивал он. – Что случилось?

Я понятия не имела о том, что случилось. Но, с горечью глядя на заманчиво блестящие повсюду полосы льда, сознавала, что нашему катанию пришел конец.

Однако радость работы в офисе временно заглушала мои тревоги по поводу собственного здоровья. Наверное, впервые в жизни я чувствовала себя настоящим человеком среди настоящих людей – людей, у которых есть в жизни свое место. Пусть мое место было пока еще очень скромным, но оно существовало! Даже Антон, при всем моем уважении к нему, не мог этим похвастаться, он пока что лишь осматривался на местности, выбирая для себя путь.

Особенно счастливо я себя чувствовала тогда, когда наш коллектив собирался вместе для обеда, производя полное впечатление большой трудовой семьи: директор, пара менеджеров, маркетолог, бухгалтер и три секретарши (включая меня). Все мы существовали для того, чтобы давать людям возможность хорошо отдохнуть, все на свой страх и риск раскручивали непривычный для России бизнес, все были довольно молоды и потому чувствовали себя этакими brothers in arms – братьями по оружию. (Я недавно узнала это выражение на курсах английского и решила, что оно как нельзя больше подходит для описания отношений на фирме.)

Кроме сотрудников офиса, существовал еще целый ряд людей, организовывавших пейнтбол на местности: инструкторы, кладовщики, подсобные рабочие. Наш офис располагался на краю одного из больших московских парков, в нем и была огорожена сеткой территория для игры. Лишь через несколько недель работы я впервые увидела пейнтбол «живьем», и он произвел на меня такое же впечатление, как неожиданная химическая реакция – на юного лаборанта. На джипах и «мерседесах» в парк приезжали солидные дяди, макушка делового мира, привыкшая видеть под собой вечное броуновское движение подчиненных. Но как только они облачались в камуфляжные костюмы, шлемы, маски и брали в руки ружье, их мгновенно подчиняли себе природные инстинкты. На время игры мужчины вновь становились теми, кем когда-то создала их природа, – завоевателями и защитниками. Как бы неуклюжи и неказисты ни были их движения в «бою», мне было радостно смотреть на людей, занятых «настоящим» для них делом, и, честное слово, пока они были воинами, в каждого из них можно было влюбиться!

Зачастую к солидным дядям присоединялись их юные подруги, примерявшие на себя роль амазонок. Жены солидных дядей в игре, как правило, участия не принимали, лишь наблюдали за ней, удерживая возле себя десяти-, двенадцатилетних «вождей краснокожих». Мне рассказали, что однажды один из детей все же ускользнул от заболтавшейся матери и, всей душой желая быть на поле боя, прижался лицом к заградительной сетке. Надо же было такому случиться, чтобы именно в этот момент шальной «снаряд» попал ребенку прямо в бровь, чудом не задев глаза. Ведь пейнтбольные шары с краской оставляют на теле приличные синяки…

Случай этот мне рассказывали уже в офисе в тот редкий момент, когда нас не атаковали звонками. Выслушав, я спросила, почему не разрешают играть детям.

– Ты что! А техника безопасности? Они же беспредел устроят. К ним придется приставлять по инструктору на брата.

– Но ведь можно научить… Открыть при клубе специальную детскую секцию.

Маркетолог (с ним я и разговаривала) посмотрел на меня так, словно я на его глазах изобрела вечный двигатель.

– Только кто их будет учить? – задал он, раздумывая, вопрос самому себе. – Наши инструкторы?

– Ну да! Ведь детская секция может работать днем, когда еще не начинаются взрослые игры. Разве что нужно будет сделать специальный полигон…

– Зачем? Подойдет и этот.

Я обратила внимание на то, что в офисе стоит тишина – к нашему разговору внимательно прислушивались. Наверное, то, что мы с Юрой обсуждаем, действительно интересно… Я не отдавала себе отчета в том, что мы с ним разговаривали на равных – как два специалиста одного уровня. И я не думала, что наш разговор будет иметь продолжение. Но на следующий день Виктор вызвал меня к себе и предложил вместе с маркетологом заняться организацией при клубе детской секции – это выгодно отличило бы нас от уже начавших появляться конкурентов.

– А мои теперешние обязанности?

– Возьмем другую девушку.

Виктор произнес это таким будничным тоном, что я сразу взяла себе на заметку: маркетологи на дороге не валяются, а вот девушек пруд пруди. Разумеется, я была счастлива встать на более высокую ступень, чем «просто лицо женского пола». А ведь я успела проработать на фирме только месяц! (Лишь несколько дней назад, невзирая на мамины запреты, к ней отправился первый телеграфный перевод.)

Вне себя от восторга, я сделала то, чего не позволяла себе раньше: широкий жест, небрежно совершенный в супермаркете крупными купюрами. Когда Антон заглянул ко мне вечером, на столе его вместо чая поджидала бутылка ликера «Baley's», а вместо печенья – россыпи экзотических деликатесов.

– Неужели коммунизм все-таки наступил? – осведомился он.

Я была готова счастливо засмеяться любым его словам, но в голосе Антона не чувствовалось радости, скорее, скрытое напряжение. Почему? Я принялась возбужденно рассказывать о своей победе, надеясь разделить с ним ее сладостный вкус, однако Антон не спешил погружаться в переполнявшие меня эмоции и слушал довольно сдержанно. Впрочем, он, как и прежде, подбадривал меня жизненно важными для рассказа вопросами: «А что он?», «А потом?», «И что ты ответила?»

– Я ответила, что, конечно, согласна! – пропела я.

Антон усмехнулся и стал откупоривать бутылку.

– Я смотрю, ты штурмуешь служебную лестницу.

Как бы это ни было странно, я уловила в его интонации зависть. И секунду спустя уверила себя в том, что ошиблась. Мы с Антоном – одно целое, а значит, моя радость – это его радость, а мое горе – его горе, и никак иначе!

– Не слишком ли рано тебе доверили такую должность?

Я пожала плечами:

– Видно, больше некому.

– Да ну?

Мне вновь пришлось уверять себя в том, что Антон задает такие вопросы не всерьез. Да он наверняка меня просто поддразнивает!

– Как бы там ни было, я справлюсь.

– Почему ты в этом так уверена?

– Потому что мне этого хочется.

– Веское основание!

– Слушай, ты что, за меня не рад?

– Нет, рад, – спохватился Антон. – Очень… Просто я волнуюсь, получится ли у тебя…

Я решила не подвергать его последние слова внутреннему анализу на правдивость. Улыбнувшись, я пересела со стула к нему на колени, обняла и со всей возможной мягкостью прошептала на ухо:

– Пусть вопрос о работе между нами больше не стоит!

Антон изобразил ответную улыбку, но я ощущала, что к внутреннему примирению с моими успехами он не пришел. Особенно очевидно это стало чуть позже, когда, вместо того чтобы нежно притянуть меня к себе и, одной рукой расстегивая пуговицы на блузке, другой обнажить плечо для поцелуя, он без предисловий бросил меня на постель. Пока я успела несколько раз изумленно моргнуть, мои руки были подняты выше головы и с силой прижаты к кровати так, чтобы я не могла сопротивляться. С меня довольно грубо срывали одежду.

Нельзя сказать, чтобы я оробела, но испытывать такое было в новинку: во время наших любовных игр мы еще ни разу не практиковали сценария «насильник и жертва». Почему же необходимость в нем возникла именно сейчас, когда я была на вершине радости? Этим вопросом я задалась не тогда (слишком незнакомыми и будоражащими были ощущения), а гораздо позже; и над ответом не пришлось задумываться. Игра в унижение понадобилась именно для того, чтобы указать мне, что, несмотря на взятые высоты, истинное мое место в этой жизни находится далеко внизу. У подножия карьеры, творческих достижений, смелых начинаний… Мой удел – горная долина; самой природой мне положено взирать на горные пики снизу вверх.

Однако в тот момент, когда мы отдыхали, лежа рядом, мне было далеко до таких глобальных выводов. Я с наслаждением сыграла свою «жертвенную» роль и чистосердечно радовалась тому, что финал нашего вечера получился таким впечатляюще необычным. Да, в этом отступлении от привычных канонов нежности был заложен огромный энергетический заряд! Мне от души хотелось сказать Антону что-нибудь очень приятное; например то, что ни один из сделанных мной шагов наверх не уведет меня от него.

Но подобная фраза прозвучала бы слишком высокопарно, и слова не шли у меня с языка.

VIII

Устраиваясь на фирму, я планировала проработать до июля, когда начинаются вступительные экзамены, и снова ринуться в бой за место на факультете журналистики. Но по мере того как я все больше и больше укрепляла свои позиции в сфере маркетинга, мне все меньше и меньше хотелось идти в атаку на что-либо другое.

Хотя вру: в атаки я, разумеется, ходила, более того, атаки стали неотъемлемой частью моей жизни. Как еще, если не атакуя, можно убедить мир в том, что ему нужны твои услуги? Нанятые мной люди разбрасывали наши рекламные листовки по почтовым ящикам всего близлежащего района и внушали тысячам родителей, что лучше их детям заниматься пейнтболом, чем убивать время на секс в грязном подъезде. Нанятые мной тележурналисты с местного кабельного телевидения брали интервью у нашего шефа, а потом и сами выходили на поле и бегали перед камерой взапуски, стреляя друг в друга шарами с краской. Я радушно приглашала учеников окрестных школ отметить на пейнтбольном поле Двадцать третье февраля, Восьмое марта и Масленицу (чучело, ко всеобщему восторгу, перед сожжением красочно расстреляли).

Детские группы неожиданно увеличили приток на поле взрослых, и я немедленно предложила делать скидки родителям тех подростков, что занимались в детской секции. Теперь временная сетка работы клуба всегда была заполнена на несколько дней вперед, а я стала главой отдела маркетинга, и в мое распоряжение обещали предоставить второго человека. (Юре пришлось только смириться с тем, что мы с ним поменялись местами.)

Я быстро привыкла ко вкусу хороших денег. Швырять их направо и налево по-прежнему оставалось для меня табу, но ничто так не тешило мое самолюбие, как прогулка по вещевому рынку – без определенных намерений, но с сознанием того, как много вещей я могу себе здесь позволить. Не менее отрадно было сознавать, что я уже два месяца как обеспечиваю маму; бури ее протеста были отраднее самых слезных благодарностей. А на лице Антона, когда я рассказывала ему о своих рабочих буднях, было написано простое: «Я тебя уважаю!»

Не делилась я с Антоном только одним: все возраставшим страхом за свое здоровье. Он вырос уже настолько, что я поклялась себе в ближайшую субботу отправиться в какую-нибудь платную поликлинику и понять, что же происходит у меня внутри.

Однажды в середине марта (вскоре после моего рекламного шедевра – Масленицы) я шла от работы к метро пешком. Невозможно пользоваться транспортом в эти дни, когда воздух кажется шампанским в ведерке со льдом, а небо становится таким же празднично-ярким, как в горах. Широко шагая, я поймала себя на том, что аккомпанирую своему движению стихами – все из той же полюбившейся мне самиздатовской книжицы с грустным ангелом на обложке.

Игристый день открыть с хлопком!

Зима свалялась в сизый ком,

И март, как был – и бос и гол,

Следами черными прошел.

Все вновь: не терпящий примет

Души легчайший пируэт,

Ворон базарный, жадный ор…

Анкор, мгновение, анкор!

Земля струит свой свежий сок

Взамен исхоженных дорог,

Замесишь кашу сапогом –

Аллеи чавкают кругом.

И небо можно осязать –

Оно – больная бирюза…

По обнаженным спинам плит

Капель как тросточкой стучит.

Да, все так и было вокруг, и весна фонтанировала в душе, взметывая настроение вверх, как пробку от шампанского. Вечером должен был прийти Антон… По телу – снизу вверх – прокатилась знакомая горячая волна.

Подходя к метро, я почувствовала, что очень голодна – до тошноты. В офисе нас хорошо кормили, но день сегодня выдался суматошный, было много беготни… Я стала высматривать вокруг себя киоски с едой.

Ближе всего продавали хот-доги. Может быть, у меня плохой вкус, но я люблю иногда перекусить этой простенькой булочкой с ароматной сосиской, облитой кетчупом и припорошенной лучком. Я без промедления двинулась к стойке с хот-догами, на ходу вытаскивая кошелек (голодная тошнота стала какой-то невыносимой), но вдруг резко свернула в сторону, словно кто-то внутри меня повернул невидимый руль.

Запах горячих сосисок был поистине тошнотворным; не помню, чтобы какая-либо другая еда вызывала у меня такое отвращение. При этом сосиски не казались испорченными: наоборот, они были привычно розовы, аппетитны и, должно быть, как обычно, содержали в себе не много мяса. Их запах наверняка оставался прежним, только для меня он неожиданно стал невыносим. Я подавила внутренний спазм и провела рукой по лбу – он моментально взмок.

Двигаясь так, словно внутри меня был до краев наполненный таз с водой, который ни в коем случае нельзя расплескать, я спустилась в метро. Буквально облитая холодным потом, я с закрытыми глазами слушала сменявшие друг друга названия станций: передо мной стояла одна задача – без потерь донести себя до дома.

Поднявшись к себе, я тут же легла на кровать и закрыла глаза. Тошнота стала слабее, но не оставила меня совсем; я мучительно вспоминала, чем же могла отравиться на работе.

Я думала, что пролежу так до прихода Антона и попрошу его поухаживать за мной, но минут через десять ко мне постучали: пришла соседка – та самая Лена, что когда-то злобно курила в моей комнате, рассказывая о предстоящем аборте. Ей нужны были то ли соль, то ли сахар, то ли чай. Не вставая с кровати, я показала рукой на тумбочку и, поминутно сглатывая слюну, объяснила, где стоит искомый продукт. Лена опустилась на колени и принялась рыться между банок и пакетов.

– Что это с тобой такое? – косо поглядев на меня, спросила она.

– Да отравилась чем-то… У тебя фестала нет?

Фестал считался у студентов столь же универсальной таблеткой, как аспирин, с тем преимуществом, что он снимал даже суровое похмелье.

– Может, лучше попробуешь вырвать? – с деловитой прямотой посоветовала Лена. – Чайная ложка соли – на литр воды; пей, пока не поплохеет.

– Нет, вырвать я, наверное, не смогу… Меня просто подташнивает все время.

– И давно тебя так?

Лена выпрямилась, брови ее сдвинулись, в голосе появились на удивление тревожные нотки.

Я объяснила, как было дело. Лена смотрела на меня со странным напряжением на лице.

– А когда у тебя последний раз были месячные?

– Господи, какая разница?

– Нет, все-таки когда?

– В начале января.

Лена еще более странно усмехнулась. Затем подошла к моей кровати вплотную.

– Ну-ка присядь!

Оторопев, я села, и Лена, не спрашивая моего разрешения, просунула руку под блузку и надавила на мою грудь возле подмышки.

– Так больно?

Ощущения действительно были болезненные, но я не отвечала. Это было первое унижение, которому я подверглась во время беременности; оно потрясло меня сильнее всего и сильнее всего запомнилось. Если бы не ребенок внутри меня, этой до омерзения прокуренной и нечистоплотной в любовных связях девице и в голову не пришло бы беспардонно меня ощупывать.

Лене и не потребовался мой ответ: она видела, как я вздрогнула и поморщилась от прикосновения.

– Да ты залетела, мать! – безапелляционно объявила она.

Я продолжала молчать. Если бы Лена сказала, что у меня австралийский зеленый лишай, я бы могла поверить и испугаться, но беременность была для меня чем-то за гранью реальности. Я просто не могла забеременеть, потому что не была создана для этого, точно так же, как я не могла бы получить повестку из военкомата.

– Уже, наверное, недель шесть.

Я знала, о чем она говорит, но не понимала, как она может говорить это про меня.

– Да, дела… Чего делать будешь?

– Лен, ты знаешь, ко мне сейчас должны прийти, давай попозже поговорим, – произнесла я на удивление спокойным и холодным, «офисным» тоном. Таким тоном я разговаривала бы с человеком, меня оклеветавшим, которому я не могу за это плюнуть в лицо.

Наверное, в последующие секунды она смотрела на меня остолбенев. Или даже с обидой, возмущаясь моей неблагодарностью за правильный диагноз. Или – все с той же всезнающей усмешкой. Но я, произнеся свою реплику, закрыла глаза и не открывала их, пока не услышала звук хлопнувшей двери.

Открыв глаза, я увидела то же, что и всегда: стены, шкаф, дверь, но мне показалось, что я смотрю в пустоту. Сознание решительно гнало от себя Ленины слова, но подсознание и не пыталось сопротивляться: я знала, что она права.

Я знала об этом и не хотела этого знать. Я была настолько уверена в том, что беременность – не для меня, что после самых первых опасений, благополучно развеянных Антоном, и не пыталась предохраняться. Мой цикл почти подошел к концу – значит, все дозволено! А затем… затем все стало вообще непонятно – до контрацепции ли тут?

Нет, я не могу быть беременна – мама никогда не говорила о том, что со мной это может случиться. Со мной могло произойти поступление в вуз, работа, даже замужество, но только не ребенок. Что такое ребенок? Это нечто маленькое, отдаленно похожее на взрослого; говорят, оно плачет ночами… Но это нечто никак не должно было появляться в моей жизни: мама даже не предупреждала об этом. (Ведь не пришло бы ей в голову предупреждать меня в детстве о том, что перед восхождением на Эверест следует одеться потеплее!)

Я беременна… А что это значит? Я больна? Похоже… Чем это чревато? Видимо, у меня появится ребенок… А что это такое? Говорят, ему нужны одноразовые подгузники – по крайней мере так утверждает реклама…

В дверь тихонько забарабанили кончиками пальцев. Я знала: так весело и деликатно всегда стучится Антон. Но я не знала, что сказать ему в этот момент, и потому отозвалась прежним, официально-холодным тоном:

– Да!

Он вошел, и мне стало больно. Я совсем забыла о том, что на дворе – весна, а он держал в руках букетик розовых гиацинтов. Весь его вид заявлял о том, что воздух еще морозен, но жизненные соки уже бьют ключом: лицо было ярко разрумянено, куртка привольно распахнута, улыбка раскинулась во всю свою ширь. Он молча чмокнул меня и пощекотал цветами мой нос. Пахли они умопомрачительно.

Все еще молча, он потерся щекой о мое лицо, шутя прикусил мочку уха, зарылся лицом в мои волосы и шумно втянул их запах. Заметив мою полную безучастность, он приподнялся и заглянул мне в лицо с трогательной вопросительной улыбкой.

– Я беременна, – произнесла я в ответ на его улыбку и посмотрела в потолок, чтобы не смотреть ему в глаза.

Я почувствовала, как он замер и отстранился. Затем он присел на край кровати; мне показалось, что он нарочно примостился на самый краешек, чтобы не соприкасаться со мной. Он неожиданно быстро сорвал с себя куртку – видимо, мои слова обдали его жаром.

– Точно?

– Точно.

Теперь я безжалостно взглянула ему прямо в глаза.

– Да, дела… И что ты собираешься делать?

Такой постановки вопроса я не ожидала.

– Что я собираюсь делать?

– Ну, это ведь ты у нас беременна.

Он пытался шутить, но шутливая интонация едва пробивалась сквозь панический ужас в голосе.

– А что вы мне посоветуете? – спросила я слегка издевательски, тем же тоном, что я обычно задавала вопрос мастеру в парикмахерской.

Он собирался с мыслями, уходя взглядом то в один угол комнаты, то в другой, и, пока он молчал, я начала его ненавидеть. Я никогда бы не поверила, что способна испытывать ненависть к этому человеку, но отчетливо ощущала, как в душе широко разливается тягучее темное чувство.

– Видишь ли… – Он просительно вскинул на меня глаза.

– Да? – Мой голос оставался жестким.

– Инка, понимаешь, – борясь с волнением, он взял мою руку и стиснул ее, – я не могу сейчас позволить себе ребенка. Мне только двадцать лет, у меня – ни законченного образования, ни специальности. Ни работы, как ты знаешь. Хочется как-то определиться в жизни, а уж потом… Я боюсь, что придется повременить.

– Я могу повременить еще месяцев семь.

Нет, я никогда бы не поверила, что смогу над ним издеваться! Почему вместо прежних приступов любви и благодарности он вызывал у меня такой резкий припадок злобы?

– Месяцев семь – это не выход. Тебе нужно… тебе придется…

Я поняла, за что я начала его ненавидеть: за разделение общей беды на «я» и «ты». Я вдруг почувствовала себя так же, как на южном склоне Чегета, когда он стоял и смотрел на меня, вместо того чтобы разделить со мной ужас происходящего.

– Сейчас это легко сделать, можно даже за один день. Я, разумеется, оплачу…

Меня передернуло – я вспомнила Лену: «Представляешь, этот подонок даже не дает мне денег на аборт…» Под определение «подонок» Антон явно не подпадал, но неужели он поступал правильно, как и положено поступать в данной ситуации?

Теперь собиралась с мыслями я. Вряд ли Антон ненавидел меня в это время – лицо у него было просто несчастным.

– Это больно?

– Не знаю.

– Почему мы не предохранялись?!

– Ты говорила… у тебя был конец цикла.

– А потом?

– Ты об этом не заговаривала.

– А ты об этом не задумывался?

– Я думал, ты начала пить таблетки.

– Я не могла начать их пить – ведь цикл тогда так и не закончился.

– Откуда я об этом знал? Я и представить себе не мог, что ты не предохраняешься!

Мы выдохлись, но так и продолжали сидеть, не касаясь друг друга – словно враги по разные стороны баррикады. Через какое-то время к нам обоим вновь пришли мысли – точно неведомый помощник поднес боеприпасы. Не сговариваясь, мы одновременно открыли рот:

– Почему ты…

– Почему ты…

Так же одновременно мы и замолчали – кажется, вопрос был исчерпан. Неожиданно Антон усмехнулся и покачал головой.

– Детский сад какой-то, а? – произнес он, не ожидая моего ответа.

Врач был найден на следующий же день – я позвонила по одному из многочисленных объявлений в газете. Предстояло сдать какие-то анализы, но их обещали сделать сразу, чтобы меня не задерживать. Я записалась на прием на завтра с самого утра, но и это недолгое время ожидания провела, застыв от страха. Вечером накануне операции ко мне зашел Антон. Я разговаривала с ним настолько холодно, насколько могла, и даже если он собирался сказать мне какие-то теплые слова поддержки, то они бы наверняка замерзли на лету. Я испытала облегчение, когда он ушел: теперь ничто не вклинивалось между мной и моей ненавистью к нему.

Назавтра мне пришлось прождать врача около двадцати минут – даже платная медицина не утруждала себя пунктуальностью. Кроме меня, в приемной не было никого, только в кабинете с открытой дверью медсестра расставляла какие-то лекарства в стеклянном шкафчике. Я подошла и встала напротив нее.

– Николай Михайлович сейчас придет, – заверила она, заметив меня краем глаза.

– Скажите, это больно?

– Больно? Нет! Внутривенный наркоз – и все.

Я отошла. Мне не стало легче. Я взглянула на часы: от назначенного времени казни прошло уже десять минут страха. Сколько еще оставалось ждать?

Я стала разглядывать развешанные на стендах вырезки из медицинских журналов. Одна из них до боли задела меня своим названием – как раз на мою тему. Я должна была бы не приближаться к этой статье, но в силу каких-то мазохистских желаний начала читать именно ее:

…на одиннадцатой-двенадцатой неделях истекает последний срок, когда беременность можно прервать по желанию женщины… Будущий ребенок уже начинает в это время свое эмоциональное развитие… Ученым удалось заснять состояние плода в момент произведения аборта: он пятился от инструментов, и лицо его искажала гримаса ужаса…

Рядом был сфотографирован пока еще не расчлененный эмбрион: он напоминал одну огромную голову, к которой крепились нелепо маленькие тельце, ручки и ножки. Было видно даже пальцы, растопыренные широко, как у лягушки.

…К этому сроку уже заложены все внутренние органы будущего человека, в семенных канальцах мальчиков даже есть сперматозоиды… Эмбрион начинает шевелиться, но его вес настолько мал, что мать не чувствует этих движений…

За несколько минут до этого я действительно не чувствовала ничего, кроме страха и изнурительной тошноты. Теперь же я испытала еще и шок: оказывается, там человек! Пусть гораздо меньше, чем на фотографии, пусть у него еще не хватает пары органов, но это настоящий человек, а не только мои тошнота и отчаянье.

…Аборт чреват многочисленными осложнениями и эндокринными нарушениями, последствия которых организм переживает в течение полугода… Также аборт может привести к бесплодию…

Нет, это меня уже не волновало, как и все абстрактное. Меня волновало то, что я вдруг увидела человека, которого должна была убить. Убить за что? За то, что я не пожелала омрачать наслаждение здравым смыслом?

Мимо меня кто-то быстро прошел. Я не обратила внимания. Я думала о том, что должна буду убить человека, не сделавшего мне ни малейшего зла. Этот человек смехотворно мал и не сможет мне сопротивляться, его не оградит ни один закон – это будет расправа с беззащитным. Однажды я слышала, как кричит убиваемая лягушка (в поле ее задели косой)… Это существо не сможет даже закричать, чтобы позвать на помощь, за него не вступится случайный прохожий, а врач – хранитель жизни – с легкой совестью станет ему палачом. Его вообще никто не способен уберечь от смерти, кроме… видимо, кроме меня.

– Проходите, – обратился ко мне из кабинета сухой деловитый голос.

– Кто? Я?

– Вы записаны на прием?

– Да.

– Ваша фамилия – Озерникова?

«Вы собираетесь его убить?»

– Нет, – решительно сказала я и быстро зашагала к лестнице.

Антон смотрел на меня так, как родитель смотрит на сорванца, съевшего банку варенья и уверяющего, что это сделала кошка: со страдальческим терпением и полным неверием в мои слова. Он сидел, опустив плечи и нервно переплетя пальцы.

– То есть ты просто прочла эту статейку и решила: «Ах, как это ужасно, я не могу!», так?

– Получается, что так.

– Ты хоть сама понимаешь, насколько это смешно? Эти бумажки специально там вешают, чтобы такие… такие чувствительные, как ты, на них попадались.

– Я не попадалась, я просто поняла…

– Что ты поняла? Что ты готова родить ребенка и его воспитывать?

О последствиях родов я, честно говоря, не задумывалась.

– Я поняла, что я не хочу, чтобы с ним… с ним что-то делали.

Антон уронил голову и безнадежно ею покачал.

– Чего ты боишься? – спросил он в упор. – Ты же сама сказала, что это делают под наркозом.

– Я не боли боюсь, не в этом все дело…

Сейчас, когда я уже не была под гнетом страха, прошла и моя ненависть. Сейчас я мягко и с надеждой на понимание старалась растолковать Антону, почему сбежала от врача, но чувствовала, что говорю до предела тускло и невнятно. Словно тогда, на экзамене… Что за вечная беда? Почему я могу свободно болтать о чем угодно, но не в состоянии грамотно выразиться в самые ответственные минуты жизни?

– Я не могу убивать человека.

Я произнесла самое осмысленное, на что была способна.

Антон презрительно рассмеялся:

– А где ты видишь человека? Это просто… нечто. Разделившиеся клетки, понимаешь?

Разделившиеся клетки… Я вдруг увидела перед собой руку – настоящую человеческую руку с пятью растопыренными пальцами. На фотографии она была согнута в локте, но я-то знала, что сейчас она протянута ко мне. Оттолкнуть руку утопающего?

Я заставила себя отвлечься от видения и опять увидела Антона. Он смотрел на меня со всей настойчивостью, предлагая откреститься от протянутой руки и спасаться самой. Я вдруг подумала, что никогда еще не замечала на его лице такого решительного, жесткого выражения. Оно пришло лишь сейчас, когда кто-то встал на его дороге.

Антон встал и, подойдя ко мне, накрыл мои руки своими ладонями. Я почувствовала себя в кольце врагов.

– Инка, давай будем смелыми и сделаем эту операцию, ладно? С лекарствами так всегда бывает: сначала – неприятно, а потом – хорошо. Это же все равно что бородавку срезать…

Я вдруг увидела перед собой глаза. Они были огромными и выпуклыми, почти уродливыми на огромной, непропорциональной голове. На фотографии глаза были плотно закрыты веками, но сейчас они наверняка смотрели на меня, как подсудимый – на судью: оправдают или нет?

Я почувствовала, что Антон обнимает меня; он как будто смягчился, поняв, что мне тяжело.

– Немного потерпеть – и все! Я буду за тобой ухаживать… А потом – будем умными, начнем предохраняться.

Потом… Я неожиданно поняла, что не вижу нашего с Антоном «потом» после совместно совершенного убийства. Что, мы будем, как и прежде, гулять, разговаривать и ложиться в постель так, словно у нас под окнами не закопан труп?

Я отстранилась и покачала головой. Антон бросил мои руки и отошел к окну.

– Хорошо, давай без эмоций, – заговорил он через некоторое время, повернувшись, – давай рассуждать логически. Допустим, у тебя все-таки рождается ребенок. Где и на что вы собираетесь жить?

Наверное, так же действует неожиданно упавший на голову мешок с цементом – твой хребет разом сломан, а лицо разбито об асфальт. Похоже, нас с Антоном больше нет – есть я с моей проблемой и Антон, что созерцает нас, стоя на отдалении.

– Я уже сказал, что не могу сейчас позволить себе ребенка; значит, тебе придется действовать на свой страх и риск. Ты на это готова?

Он стоял спиной к окну, и его лицо казалось черным.

Меня вдруг начало подташнивать знакомой голодной тошнотой. Рот мгновенно наполнился слюной, стало по-настоящему дурно. Уже давно пора было пообедать, но разговор не дал нам этого сделать. Раньше я бы даже не заметила пропущенный час еды, но теперь малейшая просрочка отзывалась омерзительным подсасывающим чувством. Будучи не в состоянии ничего ответить, я сглотнула слюну, распахнула холодильник и схватила холодную котлету. Я оторвала кусок от батона и, как-то совместив его с котлетой, начала жадно кусать это сооружение. Запивать приходилось холодной затхлой водой из чайника.

– А меня ты уже не угощаешь? – холодно спросил Антон. – И как вообще надо тебя понимать? Ты не желаешь больше разговаривать?

Он не понимал. Разумеется, он не понимал, как мне плохо и как срочно я должна привести себя в чувство едой. Но я не утруждала себя объяснением: пятью минутами раньше он стал моим врагом.

– Да, – ответила я, успокоив себя немного хлебом и котлетой, – я не хочу больше разговаривать.

– Думать ты тоже не хочешь?

– Тоже не хочу.

– Замечательно… Остается пожелать тебе удачи.

Он оторвался от подоконника и шагнул по направлению к выходу, двигаясь нарочито медленно, чтобы я могла его остановить. Я продолжала есть.

Когда он проходил позади моего стула, то остановился. Я тоже перестала жевать и напряглась. Наверное, в этот момент мы могли друг другу что-то сказать, но минутой позже в полной тишине Антон вышел за дверь. Я встала и резко ее захлопнула.

IX

А все-таки Гумилев был прав: «Мы меняем души, не тела». Я и заметить не успела, как моя душа из нежной и расслабленной стала непреклонно твердой, хотя и осклизлой от слез. Думаю, она успела затвердеть уже к следующему приходу Антона – ровно через неделю (он долго боролся с памятью о моем оскорбительном поведении).

Наш новый разговор шел в точности по следам старого: «Я не могу сейчас позволить себе ребенка» и «А я не могу его убивать». Только держались мы холоднее и отчужденнее и не сближались больше, чем на обычное «джентльменское» расстояние. Разговаривать во второй раз мне было легче: я была уже не с упрекающим другом, а с неприятелем и спокойно держала парламентерский белый флаг.

Мне самой было странно, как ребенок, которого я так недавно намеревалась уничтожить, вдруг стал моим союзником и подзащитным. Союзником в борьбе против Антона… Тем более странно, что я не чувствовала к этому ребенку ни малейшей симпатии, не говоря уже о пресловутом материнском инстинкте: я встала на его сторону лишь потому, что он был несправедливо приговорен к смерти.

Антон же теперь стоял не рядом, а напротив, скрестив руки и не прикасаясь ко мне, а я должна была его ненавидеть, чтобы не размякнуть от слез, не сдаться и не казнить невиновного.

Антон взвешенно и логически объяснял мне, что он хочет спокойно доучиться в университете, спокойно определиться с работой. («Надо ведь найти что-то интересное, а не просто вкалывать где угодно, чтобы прокормить семью».) На работе какое-то время придется расти и становиться ценным специалистом; все силы должны быть направлены лишь на это, а не на то, чтобы «не спать ночами и подскакивать к нему с бутылочкой». Кроме того, ему еще хочется спокойно пожить для себя, погулять, поразвлекаться, покататься на горных лыжах, а не «засесть раз и навсегда в семейном кругу». Я была с ним совершенно согласна, я искренне считала, что он прав в каждом из своих благих намерений, я только не понимала, почему кто-то должен расплачиваться за них жизнью.

– Вот посмотри! – закричал Антон, выходя из себя. – Это, по-твоему, тоже живое существо?!

Он оторвал верхушку у стоявшего в банке на столе гиацинта и сунул его мне под нос.

– Вот он – живой? Да?!

Я молчала – он не понимал, он фатально не понимал, а я не могла объяснить.

– Что ты молчишь, ведь он живой! В нем полно всяких там клеток. А вот в нем, наверное, еще больше! – Антон ткнул пальцем в сторону ползущего по стене таракана. – Может, и он нам не мешает, и его убивать не будем?!

Я размахнулась и швырнула банку с подаренными им когда-то цветами ему под ноги. Крупные розовые соцветия на гибких толстых стебельках легли на пол, неловко изогнувшись, словно живые тела, пораженные взрывом. Сверху их засыпало битым стеклом. Антон ушел от меня, пока я подметала осколки и подтирала воду. Он не попрощался, словно не решаясь раз и навсегда подвести черту под нашим разговором.

Я собрала цветы с пола, нашла для них другую банку и налила воды. Я не испытывала к этому подарку Антона никаких теплых чувств, просто я действительно не могла убивать.

К началу апреля я уже ясно чувствовала, что существую в двух измерениях: измерении работы и измерении ребенка. Только радостные краски рабочего измерения для меня постепенно выцветали, в то время как измерение детское ежедневно добавляло к своей палитре все больше и больше черных оттенков.

Тошнота не оставляла меня и не давала ни малейшего шанса с ней разделаться. Правда, она никогда не доходила до той точки, с которой начинается рвота, но я понимала, что и рвота бы меня не спасла – со мной происходило что-то гораздо более сложное, чем простое отравление. Я чувствовала себя хорошо только в один момент – момент принятия пищи, но стоило еде окончательно улечься в желудок, меня начинало мутить с удвоенной силой (равно как и при малейших признаках голода).

Но я пережила бы тошноту, не будь на свете запахов; запахи сражали меня наповал. При этом мое обоняние проявляло такую редкую изобретательность, что я не уставала ему дивиться. Как я уже говорила, самым невыносимым для меня оказался запах вареных сосисок. На пятки ему наступал запах копченой рыбы и запах сыров. Запах чего-то жарящегося на масле, запах свиных шкварок… я мечтала о противогазе и о бетонном саркофаге вокруг себя.

Однако существовали и спасительные, жизнеутверждающие запахи. Едва уловив их, я готова была бежать, как собака, по следу, чувствуя, что найду свое спасение. Запах маринада во всех его разновидностях всегда воскрешал меня к жизни. Однажды я едва досидела до обеденного перерыва: меня подтачивало воспоминание о запахе маринованного баклажана, начиненного острой морковкой (я столкнулась с этим чудом в супермаркете в отделе корейских деликатесов). Едва это стало возможно, я рысью бросилась покупать баклажан и внесла его в офис так любовно и бережно, словно держала на руках новорожденного ребенка. Половину баклажана я проглотила жадно, но вторую половину вдруг резко отодвинула в сторону – меня начало от него тошнить.

Сложными стали мои взаимоотношения с «Макдоналдсом». В былые времена я с полным равнодушием относилась к этой забегаловке, воспринимая ее в основном как бесплатный туалет. Теперь же, когда я оказывалась по делам в центре города, вид жизнерадостной буквы «М» мгновенно наводил меня на воспоминание о замысловатом соусе, гамбургерах, куда вкраплялись маринованные огурчики и листья салата. Вкус его сам собой всплывал на губах, а предвкушаемый запах брал меня за горло и заставлял буквально бежать к ближайшему «Макдоналдсу», подрагивая от вожделения.

Я стала обостренно чувствовать холод. Стоило мне одеться чуть более легко, чем того требует состояние «жарко», как у меня начинали пронзительно болеть соски. По силе эта боль вполне могла соперничать с зубной, и однажды, когда я, не надев лишнего свитера, спустилась в киоск за едой и провела пару минут в прохладной атмосфере университетского холла, по возвращении домой мне пришлось упасть на колени перед батареей и уткнуться грудью в ее горячие ребра. На работе такие моменты боли приходилось просто пережидать, цепенея и жестоко борясь со стоящим в горле стоном.

Вечерами я пристально рассматривала в зеркале свой живот. Ничего еще не было заметно, но я отдавала себе отчет в том, что внутри меня мина замедленного действия. Впрочем, действовать она уже начинала.

Первым, чего я лишилась по вине ребенка, была пантомима. Сначала я не появлялась там, чтобы не встретиться с Антоном, но потом, случайно столкнувшись в университете с кем-то из группы, узнала, что Антон тоже перестал туда ходить (видимо, по той же причине). Тогда я пришла на следующее занятие. А там меня поджидал сюрприз, гораздо более жестокий, чем встреча с бывшим возлюбленным: я впервые почувствовала себя физически неполноценной.

Нет, я по-прежнему могла выполнять большинство упражнений. Но после разминки мы начали работать над номером, и я не смогла, как того требовалось, вкладывать в движения всю себя. Я двигалась до омерзения томно и размеренно и напоминала себе непрофессионального халявщика, решившего пробежаться трусцой во время олимпийского марафона. Руководитель не делал замечаний, но наблюдал за мной довольно недоуменно.

Я думала о том, что, наверное, могла бы все ему объяснить. Конечно, он не стал бы мучить меня нагрузками, а предложил бы заниматься в индивидуальном, расслабленном режиме. Я не участвовала бы в номере, а просто физкультурничала в свое удовольствие… Чудесная картина! Вся группа занимается пантомимой, одна Инна занимается собой, потому что больше ни на что не способна. Почему ни на что не способна? Да потому что беременна. Ах беременна! Тут в глазах у любого должно мелькнуть уважительное сочувствие: «беременна» – это ведь то же самое, что «тяжело больна». Теперь понятно, почему она остается здесь, не будучи полноправным членом группы, – из милосердия!

– Инна, ты не заболела? – осведомился наконец руководитель. Он задал вопрос деликатно, чуть ли не на ухо.

– Нет, – железным тоном ответила я и перестала ходить на пантомиму.

Я не преувеличу, если скажу, что чувствовала себя, как человек на лодке в океане: мне плохо, меня куда-то несет, и остается только гадать, куда и чем это кончится. Чтобы получить хоть какое-то представление о происходящем, я начала покупать всевозможные журналы для матерей, обзавелась увесистым томом доктора Спока и еще какой-то западной книгой о беременности и родах (при покупке меня привлекли цветные иллюстрации с изображением развивающегося плода). Благодаря журнальному винегрету я выяснила примерно следующее:

– Ребенок – это источник бесконечной радости для тебя и для окружающих.

– Основная детская проблема – это любовь в детсадовском возрасте.

– Основная родительская проблема – не медлить, скупая рекламируемые в журналах товары.

Книги были несколько более конкретны. Благодаря им я узнала, что:

– Роды – это естественный процесс, иногда сопровождающийся болезненными ощущениями (впрочем, их можно избежать при правильном дыхании).

– Кормление грудью – это не менее естественный процесс, а если вы от него отказываетесь, то ребенок вырастает аллергиком, астматиком, диабетиком (хорошо, что не сифилитиком!) и всю жизнь не может установить с вами контакт.

– Роддом – это такое место, куда нужно ехать с бутылкой шампанского и видеокамерой (чтобы отпраздновать роды с медперсоналом и увековечить появление головки плода).

Сверх того я получила кипу полезных советов на каждый день, например такой:

– Побалуйте себя салатом с большим содержанием кальция: 1 кружок капусты – разновидность с юга США, 1½ ложки патоки, 2 свежих кукурузных початка, 10 сушеных фиг.

Действительно, почему бы не побаловаться?

Журналы я вскоре покупать перестала, но им удалось оставить во мне неприятный осадок: оказывается, я еще что-то должна этому ребенку! То-то и то-то есть, так-то и так-то двигаться, а главное, я должна не… список «не» был неисчерпаемым.

…Я не должна курить – Бог с ним, я и так не курила, но я не должна и пить. Даже малюсенькая рюмочка легкого белого вина, которую я поднимаю за день рождения одного из сотрудников и которая может поднять мое безнадежно упавшее настроение, – это настоящий яд для того, кто внутри. Я все равно ее выпью, эту рюмку, но выпью ее с невеселым лихачеством человека, нарушающего закон.

…Я не должна ездить на лошади и на велосипеде, кататься на горных лыжах и играть в бадминтон, бегать и прыгать. У меня нет ни лошади, ни велосипеда, и горные лыжи уже в прошлом, но неужели я должна буду лишиться трех последних маленьких удовольствий, которые были мне вполне доступны: постучать по волану вместе с кем-нибудь из общежитских друзей, пробежаться на свежем воздухе по роскошным паркам Воробьевых гор, попрыгать в рок-н-ролле на университетской дискотеке? Я уже лишилась Антона, что еще по милости ребенка мне предстоит потерять?

…Я не должна работать с компьютером, и вообще следует исключить все вредные воздействия на организм. Расскажите мне, как это сделать, если в работе с компьютером и заключается часть моей работы? И даже если я объявлю забастовку, маркетолог Юра, сидящий напротив меня, не отключит свою машину, а излучение от задней части ПК не хуже, чем от экрана. Кстати, о вредных воздействиях вообще: мне не следует дышать московским воздухом? Или ездить в транспорте? Как при этом я должна добираться до работы – пешком через весь город и с аквалангом за плечами? В итоге мой образ жизни не меняется никак, а новое знание не дает мне ничего, кроме чувства совершаемого преступления.

Помимо властных «не», существовали еще и суровые «должна», за которыми стоял целый заградотряд последствий, наступающих при их неисполнении.

…Я должна регулярно сдавать ряд каких-то анализов, иначе врач не сможет вовремя отследить патологии в состоянии плода. При этом я и понятия не имею, откуда должен взяться врач, которого я осчастливлю своими кровью и мочой. Посему я просто живу с сознанием того, что из-за меня ребенок может как-то не так развиться.

…Я должна выпивать пакет молока в день и приставить к каждому зубу личного дантиста, иначе мне грозит нехватка кальция, а ребенку – инфекция от кариозной дырки. Это вполне разумно, если учесть, что меня тошнит за километр от молочной палатки. Кариеса я у себя не ощущаю, но как обидно сознавать, что мой зуб может оказаться для кого-то ядовитым! Я и не предполагала, что по отношению к ребенку я – сущая змея.

…Я должна быть спокойной, радостной и умиротворенной, во мне должно быть по уши положительных эмоций. Иначе ребенку навредят какие-то там гормоны стресса. А я не могу быть спокойной, радостной и умиротворенной! Не могу, и все! И пока я лежу, подвывая в подушку, ребенку по полной программе вредят гормоны стресса, а я не собираюсь успокаиваться, зная, что на мне как на матери и так давно поставлен крест.

Именно к такому выводу я пришла к концу апреля, злобно скомкав и швырнув в угол последнюю купленную мной брошюрку о беременности. Я привыкла верить книгам, я как никто другой умела извлекать из них радость и пользу, но теперь и книги были против меня. Они в один голос заявляли, что я врежу своему ребенку так, как только могу. Сначала я мысленно пыталась бороться с клеймом преступницы, потом я с ним свыклась и начала испытывать от него некое злобное удовольствие: да, я делаю все, чтобы моему ребенку было плохо! Ну и пусть!

Пусть… Я не могу изменить мир вокруг меня и не могу изменить свой способ существования в этом мире. Я не могу забыть о прошлом и набраться положительных эмоций, как набирают товары в пустую тележку в супермаркете. Я просто живу и жду ребенка так, как мне это позволяют обстоятельства, а выходит, что я регулярно совершаю преступления против него.

Я никогда не считала себя плохим человеком (покажите мне того, кто себя таковым считает!). Более того, плохой меня не считали и окружающие. Мама корила меня за излишнюю импульсивность, Антону не всегда нравилась моя эмоциональность, друзья могли по-дружески заметить, что я «без крыши». Но при этом меня любили и со мной дружили, принимая меня такой, какая я есть. И только для одного человека – того, которому я спасаю жизнь – я была бесконечно плоха. За что он предъявлял ко мне такие непомерные требования, выполнить которые я не могла априори?

Я вскочила и, размазывая слезы, подошла к зеркалу, чтобы увидеть своего врага в лицо. Я увидела, что у меня пропала талия, а живот начал чуть-чуть выдаваться вперед. Хоть я и была для него бесконечно плоха, он не гнушался моим телом, чтобы расти в нем, он пользовался мной от души! Я крепко зажмурила глаза: нет, все-таки этого не может быть. Ни его, ни меня с ним внутри.

Антона я не видела уже шесть недель. По выходным я оба дня ходила в бассейн – в Лужники, покупая медицинскую справку у смотрящего сквозь пальцы лужниковского врача. Апрель выдался теплым, а бассейн находился под открытым небом, и, медленно плывя на спине, я могла наблюдать за облаками, чувствуя от этого небывалую, слезную радость. Облака были единственным, что осталось неизменным в моем мире: мама была так далеко, что ее не мог приблизить телефон, университет уже не был для меня теплым домом – из моей комнаты ушел Антон, а работа из интересного нового занятия превратилась в столь серьезную часть меня, словно я, сама того не желая, прирастила к своему телу новый орган.

Теперь я не просто весело входила в офис и грациозно усаживалась на крутящийся стул в ожидании звонков, меня тянули к рабочему столу незаконченные дела. Мой еженедельник был плотно заполнен звонками и встречами; я чувствовала, что стоит ослабить тугой рекламный повод, стоит перестать настоятельно щелкать в воздухе бичом – и тяжело груженная повозка нашего дела немедленно встанет. И я старалась во что бы то ни стало тянуть воз развлечений вперед – пока это будет происходить, я буду чувствовать себя на коне, даже несмотря на ребенка.

Наше дело активно расширялось – мы открыли еще пару площадок в других районах Москвы. Требовался новый персонал, и работу с ним тоже поручали мне: я объясняла одним людям (сотрудникам) азы поведения с другими людьми (клиентами). Просто удивительно, насколько неотъемлемой чертой работника сферы обслуживания в его собственных глазах были равнодушие и хамство! Невероятно, но мне приходилось объяснять, что нужно быть внимательным к человеку, в первый раз приносящему тебе деньги, тогда он принесет их во второй и в третий раз. Ответом на мои объяснения зачастую бывали пренебрежительные усмешки и демонстративно заведенные глаза.

– Их много, а я одна – что, я с каждым буду рассусоливать?

– Придут еще, куда они денутся! Таких клубов, как у нас, – раз, два – и обчелся.

– Будет эта девчонка еще учить меня по телефону разговаривать!

Последний комментарий я очень часто слышала за глаза и поначалу не знала, как на него реагировать. Я не могла отрицать, что была молода (мне еще не исполнилось и восемнадцати), и порой я сама чувствовала себя неловко, стоя перед сорокапятилетними тетушками, выходцами из обнищавших НИИ и КБ. Но я знала, что была права, и упорно старалась внушить им то же отношение к делу, что было у меня самой.

– В таких случаях можешь говорить: «Как бы там ни было, я в свои семнадцать понимаю больше, чем вы в свои пятьдесят», – полушутя посоветовал Виктор, к которому я пришла за помощью.

Совет он дал не более практичный, чем наставления в журналах для матерей, но я была ему благодарна за высокую оценку себя. Правда, положа руку на сердце, к тому знанию, что я пыталась донести до других, я пришла не самостоятельно. В свое время меня наставлял все тот же Виктор, но я была благодарной ученицей, принимая все то, что он говорил, как аксиому. К тому же его понятия об обращении с клиентами фирмы соответствовали моим подсознательным внутренним установкам, и я восприняла науку работы с людьми легко. Жаль, что эта наука не всегда срабатывала в том мире, что простирался за пределами пейнтбольного поля…

С тех пор как ушел Антон, моим единственным домом, как это ни смешно, стал офис. Я задерживалась на работе каждый раз, когда для этого предоставлялась хоть малейшая возможность, я принимала участие во всех праздничных посиделках и, отправляясь куда-нибудь в центр по рабочим делам, зачем-то каждый раз говорила себе: «Ты не одна в этом городе, ты – часть фирмы "Контрольный выстрел"». И действительно, теперь именно фирма стала моей единственной зацепкой в Москве. Благодаря ей я была в этом городе человеком, а не просто девочкой из провинции, непонятно зачем оказавшейся на московских улицах.

Я приходила в офис и дружески перебрасывалась парой реплик едва ли не с каждым. Я спрашивала о заболевшей собаке охранника, восхищалась новым безвкусным свитером бухгалтерши, шепотом подсказывала секретарше, что пароль компьютера записан на коврике для мыши… Мы спорили с Юрой, где лучше размещать рекламу, и продолжали спор даже за обедом, пока все прочие посмеивались над нашим рабочим пылом. Я демонстрировала Виктору составленную мной анкету для наших клиентов, которая призвана была выявить сильные и слабые стороны нашей работы, и в этот момент меня срочно звали к телефону… В такие моменты я чувствовала себя нужной, как ребенок в дружной семье чувствует, что он нужен маме и папе.

С переходом в ранг маркетолога выросла и моя зарплата, теперь я могла даже откладывать деньги. Отправлять половину своего заработка маме я перестала уже через месяц – та вновь устроилась на работу. Помог ей в этом тот самый писатель-диссидент, которого мама когда-то содержала за счет библиотечных средств и своего сидения в читальном зале. За годы перестройки он выгреб из своего стола все тонны бумаг, что не могли увидеть свет при Брежневе, и стал печатать их где ни попадя (журналы в то время жадно хватались за такие залежавшиеся тексты). Будучи на волне всенародной известности, он как-то по старой памяти зашел в библиотеку и был потрясен отсутствием там мамы. Диссидент немедленно разыскал ее на дому со всеми признаками начинающейся депрессии и – редкий случай человеческой благодарности! – предложил работу своего личного секретаря, литературного агента и музы, все в одном лице. Судя по радостному и нежному тону, которым мама рассказывала эту историю, сработались они хорошо. Совсем как Достоевский с Анной Григорьевной…

Да, мама отодвинулась еще дальше. Кладя трубку, я вдруг подумала не о ее счастье, а о том, что если бы не фирма, я осталась бы в мире совершенно одна. Одна и наедине с проклятием, гнездящимся внутри меня.

Шла середина мая – четвертый месяц. Он уже перестал мучить меня тошнотой, слезливость тоже прошла. Я еще не начала по-настоящему чувствовать нарастающий вес в животе, фигура покамест тоже была приемлемой – в свободной льняной одежде моя беда была совсем не заметна. Все было бы ничего, если бы…

Из прохлады первого гуманитарного корпуса, где велись телефонные переговоры с мамой, я вышла на улицу, и меня обдало веселым теплом. Вокруг цвело все, что только могло цвести: сирень, яблони, черемуха, одуванчики… казалось, что аромат стоит в воздухе густо, словно пар в русской бане. Газоны вокруг небольшого пруда с фонтаном были усеяны отдыхающими студентами. Пары прижимались друг к другу и ласкали друг друга губами, не стесняясь окружающих. Небо поднималось над головой как-то невообразимо высоко, словно предлагая тебе взлететь душой и телом. Казалось, что весь университет высыпал на улицу гулять и каждый встречный, на секунду поравнявшийся со мной, спешит обнять и поцеловать своего любимого человека.

Я добрела до главного здания и медленно повернула ключ в замке своей кельи. Мне предстояло провести вне фирмы безрадостно долгую неделю майских праздников.

X

В субботу утром мне не хотелось открывать глаза – этот день не обещал ничего, кроме ожидания. Ожидания того, когда же наконец пройдут два выходных и я вернусь к нормальной человеческой жизни – в офис. Помимо того, что два дня в неделю я оказывалась одинока, я начинала еще и прислушиваться к своему внутреннему состоянию, чего легко можно было избежать в горячке будней. А прислушивание не сулило ничего хорошего.

Шла первая декада июля – шестого месяца по моему особому счету. Самое легкое время – вторая половина четвертого и пятый месяц были уже в прошлом. Эти благие шесть недель, когда меня уже не изводил токсикоз и еще не угнетал лишний вес, я могла бы вспоминать с радостью, если бы они не были безнадежно отравлены весной. Нет ничего тоскливее, чем в одиночку стоять на цветущей и благоухающей земле, по которой каждая божья тварь проходит в паре, умильным взглядом лаская своего спутника. Я завидовала гуляющим под руку пожилым супругам и бегущим бок о бок бездомным собакам, завидовала мужу и жене, что ссорились при мне в магазине из-за сорта покупаемой колбасы, завидовала какой-то расхристанной пьяной девахе, что хлестала водку прямо из бутылки, сидя на коленях у своего ухажера… Однажды в мае, смотря в университетском кинозале американский фильм, где показывали панораму Нью-Йорка, я увидела стоящие бок о бок одинаковые небоскребы Центра международной торговли, тогда еще украшавшие Нью-Йорк, и едва справилась со слезами. А выйдя из кинозала, я увидела пару обнимающихся студентов – они сидели на широком прилавке закрывшегося книжного киоска. Девушка что-то рассказывала до боли взволнованным голосом, а парень утешал ее, прижав к себе ее голову. Я спускалась в этот момент по ступеням, но не могла не закрыть глаза. Это был старый, испытанный детский прием: ты чего-то не видишь, значит, этого нет.

Я села на лифт, но поехала не на свой седьмой этаж, а выше – на двадцать второй, оттуда можно было выйти на крышу. Я отнюдь не собиралась с нее бросаться, просто хотела успокоиться. Еще год назад взгляд на мир с университетских высот наполнял меня небывалым счастливым ожиданием. Кто знает, вдруг он подаст мне надежду и теперь?

Университетская крыша располагалась не на самом верху здания (оно заканчивалось шпилем), а примерно на двух третьих его высоты. Она венчала жилые, общежитские, корпуса, и ее обрамляли стройные башенки (некоторые счастливые студенты жили и там – над самой крышей). Крыша всегда казалась мне чем-то вроде общего двора в многоквартирном доме: сюда выходили погулять и покурить, в теплые месяцы здесь загорали, лежа на полотенцах, однажды я видела босоногого студента, несущего через эту крышу-двор кастрюлю с супом. Суп нельзя было расплескать, а беспощадно раскалившийся на солнце черный толь жег студенту пятки. Он уморительно подпрыгивал при ходьбе и старался удержать равновесие…

Сегодня здесь почему-то не было никого. Я прошлась по крыше взад и вперед, посмотрела на утопающую в огнях вечернюю Москву, но легче мне от этого не стало. Тогда я села прямо на теплый еще толь, облокотилась о какой-то выступ и снова прикрыла глаза: теперь так хорошо сидеть здесь под весенним ветром! Кажется, что мира вокруг не существует, нет ни омраченного прошлого, ни затемненного будущего, а настоящее не мучительно, поскольку сейчас мне кажется, будто в нем нет ничего, кроме тепла и ветра…

Странно… я почувствовала внутри себя какой-то беззвучный всплеск. Да, именно так: как будто булькнул суп на плите, и я ощутила этот взлетевший и лопнувший пузырек воздуха. Это не было больно, просто странно.

Отрешенность прошла. Я открыла глаза, убедилась в том, что мир существует, и отчаяние вернулось ко мне в полной мере.

Вечером, уже лежа в постели, я снова ощутила этот необычный всплеск. Чутко прислушиваясь, я ждала повторения, но не дождалась. А на следующий день я снова почувствовала его, и снова вечером перед сном. Так продолжалось дней пять. С каждым разом «всплесков» становилось все больше. Я не утерпела и полезла в свои книги. На этот раз они наконец-то дали верное толкование происходящему – во мне шевелился ребенок.

Осознав это до конца, я какое-то время сидела, застыв, с раскрытой книгой на коленях. Значит, эта огромная голова и маленькое тельце, эти смехотворно поджатые лягушачьи лапки начали шевелиться. Сначала – мои тошнота и слезы, непреодолимое желание поминутно бегать в туалет, собачий нюх на запахи, исчезнувшая талия – была только я, я, заболевшая им. А теперь появился и он сам. Удивительно, но в этот момент мне стало тепло, и я смирилась с происходящим.

Теперь я все время поджидала его движения. Он никогда не двигался, пока двигалась я сама, но начинал «плескаться», когда я усаживалась. Перед сном же обычно происходил целый каскад «всплесков», все более и более сильных – этаких маленьких гейзеров. Засыпал он вместе со мной, при пробуждении я непременно слышала «всплеск».

К концу мая это были уже не «всплески», а явные толчки и повороты крошечного тельца. Я изучила его привычки: перед тем как мне предстояла важная встреча, он устраивал настоящий футбол и размеренно подталкивал меня, когда я просто вела беседу. Перед сном же он обычно проделывал весь комплекс упражнений, на которые был способен. Мне казалось, хоть этого и не могло быть, что я ему рада; я открывала иллюстрации в иностранной книге, чтобы посмотреть на то, каким он стал. Разумеется, он стал больше, голова и тельце уже находились в более пропорциональном соотношении, но руки и ноги по-прежнему казались позаимствованными у лягушки. Глаза все еще были закрыты. Лицо уже немного оформилось, но огромными глазницами и коротким, словно обрубленным, носиком он напоминал марсианина. Я подолгу смотрела на него, чувствуя сентиментальный трепет от того, что сохранила жизнь этому причудливому созданию. Словно я подобрала и пригрела погибающее на Земле инопланетное существо.

Сейчас, когда он жил во мне уже шесть с лишним месяцев, он начал тяжелеть. Я поняла это как-то вдруг, поднявшись с постели в то субботнее утро. Да, сегодня я в полной мере ощущала, что это такое – земное притяжение… Он толкнул меня лапкой изнутри, и мысленно я погладила его по голове.

Я медленно одевалась и причесывалась. Хотя ко мне уже не мог зайти Антон, я не позволяла себе ходить распущенной, одеваясь по-больничному – в тапки и халат. На рынке я купила дешевое, но симпатичное, все в свободных складках платье с рисунком из мелких цветов; и складки, и цветы скрадывали очертания фигуры. Но, как обычно, подойдя к зеркалу, я поняла, что живот уже неумолимо заявляет о своем присутствии. Интересно, заметно ли уже что-нибудь сотрудникам и соседям по общежитию? Пока что они никак не давали об этом знать.

Я провела рукой по животу, и изнутри мне ответили мягкие толчки. Я прикрыла глаза, чтобы получше уйти в себя и прислушаться, но он притих вместе со мной. Лишь через пару минут произошло едва ощутимое, застенчивое шевеление.

Открыв глаза (а я продолжала стоять перед зеркалом), я увидела, что улыбаюсь. Не знаю чему – улыбка показалась мне довольно глупой. Наверное, тому, что мне никогда еще не доводилось чувствовать себя вдвойне живой.

Ко мне постучали – я обещала одному из знакомых дать переписать раритетную кассету с песнями Башлачева. Дело было буквально на минуту и не сулило никаких особых положительных эмоций, но, идя к дверям, я чувствовала, что продолжаю нести на лице бестолковую широкую улыбку.

Я радушно распахнула дверь и тут же оцепенела, точно за ней лежала, свернувшись, гремучая змея. Передо мной стоял Антон.

Свет из окна падал прямо на него, и он показался мне неправдоподобно красивым: юность, здоровье, мужественность, добродушие – все это было ярчайшими красками выписано у него на лице. А тело – тело атлета – было прекрасно всегда, какую бы простую и обыденную позу оно ни принимало. Я вдруг вспомнила о том, как грезила миром совершенных, гармонично развитых эллинов из романа «Таис Афинская» – передо мной стоял человек из этого мира, настоящий македонский полководец. Только я уже не могла претендовать на роль прекрасной гетеры…

– Привет! – произнесла я, стараясь не выдать голосом ни одно из овладевших мной чувств: ни восхищение, ни горечь, ни мгновенно вспыхнувшую надежду.

– Здравствуй.

По-видимому, Антон тоже заставлял свой голос звучать нейтрально.

– Проходи, – пригласила я светским тоном хозяйки, сторонясь и пропуская его в комнату.

Он прошел. Я обратила внимание на его одежду: обычно Антон терпеть не мог формальный стиль, и его летней униформой были шорты с неровной белой бахромой (собственноручно отрезанные от джинсов) и сетчатая футболка спортивного фасона. Сегодня же он почему-то явился в брюках и рубашке, хотя мою комнату вряд ли можно было назвать официальным учреждением.

– Присаживайся, – предложила я все тем же тоном.

– Спасибо.

Теперь в его голос пробились человеческие нотки – холодная ирония.

– Что будешь пить: чай, кофе?

– Чай.

– С сахаром, без?

– Ты сама знаешь.

– Я уже не помню.

– Без.

Я занялась приготовлением чая; этот процесс, как и раньше, спасал меня от повисшего между нами вопросительного знака.

– Как дела? – осведомилась я, расставляя стаканы.

– Да кончай ты! – негромко произнес Антон своим обычным живым голосом. Я вздрогнула и замолчала.

– Если хочешь, можем выпить за встречу, – сказала я через какое-то время, тоже переходя на обычный голос. В шкафу у меня действительно стояло полбутылки вина, оставшегося с какого-то праздника.

– А тебе можно? – осторожно спросил Антон.

– А какое тебе дело?

Он посмотрел в сторону. Я злорадно не сводила с него глаз.

В молчании мы начали пить чай и закусывать печеньем.

– Ну как ты вообще? – спросил наконец Антон, с усилием отрывая взгляд от стакана и переводя на меня.

Я пожала плечами. Что я должна была на это ответить? Подробно обрисовать, как я, чуть живая от тошноты, неслась в магазин за маринованным баклажаном, как я рыдала над журнальными советами, как падала на колени перед горячей батареей, как слушала первые «всплески» его движений? Я сказала:

– Нормально.

Снова победно воцарилась тишина. Наверное, я должна была поддержать беседу, но мне не хотелось быть вежливой.

– Я вот что подумал, – сказал Антон, твердо ставя стакан на стол и встречаясь со мной глазами, – пойдем подадим заявление?

«Так вот почему он так оделся!» Такой почему-то была моя первая мгновенная мысль. А вторая: разве не этого я от него все время ждала? Почему же сейчас его предложение для меня ничем не лучше обглоданной кости, брошенной псу под стол? Брак по залету, невеста в фате и с животом – вечный предмет грустных или презрительных ухмылок… Разве вам не ясно, что происходит? Эта дуреха попалась на извечный женский крючок (уж больно хороша была наживка!), а благородный юноша делает ей одолжение и сажает ее в свой личный аквариум. Или наоборот: мужика заарканили по-простому – пуповиной еще не родившегося младенца.

Мне показалось, что мне прямо в душу плеснули кипятком, или же там полыхнула вязанка сухого хвороста. Так или иначе, гордость моя скорчилась от нестерпимой боли и не оставила разуму ни малейшего шанса. Я молчала, словно задохнувшись, и чувствовала, каким огненно-горячим становится лицо.

Антон тоже молчал, но не снимал своего вопроса и не отводил глаз. Мне даже показалось, что он глядит на меня с надеждой, но я разъяренно уверила себя, что мне это только кажется.

– Свои одолжения можешь оставить при себе.

От этих слов он почему-то дернулся, словно уклоняясь от удара. Пристально, с каким-то садистским интересом я вглядывалась в его лицо – с него словно сошли и юность, и здоровье, это было лицо человека, попавшего в автокатастрофу и стоящего перед своей искореженной машиной.

– Тебе надо по крайней мере переехать ко мне, – вновь произнес он, собираясь с силами.

– Переехать к тебе? – Я вдруг вспомнила, как именовали переезжающих подобным образом женщин во времена Островского и Достоевского. – Ты возьмешь меня на содержание?

– Я же предлагаю сначала зарегистрироваться.

Я не видела разницы – гордость бушевала во мне, как настоящий лесной пожар. В загсе я получу лишь формальное подтверждение того, что он готов опекать меня из чувства долга. Если между нами уже не осталось никаких других чувств, то мне не нужно и это, единственное. Я смотрела на человека, который когда-то любил меня, и сквозь призму ненависти видела кого-то совершенно другого – лихача-водителя, сбившего меня на крутом повороте и поневоле давшего задний ход, чтобы подобрать изувеченную жертву. Я засмеялась:

– Я перееду к тебе – замечательно! А потом вернутся из Австрии твои мама с папой и попросят меня обратно в город Пятигорск.

Он не смог скрыть того, что по-настоящему оскорблен.

– При чем тут вообще мои родители? Что ты о них знаешь, чтобы так говорить?

За год, проведенный в Москве, я достаточно хорошо успела уяснить, насколько бдительно москвичи блюдут чистоту своих рядов. Если москвич приглашал к себе в дом иногороднюю девушку (равно как и девушка – иногороднего парня), родители видели в госте только одно – желание московской прописки.

– Твои родители здесь при том, что я не хочу им быть ничем обязанной. Ни им, ни тебе, понятно? Не нужны мне никакие столичные благодетели! Я сама могу о себе позаботиться.

– Конечно, можешь, я знаю, – согласился он так бесхитростно, словно весь наш разговор не был пропитан ядом и тоской. – Но когда родится ребенок, тебе придется заботиться еще и о нем; тут не обойтись без помощника.

Я вскинула голову, словно он, удачно подловив момент, пытался набросить на меня аркан.

– Ты мне уже хорошо помог. Помоги теперь кому-нибудь другому – мало ли на свете нуждающихся девушек!

Я сама испугалась той ярости, с которой выговаривала эти слова, но дело было сделано – я оттолкнула его.

– Что же ты собираешься делать? – спросил Антон, помолчав, настолько ровным тоном, что я поняла: в эти слова была вложена вся его выдержка. – Поедешь домой?

Именно этот вариант почему-то ни разу не приходил мне в голову. Наверное, потому, что он был просто невозможен. Поехать домой – все равно что сбежать с поля боя! Разумеется, мама всегда меня примет, пригреет, утешит и вырастит моего ребенка, но кем после этого буду чувствовать себя я? Меня после этого уже не будет – будет жалкая провинциальная девчонка, которая, как и тысячи других, обломала зубы о московскую хлеб-соль. Тупорылый мотылек, жадно замахавший крылышками при виде лампы. Слетала, залетела, прилетела обратно – вот каким будет мой победный путь!

Но Антон подал мне отличную идею: ведь если сказать, что я уезжаю, то он успокоится и раз и навсегда уйдет со своим унизительным предложением.

– А ты как думал? Конечно, я уезжаю домой.

– Ты уже купила билеты?

Боль взяла меня за горло железной рукой, как это всегда бывает перед рыданиями. Ровно год назад он задавал тот же самый вопрос, когда мы грустно ели конфеты и пили шампанское за мой провал на экзамене. Год назад я чувствовала, что нужна ему, и он легко смог оставить меня в Москве. Вдруг и сейчас… сейчас он подойдет и обнимет меня так, чтобы улеглись все мои злые колючки. Он станет гладить меня по голове, а я начну покорно всхлипывать. Выставленная за дверь любовь сделает робкий шаг в комнату и, осмелев, приблизится к нам вплотную. Целуя мои волосы, он скажет: «Инка, я хочу, чтобы мы с тобой были вместе и чтобы у нас был ребенок». Тогда я останусь, разве после этого я смогу не остаться? Взявшись за руки (как всегда мы это делали, гуляя), мы сходим в загс, а потом поедем к нему домой и закатим студенческую свадьбу… Или просто ляжем, обнявшись, и будем долго рассказывать друг другу все, что случилось с нами за это время… Подойди ко мне, пожалуйста, подойди!

Антон сидел на кровати напротив меня и ждал ответа на вопрос.

– Да, купила… на завтра. Надеюсь, ты не придешь меня провожать?

Он молчал настолько долго, что я перестала понимать, что происходит. Он избегал моего взгляда, но все время переводил глаза с одной точки стены на другую. В конце этого нечеловечески долгого молчания он вдруг резко поднялся на ноги.

– Счастливого пути.

– Спасибо.

Когда он вышел, мне захотелось броситься о закрывшуюся за ним дверь и разбить об нее голову. Когда я начала рыдать, я мечтала захлебнуться собственными слезами; я готова была лечь на пол у порога, который перешагнул Антон, и никогда в жизни больше с него не вставать. Ребенок беспокойно вертелся во мне, видимо, тоже не находя себе места.

– Это все ты! – в бешенстве шептала я ему. – Это все ты! Зачем ты вообще появился?! Кто тебя звал?! Ты все мне испортил! Зачем, зачем, зачем?..

Не помню, как я прожила остаток этого дня. На следующий день я встала, отупев от боли, и предприняла самый примитивный ход, на который только была способна, – поехала на рынок покупать себе новый костюм. В прежнем я уже слишком напоминала беременную.

Вагон метро покачивался мерно и успокаивающе, но мне казалось, что голова моя скрипит и вот-вот развалится на части: невидимые жернова без конца перемалывали в ней разговор с Антоном и никак не могли разделить зерно противоречий на муку и отруби. Мало-помалу внутренний спор заглох, но мучительное напряжение никак не могло меня отпустить – голова тяжело колыхалась на плечах.

На рынке я едва не ударилась в слезы: естественно, я сознавала, что ребенок раздвинет меня вширь, но… продавцы предлагали мне вещи пятидесятого размера, в то время как мой настоящий был сорок четвертый. Ну максимум – сорок шестой! Этот ребенок сделал со мной то, к чему я никак не была готова – я перестала быть самой собой. Я стала уродливой толстой жабой, да, именно жабой, и никем другим! Я ушла с рынка, ничего не купив, и в довершение всех бед некто, продававший соленые огурцы по дороге к метро, крикнул, размахивая пакетиком: «Девушка, солененькое, специально для вас!» Я прошла, не реагируя, но торговцы за спиной смеялись.

«Все из-за тебя!» – мрачно напомнила я ребенку, снова садясь в метро. И вдруг подумала о том, что почему-то давно не чувствую его шевелений. Я старательно прислушивалась к себе, но ребенок не подавал никаких признаков жизни. Я уже знала все движения, на которые он был способен, – активный переворот, сильный быстрый толчок, мягкое подталкивание, тихое шевеление, – но не чувствовала ни одного из них. Когда же я перестала их чувствовать? Я никак не могла отследить момент – от всего вчерашнего дня у меня осталось лишь воспоминание о ссоре с Антоном. Именно тогда я кричала ребенку: «Кто тебя звал?!» Неужели он понял и решил уйти?

Меня опалило страхом. Я едва не пропустила свою станцию, а выйдя, отправилась не домой через университетский городок, а свернула направо – в уютный сквер с фонтанами перед цирком на проспекте Вернадского. Летом там было красиво, как в раю, но сейчас меня привлекала не красота: в сквере находилась ближайшая скамейка, на которую можно было упасть и подумать о происходящем.

Я рухнула на первую же подвернувшуюся лавочку и снова стала поджидать его движений. Он не шевелился. В напряженном ожидании я засекла время: десять, пятнадцать, двадцать минут… Он мог бы дать о себе знать хотя бы одним крошечным вздрагиванием, но, видимо, он не хотел больше жить во мне. Ему не нужны были одолжения от человека, который его не любит.

Стояла жара, но ветер доносил до меня водяную пыль от фонтанов; в туче брызг светилась легкая радуга. В сквере было пестро от людей, и все они наслаждались этим воскресным днем: студенты, пьющие пиво на краю фонтана и болтающие в нем босыми ногами, мамы с детишками, бегущие на представление в цирк, велосипедисты в причудливо-ярких костюмах и фантастических шлемах, стрелой проносящиеся через парк с Воробьевых гор. Не будь ребенка, рядом со мной был бы Антон и рай вокруг не был бы потерян для меня…

Я взглянула на часы – сорок минут ожидания. А сколько никем не отслеженных минут прошло до этого? Неужели его больше нет?! Я стала сдавленно подвывать, прикрыв лицо руками, я чувствовала, что теряю нечто большее, чем рай. Я теряю жизнь, одну из тех двух жизней, что мне посчастливилось получить.

Он не шевелился. Рыдающим шепотом я начала его уговаривать. Я уверяла, что он – самый хороший, что мне никто не нужен, кроме него, что я люблю его и хочу, чтобы он жил. Я клялась, что была не в себе, когда так обижала его, что никогда больше так не скажу и никогда не пожалею о том, что во мне завелся ребенок.

– Я больше так не буду, – причитала я, качаясь из стороны в сторону, точно я оплакивала покойника, – не буду, честное слово!

Я просидела так больше часа и, когда наконец поднялась, чтобы идти домой, во мне не оставалось ни крупицы надежды. Я была не в состоянии больше думать – отчаяние затопляло меня, как корабль с пробитым днищем и сломанными переборками. Чуть покачиваясь, я побрела – пошла ко дну. Дома я сразу легла на кровать и решила заснуть. Ведь заснуть – это все равно что на время умереть. «Все кончено, а дальше – тишина…» Пусть будет тишина – раз во мне теперь тишина и, стало быть, я уже наполовину мертва.

Он толкнул меня. Мягко, но увесисто, уже окрепшей ручкой или ножкой. Или даже пихнул меня локтем – мол, ты чего раскисла? Я немедленно села и положила руку на живот. Под рукой завозились, и снова пошли толчки. Я обняла свой живот обеими руками и сидела, боясь шелохнуться, чтобы вновь не спугнуть это чудо. Но больше ребенок не собирался затихать – каждые пять минут он «подавал голос» тем или иным движением. Словно посылал мне телеграмму: «Не волнуйся, я жив».

Страх действительно отпустил меня, но радость не спешила занять его место. Почему-то я ощутила усталость и безвыходность: маятник вновь закачался, а значит, я была обречена медленно двигаться по часовой стрелке.

XI

Вас когда-нибудь били ногами в живот? Прямо по селезенке? Изнутри? В конце августа – моего седьмого месяца эти удары начали становиться болезненными, я морщилась и глубоко вдыхала воздух. Кроме того, у меня постоянно болела поясница; стирать и полоскать белье я могла теперь только сидя, поставив тазик в раковину для умывания. А легонькая сумочка, с которой я шла на работу, тянула меня к земле так, словно была плотно набитым рюкзаком туриста.

Вы когда-нибудь чувствовали, спускаясь в метро, что попадаете в барокамеру с непереносимо высоким давлением? Порой мне казалось, что барокамеру решили совместить с баней, я обливалась потом и не могла поймать ни единой струйки воздуха для вдоха. Несколько раз в такие моменты я вдруг начинала чувствовать тошноту и перед глазами быстро мелькали, сливаясь воедино, черные пятна. Обычно мне удавалось дотянуть до станции и вывалиться из вагона на платформу, где воздух был на толику свежее. Там я садилась на скамью, если таковая имелась, а если нет, то приваливалась спиной к стене и приходила в себя. Но один раз дошло и до обморока. Правда, мне повезло: меня подхватили, не дав удариться головой об пол, усадили и не сделали даже попытки вытащить кошелек.

Вам когда-нибудь приходилось производить впечатление инвалида, не будучи им в действительности? Сейчас, летом, когда одежда не оставляла шансов пронести свою беременность незамеченной для окружающих, каждый заход в вагон метро становился тяжким испытанием – мне уступали место как больной или немощной. Иногда, если ближайший ко мне молодой человек не спешил подняться, уткнувшись в газету, сидящие рядом женщины начинали укорять его на весь вагон. Он нехотя вставал, словно говоря одним движением: «Господи, сколько же вас развелось, тех, кто не дает людям спокойно посидеть!»

Иногда я проезжала свою станцию: судорога, сводившая икры ног, не позволяла встать. Судороги в ногах теперь возникали также часто, как молнии в грозу; иногда, услышав по коммутатору вызов к начальству, я продолжала сидеть на глазах у всего удивленного офиса и поднималась лишь минут через пять, когда невидимая для всех боль отпускала. Должно быть, меня считали нахалкой…

Потом ноги начали опухать. Офисная повариха посоветовала мне пить поменьше жидкости и, взяв на себя обязанности моего личного врача, начала за обедом наливать мне супа на самое донышко, а чая не наливать вовсе. Я понимала ее благие намерения, но испытывала к ней те же чувства, что и преступник под пыткой – к палачу. Кроме того, я все равно не могла одолеть жажду, и мне единственной изо всех сотрудников приходилось просить о чашке чаю. При этом я чувствовала себя ниже по рангу, чем даже уборщица (обедами не кормили только ее, но чаю с печеньем хлебнуть разрешали). Я задавалась вопросом: неужели повариха может смело притеснять начальника отдела маркетинга только за то, что та беременна?

Однажды ноги у меня опухли настолько, что я вынуждена была прийти на работу не в туфлях, а в резиновых шлепанцах, годных разве что для набережной курортного городка. Виктор вежливо, но твердо посоветовал мне отложить все назначенные на сегодня встречи до того времени, пока я не смогу надеть подобающую обувь. Я чувствовала, что перестаю быть человеком в полном смысле этого слова.

Да, живот занимал в моем организме все больше и больше места, оставляя все меньше и меньше пространства для мозга: на меня нападала поразительная забывчивость. Я забывала о важных звонках, о местах, куда положены бумаги, о документах, которые необходимо было подготовить для тех или иных целей. Однажды мой напарник Юра в тихом бешенстве вернулся с таможни, известив меня о том, что я не снабдила его такими-то и такими-то бумагами. Я вытащила свой список документов, который мне продиктовали таможенные брокеры: возле неподготовленных пунктов мной были поставлены галочки.

Несмотря ни на что, я твердо решила держаться за работу столько, сколько смогу, – жизнь вне офиса была бы равносильна тому, что меня просто выбросили за борт. Единственным временем, когда у меня возникала мысль: «Хватит!», были моменты входа в метро утром и вечером – я изо всех сил прикрывала свой живот, пытаясь уберечь его от напирающей толпы.

Конечно, я сознавала, что примерно через месяц уйти все равно придется. Дальнейшие события я представляла себе приблизительно так: я ухожу в декретный отпуск, и на работе мне выплачивают пособие (о декретных деньгах я читала и слышала часто); кроме того, какое-то пособие будет выплачивать и государство, а этого вкупе с моими сбережениями должно хватить на жизнь. Я сижу с ребенком месяцев до трех и кормлю его грудью, а затем перевожу на искусственное питание и отдаю его в ясли (куда когда-то отдали меня саму), после чего возвращаюсь на работу, где за мной по закону должно удерживаться место. Начиная с этого момента жизнь вернется на круги своя, за исключением того, что по дороге с работы я теперь буду заходить за ребенком в ясли. Возможно, первое время я буду недосыпать, потому что по ночам дети плачут.

К концу августа такая картина четко сложилась в моей голове, совсем как сказочный замок в головоломке «пазл». В последнее августовское воскресенье я в приподнятом настроении отправилась в бассейн, где не была уже пару недель: все прошлые и позапрошлые выходные дни в пейнтбольном клубе проводились рекламные акции.

Моя медицинская справка для бассейна оказалась просроченной, и я отправилась в кабинет врача. Скороговоркой произнеся: «Здравствуйте, мне, пожалуйста, новую справку», – я уселась и начала, тяжело пыхтя, снимать босоножку – врач обычно проверяла отсутствие грибка на ногах. Но сейчас она почему-то наблюдала за мной с полным недоумением.

– Девушка, подождите, не разувайтесь! На каком вы месяце?

– На седьмом.

– И вы собираетесь плавать?!

– Конечно, а что?

– Как что? Вам уже нельзя.

– Почему нельзя? – Я вздрогнула от недоброго предчувствия.

– Да ведь с вами все, что угодно, может случиться! Вы посмотрите, сколько сегодня народу (окно кабинета выходило на ванну бассейна, и я увидела, что он действительно переполнен), вдруг вам кто-нибудь ногой попадет по животу? Вчера одной женщине челюсть сломали, а она французский язык преподает… Хотите, чтобы и вам так же? А если выкидыш прямо в бассейне? Нет, справку не дам, и не просите!

Перед тем как выйти из кабинета, я взглянула в окно. Там был настоящий маленький курорт: все залито веселым солнцем, везде – радостные брызги и мокрые хохочущие лица – замученные пылью и жарой горожане от души резвились в воде. Кто-то загорал на полотенцах, постелив их прямо на краю бассейна… Я закрывала за собой дверь с таким горьким чувством, словно весь остальной мир становился отныне для меня недоступен.

Всю дорогу до дома я удерживалась от слез, подавляя их ненавистью к тому, по чьей вине я лишилась еще одного кусочка жизни. Но, едва придя домой, я с яростью задрала полы блузки (50-го размера!), взглянула своему врагу в лицо и зарыдала с бессильной злобой. Только полюбуйтесь на этот бесформенный и безобразный живот, пришедший на смену моей стройности! Мало того, в животе копошится он, требуя все большего и большего места и периодически выпячивая мягкие стенки своего инкубатора. Он без конца переворачивается, подергивает руками и ногами, сосредоточенно растит когда-то сохраненные ему голову и тело и заставляет мою жизнь сжиматься, как шагреневую кожу, с тем чтобы под конец в ней не осталось ничего, кроме него одного.

Ко мне постучали. Я сдавленно крикнула: «Сейчас, минуту!» – и успела ополоснуть лицо холодной водой. Как хорошо, что кто-то ко мне зашел! Кто бы это ни был, ко мне протягивал руку Большой Мир.

Посланцем Большого Мира на сей раз оказалась комендантша, Серафима Гавриловна. С момента нашего знакомства между нами сложились своеобразные отношения: вежливо-нейтральные с моей стороны и неприятно-угодливые с ее.

– Мне того… поговорить надо, – сообщила Серафима после взаимных приветствий.

Я пригласила ее пройти и присесть. Та присела на кровать, держа спину очень ровно – чувствовалось, что она напряжена.

– Я вот чего пришла узнать… Кто за комнату теперь платить будет?

Думаю, что в этот момент на меня забавно было смотреть. Я и сама чувствовала, насколько исказилось мое лицо.

– Платить?

– Ну да! Кто ж за бесплатно-то жить сюда пустит?

– И что, весь этот год за комнату платили?

– А как же! Этот твой Антон снял ее по контракту.

Я слышала о том, что студентам разрешают снимать свободные комнаты в общежитии по контракту, но даже не подозревала, что именно так решился вопрос моего пребывания в Москве.

– А ты что думала, почему ты здесь живешь? – с усмешкой осведомилась Серафима.

Признаться, я вообще об этом не задумывалась. Ведь не задумывается же ребенок о том, почему он живет в родительской квартире.

– Так это… как теперь с комнатой быть? Антон, он вроде как того… глаз теперь не кажет…

Я попыталась взять себя в руки и выбраться из-под придавившей и оглушившей меня лавины.

– Хорошо, я заплачу. Сколько?

– Тридцать долларов в месяц.

Сумма была приемлемой; мне стало легче дышать.

– Только ты смотри: на пару месяцев я ее, конечно, сдам, а потом все равно переезжать придется.

Лавина сошла на меня по второму разу.

– Почему переезжать?

– Да кто же тебе с ребенком тут жить разрешит? Была бы ты студенткой – тебе бы семейное общежитие дали, а так… Нет, с ребенком тут нельзя! Да ты и сама не сможешь: ни пеленки развесить, ни кашу сварить; он орать будет – соседи жаловаться начнут, ко мне же и побегут жаловаться.

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя настолько загнанной в угол. Говорят, что из любой безвыходной ситуации есть как минимум два выхода. Я же не видела ни одного. Серафима это прекрасно поняла и весьма вовремя предоставила мне лазейку.

– Знаешь чего: я сама тебе могу квартиру сдать. Матери моей квартира – та умерла полгода назад… Квартира хорошая – две комнаты. Далековато немножко, но тебе же все равно дома сидеть. Зато есть где развернуться!

– И сколько?

– Сто.

Хоть я и сидела на стуле, эта цифра едва не сбила меня с ног. Все мои сбережения на данный момент равнялись пятистам долларам. Пять месяцев… Но ведь надо еще на что-то есть… Правда, будет еще зарплата, декретные деньги и дотация от государства…

Серафима быстро оценила обстановку и великодушным голосом предложила:

– Ну, уступаю, давай – за восемьдесят! Тебе сейчас на ребеночка деньги будут нужны…

Не знаю, о чем я думала, соглашаясь на это предложение – оно мне было явно не по средствам. Я сказала, что перееду в конце октября – именно тогда должен был родиться ребенок, – но Серафима на это, усмехаясь, трясла головой – я, по ее мнению, несла полную чушь.

– И куда ты поедешь на сносях? Родишь еще по дороге… А вещи? Их кто понесет? И потом, в квартире ведь прибраться надо, хозяйство наладить как-то. Самое время тебе сейчас переезжать.

Однако я была твердо намерена оставаться в своем любимом доме-муравейнике столько, сколько это возможно. На том мы и расстались. Но уже на следующий день я, сама того не желая, убедилась в правоте Серафимы. По дороге с работы я купила книгу, и хотя та была средних размеров, я еле дошла до дома, клонясь в сторону под тяжестью сумки. По ходу дела я живо представляла себе, насколько легко мне будет передвигаться еще через два месяца. А по приходе домой все разрешилось само собой: ко мне снова зашла Серафима и сообщила, что ее сын по делам заглянул к ней на работу, оставив машину внизу, и что он может бесплатно перевезти меня на новую квартиру. Как и после провала на экзамене, я почувствовала себя приговоренным к казни, которому очень не хочется всходить на эшафот, но ничего не остается, как это сделать.

Сидя в машине, я пыталась успокоить себя рассуждениями о том, что наилучшим образом решила проблему. Действительно, как бы я потом проворачивала этот переезд в одиночку? Положим, я и на девятом месяце смогу упаковать вещи (каждые десять минут садясь и долго отдыхая), но как я донесу их до ближайшей трассы, чтобы поймать такси? Основной корпус моих вещей составляли тяжелые книги, во мне было много ребенка и мало сил. Придется просить соседей по общежитию. Они, конечно, помогут, но… мне еще не приходилось обходить людей с протянутой рукой. Хорошо, я пошлю свою гордость к черту, но кто внесет мои вещи из машины в дом? Шофер? Это значит снова просить, да еще и платить. А вдруг он не согласится? Или согласится, но с тем же тяжелым вздохом, что мне уступали место в метро? И посетует, что он и так потерял много времени, разыскивая то Богом забытое место, куда мы ехали. Омерзительная череда мелких унижений! Надо только радоваться, что все произошло так, как оно произошло: сын Серафимы, весело насвистывая, увязал мои книги в стопки, пока я паковала чемодан, затем он отнес все это вниз и уверенно повел машину в известном ему направлении, куда-то на окраину Москвы. Он внес мои пожитки в дом, спросил, не нужно ли передвинуть чего из мебели, показал, где что лежит из нужных в хозяйстве вещей, и, приветливо распрощавшись, оставил меня на новом месте. Лучшего переезда и желать было нельзя! Однако когда он ушел, мне захотелось завыть в голос – так, как выла на вересковых пустошах собака Баскервилей. Оставленный мне клочок жизни уменьшился с целого университета до двух комнат.

К дому мы подъезжали уже в темноте, и я не смогла толком разглядеть, что он собой представляет. Разглядеть квартиру же труда не составляло: смежные комнаты, в меньшей из которых умещались лишь кровать и шкаф, и узкий проход между ними, пятиметровая кухня, совмещенный санузел – классические апартаменты советского человека – строителя социализма. В большей комнате располагались трюмо, комод, книжные полки и прямо посредине пара кресел напротив телевизора. Стола, чтобы принимать за ним гостей, не было (видимо, это делалось на кухне), зато имелась еще одна кровать. Я задавалась вопросом: на которой из двух умерла мать Серафимы?

Мебель была вполне пригодной к употреблению, но настолько старомодной, что казалась мне едва ли не замшелой. На книжных полках стояли в основном кулинарные справочники и детективы (принадлежавшие, по-видимому, мужу покойной). Как дань времени присутствовало несколько дамских романов. Я сложила все это в найденную на кухне коробку и затолкала под кровать, но моей библиотеке все равно не хватило места; часть ее пришлось разместить в комоде.

Раковина в ванной комнате оказалась треснувшей, умываться приходилось над самой ванной. Это, конечно, было несложно, но каждый раз, когда я в силу рефлекса вставала у раковины, а затем вынуждена была нагибаться над ванной, это вызывало укол досады. В ванной стоял какой-то неприятный запах, и я не могла сообразить почему; начав уборку, я выгребла из дальнего угла несколько мумифицированных кошачьих фекалий.

Кухня сначала порадовала меня: посуды было много, и довольно разнообразной, но, взяв в руки первую тарелку, я поняла, что и эту, и все остальные срочно придется перемывать, равно как и шкафчики, в которых они стояли, – после смерти хозяйки здесь явно правили бал тараканы. Следы их присутствия были повсюду: характерные коричневые точки, оборванные лапки, частицы панциря. Когда я для пробы включила плиту, тараканы ринулись изо всех конфорок. Я не была готова к такой проблеме и не взяла с собой ни единого средства для борьбы с этими тварями, поэтому приходилось лишь терпеть завладевшее мной отвращение.

Я немедленно начала уборку, но к часу ночи не сделала и четверти того, что намеревалась: я поминутно садилась отдыхать, у меня ныла и отнималась поясница, а когда я поднимала руки вверх, вытирая пыль, то с испугом чувствовала, как тяжесть в животе проваливается куда-то ниже. Я тут же садилась прямо на пол, судорожно сжимая вместе ноги. Вдобавок я страшно хотела спать. Сонливость преследовала меня и в начале беременности, затем я получила пару месяцев передышки, но сейчас меня вечерами вновь начала окутывать дремота. Без четверти час я в последний раз подняла глаза на циферблат, и веки тут же захлопнулись сами собой. Кровать я застилала уже почти на ощупь найденным в комоде чистым бельем. Моя последняя мысль была о том, что сегодня кончилась моя молодость: студенческая келья состарилась на семьдесят лет, а я превратилась в полуслепую старуху, стонущую оттого, что ей пришлось так долго стоять на ногах.

Выйдя утром из дома, чтобы ехать на работу, я поняла, что не знаю, куда идти. Мне показалось, что пространство сыграло со мной злую шутку – место, куда я попала, вряд ли можно было назвать Москвой. Как я выяснила позже, оно располагалось на северо-востоке города, ближайшей станцией метро была «Авиамоторная», но слово «ближайшая» могло быть сказано о ней только в насмешку: автобус до этой станции появлялся раз в полчаса по совершенно непредсказуемому графику. Все окрестности были плотно застроены заводами, видимо, прилегающие дома предназначались для заводчан. Через дом от меня шла железная дорога, а чуть поодаль виднелась небезызвестная платформа Карачарово, где «немедленно выпил» Веничка Ерофеев на маршруте «Москва – Петушки». Разве что эта ассоциация и могла навеять хмурую улыбку, само слово «Карачарово» виделось мне воплощением чего-то черного и уродливого – этаким дымом, валящим из заводской трубы.

А тот квартал, куда меня занесла беременность, навевал лишь тоску и недоумение: это были двухэтажные дома, явно довоенной постройки, с деревенскими островерхими крышами, вполне уместные в поселке городского типа. Дома, конечно, были каменными, а крыши – шиферными, но ощущение деревни четко зацепилось в моем сознании. Вдобавок этот жилой фонд явно рассматривался как бесперспективный и не подлежащий ремонту, а посему он демонстрировал все прелести упадка: облупившуюся штукатурку, трещины на стенах, пожухшую краску, и без того имевшую неприглядный бледно-желтый оттенок. Между домами на веревках сохло белье и росли подсолнухи. Я поймала себя на том, что оглядываюсь в поисках кур и огородов.

Впрочем, со стороны, противоположной железной дороге, тянулся Рязанский проспект, бесконечно унылый, но имеющий все признаки цивилизации. Например, по нему регулярно ходили троллейбусы, и через сорок минут неспешной тряски я оказалась возле метро «Таганская». Только тут я с облегчением почувствовала, что все еще живу в Москве.

Теперь я добиралась до работы не менее полутора часов, а приезжая вечером домой, не чувствовала в себе сил даже на маленькую прогулку. Тем более что гулять было негде – разве что между домами, – и после зеленого раздолья Воробьевых гор я чувствовала себя почти что в клетке. А через несколько дней клетка превратилась в одиночную камеру. Первые вечера были проведены за изнурительной уборкой и не дали мне в полной мере прочувствовать свое одиночество, но когда я наконец-то вернулась с работы в чистую квартиру, то поняла, что вернулась в полную пустоту. Я не отдавала себе отчета в том, что год, проведенный в доме-муравейнике, сделал его для меня по-настоящему родным домом со множеством братьев и сестер на всех своих этажах до самого шпиля. Сейчас они были отрезаны для меня так, как если бы я попала на другую планету: в общежитских комнатках нет телефонов, а я в спешке никому не оставила свой. Да и много ли дал бы телефон? Десять, ну пятнадцать, ну хорошо, даже двадцать минут общения вместо жизни, проводимой бок о бок… Я вдруг вспомнила, что сегодня – первое сентября и в университете отмечается День первокурсника. Традиционное гулянье, дискотека в лифтовом холле, стены толщиной в человеческий рост гудят и едва выдерживают бурю и натиск юности. Все мои друзья и соседи сейчас должны быть на празднике…

…Черноволосая Аня, вместе с которой мы бегали на курсы английского, девушка с гладкой, точно обточенный морем камушек, медовой кожей. Она была родом из Евпатории и, казалось, озаряет и согревает все общежитие крымским солнцем и теплом. Аня была так естественно ласкова, и это так притягивало мальчиков, что она могла бы, как настоящий ас, рисовать и рисовать в знак победы звездочки на крыле. Но при этом – странный поворот души! – Аня влюбилась в женатого Володю, нашего сэра Волтера. Когда он с непроницаемым лицом читал нам английские шутки, она смотрела на него так, что от этого взгляда впору было растаять на месте и потечь к ее ногам…

…Оксана из Киева, моя соседка напротив, к которой я так любила заходить в минуты лирического настроения. Она была убежденной толкинисткой, и отдаленно-туманный мир Средиземья представлялся ей куда более реальным, чем вечно мельтешившая перед глазами родная страна. Оксану всегда окружали эльфы, хоббиты и орки, и когда бы у нас ни зашел разговор по душам, я делилась тем, что было между мной и Антоном, а Оксана с отрешенной улыбкой повествовала о своем избраннике – черном маге Сарумане. Ей предстояло обручиться с ним Кольцом Всевластия, которое так и не смогло переплавиться в огненной горе Ородруин…

…Архангелогородец Миша – питомец факультета вычислительной математики и кибернетики. Он был до смешного хозяйственным и олицетворял для всей студенческой страны ее стратегический запас. Когда в часы после закрытия магазинов и киосков у меня заканчивались соль, спички, хлеб или отрава для мышей, я смело стучалась в его комнату. Думаю, что если бы я постучалась с просьбой одолжить мне гигиеническую прокладку, у него нашлась бы и она, и Миша протянул бы ее мне с тем же бесхитростным добродушием, что и все остальные свои дары. В кругу благоговейно внимающих зрителей Миша учил меня печь на раздолбанной общежитской плите настоящие русские блины – на опарном тесте. А Мишин сосед по общежитскому блоку Денис громко нахваливал всем присутствующим свою «хозяйку» и говорил, что не променяет «ее» ни на одну девушку…

В какую неповторимую и радостную мозаику складывались день за днем все эти ани, оксаны, миши и денисы! Начиная с сегодняшнего вечера я буду видеть перед собой голые стены…

Наверное, на выходных можно было бы съездить к старым друзьям в гости, но это будет лишь краткий прорыв в прошлое, самоволка в потерянный рай. К тому же… Я представила себе, как я медленно, с натугой несу свой живот до троллейбуса, сорок минут жду, изнывая от скуки, затем, задыхаясь, спускаюсь в метро, полчаса обливаюсь потом и еле выдерживаю обхватившие голову тиски… Снова автобус, двести метров пешком с шевелящимся в животе грузом и начавшей разламываться спиной… Вот я стучусь к кому-нибудь в комнату, а этого человека нет. Я стучусь ко второму, к третьему, но кто же будет сиднем сидеть дома в выходной день? А на обратной дороге мой живот станет вдвое тяжелее и спина разболится вдвойне… Колоссальные московские расстояния, которых я и не замечала, пока не начала преодолевать их вместе с ребенком!

Я включила телевизор, но лишь разбередила свои раны: первая же программа, на которую я наткнулась, была посвящена Дню первокурсника. Пока камера скользила по веселящейся толпе, я жадно вглядывалась – не увижу ли кого-нибудь из своих? Разумеется, я их не увидела.

Я посмотрела на телефон. Я знала всего один московский номер, который могла бы набрать, и мне было до того тошно от одиночества, что я едва не позвонила Антону. Я долго сидела в нерешительности, держа одну руку на трубке и положив вторую на живот. Тот жил не зависящей от меня жизнью: его перекашивало то в одну, то в другую сторону, время от времени одна из стенок вдруг выпячивалась, должно быть, ребенок упирался в нее локтем или коленом. Иногда мне казалось, что я нащупываю голову – комок под рукой был большим и твердым… Что я скажу Антону, если сейчас наберу его номер? «Привет!» – «Привет». (Надеюсь, он меня узнает!) – «А знаешь, я не уехала домой. Сижу в чужой квартире где-то у черта на куличках и держу в животе нашего ребенка, он уже совсем большой. Такой большой, что занял собой чуть ли не всю мою жизнь». – «Ты сделала свой выбор, я тебя предупреждал». – «Да, предупреждал, не спорю… Но у меня не было другого выхода». – «Выход всегда есть, ты просто не захотела им воспользоваться». – «Нет, этот выход был слишком узким: я могла пройти в него только одна, ребенок бы не прошел». – «Я предлагал тебе еще один выход». – «Да, но чтобы протиснуться в него, пришлось бы раздавить чувство собственного достоинства. Как может жить полураздавленный человек?» – «Не слишком ли многого ты хочешь от жизни?»

На этом я оборвала диалог в бешенстве от того, что даже в моих мыслях позиция Антона все время оказывалась правильнее моей. При этом я твердо знала, что он не прав, но не смогла бы доказать ему это словами…

Мне неожиданно пришло в голову позвонить маме. Правда, от раза к разу мне становилось все труднее с ней разговаривать – настолько ее от меня закрывала возведенная мной же стена лжи. В таком состоянии, в котором была сейчас я, хочется одного – выговориться близкому человеку, но именно этого я и не могла сделать! Однако, раскручивая телефонный диск в сторону Пятигорска, я все же надеялась на облегчение.

– Мама…

– Доченька, как хорошо, что ты позвонила сегодня!

– Что-нибудь случилось?

– Ничего плохого, просто я переезжаю к Вадиму Дмитриевичу.

Этот человек с красивым именем-отчеством и был писатель-диссидент.

– Я уже хотела оставлять свой новый телефон жильцам.

– Каким жильцам?

– Да я подумала: чем квартире пустовать, лучше сдам кому-нибудь – как раз бархатный сезон начался. А ты, когда приедешь, остановишься у нас с Вадимом Дмитриевичем – там две большие комнаты…

Секунду я колебалась: а если рассказать? Тогда, конечно, жильцы будут отменены, в квартиру въеду я со своим животом, а мама героически покончит с личной жизнью и бросит все силы на мой фронт. Ради меня она сумеет заработать деньги при любом политическом режиме и в любой стране, даже той, что рушится на глазах. Теперь она и не подумает отвергнуть место уборщицы в кооперативном кафе. Она с готовностью превратится в посудомойку и прачку, вместо того чтобы хоть на закате лет побыть чьей-то музой…

– Пока что я не могу приехать, – заговорила я приглушенно, не в силах одолеть завладевшую горлом боль. – Столько работы, что просто невозможно…

Я все-таки задохнулась от кома, застрявшего в гортани, и не смогла довести предложение до конца.

– И слава Богу, что есть работа! – как всегда, от души радовалась мама. – А что у нас творится…

Несколько минут я выслушивала горькие новости о том, как плохо стало с работой в моем родном городе и как от этого пострадали знакомые мне тети нины и дяди пети. Я с трудом удерживала трубку возле уха, едва не подвывая от безнадежной тоски: неужели мне так и не удастся излить кому-нибудь душу?!

– Мама…

– Что, доченька?

Мамин голос напрягся: видимо, она почувствовала, что со мной что-то не так.

– Я просто хотела сказать… слава Богу, что у тебя так все устроилось.

– Не говори, я и сама до сих пор не верю, что у меня все так хорошо. А вот с тобой все в порядке?

«Быть или не быть? Тварь я дрожащая перед жизнью или же имею право называться человеком?»

– Я… плохо сдала сессию.

С той стороны трубки мне ответили неудивленным вздохом:

– Я как чувствовала! Думала: заработаешься – и привет учеба… Тебя не отчисляют?

– Нет пока что. Но придется взять академический отпуск.

Мама начала высказывать мне все печальные, разумные и порицающие слова, которые только можно было сказать по такому поводу. Воспринимая их краем сознания, я чувствовала только одно: сейчас я положу трубку – и захлопну перед собой еще одну дверь.

– Мама…

– Ну что «мама»? Как только можно было это допустить?

– Не знаю… – прошептала я.

Придя вечером на кухню попить чайку, я вспугнула со стола целое стадо тараканов. И откуда они только берутся, если я безжалостно травлю каждую попавшуюся мне под руку особь?! Я всхлипнула, чувствуя одновременно ненависть к этим коричневым тварям и боль от поражения в нашей затянувшейся войне. С чувством человека, который бросается под танк с гранатой, я схватила антитараканий спрей и начала яростно распылять его по всем щелям и углам, едва не задыхаясь от омерзительно подслащенного запаха отравы. Надо хоть как-то пробить брешь в навалившейся на меня непроглядной действительности! Я накрыла смертоносным облаком полки с посудой, я обрызгивала даже пазы, по которым двигались дверцы полок, и вдруг именно из них на меня посыпались тараканы. Настоящий тараканий дождь! Они падали мне на руки и на плечи, на лицо, несколько насекомых предсмертно бились в моих волосах. На полу лежал ровный слой коричневых трупиков. Именно на него-то меня и вырвало секундой спустя.

Через несколько неудержимых спазмов я разогнулась и вытерла мокрый лоб. Смотреть на пол, на то, что мне предстояло убирать, я была не в состоянии – глаза уперлись в окно. За окном стояла черная стена.

В последнюю пятницу сентября я твердо знала, что сегодня еду на работу в последний раз: за прошедший месяц мой живот стал таким большим, что стало абсолютно очевидно: перемещаться на большие расстояния не стоит. Я все время чувствовала головку ребенка куда ниже, чем она была до того, порой мне казалось, что она куда-то проваливается. В такие моменты внизу живота возникало щемящее чувство, и я едва успевала добежать до туалета. Кроме того, я панически боялась разрыва околоплодного пузыря: какой это будет стыд, если он лопнет прямо в метро! Ближе к концу рабочего дня я постучалась в кабинет к Виктору, чтобы, краснея, изложить суть дела.

– Ну что ж, – сказал он, слегка улыбаясь, – мы тут, конечно, уже заметили, что скоро тебе предстоит другая работа… куда более важная!

Я смущенно опустила глаза, но на душе стало тепло. Как я расстанусь с таким замечательным шефом? А с офисом и коллегами? Пожалуй, это будет еще больнее, чем прощание с домом-муравейником.

– Ты нам очень помогла, Инна, – с чувством, глядя мне в глаза, продолжал Виктор, – можно сказать, подняла рекламную целину. Всего тебе самого хорошего.

Мне показалось странным, что в голосе Виктора так явно звучало прощание.

– Я постараюсь вернуться как можно скорее.

– Ну, не говори наперед – вдруг тебе понравится сидеть с ребенком? Кроме того, мы уже хорошо раскрутились, острой необходимости в тебе сейчас не будет.

– Я что-то не понимаю… (Я начала волноваться, сердце прошило тревожным предчувствием.) Есть ведь установленные сроки декретного отпуска – разве я не должна в них уложиться?

– Ну, мало ли что там в КЗОТе написано… Мы и по-своему можем договориться. Возвращайся, когда сможешь.

– Понятно. – Я облегченно перевела дух. – А как мне пособие будет выплачиваться: на сберкнижку или наличными?

– Какое пособие?

Я почувствовала, как земля выезжает у меня из-под ног – точно так же, как это случилось на склоне Чегета.

– Пособие по беременности и родам…

Эти слова мне удалось лишь прошептать – от страха я теряла дар речи.

Виктор нахмурился и вздохнул:

– Мы не можем выплачивать тебе пособие – ты же официально у нас не оформлена.

– Почему?

– Потому что нормальную зарплату мы можем выплачивать только черным налом. Да ты спроси кого хочешь – у нас все работают без трудовой книжки. Кроме меня и бухгалтера.

– Давайте оформим меня сейчас!

– Ну, это нереально.

Я не понимала, что такого нереального было в моей просьбе, но что я могла поделать? Должно быть, я смотрела на Виктора так, как если бы меня у него на глазах затягивало в водоворот, а он не хотел даже бросить спасательный круг, потому что мой бывший начальник не выдержал. Он полез за бумажником.

– Вот, держи, – сказал он, протягивая мне три стодолларовые купюры.

Наверное, мой взгляд остался прежним, потому что Виктор раздосадованно шевельнул бровями и его рука нырнула в бумажник еще раз.

– Хорошо, пусть будет пятьсот. Это все, чем я могу тебе помочь.

Я понимала, что на этом месте драмы предполагается мой уход со сцены, но выполнить замысел режиссера никак не могла. Пятьсот долларов… Еще около пятисот лежит в дальнем углу моего комода между наволочек и простыней. Максимум, на что их всех вместе может хватить, учитывая квартплату, – это на полгода. А что потом?

– Но я ведь смогу вернуться на работу? Примерно через полгода?

– Видишь ли… Инна, ну как я могу говорить заранее? Ты сама знаешь, какая ситуация на рынке – все меняется каждый день. Может быть, Юра справится сейчас без тебя, а если нет? Придется брать второго человека. Не увольнять же его потом через пару месяцев… А может быть, необходимость в директоре по маркетингу вообще отпадет, как знать… Короче, ты нам позванивай – там видно будет.

Прозвучал уже второй звонок, возвещающий о том, что я должна уйти, но я все никак не могла оторваться от стула – я не верила, что так бывает. Что я им сделала, им обоим: ребенку и Виктору? Одному не дала умереть, второму помогла достичь процветания… За что они сейчас, сговорившись, выталкивают меня из жизни на безлюдный и бесплодный пустырь?

Взгляд моего бывшего начальника начал холодеть. Он так быстро и раздраженно вертел в руке авторучку, что напомнил мне тигра, бьющего себя по бокам хвостом. Я решила не дожидаться третьего звонка и поднялась. Боже, как это тяжело – просто вставать со стула! Сначала так далеко подгибаешь ноги назад, потом вся переваливаешься вперед, одной рукой отталкиваясь от подлокотника, а другую нелепо выбрасывая в воздух…

– Так ты берешь деньги? – спросил меня сзади голос Виктора – я была уже на пороге кабинета.

Я повернулась и подошла к его столу. Протянула руку за купюрами и чуть помедлила, борясь с мгновенно завладевшим мной искушением: по законам жанра я должна была бы бросить эти пять бумажек ему в лицо. Но вокруг разыгрывалась жизнь – я взяла протянутые деньги и постаралась, чтобы мое дрожащее «спасибо» прозвучало как можно более вежливо.

XII

Однажды в середине октября я укладывалась спать. Я и подумать не могла, что продержусь целый месяц, к тому же темный и осенний, в полном одиночестве, без телефонных звонков, без работы и вообще без какого-либо определенного занятия. Но тем не менее месяц заканчивался, а я все еще была жива.

Отчасти меня спасли книги – я читала без конца. Причем мне почему-то не хотелось знакомиться с модными литературными новинками; в ближайшем книжном магазине я скупала историко-документальные труды, особенно посвященные Средневековью. Это позволяло мне провести большую часть дня в крестовых походах, внутри осажденных городов и занимаясь дворцовыми интригами. А вот историко-костюмные романы я обходила стороной – сюжет в них непременно строился на любви, а об этом мне меньше всего хотелось себе напоминать.

Отчасти выручали прогулки. Гулять, как я уже говорила, было особенно негде, но волей-неволей мне пришлось познакомиться с районом, узнавая, где находятся магазины, ремонт обуви, прачечная. Ходить в магазин приходилось часто: за один раз я могла унести лишь какое-то минимальное количество продуктов. По дороге туда и обратно я дышала условно свежим воздухом нашего производственного уголка Москвы и, говоря высоким штилем, предавалась раздумьям. Согласитесь, мне было о чем подумать.

Кстати, прогулки помогли мне решить одну существенную проблему – проблему детских вещей. Я, конечно, предполагала, что ребенка надо будет во что-то одевать, но не представляла во что. Однажды я даже совершила путешествие, равное по героизму экспедиции Скотта на Южный полюс: доехала до «Детского мира» – единственного известного мне в Москве магазина, где должны были быть детские вещи. Выбралась я оттуда примерно через час, еле переставляя ноги из-за болей в пояснице и при полном помрачении рассудка. В этом магазине действительно имелось все, но я по-прежнему не имела представления, что из этого всего выбрать мне. Прорезыватель для зубов, соплеотсос, ортопедическая подушка, кокосовый матрас, ходунки, прыгунки, памперсы, драйперсы, хаггисы… Голова шла кругом, а цены подкашивали меня, как пулеметный огонь. В итоге я купила набор из шести пеленок, бутылочку и соску – эти предметы у меня по крайней мере ассоциировались с ребенком. Но проблема детских вещей оставалась, а журналы, с которыми я в отчаянии вновь начала консультироваться, трактовали ее по-своему: покупайте все, что увидите на наших страницах. Книги же помогли мне понять, что детское креслице для машины пока не понадобится, а мнения насчет рюкзака-кенгуру довольно противоречивы.

А вот на прогулке от дома до магазина ко мне однажды подошла незнакомая женщина и спросила, обзавелась ли я уже детским гардеробом. Я ответила, что частично – да, но выяснила, что приобрела лишь сотую часть от необходимого и при этом переплатила втрое. Незнакомка бодро тараторила о том, что у нее двое детей, которые вот-вот пойдут в школу, а их младенческими вещичками все еще забиты все антресоли, да и коляску не берет ни одна комиссионка. Не против ли я?.. Я, разумеется, была не против. Вскоре муж незнакомки водрузил на мой комод три тюка с приданым для новорожденного, а половину кухни заняла коляска, припадавшая на одно колесо (жесткая шина, как выяснилось, была треснувшей, но все еще пригодной к употреблению).

Цену за все это богатство запросили, по-моему, чисто символическую, и я не могла поверить в свою удачу. Финансовый вопрос стоял у меня как кость в горле, и каждая новая мысль отдавалась все большей болью. В моем распоряжении имелось около тысячи долларов, но восемьдесят я должна была ежемесячно выкладывать за квартиру. Сколько же я смогу протянуть без работы? Месяцев шесть? Чуть больше? А потом земля начнет медленно загораться у меня под ногами… Эти размышления изводили меня настолько, что я начинала непроизвольно трясти головой, чтобы от них избавиться.

Естественно, я экономила. Собственно говоря, я не покупала ничего, кроме еды и книг, но от чтения я просто не могла отказаться – это было бы равносильно задержке дыхания. Поэтому решать финансовые проблемы приходилось за счет продуктов. Нет, я не голодала и мне не снились ночами жареные куриные ножки. Я составила для себя вполне приемлемое меню под диккенсовским названием «Тяжелые времена»: побольше каш, побольше салатов из капусты, картошки, огурцов, зеленого лука (благо сейчас, осенью, овощи были дешевыми). Мясо – небольшими кусочками – вприкуску к салатам (если они без яиц), сыр – вприкуску к кашам. Яйца понемногу допускаются в салат. На сладкое – не пирожные (каждое – по два пятьдесят), а белые сухарики собственной сушки, которые слегка обмакиваются в варенье (общежитский рецепт). Это меню было довольно неплохим, я даже подозреваю, что оно было вполне сбалансированным в смысле жиров, белков, углеводов и витаминов, и единственное, что меня угнетало (но угнетало сильно!), так это необходимость самоограничения. Так хочется иногда чего-нибудь эдакого, не по регламенту! Но… Едва подступает это гнетущее желание сделать неоправданную растрату, я упорно внушаю себе, что экзотическое манго, притягательное, как и любой запретный плод, содержит не больше витаминов, чем яблоки; что еще никто не умирал без пакетика фисташек, а неожиданный позыв отведать красной икорки – это от лукавого. Стиснув зубы, я изо дня в день из всего рыночного изобилия выбираю один и тот же унылый необходимый минимум, и ни одним пунктом больше. Ем я теперь исключительно в силу необходимости – такое слово, как «лакомство», осталось в прошлой моей жизни.

Ребенка, судя по всему, не волновал мой угнетенный дух – я все время чувствовала, как активно шевелится он внутри. Я сравнивала эти шевеления с первыми загадочными «всплесками», и отличие было разительным: тогда, в начале, ребенок напоминал неведомый процесс в моем организме, сейчас это было живое существо, обитающее внутри меня и подчинившее мое тело своим интересам. В последние недели беременности мне стало тяжело даже просто дышать – ноги ребенка упирались в диафрагму. Голова же упиралась в мочевой пузырь, и я была вынуждена отлучаться в туалет, как больной с недержанием мочи. Я и чувствовала себя все время больной и разбитой – живая тяжесть в животе едва позволяла стоять или двигаться. Казалось, ребенок четко указывает мне на то, что инкубатор нужно оставить в покое на кровати, дав его обитателю набраться побольше сил перед решающим броском.

Иногда я чувствовала, как он икает. Это было довольно забавно: не прекращающиеся много минут подряд вздрагивания в животе. В такие моменты я проникалась к нему жалостливой симпатией – точно так же я сочувствовала бы любому, кому приходится нелегко.

В последнее время движения ребенка замедлились и стали весомее. Вот и сейчас, когда я укладывалась спать, он один раз мощно развернулся, ощутимо задев какой-то орган, и надолго притих. Я начала засыпать. Обычно я всегда спала на спине, но месяце на пятом тяжесть ребенка стала передавливать что-то внутри и, ложась на спину, я задыхалась. С тех пор мне приходилось поворачиваться на бок, чтобы уложить существо в животе рядом с собой. Интересно, что он делал, пока я спала? Тоже дремал? Или продолжал без устали вращаться в мягко обнимавшем его мускульном мешочке?..

Почему-то мне приснилась моя собака. Я хорошо ее помнила, хоть Дина и умерла от старости, когда я была еще ребенком: маленькая, ласковая, суетливая, с изумительно красивой шелковистой черной шерстью и белой манишкой – словно красавица в черном вечернем туалете с открытой грудью. Уже после смерти собаки я упрямо изображала Дину на своих рисунках и, может быть, потому так крепко запомнила ее. Однако сейчас Дина привиделась мне совершенно белой, причем ее шерсть была какой-то неправдоподобной ангельской белизны. Это было абсолютно неуместно в той реальности, которую рисовал сон: я мчалась на мотоцикле по лесу и держала Дину под мышкой. Гонка была неистовой: колеса взрывали землю, я проваливалась в какие-то ямы, и мотоцикл выкарабкивался наверх со звериным рычанием. Я закладывала невероятные виражи, словно каскадер, лавировала между деревьями и стискивала Дину так крепко, что боялась раздавить ее. Бока собаки часто-часто ходили у меня под рукой, мотоцикл несся почти неуправляемо, в какой-то момент я не увидела перед собой дороги… После этого сон переменился: Дина вновь была у меня под мышкой, но я уже тихо шла по какому-то красивому, словно игрушечному, совершенно пустынному городу. Было раннее-раннее утро, мы с Диной поднимались на мостик, под которым струилась тихая река, было так хорошо и покойно…

Мне не хотелось выходить из этого сна, но что-то настойчиво заставляло вернуться к действительности. Я открыла глаза и удивилась черноте за окном – было не больше пяти утра. Что могло меня разбудить: телефонный звонок или же… неужели это был звонок в дверь? Пару секунд я лежала, соображая, что происходит, а затем догадка резанула меня и я поднялась со всей быстротой, на которую была способна. Это Антон! Конечно, кому это быть, кроме него? Он разыскал меня и сейчас стоит за дверью с коробкой конфет, букетом и бутылкой шампанского. Только бы успеть и открыть ему, пока он не ушел… Наш многомесячный разрыв разом ухнет в прошлое, словно камень, брошенный в воду, над ним сомкнется голубая гладь, и мы вновь станем тем, кем и должны были быть, – единым целым…

Переваливаясь, я ковыляла (хочется сказать, что я бежала, но я ковыляла) к дверям и несколько светлых секунд не помнила о том, что во мне есть ребенок.

– Сейчас, сейчас, минутку! – приговаривала я, отчаянно втискивая ключ в скважину. Я распахнула дверь. За ней была такая же чернота, как за окном.

И, обреченно стоя на пороге, я ощутила, как в пояснице рождается боль. Пока еще слабая, но через пару секунд она вовсю разлилась по области крестца, заставляя меня, захлебываясь, охнуть. Я побрела к постели и вновь легла, но отпустившая было боль возобновилась минут через десять. Очевидно, она-то меня и разбудила… На протяжении последующего часа я каждые десять минут прерывисто дышала, переживая эти болевые вспышки. Наконец я, слабея от страха, потянулась к телефону – кажется, пришло мое время…

Я набрала телефон «Скорой помощи», надеясь, что она не откажется мне помочь. В то время все население России обзавелось медицинскими полисами, которые выдавались по месту жительства. Такой полис имелся и у меня, но сработает ли он в Москве? Ведь Москва слезам не верит, даже если это слезы больного человека…

– «Скорая» слушает!

Разумеется, эти слова были произнесены хмуро и сонно. Чувствуя, что мой страх нарастает с каждой секундой, я начала объяснять, что у меня, кажется, роды.

– Вызывайте перевозку.

– Что?

– Ну, перевозку на роды. У вас что, телефона нет? Господи, куда эти поликлиники смотрят! Диктую…

Перевозка отреагировала не менее сонно и не менее хмуро:

– Готовьте документы и тапочки, выезжаем.

Я сложила друг на друга паспорт и полис и начала ждать. Боль опоясывала мою поясницу через строго отмеренные промежутки времени: новый приступ шел, едва я успевала отдышаться от предыдущего, не давая мне ни на секунду по-настоящему прийти в себя. Становилось так страшно от происходящего, что у меня начало перехватывать дыхание. Я попыталась взять себя в руки, поднявшись и начав собирать вещи, которые могли бы мне пригодиться в больнице: несколько пар сменного белья, халат, зубную щетку мыло… Американская книга советовала также прихватить магнитофон с моими любимыми мелодиями, бутерброды для наблюдающего за родами отца и игральные карты или другие развлечения. В качестве развлечения я решила взять саму книгу: вдруг она поможет мне хоть как-то сориентироваться, когда я буду уже в руках врачей.

Перевозка приехала минут через сорок. Не взглянув на меня и ничего не спросив, они скороговоркой начали перечислять необходимые документы:

– Паспорт, полис, обменную карту взяли?

– Обменную карту?

На меня посмотрели так, как если бы я незаконно перешла границу, а теперь с невинным видом спрашиваю, неужели нужна была виза. Выяснилось, что обменную медицинскую карту должна была выдать поликлиника (по месту жительства), где я должна была все это время наблюдаться. На основании такой карты поликлиника обменялась бы мной с родильным домом. Без карты я не представляла никакой ценности для обменного пункта. Более того: любой московский роддом должен был с возмущением отвергнуть меня, как если бы я была фальшивым долларом. Врач безнадежно спросила:

– Хоть регистрация в Москве у тебя есть?

– Нет.

– Так все ясно – едем куда положено.

Я не поняла ее слов, хоть и сказаны они были по-русски. Единственное, о чем я догадалась, так это о том, что будущее мое затянуто грозовыми тучами. Когда меня подсаживали в машину, я готова была ко всему, даже к тому, что наша поездка закончится в подвалах Лубянки. В дороге я пришибленно молчала, молчала и врач, не видя необходимости ставить меня в известность о моей дальнейшей судьбе. Когда мы выходили из машины перед горящей мертвенным светом надписью «Приемное отделение», мне захотелось крикнуть: «Возьмите все, только не убивайте!»

У меня действительно забрали все. Забрали, не спрашивая моего разрешения, с помощью нескольких слов: «Раздевайтесь, вещи – в камеру хранения»; все слова, кроме «раздевайтесь», были адресованы не мне, а медсестре, в ожидании вставшей рядом. Раздеваясь, я чувствовала себя так омерзительно, как никогда в жизни: боль поминутно стискивала меня инквизиторскими клещами, живот не позволял согнуться, мне казалось, что в глазах других людей я представляю собой вершину уродства. Медсестра ждала, зевая. Мне пришлось вручить ей все, вплоть до лифчика и трусиков, и несколько минут, пока она не вернулась с больничной рубашкой, я оставалась совершенно голой и мне не принадлежало ни одной вещи на свете, даже мое собственное тело, которым теперь безраздельно владели врачи. Я вспоминала фильмы про войну, где такие же обнаженные, как я, стояли перед крематорием Освенцима, и думала, что если сейчас мне начнут стричь волосы, чтоб не пропадало сырье для матрасов Третьего рейха, то будущее ясно как никогда.

Мне действительно сбрили часть волос, но, к счастью, не с головы. Было безмерно тяжело и унизительно забираться для этой процедуры на высокий голый стол и на время становиться подопытным животным, которое не смеет даже протестующе взвизгнуть. Боль без конца скручивала поясницу – пока меня обрабатывали, я задыхалась, лежа на спине. Едва я подумала, что унижение позади, медсестра равнодушно бросила: «Подождите, сейчас будем очищать кишечник». Место для очистки кишечника не было отгорожено от остального пространства даже ширмой, покинуть его я не могла, а мимо то и дело проходили люди. В основном это были медсестры, но один раз прошел и мужчина – врач. Я поняла, что попала в то место, где человека лишают не только его вещей, но и человеческого достоинства. Интересно, как насчет жизни? Сохранят хотя бы ее или нет?

Медсестра повела меня, очищенную во всех отношениях, к лифту. Одной рукой я поддерживала грудь, второй – живот. До беременности я свободно могла ходить и без лифчика, но в последние месяцы грудь стала настолько тяжела, что невозможно было обойтись без него. За что меня лишили белья? Ведь даже с бандитов, которых милиция взяла с поличным, не стаскивают трусы…

Меня проводили в двухместную палату и оставили там в полном одиночестве, не говоря ни слова. Я неловко прилегла на кушетку, тяжело перевалилась со спины на бок. Страх временно отступил, я чувствовала только одно – боль. Приступы, как мне казалось, стали чаще, боль заливала поясницу раз в пять минут и утекала медленнее, чем раньше. Прилив – отлив, прилив – отлив… Я дышала так судорожно, как если бы меня захлестывало с головой и мне лишь на пару секунд удавалось высунуть голову из пучины.

Чуть позже мне стало казаться, что приливов и отливов на самом деле нет, а просто какие-то мучители бьют меня по пояснице шипастой дубиной и нарочно замедляют ритм ударов. Словно в подтверждение моих мыслей за стеной кто-то дико закричал: «Нет, нет, больше не могу, не надо!» Крики не затихали несколько минут. Сперва мне было страшно до тошноты, а затем боль пересилила страх. Больше я не могла лежать, встала и, скорчившись, начала перемещаться по комнате. Вроде бы в движении боль была не так сильна… Случайно я взглянула в окно и поразилась тому, что там уже вовсю разгорелось утро, словно в насмешку, ясное и веселое.

Было, наверное, не меньше десяти или даже одиннадцати часов. Проснулась я в пять. Схватки, должно быть, начались еще раньше… Значит, часов семь из двенадцати, отпущенных природой на первые роды, уже позади. Какое счастье, что за болью не замечаешь времени!

В палату зашла врач с небольшой медсестринской свитой, и мне пришлось снова лечь. Одна из сестер докладывала врачу, о моем состоянии: «Поступила во столько-то часов… с прелиминарными болями…» Врач молча выслушала и так же молча начала осмотр. Он был не менее болезненным, чем сами схватки, я дергалась, и сестры удерживали меня на месте.

– Раскрытие – три, – произнесла наконец врач, вынимая из меня руку. Для меня эта фраза ровным счетом ничего не значила, но и адресована она была не мне, а стоявшей рядом с врачом молоденькой стажерке, лицо у которой было белее, чем отвороты халата. – Проверьте сами.

Взглянув на меня (вернее, на тело, над которым ей предстояло попрактиковаться), стажерка побледнела еще больше – видимо, она еще не привыкла причинять пациентам необходимую боль. Ее неумелые руки оказались гораздо мягче и сострадательнее, и мне удалось сдержаться, не пугая девушку криками.

– Капельницу! – коротко приказала врач, выходя из палаты. Через какое-то время рядом со мной поставили штатив, а в вену ввели иглу и закрепили ее пластырем. После чего медсестры сразу ушли, по-прежнему не произнося ни слова.

Наверное, они все делали правильно. Наверное, именно такие процедуры и положено совершать во время родов. И уж конечно, ни один из занимавшихся мной людей не хотел нарочно заставить меня страдать. Кроме того, всей стране известно, как мало зарабатывают сестры и врачи, какая огромная на них нагрузка и ответственность, и понятно, что им не до разговоров с одной из многотысячных пациенток. Но передо мной упрямо маячил факт: благодаря ребенку я перестала быть человеком, а стала просто бесправным телом, которое необходимо должным образом обработать, с тем чтобы этого ребенка из меня извлечь.

Теперь, когда я была привязана к капельнице, я не могла даже толком ходить по палате. Пара шагов вправо и влево, снова – прилечь на кушетку, боль не отпускает, как ни лежи – на правом боку или на левом… Тем не менее я тяжело, неуклюже вертелась, чтобы хоть на секунду увернуться от боли, которая после установки капельницы стала вдвое сильнее (а куда, казалось бы, ей было еще усиливаться?!). Простыня подо мной была скомкана, и ноги ерзали по рыжей клеенке.

За стеной периодически раздавались вопли. Странно, но вскоре они перестали меня пугать; наверное, если бы кричавших женщин казнили одну за другой у меня на глазах, я свыклась бы и с этим… Иногда я смотрела в окно – световой день явно шел на убыль, значит, сейчас около четырех-пяти вечера. Значит, если верить книгам, я вот-вот должна родить.

Но время родов не приходило. Взамен пришла еще один врач. (Кстати, почему новая? От руки кого-то знакомого было бы легче снести еще одну процедуру.) Велев медсестрам держать меня, она просунула внутрь металлический штырек с закруглением на конце. По ногам и в подставленную кювету потекла какая-то жидкость, и мне стало смертельно стыдно. Подождав, пока жидкость стечет, врач со свитой в молчании удалилась.

Теперь я не могла даже ходить – едва я поднималась, непонятная жидкость вновь начинала подтекать. Правда, в целях гигиены мне была выдана чистая тряпка под названием «пеленка», но ведь невозможно было двигаться, зажимая ее между ног. А боль доводила меня до такого нечеловеческого состояния, что в моменты схваток я буквально сползала с кровати и вставала на четвереньки. Я старалась уверять себя, что так мне легче, но на самом деле это не приносило облегчения.

И я начала сдаваться. До сих пор я не кричала (разве что во время осмотра), но теперь, улучив момент, когда по коридору кто-то проходил, я позвала и полуживым голосом попросила стакан воды. К моему удивлению, мне не отказали. Воду принесла громадная мужеподобная акушерка, которая постоянно проходила мимо моей палаты, держа на весу окровавленные руки в зеленых перчатках. На зеленом фоне кровь смотрелась еще более устрашающе.

– Я больше не могу! – прохрипела я, отхлебнув воды. – Сделайте со мной что-нибудь!

– Ладно, – согласилась акушерка и вышла.

Интересно, что она имела в виду? То, что меня великодушно пристрелят, избавляя от мучений?

Через неожиданно короткое время пришел новый врач с медсестрой и шприцем и велел мне согнуться, повернувшись к нему спиной. Я ожидала укола в привычном месте, но игла вонзилась в спину, а медсестра вцепилась в меня, не давая шевельнуться. Иглу вынули. Меня отпустили.

– Минут на сорок хватит, – бросил врач, выходя из палаты.

За этот день у меня успело сложиться впечатление, что я недостаточно хорошо владею родным языком; по крайней мере из речи врачей я не понимала процентов девяносто. А ведь речь шла о моей жизни…

Еще пять или десять минут прежних адских приступов, а затем боль неожиданно пошла на убыль. Неожиданно она исчезла совсем. При этом я продолжала чувствовать, как напрягается и каменеет поясница, но в этом не было ровным счетом ничего мучительного. Я прикрыла глаза и спокойно легла на бок. Теперь я была в раю. Крики за стеной стали казаться пением, а снующие по коридору люди в белом – добрыми ангелами с пальмовыми ветвями.

Не знаю, задремала ли я или просто отключилась от действительности, но меня, как и утром, привела в себя боль. Она опять возобновилась и после перерыва казалась мне куда мучительнее, чем прежде. Охнув, я сползла с кровати и стала ковылять на прозрачном поводке вокруг капельницы, как собака на цепи возле будки. Сколько же еще будет продолжаться этот кошмар?! Я взглянула в окно – там опять была чернота.

И тут я по-настоящему пришла в отчаяние: я поняла, что время остановилось и ребенок не появится никогда. Я так и буду днями и ночами, то на свету, то в темноте, обмирая и стискивая зубы, кружить вокруг капельницы в этой палате. Мир забыл про меня, меня оставили в одиночестве на съедение боли.

– Ну что ты воешь? Прошла анестезия?

Вопрос был задан беззлобно, усталым тоном. Оказывается, в палату ко мне зашла мужеподобная акушерка.

– Я больше не могу!

– Все вы не можете, а потом рожаете как миленькие… Давай я тебя посмотрю. Нет, рано еще – раскрытие только семь.

– Что семь?

– Семь сантиметров.

Впервые за сегодняшний день мне что-то рассказали про мое состояние, пусть и непонятными словами.

– А сколько надо?

– Десять.

– Я могу и так.

Акушерка усмехнулась:

– Ладно, подожди.

Она вновь пришла ко мне со шприцем и, ничего не поясняя, сделала укол. Мне показалось, что в меня вкатили настоящую сыворотку боли, а ребенок немедленно начал проваливаться ниже.

– Пойдем.

Почти вслепую (в глазах у меня стояла чернота) она повела меня куда-то по коридору. Я переставляла ноги, чувствуя, как нижняя часть тела попросту отрывается от верхней. Что еще мне предстоит в этом доме страданий?

– Пожалуйста… хватит… я хочу домой.

– Конечно, домой! – ничтоже сумняшеся поддержала меня акушерка. – Видишь, мы к лифту идем?

Неожиданно это меня успокоило. Мы действительно шли к лифту, и во мне нарастала надежда, что сейчас все будет позади. Меня посадят в такую же машину «скорой помощи», на которой я приехала, и отправят домой – в Пятигорск. Или – в любимый мной дом-муравейник на Воробьевых горах. Или пусть даже в то подобие дома, где я жила последние два месяца. А дома я отлежусь, и все пройдет.

– Ложись вот сюда.

Меня уложили на невысокую мягкую кушетку и заставили взяться за две металлические скобы. Ноги спустили вниз и натянули на них белые бахилы.

– Вот теперь – давай!

Я не понимала, что нужно делать; честно говоря, я вообще ничего не соображала в этот момент, цепко держась лишь за мысль о доме, но организм все сделал за меня. Несколько нечеловеческой силы потуг, резкие крики акушерки «Дыши, дыши!», и на секунду я почувствовала, что бывает с человеком, когда его сажают на кол. Только мой кол разрывал меня изнутри… Затем между ног меня лизнул огонь – там скользнуло что-то горячее и мокрое.

– Десять баллов по шкале Апгар, – услышала я и поняла, что засыпаю. Эта фраза показалась мне настолько странной и бессвязной, что промелькнуть она могла лишь в затуманенном сознании. – Мальчик.

Я не реагировала – эти слова не могли относиться ко мне.

Мне положили на живот какую-то тяжесть, и я почувствовала, как нечто захватывает и втягивает в себя мой сосок. Через пару минут акушерка сняла эту тяжесть и показала ее мне. Я увидела состоящий из пеленок овал, а в верхней его части – лиловое пятно человеческого лица: плотно закрытые набрякшие веки, насупленные брови, круто опущенные вниз, как у трагической маски, уголки губ.

– Поздравляю, мамаша! – будничным голосом сказала акушерка.

XIII

Наверное, я должна была чувствовать безбрежное счастье. Восторг материнства. Ни с чем не сравнимую любовь к упакованному в пеленки существу… Я ощущала только одно – облегчение: они добились от меня чего хотели и теперь оставят в покое.

Но вместе с облегчением пришло и осознание действительности – меня начало колотить от холода. Я никак не могла с собой совладать: тело буквально подпрыгивало на каталке, куда меня переложили, а попросить одеяло я не могла – язык застрял в пересохшем горле как непроглоченный черствый ком. Акушерка, принимавшая роды, что-то писала, сидя ко мне спиной, и я надеялась лишь на то, что дребезжание каталки привлечет ее внимание. Однако акушерка не отвлекалась. Я в отчаянии, не переставая трястись, смотрела на дверь палаты: вдруг кто-нибудь войдет. Вскоре действительно зашла молоденькая медсестра, положила мне на живот грелку и вышла. В грелке оказался лед. Я взвыла и швырнула ее на пол. Акушерка обернулась. По выражению ее лица я поняла, что она собирается сказать мне что-то резкое, но неожиданно суровость в глазах сменилась равнодушной усталостью. Она поднялась и набросила на меня одеяло, а грелку положила в холодильник со словами: «Это для тебя же надо, дурочка, чтобы матка лучше сокращалась». Мне было все равно, что произойдет с какой-то маткой, главным было то, что сама я мало-помалу начала отогреваться.

Сумев наконец-то расшевелить язык, я попросила воды. Акушерка отказала: сначала должны обработать какие-то разрывы. Оказалось, что разрывы были на мне и во мне – на протяжении всего пути, которым шел наружу ребенок. Пока их зашивали, я дергалась и вскрикивала, а медсестра, работавшая медленно, как во сне, удивленно спрашивала: «Неужели больно? Я же сделала местную анестезию». Через какое-то время мое тело было окончательно обработано, мне дали воды, и я заподозрила, что пытке пришел конец. Теперь полумертвого узника положено бросить в камеру и дать ему отлежаться. Я была согласна даже на то, чтобы меня оттащили туда за ноги с волочащейся по полу головой, лишь бы больше не было боли!

Но мне повезло: меня не потащили, а повезли на каталке. Каталку тянула за собой щуплая безнадежно усталая медсестра, она казалась жеребенком, которого впрягли в телегу ломовой лошади. Когда медсестра, кренясь вперед всем телом, разворачивала каталку, чтобы загнать ее в лифт, я увидела, что она не менее вымотана и измучена, чем я сама. Неужели все в этом доме страданий живут и дышат из последних сил?

Меня переложили на кровать в пустой палате и ушли. Но с интервалами минут в пятнадцать вслед за мной начали подвозить новых женщин, и вскоре нас стало четверо. Палата, как нам потом рассказали, была рассчитана на двоих. Мы лежали молча, не пытаясь познакомиться друг с другом, и, должно быть, каждая думала лишь о том, чтобы выжить после пройденных испытаний.

Кстати, о том, чтобы выжить, я думала всерьез: мне казалось, что я истекаю кровью. По крайней мере она лилась из меня вольным потоком с веселыми всплесками, словно преодолевая невидимые пороги. Я закрыла глаза и увидела горную реку в Баксанской долине. На секунду передо мной во всем своем великолепии встало горное солнце. Затем его закрыл черный пик…

Я снова пришла в себя. Пеленка, в которую утекала кровавая река, была мокра насквозь. Я начала оглядываться, ища ей замену. Видимо, та же проблема теперь волновала и остальных женщин, потому что все они беспокойно завертели головами и стали переговариваться. Общим советом было решено пустить на тряпки выданные нам вафельные полотенца (не убьют же нас за это, в конце концов!). Когда и полотенца напитались кровью, одна из женщин предложила разорвать и поделить свой пододеяльник – он все равно представлял собой сплошные дыры. Мы перебрасывали его с кровати на кровать, и каждая отрывала себе полосу ветхой ткани. Врачам решили сказать, что одного пододеяльника нам недодали.

Теперь, когда проблема была временно решена, мы вновь замолчали. Я решилась разбить это молчание:

– Девчонки, а где мы вообще находимся, а? Мне сказали, что отвезут «куда положено».

Одна из женщин издала полумертвый смешок:

– Вот ты и лежишь где положено. Это единственная больница в Москве, которая принимает иногородних без обменной карты.

Я наконец-то поняла, куда попала.

Было уже около десяти вечера, и на меня накатывала тяжелая сонливость. Этот день тянулся так неимоверно долго… неужели для меня он подошел к концу?

Похоже, что да. Я не могла больше размышлять – мысли слипались в один неразумный ком, а сознание постепенно заплывало сном…

И вдруг по этому сну прокатилось дребезжание. Я вздрогнула и, моргая, вгляделась в происходящее: в палату зашли медсестры, толкая перед собой прозрачные пластмассовые ванночки, в которых лежали белые коконы пеленок с темными детскими головками. Один из этих коконов подкатили ко мне. Я узнала то, что мне показывали после родов.

Медсестры удалились, не вступая с нами в переговоры (правда, женщине, оставшейся без пододеяльника, сердито пообещали принести новый). Все обитательницы палаты, как по команде, приподнялись на локте и вгляделись в лица детей, а затем с мертвой усталостью опустились на подушки.

Я продолжала смотреть на ребенка, повернувшись на бок (благо он тоже был повернут лицом ко мне). Он казался до предела серьезным и сосредоточенным, словно, лежа в глубоком сне, выполнял какую-то невообразимо важную работу. Нахмуренные, даже насупленные черты, высокомерно поджатая нижняя губа, нежелание даже на секунду приоткрыть глаза и познакомиться со мной… Странно, но ребенок не казался мне маленьким, настолько умудренный жизнью вид был у него во сне. Сама не знаю почему, я смотрела на него неотрывно, хотя его выражение нисколько не менялось. Я с удивлением отмечала, что у ребенка очень ровно лежат волосы, а крошечные бачки и вовсе словно подстрижены по линейке. Уши плотно прижаты к голове и производят впечатление сплющенных. На кончике носа поры расширены и заполнены каким-то белым веществом. С чего бы это? Ведь он только что родился, еще не пришло время подростковой угревой сыпи…

Мне хотелось смотреть на него без конца, но сон навалился на меня вовсю. В голове бессвязно путались отрывки услышанных мной за день фраз; я знала, так всегда бывает в последние секунды на грани дремы, точно перед наступлением полной темноты перемигиваются последние огни салюта.

Должно быть, на какое-то время наступил провал, но потом до меня вновь добрались позывные действительности. Я выбиралась из сна так тяжело и неохотно, словно разгребала завалившую меня груду камней. В чем дело? Чего еще от меня хотят?

Ребенок беспокойно шевелился в своей прозрачной ванночке. Он издавал звуки, напоминающие одновременно жалобный писк и сердитый окрик. Что ему нужно? Неужели нельзя сказать словами? Ах да, он не умеет говорить… Но даже если бы умел: почему бы не дать мне хоть немного отдохнуть? Даже врачи к концу этого дня сжалились и оставили меня в покое, неужели новорожденный ребенок будет более жесток, чем они?

Я не чувствовала в себе ни крупицы сил, но все же приподнялась на локте. В тот же момент из глубин моего организма сорвался кровавый водопад. Голова резко закружилась, я упала на подушку. Через какое-то время головокружение прошло, но пришла новая беда: я поняла, что отчаянно хочу есть. Как обидно! Во сне мой голод подождал бы до утра…

Ребенок тем временем и не думал успокаиваться. Я испугалась, что его пискливые окрики разбудят соседок по палате, и спешно спустила ноги с кровати – нужно было по крайней мере взять источник беспокойства на руки. Я попыталась приподняться, и оказалось, что не могу стоять. Словно я лишилась мышц, призванных удерживать тело в прямом положении. Каким-то образом я все-таки встала, но туловище при этом оказалось почти под прямым углом по отношению к ногам. Стало быть, попав в роддом, я утратила статус не только Homo sapiens, но и Homo erectus. Как забавно! Забавно до слез…

Не разгибаясь, я взяла его на руки (он временно примолк, крутя головой в разные стороны) и хотела присесть на кровать. Но стоп! Мне нельзя садиться целую неделю – так сказала медсестра, наложившая швы. Итак: лежать мне не дают, сидеть не разрешают, стоять я не могу сама. Может быть, для меня вообще больше нет в мире места?

И в полусогнутом состоянии, чувствуя, как быстро и легко из меня уходит кровь, я вдруг нащупала в голове одну-единственную мысль: должно быть, он мокрый! Да, точно, все книги твердили о том, что дети плачут от мокрых пеленок. Стало быть, надо его перепеленать.

Я положила ребенка на кровать и начала распутывать пеленки. Он был укутан невообразимо сложно, и я даже не задавалась целью запомнить как, чтобы потом повторить эти хитросплетения. С лихорадочной быстротой я пыталась добраться до самого последнего слоя, словно там залегала золотоносная руда.

Я распеленала его до конца. Теперь он лежал абсолютно голый, лиловый, в сеточке синих вен и нелепо подергивал задними и передними лапками (язык не поворачивался назвать эти отростки руками и ногами). Лапки были по-лягушачьи растопырены; между ними выдавалось неожиданно округлое брюшко с непонятной пластмассовой прищепкой на месте пупка. Голова вертелась из стороны в сторону. Я пощупала пеленку – ребенок был совершенно сух.

Полностью теряясь в происходящем, я стала запеленывать его обратно. Это оказалось нетривиальной задачей: в полумертвом состоянии, чувствуя себя одновременно обескровленной, голодной до тошноты и пониженной в ранге от человека до обезьяны, совершить некую процедуру, которую я не совершала никогда прежде. Видимо, один угол пеленки надо было пропустить у ребенка между ног… А краем второй – накрыть и подоткнуть поплотнее, чтобы все это сооружение не распалось на части…

Будучи не в состоянии вообще держаться на ногах, я тем не менее сгибалась над ребенком и заматывала его в разномастные тряпки. В итоге получился довольно уродливый грушевидный ком, из которого свешивалась набок темная головка. Казалось, что шея у ребенка сломана; пищать он почему-то тоже перестал и лежал у меня на кровати совершенно безжизненно…

Я в панике отступила назад и пятилась, не сводя с него глаз, до самой двери. Вывалившись из палаты и по-прежнему передвигаясь в сложенном пополам виде, в ночной сорочке, похожей на балахон смертника, и с зажатой между ног тряпкой, куда утекала моя кровь, я ковыляла по пустому коридору. В конце его – на посту у медсестер – горел свет. Держась одной рукой за стену, второй я толкнула дверь и, не поднимая закружившейся головы, произнесла единственное, на что была способна:

– Помогите.

Одна из сестер с усталым вздохом пошла за мной. Наверное, мы хорошо смотрелись рядом: она – красиво распрямленная, статная, спокойно чеканящая шаги, а я… Мы подошли к моей кровати, и я увидела, что ребенок ожил: он снова вертел головой в разные стороны и открывал рот, словно рыба в поисках крючка. Медсестра вопросительно посмотрела на меня.

– У него была сломана шея…

Медсестра безнадежно вздохнула и за пару секунд перепеленала ребенка так, что он перестал походить на ком, а снова стал аккуратным коконом. Голова теперь снова казалась надежно прикрепленной к телу.

– Покорми его, он есть хочет, – бросила медсестра, уходя.

Выставляя локоть вперед и опираясь на него, как на костыль, я прилегла и положила ребенка рядом с собой. Интересно, чем я должна его кормить? Ни одной бутылочки с молоком вокруг не было.

– К груди его приложи, – сонно посоветовала мне одна из соседок, проснувшаяся от всей этой возни.

Я пододвинула ребенка поближе к себе и потыкала своим соском ему в губы, как подсказывал это делать здравый смысл. Здравый смысл неожиданно оказался прав: ребенок крепко ухватился за предложенную приманку, и стало видно, что он делает глотательные движения. Но вместо того чтобы умиляться происходящим, я смотрела на сосущее существо едва ли не с ужасом: я и не предполагала, что я, человек, могу служить кому-то пищей. Ведь никто в природе не питается людьми! Разве что другие люди…

Сосание отдавалось слабой болью в пояснице. Интересно, какими неведомыми путями моя грудь была связана со спиной? Но за сегодняшний день произошло столько необъяснимого, что я была не в силах задаваться еще одним вопросом. Минут через пять ребенок закрыл глаза и сосок стал медленно выскальзывать у него изо рта. Помогая себе уже натертым до красноты локтем, я сползла с кровати, избегая хоть на секунду присесть, и переложила ребенка в ванночку. Затем все в обратном порядке: выставить локоть, опереться, прилечь… Я закрыла глаза, и мне показалось, что на веки бросили по мешку с цементом.

Ребенок закричал. Но кажется, это был уже не мой ребенок. Да, точно, на крик поднялась одна из соседок. Удивительно, как быстро я научилась отличать голос своего существа от всех остальных… Ребенок соседки затих – его, видимо, тоже уже кормили, – но вот я уже не смогла заснуть. Напряжение и усталость буквально распирали голову, а голод грыз живот. Я лежала прямо, не в состоянии даже шевельнуться, словно намертво прикованная к кровати. В мозгу шли чудовищные ядерные реакции, он был готов взлететь на воздух и в то же время был тяжелее любой урановой руды. И голод, голод! За этот день из меня вытекло столько сил – получить бы взамен хоть ломтик колбасы или булочку с повидлом!

Лучше было об этом не думать – мой желудок тоскливо завыл в ответ. Я решила перевернуться на живот, чтобы тот сплющился и немного успокоился, и мне показалось, что я переворачиваюсь, будучи по пояс в воде – столько крови было вокруг. Уткнувшись лицом в подушку, я на какую-то секунду окунулась в сон и увидела, что лежу на пляже, протянув ноги в воду, а набегающие волны гладят меня мокрыми ладонями…

Из моря меня снова вытащил крик. Как это ни смешно, он казался похожим на бесконечно повторяемое «ля-ля-ля». Я просыпалась мучительно трудно, но с твердой уверенностью в том, что и на этот раз вставать мне не придется – это был «не мой» крик. И точно: скрипнула кровать – на вахту поднималась вторая соседка.

…Почему они кричат так требовательно, так бескомпромиссно? Пришли в этот мир незваными гостями и готовы криком разнести его на части, лишь бы то, чего им хочется, без промедления упало к их ногам… (Я уже поняла, что заснуть не удастся: голова была чудовищно тяжела, она гудела и звенела, как целая колокольня, и не давала сну приблизиться. Но неожиданно оказалось, что я могу размышлять. Мысли проворачивались в мозгу натужно, как заржавевшие шестеренки, но тем не менее я думала и мало-помалу проживала эту ночь.) …Так почему же они кричат, кричат на нас? Как мы оказались у них в должниках с самого рождения? Неужели мы не успели расплатиться со своими детьми девятью месяцами болезни и сутками непрерывных пыток, разбитыми сердцами и надломленными судьбами? Или же расплата только начинается? Похоже, что да… (Эта мысль ударила меня наотмашь.) Долгая расплата за несколько секунд ничем не омрачаемого блаженства.

В моих мыслях почему-то не находилось место Антону. Я знала почему: теперь, как и перед нашим с ним знакомством, мы существовали в разных мирах. А стало быть, не существовали друг для друга. Еще не придумано мостов, чтобы ходить по ним с одной планеты на другую, значит, мы так и останемся: каждый – на своей земле. Антон – в радостном доме-муравейнике на самом возвышенном месте Москвы, а я – на дне каменистого обрыва, с трудом поднимаясь и залечивая раны после падения. Словно нас, бывших единым целым, оторвал друг от друга случайный взрыв. Похоже, этот взрыв по-настоящему контузил меня, и прошлое осталось в памяти за глухой стеной, такой, через которую и не пытаешься заглянуть назад… Да, я с полной откровенностью могу сказать, что этой ночью ни разу не задумалась о своем потерянном рае – во мне было живо только одно желание – жить, точнее – выжить в наступившем аду.

К тому времени как подал голос четвертый ребенок, в палате не спал уже никто. Было около трех часов ночи, и каждая из женщин уже почти что сутки обходилась без сна, равно как и без еды. Сейчас мы все вчетвером дошли до такой степени измученности и нервного напряжения, после которой психика выходит из-под контроля: люди начинают петь, стоя под виселицей, плясать на похоронах и рассказывать анекдоты на поминках. Нужен был только толчок, чтобы с нами произошло то же самое…

Моя ближайшая соседка приподнялась, чтобы посмотреть на своего ребенка, и от приложенных усилий негромко пукнула. Звук был тихим, никому и в голову не пришло бы на это отреагировать, но женщина стыдливо хихикнула:

– Ой, это не я, это мой ребенок!

Другая соседка фыркнула, третья – хрюкнула, я прыснула, и все мы дружно заржали. Четыре обескровленных тела тряслись от смеха, и непонятно было, теряем ли мы последние силы или набираемся новых.

– А меня перед самыми родами вырвало на акушерку! – вытирая слезы хохота, призналась соседка в дальнем углу.

– А мне не успели сделать клизму, и я, пока рожала ребенка, столько всего еще успела нарожать!

– А я…

– А я…

И мы вспоминали все смешное, страшное, противное и трогательное, что только могли припомнить в этом бесконечном дне.

– А я подумала, что перевозка отвезет меня в милицию…

– Мне хотели делать кесарево, я не дала…

– Меня сначала накачали снотворным, а потом как начали стимулировать…

– А у моего на голове какие-то царапинки…

– Околоплодный пузырь вскрывали – вот и задели.

– А у моего – девчонки, посмотрите – какие-то красные пятнышки на шее, возле головы!

– Это аист клювом оставил.

– Мой-то аист и забирать меня отсюда, наверное, не придет…

– Наплюй и забудь – сама ребенка поднимешь!

– Легко говорить, а у меня в этом городе – никого.

– Как будто у меня тут кто-то есть…

– А у моего ноготочки такие ровные и волосы подстрижены, как в парикмахерской.

– Дамским мастером будет.

– А моя и на девочку не похожа – пацан какой-то.

– Да нет, ты чё, она хорошенькая.

– Слушайте, моя родилась – четыре пятьсот. Вот коровенка, а? То-то я последние месяцы живот от пола оторвать не могла…

– А у моего уши – точно как у его папашки!

– А все остальное?

– Пиписька тоже похожа.

Четыре панцирных сетки на кроватях вновь подпрыгивали от смеха.

– Может, познакомимся наконец? Кого как зовут? Я – Вера.

– Надя.

– Люба.

– Инна, – произнесла я робко, чувствуя, что немного не вписываюсь в общую картину. По иронии судьбы моих соседок, как и меня саму, привели сюда вера в беспечное «авось пронесет», надежда на то, что «со мной такого не случится», любовь, которой положено жить, не открывая глаз на правду.

Разговор опять возобновился, но потек уже тише.

– Я своему вещичек заранее накупила, хоть и говорят – плохая примета.

– С нашей жизнью – не до примет…

– А у меня приметы сбылись: я такая страшная была, пока с животом ходила, – мне все говорили, что девочка родится.

– Что это за примета такая?

– Не знаешь разве? Девочка у матери должна красоту забрать!

– Ничего себе! А мать с чем останется?

– А матери теперь не все одно?..

Мы замолчали, каждая погружаясь мыслями в свое будущее. Сон отошел куда-то так далеко, что и не верилось в текущую за окнами ночь.

– Ты как своего назовешь?

– Павел.

– Сейчас так редко называют.

– А мне нравится – спокойное такое имя. Может, жить спокойно будет…

– А моя будет Анечкой! Она когда родилась, меня акушерки спрашивают: «Ну, смотри, кто у тебя?» А я как закричу: «Анечка!»

– У меня будет Марианна – как в сериале про богатых…

– Инна, а у тебя?

Если сейчас я дам ему имя, то тем самым признаю его существование. А я не хочу верить в то, что в моей жизни появился ребенок – пусть даже он лежит в полуметре от меня. Я пожала плечами в знак того, что имя еще не придумано.

– А у меня – просто Ребенок.

Мало-помалу женщины замолчали, усталость придавливала нас, как бетонная плита. «Это удивительная ночь, – думала я в последние секунды перед сном, – фантастическая ночь. Ночь, начавшаяся с самого вчерашнего утра. Ночь, в которой вера шла рука об руку с неверием в происходящее, надежду захлестывало отчаяние, а любовь превратилась во что-то такое, что мне доселе не приходилось чувствовать. Да, любовь сменилась животным инстинктом – инстинктом сохранения другого существа. Эта ночь, когда рухнул весь мой старый мир и родился новый, не повторится больше никогда. Но для меня она никогда и не кончится, живя в моей памяти, покуда жива я сама…»

Я не смогла понять, что разбудило меня следующим утром: какой-то резкий, командный голос, какое-то дребезжание… Сознание включилось, но я твердо знала, что не смогу открыть глаз, пока меня не начнут трясти изо всех сил. Веки плотно прижимались одно к другому и просили дать им еще хоть немного сна. Голова гудела и позванивала. Интересно, сколько часов мне удалось проспать: три, четыре?

– Давайте поднимайтесь, чего вы лежите?! И быстро привести себя в порядок! Сейчас обход начнется, а они валяются…

Четыре тела на кроватях переглянулись полумертвыми глазами. Через пару минут одна из нас, охая, поднялась и, согнувшись, поплелась по коридору в сторону душа. Мало-помалу все мы последовали за ней. Мне уже не хотелось ни возмущаться, ни плакать от обиды – все чувства заглушала смертельная усталость.

После осмотра подали завтрак – крошечный кусочек запеканки, состоявшей не то из творога, не то из манной крупы. Я проглотила его стремительно и с ужасом поняла, что мой желудок отнюдь не готов смириться с такой ничтожной порцией. Однако ничего другого ему не оставалось. Я выпила как можно больше чаю, чтобы заполнить все пространство в животе, и свернулась на кровати в позе эмбриона. Когда голод слегка отступил, я вновь начала разглядывать своего ребенка. Тот все еще спал и был все также потешно сосредоточен. Палату заливал яркий свет, а ребенок лежал лицом прямо к солнцу, но это его нимало не беспокоило. Впору было подивиться этому детскому умению не воспринимать окружающий мир и жить только собой – своими нуждами, своими ощущениями, своим довольством или беспокойством. Казалось, ребенок пребывает в полной уверенности, что мир в любом случае подстроится под него.

Мне тоже на время захотелось забыть, где я нахожусь и почему я тут нахожусь. Я с надеждой закрыла глаза, но минут через пять обнаружила, что с кем с кем, а со мной окружающая действительность считаться не намерена. Сначала зашла медсестра и громкой, но бесстрастной скороговоркой объявила нам, что с утра детей надо взвешивать (зачем?), что после каждой смены пеленок их надо подмывать и смазывать детским кремом.

– А пеленать надо так…

Взяв одного из детей, который к тому времени как раз забеспокоился, медсестра произвела с ним какие-то манипуляции. Ее привычные руки двигались настолько быстро, словно она играла в настольный хоккей. Я успела запомнить только одно: сначала ребенок был без пеленок, а затем он снова оказался в пеленках. Алгоритм этого так и остался за кадром.

Затем пришел детский врач. Мне пришлось развернуть ребенка, заранее боясь того, что я не смогу завернуть его обратно. Врач молча прослушал тельце с груди и со спины и в полном безмолвии перешел к следующей пластмассовой ванночке. Я осталась в полном неведении относительно результатов осмотра. Зато ребенок проснулся. Он открыл глаза, и мне почудилось, будто на меня смотрит белочка с коробки конфет «Грильяж». Не хватало только орешка в цепких лапках… Но руки ребенка были почему-то подняты наверх, как если бы он просил пощады, при этом он крутил головой в разные стороны, приоткрывая рот. Я уже знала этот знак, он означал: «Есть!»

Я приложила его к груди. Ребенок активно схватился за нее и сделал несколько глотательных движений. Потом он затих, прикрыв глаза. Я хотела положить его обратно в ванночку, но ребенок не отпускал сосок. Время от времени он делал глотательные движения и снова затихал. Так продолжалось примерно полчаса. За это время я перестала понимать, что происходит: все мои соседки держали детей у груди минут по пять и спокойно клали их в кроватки.

– Давай отнимай его поскорее! – велела мне заглянувшая на секунду в палату медсестра. – Так у тебя соски растрескаются. Ишь присосался!

Я послушно оторвала ребенка от груди и переложила в пластмассовую ванночку. Он казался спокойным. Но едва я облегченно закрыла глаза (они казались полными песка и болели), как ребенок тут же открыл свои. Видимо, какое-то время он безрезультатно вертел головой, потом покряхтывал… Разбудил же меня настоящий голодный крик. Я вскочила, будучи так и не в состоянии распрямиться до конца, схватила его дергающееся под пеленками тельце, и, прежде чем мы легли обратно в кровать, он вцепился в мой сосок. Щеки его запали – он жадно сосал.

Так продолжалось на протяжении нескольких часов: ребенок закрывал глаза и переставал тянуть молоко – я клала его в кроватку и падала плашмя с надеждой отдохнуть, а через пять минут он вновь начинал кричать. К полудню ребенок заснул, и заснул неожиданно крепко, похоже, он порядком измучился от бесконечных попыток поесть. Я надеялась на то, что смогу хоть пару часов проспать вместе с ним, но тут принесли обед. Жидкий суп с несколькими лапшинками (я съела его до капли) и по-кошачьи маленькую порцию перловой каши с мясной подливкой. Обед лишь разбередил мой голод, а сон не хотел иметь ничего общего с пустым желудком. Когда же наконец подсасывающее чувство в животе улеглось и я немного расслабилась, намереваясь заснуть, проснулся ребенок.

Все оставшееся до наступления ночи время я провела в попытках его накормить. Единственное, что я видела в эти часы, – это голову ребенка, лежащую на сгибе моей руки, и его рот, тянущий из меня последние силы. Словно из телевизора – другой реальности – до меня долетали бодрые голоса соседок: «Да, все путем! Покормлю его пару месяцев, а потом сбагрю родителям. Единственный внук как-никак!», «А я попробую напрячь свекровь… Ну не свекровь, а мать моего… этого… Она-то была не против, чтоб ребенок…», «Вам хорошо! А мне самой придется кувыркаться!» Женщины успели отдохнуть за этот день, их дети мирно спали, а матерям только и оставалось, что занимать себя беседой.

Часов в девять вечера ребенок снова выбился из сил и задремал. Падая на подушку, я успела уловить сочувственные взгляды соседок. На грани сна я слышала, как они спрашивали случайно заглянувшую в палату медсестру о том, что у меня не так. Ответ я уже не разобрала.

Ребенок проснулся в полночь. С этого момента я перестала адекватно воспринимать происходящее: крошечные порции сна не давали мозгу полноценного отдыха, и сознание совершенно притупилось. Я уже не пыталась понять, что происходит, не пыталась найти какой-то выход из замкнутого круга, в голове стоял непрерывный тяжелый гул, заглушающий любые мысли. Я даже не чувствовала отчаяния, только покорную обреченность. Сначала я автоматически вставала, чтобы взять закричавшего ребенка из кроватки, а потом просто перестала класть его туда. Мы лежали друг напротив друга неживые от усталости, и ребенок так же ничего не соображал, как и я сама. Он лишь пытался добиться от меня хоть капли молока, а я пыталась добиться хоть минуты сна. Но как только я уходила в сон, сосок выскальзывал у ребенка изо рта и меня опять будил крик.

Часам к пяти утра ребенок вновь обессиленно заснул. К этому времени он перестал походить на опрятный кокон, скорее это был некий расхристанный сверток, из которого выбивались полы распашонки и вываливалась опять казавшаяся оторванной голова. Руки так и оставались беспомощно вскинутыми вверх, а крошечное личико на огромной для такого маленького тельца голове казалось еще более сосредоточенным и невеселым, чем прежде. Словно ребенок пытался выполнить какую-то очень важную для себя работу и уснул, осознавая, что не смог этого сделать. И я впервые заплакала, глядя на него именно сейчас, чувствуя, что причина всех его бед – во мне, но так и не понимая, в чем дело.

Меня разбудил нагоняй медсестры за то, что я сплю вместе с ребенком, что, по ее мнению, было верхом негигиеничности. Кроме того, ребенок окончательно распеленался за ночь и лежал как последний беспризорник в ворохе тряпья. Правда, это не мешало ему спать, но медсестра потребовала от меня срочного пеленания.

– Он проснется! – в ужасе прошептала я.

– И хорошо – ему давно уже есть пора.

Есть! Голод птицей взмыл в моем желудке, и горлом завладел тошнотворный спазм. Никогда в жизни мне раньше не приходилось голодать. Случалось лишь пропускать часы еды и жадно перекусывать на улице булками и мороженым, но голодать и не иметь возможности хоть как-то добыть себе пропитание… Я не могла и представить себе, что мне придется такое испытать!

Для моих соседок проблема, к счастью, была не столь остра. У двоих из них роды начисто отбили аппетит, а третьей женщине подруги по рынку, где она работала, принесли домашних котлет. Котлет было явно больше, чем Надя могла съесть, но в силу каких-то причин она ни с кем не делилась, а гордость не позволяла мне просить. Когда в половине восьмого нам подали завтрак – пшенную кашу на воде, – Надя, попробовав ложки две, презрительно отставила тарелку. Я же едва удержалась от того, чтобы не броситься к подносу с грязной посудой и не дохлебать остатки.

Мой ребенок все еще спал, но перед обходом детского врача детей полагалось взвешивать. Я взяла его на руки и пошла к весам. Держаться на ногах было ничуть не легче, чем сразу после родов: мышцы живота уже немного начали восстанавливать форму, но мне не давала нормально стоять бессонная тяжесть в голове. Кроме того, между ногами у меня по-прежнему была зажата без конца наполнявшаяся кровью тряпка. Было так безумно унизительно передвигаться крошечными шажками в страхе ее потерять! Я проникалась все большей и большей ненавистью к больнице, заставившей меня начисто потерять опрятный и достойный человеческий облик. Возможно, это случилось безо всякого злого умысла со стороны врачей и сестер и было просто стечением дурацких устаревших правил, а возможно, именно этой цели и пытались достичь с самого начала, заставив меня раздеться догола в приемном покое. Ведь с теми, кто перестал быть людьми, персоналу проще иметь дело! Животных можно шпынять безо всяких угрызений совести, пребывая в гордой уверенности, что имеешь на это право. А те, что без московской регистрации, наверняка ниже по рангу даже кошек и собак…

– Большая потеря в весе, – в первый раз за двое суток прокомментировала врач состояние моего ребенка.

– И что теперь? – растерянно спросила я.

– Ничего. Придет молоко – снова наберет.

Холодный, безразличный тон указал мне на то, что вопросы здесь не приветствуются. Поэтому о сроках пришествия молока я решилась спросить только у соседок. Оказалось, что первое время после родов молока у женщины нет, а есть некое молозиво, которое и пытается безуспешно высосать мой ребенок. Видимо, у меня этого молозива очень мало.

– Но ты не переживай! Вот придет молоко…

По словам женщин, молоко должно было появиться на вторые-третьи сутки после родов, прийти одним большим приливом, от которого грудь болит и каменеет, поднимается температура и невозможно произвести некое действо под названием «расцедиться». Я произвела подсчет и получила дату прихода молока – сегодняшний вечер. Это помогло мне немного воспрянуть духом, и, в очередной раз прикладывая к груди закричавшего ребенка, я внушала себе, что нужно только немного потерпеть – потерпеть до вечера. А вечером придет облегчение: уляжется эта адская боль в пустых сосках, у ребенка утихнет голод, и я перестану мучиться, видя, как он бесконечно вертит головой из стороны в сторону, ища себе еду.

На обед нам подали половину маленькой тарелочки овощного рагу без примеси мяса. Улучив момент, когда сестра, толкавшая каталку с обедом, пройдет дальше по коридору, я проскользнула на кухню. Там уже скопилось несколько грязных тарелок, и я, оглядываясь, как вор, стала стремительно запихивать в рот остатки чужого рагу, помогая себе где вилкой, где руками. Я жадно кусала надкусанные куски хлеба, прихлебывала недопитый другими чай. Одновременно я молилась – впервые в жизни искренне, до слез молилась о том, чтобы меня никто не заметил – такое унижение было бы просто не пережить. И на кухню действительно никто не зашел – возможно, это Бог услышал меня, а возможно, это сестры были заняты своими делами.

В палату я вернулась, настолько окрепнув душой, что сумела одержать еще одну за сегодняшний день победу над обстоятельствами. Я добилась от медсестры того, чтобы мне принесли из камеры хранения снятые два дня назад трусы. Благодаря трусам, удерживавшим на месте окровавленную тряпку, я получила возможность свободно передвигаться по палате. С гордо поднятой головой идя к умывальнику, я почему-то вспоминала, как одна маленькая деталька – изобретение стремени, позволяющего всаднику крепче сидеть в седле – позволила татаро-монголам завоевать едва ли не всю Евразию.

Новый крик ребенка положил конец этим гордым мыслям. К середине дня ребенок окончательно потерял покой. Он принимался вертеть головой в поисках еды, едва я отнимала его от изболевшегося соска, и начинал кричать в тот момент, когда я опускала его в кроватку. Даже совершенно измученный, он был не в состоянии заснуть. На протяжении всех оставшихся до вечера часов я не спускала ребенка с рук. У меня отнималась спина, горели и ныли соски, огнем полыхали швы (на которых вопреки всем предписаниям все же приходилось сидеть), тяжело гудела голова. Я по-прежнему чувствовала себя обессиленной от потери крови. К вечеру меня покинуло на время обретенное присутствие духа: я была не в состоянии больше видеть, как изводится ребенок, тщетно напрягая щеки и пытаясь всосать пустоту, я второй раз в жизни начала молиться, молиться о том, чтобы пришло молоко.

Но на этот раз Бог был занят своими делами, а возможно, он просто считал, что на сегодня с меня достаточно его одолжений. Ближе к наступлению ночи мои соседки одна задругой начали жаловаться на распирающую тяжесть в груди и спешно прикладывали к ней детей, чтобы пришло облегчение. Люба даже сказала, смеясь, что теперь она понимает, как чувствует себя недоеная корова. Со мной же не происходило ничего, и я, в свою очередь, начала понимать, как чувствует себя человек, готовый отдать мешок золота за кружку воды в пустыне. К часу ночи вся палата мирно спала, а я продолжала сидеть с ребенком на руках на готовых лопнуть от боли швах, раскачивалась из стороны в сторону и тихо подвывала от отчаяния. Ребенок временно притих, и мне казалось, что больше он не проснется, а к концу этой ночи и вовсе умрет от голода. Неужели я все-таки убью его? Убью потому, что никогда не любила его и не хотела его, а сейчас мой организм в ответ на многомесячную неприязнь не хочет кормить это невесть зачем взявшееся существо. Я убью его, несмотря на то что все эти месяцы не желала быть убийцей… Господи, за что такая злая шутка? Я заплакала навзрыд.

– Ты чего? – спросил меня голос совсем рядом.

– У меня нет молока, – придушенно ответила я, не поднимая головы и не интересуясь тем, кто проявил ко мне участие.

– Подожди, сейчас принесу.

Я не обратила внимания на эти слова, возможно, из-за шума и гула в голове я даже не поняла, что они значат, но через несколько минут дверь в палату приоткрылась, впустив уголок коридорного света и темную фигуру. Фигура приблизилась ко мне и протянула ребенку бутылочку, полную молока. Тот почувствовал прикосновение резины к щеке, схватился за нее губами и тут же начал сосать, едва не захлебываясь. Я подняла глаза. Над ребенком склонялась молодая хрупкая медсестра, которую я никогда не видела прежде, и мне показалось, что я впервые за трое суток, проведенных в роддоме, встретила человека.

– Как проголодался, бедный, – приговаривала она, – ну ничего, сейчас наешься! Такая экология плохая пошла! Ни у кого молока нет – со всего отделения только такую маленькую бутылочку смогли нацедить. Здесь сорок граммчиков, он сейчас поест – и будет спать часа три, а потом ты приди ко мне на пост – я тебе еще бутылочку дам. Не переживай! Завтра девочки снова будут сцеживаться, мы денек продержимся, а потом приедешь домой – и смесями его выкормишь. Вот, смотри, он уже наелся.

Сестра взяла у меня ребенка и стала перекладывать его в пластмассовую ванночку. В этот момент я сползла с кровати на пол. Едва уложив ребенка, сестра бросилась поднимать меня, хлопать по щекам и щупать пульс. Укладывая в постель, она успокаивала меня: «Ничего, сейчас немножко отдохнешь!» – но она не понимала, что на самом деле я хотела встать перед ней на колени, просто в последний момент у меня закружилась голова.

XIV

Было около двух часов дня – время, далекое и от утреннего, и от вечернего часа пик, – и мне удалось довольно легко найти себе место в троллейбусе. С трудом взобравшись на подножку, я упала на ближайшее сиденье, забилась поближе к окну и благословила полупустой общественный транспорт.

Ребенок, разумеется, был у меня на руках. Худшего для него места и придумать было нельзя – разве что метро, из которого мы только что вышли, чтобы пересесть в троллейбус. Перед тем как выписать нашу палату из роддома, со всеми женщинами провели беседу о том, что можно и чего нельзя делать в ближайшее послеродовое время. Одним из самых страшных «нельзя» было держать ребенка в местах большого скопления людей (и их непременных бактерий). Даже гости в доме не приветствовались, не говоря уже о разнообразных тетках с кошелками, сидевших вокруг меня и ехавших с рынка или на рынок. Мне казалось, что я воочию вижу витающий вокруг них дьявольский рой бактерий, который должен вот-вот наброситься на ребенка. Корь, скарлатина, дифтерия, оспа, чума, сибирская язва… Ребенок абсолютно беззащитен перед натиском этих врагов, даже если они будут нападать поодиночке. Он обязательно заразится, не сейчас, так пятью минутами позже, он умрет от холеры и гепатита прямо у меня на руках, прежде чем мы доедем до дома, а кто будет в этом виноват? Подсказать вам ответ, или догадаетесь сами?

Я не хотела его убивать. Первой моей мыслью при выходе на улицу было взять такси, но тут же меня стукнула мысль о том, что кошелек остался дома (ведь, собираясь в больницу, я не надеялась, что когда-нибудь вернусь). Соседки по палате охотно дали мне денег на метро и на троллейбус, но заикнуться о большем у меня не поворачивался язык. Сказывалось отсутствие привычки – я попрошайничала впервые в жизни.

Хотя за пару минут до этого мне уже довелось побывать в роли нищенки – когда я понесла ребенка в больничных пеленках к выходу из больницы. Меня строго окликнули и спросили, далеко ли я собралась с казенными вещами. Я почувствовала себя карманной воровкой, пойманной с поличным, и приготовилась услышать милицейский свисток, но меня отпустили, махнув рукой («Что с нее взять?»), и это было пиком унижения. Хотя взять с меня действительно было нечего: я не подумала о том, что по выходе из больницы мне могут пригодиться детские вещи. Не могла же я представить себе, что у меня родится ребенок!

И до сих пор я не вполне осознавала, что это произошло. Троллейбус мерно пошатывало, и в какой-то момент мне показалось, что это вовсе не я держу на руках ребенка, наоборот, кто-то большой и сильный несет меня саму. Этот некто заботлив и мудр: он ласково прикрыл мне глаза, окутал сонным теплом, и после трех беспощадных ночей я наконец-то могу отдохнуть в его объятиях. Неужели кто-то снова любит меня, заботится обо мне, берет на себя весь груз моих проблем и уносит меня все дальше и все выше – к безоблачному счастью?..

– Девушка! Девушка! Вы сейчас ребенка уроните!

Какой-то частью сознания я воспринимала эти слова, но вот отреагировать на них уже не могла. Я уроню ребенка… Значит, так оно и будет, значит, он упадет. Неужели эта женщина, которая теперь принялась трясти меня за плечо, не понимает, что это выше человеческих сил – проснуться, уснув после трех бессонных суток? Или кто-то по доброй воле готов вернуться в ад, краешком души побывав в раю?

– Девушка, а вам кормить его не пора?

Тут сознание больно укололо меня, я вздрогнула, и сон отлетел. Кормить… Да, действительно, он вертит головой. Господи, чем же я буду его кормить? Два с половиной часа назад я выпоила ему последнюю бутылочку молока. Всю ночь после прихода медсестры-спасительницы меня трясло от страха: найдется ли еще? Успокоится ли ребенок теперь хоть ненадолго? К счастью, молоко нашлось: в три часа ночи я подошла на медсестринский пост, и наша ангел-хранитель передала мне еще одну сорокаграммовую порцию. Ребенок жадно выхлебал ее (он явно не наелся, потому что продолжал втягивать щеки и причмокивать), но тем не менее заснул. Я не спала – меня колотил озноб: что будет еще через три часа? В половине седьмого, когда многие женщины уже покормили детей и сцедили скопившееся за ночь молоко, грянула настоящая удача: нам перепало шестьдесят граммов молока, и ребенок впервые наелся досыта, оставив тоненький белый слой на дне бутылки. В девять и в двенадцать часов нам снова достались неполные сорок граммов. У меня все сжималось внутри, когда я вырывала у него из губ пустую соску и слышала вдогонку ей причмокивание… Сама я по-прежнему была не в состоянии его накормить.

– Настоящее молоко приходит на третьи сутки, – уверенно сказала мне одна из медсестер. Сейчас я цеплялась за эту фразу как за спасительную соломинку: уже середина третьих суток после родов. Только бы нам добраться домой, а там я смогу сама накормить ребенка.

Почти в отчаянии я выглядывала в окно: сколько еще остановок? Две, три? Ребенок беспокоился все сильнее. Когда я спрыгивала с подножки троллейбуса, он уже вовсю крутил головой в разные стороны. Когда я бежала по дорожке к дому, он выкручивался из пеленок всем телом. Когда я, задыхаясь, вставляла в замочную скважину ключ, он стал издавать первые скрипуче-плачущие звуки. Я влетела в комнату, плюхнулась на кровать и, неловко задирая одежду, приложила его к груди. Он начал активно сосать, и у меня отлегло от сердца.

Подержав ребенка у груди примерно полчаса, я решила, что он наелся, и положила его на кровать, подстелив чистую пеленку. Теперь пора поесть и мне. Это я сознавала скорее умом, чем желудком, – ощущение голода за последние три дня стало уже чем-то привычным. После того как мне один раз удалось наесться с чужих тарелок, нехватка пищи переносилась немного легче, а вскоре бесконечное желание спать подавило все остальные чувства. Пустота и подсасывание в желудке были ничто по сравнению с лишенной сна головой. Но поесть, разумеется, надо… Я сделала шаг в сторону кухни.

Ребенок закричал. Нет, это неправда! Этого не могло быть – ведь он наелся только что! Я со стоном села на кровать и взяла его на руки. Он беспокойно перекладывал голову справа налево и открывал рот в поисках несуществующего соска. Прикладывая его к груди, я плакала от ненависти и обиды.

Мне больше не было жаль его – беспомощного и голодного. Если бы я могла его накормить, то, возможно, испытала бы к нему покровительственное, теплое чувство. Но я ничем не могла помочь ему, в то время как он страдал – страдал по моей вине, – и я начала его ненавидеть. Он превращал меня в преступницу, в изувера, обрекающего ребенка на голодную смерть. Я никогда не была жестокой и не хотела ею быть, но стала, стала лишь потому, что у меня родился ребенок!

Будь моя голова хоть немного трезвее, я бы подумала о самом простом выходе из этой ловушки – об искусственном питании. Но беда была в том, что думать-то я как раз и не могла! Голова звенела, вибрировала, ныла. По левой части затылка постоянно пробегали пугающие мурашки, словно мозг, не освеженный сном, рос, как на дрожжах, и искал выхода наружу. От страха я начинала ненавидеть ребенка еще сильнее, и когда минут через сорок он заснул, не выпуская соска изо рта, я оторвала его от груди с темным, недобрым чувством. Устроив ребенка так, чтобы он не свалился с кровати, я пошла прилечь в соседнюю комнату. Лежать рядом со своим мучителем мне не хотелось.

Едва я закрыла глаза, мне показалось, что мозг рвется вон из головы, дрожит и бьется о стенки черепа. Совладать с ним я не могла. Я цепенела от ужаса, чувствуя, как серое вещество смешивается с белым и вызывает какую-то неконтролируемую реакцию, от которой в глазах стояла чернота. Спустя какое-то время напряжение начало спадать, передо мной замелькали красочные пятна, затем – картинки. Приходило облегчение. Вот-вот я смогу забыться до конца…

Он закричал. Должно быть, он кричал уже несколько минут, но я только сейчас начала его слышать. Я уже проваливалась в сон, уже не чувствовала своей больной, чугунно-тяжелой, звенящей головы и радостно неслась в бездонную черную пропасть, но он успел схватить меня за грудки и выволочь наружу. Он не мог потерпеть, чтобы я хоть на секунду провалилась в бесчувствие, и, захлебываясь от возмущения, звал меня помучиться вместе с ним.

Я лежала, не открывая глаз и не поднимая головы. Я чисто физически не могла ее оторвать от серого матраса. Голова была неподъемным пушечным ядром, которое намертво приковало меня к постели, и если бы даже я заставила себя сползти с кровати, то стащить вслед за собой еще и голову я бы уже не смогла. А он кричал и все дальше и дальше оттаскивал меня от сладко дышащего сном черного колодца.

Я пошевелила одной ногой и спустила ее на пол. Потом мне ничего не оставалось делать, как спустить вторую. Потом я начала, помогая себе локтями, подтаскивать за собой все остальное тело, и голова мало-помалу стронулась с места.

Он кричал уже так пронзительно, что ненависть помогла мне вскинуть голову на плечи. Теперь я прекрасно понимала, как чувствуют себя люди, потерявшие сознание от пыток, когда их обливают водой, чтобы привести в себя. Но мой кошмар был хуже, чем все подвалы гестапо: я не могла выдать резидента, указать явки и назвать пароли, чтобы меня перестали терзать, я могла только накормить своего мучителя. Заткнуть ему рот едой – тогда меня перестанут рвать на куски. Но молока не было.

Наконец мне удалось выпрямиться и сесть на кровати. Но как только я это сделала, снизу полыхнуло огнем – загорелись от боли швы, наложенные в роддоме. Врачи были крайне предупредительны ко мне: они предупредили, что мне нельзя садиться две недели, и вышли из палаты. Наверное, они считали, что, родив ребенка, я сразу начну парить в невесомости, что безбрежная радость материнства поднимет меня над землей. Я начала мелко трястись в истерике, смех и плач сшибались, как грозовые тучи, а голова не переставая звенела, как провода под смертоносно высоким напряжением.

Я не спала три ночи подряд. А он три дня голодал. Именно я заставляла его страдать, я была его злейшим врагом с первых минут рождения. И сейчас он мстил мне. Мстил изо всех сил.

В комнате уже не осталось места ничему, кроме крика. Это был беспощадный крик. Обвиняющий крик. Этот крик припирал меня к стенке. Я ничего не могла сделать для этого ребенка, а он все пытался и пытался чего-то от меня добиться. Он не давал мне отключиться от действительности. Он пытался расплющить мне голову, сдавив ее криком. Он обступил меня этим криком со всех сторон, не давая бежать, словно я была преступником, а он – всесильным стражем порядка.

И на секунду среди бесконечного гудения и звона в голове возникла картина, столь знакомая мне по множеству американских боевиков: окровавленный и оскаленный некто в черной кожанке с пистолетом отчаянно кружит на месте, дергаясь то туда, то сюда, но вокруг него сомкнулось плотное кольцо из полицейских мигалок и сирен. Однако прорваться надо любой ценой – ведь речь идет о его жизни. Сейчас этот некто соберет последние силы, стиснет зубы и разрядит свой пистолет в ближайшего полицейского, а затем ринется в образовавшуюся брешь.

Я поняла, что я должна сделать, и неожиданно легко встала на ноги. Я шагнула к кровати, где лежал он, скрученный пеленками и способный только мучительно вертеть головой и подергивать разинутым ртом в поисках груди с молоком. И в отчаянии кричать, что он не хочет умирать от голода.

Я стояла, опираясь о спинку кровати, и это была уже не я. От меня осталась одна начиненная болью голова, она кренилась то вправо, то влево, и я была не способна даже прямо удержать ее на плечах, не то что заставить думать. Я была задыхающимся астматиком, который в состоянии лишь тянуться к аэрозолю с лекарством; в этот момент в нем отсутствует все человеческое, его заполняет животная жажда жизни. Я пойму, что сделала, потом, когда снова стану разумным существом. Но пока что я приму свое лекарство – тишину.

Никогда раньше я не убивала детей и была в этом смысле совершенно неопытна – ведь это был мой первый ребенок. Я не представляла, как именно это сделаю, но зачем-то начала разворачивать его. Беспомощный лиловато-розовый червяк с нелепыми, без конца подергивающимися отростками рук и ног был еще отвратительнее, чем просто орущий рот, рвущийся из пеленок. Теперь его тельце еще и поменяло цвет от холода, а голова была так же бессильно откинута назад, как у меня, когда я сползала с кровати. В этом существе тоже не было ничего человеческого, одно желание жить.

На секунду я пришла в себя, но не для того, чтобы передумать. Теперь на новом, сознательном уровне мне виделось, что уничтожить это существо будет и правильно, и мудро, и ничуть не жестоко. Я могла это сделать много месяцев назад, когда ему было всего двенадцать недель, считая с момента зачатия, – и закон был бы целиком на моей стороне. Я могла это сделать и позже, договорившись с врачом, – закон закрыл бы на это глаза. Но я дала ему пожить в себе целых девять месяцев, а теперь я просто говорю ему: «Хватит!»

И самое смешное, что и теперь закон ничего не сможет сказать в ответ. Этого ребенка не существует – он нигде не зарегистрирован. На него, наверное, завели какие-то бумаги в роддоме, но роддом – не КГБ, чтобы следить за каждым, кто выходит живым из его застенков. А сама я тоже не существую в этом городе – ведь прописана-то я не здесь! О том, что несуществующая мать с несуществующим ребенком на руках стоит сейчас в этой комнате, к которой она не имеет ни малейшего отношения, не знает ни один слуга закона. Более того, об этом вообще никто не знает: среди соседей знакомых у меня нет. Я убью ребенка, а потом спокойно выйду из комнаты и уеду к себе в город. Домой. К маме.

Но он кричал. Крик уже скорее походил на озвученный хрип, и пора было вырываться из этого кошмара. Я надеялась, что вырваться будет просто: словно ты выключил телевизор в разгар фильма ужасов – и больше нет вокруг тебя ни вампиров, ни крови, ни оторванных голов, ни крика…

Стараясь не смотреть на собственные руки, я подняла его повыше и развела руки…

Он перестал кричать. Ручки были судорожно вскинуты вверх, словно он запоздало просил у меня пощады. Почему он больше не кричит? Неужели он умер?!

Я в ужасе закрыла рот рукой и попятилась вон из комнаты. Он умер – значит, надо немедленно вызывать «скорую» – может быть, его еще спасут! Он умер – значит, надо бежать и что-то делать, чтобы он вернулся к жизни! Но от чего он мог умереть? Ведь в последний момент мои руки сами собой изменили направление броска и я со слезами бессилия швырнула ребенка на кровать. Он не мог умереть только от того, что немного покачался на панцирной сетке! Неужели его, как и месяцы назад, способна лишить жизни моя ненависть?

Нет! Я схватила ребенка на руки, и он вновь подал голос (как мне показалось, более слабый, чем прежде). У меня отлегло от сердца – жив!

Жив… Но что же теперь делать? Пережитый шок словно перетряхнул меня, головная боль куда-то отступила, и я со всех сил прижала ребенка к себе. Он тут же стал хватать мой сосок прямо через одежду, и мне пришлось скинуть свитер и надеть блузку на пуговицах, чтобы не отнимать его от груди, пока я буду метаться по магазинам в поисках еды.

В таком безумном виде мы и выскочили на улицу: я – зареванная и растрепанная, в одной легкой блузке, перекосившейся юбке и домашних тапочках (шел конец октября), и ребенок, присосавшийся к моей груди, как попало завернутый в пеленки и укутанный сверху шерстяным пледом. Полагаю, что пока мы добежали до аптеки, наш совместный вид стал еще более безумным. Очередь даже шарахнулась в сторону, когда я в обход всех подлетела к окошку и навзрыд спросила:

– У меня нет молока, что мне делать?!

Продавщица молча отошла и вскоре поставила передо мной большую круглую банку с надписью на английском и бутылочку с соской. Названная цена показалась бы мне дикой в любое другое время, кроме теперешнего момента, сейчас же, одной рукой вытаскивая из падающего кошелька смятые сотенные купюры, я только радовалась, что могу купить себе и ребенку хоть немного облегчения.

К тому времени как мы добежали до дома, ребенок окончательно выкрутился из пеленок, а едва я сняла с него плед, пеленочный ком вывалился на пол мне под ноги. Ни на что не обращая внимания, я пробежала по нему грязными тапками, положила ребенка на кровать под одеяло (где наверняка плодились и размножались бактерии!) и бросилась на кухню кипятить воду. Десять минут я лихорадочно отмеряла, остужала, разбавляла, взбалтывала и мучилась, слушая голодные крики. Но через десять минут я уже сунула резиновую соску в изнемогающий рот, и ребенок наконец-то начал наедаться. Вот так… вот и хорошо… восемьдесят граммов – даже больше, чем положено!

Выпустив соску, он тут же заснул. На сей раз – настоящим, крепким, здоровым, сытым сном. Он спал, не обращая внимания на то, что его опять пеленают, его не будило вовсю бьющее в окна солнце, ему было недосуг слушать, как я рыдаю и хохочу в истерике от всего пережитого. Ребенку было только три дня, но он прекрасно знал, чего хочет от жизни, – насытиться во что бы то ни стало. Тяжелой ценой он добился своего и теперь заслуженно отдыхал – до чего простая и верная политика! Мне было восемнадцать лет, и я не знала, чего я теперь хочу от жизни, не понимала, как со мной произошло то, что произошло, и боялась даже представить себе, что будет дальше. На данном этапе я просто замертво упала от усталости рядом с маленьким мудрецом.

Ребенок дал мне проспать целых четыре часа вместо трех, обещанных медсестрами в роддоме. Но теперь, когда он начал беспокоиться, меня уже не колотило от страха – проблема была решена. Я с радостью накормила его, а после начала уверенно следовать его примеру – есть, есть и есть. Едва я немного отдохнула, чувство голода стало поистине адским, я без разбору запихивала в себя все, что находила в холодильнике: сыр, колбасу, огурцы, помидоры… На одной сковородке я жарила картошку, на другой – яичницу. Как художник кистью, я взмахивала солонкой и перечницей, посыпая белым – белки, а черным – желтки. Всю эту роскошь я запивала настоящим ароматным чаем. Я ложками ела варенье и не чувствовала, что совершаю преступление по отношению к своей фигуре. Боже, какое это счастье – наесться досыта! Как же я теперь понимала ребенка!

Я все еще двигалась немного как во сне – голова была довольно мутной, но теперь у меня была возможность отдохнуть. Еще два благословенных часа сна! Ребенок забеспокоился ровно в десять, словно в голове у него был будильник. Спокойно, даже с некоторой радостью я взяла его на руки и обнаружила, что он абсолютно мокрый (равно как и простыня с матрасом на моей кровати). Внутри пеленок ребенок был еще и грязный. Отмывая его и застирывая пеленки, я вспоминала о том, что все прошедшие дни он почти постоянно был сухой. Значит, он голодал так, что ничего не мог выделять…

Забыв о брезгливости, я прикрыла замоченное место на кровати полиэтиленовым пакетом, вновь положила туда ребенка и примостилась рядом. Спать! Есть и спать! Что может быть правильнее и естественнее? Что, кроме этого, вообще требуется от жизни. Перед сном я вновь напилась горячего чаю с вареньем (вновь наедаться я была уже не в состоянии) и чувствовала себе донельзя расслабленной и разморенной. Ребенок до отвала напился молока и добросовестно спал. Кажется, у нас были все шансы продолжать совместную жизнь…

Ночью я проснулась прежде, чем забеспокоился ребенок. Меня разбудило довольно странное чувство – как будто я неожиданно заболела. Мне действительно было неестественно жарко, я чувствовала, что простыня подо мной мокра от пота. А главное – болезненно ныла грудь. Я дотронулась до нее и замерла от испуга: грудь стала огромной и горячей, и из нее что-то сочилось. Значит, это что-то и заливало простыню… Страх пустил во мне глубокие корни – ведь я была абсолютно беспомощна перед любой решившей бы наброситься на меня болячкой. Все мое время теперь принадлежало ребенку, все силы – тоже. Даже если сегодня ночью я умру от неизвестной напасти, завтра все равно придется вставать и разводить в бутылочке молочную смесь, а потом – кормить, подмывать, пеленать… В школе я всегда радовалась возможности недельку поваляться с простудой и не ходить на физику с математикой, но сейчас и гробовая доска не освободила бы меня от моих обязанностей. Да и класть меня в гроб, равно как и ухаживать за мной во время болезни, было некому. Значит, я обязана держаться на ногах. Даже если слягу.

Я вновь прислушалась к ощущениям в груди. Теперь там что-то вибрировало, как если бы внутри струилась жидкость. Пугающее, но при этом совершенно экзотическое чувство – словно в груди прорыли каналы и по ним, бурля, хлынула вода. Из каких же недр моего организма она взялась? Сквозь страх я чувствовала, что становлюсь чем-то иным, нежели была до рождения ребенка, – словно ученый из американского фильма, что, проведя неудачный эксперимент, начал превращаться в муху. Мой эксперимент был явно неудачен. Что уготовано за это мне?

Сон отошел. Взглянув на лежащего рядом ребенка, я заметила, что у того открыты глаза (пока еще мутно-голубые и бессмысленные). Значит, подошло время еды – пока еще ребенок просыпался лишь за этим. Мне смертельно не хотелось вылезать из постельного тепла и, подрагивая, бежать на кухню. Я решила хоть чуть-чуть потянуть время: пододвинула ребенка к себе и прижалась щекой к его макушке. У детской головы был тонкий и трогательный аромат – казалось, что обычный человеческий запах тысячу раз отфильтровали и добавили в него нечто непостижимо нежное и теплое. Эта голова была такой причудливой, несоразмерной, со своим крошечным личиком и огромным затылком – как она только держалась на такой неимоверно тонкой шее? Я поплотнее прижала ребенка к себе в неосознанном порыве защитить столь неприспособленное к жизни существо.

Ребенок уже начал крутить головой в поисках еды. Прежде чем я успела подняться с кровати, он ухватил меня за сосок, и раздался странный звук – ударившейся о преграду тугой струи жидкости. У ребенка глубоко проваливались щеки, он с такой силой тянул молоко, что струйки били ему в нёбо. Вскоре я перестала слышать этот звук, но первые секунды он был отчетливым. По мере того как ребенок сосал, боль и напряжение в груди стали проходить, а пришли облегчение и радость: наконец-то я смогла стать для ребенка настоящим источником жизни! Я вновь почувствовала себя связанной с ним, как была связана девять месяцев подряд.

Я приложила ребенка ко второй груди, чтобы и из нее ушло ощущение мучительной тяжести, и он послушно сосал, сосал, сосал… Минут через двадцать он заснул от сытости, и я немедленно заснула вслед за ним от тепла и полного покоя.

XV

Звонок в дверь на следующее утро был для меня полной неожиданностью. Скорее неприятной, чем наоборот: час назад я покормила ребенка (не вставая с кровати и почти не открывая глаз!) и снова с головой ушла в сон. В моем распоряжении было еще целых два часа отдыха, но мне не давали ими воспользоваться.

Я осторожно приоткрыла дверь, чтобы посмотреть на незваного гостя, но тот властно распахнул ее сам и, бегло поздоровавшись, прошел напрямик в ванную комнату. Я с ужасом вспомнила, что там на самом видном месте сушится пеленка с не до конца отстиравшимся кремовым пятном прямо посредине, и бросилась вслед за гостем.

– Подождите, подождите, туда нельзя!

Тот недоуменно обернулся, и я поняла, что это женщина. Однако в каждом ее движении сквозила мужская повелительность, это-то и не дало мне возможности сразу установить ее пол.

– В чем дело?

– Я сейчас!

Я ворвалась в ванную, сдернула пеленку с батареи, скомкала и спрятала за спину. Женщина презрительно пожала плечами и стала мыть руки, повернувшись ко мне спиной. Тут я заметила, что на ней белый халат.

– Жалобы есть? – бросила она через плечо.

– Нет.

– Ну, показывайте! – Врач вытирала руки.

– Что? – спросила я в полном недоумении от всего происходящего.

– Ребенка! Не вас же я пришла смотреть.

– Он спит…

– А я что, должна ждать, пока он проснется?

Я пошла за ребенком с тяжелым чувством. Эта женщина вела себя так, как если бы имела полное право на бесцеремонность, но я не могла понять, откуда это право взялось. Подойдя к кровати и увидев на лице ребенка мирный сон, я решила, что тоже имею право на борьбу с пришельцем.

– Знаете, я не вызывала врача, может быть, это ошибка?

Врач испустила такой негодующе-усталый вздох, что мне поневоле стало страшно.

– Из роддома пришло сообщение! Неужели не понятно?!

Я смутно вспомнила, что, стоя голая в приемном покое и кривясь от боли, я выговаривала свой фактический адрес неторопливо пишущей медсестре. Значит, сообщение прислали в ближайшую поликлинику… А я-то подозревала, что вырвалась из лап врачей раз и навсегда.

Чувствуя, что совершаю преступление по отношению к спящему, я положила ребенка на кровать и распеленала. К моему большому облегчению, он не заплакал, только рефлекторно подергивал ножками и ручками. Я стояла рядом, подавшись вперед, как собака на поводке, и готовясь в любой момент выхватить ребенка у того, кто казался мне если не врагом, то недругом.

– Можете пеленать, – сказал недруг через пару минут, отнимая от спинки ребенка стетоскоп. Я мгновенно подхватила его на руки.

– Жилищные условия неудовлетворительные, – констатировала врач, бегло осматривая комнату. Когда она дошла до кровати, взгляд ее стал пристальным. – Вы что, спите вместе с ребенком?

– Да…

– Ну и ну! Учтите, все ваши микробы достанутся ему! Помещение проветривать! Каждый день – влажная уборка! Грудью кормите?

– Да.

– Ничего пряного не есть, особенно чеснок! Огурцы, черный хлеб тоже исключить. Шоколад нежелателен. Избегайте всех овощей и фруктов красного и желтого цвета, особенно цитрусовых. Молока хватает?

– Не знаю…

– Плохо, что не знаете! Каждый раз после еды ребенка надо взвешивать, а то вы его за месяц до гипотрофии доведете. Кстати, в течение месяца вы обязаны получить на ребенка страховой полис, и не затягивайте – бесплатно никто его осматривать не будет.

– А как его получать?

– Зарегистрировать ребенка, потом – прописать. С этим тоже не тяните: если в течение месяца не зарегистрировать, то потом идут штрафы. Регистрируют на основании справки, которую вам выдали в роддоме. Я надеюсь, вы ее не потеряли?

– Кажется, нет…

– Смотрите, если потеряли, повторную вам не выдадут. – Врач направилась в переднюю и стала снимать пальто с вешалки. – Через месяц – в поликлинику на диспансеризацию – ребенка надо показать всем специалистам. Завтра вместо меня зайдет медсестра.

Я едва успела попрощаться – так молниеносно врач захлопнула за собой дверь. Перед глазами у меня почему-то стояла картинка из детской книжки про индейцев: гремучая змея угрожающе подняла голову из своих колец, шипит и раскачивается перед броском. Возможно, ее нападения и удастся избежать, нужно только замереть и не подавать виду, что чем-то отличаешься от дерева или камня. Я поймала себя на том, что вытянулась в струну и почти не дышу, только ребенок у меня на руках подавал признаки жизни.

Я выдохнула воздух и попыталась внушить себе, что ничего страшного не произошло, а змея уже убралась восвояси. Но видимо, яд действовал и на расстоянии – мне никак не удавалось прийти в себя.

Здоров ребенок или нет, оставалось лишь гадать. Вопросом жизни и смерти были документы. Кроме того, мне в очередной раз напомнили, что, став матерью (язык не поворачивался называть себя таким словом!), я стала существом низшего порядка. Ко мне можно прийти без приглашения и поставить по стойке «смирно» в самом неприглядном, сонном и растрепанном виде, чтобы я выслушивала замечания в самом строгом и безапелляционном тоне. Что я успела сделать не так? Я сохранила ребенку жизнь и с момента появления его на свет пыталась заботиться о нем настолько, насколько у меня хватало сил и умений. Но оказалось, что за это же время я создала ему неудовлетворительные условия, поставила на грань неизвестной болезни с названием «гипотрофия» и заразила всеми своими микробами (неужели у меня их было так много, что хватило на двоих?). Немного промедления – и я лишу ребенка права называться человеком, потому что не смогу собрать ему необходимые документы. Все это я совершила и совершаю по отношению к маленькому и беззащитному существу… Как это странно – быть преступником без малейшего намерения им становиться!

Ребенок уснул. Я положила его в кровать и медленно, клонясь под грузом впечатлений, прошла на кухню. Поставив чайник на огонь, я включила магнитолу. Неизвестная радиостанция передавала «Ave, Maria!» в исполнении Робертино Лоретти. Я облокотилась о стол и подперла ладонями тяжелый лоб. Божественная мелодия! Неземной красоты голос. Высокое преклонение перед женщиной, подарившей миру ребенка… Я вспоминала лицо Сикстинской мадонны, ступающей по облакам, и почему-то белизна превращалась в голые стены приемного покоя, где меня заставляли раздеваться догола и влезать на голый стол для санитарной обработки. А сквозь возвышенные такты католического гимна вдруг пробился пронзительный крик и – вслед за ним – язвительный смешок акушерки: «А никто не обещал, что рожать будет легко!» Я чувствовала, как губы у меня непроизвольно кривятся и растягиваются, а слезы, подступив из глубины души, выруливают на привычную дорогу. Стоп, нельзя! Нельзя каждый раз так раскисать, иначе втоптать меня в грязь будет слишком легко (а уж охотников это сделать найдется предостаточно!). Я вскочила как заведенная и стиснула кулаки. «Я вам покажу кузькину мать!» – пообещала я неведомым злоумышленниками, с яростью глядя в окно. Я сорвала с ноги стоптанный тапок и воинственно потрясла им, грозя всему враждебному миру сразу. Мысленно я слышала бурные аплодисменты Никиты Сергеевича Хрущева.

Я и сама не подозревала, насколько этот мир окажется враждебен. Раньше общая картина действительности всегда рисовалась мне в надежных и веселых желто-зеленых тонах с редким серьезным вкраплением красного. Я хорошо знала этот мир, я умела в нем ориентироваться, а поселившись в доме-муравейнике, я еще и поверила в то, что отныне буду ходить лишь по солнечной стороне жизни. Мир был неплохо отрегулирован: он открывал желающим безграничный зеленый свет в их начинаниях, где-то (как и положено светофору) придерживал, где-то велел тормозить, но, в общем, давал ощущение порядка и перспективу пути. Я не то чтобы не знала о темных его сторонах, просто воспринимала их как нечто, происходящее вне меня. Заметив эти темные стороны краем глаза, я тут же высылала их за пределы сознания. Можно сказать, что я нажимала на газ, приметив на дороге ДТП.

Теперь же мне казалось, что вся мыслимая и немыслимая чернуха смело открыла двери в мой дом и удержать ее за порогом нет никакой возможности. На пять минут присаживаясь отдохнуть перед телевизором, я успевала узнать примерно о двадцати убийствах, причем переключать каналы не имело смысла: едва ли не на каждом из них шел боевик, где кто-то падал, изрешеченный пулями. И не важно, была ли очередная смерть плодом вымысла или частью сводки новостей, – я воспринимала ее так остро, как если бы она произошла у меня на глазах, а жертвой был мой собственный ребенок. Именно на ребенка я каждый раз проецировала ситуацию и каждый раз в холодном поту понимала, что насилие ждет его на каждом шагу. Удивительно, но то, что раньше лишь чиркало по краю моего сознания, стало намертво вгрызаться в мысли. Так что все первые недели после рождения ребенка мной владел один-единственный животный инстинкт: сохранить ему жизнь вопреки очевидному кошмару происходящего.

По двадцать раз на дню я прерывала готовку, стирку, уборку и кидалась в комнату посмотреть на ребенка: не залез ли кто-нибудь в окно и не выкрал ли его. Однажды ночью во мне полыхнула и подбросила меня на кровати мысль: тот, кто готов украсть моего ребенка, чтобы продать его для трансплантации органов, вряд ли полезет ночью в окно спальни, где я непременно услышу шум, но что, если он заберется в окно второй комнаты, тихо прокрадется и возьмет спящее существо прямо у меня из-под бока? Я вскочила, нашла на кухне молоток и гвозди, по счастью, имевшиеся в хозяйстве, и заколотила обе фрамуги в окне второй комнаты. Лишь после этого я смогла достаточно успокоиться, чтобы заснуть.

Я не могла больше смотреть даже старые добрые советские фильмы про войну. Видя, как отряд поднимается из окопов в наступление и солдаты то там, то здесь падают, подкошенные пулей, я мучилась от чудовищной несоразмерности жизни и смерти. Ведь я успела по-настоящему прочувствовать, что такое жизнь. На протяжении девяти месяцев эмбрион становится человеком. Сложнейшие системы создают его мозг и кровь, закладывают внутренние органы, формируют зрение и слух в непрестанной слаженной работе. Девять месяцев фантастически сложного, безупречного труда на идеальной фабрике жизни, где процессы отлажены с точностью до секунды, а вещества отмерены с точностью до крупинки. Стоит за этот срок произойти мельчайшему сбою в работе органов или гормонов, стоит матери выпить не ту таблетку или заболеть легкой болячкой, как может родиться неполноценное существо, урод, инвалид. Но вот организм, невероятно тонко лавируя, обошел все подводные камни и вздохнул с облегчением: человек родился, он жив, он стал собственной сложной и хрупкой системой. Потом требуются годы кропотливого труда, предельной осторожности и вечной бдительности, пока новорожденный организм не войдет в пору своего цветения. И тогда, когда впору второй раз вздохнуть с облегчением – невероятная система под названием «человек» выросла и развилась до конца, тело наполнено жизненными силами, а мозг знаниями и планами, – именно тогда один из сильных мира сего вдруг решает, что тот или иной участок земли должен приносить доходы именно ему, а не кому другому. Для этого требуется выросший человеческий организм. Политик не видит того, что поставленный на поле боя солдат когда-то был крошечным пульсирующим эмбрионом, а потом – новорожденным с огромной, готовой оторваться головой, и эту голову осторожно придерживали, беря его на руки. Он видит, что сейчас, по прошествии каких-нибудь двадцати лет, голову новорожденного следует продырявить пулей. Тупой кусок металла, разрывающего мозговую ткань, против многих лет высочайшего мастерства по производству жизни. С каким непостижимым спокойствием общество уравновесило заранее несопоставимые чаши весов!

Раньше я верила в то, что можно умереть за правду, за идею, за веру. Сейчас, осознав, каких гигантских трудов со стороны природы стоит дать человеку жизнь, я была убеждена: ни одна на свете полоска земли, ни одна государственная тайна, ни один культ ни одного бога этой жизни не стоит. И уж тем более не стоят ее шкурные интересы властей предержащих или ярость фанатиков. А ведь через восемнадцать лет моего новорожденного ждал призыв в армию…

Но если даже мне удастся сделать так, чтобы жизнь ребенка не стала мелкой монетой в плате за чужие интересы, из-за плеча всегда будет выглядывать другая опасность. Наша цивилизация приносит жертвы всемогущей скорости и всесилию медицины, жертвы обильные и ежечасные, без перемирий и актов о капитуляции. Человек может умереть за то, что ему захотелось повидать другие страны, отправиться на дачу в выходные, вовремя успеть на праздник к друзьям. Далее – обломки самолета, искореженная машина… Видя на экране этот привычный кошмар, я каждый раз упиралась мыслями в одно и то же: все те люди, что сегодня погибли в пламени и адском скрежете металла, когда-то были новорожденными младенцами. Вы в состоянии представить себе гибнущего младенца? Стоило мне лишь на секунду позволить своему воображению такую картину, как я чувствовала, что сознание уходит из головы, а черепная коробка переполняется горячей черной кровью. Я подбегала к спящему ребенку, садилась рядом и брала его за руку. Он этого даже не замечал, ведь он подключался к действительности только тогда, когда приходило время еды. Ребенок по-прежнему спал в позе сдающегося солдата, вскинув руки вверх, он был полностью беззащитен перед миром, и пока я стискивала его вскинутый кулачок, я верила в то, что смогу его защитить от повисшей в воздухе угрозы. Ведь ребенок может умереть только за то, что он человек и обладает человеческим сердцем, почками, печенью, которые пригодны для пересадки органов. По всей стране то там, то здесь пропадали дети…

Да, с рождением ребенка все краски моего прежнего мира разом потухли и цветущий луг превратился в пугающую черной неизвестностью пещеру. И чтобы выжить в темноте, себе я тоже оставила лишь один цвет: вместо голубой надежды и зеленой свободы, вместо желтой переменчивости и белого успокоения, вместо розового легкомыслия и лиловых раздумий я зажгла в себе один огненно-красный луч – цвет борьбы и победы.

Какими они были, эти первые дни в темноте? Боюсь, что ответ предугадать легко: не зная ни одного из выступов и закоулков начатого мной пути, не имея ни малейшего опыта и пребывая в одержимости выстоять любой ценой, я билась лбом обо все углы, поскальзывалась на каждой неровности и цепенела от страха при каждом постороннем шорохе.

Начать с пеленок: я догадывалась о том, что у детей они бывают мокрыми, но даже не предполагала, что это происходит по стольку раз на дню. Кроме того, мокрой оказывалась не только та пеленка, что была пропущена у ребенка между ног, но и все, во что он вообще был завернут, включая распашонку. Если ребенок бывал грязным, то и грязным оказывалось все одновременно. Мне казалось, что я весь день не занимаюсь ничем другим, как только меняю пеленки и швыряю их кипятиться в металлический бак (разумеется, ни о каких стиральных машинах в моей первобытной по уровню технического оснащения квартире речь и не шла).

Но самым страшным было то, что если я немного упускала время смены пеленок, то постепенно намокали моя простыня и матрас. Матрас каждый раз приходилось переворачивать другим боком, чтобы намоченный успевал просохнуть, а простыня просыхала сама собой – стирать ее каждый раз не было сил, а в процессе ухода за ребенком я навсегда распрощалась с брезгливостью.

Пеленки приходилось не только кипятить, но дважды полоскать и гладить. Все то драгоценное время, что я могла бы провести, держа ребенка на руках, разговаривая с ним, еще ничего не понимающим, но чувствующим ласковый голос, было угроблено на бесконечные стояния над ванной и перекладывание мокрых тряпок из одной воды в другую, а затем – на тупое вождение взад и вперед утюгом.

– Памперсами не пользуйтесь! – строго сказала мне врач во время второго своего посещения два дня спустя после первого. – В памперсах все преет, для мальчиков это особенно вредно! Кипятите пеленки в мыльной воде, никаких порошков!

Сдалась я через две недели, понимая, что уже не вижу в жизни ничего, кроме застилающей глаза пеленочной белизны. Покупая первую упаковку памперсов, я привычно чувствовала себя преступницей – на сей раз я наносила вред репродуктивной функции ребенка. Но, развернув синтетический подгузник, я не обнаружила ровным счетом ничего фатального: этакие трусики на липучках. Забавный дизайн, внутри какие-то оборочки, пахнет чем-то медицинским. Медицинский запах меня успокоил: я надела на ребенка первые в его (и моей) жизни памперсы и вскоре поняла, что перенеслась в другое измерение. В новом измерении я могла не все свое время проводить за стиркой. Впервые за две недели я, покормив ребенка, не начала измученно сдергивать с него промокшие тряпки, а прилегла с ним рядом на кровать и несколько минут смотрела, как он спит, поглаживая его по голове.

Памперсы стали настоящим спасением на прогулке и во время ночного сна, но одновременно они оказались весьма дорогим удовольствием. Я рассчитала, что без сильного ущерба для бюджета могу использовать три памперса в день, а все остальное время… Нет, только не это!

Выход был найден к концу первого месяца жизни ребенка. Пройдя извилистый путь проб и ошибок, я стала складывать пеленку пополам и сворачивать ее в трехслойную широкую полосу. В нижнюю часть полосы, туда, где образовывался своеобразный конвертик, я просовывала полиэтиленовый прямоугольник, вырезанный из пакета. Это позволяло сохранить от намокания все, за исключением самого подгузника. Количество стирки уменьшилось втрое, а с учетом памперсов – впятеро от первоначального объема. Кстати, стирка происходила теперь следующим образом: я наливала в ванну горячую воду, насыпала стирального порошка (нельзя! дерматит обеспечен!) и кидала пеленки в этот раствор минут на пятнадцать. Затем два полоскания – и пять-шесть скопившихся за день пеленок обработаны за сорок минут, против полутора-двух первоначальных часов.

Такой выигрыш во времени оказался мне как нельзя на руку: после первых недель, почти целиком проведенных за едой или во сне, ребенок начал бодрствовать какое-то время после кормления – «гулять». Я распеленывала его и клала поближе к батарее, наблюдая за тем, как он беспорядочно сучит ручками и ножками. Как умела (а я этого почти не умела), я делала ему массаж, легко поглаживая и растирая кожицу. Понять, нравится ему это или нет, я не могла: открытые глаза пока еще ничего не выражали, а были просто круглыми и трогательными. Они не уставали напоминать мне беличьи глазки. Возможно, сходство было реальным, а возможно, я просто отождествляла ребенка с маленьким зверьком.

Маленький зверек… Да, именно этим он для меня и был – случайно попавшимся мне в руки неведомым существом. Кто знает, как за ним ухаживать и чем кормить? Я себе этого не представляю. Но неужели мой питомец – это первый ребенок на свете, и весь мир находится точно в таком же неведении?

«Ночью его не корми. Если будет орать, давай сладкую воду» – это медсестра из роддома.

«Попрощайся с гостями за десять минут до планируемого кормления и не думай ни о чем, что может тебя расстроить» – это американская книжка, посоветовавшая мне также взять в роддом видеокамеру.

«Первое время при кормлении целесообразно надевать марлевую маску, закрывающую нос и рот. Сосок и прилегающую к нему область нужно обмыть двухпроцентным раствором соды или борной кислоты» – это старое советское пособие для матерей.

Мой вопрос остается прежним: как же все-таки его кормить?

«Между кормлениями рекомендуется выдерживать интервалы в три-четыре часа».

«Ребенка нужно прикладывать к груди каждый раз, как он подает признаки голода».

«Похоже, ребенок не может отличить чувство голода от болей, вызываемых газами».

«Очень важно с первых же дней жизни установить режим кормления».

«Кормление ребенка по часам является таким же пережитком, как и централизованное управление экономикой».

«Прежде чем приложить ребенка к груди, подумайте, действительно ли он голоден, или его проблема в другом».

«Разумнее, чтобы мать больше прислушивалась не к громкому призывному крику малыша, а к тихому тиканью часов».

Постойте, но как же я могу к нему не прислушиваться! Ведь он пытается мне что-то объяснить, и, чтобы это понять, я должна научиться его языку. Неужели книги, журналы и врачи выскажутся за ребенка лучше, чем он сам? Кстати, о книгах и врачах…

«После каждого кормления сцеживайте молоко во избежание его застоя».

«Сцеживать молоко бессмысленно – оно вырабатывается ровно в таком количестве, которое требуется ребенку».

«Будешь психовать – молоко пропадет».

«Увеличь число калорий в твоем питании примерно на пятьсот по сравнению с диетой в период до начала беременности».

«Ребенок должен обязательно получать воду из соски – ведь материнское молоко является для него пищей».

«Новорожденному ребенку не требуется никакой другой еды, кроме материнского молока».

«Он что, у тебя воду не пьет?»

Боже, я опять одна, совершенно одна на этом необитаемом острове со случайно попавшимся мне в руки зверьком. Ветер доносит тысячи разных шепотков, но к какому из них стоит прислушаться, чтобы не навредить бессловесному существу?

«На руки его не бери – потом на шею сядет!»

«К соске не приучай – потом не отучишь».

«Воду давай не из соски, а с ложечки, а то грудь потом не возьмет».

Нет, тут что-то не так. Едва я слышу командный врачебный тон, как чувствую ошибку. Почему я не должна кормить ребенка ночью, если он надрывается от голода, а грудь у меня разрывается от молока? С какой стати мне не брать его на руки, если этого хочется нам обоим? Какой… умный человек предписал поить ребенка с ложечки, если тот при этом захлебывается, а я мертвею от страха? Да и зачем она вообще нужна, эта вода, если ребенок начинает ее потягивать лишь тогда, когда он голоден и хочет молока? Ведь природа наделила грудного ребенка всего одним умением и мастерством – сосать грудь с молоком. Если бы естественный отбор имел в виду еще и воду, то у каждой женщины в комплекте с младенцем рождалась бы пластмассовая бутылочка с соской.

В итоге я иду по единственному понятному мне пути – не пытаюсь противостоять природе. Но при этом я должна противостоять врачам и книгам – моим единственным собеседникам и советчикам, Значит, я снова остаюсь в одиночестве с ничем не подкрепленным сознанием своей правоты. И я все больше и больше понимаю, каково приходилось Колумбу, плывущему наугад с верой в то, что Земля – это шар и законы природы рано или поздно доведут его до Индии.

В эти первые недели я была настолько подавлена сгустившейся вокруг темнотой, что даже не замечала, изменяется ли как-нибудь ребенок. Купая его вечерами, я видела на грудке и животе всю ту же крупную синюю вену, с пугающей отчетливостью ветвившуюся под кожей, ручки и ножки по-прежнему казались лягушачьими, взгляд – всегда одинаково неразумным и трогательным. Единственное, что изменилось почти что сразу, – это уши: они очень скоро перестали быть сплющенными и расправились, как лепесток, выпущенный из бутона. А к концу месяца мне стало казаться, что ребенок налился и побелел, он уже не был лилово-розовым, как в первые дни.

Похоже, ежевечерние купания были единственным, в чем природа оказалась согласна с медициной. Ребенок спокойно лежал в воде, и мне хотелось верить, что он получает от этого удовольствие. Его сходство с дрыгающей лапами лягушкой, которая явно находилась в родной стихии, подкрепляло мою уверенность. Теплый пар, стоявший в ванной комнате, расслаблял нас обоих, и в минуты вечернего купания я бывала почти спокойна…

В каком состоянии я пребывала все время, предшествующее купанию? Специально для любителей безвыходных ситуаций и неразрешимых проблем я могу организовать экскурсию в свой обычный день. Итак…

…Шесть утра. Я сплю с тяжелой, оставшейся с вечера усталостью. В два часа ночи мой сон был перебит кормлением и от этого стал еще тяжелее. В шесть ребенок снова начинает беспокоиться, еще через какое-то время он вытаскивает меня из сна.

Вся простыня подо мной мокра от натекшего за ночь молока, там, где молоко успело подсохнуть, простыня стала заскорузлой. Набухшая грудь болит. Стараясь не очень просыпаться, я прикладываю к ней ребенка. Ребенок мирно сосет, я пребываю в дреме, мало-помалу ко мне приходит облегчение. Это самые приятные минуты за весь предстоящий день.

Когда ребенок выпускает сосок, я каждый раз надеюсь, что вот теперь-то смогу доспать оставшиеся часы. Но почти что сразу внутри ребенка раздается такой звук, как если бы там что-то быстро выжали, – это сработал кишечник. Если сейчас ребенка не обмыть, он все равно не уснет, а если даже и уснет, то к следующему кормлению я буду иметь дело с опрелостью.

Я поднимаюсь с таким трудом, с каким только можно подниматься из разбитого утреннего сна, и несу ребенка в ванную. Главное – не забыться и не начать обмывать его в раковине – там трещина. Каким-то образом зажимая ребенка между левой рукой и своим боком, я снимаю памперс и обмываю его над ванной. Насухо вытереть, спеленать. Но лимит памперсов временно исчерпан, в качестве подгузника я кладу пеленочную прокладку. Грязный памперс забыт на полу и остается ароматизировать ванную. Чуть позже им будет благоухать мусорное ведро на кухне.

Мы с ребенком падаем в постель, и мне удается отключиться до девяти. Если сложить все проведенные мной во сне часы, то, возможно, и получится классическая цифра восемь, но спала я все время урывками и, окончательно отрываясь от подушки, не чувствую себя отдохнувшей. В голове густая муть.

На сей раз простыня мокра не только от молока. Во сне ребенок повернулся немного боком, и прокладка не удержала всего, что ей полагалось удержать. Вдобавок он срыгнул, и моя подушка вместе с его распашонкой благоухают так, что я едва справляюсь с тошнотой. С усталой ненавистью ко всем выделениям на свете я перепеленываю ребенка и сажусь его кормить. Удовольствия от кормления я не получаю – в голове стоит предстоящая стирка.

Грязно-белый ком из своей простыни и наволочки я бросаю на пол в ванной. Сколько времени я не меняла постельное белье? Месяц? Полтора? Я не помню, и, кажется, меня это больше не беспокоит. Какая разница, на чем спать – на чистом и свежем или на серо-желтом, с душным запахом человеческого тела? Главное – отвоевать у обстоятельств все часы сна, какие только удастся!

Порой я проигрываю эту войну отнюдь не по вине ребенка: постоянные усталость и напряжение аукаются к вечеру нервной дрожью во всем теле. Чаще всего мне удается расслабиться и забыться, но примерно раз в неделю между мной и сном встает бессонница. После ночи без отдыха день, проведенный на ногах, тяжелее раз в десять. При этом снотворных я пить не могу (они передадутся ребенку с моим молоком) и пользуюсь единственным доступным мне способом самоуспокоения: пропитав ватку раствором валерьянки, долго им дышу. За день в мусорное ведро отправляется до десяти таких ватных комочков.

Ребенок спит, а я наскоро перекусываю. Я уже отвыкла от нормальной человеческой еды, которая радует вкус и за которой можно почитать журнал. Приготовление пищи – роскошь, отнимающая слишком много времени. Еда – это необходимость: бутерброды, которые можно закусывать помидором или огурцом, обязательная чашка чаю с молоком перед кормлением. Я ем без удовольствия, но с чувством выполняемого долга.

Долгая стирка, мытье оставшейся со вчерашнего дня посуды. Я разгибаю окостеневшую в одном положении спину для того, чтобы взглянуть на часы. Уже почти двенадцать. Походкой лошади, с которой только что сняли хомут, я плетусь на кухню. Меня ждет огромная чашка чая с молоком.

Чай с молоком и сахаром я ненавижу с детского сада. Настоящим чай бывает лишь тогда, когда он в союзе с водой и ничто не примешивается к чистому аромату распаренных чаинок. Но мне нужно пить чай с молоком (так в один голос утверждали все сестры в роддоме) – тогда и у меня молоко будет в достаточном количестве. И вновь я чувствую себя детсадовской девочкой, которую заставляет что-то делать неумолимая сила. Сказано «с молоком» – значит, с молоком!

Минут через десять после того, как выпит чай, я чувствую болезненные уколы в груди, и на футболке расплывается молочное пятно. (Я не успеваю стирать ни футболки, ни лифчики – все они, как и простыня, мгновенно становятся заскорузлыми от высохшего молока.) Как раз в это время просыпается ребенок, и при первых мяукающе-скрипучих звуках его плача молоко начинает по-настоящему капать сквозь одежду.

Я кормлю его и в это время чуть-чуть отдыхаю. Никакого счастливого блаженства, умиротворения или даже просто радости я не испытываю; для людей, с которыми я вместе жила раньше (мама, потом Антон), я привыкла быть другом и равноправным компаньоном во всех начинаниях. Для того существа, что лежит сейчас на моей руке, я всего лишь источник пищи и разумный автомат для ухода за ним. Себе я больше не принадлежу, все мое тело – придаток к новорожденному, инструмент для удовлетворения его потребностей.

Едва ли не час проходит с того момента, как началось кормление, до того, как из-под ребенка вынута мокрая прокладка и на обмытое тельце надет памперс. Теперь – гулять.

Гулять с ребенком – наисвятейшая моя обязанность. Если я не буду проводить с ним достаточно времени на воздухе, его непременно ждет рахит. (Последнее уверенно пообещала мне детский врач.) Гулять я обязана долго: осенью и зимой – по четыре часа, в теплое время года – весь световой день. С первого раза не поверив в такую продолжительность прогулок, я бросилась перелистывать книги. Те были полностью согласны с врачами, и я наконец-то осознала, что большинство правил по уходу за ребенком написаны не для того, чтобы помочь неопытным матерям, а для того, чтобы дать им понять, насколько они несовершенны. Эти правила напоминают идеальный газ; в принципе выполнять их можно, но при условии того, что вокруг матери с ребенком стоит целый штат прислуги и сломя голову бросается выполнять ее указания. Немного простой арифметики. При уходе за ребенком нужно:

а) Ребенка кормить. Это происходит шесть раз в день (ночь мы пока не берем в расчет). Кормление вместе с перепеленыванием и обмыванием занимает как минимум сорок пять минут. Итого – четыре с половиной часа.

б) Стирать и гладить пеленки. Сейчас, когда я освоилась и плюнула на первоначальные рекомендации, это занимает часа полтора. Прибавим к предыдущему результату – шесть часов.

в) Каждый день мыть пол и вытирать пыль в комнате новорожденного – полчаса. Итого – шесть с половиной.

г) Купать ребенка – еще полчаса. Семь.

д) Сборы на прогулку и возвращение с прогулки занимают по двадцать минут. Гулять приходится два раза – слишком мал пока что промежуток между кормлениями. Час двадцать вкупе с предыдущими семью составляют восемь двадцать. Кстати, именно столько же в среднем длился мой рабочий день на должности директора по маркетингу.

е) Прогулка. У меня получается выделять на нее два раза по полтора часа. Всего – три. Плюс восемь двадцать – одиннадцать двадцать.

ж) Всякое. Под всяким я подразумеваю те минуты, когда ребенок барахтается голенький перед кормлением и пытается оторвать голову от опоры (обязательный элемент его развития!), мои метания по всей квартире с плачем и руганью в поисках неожиданно пропавшей распашонки или одеяльца, соскабливание грязи с коляски перед тем, как затащить ее в квартиру, и внеочередное застирывание только что подложенной под ребенка пеленки. Округлим наши цифры – двенадцать.

з) Остаются мелочи. Например, три раза в день я должна что-то есть (и мыть потом посуду), а для этого – хоть иногда готовить, а перед этим – выскакивать в магазин, до отказа используя то время, пока ребенок спит. Несколько раз в день я тупо провожу минут по десять в сидячем положении, чтобы потом начать функционировать. Это нельзя назвать моим личным временем, я просто поддерживаю себя в рабочем состоянии, чтобы кормить ребенка и за ним ухаживать. На все про все я позволю себе не более двух часов. Общий итог – четырнадцать.

Согласитесь, это – неплохой рабочий день, при том что он совершенно бесплатный. К концу такого дня остается только рухнуть от усталости, сознавая, что часа через четыре тебя поднимут для ночного кормления. Опять меня будут использовать как дающий молоко автомат… Автомат? Нет! Любой автомат сломался бы от такого бесперебойного режима, от очевидной работы на износ. Я держусь. Я лишь пытаюсь немного щадить себя: иногда «забываю» помыть полы, иногда сокращаю время прогулок, иногда не глажу пеленки, а срываю их с веревки просто высохшими, но при этом сознаю, что нарушаю святой закон – закон ухода за ребенком, и любое наказание для меня было бы слишком легким. Что делать? Я стала закоренелой преступницей еще во время беременности, и мне остается лишь катиться по наклонной дорожке. Прокатитесь вслед за мной – продолжим экскурсию в мой обычный день!

Я начинаю одевать ребенка на прогулку. Как бы узнать, какая погода за бортом? Вроде солнечно, но сейчас, в ноябре, под солнцем может дуть ледяной ветер. Естественное желание не простудить ребенка борется со страхом «Ни в коем случае не перегревать!». Страх перегреть и довести малыша до потницы так упорно внушается и книгами и врачами, что при сборах на прогулку меня всегда трясет от волнения. Достаточно ли будет одного шерстяного одеяла? Или под ним он вспотеет? Может быть, хватит и байкового одеяльца с легким пледом? Но люди на улице шагают в зимних пальто… Если бы я только знала, что чувствует ребенок в своих одежках! Я мысленно ставлю крест на своем умении проникаться чувствами другого человека и спеленываю ребенка, прижав ему ручки к телу. Тот плачет и всеми силами сопротивляется, вытаскивая ручки наружу. Сколько же у него сил! Мне никак не удается настолько плотно прижать ему локоть одеяльцем, чтобы оно мгновенно не оказывалось скинутым. Наконец момент пойман: обе ручки находятся на полпути к освобождению, но тем не менее прикрыты. Я тут же накидываю на него второе одеяло, и вскоре тельце выглядит вполне упакованным. Но ведь осталась голова. Под шапку необходимо надеть чепчик, но ребенок плачет вовсю и крутит головой так, что завязки все время оказываются затянутыми слишком туго. Раз пять мне приходится перевязывать узел, а когда покончено и с ним, я случайно замечаю, что ребенок опять высвободил из-под одеяла руку.

С раздраженными слезами я запихиваю ручку обратно и тащу ребенка в коляску. Коляска стоит на кухне, и нужно видеть, как я выруливаю из кухни в коридор, что есть силы наваливаясь на ручку и рывками разворачивая неповоротливое приспособление для прогулок. К тому времени как ребенок вывезен на лестничную клетку, я оказываюсь взмокшей от приложенных усилий и накидываю на себя легкое демисезонное пальто. Сказывается стереотип: мне тепло, значит, и на улице тепло.

Наша с ним квартира – на втором этаже. Велико ли расстояние? Но когда я сношу коляску вместе с ребенком вниз, руки просто отрываются от боли. Плавно спускать коляску по ступенькам я никак не научусь, а видеть, как дергается голова ребенка при каждом скачке колеса вниз, я не в силах.

Еще только половина второго, а ноги у меня уже дрожат от усталости. Две секунды я перевожу дух, а затем, как по команде, трогаюсь в путь. Мне кажется, что я бреду походкой каторжанина, которого гонят на сибирские рудники.

В принципе я могла бы никуда не ходить, а поставить коляску возле дома и посидеть рядом с ней. Но долго ли я просижу без движения при нулевой температуре и довольно ощутимом ветре? Холод и без того начинает пробирать меня в наказание за неразумный выбор одежды.

Пока не появился ребенок, я не придавала погоде никакого значения. Конечно, я радовалась солнцу и морщилась от дождика, но погода не была для меня суровым повелителем, во власти которого я обязана находиться не менее трех часов в день и который карает за любые промашки. Слишком легкое пальто, непододетый свитер, отсутствие шерстяных колготок – и прогулка превращается в ад. Не менее тяжело париться в полном обмундировании, если вдруг становится теплее. С самого утра я смотрю за окно с опаской, прикидывая, какие испытания ждут меня сегодня.

Гулять мне по большому счету негде. Сначала я везу коляску дворами, затем выруливаю на более-менее опрятную улицу, идущую вдоль здания школы. Летом здесь было относительно зелено, но сейчас вся зелень превратилась в мокрую пожухшую массу под ногами, и меня не окружает ничего, кроме бесконечных, однообразных зданий. Хоть бы раз эта архитектурная серость была нарушена милым старинным особнячком или церквушкой! Если бы безликие коробки зданий потеснил уютный сквер! Но в районе заводских труб этого ждать не приходится, и пейзаж моих прогулок неизменно уныл.

Вместе с унынием в пути за коляской меня сопровождает постоянная тревога. Ведь прогулки – это единственное время, когда я могу хоть немного подумать, а ход моих мыслей предугадать легко: что со мной будет через несколько месяцев, когда отложенные деньги подойдут к концу? Я прокручиваю в голове все мыслимые и немыслимые варианты развития событий и через полтора часа подруливаю к дому, изнемогая от безвыходности своего положения и закоченев от ледяного ветра.

А ребенок весь во власти сна – свежий воздух убаюкивает надолго. Свежий воздух? Лучше и не представлять себе, какой смесью выхлопных газов и заводских дымов он дышит в этом промышленном районе Москвы. Слава Богу, что сейчас, осенью, прохлада и ветер не дают нам в полной мере прочувствовать всю повисшую в атмосфере копоть… Нет, я не в состоянии думать о том, в какую атмосферу я погрузила ребенка, иначе груз моей вины перед ним станет просто непосильным.

Кстати, о непосильных грузах: если вы думаете, что поднять коляску с ребенком на второй этаж – это бытовая мелочь, то советую интереса ради хоть раз так помелочиться. Я готова даже предоставить ноу-хау. Технология следующая: вы изо всех сил (а сил у вас в этом эксперименте должно быть очень мало!) давите вниз на ручку коляски, и передние колеса поднимаются ступеньки на три вверх. Едва они коснутся края ступеньки, вы тут же начинаете толкать ручку коляски в противоположном направлении, стремясь к тому, чтобы верхние колеса вкатились на свою ступеньку подальше, а нижние, наоборот, снялись со своей и тоже переместились на ступеньку вверх. Извращаясь таким образом, вам нужно преодолеть четыре ступеньки перед входной дверью, одной рукой развернуть коляску вправо, а другой – открыть дверь влево, продолжая действовать одной рукой, перекатить коляску через порог и затем пропрыгать восемь ступенек до первого этажа и два раза по десять до второго. Имейте в виду, что на последнем пролете лестницы ребенок уже проснется и вкатывать коляску в квартиру вам придется в лихорадочной спешке под аккомпанемент его голодного поскрипывания. Будьте готовы разорваться между необходимостью чистить коляску и необходимостью кормить ребенка. С горечью проследите, как на свежевымытом полу (весь труд насмарку!) остались черные полосы от колес. Теперь, когда ваши руки трясутся от усталости, а в душе девятым валом встала ненависть к неустроенному быту, вы вполне готовы кормить ребенка. Только не забудьте отдать ему «весь запас любви и нежности, который переполняет вас в эти минуты»!

Вторую половину дня мне лучше опустить, иначе экскурсия превратится для вас в то, чем реально была тогда моя жизнь, – в бег по замкнутому кругу. Накормить, подмыть, перепеленать, застирать, одеть, вытолкать вместе с коляской на улицу… Непроглядный быт, отупляющая рутина, вечная измотанность – такой жизни я не пожелаю никому. Господа экскурсанты, пройдемте сразу в вечер!

…Я спеленываю ребенка после купания, на него уже надет спасительный памперс. Но хватит ли памперса до ночного кормления, или у ребенка сработает желудок именно сейчас и свежие семьдесят копеек немедленно окажутся в мусорном ведре? Как же мне осточертело считать копейки! Но деваться некуда. Что со мной будет, когда и копейки подойдут к концу?..

Я прикладываю ребенка к груди и, пока он ест, медленно проползаю взглядом по вечерней квартире. По ней, и без того неприглядной, как будто прокатилось татаро-монгольское нашествие: на полу то там, то здесь – комки высохшей грязи с коляски и пожухшие листья, все батареи увешаны сохнущими детскими пеленками, на всех стульях и на обеих кроватях сразу валяются детские вещи, на комоде пылится недоеденный бутерброд. Я вспоминаю, что еще не ужинала, но чувствую, что буду не в состоянии снова глотать бутерброды или яичницу. А вкусно поесть для меня настолько же нереально, как пересечь пустыню Гоби в летнюю жару. Вкусную еду надо готовить, это занимает время, а время не менее бесценно, чем глоток воды в пустыне… Или все-таки попробовать совершить переход через Гоби? Покормив ребенка, я тяжело поднимаюсь и иду на кухню старушечьей походкой. По дороге я перебираю события этого дня и вспоминаю, что с утра не успела умыться, а в туалет мне впервые удалось забежать лишь к часу дня. Дойдя до холодильника, я обнаруживаю в морозилке блинчики с мясом (они приелись мне не меньше, чем бутерброды) и неизвестно когда купленный кусок говядины. Кстати, вполне приличный кусок! Тут есть сахарная косточка, и будет так вкусно снимать с нее зубами ароматное разварившееся мясо… Но конечно, все это произойдет не раньше завтрашнего дня, когда мясо успеет разморозиться. Я с отчаянием захлопываю морозилку и лезу в нижнее отделение холодильника, где лежат сыр и колбаса – мое неизменное горючее. Надо подзарядить себя энергией на долгое ночное время – ночью я буду отдавать ребенку свое молоко.

Сняв с колбасы синтетическую шкурку, я распахиваю дверцу, за которой стоит мусорное ведро, но запах оттуда отбрасывает меня назад. Из ведра несет смешанным ароматом младенческого кала и валерьянки.

Механически двигая челюстями и сглатывая перемолотую пищу, я думаю о том, какой это адский труд – делать только необходимое. Даже в армии солдату дают пару часов личного времени, иначе восемнадцатилетний призывник, запертый в казарме, оторванный от всех друзей, лишенный привычного образа жизни и совершающий каждое движение по команде старшины, попросту застрелится. Или дезертирует, расстреляв всех вокруг. Но для меня в мои восемнадцать нет ни личного времени, ни таких простых выходов, как самоубийство или побег, я обязана существовать, а значит – выносить весь назначенный мне срок. Интересно, каким он будет? Год? Два? Десять? На этом месте я закрываю глаза.

Каким-то образом я добираюсь до кровати и падаю рядом со спящим ребенком. На днях ему исполняется месяц, но я за это время успела пережить революцию, гражданскую войну, разруху и восстановление народного хозяйства. Впереди – годы коллективизации и подвалы Лубянки… Несколько секунд перед тем, как уйти в сон, я смотрю на ребенка и думаю вот о чем: если уж все книги в один голос кричат о самозабвенной материнской любви к новорожденному, почему ни одна из них не удосужится объяснить мне, что это такое?

XVI

В течение часа добираясь до загса, я закоченела и была буквально выпотрошена от усталости. Думаю, я мало чем отличалась от мороженой курицы в витрине мясного отдела, разве что головой. В голову мне, как бомба замедленного действия, был заложен вопрос: где я буду кормить ребенка, если наша поездка не уложится в два с половиной часа? Неужели мне придется давать ему грудь в метро или троллейбусе?..

– Следующий!

Не расставаясь со своей тревогой, я вошла в кабинет, присела и протянула сотруднице свой паспорт и справку из роддома. Ближайший загс, где регистрировали детей, родившихся на Соколиной Горе, находился в часе езды от моего дома. Поездка туда с ребенком на руках была для меня не менее изнурительна, чем путешествие в Сибирь для жены декабриста, и я оттягивала ее до последнего – пока не исполнился ровно месяц со дня рождения ребенка. Сегодня было двадцать третье ноября тысяча девятьсот девяносто пятого года.

– Одинокая мать? – спросила сотрудница, принимая мои документы.

Я вздрогнула. До сих пор я думала о себе совсем не так. Я была «доченькой», «Инкой», «Озерниковой» (так я сама мысленно к себе обращалась), я была директором отдела маркетинга и «ценным сотрудником». Одинокая мать? Нет, это не ко мне!

– Да, – ответила я.

Сотрудница загса застучала по клавиатуре компьютера.

– Что напишем в графе «Отец»?

– Прочерк.

– Ну подумайте сами, как ребенок будет жить с таким свидетельством о рождении?

– Иванов Иван Иванович.

Сотрудница вздохнула.

– Фамилия в любом случае ставится ваша. А имя-отчество придумайте какое-нибудь правдоподобное, не то сразу будет ясно, что безотцовщина.

Кто только придумал это омерзительное слово «безотцовщина»? Длинное, как хвост, который должен волочиться за ребенком, и хлюпающее, как трясина, в которой должно увязнуть все его будущее…

– Имя запишите – Антон.

– Хорошо. А отчество у папы будет?..

Я вспомнила, что когда мы с Антоном регистрировались на горнолыжной турбазе, то рядом с его фамилией стояли инициалы «А. Ю.». В русском языке есть только одно имя на «Ю»…

– Юрьевич.

Компьютер ничтоже сумняшеся проглотил данные об отце.

– Как ребеночка назовем?

Даже по дороге в загс этот вопрос почему-то не приходил мне в голову. Существо, за которым я ухаживала, было просто Ребенком, столь всеобъемлющее понятие не требовало комментариев в виде имени. Точно так же как изо всех войн в истории лишь Великая Отечественная была для нашего народа просто войной. «До войны мы, бывало… А вот после войны…»

– Так как же мы его назовем?

– Илья! – произнесла я прежде, чем успела подумать. Память услужливо подбросила имя, развернувшее мою жизнь на 180 градусов. В каком-то смысле отцом моего ребенка был и Илья Семенович.

Через пару минут Ребенок стал Озерниковым Ильей Антоновичем – событие более удивительное, чем превращение гусеницы в бабочку. Я даже с опаской посмотрела на него, думая: как-то он себя проявит в новом качестве? Но Илья Антонович затаился в глубоком сне, а я тем временем получила две бумажки, дававшие мне право на единовременное социальное пособие (довольно приличная сумма – шестая часть моей зарплаты в качестве директора по маркетингу) и на пособие ежемесячное (сумма мизерная, но раз в два месяца на скопившиеся деньги можно будет купить пачку памперсов). Кроме того, мне полагались какие-то льготы как одинокой матери. Я повеселела, но тут же выяснила, что получить все эти деньги не смогу, пока не обрету московскую регистрацию. В результате, выходя из загса, я выносила из него не больше того, с чем пришла, – ребенка. Правда, теперь в придачу к ребенку имелось еще и имя…

– Поехали, Илья Антонович, – с горькой усмешкой обратилась я к нему, ловя такси. До очередного кормления оставалось двадцать минут, и я была готова на все, чтобы уложиться в этот срок, – даже на сокрушительную брешь в своем бюджете.

К полутора месяцам ребенок начал держать голову. Пока что это выглядело довольно забавно: когда я брала его на руки и придерживала в вертикальном положении, он отрывал лобик от моего плеча. Пару секунд голова качалась из стороны в сторону, а затем вновь укладывалась на меня. Постепенно те промежутки, что голова держалась прямо, стали удлиняться, и когда ребенок «гулял» между кормлениями, я постоянно брала его на руки и ходила с ним по комнате в надежде, что увиденное расширит его кругозор. Похоже, ребенку действительно было интересно – так сосредоточенно он на все таращился. А вскоре меня осенила гениальная идея: почему бы нам не двигаться под музыку?

Забегая вперед, скажу, что идея танцев с ребенком была равносильна изобретению колеса в мировой истории. Все время с момента переезда на свою теперешнюю квартиру я ужасно страдала от одиночества. Единственным моим собеседником, если не считать случайных разговоров в магазине или на улице, была я сама. Телефонные звонки маме, когда приходилось вымучивать из себя бодрые общие фразы, стали настоящим кошмаром, и я старалась общаться с ней как можно реже. Общаться же с ребенком – или спящим, или едящим – до сих пор было проблематично. Конечно, с появлением Ильи я жила уже не в полной изоляции, но… мои ощущения были сродни ощущениям узника, который завел в одиночной камере мышку. Жалкая сублимация человеческого общения!

Теперь неожиданно оказалось, что с ребенком возможен контакт. Выждав какое-то время после кормления, я включала свою небольшую магнитолку и брала Илью на руки. У меня была неплохая подборка кассет на все случаи жизни: бодрые танцевальные мелодии, медленные баллады, арии из рок-опер, песенки в стиле кантри, популярная классика, сыгранная в современной аранжировке. Многое из этого записал мне Антон, но, ставя ту или иную пленку, я старалась не вспоминать о ее происхождении. Я приплясывала или плавно кружилась, крепко прижимая к себе Илью, или, наоборот, держала его на вытянутых руках и заставляла то взлетать, то падать в такт музыке. Казалось, ему это очень нравится, а однажды я впервые увидела, что ротик ребенка приоткрыт так, как если бы он пробовал улыбнуться. Ближе к двум месяцам улыбка стала почти привычной и появлялась у него на лице с первыми музыкальными тактами. Теперь, когда он уже увереннее держал голову, я пыталась изобразить с ним настоящий парный танец: сажала к себе на локоть левой руки, пальцами поддерживая под мышки, и брала за руку, как если бы он действительно был моим партнером и стоял вровень со мной. Двигаясь под быстрые ритмы, мы вместе веселились, под медленные – лирично грустили. Были у нас любимые зажигательные композиции, под которые я стремительно вертелась, вскидывая Илью вверх и затем позволяя стремительно мчаться вниз. Эти танцы с ребенком были лучшим временем дня, когда непроглядная действительность куда-то пропадала, мое дремучее настроение последних месяцев уносилось вместе с хлынувшей из динамиков музыкой и мы с ребенком становились теми, кем я в идеале и желала нас с ним видеть, – парой друзей.

Зачастую танцы помогали мне забыться и провести хотя бы полчаса в своей прежней жизни (ее одну я воспринимала как настоящую, все остальное было затянувшейся болезнью, засадившей меня в четырех стенах). Инструмент для сгибания над ванной с бельем распрямлялся и становился моим телом, я ощущала свою молодость, словно вставшую из могилы тяжелого, бедного быта, кружась в танце, я переставала видеть обшарпанную комнату и сознавать, что сижу под замком. Юность, радость, свобода, музыка, душа, развернувшаяся в полете… Впоследствии лишь одно воспоминание о том времени, когда я была заперта на краю Москвы для ухода за ребенком, не было пронизано холодным стержнем горечи: наши танцы. Та короткая получасовая безмятежность, когда я летала по комнате с теплой, живой ношей на руках и представляла себе, что держу в объятиях любимого человека, когда я переставала присутствовать в настоящем и танцевала не на полусгнивших черных досках, а на мраморных плитах главного здания МГУ, когда мне снова было восемнадцать лет, и ни одним столетием горького опыта больше. Ведь именно тогда я на тридцать спасительных минут забывала о том, что такое ребенок.

Возможно, я чувствовала бы себя хоть немного лучше, если бы не стояла зима. Зиму я всегда не любила (горные лыжи – особая статья) и даже побаивалась – как ни крути, это мертвое время года. Если бы при взгляде в окно меня всегда приветствовало солнце, если бы свет сопровождал меня на протяжении всего дня, я бы, наверное, верила, что жизнь все-таки существует, просто меня временно вырвали из нее обстоятельства. Но утром я встречалась глазами с серой пеленой за окном и понимала, что свет в конце туннеля не зажжется никогда, а окончательно убеждал меня в этом сумрак, приходящий в четыре часа пополудни. Декабрь в этом году выдался снежный, и солнечные дни мелькали так же редко, как ярко одетые люди в черно-коричневой толпе московского метро.

Новый год, мой любимый праздник, и тот затерялся среди развешанных на кухне пеленок и метаний от плиты в комнату к закричавшему ребенку. На третьем месяце жизни Илью стали одолевать желудочные колики, и практически весь вечер он не слезал у меня с рук. Я не могла взять в толк, что во мне было целебного, но покорно брала его с кровати при каждом крике. В результате мечта приготовить новогодний ужин (этим я думала хоть немного поднять себе настроение) так и осталась мечтой. Когда ребенок заснул, я бросила на сковородку куриный окорочок и, наскоро обжарив, села есть его перед телевизором.

Так я встречала Новый год впервые. Обычно он был для меня некой феерией из друзей, шампанского, беготни по неспящим улицам и искрящихся под звездами петард. Разрывающийся от поздравлений телефон; позже, часам к трем ночи, – гадания по строчкам из книги и задушевные разговоры. Зная, что на сей раз я буду всего этого лишена, я уже твердо решила взять ребенка в охапку и поехать через весь город в университетское общежитие. Но затем, в один из вечеров, когда Илья изводился от колик у меня на руках, я ясно представила себе, чем обернется мой любимый праздник в присутствии ребенка.

Конечно, меня встретят с распростертыми объятиями. Девчонки станут визжать от восторга перед Ильей, и он проснется. А как ребенок поведет себя на новом месте? Даже если спокойно, проснувшись, он не будет лежать на кровати, а потребует моих рук. Вместо того чтобы участвовать в общей радостной суете – помогать с новогодним столом, наряжать елку или шутливо целоваться с мальчишками, – я буду держать на руках ребенка. Вскоре тот захочет есть, и я буду вынуждена искать какое-нибудь тихое местечко для кормления, а попробуйте найти тихое местечко в новогодней общаге! После долгих мытарств это место найдено, и я удаляюсь как минимум на полчаса. В это время все рассаживаются за стол и открывают окно, чтобы проводить старый год. Когда же я спешно присоединяюсь к компании и уже поднимаю бокал, то в животе у ребенка звучит отчетливый сигнал о том, что надо менять памперс. Я с трудом выбираюсь из-за тесно окруженного людьми стола и начинаю привычные процедуры: снять памперс, обмыть ребенка, надеть новый памперс, выбросить старый. А вдруг хозяевам комнаты не понравится грязная попка в их раковине? Даже если понравится, я буду чувствовать себя неловко. Кстати, памперсов придется захватить не менее пяти, а это – огромный расход! Ну да Бог с ним, ребенок перепеленут, и я присаживаюсь к столу. Возможно, мне перепадет полчаса веселья, но затем Илья начнет засыпать, а я начну искать место, где бы его уложить. Предположим, что часам к одиннадцати я решу эту проблему (в соседней комнате, куда я буду бегать каждые четверть часа) и снова вольюсь в компанию. Далее последует один ничем не омрачаемый час, или даже полтора, но потом вся тусовка побежит на новогоднюю дискотеку, а после на улицу – устраивать фейерверк и с воплями кататься в темноте с Воробьевых гор. Я же буду обречена сторожить уснувшего ребенка. Лежа рядом с ним, я буду рыдать от несбывшихся ожиданий до тех пор, пока не усну от усталости. При этом я нарисовала самый благоприятный эскиз предполагаемых событий, а что будет, если Илья поведет себя неспокойно? Тогда я лишусь даже той сотой части праздника, которую могла бы получить, и проведу все время, сидя в комнате, соседней с той, где происходит праздник, и лишь по доносящимся до меня взрывам смеха буду знать, что отмечаю Новый год.

Да, похоже, что люди с детьми и люди без детей – все равно что красный и зеленый цвета светофора. Они хорошо горят на отдалении друг от друга и в разное время, а если смешать их, то получится грязно-бурая околесица и в отрегулированном ходе жизни мгновенно начнутся столкновения и визг тормозов. Не стоит и пытаться.

В итоге, уложив ребенка, я пару часов переключала каналы, просматривая куски новогодних огоньков и концертов. В двенадцать я наткнулась на пьющего за здравие народа президента, с горькой усмешкой выслушала пожелание любви и счастья и с первым ударом курантов выключила телевизор.

Утро первого января выдалось удивительно ясным и красивым. Минус пять, ни ветерка, с опушенных снегом ветвей время от времени падают мягкие хлопья. Гуляя с коляской, я почти успокоилась и даже подумала о том, что жизнь с ребенком тоже возможна. Если, конечно, не вспоминать о том, что существует и другая жизнь…

В начале января мне неожиданно позвонили из детской поликлиники. Возмущению врача не было предела: ребенку уже два месяца, а он еще не прошел диспансеризацию.

– У меня нет страхового полиса.

– Почему?!

– Потому что я нигде не прописана.

Мне показалось, что на том конце трубки шепотом пробормотали ругательство.

– Ладно, приносите, так посмотрим.

Собирая ребенка для визита к врачам, я волновалась до дрожи в руках. При тех чувствах, что я питала к официальной медицине, вызов в поликлинику был для меня равносилен вызову на Лубянку для закоренелого диссидента. Но не пойти, а значит, бросить вызов Системе, – казалось мне довольно опасным экспериментом. Ставя коляску у входа в низкорослое белое здание, прямо под надписью «За сохранность колясок администрация ответственности не несет», я внушала себе, что поступаю правильно. Наверное, ребенка должны периодически осматривать врачи, даже если я вижу и чувствую, что он совершенно здоров…

За полчаса ожидания перед кабинетом Илья почти успел задремать. Когда я наконец внесла его и начала распаковывать, он, в свою очередь, стал окончательно закрывать глаза. Врач велела мне положить его на живот. Илья не возражал – ему было вполне комфортно засыпать и в этом положении. Он повернул голову немного вбок и удобно устроил ее на мягкой обивке смотрового столика.

– Почему ребенок не держит головку?!

Мне показалось, что это спрашивает не врач, а прокурор, перед которым стоит по меньшей мере Джек-потрошитель.

– Он держит…

– Что, я не вижу?

– Он держит, просто он уже спит…

Врач махнула рукой и тут же села что-то строчить в медицинскую карту.

– Так и запишем: развитие не соответствует возрасту. Кладите его на весы.

Вес у Ильи оказался не только в норме, но даже у верхней границы нормы. Врач поджала губы – это явно не соответствовало ее ожиданиям. В отместку она заявила мне, что если я ем мандарины, то ребенок вырастет аллергиком на моем «цитрусовом» молоке. В этот момент в кабинет вошла медсестра, и врач с явным облегчением передала Илью ей для измерения роста, а сама занялась писаниной. Губы ее были так ядовито поджаты, точно она строчила на ребенка донос.

Как если бы это было специально задумано, медсестра оказалась полной противоположностью своей начальницы – «хорошим полицейским». Она мягко задавала вопросы и, слушая, внимательно кивала. Я прониклась к ней доверием и сама начала расспрашивать о разных так волновавших меня мелочах: о том, нужно ли поить, не так ли страшно надевать памперсы и что делать с ежевечерним плачем. Ответы оказались такими простыми, что вокруг меня стал словно рассеиваться туман. Поить не надо – сейчас не лето и не жара, памперсы не страшны, если вовремя их менять и давать ребенку проветриваться в промежутках между ними, а лекарство от колик существует на удивление простое: нужно лечь на спину и положить ребенка животом к себе на живот – это подействует как естественная грелка. Как все спокойно и не страшно! Я настолько ободрилась, что даже рискнула спросить, почему первые недели во время кормления у ребенка дрожал подбородок. Медсестра ответить не успела…

– Перинатальная энцефалопатия! – с воодушевлением объявила врач и снова набросилась на карту с шариковой ручкой. – Нет сейчас здоровых детей, ни одного! Перинатальная энцефалопатия и повышенное внутричерепное давление – раз он голову не держит.

Заметив, что я наконец-то изменилась в лице, врач расправила крылья и грозно спросила:

– Он у вас вот так делает? – Она запрокинула голову назад и свела лопатки.

Я вспомнила, что в последние несколько дней Илья действительно начал отводить один локоть (а вместе с ним и лопатку) назад, пытаясь перевернуться. Голова у него при этом тоже немного запрокидывалась…

– Делает…

Врач торжествующе выдернула из какой-то стопки казенный бланк.

– Повышенное внутричерепное давление! Я пишу направление в детскую неврологическую больницу.

Выбегая из кабинета с Ильей на руках, я чувствовала себя как волк, сумевший вырваться за красные флажки охотников. Направление в больницу я скомкала и швырнула в урну. Эта бумажка буквально жгла мне руки: я отказывалась признавать своего ребенка больным.

Следующий врач, которого мне предстояло посетить, был невропатологом. Спящего Илью пришлось раздевать догола, и, просыпаясь, он заплакал. В этом плаче была настоящая обида: представьте себе, что вас против воли вытаскивают зимой из теплой кровати! Врач взяла его под мышки и поставила в вертикальном положении. К моему удивлению, он попытался шагнуть.

– Шаговый рефлекс плохо развит, – равнодушно констатировала невропатолог.

– Может быть, памперс мешает? – предположила я. Памперс к тому времени уже довольно ощутимо наполнился.

– Может быть. – Врач пожала плечами.

– Так снять его?

– Ну снимите.

Я проворно сняла памперс. Новая попытка – и теперь Илья сделал по-настоящему широкий шаг.

– Шаговый рефлекс развит хорошо, – констатировала невропатолог все с тем же равнодушием.

Новым этапом нашего большого пути стал окулист, о котором у меня не осталось никаких воспоминаний, а затем – ортопед. В кабинете у ортопеда мне показалось, что на нас с ребенком снизошла благодать: врач была такой любезной женщиной, так ласково и прямо-таки нежно обращалась с Ильей, который совершенно извелся от отсутствия сна, что ничего лучшего и желать было нельзя. Она уверила меня, что мой ребенок находится в самом добром здравии, но, вот беда, современные мамочки так загружены работой и хозяйством, что им не всегда удается это доброе здравие сохранить. А казалось бы, чего проще? Нужно только ежедневно делать ребенку массаж! Как это делается? Да вот так! И в течение получаса Илью поглаживали, разминали, по очереди поднимали ему ручки, словно делая зарядку, ногами изображали велосипед. Ребенок, казавшийся совершенно измученным, развеселился и улыбался вовсю, еще чуть-чуть – и он расхохотался бы в лицо доброй тете-доктору. Я же не знала, как ее благодарить.

– Запоздали вы с массажем, – мягко пожурила она меня, – начинать можно было с месячного возраста. Ну да ничего, наверстаем. Приходите ко мне ежедневно… ну, хотя бы три раза в неделю, и я буду с вашим ребеночком работать.

Неужели такое бывает? Я собрала все душевные силы, какие только могла, чтобы произнести одно из самых горячих спасибо в своей жизни.

– Двадцать рублей сеанс, – с милой улыбкой добавила врач.

Я буквально почувствовала, что мое уже расплывшееся для вдохновенной благодарности лицо вытягивается и каменеет. В ответ мне удалось вымучить что-то вроде: «Спасибо, я подумаю».

– Думайте, – холодно и чуть насмешливо попрощалась со мной ортопед.

Отоларинголог был на больничном, и я с облегчением направилась к выходу, но вспомнила, что мы не сдали на анализ кровь. Я знала, что эта процедура необходима для прививок, и она не вызывала у меня внутреннего протеста, но когда спящего Илью кольнули острым металлическим «перышком» и он в ужасе закричал, я зарыдала в кабинете вместе с ним. Едва лаборантка собрала достаточно крови, я выскочила в коридор, прижала покрасневшего от плача ребенка к себе и стала суматошно целовать его в остром приступе жалости. Себя я в этот момент ненавидела – мне казалось, что я позволила злым людям надругаться над беззащитным существом.

Я долго сидела в пустом коридоре, покачиваясь взад и вперед, шепча ребенку все слова оправдания, которые только знала, и чувствуя себя последней из предательниц. Я впервые по-настоящему осознала, что, появившись на свет, ребенок доверился мне душой и телом. Грош мне цена, если я не сумею его защитить! Пока он здоров, я не отдам его невежеству участковых врачей и бездушным больницам, а если он заболеет, я не отдам его болезни. Как? Я придумаю как!

В таком неустойчивом – наполовину плачевном, наполовину боевом – состоянии духа я подкатывала коляску к своему подъезду. По улице летела легкая метель, и ветер дул так неудачно, что хлопья снега заносило прямиком под капюшон коляски. Видя, что Илья, и без того измученный, начинает беспокоиться во сне, последние метров сто я бежала бегом и вздергивала коляску на ступеньки, задыхаясь от усилий, – поскорей бы доставить ребенка в покой и тепло!

Четыре ступени до входной двери, и те, что вели на первый этаж, мы преодолели одним рывком, после которого кончились мои силы. Первый пролет лестницы дался мне уже с огромным трудом, а на первых ступенях второго пролета я почувствовала, что дальнейший путь наверх будет равносилен восхождению на Эверест. Я села на ступени, подперев коляску спиной, и велела себе прийти в рабочее состояние как можно скорее. Но сонная темнота окутала меня мгновенно, как наброшенное на голову одеяло. В какой-то момент (время перестало существовать) из темноты ко мне долетел голос:

– Давай помогу!

Мне пришлось разлеплять глаза, но веки упорно не хотели подниматься – сон тянул меня к себе, на мягкое темное дно. Я смогла лишь выговорить спасибо предложившему помощь мужчине и, не просыпаясь, побрела вслед за ним. Я смутно думала о том, как хорошо быть большим и сильным и легко заносить коляску на второй этаж.

– Еще раз огромное спасибо! – пробормотала я со всей вежливостью, на которую была способна, и полезла в карман за ключами. Мужчина не уходил. Чего он ждет? Не заплатить же я ему должна за такую джентльменскую услугу!

Я вопросительно оглянулась на него, вставляя ключ в скважину, и сон разом отлетел – мне стало холодно.

– Привет! – пытаясь улыбнуться, выговорил Антон.

На секунду у меня возникло такое ощущение, будто рядом со мной на лестничной площадке оказался актер из любимого фильма, скажем, Ричард Гир или Майкл Дуглас, – шок и чувство полной нереальности происходящего. Словно красивая сказка вопреки всем правилам смешалась с уродливой реальностью. Антон – это то, чего уже нет и никогда не будет в моей жизни, но вот я вижу его воочию. Впору тихо оседать в обморок с тем, чтобы вернувшийся из небытия герой подхватил тебя на руки и со словами любви внес в опочивальню. Вот прикол! По губам у меня поползла кривая усмешка.

Для того чтобы открыть дверь, я отодвинула коляску в сторону, и сейчас она стояла между мной и Антоном. Он сделал шаг вперед. Я нервно вцепилась в край коляски, преодолевая разом накатившую на меня слабость. Я должна устоять! Я не поддамся мгновенному желанию выскочить из-за разделяющей нас преграды и рвануться к нему, в свое светлое прошлое, назад – к вершинам, упасть головой к нему на грудь, вновь обрести тепло среди зимы, задышать его запахом, прижавшись лицом к колючему свитеру, и счастливо заплакать оттого, что страшный сон кончился и мы опять стоим вместе посреди нетронутой снежной чистоты под заливающим весь мир горным солнцем.

Я дрожала. Когда-то я считала этого человека частью себя самой, но оказалось, что моя вторая половинка способна на вполне самостоятельное существование. И видимо, весьма неплохое! После нашего разрыва подранком оказалась я, а Антон напоминал человека, пересидевшего Вторую мировую войну на швейцарском горнолыжном курорте. Его вполне можно было назначать международным эталоном здоровья: плечи широко развернуты, глаза блестят, а румянец – так просто рябина на снегу! Что общего у этого кинематографического красавца со мной, разорванной ребенком и грубо заштопанной врачами? Нет, ребята, кина не будет!

Я молча распахнула дверь и протолкала коляску на кухню. Через пару минут в прихожей раздались нерешительные шаги. Никак на них не реагируя, я разворачивала ватное одеяло, в которое был завернут ребенок.

Я надеялась, что обстоятельства не позволят мне поговорить с Антоном, по крайней мере заставят отложить разговор. Сейчас начнется кормление, потом – все остальные процедуры… Но намаявшийся в поликлинике Илья беспробудно спал. Я растерянно стискивала край его одеяла, а шаги между тем замерли прямо за моей спиной. Я напряглась: вновь это дикое неподконтрольное желание наконец-то расслабиться, откинуться назад, упасть в его руки, доверить свою жизнь его рукам. Что он сделает, если я позволю себе стать слабой? Молча прижмет меня к себе так, что хрустнут кости, отнесет на кровать, запрет дверь, задернет шторы… Все будет так, как первый раз в горах, потом я благодарно обниму его и вновь почувствую, что жива. Ведь жизнь начинается тогда, когда в нее приходит любовь, все остальное – существование. Как же я хочу жить и как устала существовать!

Антон ничего не предпринимал, и мне удалось совладать со своим порывом. Сделай он в этот момент первый шаг – и я бы сдалась, но он стоял не шевелясь, скованный… чем? Робостью, виной? Или же (я и сама оцепенела от этой догадки) у него и в мыслях не было меня обнимать? Почему бы и нет – я вспомнила, как он приходил ко мне в общагу в последний раз, когда предлагал зарегистрироваться. Люди не ходят в загс с беременными девушками по зову сердца, их ведут туда под конвоем долг и порядочность. Вот и сейчас: он случайно узнал о том, что я осталась в Москве, и не может не проявить участия. Вежливого участия в делах своей давней знакомой.

Я оторвалась от коляски и опустилась за кухонный стол. Антон присел напротив, в позе его чувствовалось напряжение. Мы были точь-в-точь как два представителя враждующих государств за столом переговоров, не хватало только переводчиков за спиной. Обстановку мог бы смягчить горячий чай с печеньем, но у меня не возникало желания вносить в наш разговор какую-то теплую струю.

– Это мальчик? – спросил Антон.

Я усмехнулась. Мне показалось, что он задает совершенно идиотский вопрос. Какая разница, мальчик это, девочка или кто-нибудь еще? Важно то, что ребенок здоров и что у меня есть молоко, все остальное яйца выеденного не стоит! Но сейчас мне догадаются задать еще более идиотский вопрос об имени…

Я полезла за пазуху и достала свидетельство о рождении, с которым ходила в поликлинику.

– Вот, ознакомься.

Антон пробежал по листку глазами и озадаченно нахмурился.

– «Озерников Илья Антонович», – прочел он чуть ли не по складам и удивленно поднял на меня глаза.

– А что ты ожидал там увидеть? – злобно осведомилась я. – «Шариков Полиграф Полиграфович»?

– Я ничего не ожидал… непривычно просто – «Антонович»…

– Это тебя ни к чему не обязывает, тем более что в графе «Отец» – не совсем ты.

– Ты не думай, я не против! Я наоборот… рад.

Теперь уже я взглянула на него с удивлением. Он тоже поднял на меня глаза. Я честно поискала в его лице признаки радости, но увидела лишь прежнее тревожное напряжение и, не зная, что сказать, пожала плечами.

– Я зашел в твою прежнюю комнату, – сказал Антон, чуть помолчав, – просто так зашел, зачем, не знаю – я ведь думал, что ты уехала… В коридоре случайно встретил Серафиму – она дала мне этот адрес.

– Я не знала, что ты ее снимал.

– Даже не догадывалась?

Он спросил это с искренним удивлением. Я ощетинилась.

– Если бы я знала, я бы никогда…

– Да ладно тебе! – посоветовал Антон так беззлобно, что мои колючки опали сами собой. – Что в этом было плохого? Ты же хотела остаться в Москве?

– Да.

– Вот и осталась.

«Осталась»… Как и много месяцев назад, я ощутила горестную безнадежность, которая почти что сразу сменилась тихой яростью. Хоть он и пришел сейчас ко мне, он по-прежнему стоит на другом склоне горы. Я совершила авантюру и осталась в Москве, я проявила неосмотрительность и родила ребенка, а он так и наблюдает за мной, находясь на отдалении и не считая нас единым целым. Приступам слабости и позывам к любви больше не было места на наших переговорах!

Тут слово взял Илья. Он наконец-то вышел из спячки, закряхтел, и я с облегчением вскочила на ноги – задержка с кормлением вызвала в груди мучительный прилив молока.

Антон проводил нас взглядом в соседнюю комнату. Когда через полчаса мы вернулись, он не изменил позы, лишь пальцы его с силой барабанили по столу.

– Может быть, сходим погулять?

Я не стала возражать: разговаривать во время прогулки, уверенно держась за ручку детской коляски, будет гораздо легче. Ветер улегся, погода была нам на руку. Контролируя свой голос так, что тон все время оставался непринужденным, я излагала, что со мной произошло за последние полгода, и радовалась тому, что с самого начала взяла в разговоре верную ноту. Никаких жалоб, сетований, вздохов! Менее всего я должна была походить на терпящий бедствие корабль, которому Антон приходит на помощь (даже если в действительности так оно и есть). Будучи маркетологом, я прекрасно понимала, что любой факт, даже самый черный, можно представить в каком угодно цвете, и мысленно выбрала зеленый – хороший цвет, ни теплый, ни холодный, прямо посредине радуги, с какой стороны ни смотри. Свой трагический провал с декретными деньгами я обрисовала так: «На работе мне заплатили пособие, правда меньше, чем я думала, но все равно на жизнь хватает». Роддомовский кошмар стал следующей фразой: «Ну, потом меня отвезли в роддом, роды прошли нормально, правда, поначалу было маловато молока». Последующие месяцы страхов, мучительной неуверенности в себе и завалившего меня быта уложились в хорошую, гладкую формулировку: «С утра мы как раз были у врача – Илья в полном порядке и отлично прибавляет в весе».

Я чувствовала, что Антон ждет от меня причины, по которой я осталась в Москве, но внятно объяснить свой поступок даже самой себе не могла. Предупреждая его вопрос, я заявила, что не могу оставить такую прекрасную работу и рассчитываю вернуться на нее через несколько месяцев, а ребенка отдать в ясли или даже взять няню, если зарплата будет это позволять. Говорила я, безжалостно давя внутреннюю дрожь и решая не выходить из роли, пока меня не выведут оттуда насильно.

– А ты изменилась, – осторожно произнес Антон, помогая мне по возвращении снимать пальто.

Я помрачнела. Конечно, я изменилась! Я наивно полагала, что по выходе из роддома спокойно влезу в джинсы и затяну ремень на последнюю дырочку, но мой живот не лез ни в какие рамки. Конечно, он был уже не столь велик, но после родов я как будто вернулась не к исходной точке беременности, а в пятый ее месяц! За прошедшее время живот, правда, уменьшился, но всего лишь до размеров третьего месяца. Талия была условной. Мышцы казались мне отвратительно дряблыми, над пупком нависли складочки кожи, на бедрах были видны растяжки. У меня сильно поредели волосы, причесываясь, я с отчаянием обнаруживала в расческе целый ком. Да и трудно не измениться, если ты попал в самый настоящий эпицентр взрыва, на клочки разметавшего твою прежнюю жизнь. Только бы выжить после катастрофы! Я почти не следила за собой, редко мылась, ногти отрастали и ломались. Антон наверняка заметил у меня на волосах сальный блеск. Если раньше я считала, что не менее красива по-женски, чем Антон – по-мужски, то теперь он явно вырвался вперед.

Пока я раскупоривала кокон одеял и выкладывала из коляски Илью, Антон прошелся по квартире, на глазах мрачнея от ее убранства. Он попытался вымыть руки в треснувшей раковине и воспользоваться недавно засорившимся унитазом, до которого еще не добрался сантехник. На кухне он раздраженно раздавил пару-тройку тараканов и, разглядывая желтые потеки на потолке – следы жизнедеятельности соседей, – констатировал следующее:

– Да, квартирка – не фонтан! Почему бы вам не перебраться ко мне?

Да, действительно, почему бы не переехать из плохой квартиры в хорошую? Если бы нас с Антоном не связывало ничего, кроме моего квартирного вопроса, это выглядело бы вполне уместным предложением. Но вся беда в том, что между нами было нечто большее, чем снятая за деньги Антона комнатка в общаге.

– Все зависит от того, сколько ты берешь за квартиру.

Нет, я не хотела обидеть его сознательно, вместо меня говорила старая боль. Антон улыбнулся окаменевшим лицом.

– Для старых знакомых – бесплатно.

Колебалась я секунд примерно десять. Скорее даже не колебалась, а пыталась усмирить свою вновь взыгравшую гордость. Аргументы для смирения были вескими: денег у меня оставалось в обрез, нового источника доходов не предвиделось, а расстаться со всеми надеждами, вложенными в Москву, я не могла. Значит, «да»?

Нет!!! И без того истерзанное самолюбие взвыло от этого нового удара с той же силой, с которой так недавно рыдал Илья, уколотый в поликлинике для анализа крови. Умом я принимала необходимость новой боли, но душа мучительно билась в тисках разума и отказывалась идти на компромисс. Антон не отрываясь смотрел на меня в ожидании ответа, и я вынуждена была поднять глаза. С нарастающей как шквал ненавистью в сердце я вцепилась взглядом в этого здорового, красивого, обеспеченного и внутренне уравновешенного человека, который так вовремя появился рядом с полумертвым, страшным, как черт, нищим и издерганным существом, что может сломить его раз и навсегда небрежным предложением денег и крыши над головой. Я глубоко вдохнула воздух.

– Меня в детстве учили не принимать от мужчин дорогих подарков – это обязывает.

Антон усмехнулся. Возможно, он произвел мгновенную мысленную калькуляцию того количества подарков, что я приняла от него раньше, и позабавился колебаниям в моих нравственных устоях.

Заметив его усмешку, я обозлилась. Похоже, меня не принимают всерьез? Так я докажу тебе, что ты имеешь дело не с шавкой, которая впустую разоряется, сидя на цепи! Внутри меня скалит зубы волк-одиночка; пусть лапа у него и попала в капкан, но хребет не сломан.

– Так что спасибо за предложение.

Антон опустил глаза и некоторое время молча выдергивал нитки из продранной обивки кресла.

– Я, наверное, немного не так выразился, – произнес он наконец, – я хочу, чтобы вы переехали ко мне.

Голос у него изменился в неожиданную сторону. Обычно именно таким голосом двоечник просит учительницу не ставить ему заслуженную пару.

– Не вижу для этого никаких причин, – заявила я настолько холодно и уверенно, словно таких причин действительно не имелось.

– Не видишь? (Мне показалось, что Антон произнес это с явной горечью в голосе.)

– Нет.

Я отчеканила последнее слово довольно бодро, но едва оно вылетело из губ, как сердце рухнуло в пятки. Я как будто сделала шаг вниз с убийственной высоты. Что же теперь будет?! Денег ни копейки… Неужели обратно – в Пятигорск?.. Упрашивать Антон не станет, это точно… Сколько у меня осталось в заначке? Баксов сто? Сейчас он поднимется и уйдет… А что дальше? Восемьдесят – за квартиру, двадцать – на жизнь… Короткая получается жизнь…

Антон смотрел мимо меня – в окно; там валом валил снег. Что за день сегодня такой? С утра – метель, потом – затишье, а сейчас – сплошная беспросветность: ни земли, ни неба не разобрать из-за белых хлопьев.

«Он никогда не скажет: "Инка, я хочу, чтобы мы с тобой были вместе и чтобы у нас был ребенок", – вдруг с тоской осознала я. – Он не произнес эту фразу полгода назад, не произнесет и теперь». Стало быть, надо мне успокоиться и не ждать так отчаянно развития событий. Какая разница, чем закончится наш сегодняшний разговор, если единственно желанные для меня слова так и не прозвучат.

Антон оторвал взгляд от снега и перевел на меня. Мне показалось, что метель влетела в комнату.

– Я тебя понял, – произнес он очищенным от эмоций голосом. – Ты не хочешь одолжений? Так давай по-деловому! Давай заключим с тобой… э… ну… что-то типа договора о взаимовыгодном сожительстве.

О Господи! Даже моя больная душа притихла, пока мозг пытался осмыслить эту формулировку.

– Считай, что мне нужен человек, который занимался бы моим хозяйством: готовил, убирался, ну и всякое такое. Будет весьма удобно, если этот человек поселится у меня дома. На таких условиях ты согласна?

Если в голосе Антона и был намек на шутку, то я его не уловила. На лице у него вырисовывалась не очень-то приятная усмешка.

– Ты это серьезно?

– Более чем.

Нет, он не мог предлагать мне такую бредовую сделку всерьез! С другой стороны, почему бы и нет? Наша любовь в далеком прошлом, зато в настоящем имеется тот неприятный факт, что девушка, у которой от тебя ребенок, переживает не лучшие времена. Взяв меня к себе в качестве домработницы, Антон получает весьма экономичный способ успокоить свою забарахлившую совесть. А я получаю возможность остаться в Москве, более того, остаться на плаву, не нанося при этом своей гордости смертельного удара. Хотя в глубине души я и чувствовала, что стоимость ведения хозяйства слабо соотносится с ценой проживания в столице, формально у меня появилось основание согласиться. На секунду меня даже ослепил неожиданный свет в конце туннеля. Нет, все-таки…

Антон молчал, дожидаясь от меня ответа, а я молчала, не зная, существует ли таковой вообще. Казалось бы, я уже привыкла к тому, что с появлением ребенка жизнь перевернулась с ног на голову, но к такому выпаду судьбы готова не была. Вместо радости совместной жизни и взаимовыручки, которые сопутствуют любви, – служба в обмен на кров и пищу, вместо любимого человека – хозяин, вместо семьи… Нет, слов у меня не находилось!

– Хорошо, – ответила я.

Антон холодно улыбнулся:

– Вот и отлично! Давай собираться.

Едва договорив эти слова, он повернулся ко мне спиной и резко выдернул ящик комода, где хранились мои книги. С удивляющей быстротой (куда нам было спешить?) он выкладывал книги на пол, сортировал по размеру, перевязывал веревками… Я наблюдала за сборами как-то тупо, не шевелясь, словно они ко мне не относились. Перед глазами почему-то стоял кадр из когда-то виденного мной приключенческого фильма: некто пытается перейти пропасть по шаткому веревочному мостику, но едва он делает несколько шагов, как мостик обрывается, подожженный неприятелем. Человек повисает, цепляясь за веревки, и раскачивается над бездной, лицом к скале, подставляя спину врагу…

Я смотрела в спину Антона, надеясь, что рано или поздно он ко мне обернется, но для того, казалось, сейчас не существовало ничего, кроме книг. А покончив с книгами, он переключился на кухонную утварь, время от времени бросая мне через плечо вопросы, и волей-неволей я вынуждена была втянуться в сборы. Так весь вечер мы и проработали бок о бок, находясь на таком же недосягаемом расстоянии друг от друга, как житель Западного и житель Восточного Берлина, что трудились на одной и той же улице с разных сторон своей великой стены.

Самое активное участие принимал в сборах и Илья. Грудные дети обладают свойством одним своим присутствием в доме неимоверно растягивать любые процессы. После того как в десять вечера ребенок был уложен спать, мы проделали оставшиеся восемьдесят процентов работы за два с половиной часа вместо предшествующей половины дня. У меня осталось ощущение того, что мы провели все это время молча, несмотря на постоянные переговоры о том, что куда положить, что взять, а что оставить. В половине первого я краем глаза поймала часы и спохватилась:

– Ох, как поздно! Поезжай скорее, а то не успеешь на метро.

Антон, стоя на коленях упаковывавший какую-то коробку, замер в той позе, в которой его застала моя фраза. Он не произнес ничего в ответ и мгновение спустя поднялся на ноги, но мне показалось, что впервые за вечер прозвучали какие-то слова.

– Жди меня завтра к десяти, – сказал он чуть позже бесстрастным голосом, стоя в дверях и накидывая куртку, – я приеду на такси.

Я молча кивнула, не зная, какие слова прощания могут подойти для нашей противоестественной ситуации.

Антон чуть помедлил, пытаясь пробиться ко мне взглядом, потом отвернулся и шагнул в лестничную темноту.

Я старушечьим тяжелым шагом дотащилась до комнаты, где спал ребенок, и упала на кровать рядом с ним. Какое крошечное существо! Чуть больше полуметра в длину, неполных восемь килограммов веса… Однако оно обладает способностью воздвигать между людьми такие непреодолимые преграды, что вся тектоническая активность нашей планеты не в силах с ним соперничать! Нет, не преграды… Оно перебрасывает людей в разные миры. В разные солнечные системы… В разные галактики… Я, прочитавшая за свою жизнь столько фантастических книг, знала, что расстояние от одной звезды до другой исчисляется многими световыми годами, по сравнению с которыми человеческая жизнь – это жалкий миг. Стоит ли надеяться на то, что за один миг двум людям удастся преодолеть вселенские расстояния друг до друга?

Я даже не плакала – боль давила меня, как положенная на грудь чугунная плита. Я не пыталась вспоминать какие-то счастливые моменты прежней жизни, когда мы с Антоном еще были единым целым, словно произошедшая катастрофа уничтожила все, что было между нами, даже прошлое. Все, что я видела сейчас, было его каменно-холодное лицо в тот момент, когда он предлагал мне сделку: остаться в Москве, в его доме, в обмен на услуги по хозяйству. На какую же безумную орбиту способны вырулить человеческие взаимоотношения, когда во Вселенной происходит взрыв сверхновой – рождается ребенок!

Головка ребенка, пребывавшего в глубоком сне, прижималась к моему плечу. Легкие, размеренные, как ход часов, вдохи и выдохи отмеряли секунды моей жизни.

XVII

Мне показалось, что по-настоящему проснулась я только на следующий день в такси, когда мы подъезжали к дому Антона, и проснулась от мысли, буквально подбросившей меня на сиденье: а что, если в дверях меня встретят его родители?

– Да что ты! Они еще два года будут в Австрии.

С одной стороны, я успокоилась, но, с другой стороны, меня покоробило это «да что ты!». Наверное, если бы его родители были дома, Антону бы и в голову не пришел такой широкий жест, как переселить меня к себе…

Квартира, милостиво готовая меня принять, располагалась неподалеку от станции метро «Динамо». От этого района прямо-таки веяло элитностью: величественный Ленинградский проспект, роскошный парк… Когда мы проезжали Петровский замок, впору было затаить дыхание – я и не предполагала, что на отдалении от центра Москвы стоят такие дворцы.

Такси нырнуло в обегавшую парк тихую улочку и встало перед совершенно не заметным издали серым сталинским домом. Он был так укромно расположен и так плотно окружен деревьями, что производил впечатление охотничьего домика, выстроенного неким экзальтированным миллионером. Почему-то в первую очередь я подумала о том, что в квартире у Антона должно быть довольно темно – липы и клены бросали тень на всю нижнюю часть здания.

– Вон там, на пятом этаже, мои окна.

На пятом? Там-то достаточно света… Но никогда бы не подумала, что в этом слегка обветшалом великолепии меня пустят куда-то выше первого этажа.

День был довольно теплым для зимы, и на лавочке перед подъездом сидели несколько старушек, как метко окрестили их в народе – «домашнее КГБ». Антон миновал их, спокойно поздоровавшись, а я с Ильей на руках как будто прошла сквозь строй. Этот орган местного самоуправления по выработке сплетен и слухов будет провожать меня на прогулку и встречать с нее дважды в день, так что рано или поздно я обязательно услышу от бабушек какой-нибудь бестактный вопрос или комментарий. Мысленно отправив их всех в дом престарелых, я быстро прошла в парадное.

В подъезде не пахло мочой, на стенах не было кодовых обозначений половых органов. А когда Антон открыл свою квартиру, я замерла, не решаясь зайти: ни дать ни взять – крестьянская баба с дитем на пороге барской усадьбы!

Паркет. Блестящие полировкой шкафы. Пухлый диван и кресла. Ванная комната и туалет выложены плиткой. Кухонный гарнитур. Торшеры и бра. В большой комнате – люстра из чешского хрусталя. Правда, объективно говоря, место, куда я попала, не отличалось какой-то особой роскошью, а позже стало заметно, что и полировка в трещинках, и обои наклеены явно не вчера, и паркет не то чтобы сверкает. Но после моего очень и очень скромного жилища в Пятигорске, спартанских условий дома-муравейника и того квазидома, где я проживала последние месяцы, вид нормальной, ухоженной и небедно обставленной трехкомнатной квартиры не мог не произвести оглушающего впечатления.

Антон выделил нам с Ильей комнату своих родителей. Я положила сверток с ребенком в центр двуспальной кровати, сама присела на краешек и поняла, что лечь на нее не смогу никогда, потому что не имею на это никаких прав. А хозяйничать в чужом шкафу у меня и вовсе не поднималась рука – я попросила Антона собственноручно расчистить мне немного места, переложив родительские вещи. Трех освобожденных им полок хватило впритык, а просить о большем мне было неприятно. Я чувствовала себя еще более стесненной в жизненном пространстве, чем на квартире у Серафимы – по крайней мере там в комоде было много неглубоких ящиков и я могла спокойно рассортировать пеленки, распашонки, одеяльца, чепчики и шапочки, миллион разных тряпочек, которые повязывались ребенку на шею (Илья отличался сильным срыгиванием), газоотводную трубочку, градусник, вату… На новом месте все лежало высокими стопками, и в вещах приходилось рыться. Разыскивая очередную тряпку, я кривилась от досады – если бы Антон хотя бы день побыл на моем месте, он бы тут же уяснил, как жизненно важно, чтобы любая, даже самая незначительная вещь, необходимая при уходе за ребенком, была под рукой в любой момент.

Но занять мое место Антон, разумеется, не мог – параллельные миры, в которых мы находились, не давали ему для этого шанса. Если наша ситуация и подлежала какому-либо сравнению, то я описала бы ее так: двое некогда неразлучных друзей вместе ослушались закона, после чего один из них благополучно сел в тюрьму, а другой счастливо избежал наказания. Правда, спустя какое-то время он вспомнил о своем злополучном подельнике и стал навещать его, приносить передачи, передавать вести с воли… Но свое место в мире он видел отнюдь не за решеткой, а среди важных дел, занимательных событий и интересных людей.

Меньше всего я понимала, как мне в новой обстановке следует себя держать. Каждую секунду я ощущала неловкость и униженность (а заодно и растерянность и неудобство), но демонстрировать это ни в коем случае было нельзя. Чуть позже я поняла, какую ноту следует взять в нашем общении. Антон в это время водил меня по квартире, демонстрируя ее содержимое, и у меня складывалось полное впечатление того, что впереди движется статуя Командора. Спокоен. Холоден. Уверен в себе. Выполняет свой долг, оказывая помощь пострадавшему (то бишь мне). Значит, в ответ я должна проявлять безличную вежливость в сочетании с полной нетребовательностью. И ни единого теплого дуновения не приемлет наш ледниковый период!

В результате, общаясь с Антоном, я вынуждена была ни на секунду не снимать доброжелательно-вежливую маску и взвешивать каждую сколько-нибудь значимую фразу, как если бы я была на дипломатическом приеме. А ведь раньше, с самого дня нашего знакомства, разговаривать с ним было также легко для меня, как дышать, смеяться, от радости нестись вприпрыжку… Теперь же каждый разговор за завтраком, обедом, ужином или на прогулке становился тяжелой работой: как если бы я возводила мост к незнакомому человеку.

Слава Богу, не приходилось задумываться хотя бы над технологией строительства – я всегда умела поддерживать беседу. Общих тем для разговора у нас тоже хватало, и я с удовлетворением отмечала, что мои бульдозеры, экскаваторы и подъемные краны работают исправно. Вежливая улыбка намертво прилипла к моим губам, а дипломатически корректный тон был единственным, который я себе позволяла, даже если при этом меня трясло от обиды или я готова была расплакаться от усталости. Субботы и воскресенья, когда мы с Антоном постоянно были вместе, стали для меня самым напряженным временем (вместо прежнего, самого счастливого), потому что в эти дни я буквально задыхалась в своей непробиваемо вежливой маске, не имея возможности ни на секунду с ней расстаться – точь-в-точь солдат в противогазе во время марш-броска.

Антон, казалось, не затрачивал на общение таких усилий, как я, – ведь ему не приходилось сдерживать все на свете чувства. В отношении меня их, видимо, просто не возникало, а в отношении ребенка он ограничивался легким интересом, иногда наблюдая за тем, как я делаю ему массаж или как он барахтается, проветриваясь от памперсов. И в целом проложенная нами по январскому снегу лыжня оказалась довольно удачной, и всю оставшуюся зиму мы скользили по ней, не сталкиваясь и не теряя равновесия на поворотах.

Однако в тот, первый, день я еще не могла похвастаться спортивной выдержкой, я только-только вставала на лыжи. Готовить на чужой кухне… открывать чужой холодильник… Я казалась себе бомжом, забравшимся на дачу в отсутствие хозяев. Антон не очень-то мог претендовать на роль хозяина: не ему принадлежит эта квартира, не на его деньги она и содержится. Он и сам-то не занимался своим жизнеобеспечением, а теперь к содержаниям его родителей втихомолку добавились и мы с Ильей. Вот уж точно: «Из России с любовью» – маленький подарок бюджету нашего венского торгпредства!

Прямо в ответ на мои мысли раздался междугородный звонок. Разумеется, из Австрии – наверное, любая мать на свете хоть в какой-то мере обладает телепатическими способностями! Слушая бодро-лживый рассказ Антона о том, как хорошо обстоят его дела, я поднялась и вышла из кухни. Я была бы рада если не провалиться сквозь землю, то на время выброситься в окно. Когда я вернулась, услышав, что разговор замолк, Антон продолжал стоять у телефона, крепко придавливая к рычагу трубку: он словно боялся, что из нее сейчас раздастся самый главный материнский вопрос.

Я заканчивала этот день на исходе сил. Коляску мы с собой не привезли (Антон сказал, что умрет от стыда, если я появлюсь на улице с таким допотопным экипажем, к тому же охромевшим на одно колесо), и я, пришибленная переездом, была лишена возможности хоть как-то отвести себе душу, бродя по аллеям парка. Весь день ушел на тупую рутину – обустройство нового быта, а вечером я стащила с кровати одеяло и подушку и легла на полу. Оказалось, что если лежать на одном конце одеяла, а накрываться другим, то получается нечто вроде спального мешка – тепло и довольно мягко. С этим я и заснула. Илья, имевший все права на кровать родителей Антона, возвышался надо мной, как памятник на пьедестале.

– Тебе не нужно ехать на занятия? – спросила я на следующее утро, видя, как Антон безо всякой спешки бродит по кухне и заваривает молотый кофе в кофейнике.

Он приподнял брови:

– Сегодня же воскресенье!

Для меня это слово уже почти ничего не значило – так, полузабытое понятие из прошлого. Благодаря ребенку я угодила совсем в другой мир, в тот, где календарь не был помечен светлыми днями отдыха и развлечений. Сегодняшний день оказался не похожим на предыдущие только тем, что в мою жизнь вкатилась приобретенная Антоном без моего участия новая коляска. Роскошной расцветки. Модной марки. С кучей каких-то наворотов и прибамбасов (на ручке даже висела хозяйственная сумка), но настолько же смехотворная в российских реалиях, как розовый фламинго в сибирской тайге. Колеса были маленькими и едва одолевали снег. Стенки были не слишком плотными и за милую душу пропускали любую влагу – приходилось накидывать на коляску специальный дождевик, и воздух с трудом попадал к ребенку через маленькое окошечко. Ручка находилась слишком низко (производители-китайцы не учитывали, что бывают на земле люди другого роста), и когда Антон решил прокатить Илью в новом экипаже, ему пришлось неловко сгибаться. Больше такие попытки не повторялись.

С понедельника жизнь немного вошла в свою колею. С утра Антон уехал на занятия, и я вздохнула спокойно, начиная мало-помалу осваиваться на новом месте. Когда же я почувствовала, что мой новый быт окончательно устаканился, наступила пятница. Целая неделя жизни словно растворилась, не дав мне времени опомниться, и только в последний ее день, гуляя со спящим Ильей, я смогла трезво взвесить плюсы и минусы своего нового положения.

Огромным плюсом был тот район, куда я попала. Вместо коптящих труб и унылых мостовых – картинно клонящиеся под снегом ветви кленов и чинные аллеи парка. Вокруг – ни одного испитого лица, а когда до тебя долетает чей-то разговор, то он не состоит из мата и плевков. От стоящих вдоль моего пути зданий не хочется тоскливо отводить глаза, напротив, подчас я специально останавливаюсь на них полюбоваться, и уж конечно, взгляд нигде не утыкается в беспросветные бетонные заборы. Я готова молиться даже на воздух, которым дышу, потому что с ним в легкие ребенка не летит заводская гарь.

Но на каждый большой плюс положен приличный минус: попав в это райское место, я полностью утратила звание человека самостоятельного. На квартире у Серафимы передо мной всегда стоял пусть жалкий, но выбор, в какую сторону шагнуть, а от какого пути отказаться. С той минуты как нас с Ильей стал обеспечивать Антон, каждый шаг подлежал согласованию. Разумеется, мне не было сказано об этом напрямую, но такой расклад просто подразумевался. Смешно подумать, но я даже в приступе отчаяния уже не имела права просто взять да и набрать мамин телефон! Сперва следовало произнести пароль: «Извини, ты не против, если я буду иногда звонить домой? Скажем, раз в две недели?» Конечно, Антон не отказывал, тем более что я просила лишь о насущных вещах, но необходимость каждое свое желание предварять словом «извини» вскоре стала доводить меня до белого каления: в конце концов, перед кем я была виновата?! Чтобы избежать новых просьб, я вынуждена была держаться строго в оговоренных рамках. Значит, если я сказала (немного не рассчитав растущих потребностей Ильи), что ребенку нужна одна большая упаковка памперсов в месяц, то должна умереть от усталости, но уложиться в регламент, иначе – снова проклятое «извини». У меня, конечно, оставалось какое-то количество собственных денег, но это был неприкосновенный стратегический запас – вдруг все же придется уезжать домой?

Единственное, на что я позволила себе потратиться (речь шла о моем личном удобстве и просить Антона было неуместно), – это на скат для коляски. Маленьким колесикам было страшно неудобно забираться по лестнице, а у меня не хватало сил два раза в день вносить ребенка в его экипаже вверх по ступенькам. Найдя в подвале слесаря, я попросила его соорудить нечто вроде рельсов, идущих от самого входа в парадное к лифту, и отдала ему последние свободные деньги с настоящей радостью: я заплатила за то, чтобы у меня не дрожали ноги и не отнималась спина. Но это был случайный маленький плюсик в рамках большого минуса.

Великим благом было наличие у Антона стиральной машины. Впервые бросив в нее пеленки и включив нужную программу, я вздохнула с таким облегчением, с которым, наверное, вздыхает каторжник, если его кандалы вдруг заменить простой веревкой. Теперь, когда стирка перестала съедать по нескольку часов жизни в день, я доходила до такой распущенности, что по десять, а то и по пятнадцать минут смотрела телевизор. А спать я ложилась уже не в половине второго ночи, а в самом начале первого.

Хорошим противовесом этому плюсу была необходимость по полной программе вести хозяйство. Но «à la guerre comme à la guerre!». Договор заключен, и отступать некуда. Обеды с обязательной варкой супов и рубкой салатов, генеральная уборка трехкомнатных хором, вечные тревоги по поводу того, все ли брюки и рубашки перестираны и переглажены… Когда я, взмокшая от усталости, лезла в кухне на табурет, чтобы развесить выстиранное белье, а Антон, удобно устроившись в кухонном уголке, лузгал семечки и рассказывал мне, чьей победой окончился КВН между химфаком и физфаком, мне до смерти хотелось оборвать бельевые веревки и обрушить груду мокрых пеленок ему на голову. А заодно с пеленками – и потолок, и крышу его высокомерного дома, и безучастное ночное небо. Потом я напоминала себе, чья квартира кормит меня и дает мне приют, и оборачивалась к своему покровителю с любезной маской на лице, не давая вырваться наружу ни единому слову из тех, что кипели в мыслях.

Несомненным и значительным плюсом было то, что с переездом к Антону закончилось мое одиночество. В каких бы отношениях ты с человеком ни был, вам все равно приходится разговаривать, а то я уже начала забывать, что такое язык. Кроме того, на новом месте я ощущала пусть тоненькую, но связь со всем остальным человечеством: Антон приносил новости из дома-муравейника, Антон болтал с друзьями по телефону… В парке мне было легко познакомиться с другими молодыми мамашами, я уже со многими раскланивалась, перебрасывалась парой слов или вместе толкала коляску по узеньким аллеям.

Минус к этому плюсу появился с неожиданной стороны. На следующий день после того, как мне установили скат для коляски, я подъезжала к дому, заранее радуясь тому, что коляска больше не будет отрывать мне руки. На скамейке перед подъездом сидела одинокая бабулька.

– Здравствуйте.

В качестве приветствия бабулька подняла указующий перст и навела его на скат:

– Вот это – ваша работа?

– Моя… То есть это слесарь…

– А по какому праву вы это сделали?!

Я была настолько ошарашена этим прокурорским тоном, что поначалу отвечала робко.

– Мне так удобно… завозить коляску…

– Вы в этом доме без году неделя – и свои порядки здесь устанавливаете?!

Теперь бабулька начала трястись от гнева, а я успела прийти в себя и собрать силы для обороны.

– В чем, собственно, дело?

– Да ваши железяки людям пройти не дают! Старые люди вынуждены бочком пробираться, чтобы только ей было удобно.

Я беспристрастно посмотрела на скат. По обеим его сторонам было добрых полметра для прохода.

– Здесь же достаточно места!

– Кому это достаточно?! Где достаточно?! Только въехала – и будет здесь что-то переделывать. Убирайте это все немедленно! Да я в милицию сейчас позвоню!

Последняя угроза окончательно уверила меня в том, что бабулька беснуется от собственного бессилия. Ведь она не хуже меня знает, что милиция, заваленная делами о заказных убийствах, откровенно посмеялась бы в ответ на предложение разобраться с несанкционированной установкой ската. Но откуда такая злоба? Из подъезда вышли две другие бабульки, первая с криком призвала их в свидетели, и против меня объединилась целая коалиция. Мне бы следовало, не реагируя, завозить коляску наверх и закрывать за собой дверь, но я стояла как загипнотизированная их ненавистью ко мне. Вот он, воспеваемый во всех печатных изданиях русский народ-богоносец, прокладка между Востоком и Западом, носитель какой-то там вселенской идеи! Что случилось с этими старыми женщинами? Настигшая их в юности война? Голодное десятилетие разрухи? Годы, убитые на стояние в очередях и на ожидание светлого будущего? Рухнувший во время перестройки привычный миропорядок? И вот – последняя капля: невесть откуда появляется неизвестно какая девчонка и без спроса меняет привычный облик их подъезда. Пожалуй, их можно понять, но вот смириться с ними, пожалуй, нельзя. К ярости всех присутствующих (которых было уже пятеро), я усмехнулась и молча повезла Илью наверх.

На следующий день я обнаружила, что одну из рельс пытались отодрать и даже немного расшатали. Но на этом атака бабушек захлебнулась, и в дальнейшем меня ждала лишь холодная война: на мои приветствия они отвечали демонстративным молчанием.

Плюс – на минус, плюс – на минус, плюс – на минус дает… «Плюс!» – от всей души хотелось бы сказать мне, тем более что к такому ответу подталкивала сама мелодика предложения. Но математика неумолима: получался минус. Даже такое огромное преимущество, как решившийся материальный вопрос, не могло перевесить омерзительное чувство зависимости от некогда близкого мне человека. А окончательно добивало меня то, что Антон никак не пытался перестроить наш вежливо-нейтральный стиль отношений. Наверное, наличие меня с Ильей в качестве иждивенцев и не более того его действительно устраивало: материальных затрат он не нес – все, как и прежде, оплачивали родители; совесть была спокойна; быт – полностью доверен женским рукам; образ жизни никак не изменился, разве что по выходным, перед тем как отправиться куда-нибудь с друзьями, Антон иногда выходил со мной на прогулку. Полагаю, что он это делал из тактических соображений: нельзя же полностью игнорировать живущее с тобой бок о бок человеческое существо!

За подсчетом плюсов и минусов я на время совершенно забыла об Илье, но это было естественно – ведь не вспоминает же раб-галерник о том, что он прикован к веслу, рано или поздно это весло становится частью его самого. Вспомнила же я о ребенке по довольно необычному поводу.

Я решила поздравить Антона с Двадцать третьим февраля. Я делала это скорее из чувства долга перед содержавшим меня человеком, чем из какого-либо другого чувства. Оба мы благополучно пропустили День святого Валентина – отмечать праздник влюбленных в нашем положении было как-то неуместно, – но мужской день не заметить было нельзя. Не имея личных средств, а стало быть, возможности купить подарок, я просто испекла роскошный торт «Наполеон» – Антон, как ребенок, был неравнодушен к сладкому. Я по всем правилам обмазала торт взбитой с сахаром сметаной и посыпала шоколадной крошкой, а из найденных в доме запасов вина приготовила коктейль. Края коктейльных рюмок я обмакнула в варенье, а затем – в сахар, чтобы получилась настоящая «ледяная» корочка. Поверх я насадила надрезанные ломтики лимона. Я расставила эти яства на каких-то явно дорогих столовых салфетках, найденных в кухонном шкафу, и зажгла свечи в старинных кованых подсвечниках. В небольшую вазочку я поставила ветки прихваченной морозом рябины.

Все получилось настолько красиво и вкусно, что я подумала: а не последняя ли, еще не вымершая от ледяного холода между нами толика любви влилась в приготовление этого праздничного ужина? Да и Антон воспринял мой сюрприз серьезнее, чем я предполагала. Какое-то время он даже не решался сесть за стол, со странным выражением посматривая на меня, словно я должна была произнести какие-то значительные слова. Интересно, что именно он желает от меня услышать при наших товарно-договорных отношениях? Я ляпнула что-то шаблонное и предложила садиться за трапезу.

Антон покорно опустился на стул, взял в руки чайную ложечку и вдруг снова поднял на меня глаза. Что в них было: ожидание, просьба, надежда? Я решила не разбираться и, встав к нему вполоборота, начала нарезать торт. Попутно я светским тоном расспрашивала, как отмечался праздник на факультете и что ему подарили однокурсницы. Оказалось, что в данный момент лифтовый холл университета содрогается от дискотеки, на которую Антон не пошел, чтобы побыть в этот вечер дома. В голове у меня мгновенно вспыхнул вопросительный знак – настолько непривычен был этот выбор. А продемонстрированный Антоном подарок однокурсниц не дал мне времени опомниться и сразил наповал: это был набор детской косметики: защитный крем, шампунь «без слез», увлажняющее масло…

– Откуда они узнали?!

Теперь Антон посмотрел на меня в недоумении:

– Я сам рассказал.

– Зачем?

– Мне было приятно…

Я решила промолчать, чтобы не спрашивать почему. Тут Антон что-то вспомнил и, смущенно улыбаясь, полез в сумку. Он достал роскошное красно-зеленое манго.

– А это – Илюшке. У него ведь тоже праздник!

Да, с таким же успехом мне, никогда не ездившей верхом, могли бы вручить на Восьмое марта скаковую лошадь.

– Ребенку пора вводить прикорм! – с категоричностью дилетанта заявил Антон.

Я фыркнула от смеха, готовясь с максимальной деликатностью объяснить, какой это полный бред начинать прикорм с экзотического фрукта, когда ребенку не исполнилось и четырех месяцев. Нет, подождите… Какое сегодня число?

Двадцать третье февраля. И если бы не Антон, я бы и не вспомнила, что сегодня ребенку исполняется ровно четыре месяца: с момента родов в моем представлении о времени произошел какой-то странный разлом. С одной стороны, мне казалось, что успели черепашьим шагом проползти годы, но, с другой стороны, я продолжала не верить в происходящее и считать, что время попросту остановилось и тешится моей беспомощностью, а часы вновь затикают тогда, когда у меня на руках не будет ребенка. Не будет ребенка… Но как это произойдет? Кто меня от него избавит? После того единственного нечеловеческого порыва, когда я всерьез готовилась убить Илью, я старалась относиться к нему со всей доступной мне заботливостью и осторожностью. Я страшилась перегреть его и переохладить, я еще ни разу не доверила его чужим рукам, я оставляла его без присмотра лишь под надежной защитой квартиры, да и то на какие-то полчаса во время сна, пока я галопом носилась по магазинам. И все же подсознательно я не ощущала ребенка частью своей жизни. Это то, что должно пройти. И пройдет. И тогда я снова стану человеком.

Я воспринимала события так, как если бы однажды пошла погулять в лес и наткнулась на беспомощное живое существо, умиравшее без пищи, воды и ухода. Я отнесла его в лесную сторожку, выходила и выкормила, но при этом так и осталась в лесу, за пределами большого мира, работы, друзей, развлечений. И любви.

Наука и искусство, труд и спорт, восторг от близости с любимым и счастье общаться с себе подобными – все, что было мне доступно как человеку, пришлось принести в жертву одной спасенной жизни. Жизни, которая непонятно кому и зачем нужна.

Все прошедшие месяцы я честно пыталась найти хоть сколько-нибудь радости в своем новом существовании. Поначалу ребенок был трогателен полной беспомощностью и незащищенностью. Это тельце, которое живет и дышит лишь благодаря тебе… Я вспомнила, как опускала его в ванну, когда ему была неделя от роду: раздутый вширь животик с несуразными, подергивающимися отростками рук и ног, запрокинутая, слишком тяжелая для него голова, глаза, которые ровным счетом ничего не понимают… И тут же меня захлестывало другое воспоминание: дремучая, беспросветная усталость, тупая от сонливости голова, затекшая спина, а я, покорно согнувшись, промываю каждую складочку, разжимаю даже стиснутые кулачки, потому что грязь ухитрилась забиться даже туда.

…Утром он лежит у груди, ему уже месяца три. Это милые, тихие минуты – ребенок уже улыбается и, перед тем как взять сосок, радостно раскрывает беззубый рот. Но едва я начинаю его перепеленывать после еды, как мое умиротворение рушится от одной-единственной мысли: уже закончилась очередная пачка памперсов – предстоит новый расход, а от всех моих сбережений осталось долларов триста…

…Я делаю ребенку массаж, и все то время, что я поглаживаю его и разминаю, Илья держит рот приоткрытым в полном восторге. Руки по очереди – вверх и вниз, ножки согнуть и – «велосипедик». Я мягко вожу рукой по животу по часовой стрелке – именно так лежит кишечник. Теперь «полетаем», лежа животом на моей руке, теперь, уцепившись за мои пальцы, подтянемся из положения лежа. Все так весело и славно! Но когда Илья лежит на животе, расслабленно отвернув головку в сторону, а я массирую ему спинку, то меня неизбежно подкашивает картина из прошлого: это Антон умелыми и ласковыми руками гладит и разогревает мою кожу перед тем, как проминать мышцы, а я блаженно мурлыкаю, думая, какое это счастье – быть в его руках…

Быть в его руках. Чего бы я только за это не отдала! Но ведь не смогла же я отдать за это ребенка… А теперь даже такая жертва была бы напрасной: те нити души, что некогда привязывали нас друг к другу, безнадежно спутаны в неопрятный клубок, как это бывает у плохой хозяйки в шкатулке с рукоделием. И если потянуть за одну из них, то ничто не отзовется, только клубок затянется еще туже.

Я почувствовала в горле резь и жжение и опустила взгляд в тарелку, чтобы не показывать Антону слезную пелену в глазах. Тем не менее я чувствовала, что он смотрит на меня, настойчиво и даже просительно. Чуть ли не умоляюще. Где-то на краю сознания колыхнулась мысль о том, что его сводившая меня с ума холодность могла быть элементарной реакцией на то, как озлобленно я его встретила в первый день, а ведь в этот день он впервые пришел мне на помощь. Еще давно, в горах, я поняла, что Антон все чувствует тоньше, чем кажется. Почему же, глядя на его спокойное лицо, я так уверена в покое душевном? Сегодня двадцать третье февраля, зима на исходе, так не пришла ли пора разбивать наш вселенский лед? Мы ведь можем сделать это легко, как в детстве, когда стоило лишь ударить каблуком по замерзшей лужице…

Я взяла себя в руки и вскинула голову с пересохшими слезами. Мне показалось, что Антон чуть подался вперед, но, встретившись со мной взглядом, он поспешно откинулся на спинку стула, словно его обдало ледяным порывом ветра. Светским тоном я спросила, не хочет ли он еще добавки, и он обреченно покачал головой. Я стала убирать со стола грязные тарелки, а Антон потянулся к своей недопитой чашке и начал медленно прихлебывать остывший чай.

XVIII

В качестве подарка на Восьмое марта на меня обрушился грипп. На следующий день к моменту возвращения Антона с занятий я меняла Илье памперс, не нагнувшись, как обычно, над ребенком, а обессиленно лежа рядом с ним. Весь пол был завален снятой после прогулки одеждой, которую я была не в состоянии уложить в шкаф. Грязные тряпочки, на которые Илья срыгнул, тоже валялись рядом. Дойти до ванной, чтобы подмыть ребенка, я уже не могла, и одна из тряпок благоухала еще и оттого, что ей подтерли детскую попу. Надо всем этим великолепием возвышался полученный мной вчера букет бордовых роз.

Антон увидел происходящее еще из коридора и быстрым шагом пошел в нашу комнату. Однако он замер, не входя, на уровне дверного проема, словно здесь пролегала незримая граница наших параллельных миров. Мы обменялись приветствиями: он – мрачноватым, я – полумертвым. После чего, даже не спросив, чем он может мне помочь, Антон отправился на кухню, прикрыл за собой дверь, и вскоре я услышала приглушенный разговор по телефону. Это продолжалось долго. Все то время, что длилась беседа, я надеялась на то, что она вот-вот закончится и я попрошу Антона сходить в аптеку. Но конца трепотне не предвиделось, и в какой-то момент моя расплющенная болезненной тяжестью голова всерьез выдавила мысль о том, что с Москвой пора прощаться. Я стала чужой для этого города в тот момент, когда стала чужой для Антона. И к чему было столько месяцев хранить иллюзии?

– Я звонил бабушке, – сообщил Антон, выходя из кухни, – она сейчас приедет и поможет.

После поданной Антоном таблетки, когда отступил мутящий сознание жар, я получила возможность немного поразмышлять.

У меня никогда не было бабушки, и ее роль в воспитании ребенка я представляла себе еще более смутно, чем роль отца. От одноклассников я знала, что бабушки кормят их обедом после школы, водят в секции и кружки, вместе делают уроки, вывозят летом на дачу – короче, занимаются тем же, чем занимались бы матери, не проводи они весь день на работе. Но если при слове «отец» меня всегда пронизывала неприязнь (человек, едва не испортивший маме жизнь!), то со словом «бабушка» у меня не было ровным счетом никаких ассоциаций – ни плохих, ни хороших. Нет, вру, ассоциация нашлась! Не кто иной, как бабушка, воспитывала Лермонтова, моего любимого поэта. А Пушкина воспитывала старенькая няня… Видимо, в преклонном возрасте заложен большой потенциал!

Лежа в ожидании, я попыталась себе представить, что за человек едущая ко мне на помощь Мария Георгиевна. У меня были все причины заочно уважать ее – судя по рассказам Антона, его бабушка принадлежала как раз к тому типу людей, про которых сказано: «Богатыри, не мы!» И доля ей досталась, как и положено, хуже некуда: молодость пришлась на жесточайшую в мире войну. К сорок первому году Мария Георгиевна как раз успела выучиться на медсестру и тут же попала на фронт. Для нее в отличие от многих все четыре военных года были непрекращающимся апокалипсисом в полевом лазарете. Она успела родить и потерять двоих детей (отец и дядя Антона появились на свет уже после войны), а ее муж, главный врач того же лазарета, счастливо переживший войну вместе с ней, нелепо погиб в пятидесятом году, купаясь летом в речке. Мария Георгиевна не только в одиночку вырастила сыновей (теперь-то я понимала, что это значит!), но и дала им высшее образование. На своей же личной жизни она при этом поставила крест – так и осталась незамужней, так и проработала всю жизнь медсестрой, хотя мечтала после войны выучиться на врача. Правда, к пенсии она дослужилась до звания старшей сестры в своей больнице.

Словом, «гвозди бы делать из этих людей…». Но все же: что она за человек? Я решила прислушаться к тому, что говорит мне ее имя. Я всегда считала, что имена могут многое сказать о человеке. Например, Антон не мог бы носить никакое другое имя, кроме своего собственного: ни одного резкого звука, спокойно уравновешено двумя «н» и весомо со своим ударением на последнем слоге. Точка опоры – «т» вносит приятную простоту. Звук «а» так и навевает ассоциацию с красным цветом (вспомнить только Антонов румянец!). И конечно, оно радостно: «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку!» Словом, все Антоновы качества в нем – налицо.

Или взять мою маму – Виктория. Редкое и благородное имя. Довольно твердое, но твердость и приводит к победе, а разве мама не победила свои жизненные обстоятельства? К тому же твердость этого имени не пугающая: начальное «ви» звучит свежо и молодо.

А скажем, имя булгаковской Маргариты с первого появления этой героини в романе показалось мне идеально подходящим для ведьмы. Роскошное, словно длинное ожерелье, на которое нанизаны крупные самоцветы, но, Боже мой, как пугающ их блеск! «М», «г», двойное «р» – здесь есть от чего оробеть, но зато как сияет тройное «а»! Да, с таким именем легко пуститься в ночной полет на шабаш.

Мария… Тут было над чем подумать. Хоть Пушкин в «Полтаве» и говорил про «имя нежное Марии», но, по мне, уж чем от него не веяло, так это нежностью. Мне чудилась в этом имени необузданность, дикая воля, стихийный порыв. Степь, по которой носится ветер, пригибая траву к земле… Голова опять начала наполняться болезненным жаром, но напоследок я подумала, что если бы бабушку Антона звали, скажем, Валентиной, я бы ничуть не волновалась ее приезду. А сейчас болезнь усугублялась неосознанной тревогой.

Я заснула, но сон не принес облегчения: очень скоро меня разбудил Антон, принесший Илью для кормления. Едва соображая, что происходит, я приложила его к груди и вновь закрыла глаза. Как тяжело! Господи, как тяжело!

– Почему она кормит без марлевой повязки? – услышала я незнакомый строгий голос в коридоре.

– А зачем? – Это спрашивал уже Антон.

– Она же заразит ребенка! Если уже не заразила… Надо держать их в разных комнатах, а ребенка перевести на искусственное питание.

Мое полубессознательное состояние мигом прошло, как если бы мне дали нюхнуть нашатырного спирта. Забрать от меня Илью? Кормить его искусственно? И это при том, что все книги и журналы в один голос твердят о колоссальных преимуществах грудного молока! При том, что кормление грудью – самая большая, если не единственная моя радость при уходе за ребенком!

– Нет! – твердо сказала я неизвестному злоумышленнику.

Это были первые мои слова, обращенные к Марии Георгиевне.

Бабушка Антона решила промолчать, но увела внука на кухню и что-то долго ему внушала за закрытой дверью. Прислушиваться не имело смыла – стены в комнатах были толстыми. Когда они вернулись, Антон нерешительно подсел ко мне на кровать и сказал:

– Инка, послушай, бабушка – медик, она знает, что говорит. Искусственное питание ничем не хуже – сейчас такие технологии! Вы просто побудете в разных комнатах, пока ты не поправишься, и бабушка будет ухаживать за ним сама. Ты не бойся: она же двоих детей вырастила, да еще меня. – Антон смущенно улыбнулся. – А через недельку…

– Через недельку у меня пропадет молоко.

– Это не страшно! – Тут в комнату вошла уже сама Мария Георгиевна. – Сейчас такая плохая экология, а вы, современные, едите одни чипсы со сникерсами, так что в молоке у вас ничего полезного нет. Уж лучше кормить ребенка смесями – туда-то кладут все нужные витамины.

Думаю, что если бы Мария Георгиевна нарочно захотела восстановить меня против себя, она не нашла бы для этого лучших слов. Но я промолчала в ответ, собирая силы для решающей акции протеста. Бабушка Антона восприняла мое молчание как нерешительное согласие.

– Давай-ка я его возьму, а ты лежи, поправляйся. И не волнуйся: я его обихожу лучшим образом – по всей науке.

Она протянула руки к ребенку.

Я тут же накрыла Илью краем своего одеяла, обняла поверх рукой и прижала к себе. Пусть попробуют отобрать! Родившаяся в роддоме ненависть к нашей медицине (ведь за Ильей собирались ухаживать по всей науке!) взмыла в душе и помогла мне обрести злые черные крылья. Болезнь оказалась отброшена – я была готова к борьбе. К вечной материнской борьбе за благополучие своего ребенка. Если бы потребовалось, я бы зубами вцепилась в сухую морщинистую руку, тянувшуюся отнять у меня Илью.

Глаза я закрыла – мне не хотелось смотреть на своих врагов, а каждый их маневр я и так ощутила бы внутренним чутьем. Не знаю, какими взглядами обменивались надо мной Антон и Мария Георгиевна, но немного погодя они ушли. Я с облегчением провалилась в свою болезнь.

Остаток этого дня так и прошел – в провалах и мучительных выползаниях из провалов. Выбираться в жизнь приходилось тогда, когда Илья беспокоился от голода. Все время, пока он бодрствовал, я проводила в почти бессознательном состоянии, следя лишь за тем, чтобы ребенок не свалился с кровати. В какой-то момент я нашла в себе силы, добралась до упаковки с памперсами, вытряхнула их и отдала Илье плотный, весело шуршащий пакет. Он стал играть им, как котенок, лежа на спине, крепко стиснув полиэтилен ручками и шумно колотя по нему ногами. Когда ему надоедало шуметь пакетом, он барахтался вокруг меня, теребил мои руки, одежду, лицо, дергал за волосы. Примерно через час такой возни Илью одолевал сон. Тогда позволяла себе отключиться и я. Бороться с болезнью приходилось в одиночку: Мария Георгиевна проводила время на кухне в разговорах с Антоном. Видимо, бабушка в красках расписывала, каким идиотизмом с его стороны было связаться с провинциалкой. Один раз она зашла и предложила погулять с Ильей. Я была уверена, что под предлогом прогулки она увезет его от меня, и со всей возможной твердостью пробормотала, что никому не отдам ребенка. После зашел Антон и сказал, что я веду себя неразумно. Я швырнула в него подушкой, которая, не долетев, упала на полдороге. Тогда меня оставили в покое до утра.

Утром я почувствовала себя немного лучше. Отчасти потому, что в момент моего пробуждения квартира была безмолвна. Значит, страшная бабушка уехала и очередная опасность миновала, словно закончился ночной кошмар…

Выпив аспирин и окончательно окрепнув духом, я пошла на кухню и поняла, что страшный сон смешался с действительностью, совсем как в фильме «Кошмар на улице Вязов». Мария Георгиевна сидела на стуле и покачивала Илью на руках.

– Отдайте! – сказала я с ненавистью к захватчикам.

Она испуганно обернулась, и мне стало если не стыдно, то неловко. Нет, эта старая женщина не могла быть врагом, должно быть, я обозналась. Она смотрела так растерянно и жалко, словно это я хотела отнять ее ребенка, а не она – моего. Меня поразили очень правильные черты ее лица, более тонкие, чем у Антона, в чем-то даже аристократические; обезобразить их не смогла и старость. Вчера я не успела ее рассмотреть, и сейчас неожиданно благородный облик противника привел меня в замешательство. Вдобавок она носила очки. И эти очки были точно такой же формы, что и у моей мамы. Я почувствовала, что растеряла всю свою ненависть – главное, если не единственное мое оружие.

…Мама ходила в очках не всегда, она надевала их только во время чтения. И больше всего я любила смотреть на нее именно в эти минуты, когда мама, неизменно стойкая и жизнерадостная, начинала казаться такой трогательно слабой от своей дальнозоркости. И мама всегда так бережно прикасалась к книгам…

Мама в очках с книгой в руках, женщина в тех же самых очках с ребенком на руках… В сознании что-то столкнулось и наложилось друг на друга. Теперь Мария Георгиевна не могла быть моим врагом.

Она безропотно протянула мне ребенка и одновременно с ним – марлевую повязку, которой врачи закрывают нос и рот. Говорила она вежливо, с оттенком извинения в голосе.

– Вот, надень, пожалуйста, – грипп передается воздушно-капельным путем…

Я не стала возражать. Но меня очень удивил этот резкий переход от командирского тона к полному смирению.

Последующую неделю, пока я окончательно не встала на ноги, Мария Георгиевна вела себя безупречно. Она проверяла мою температуру и давала таблетки. Она предупреждала о возможных осложнениях после гриппа и рассказывала, как их избежать. Она готовила еду и меняла Илье подгузники. Она без конца проветривала комнаты и вывозила Илью гулять. Она постоянно держала его на руках, принося мне только для кормления. Впервые за все время, прошедшее после родов, я получила отпуск – отпуск от ребенка.

Теперь, когда я занималась им не целый день без перерыва, а в общей сложности несколько часов, я впервые начала получать от общения с ребенком радость. Я даже успевала по нему соскучиться и, лежа в ожидании Ильи, вспоминала все милое и забавное, что происходило с ним в эти месяцы, но оставалось неоцененным из-за постоянной, тяжелой усталости.

…Когда ему было месяца два, он неотрывно смотрел на горящую лампу. Я даже переложила его в кроватке так, чтобы свет не испортил ребенку глаза, но Илья упорно таращился на любой осветительный прибор, что попадал в поле его зрения. Почему его так притягивал яркий свет? А почему взрослых людей так манят огни большого города?..

…В этом же возрасте он спал с поднятыми кверху руками – меня всегда смешила эта поза сдающегося солдата. А когда я клала его, распеленутого, на диван, ручки и ножки дергались так, словно их хозяин пытался сбежать с несуществующего поля боя на все четыре стороны сразу…

…Примерно к трем месяцам на темени у него протерлась лысинка. Прибавьте к этому страшную сосредоточенность во время сна – и получится маленький мудрец, решающий после обильного молочного обеда все мировые проблемы сразу…

…Тогда же он стал агукать. Раньше я думала, что этот звук, произносимый младенцами в книжках, настолько же условен, насколько условно «гав» из уст собаки. Но у Ильи выходило настоящее «агу», правда, с невнятным гортанным «г». Месяцем позже к этому добавились совершенно невообразимые звукосочетания типа «бгдых», «агхым», «абдых». Однажды в то время я увидела на полке магазина минеральную воду «Архыз» с изображением Кавказских гор на этикетке и задалась вопросом: а не повлияло ли место зачатия Ильи на его лингвистические способности? Что, если он пытается заговорить со мной на кабардинском или балкарском языках?..

…Сейчас, ближе к пяти месяцам, он научился по-настоящему – по-детски – заливисто смеяться. В ванне он устраивал сущее цунами, изо всех сил колотя по воде руками и ногами – теперь Илья уже умел ими управлять. А когда его клали рядом со мной перед кормлением, он точно так же изо всех сил улыбался мне, во всю ширь открывая рот. Я целовала его и с наслаждением принюхивалась к его волосам…

– А почему ты его не взвешиваешь до и после кормления? – спросила Мария Георгиевна. В ее тоне снова отчетливо проступила строгость.

Я не делала этого по двум причинам: во-первых, у меня не было весов, а во-вторых, я не видела в этом необходимости. Илья спокойно спал восемь ночных часов, а днем выдерживал четкие четырехчасовые промежутки между едой.

– Откуда ты знаешь, хватает ему молока или нет?

– Я же вижу.

– Интересно, что ты можешь видеть?!

Последняя фраза была произнесена с раздражением. Как только я выздоровела, Мария Георгиевна круто изменила свою линию поведения. Она стала такой же, как и при нашем первом знакомстве, – строгость, приказной тон. Более того, привыкнув за неделю распоряжаться домашними делами, бабушка Антона не желала вновь уступать мне эту привилегию. Правда, всю черную работу выполняла я, но только по ее указанию: «Тебе обед не пора готовить?», «Интересно, когда ты собираешься убираться?», «Сейчас придет Антон – давай накрывай на стол!»

Все чаще и чаще я скрипела зубами. Разумеется, я и раньше делала всю работу по хозяйству, но при этом грамотно распределяла свои силы: что-то нужно закончить прямо сейчас, а что-то можно отложить до завтра (или до послезавтра). Что-то я на последнем издыхании доделаю сегодня вечером, а за что-то без зазрения совести возьмусь через неделю. В общем, я действовала как опытная лошадь, везущая телегу по неровной дороге: перед подъемом надо приналечь, на спуске притормозить… Главное, чтобы возница не понукал и не мешал мне беречь силы в долгом пути! При этом условии я справлюсь с грузом и не издохну раньше времени. Но теперь я постоянно слышала над головой свист кнута…

«Что со стиркой? У ребенка нет уже ни одного чистого комбинезончика!»

А это было уже настоящим наказанием. Первое, что сделала Мария Георгиевна, став во главе нашего хозяйства, – это запретила мне включать стиральную машину. Сражая меня наповал своим медицинским авторитетом, она внушила, что в стиральной машине вещи недостаточно отстирываются и плохо прополаскиваются, а для детской кожи нет ничего губительнее, чем остатки порошка на белье. Она рассказала душераздирающие истории об аллергиях. Она безапелляционно заявила, что памперсы – это прямой путь к бесплодию (особенно вредно пользоваться памперсами ночью, когда ребенок проводит в них много часов подряд, надевать их допустимо лишь на время прогулок). В результате количество стирки увеличилось раз в пять, объем моего труда – раз в десять, а нервотрепка… Нет, я не хочу даже подсчитывать эти разы! Скажу одно: меня начинало трясти при виде собственного ребенка. Утром, вместо того чтобы с нежностью приложить его к груди и радоваться его широкой улыбке, я со стоном сдергивала с него насквозь мокрые тряпки, тащила в ванную обмывать, а потом тыкала ему в рот соском с одной-единственной мыслью: стирки прибавилось! Вновь, как и в самое тяжелое время – сразу после рождения Ильи, – я проводила по полдня, согнувшись над ванной – то самое время, что я могла бы провести с ребенком. Что при этом происходило с Ильей?

– Иди-иди, занимайся делами, я за ним погляжу.

И я уходила – стирать, гладить (за этим Мария Георгиевна следила очень строго!), готовить, мыть полы, вытирать пыль, перемывать посуду. При этом я каждый раз уходила от ребенка, уходила, сама того не желая, но боясь сказать хоть слово поперек. Ведь я была так обязана этой женщине!

– Иди скорее в магазин, а то на ужин ничего нет. А мы с Ильей погуляем пока, да, Илюша?

И Илья счастливо улыбался в ответ на воркование прабабушки. А я безмолвно, как автомат, брала сумку, опускала туда кошелек и поворачивалась к дверям.

«Может быть, завтра она уедет?»

Но каждое завтра заставало Марию Георгиевну в нашей квартире во все более бодром и боевом расположении духа. Несколько раз я намекала на то, что уже окончательно поправилась, но на бабушку это не производило ни малейшего впечатления. Антон, по-видимому, был только рад ее присутствию в доме, равно как и тому, что мы с Марией Георгиевной хозяйничаем и ухаживаем за ребенком в полном согласии друг с другом. Я же не делилась с ним своими бедами, как не делилась вообще никакими мыслями и переживаниями. Если я о чем-то и заговаривала, то это была проблема, связанная с хозяйством, или вопрос об университетской жизни. Зато Мария Георгиевна без конца болтала с внуком, особенно вечерами, когда я уходила спать. Меня она обычно провожала словами:

– Завтра утром перегладь-ка пораньше Илюшины вещички, а то мне надеть на него уже просто нечего…

XIX

Мария Георгиевна командовала нашим хозяйством уже целые три недели, когда я наконец открыла для себя одну простую истину. Она открылась мне тогда, когда я с тупым автоматизмом водила пеленкой взад и вперед по воде, вымывая из нее последние остатки порошка, в то время как рядом стояла отключенная стиральная машина. Состояла истина в следующем: чтобы испытать все прелести рабства, совершенно не обязательно попадать в плен к древним римлянам или становиться негром на хлопковых плантациях американского Юга – достаточно просто родить ребенка.

При этом я не могу сказать, что Мария Георгиевна относилась ко мне плохо: она ни разу не попрекнула меня куском хлеба, ни разу не сказала мне что-либо уничижительное (а повод у нее, согласитесь, был), ни разу даже не повысила голоса. Но при этом она по-настоящему задавила меня. Задавила своим возрастом, своим медицинским авторитетом, своим родством с Антоном. Все, что она говорила, a priori считалось истиной в последней инстанции, а я, молодая, неопытная, незнающая, должна была безмолвно и незамедлительно повиноваться.

«Подай, принеси, убери, насыпь, налей, отрежь, замочи, простирни, найди, забери обратно…» Я уже и забыла, что при обращении ко мне может присутствовать какое-либо наклонение, кроме повелительного. Хотя нет, вру, оно чередовалось с вопросительным: «Ну что ты копаешься? Ты где была? Неужели так долго можно гулять по магазинам?»

Нет, Мария Георгиевна была так беспощадно требовательна не ради себя самой. Боже упаси! Она гоняла меня и в хвост и в гриву ради моего же ребенка. «Собирай его скорее, сейчас на улицу пойдем!», «Он же мокрый! Почему ты не подойдешь и не проверишь ему подгузник?», «Ты подумала о том, в чем он будет гулять весной? Апрель уже на носу!» Но в результате этого «ухода по всем правилам» та нежность к ребенку, что пришла ко мне во время болезни, за последние две недели выветрилась начисто. Попробуй кого-то любить, если занимаешь при этом ком-то должность обслуживающего механизма!

«Вымой, оботри, кремом смазать не забудь!»

Я и так об этом не забыла бы. А если бы и забыла, то несмазанность кремом вряд ли была бы для Ильи так пагубна, как мое устало-раздраженное с ним обращение. Ребенок по привычке широко распахивал передо мной улыбку, а я нервно поджимала губы и без малейшего теплого чувства натягивала на него комбинезончики и рубашонки, всей спиной чувствуя строгий проверяющий взгляд Марии Георгиевны. Как только я заканчивала кормить и переодевать Илью, прабабушка немедленно забирала его у меня и увозила гулять, предварительно перечислив список ожидающих меня домашних дел и инструкции по их выполнению.

Даже танцев с ребенком – единственной светлой, медовой струйки в моей большой бочке дегтя – я оказалась лишена. Мария Георгиевна неумолимо заявила, что с ребенком нужно гулять как можно больше («А то сейчас рахит у каждого второго!»), а мои тридцать-сорок минут танца неизбежно отнимут у Ильи тридцать-сорок минут спасительной солнечной радиации. Кстати, от прогулок я была почти отстранена – ведь дома столько стирки! Не будет же старая женщина гнуться над ванной с бельем!

В итоге я оказалась на положении раба, поставленного господином обслуживать некий источник – прочищать его русло, укреплять берега, – но не имеющего возможности из этого источника напиться. Право общаться с ребенком было предоставлено самой Марии Георгиевне и, разумеется, Антону (который, впрочем, этим правом не часто пользовался) – любящим и мудрым воспитателям. А я оставалась просто матерью. Что такое мать? Это…

– Давай корми его скорее! Разве не видишь, что он беспокоится?

Иногда я подумывала о том, что слово «мать» явно принадлежит ко второсортным в языке, не зря же его так часто используют в ругательствах.

В один из дней на исходе марта Мария Георгиевна неожиданно отменила прогулку с Ильей. Я к тому времени была уже настолько отстранена от ребенка, что даже не заметила, что тот все утро был необычно вялым и плаксивым и не слезал с рук. К вечеру Илья загорелся от высокой температуры и казался совершенно обессиленным. Он попискивал – как постанывал, и я прижимала его к себе в полной прострации: что же теперь делать?

– Вызывай врача! – велела Мария Георгиевна.

Я подавленно объяснила, что у Ильи нет страхового полиса, поскольку он нигде не прописан. Почему? Да потому что прописки нет и у меня. Вопреки моим ожиданиям Мария Георгиевна не стала возмущаться моей неосмотрительностью (оставить ребенка безо всякого медицинского наблюдения!), а решительно свела брови: надо действовать!

– Вызывай «скорую» – они осмотрят и без полиса.

«Скорая» констатировала грипп – видимо, я все-таки заразила Илью, и сейчас закончился инкубационный период болезни. Они велели мне сделать ему прохладную клизму с таблеткой анальгина, а в ответ на мою испуганную реакцию: «Как же так? Ведь анальгин запрещен во всем мире как вредное лекарство!» – посмеялись и уехали. Мария Георгиевна строго сказала, что надо выполнять все указания врачей, а современные журналы (откуда я почерпнула сведения о вредности анальгина) ничего не понимают в медицине. Но я, в свою очередь, помнила, что современные журналы часто обвиняют наших врачей в отставании от всего прогрессивного человечества. Разрешить наш спор призван был доктор Спок, но тот уклонился от прямого ответа, посоветовав нам препарат, который встречался исключительно в американских аптеках. Тогда я раздела Илью и стала обтирать его прохладным влажным полотенцем (против этого не возражали ни Спок, ни журналы), но Мария Георгиевна закричала, что я обеспечу ребенку воспаление легких. Услышав крики, к нам заглянул Антон, но тут же в испуге отпрянул назад в коридор. В итоге примерно через час Илья, которому ничуть не полегчало, лежал у меня на руках, пылая всем своим маленьким тельцем, а мы с Марией Георгиевной дружно рыдали, ненавидя друг друга и от всей души желая помочь ребенку.

– У него могут начаться судороги, – сказала Мария Георгиевна, вытирая глаза и беря себя в руки.

На этом я сдалась. Проклиная себя за то, что делаю, я растворила таблетку анальгина в прохладной воде и стала втягивать эту смесь носиком клизмы. Мне казалось, что я готовлю яд для того, чтобы отравить собственного ребенка. Но минут через пятнадцать после процедуры жар у Ильи явно начал спадать. Пунцовые щеки посветлели до нормального розового оттенка, он перестал постанывать, и было видно, что вместо болезненно-дремотного состояния к нему пришел настоящий сон. Мы с Марией Георгиевной сидели возле кровати как прикованные и неотрывно наблюдали за тем, как он дышит. Шел второй час ночи, и Антон давно уже спал, даже не заглянув к нам напоследок. Мне казалось, что весь вечер он прямо-таки боялся приближаться к нашей комнате, словно в ней шла война и его могло ненароком задеть шальным снарядом.

Обе мы не ужинали, и, когда страх за ребенка немного отступил, я начала испытывать зверский голод. Оставив Марию Георгиевну на боевом посту, я на скорую руку нажарила картошки и принесла в комнату две тарелки. Мне почему-то вспомнилось, как во времена крестовых походов воюющие стороны объявляли перемирие в дни религиозных праздников.

Мария Георгиевна приняла от меня еду молча. Ела она медленно, с тяжелым, страдальческим выражением на лице. Как и при первом нашем знакомстве, я невольно засмотрелась на нее: правильные черты лица были еще больше облагорожены душевной мукой. Она, несомненно, очень любила Илью.

«Подумай о том, какой он маленький и как он от тебя зависит», – сказала она мне однажды. Сейчас я впервые прочувствовала эти слова. И подумала, как странно, что заученный в школе на уроках математики постулат «Друг моего друга – мой друг» бывает так противоестественно исковеркан жизнью. Почему двое людей, любящих одно и то же существо, используют его как баррикаду для ведения непримиримых боев? Как его одеть? Когда накормить? Чем и в чем стирать его вещи? Нас с Марией Георгиевной стравливала любая мелочь, и ее неизменные победы вместе с моими проглоченными поражениями все больше и больше укрепляли стену нашей взаимной неприязни. Интересно, что чувствовал Илья, каждый раз оказываясь под перекрестным обстрелом, от которого сбежал даже Антон?

– Не могу я видеть, как дети болеют, – вдруг произнесла Мария Георгиевна. – И так двоих уже потеряла.

Я взглянула на нее, но она смотрела в тарелку глубоким и тоскливым взглядом, словно в золотистых ломтиках была заключена какая-то горькая тайна.

– В войну мы картофельную шелуху ели на касторовом масле… Витаминов не было совсем, луковку хотелось просто до слез… Какой уж тут иммунитет – от любой болячки…

Она резко поднялась, вскинула голову, сжала губы и быстро вышла из комнаты.

На следующий день Мария Георгиевна достала для Ильи справку о прописке. При этом реально он продолжал оставаться нигде не прописанным, просто…

– В нашем РЭУ мне пошли навстречу.

Я, полумертвая от бессонной ночи, слабо рассмеялась и не стала спрашивать, какая именно сумма вызвала такую благосклонность.

Теперь можно было оформлять для Ильи медицинский полис. Когда я наконец принесла домой заветную бумажку, Мария Георгиевна вздохнула, как человек, увидевший свет в конце туннеля.

– Спасибо вам! – сказала я с искренним чувством, глядя ей в Глаза.

Мария Георгиевна молча отвернулась к плите и немного погодя произнесла прежним суровым тоном:

– Поскорее вызывай врача!

Пришел врач, было выписано лекарство, и после многочисленных волнений и расспросов (в английской аннотации к препарату была написана одна доза, а в русском переводе – другая) Илью наконец-то начали полноценно лечить. Поправился он на удивление быстро – гораздо быстрее меня, – и я не могла не впечатлиться тем, какие мощные механизмы поддержания жизни заложены в организме младенца. Однажды я читала о том, что во время страшного землетрясения в Мехико спасатели нашли под развалами живого новорожденного, пролежавшего там неделю. Взрослые люди вокруг него погибли несколькими днями раньше от отсутствия воды. Тогда я отнеслась к этой информации как к обычной газетной утке. Сейчас я ни секунды не сомневалась, что именно так оно и было: несомненно, младенец – это инстинкт самосохранения в чистом виде.

Должно быть, сейчас около четырех часов утра – я знала это по приглушенному шуму машины, вывозившей мусор у нас со двора. Незадолго до этого, впервые за несколько часов, я почувствовала, что проваливаюсь в сонную черноту, в голове рождалась бессвязица из слов, перед глазами всплывали какие-то фантастические картины, но затем их как ветром сдуло, и я вновь оказалась наедине с медленно светлеющим окном. Время, отпущенное мне на отдых, улетучивалось быстрее, чем капля воды на раскаленной сковородке.

За предшествовавший этой бессоннице день я покорно переделала все, чего требовал уход за ребенком «по правилам» – правилам Марии Георгиевны. Я успела множество раз испытать унижение от бесконечных суровых «вытри», «застирай», «подай». А результат моих стараний – здоровый и веселый ребенок – проводил весь день на руках у прабабушки, неохотно предоставляясь мне на время кормления. Словно честно заработанная мной олимпийская медаль висела на груди у другого спортсмена.

На постель я упала с дрожью усталости во всем теле и всерьез задумалась о том, как хорошо сейчас было бы выйти из дома, шатаясь, добрести до всегда оживленного Ленинградского проспекта, выйти на самую его середину и угодить под грузовик. Нет, не насмерть, насмерть все-таки не хочется, но так, чтобы попасть в больницу. Там я буду лежать без сознания, и никто, никто в мире не будет знать, где я. И не будет в моей жизни ни ребенка, ни Марии Георгиевны, никому я не буду ничего должна, никто от меня ничего не станет требовать, дергать каждые пять минут, строго внушать, напоминать, плакать от голода… МЕНЯ ОСТАВЯТ В ПОКОЕ.

Видимо, такие размышления лишили сон всякого желания подойти ко мне поближе. Унять бы их, но мысли накатывали и накатывали, как горы тяжелой земли, сдвигаемые с места бульдозером. Могла ли я представить, когда впервые почувствовала внутри себя толчки ребенка, что они обрушат на меня такой камнепад? Ведь я привыкла жить в мире с людьми и обстоятельствами, а отнюдь не схлестываться с ними на каждом шагу. На просторах моей жизни цвела любовь, возвышалась работа и веселым ручейком струились друзья, события, встречи; всему там находилось место, и все сосуществовало в добром согласии. Теперь? Работа рухнула, любовь занесена песками, а ручей дружеского общения пересох, не зная, куда ему течь в пустыне. А сама я бреду, словно раб с тяжелой цепью на шее, и мозг начинает плавиться под равнодушным солнцем пустыни. Если в нем еще хоть что-то живо, то это мольба о пощаде.

Но на войне как на войне! Организм – справедливый судья, он не прощает перегрузок. А Мария Георгиевна (как это ни смешно, когда-то призванная мне на помощь!) так просто не поймет, почему мне надо дать передохнуть, если сама она провела молодость в нечеловечески тяжелых условиях – среди голода и смерти. Антон? Антону, кажется, все равно… Удивительно, ведь до появления Ильи я бы никогда в жизни не назвала равнодушие характерным для Антона качеством. Но вот оно налицо – полное равнодушие к тому аду, в который день изо дня толкает меня Мария Георгиевна. А ведь в его власти заслонить меня от нее, избавить от вечной измотанности, сбросить камнем лежащий на моей спине быт… Неужели одно появление в жизни мужчины ребенка способно так непредсказуемо вытолкнуть на поверхность глубоко залегавшие ранее пласты характера? И чему же еще суждено всплыть со дна? К утру эти мысли вкупе с отсутствием сна довели меня до настоящего, глубокого и искреннего отчаяния.

А днем, когда я с дрожью в руках и звенящим напряжением в голове готовила еду, Мария Георгиевна привезла Илью с прогулки с озабоченным, хмурым лицом.

– Инна, это ты приделала скат к ступенькам внизу? Я только что встретила соседку, и та пожаловалась, что ей неудобно спускаться. Надо этот скат убирать!

Я тут же представила себе, как на фоне головной боли и трясущихся рук буду затаскивать наверх изрядно потяжелевшую коляску, и меня захлестнула такая волна ярости, на которую я и не чувствовала себя способной. Ах вы, привыкшее к трудностям поколение! Почему же вы хотите и другим такой же собачьей жизни, которую знали сами? С ребенком должно быть тяжело – это аксиома! Значит, надо стирать белье руками и не спать по ночам из-за мокрых пеленок! Значит, надо надрываться, таская коляску! А стиральная машина, памперсы и скат здесь совершенно ни при чем.

– Инна, ты слышишь, что я говорю?

Я слышала, и чем больше я слышала, тем яснее видела, что Мария Георгиевна, которая по логике должна была быть моим союзником, возглавила стан моих врагов. Я подавила внутренний позыв выпалить все, что думаю, и отчеканила:

– Мне очень тяжело заносить коляску наверх без ската, а соседки по этому поводу могут думать все, что хотят. Места для прохода у них достаточно. – «А вообще-то место им всем – в заднем проходе!»

– Тебе-то все равно, что подумают соседки, ты здесь – на время. А Антону с этими людьми жить, и я не хочу, чтобы из-за тебя у него с ними портились отношения.

Ни секунды не раздумывая, я прошла в свою комнату, сняла со шкафа чемодан, с которым приехала в Москву, и первым делом швырнула туда самое насущное в моей теперешней жизни – упаковку памперсов. Во вторую очередь – деньги, неприкосновенный запас, оставленный мной на билет до Пятигорска. Затем на дно полетели детские вещи, но места для них оказалось недостаточно, и многое я вынуждена была оставить, беря лишь самое необходимое. Утаптывая чемодан перед тем, как застегнуть его, я напоследок уложила и немного своего собственного имущества. Две смены нижнего белья, туфли да свитер, когда-то купленный мне Антоном в горах, – вот и все богатство, что я вывозила из Москвы, за исключением, конечно, ребенка. Илья, по счастью, еще спал и при этом оставался в коляске, что облегчило мое бегство. Швырнув чемодан на прикрепленную снизу к коляске сетку для вещей, я навалилась на ручку, выехала на лестничную клетку и проложила курс к метро.

Коляску я везла через парк, и женщины, знакомые мне по прогулкам, окликали меня и махали рукой, я тоже старалась изобразить нечто вроде приветствия. Я даже заставила себя улыбаться – никаких слез! Мое прощание с Москвой должно быть как можно более достойным.

Уже замаячило метро, я увидела на подходах к нему столы с «беспроигрышной» лотереей, что каждый день взимали налог на человеческую доверчивость, и впервые усмехнулась тому, как, оказывается, легко попасться в жизни на крючок. Достаточно лишь поверить в свою удачу… Я начала нашаривать в кармане мелочь и думать о том, пустят ли меня в метро с коляской.

На аллее было довольно много народу, и сзади меня кто-то пытался обогнать – по крайней мере я слышала учащенные шаги. Неприятно, когда тебе дышат в спину: я немного притормозила, и мимо меня не оборачиваясь прошла Мария Георгиевна. Шла она таким же торопливым шагом, что и я, и в руке несла сумку с вещами. Как бы это ни было невероятно, обе неприятельские армии одновременно бежали с поля боя.

Я посмотрела ей вслед без облегчения. Кем бы она ни была, она оставалась бабушкой Антона и старым человеком, которого я, как ни крути, заставила уйти из дома. Вот, оказывается, на что я способна! Но разве это я? Это то, чем я стала после рождения ребенка, когда мне пришлось вести войну за выживание со всем миром сразу. Думает ли о приличиях сидящий в окопе солдат?

Все еще оцепенело стоя на дорожке парка, я вгляделась в ангелоподобное, белое личико спящего в коляске существа и не поверила, что одно его присутствие в мире способно вызывать такие бури. А все-таки прав был Козьма Прутков: «Не верь глазам своим!» Я медленно развернула коляску к дому.

Когда Антон позвонил в дверь, я напряглась, как перед прыжком с трамплина. Его первыми словами наверняка будут такие: «Привет! А где бабушка?» И на этот вопрос у меня не найдется ответа…

– Привет!

Антон поискал глазами Марию Георгиевну и, не слыша от меня никаких комментариев, спросил:

– А что, бабулька уехала?

Я сглотнула слюну и кивнула. Антон рассмеялся:

– «Не вынесла душа поэта…» Я смотрю, вы с ней капитально не сошлись характерами!

Такое наблюдение было для меня новостью. Мне-то казалось, что Антон считал нас с Марией Георгиевной идеальной парой. Но тем не менее он не стал выпытывать подробности разрыва, а начал спокойно раздеваться, на ходу бросив: «Как там с обедом?»

«Чудесно! – подумала я, отправляясь на кухню с нехорошим, звериным чувством в душе. – За последний месяц в моей жизни произошло нечто соизмеримое с установлением и падением татаро-монгольского ига, а Антон по-прежнему ни к чему не причастен!»

Позже, наблюдая за тем, как он неторопливо ест, повествуя мне о каких-то трениях с начальником своего курса, я почти что с ужасом подумала: «А ведь все действительно кончено! Прежде, во время жизни в нашем доме-муравейнике, он с теплым участием спрашивал о том, почему у меня сегодня грустные глаза. А сейчас, когда меня то швырнет об скалы волной, то я из последних сил выберусь из-под руин, он не видит ни единого повода для беспокойства».

Пока Антон дохлебывал борщ, я стала накладывать ему второе.

– Всего полдня как бабушка уехала, – раздалось у меня за спиной философское замечание, – а свежего супа уже нет.

– Что?!

Я резко повернулась, видимо, с возмущением на лице, потому что Антон рассмеялся.

– Да шучу я, не бери в голову, мне можно и вчерашний! Это у старшего поколения столько заморочек насчет хозяйства: пеленки стирай руками, суп вари каждый день… Ну, теперь-то ты отдохнешь!

Мне показалось, что с меня сорвали темные очки и в глаза хлынул мучительно резкий свет. Так он, оказывается, все замечал! Все видел и не вмешался! С безопасного склона горы он наблюдал за тем, как на меня обрушивается Мария Георгиевна, и ни разу не рискнул прийти мне на помощь! Головокружение и слабость отступили в сторону, и ярость бросила меня вперед.

– Значит, ты в курсе, что я устала? – со змеиным присвистом прошипела я. – Ты в курсе, что твоя бабушка гоняла меня, как ломовую лошадь? Почему же ты за меня не заступился?

Антон пожал плечами, как если бы не считал это серьезной темой для разговора:

– Чего ради я буду вмешиваться в ваши женские разборки?

– Ради меня! – завопила я на грани истерики.

Антон промолчал, переведя глаза на окно, и я с ужасом осознала, что вот оно, мое крушение. Меня в его жизни не существует, а любые надежды на это – иллюзия. В приступе судорожного плача я метнулась вон из кухни. Следующим шагом будет убраться из Москвы.

Уже привычно кидая на дно чемодана пачку памперсов и вновь вытряхивая из шкафа Илюшкины вещи, я с неожиданной трезвостью прикинула, что добраться до вокзала с коляской мне все же не удастся. Значит, ребенка – на руки, и в такси! Но денег, отложенных мной на билет, хватало в обрез, и я, полуобернувшись, обратилась к Антону:

– Дай мне, пожалуйста, полтинник на такси! И будем считать, что мы в расчете.

– Не дам, – холодно произнес Антон.

На протяжении всех моих сборов он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. Я же, чтобы получше упихать вещи в чемодан, встала на колени и сейчас обратилась к Антону, будучи именно в этой позе. Рабыня и господин… Унижение, что я испытала, перекрыло мне горло, едва позволяя сделать судорожный вздох.

– Не дашь? – Я вскочила на ноги.

– Нет.

И тут я поняла, что сюжет фильма «Люди-кошки», где женщина превращается в пантеру, вовсе не выдумка Голливуда. Я ощутила, как шерсть дыбом встала у меня на загривке, лицо исказилось до пропорций кошачьей морды, уши плотно прижались к голове, а из горла вырвался невнятный рев. Я размахнулась, но не сумела дать обычную человеческую пощечину.

Пальцы сами собой согнулись по образу когтей, и удар получился направленным, не справа налево, а наискось – сверху вниз, как у зверя, раздирающего добычу. Антон схватился за лицо. В последний момент он успел слегка отпрянуть, и раны получились не такими глубокими, как могли бы, но четыре ярко-красных полосы дружно пролегли на скуле, щеке и шее. Они мгновенно наполнились кровью.

Не отнимая рук от лица (кровь уже сочилась между пальцами), Антон побрел в ванную. Я болезненно вскрикнула, словно ударили меня саму, и бросилась в угол, где скорчилась, упав на колени. Меня трясло. Примерно через полчаса, когда я услышала, как Антон возвращается, я пригнулась к самому полу и прижалась к стене.

– Знаешь, почему я не хотел давать тебе денег? – ровным голосом спросил он.

Я нашла в себе смелость повернуть голову. Кровь удалось остановить, но красные полосы на лице угрожающе полыхали.

– Чтобы ты не уезжала.

Мне стало так страшно, словно я вместо преступника убила невиновного. «Это не я! – твердила я себе. – Это моя бессонница, адская усталость, это шок от Марии Георгиевны, это месяцы тоски и одиночества, страх за Илью, унижения роддома, потерянная любовь и растерзанные надежды – все, что называется емким словом "материнство". Кошмар, превративший меня в озлобленное животное. Расстанусь ли я когда-нибудь со своим звериным оскалом?»

– Что мне делать? – безнадежно спросила я.

– Для начала хорошо бы купить пластырь.

Пригнувшись и всеми силами стараясь увернуться от новой встречи взглядами, я выбралась из своего угла и помчалась вниз по лестнице. Через четверть часа я, не поднимая глаз, высыпала в подставленные руки Антона все виды пластыря, что нашлись в аптеке. Мы начали примерять их к царапинам, но ни один не мог охватить такую нешуточную поверхность раны. Наклеивать же их друг возле друга было проблематично – царапины шли почти вплотную одна к другой – единым фронтом. Наконец Антон махнул рукой на свое исцеление:

– На мне все заживает как на собаке.

От этой в общем-то совершенно невинной фразы я вдруг расплакалась, чувствуя к нему резкую жалость: выходит, я обошлась с ним как с собакой! Да, именно так оно и было, а собака… собака беззвучно все стерпела от хозяйской руки.

Голова у меня шла кругом, а мир переворачивался с ног на голову прямо на моих глазах. Или, наоборот, вставал на ноги… Кто мы друг другу – связанные одними лишь воспоминаниями бывшие любовники или близкие люди, больше года жившие в разладе с занозами в душе? Почему мы не можем и полшага сделать навстречу еще не ушедшей от нас, еще поджидающей любви?

Но похоже, этот шаг уже совершен. Ведь все предшествующее время, с самого момента разрыва, мы с Антоном ни разу не дотронулись друг до друга, и один из самых радостных и прочных видов контакта, что существуют в природе, – телесный – был для нас недоступен. Теперь же я пробила брешь в этой стене взаимной недоступности. Жестоким способом, но дело было сделано – мы соприкоснулись. А сейчас, когда я заплакала от жалости к Антону, он нерешительно протянул руку и коснулся моего плеча.

Я прижалась к его руке щекой, и он провел кончиками пальцев по моему лицу, вытирая слезы. Я вскинула голову, и секунду мы просто смотрели друг на друга, а затем молниеносно сшиблись в объятиях, словно камни, сорвавшиеся со стоящих рядом гор. Мы целовали друг друга с такой лихорадочной поспешностью, словно у нас на это были считанные минуты. Когда мы вскочили на ноги и наконец-то прижались друг к другу так, чтобы слиться бедрами, животом, грудью, я не узнала собственное тело, которое считала таким же отслужившим свое и распавшимся на куски, как потухшие угли. Я была крепкой и стройной подставившей ветви горному солнцу сосной, из меня сочилась душистая смола, а по коре стлались языки браконьерского пламени. Впервые за весь этот год мне до смерти хотелось жить, жить и самозабвенно предаваться огню, вспыхивать от каждой бесшабашной искры.

Полымя охватило меня в считанные секунды, я забыла о том, что между мной и Антоном стоит ребенок, и огонь, не видя препятствий, взял нас обоих в испепеляющее кольцо.

XX

Это было так же замечательно, как тогда, в горах, или даже еще лучше. Ведь если что-то начинается очень хорошо, а потом становится по-настоящему классно, то это воспринимаешь как само собой разумеющееся. «Завтра будет лучше, чем вчера!» А вот если сначала – полное дерьмо, а потом – полный улет, то от этого контраста просто крыша едет. Как будто сидел ты в деревенском сортире, где снизу подпирает, а потом вдруг – хоп! – и сидишь в ресторане на Останкинской башне. «Седьмое небо» он называется, что ли? Я там был один раз, когда родителей провожал в Австрию.

Она после этого сразу заснула, а я вышел на балкон, оперся о всякие там горшки с цветами, и мне захотелось заорать во все горло что-нибудь восторженно-глупое, типа «Эй вы, козлы, а жить-то как хорошо!», заорать так громко, чтобы снег посыпался с деревьев и сработала сигнализация у всех машин. Представляю, куда меня хором послал бы в ответ наш вечно хмурый народ! Но мне было так по кайфу, что я бы с удовольствием услышал даже адрес всем известной матери, и от крика наш двор спасло только то, что Инка спала в соседней комнате.

Вот что ей, оказывается, было нужно! Надо бы догадаться раньше, но она вечно держалась так, как будто проглотила сосульку и та никак не растает у нее внутри. Мне было страшно до нее даже дотронуться, не то чтобы… Ну да ладно, лучше не вспоминать, а то представишь ее такую… замороженную… и самого как будто окатили ледяной водой. А после этого она изменилась, как от волшебной палочки, уж простите за каламбур! Стала такой, какой была до ребенка, – теплой, ласковой. И бессонницу как рукой сняло.

На следующий день, когда я поехал в универ, люди в метро отсаживались от меня подальше – уж больно хороши были багровые полосы на лице! Однокурсникам, которые тоже выпучили глаза, я сказал, что шел мимо кладбища и на меня напали сатанисты, которым нужна была кровь для какого-то своего ритуала. Сатанистов я, конечно, вырубил и оставил валяться среди могил, а на голову каждому надел пустую коробку, чтобы, когда он очухается, думал, что лежит в гробу. Я врал с таким расчетом, чтобы эту брехню уж никак нельзя было принять за чистую монету, но через пару часов о моем кладбищенском подвиге шептались чуть ли не в каждой аудитории. После последней пары меня вызвали к декану. Вячеслав Петрович вышел из-за стола, пожал мне руку и сказал, что весь наш факультет в его лице гордится проявленным мной мужеством в борьбе с темными силами общества. Он предложил вызвать корреспондента внутриуниверситетской газеты, но я упросил его оставить мою славу исключительно в стенах геофака: вдруг до сатанистов дойдет заметка, они узнают мое имя, выследят и принесут-таки кому-нибудь в жертву! Декан согласился, что не стоит подвергать меня такой опасности.

Когда я рассказывал все это Инке, она от хохота каталась по кровати, и я подумал – как славно, когда девчонка вот так нормально, по-человечески себя ведет. Пока она держалась со мной как на официальном приеме, я и не чувствовал нас одной семьей; так, я – сам по себе, а женщина с ребенком – сами по себе. И я для них – не близкий человек, а источник средств к существованию.

Теперь мы по-настоящему стали друг для друга родными. Это совсем другое ощущение – когда приходишь домой и знаешь, что тебя хотят там увидеть, – все равно, что окунаешься в теплое море. Раньше я отпирал дверь с таким же чувством, с которым, поеживаясь, спускался по лесенке в бассейн: прохладно, и вода не «живая» – отдает хлоркой, но плыть надо. Ни полежать на жарком песке, ни побороться с волнами, ни подышать свежестью и простором… Поэтому я долго и безрадостно ковырялся в двери своим ключом. Теперь же я звонил, и она открывала мне сама. У нее была такая улыбка, словно я самый дорогой в ее жизни гость.

Мы старались как можно раньше уложить ребенка спать и сразу же сами забирались под одеяло. Причем каждый раз делали это как бы в шутку: уж больно холодно в комнате! Апрель действительно выдался прохладный, отопление отключили рано, так что повод был. Едва мы согревались, прижавшись друг к другу, как тут же переходили к самому главному. Меня забавляло, что у нее теперь такая непривычно большая грудь и из нее вдруг начинает сочиться молоко, а Инка напрягалась по этому поводу. Она вообще считала, что похудшела после родов, но мне казалось, что внутри конфигурация никак не изменилась (я-то думал, что там все должно растянуться до нечеловеческих размеров). Правда, мышцы живота у нее немного ослабли и теперь он слегка выдавался вперед, но когда она лежала на спине, было незаметно. Да и в целом это ее не портило, такой стройной она была.

Не знаю, что мне нравилось больше: то, что мы наконец-то можем заняться любовью, или то, что мы можем душевно поговорить, лежа в обнимку. Я уже сто лет не чувствовал, что меня кто-то любит и я кому-то нужен – с того самого момента, как Инка велела не провожать ее на поезд…

В ее отсутствие у меня была пара женщин, но от них осталось такое ощущение, как будто я наскоро перекусывал шаурмой у метро: голод не тетка – вот и давишься впопыхах. С одной я познакомился этим летом, когда мы с другом ходили в поход по алтайским горам. Почему-то в походы (даже такие сложные) ходят преимущественно женщины, так что мне было где развернуться. Но разворачиваться как-то не было настроения, я хотел лишь окончательно внушить себе, что Инны больше нет.

Эта Раиса старалась изо всех сил. Ей было за тридцать, здоровая, как лошадь, но при этом всегда просила меня помочь ей поставить палатку. У костра она активно бренчала на гитаре и распевала любовные песни, приторно-сладко на меня поглядывая. На каждую мою шутку она так закатывалась от хохота, что я уже и шутить боялся. Она каждый раз старалась отдаться «по всем правилам хорошего соблазнения» и устраивала мне романтическую обстановку: то на берегу реки, то на краю обрыва. Если с рекой – еще куда ни шло, то над обрывом я ей прямо сказал, что здесь у меня только волосы могут подняться от страха. Она послушно заржала и с унизительной готовностью потащила меня в другое романтическое место. В промежутках она рассказывала, как хорошо она умеет готовить, какая у нее уютная квартира и как это важно, чтобы у любящих людей были одинаковые интересы (например, походы по горам). Я не возражал, но когда на перроне в Москве она попросила у меня телефон, то сказал, что живу в общежитии. Не знаю почему, но от этой невинной просьбы меня передернуло. Наверное, потому, что Инка ни разу не спросила, какой у меня номер, пока я не дал ей его сам. Раиса тут же всучила мне бумажку со своими циферками, но я не позвонил ни разу.

Вторая была классической девочкой из общежития, которой очень хочется жить в Москве. Она начала с того, что напросилась ко мне в гости, всю ночь работала, как гимнастка на олимпиаде, а утром затеяла генеральную уборку, ласково сетуя на то, что в доме не хватает женской руки. Я соглашался, лежа в постели; мне было смешно, с каким усердием она пытается завоевать золотую медаль. Ведь жюри в моем лице было пристрастно и давно уже отдало первое место другой. Я вдруг подумал о том, что Инка никогда и ничего у меня не просила; все, что я для нее сделал, я сделал исключительно по собственной инициативе. Тут это милое создание, воркуя, принесло мне кофе в постель и посмотрело на меня, как собачка, подающая хозяину тапок. Мне стало тошно.

Через пару месяцев и вовсе началось дерьмо в виде расспросов о том, «как я вижу наше будущее». Пришлось сказать, что у меня близорукость, и мы благополучно разбежались.

Об Инке не было ни слуху ни духу. Мало-помалу я свыкся с тем, что живу без нее, но смириться с этим не мог. Я, конечно, и не думал «уходить в монастырь» – по-прежнему заигрывал с девчонками и отрывался на дискотеках, но делал это так, как если бы мне ампутировали руку или ногу и я мучительно пытаюсь приспособиться орудовать культей. Ближе к Новому году, когда я понял, что мне придется праздновать его без Инки, тоска по-настоящему взяла за горло. Я решил сделать безумную вещь: узнать ее пятигорский адрес и приехать к ней в гости без приглашения. Не выгонит же она меня, в конце концов! А там, глядишь, и помиримся… Я обошел всех ее подруг и соседок по общежитию, но адреса она никому не оставляла. Никто вообще не понимал, куда она вдруг делась, ни с кем не попрощавшись, и все об этом очень жалели. Инка умела как-то так удивительно воздействовать на людей, что они к ней сразу привязывались.

Новый год пришлось встречать без нее. Я с гиканьем обливал снег струей шампанского, запускал петарды и лапал однокурсниц, чувствуя себя при этом удивительно хорошим актером: пусть у тебя на душе хоть тайфун с цунами, играть в веселье следует по всем правилам.

В начале января я, как по приговору суда, опять потащился в общагу, хотя вести розыски было уже бессмысленно, и вдруг в коридоре мне попалась Серафима. Мы шли в противоположных направлениях и быстро поздоровались на ходу, но при этом у Серафимы стало такое странное, интригующее выражение лица, что я тут же развернулся, догнал ее и задал свой вопрос. Серафима вздохнула, помолчала и решилась:

– У меня она живет. Родила уже…

Я вылетел на улицу, едва она договорила адрес, и остановился, не решаясь спуститься со ступенек. Что я скажу ей при встрече: «Извини, что задержался»? Я попытался представить себе ее лицо и вдруг увидел, что оно искажено от злобы, а в занесенной кверху руке – банка с подаренными мной гиацинтами, которую она вот-вот вдребезги разнесет об пол. Я медленно сошел вниз и направился к метро. Всю дорогу до турникета я прикидывал разные сценарии нашей возможной встречи и в итоге решил, что при любом из них со мной обойдутся не лучше, чем тогда с цветами. Спустившись на платформу станции «Университет», я сел на поезд, идущий в центр, – это было начало пути ко мне домой, но одновременно и к новому дому Инки. Когда мы проезжали большой прогон между «Университетом» и «Спортивной» и в окнах показалась Москва-река, я вспомнил, как однажды в шутку «раскачивал» здесь вагон, чтобы напугать Инку и заставить ее ко мне прижаться. Вот вам и шутка: наш вагон сошел-таки с рельсов…

Пока я доехал до «Парка культуры», где предстояло совершить пересадку, и передумал тысячу разных вещей, у меня сложилось полное впечатление того, что домой возвращаться нельзя. Не могу же я спокойно выйти из перевернутого вагона и как ни в чем не бывало отправиться к себе обедать, в то время как Инка замурована внутри и в одиночку бьется среди искореженного металла. Да еще и с ребенком на руках… Вот дьявол! Почему же так все получилось? Делая на «Парке культуры» пересадку в Инкину сторону, я чувствовал себя первоклассником, заработавшим на уроке пару, который едет получать от родителей заслуженную трепку. Я как будто и не мечтал увидеть ее, не рвался к ней в Пятигорск… Любимая осталась в прошлом, и встречусь я не с кем иным, как с озлобленным судьей. Да здравствует советский суд – самый гуманный суд в мире! Похоже, мне светит «всей дальнейшей жизнью искупать свою вину». Веселенькая перспектива!

Потом я увидел, как она спит, сидя на ступеньках и подперев спиной коляску. Мне стало ее безумно жалко, но я не мог поступить так, как больше всего хотелось бы: обнять ее, прижать к себе до хруста в костях и на руках внести в квартиру – ведь я был подсудимым. А подсудимый и судья – это два параллельных пространства, они не пересекаются, пока подсудимому не предоставят слово. Так я и промолчал три месяца подряд. А она вошла во вкус и не снимала своей судейской мантии…

Правда, потом, когда суд был окончен и мы впервые после ребенка лежали вместе в постели, выясняя отношения, Инка рассказывала, что дико тогда обиделась за предложение пожить у меня в качестве прислуги. А как, спрашивается, еще я мог ее к себе заманить? Разве что деловым предложением…

Вы не поверите, но я был только рад, что под конец она так дико на меня накинулась – значит, ненависть выплеснута раз и навсегда. Согласитесь, это стоит нескольких царапин на физиономии!

…Сейчас был конец апреля. Мы лежали в постели обнявшись и обсуждали, как проведем майские праздники. Инка уткнулась мне в грудь лицом и напоминала, как это ни смешно, своего же собственного ребенка. (Я много раз видел, как он кричал и выкручивался от болей в животе, а потом затихал, прижавшись к матери.) Я расслабленно поглаживал ее по спине, шее, запускал руку под волосы и чувствовал себя так, как если бы меня приговорили к каторге, а срок я отбываю на морском курорте.

В эти первые месяцы нашего перемирия ничто не обламывало мне кайф, кроме ребенка. Я, конечно, все понимаю, но… он без конца встревал между нами в самые приятные моменты. Инка считала, что он спокойный, но, стоило нам душевно разговориться за ужином или вместе сесть посмотреть какой-нибудь фильм, не говоря уже о том, чтобы завалиться в постель, как он тут же начинал вопить и чего-то домогаться. Я даже шутил, что у меня теперь каждый половой акт получается прерванным: только начнешь – а тут ребенок заставляет прерываться. Причем чего ему было надо, непонятно: сытый, сухой… Не иначе, как из ревности!

Конечно, мы поговорим и в другой раз. И телевизор не обязательно смотреть. И с сексом можно повременить. Но спрашивается: чего ради? Почему даже такие простые удовольствия перестают быть доступны?

Ну да ладно! Он еще вырастет, перестанет орать, и тогда с ним можно будет договориться. А пока постараемся расслабиться и получить удовольствие.

По выходным мы стали выбираться в люди. Раньше наша культурная программа ограничивалась прогулками по Петровскому парку и бесконечной возней с ребенком. Впрочем, возней занималась Инка, а я, за неимением лучших перспектив, уезжал к друзьям. В доме была такая атмосфера, словно между мной, Инкой, ребенком, а потом еще и бабушкой протянули высоковольтные провода и воздух вокруг дрожит от разрядов. От этого вечного напряга хотелось сбежать хоть на край света. Теперь же, когда электромагнитные бури утихли, мы брали Илью в охапку, то бишь сажали его в «кенгуру», и ехали на Воробьевы горы – тусоваться со старыми друзьями. За месяц мы успели обойти пол-общаги, всем показывая ребенка, со всеми выпивая, а потом всей компанией отправляясь гулять на смотровую площадку. Правда, ребенок все-таки не давал Инке спокойно пообщаться с людьми – то она ему памперс меняла, то кормила (в самом неподходящем месте), то успокаивала, если он начинал хныкать и дергаться в «кенгуру», то он вдруг засыпал, и ей приходилось таскать его на руках.

Кроме того, вечерами в университетском Доме культуры постоянно происходило что-то интересное – то конкурс красоты, то концерт, то КВН, а ей приходилось уезжать домой, потому что идти на такое мероприятие с ребенком было просто невозможно. Я от души ей сочувствовал и по возвращении пересказывал увиденное во всех деталях, чтобы она тоже была в курсе культурной жизни.

Куда еще мы могли отправиться с ребенком, как не к друзьям? Да почти никуда! Театр, кино и концерты, понятное дело, отпадали. Выставка? Однажды мы попробовали, когда в Центральный дом художника привозили какую-то «Крейзи-моду» и Инке безумно захотелось пойти. В итоге ей пришлось кормить ребенка в женском туалете и занимать его игрушками, пока я рассматривал сто лет мне не нужные навороченные платья. О том, чтобы пойти в кафе или ресторан, и речи быть не могло – однажды мы зашли куда-то перекусить (слава Богу, это была рядовая забегаловка), и ребенок за пять минут ухитрился влезть обеими руками в салат и ступить ногой в суп. Больше с общепитом мы решили не экспериментировать.

К счастью, началось лето и стало возможно выбираться на природу. Несколько раз мы ездили с Речного вокзала на «ракете» купаться на подмосковные пляжи. Ничего, конечно, но особого кайфа в этом не было: во-первых, приходилось тащить с собой целый мешок детской еды (ребенка нужно было кормить уже не только грудью, а еще из тридцати разных баночек и бутылочек); во-вторых – ни поговорить спокойно, ни покупаться, а все время смотри, чтобы ребенок не заполз в воду или в муравейник; в-третьих, без конца отвлекаешься на то, чтобы уложить ребенка спать (в специально привезенной палатке!) и чтобы поменять ему памперс (куда потом прикажете выбрасывать эту обкаканную штуковину? Загрязнять природу нехорошо, класть в рюкзак – противно…). Я думал подурачиться с Ильей в воде, но Инка была против: она боялась, что он простудится – ему было только восемь месяцев.

В результате нормального человеческого удовольствия от свободного времени мы уже не получали, а отдыхали как-то через силу. Как если бы поставили себе героическую задачу – отдохнуть любой ценой! – и мужественно ее выполняли. Признаться, мне такой отдых надоел довольно быстро, но я терпел.

Только однажды у меня получилось расслабиться по-настоящему – до выпадения в осадок и головной боли на весь оставшийся день. У одного из друзей в конце июня был день рождения, и юбилей совпал с окончанием сессии. Двойной повод повеселиться! Тем более что отмечать праздник он собирался на даче, а я там уже бывал и помнил, что место классное. Приглашены мы были, разумеется, всей семьей – я, Инка и ребенок, но я сразу понял, что если тащить с собой Илью, то можно никуда и не ехать – веселья все равно не получится, а будет все тот же уход за ребенком, только в чужом, менее приспособленном для этого месте. И тут меня пробила гениальная мысль – надо снова брать бабушку в няньки, никуда не денешься. Я позвонил, стойко выслушал все, что она думает обо мне, об «этой лимитчице» и о том, какую кашу мы оба заварили, но в итоге все-таки получил согласие.

Бабушка поставила условие, чтобы мы сдали ей квартиру в идеальном порядке, и с самого утра пришлось делать генеральную уборку. Кроме того, Инка пропускала три кормления грудью, и взамен требовалось оставить три полные бутылочки молока. Утром Инка рассказала, что сцеживала его полночи – ночью молока почему-то бывало больше. Однако несмотря ни на что, она выглядела бодренько и безумно радовалась тому, что наконец-то выберется «в люди». Правда, при этом она ухитрилась целый час прорыдать над тем, что ей «совершенно нечего надеть», хотя одежды, по-моему, был полный шкаф, включая классный свитер, который я ей когда-то купил в горах. Но к бабушкиному приезду я заставил ее угомониться.

Итак, мы наконец-то выбрались куда-то вдвоем, в первый раз с того момента, как вместе поселились. Роскошное ощущение! Как только мы, держась за руки, выбежали за порог дома, мне показалось, что ребенок исчез из нашей жизни как страшный сон, и всю дорогу до метро мы над чем-то хохотали как сумасшедшие – не все ли равно, над чем хохотать, если наконец-то чувствуешь себя на свободе рядом с любимым человеком? На платформе в ожидании электрички я поднимал ее на руки и кружил в воздухе – так хорошо и легко мне было, а она обнимала меня изо всех сил и, чувствовалось, от всей души. Так, в обнимку, мы и проехали полчаса до дачи, и, сойдя с поезда, Инка с чувством сказала, что еще ни разу не бывала в таком замечательном месте. Про себя я немного посмеялся: место было красивым, но не более того, а вот сама дача, куда мы попали через десять минут, – это был действительно высший пилотаж! Двухэтажные генеральские хоромы, построенные стройбатом, двадцать соток сплошных цветов и яблонь и волейбольная сетка на самой симпатичной лужайке. Инка оглядывалась вокруг, как Алиса в Стране чудес. В самом доме ее больше всего потряс телефон с московским номером и туалет с канализацией; хотя чему тут удивляться: элитный дачный поселок граничил с маленьким подмосковным городком, где те же самые удобства были нормой.

Инка быстро со всеми перезнакомилась и уже через полчаса держалась в компании совершенно по-свойски. Это качество мне в ней всегда нравилось – умение легко сходиться с людьми. Она совершенно не тушевалась и так откровенно веселилась, что смотреть на нее было одно удовольствие. Ну где еще увидишь человека, из которого радость просто бьет ключом? Ей с каждым находилось о чем поговорить: одному она рассказывала про свой родной Пятигорск, другому – о бывшей работе, она предлагала всей компании устроить чемпионат по ушу или корриду с пасущейся неподалеку козой. Народ реагировал с бурным энтузиазмом, и кто-то уже бежал за красной тряпкой, а кто-то вызывался быть тореадором. А меня настолько раззадоривало то, какой бесшабашно-веселой Инка была в эти минуты, что я уже стал подумывать, не затащить ли ее на необъятный дачный чердак, чтобы нам устроить свою собственную корриду, пока остальные гоняются за козой, но тут всю компанию позвали за стол.

Мы успели выпить первый тост за именинника и уже наливали по новой, как услышали надрывающийся в коридоре телефон. Все были в полной уверенности, что это – очередное поздравление имениннику, но к трубке почему-то попросили меня. Звонила бабушка. Она трясущимся голосом кричала, что не знает, что ей делать, потому что ребенок не берет соску с молоком и весь уже извелся от голода и от плача. Пусть Инна немедленно приезжает. «В качестве дойной козы», – с ожесточением захотелось добавить мне, когда я швырял трубку на рычаг.

Инка аж посерела, когда я сообщил ей, что происходит. Тем не менее она тут же отставила уже наполненную рюмку и поднялась с такой механической быстротой и таким неподвижным выражением на лице, словно в одну секунду успела из человека превратиться в автомат по уходу за ребенком. Она настолько владела собой, что даже вполне правдоподобно улыбалась, прощаясь с ребятами (им было искренне жалко ее отпускать!). Собралась она буквально за минуту – прежде чем я успел понять, что мне следует делать – и буквально выбежала из дома. Вся компания поднялась ее проводить и помахать рукой у калитки, а я дошел вместе с ней до станции. Электричка должна была появиться с минуты на минуту, но Инка все равно очень нервничала, стояла у самого края перрона и вглядывалась в дрожащий над путями горячий воздух так, как если бы от этого поезд мог прийти быстрее. Еще она попросила у меня разрешения взять такси от вокзала домой.

Я ответил «можно», но, разумеется, произнес это без малейшего энтузиазма – уж больно велик был облом от того, что нас с ней опять разлучает ребенок. А Инка вдруг развернулась ко мне с таким негодованием, будто я ее оскорбил:

– Сейчас не время экономить – у меня каждая секунда на счету!

– Я и не экономлю. Я разрешаю тебе взять такси.

Она даже не посмотрела на меня, прежде чем шагнуть в вагон, только чмокнула в щеку с неожиданной холодностью, и за ней закрылись двери.

Я побрел обратно и довеселился до конца праздника – ведь нельзя же было обидеть друга нашим двойным уходом; к тому же от моего возвращения домой ребенку было бы ни жарко ни холодно. Дурацкая ситуация! Около часа я просидел как пришибленный, а потом позвонил Инке, и она спокойным голосом сообщила, что все нормально. Только тогда я позволил себе расслабиться. Но чтобы вытрясти из головы сегодняшний облом, ребенка, бабушку и Инкино холодное прощание на перроне, расслабляться пришлось изо всех сил. В итоге во время танцев я разбил люстру ногами своей партнерши и, отправившись на кухню за веником и совком, вышел из дома и уснул на грядке с клубникой. Утром я услышал плач и понял сквозь сон, что это Инка. Не открывая глаз, я протянул к ней руки, чтобы прижать к себе, почувствовать ее тепло и нежность, убаюкать на своем плече и сказать, чтобы она не плакала, потому что ночной кошмар закончился – ребенка больше нет – и никто не помешает нам быть вместе. Я ухватил ее за край одежды, потянул на себя – и тут меня чуть не убил наповал негодующий визг. Секундой спустя стало ясно, что мои руки с возмущением отдирает от своей кофты мама именинника, только что приехавшая на дачу и увидевшая, что я раздавил половину ее драгоценных ягодок. Пришлось вставать и приходить в себя, хотя мне чертовски не хотелось этого делать. Действительность вернулась во всей своей красе.

По дороге домой я мрачно недоумевал, почему люди на улице так странно меня оглядывают, но когда отшатнулась назад и открывшая мне дверь Инка, я решил посмотреться в зеркало. То, что я увидел, совпадало с моим привычным изображением процентов на двадцать, все остальное было позаимствовано у какого-то забулдыги. Когда я повернулся вполоборота, то узнал, что вся спина у меня в пятнах, как у леопарда, с той разницей, что пятна клубничного цвета.

Я даже не расстроился – ничто не могло затмить кошмар сегодняшнего утра, когда я осознал, что прежней жизни с Инкой уже не будет. Напившись из-под крана ледяной воды и облив ею голову, я свалился на диван. Инка встала в дверях комнаты, обеими руками обняв себя за локти. Эта поза не была такой откровенно угрожающей, как руки, скрещенные на груди, но мне она все равно никогда не нравилась – словно Инка защищается, выставив впереди себя щит. Взгляд как будто разбивался об эти руки, и его уже не было желания поднимать на лицо. Но когда я сделал над собой усилие и взглянул ей в глаза, то мне захотелось попятиться: в них стояла ненависть. Я мог бы сказать это с такой же уверенностью, как если бы в них стояли слезы.

– Хорошо без нас, правда? – спросила Инка. От улыбки, которую она при этом изобразила, искривилось все лицо.

«Хорошо!» – захотелось ответить мне. Ударом – на удар.

Я сдержался и промолчал. В это время в комнату вполз Илья. Он уже шастал на четвереньках по всей квартире, от чего у него на ползунках вечно были черные пятна. Он быстро направился к моему дивану, а я протянул руку к нему навстречу, но Инка перехватила ребенка на полдороге и, унося под мышкой, хлопнула за собой дверью. Мне стало противно.

Часа через полтора я отлежался. Головная боль прошла, раздражение на Инку – тоже, и я решил с ней нормально поговорить, тем более что было обеденное время и мы должны были вместе сесть за стол. Я опасался, что Инка может выкинуть что-то из репертуара оскорбленной жены и лишить меня обеда, но она накрывала на стол и накладывала мне еду с подчеркнутой холодной вежливостью.

– Очень вкусно.

– Рада стараться.

– Может быть, ты объяснишь, в чем дело? Да, я немного припозднился…

– Дело не в этом.

Она упорно глядела в стену, словно рядом не было более достойного собеседника.

– Я думала, ты считаешь, что это наш общий ребенок, а не только мой…

– Совершенно верно.

– Почему же тогда…

У нее дрогнул подбородок, она глубоко вдохнула воздух.

– Почему ты не со мной?

Этот вопрос меня даже рассмешил.

– А с кем я, по-твоему, еще?

– Ты сам по себе, а ребенок – это моя проблема.

Тут я откровенно рассмеялся: ничего себе, ее проблема!

– Если бы это была только твоя проблема, ты, извини меня, жила бы далеко не так, как сейчас.

Она молча выскочила из-за стола, и я не стал ее удерживать. Хотя формально мы и не пришли к общему знаменателю, для себя я считал разговор законченным: уж в чем она не могла меня упрекнуть, так это в пофигизме. Меня, между прочим, никто не заставлял переселять ее к себе и полностью обеспечивать все эти месяцы. А теперь я должен выслушивать обвинения в том, что ребенок не моя проблема – вот уж точно, инициатива наказуема! Чуть поостыв, я подумал, что Инна, наверное, и убежала оттого, что осознала свою неправоту. Поэтому обед я закончил неторопливо, с чистой совестью и со спокойной душой. И оказался прав. Уже к вечеру Инка присмирела и общалась со мной совершенно нормально, даже ласково. В связи с этим я пришел к выводу о том, что в ответ на женские капризы следует проявлять твердость.

Впрочем, надо признаться честно: женскими капризами Инка меня не доставала. Она почти никогда не просила купить что-то для себя – разве что совсем мелочь, – основной статьей расходов был ребенок. Казалось бы, что ему надо, такому мелкому? Оказывается, уйму всего совершенно необходимого. Во-первых – памперсы. Инка уверяла, что использует их по минимуму, но все равно уходило штуки четыре в день. Принося домой очередную пачку, я каждый раз интересовался: неужели в таком маленьком существе действительно помещается столько мочи? Во мне и то, наверное, меньше (хотя было бы интересно сравнить). Во-вторых – средства передвижения. Коляска, «кенгуру», ходунки (Илья в них не ходил, а использовал исключительно для катания по квартире), новая коляска – прогулочная, а ближе к октябрю, когда Илье должен был исполниться год, Инка с энтузиазмом заговорила о какой-то машине, на которой можно кататься, спустив ноги на пол. Я спросил: не стоит ли разом решить транспортную проблему, купив слона? И вообще, разве годовалый ребенок понимает, что у него день рождения и родители обязаны ему что-то подарить? Инка улыбнулась, но как-то сдавленно, видимо, она была со мной не согласна. В-третьих, как это ни странно, – медицина. Она у нас бесплатная, но все равно требует денег. Илья был в принципе здоровым мальчишкой, но в тех редких случаях, когда он кашлял, терял аппетит, радовал нас зеленым калом или зелеными соплями, Инка от страха переставала соображать. Врачи из районной поликлиники чем-то ей не угодили, и она заставляла меня вызывать платных из какой-то знаменитой больницы. Вот этого я понять в упор не мог и постоянно с ней спорил: по-моему, чтобы с мудрым видом изречь «ОРЗ», совершенно не обязательно быть семи пядей во лбу и стоить такие неслабые деньги. Я и сам ставил точно такие же диагнозы, едва взглянув на расквасившегося Илью. И вообще: обо всем, что касается детских болячек, можно бесплатно прочитать у доктора Спока, а для подтверждения своей правоты обзвонить знакомых мамаш.

В-четвертых, в-пятых, в-шестых… Миллион разных баночек с детским питанием. (Почему бы не приготовить то же самое своими руками и миксером? Оно и полезнее будет…) Куча шмотья (из которого не используется по меньшей мере треть). Внушительной, но, к счастью, одноразовой тратой была детская кроватка. Я едва сумел оправиться от ее приобретения, а Инка воодушевилась и завела разговор о тренажере «Прыгунки», который якобы обещал ребенку уникальное физическое развитие. Мне не хотелось извещать ее о том, что наш бюджет и так на грани провала, я только вполне деликатно посоветовал меньше верить рекламе.

Прожив семейным человеком месяцев восемь, я в полной мере прочувствовал суть термина «стесненные финансовые обстоятельства». Родители присылали мне на жизнь отнюдь не мало, но они ведь не рассчитывали на троих! Значит, надо крутиться самому… Эта мысль прочно зацепилась в моей голове к началу нового учебного года.

Я перешел уже на пятый курс и утешал себя тем, что если в результате работы заработаю себе отчисление, то у меня будет по крайней мере неполное высшее образование. Правда, я смогу в любой момент загреметь в армию. Но если жениться на Инке официально и усыновить ребенка, то мне положена отсрочка… Бред какой-то! И нехорошо по отношению к ним обоим – как будто я их использовал. Нет, нужно довести учебу до победного конца. И значит, работать придется вечерами.

В отличие от Инки у меня не было ни малейшего опыта в поиске работы, но спрашивать у нее алгоритм не позволяло самолюбие. Я вообще не хотел ее заранее обнадеживать. Вот принесу домой деньги в первый раз, тогда вместе и порадуемся своему «возросшему благосостоянию». Я попытался сунуться в агентство, но там предлагали исключительно полный рабочий день. Я стал расспрашивать друзей, но половина из них еще не работала, а половина не обладала полномочиями меня куда-то устроить. Звонить же знакомым моих родителей, которые, возможно, помогли бы, я не хотел по понятным причинам: они бы заинтересовались, почему мне вдруг не стало хватать денег, и могли бы донести свой интерес до Австрии.

Проблему, как и всегда, решил случай. По дороге в столовую я увидел на стене объявление, что книжному магазину в стенах университета требуются сотрудники. Это было то, что нужно, – работа на несколько часов в вечернее время. Требовалось заносить в компьютер данные о продажах за день и сверять с остатками на складе. Интерес к этому делу у меня был почти нулевой, но я стойко внушал себе, что так надо: должен же я себя уважать и обеспечивать своей семье приличный уровень жизни! А потом, когда работа пошла, не так страшен оказался черт. Находиться среди книг было приятнее, чем среди любого другого товара. Я как следует освоил компьютер, вместе со мной на складе шуровали две очень миленькие девочки, и мы постоянно перебрасывались шутками. Короче, работа на «тройку с плюсом» (когда я думал о зарплате) или на «четверку с минусом» (когда я напоминал себе, что она не отнимает много времени).

Приходить домой я стал теперь в половине одиннадцатого, и каждый день у меня получался до предела насыщенным. После занятий надо было скоротать время до семи, когда закрывалась книжная точка, и я шел обедать, после чего заваливался в общагу к друзьям или на спортплощадку. Но вскоре я сообразил, что можно тратить это время с гораздо большей выгодой, и возобновил свои занятия пантомимой. А недели через две записался в гитарный класс – я всегда мечтал научиться, а тут предоставлялась такая уникальная возможность. Better late than never – как говорят англичане. Короче, после весны и лета, проведенных на привязи у семьи, я по-настоящему вздохнул: оказывается, в жизни можно заниматься чем-то отличным от ребенка!

Кстати, теперь я не всегда успевал увидеть Илью в течение дня. Если я уезжал на занятия к первой паре, он еще спал, когда я приезжал с работы, он уже спал. Даже с Инкой мы толком не виделись – завтракали впопыхах, а ужинали устало. Она почему-то не стала расспрашивать меня о причине поздних приходов, а я был очень доволен, что не надо перед ней отчитываться, – я часто слышал, как жены требуют от мужиков докладывать чуть ли не о каждом шаге: сколько минут после работы простоял у пивного ларька, сколько горючего в себя залил, сколько отлил… Я всегда знал, что Инка не такая – что она не станет заниматься подсчетом чужих шагов, – и был рад лишний раз получить тому подтверждение. Короче, весь первый месяц своей работы я проходил с придурковато-счастливым выражением на лице (однокурсники уверяли, что оно не пропадало у меня даже в библиотечных очередях) и сознанием того, как мне повезло. С этим я и пришел к первой зарплате. Получая на руки деньги, я почему-то смеялся и вспоминал советскую песню про «заводскую проходную, что в люди вывела меня». Менеджер не понял моей радости и спросил, не обчитался ли я Кастанеды, а то это верный способ проводить крышу в долгий путь.

С первой зарплаты положено покупать подарки. С Ильей я разобрался быстро: купил ему игрушечный ксилофон – мне казалось, что для годовалого ребенка должно быть в кайф постучать палочкой по чему-то музыкальному. Тяжелее было с Инкой: я знал, что она неприхотлива и обрадуется любому подарку, но хотелось чего-то особенного. Я поехал в центр и долго бродил по лабиринтообразным переходам метро, присматриваясь к киоскам. Вдруг само собой вспомнилось, что, когда мы выбирались в город, Инка всегда застревала у витрин с ювелирными побрякушками, они ее притягивали как сороку. И так же самопроизвольно я понял, что хочу купить ей кольцо – как бы вместо обручального…

В свое время я сильно запал на Толкина с его «Властелином колец» и проникся сознанием того, что это украшение может иметь магические свойства – например, связывать людей. Может быть, именно сейчас, когда я впервые почувствовал себя в роли добытчика, мне нужно было некое формальное подтверждение того, что мы с Инкой – единое целое. Я выбрал очень симпатичную, на мой взгляд, вещь: бирюза в ромбовидной серебряной оправе. Три зеленовато-синих капли: одна, крупная, – посредине и две крошечных – на дальних концах ромба.

По дороге домой я смаковал в уме разные варианты радостных Инкиных восклицаний при встрече и вручении подарков, но встретил меня хоровой рев: Илья вопил, Инка рыдала. Сквозь обоюдные слезы мне удалось понять, что Инка поставила на огонь кастрюлю с мясом и водой для борща и, пока кастрюля нагревается, принялась резать овощи. Илья все это время крутился под ногами и мешал. Тут Инку отозвал телефонный звонок (звонила бабушка за ежедневным отчетом о состоянии внука), но едва Инка успела снять трубку и начать доклад, как услышала сначала ритмичный стук, а потом – дикий крик. Швырнув трубку, Инка помчалась на кухню и увидела, что пол залит горячей водой, в которой барахтается вопящий Илья, а рядом валяются мясо и кастрюля, которая только чудом не ударила ребенка по голове. (Насколько Инка могла судить, Илья стал дергать дверцу духовки, открывая ее и захлопывая, а поскольку наша плита не очень твердо стояла на ногах и чуть-чуть покачивалась, то от вибрации кастрюля довольно быстро соскользнула с конфорки.) К счастью, вода не успела как следует нагреться, и Илья отделался одним испугом, хотя, может быть, и не очень легким. По-моему, в этой ситуации стоило просто облегченно перевести дух, вытереть пол и обрадоваться моему приходу, но у Инки началась самая настоящая истерика. Прежде всего она заорала, что ребенок чуть не погиб из-за бабушки, которая якобы чуть не свела в могилу ее саму, а теперь по ее милости пришлось оставить Илью без присмотра. Это была откровенная чушь.

– Бабушка, между прочим, не ясновидящая и не знает, чем ты занимаешься в момент ее звонка. Не хочешь оставлять ребенка без присмотра – так и не оставляй его, а возьми с собой к телефону.

– У меня уже нет сил все время таскать его за собой! Я устала, понимаешь? Устала! Я не в состоянии заниматься им целый день без перерыва.

Я пожал плечами: попробуйте отыскать в ее заявлениях хоть какую-то логику!

– Кто им должен заниматься, если не ты?

– А ты не хочешь попробовать для разнообразия? Вдруг тебе уже надоело каждый день развлекаться в свое удовольствие?

Если бы я не видел своими глазами, с какой ненавистью она на меня смотрит, то никогда не поверил бы, что Инка на такое способна. Руки у нее были стиснуты в кулаки, а лицо казалось таким же темным, как и волосы.

– Посмотри, как я развлекался последний месяц!

Я выгреб из бумажника зарплату и бросил на тумбочку в коридоре. Инка презрительно искривила лицо:

– Что это? Очередной транш из Австрии?

– Нет, это причина моих поздних приходов.

Я положил поверх денег ксилофон и кольцо и ушел в гостиную.

Около получаса я тупо смотрел в телевизор с одной-единственной целью: успокоиться и перемолоть те камни, что мне набросали в душу. За дверью я слышал какое-то шевеление – вероятно, Инка подтирала кухню и успокаивала Илью. Когда я уже собрался выключать свет и укладываться на диване, она несмело вступила в комнату. Левой рукой она держалась за средний палец правой так, как люди обычно держатся за больное место.

– Велико, – еле слышно сказала она, не поднимая глаз. Голос был таким, как будто она признавалась в тяжком преступлении.

Я заметил, что на пальце неестественно свободно болтается кольцо. Почему-то, выбирая его, я думал о чем угодно, кроме того, что может не подойти размер.

– Наверное, можно его уменьшить. Есть специальные мастерские.

– Да, конечно…

Тут она вскинула глаза (правда, не на меня, а на стену), и я увидел, что в них стоит все то же злое, не смирившееся выражение, как если бы Инка безмолвно утверждала: «А все-таки она вертится!» Мне не хотелось ложиться с ней в одну постель, но формальное перемирие было произведено, и я, стиснув зубы, отправился в спальню. А в постели впервые осознал, как, должно быть, чувствуют себя одноименно заряженные полюса магнита, если их заставляют сближаться непреодолимые обстоятельства: той силы отторжения, что стояла между нами, было бы достаточно, чтобы выбросить нас обоих из кровати. Но я терпел, Инка тоже терпела, и, не находя себе выхода, отторжение вздымалось между нами, как девятый вал. У меня звенело от него в ушах, начала разламываться голова. Впервые в жизни я провалялся с бессонницей часов до трех ночи, а поднявшись с утра по будильнику, понял, что хуже не бывает даже с похмелья.

Я был не первым, кто проснулся. В кроватке сидел Илья и сосредоточенно чем-то занимался. Когда я пригляделся, то узнал купленный вчера ксилофон. От него были оторваны все металлические пластины, а резиновую прокладку, на которую они крепились, Илья перекусывал на моих глазах.

Работать я, разумеется, продолжил. Инка больше не выступала, что было вполне разумно: зачем выступать против денег? И к Новому году мы подходили во вполне приемлемых взаимоотношениях. Правда, мне казалось, что Инка стала гораздо тише или даже пришибленнее, что ли… С чего – непонятно. Ведь с тех пор как у нас появились дополнительные деньги, можно было бы позволить себе что-то лишнее и приятное – какие-нибудь новые тряпочки, например. Однако она говорила, что ей ничего не хочется, и говорила, похоже, искренне.

Нехотение ничего проявлялось на всех уровнях жизни. Инка теперь довольствовалась микроскопическими порциями еды. Фактически она доедала то, что оставалось от детской трапезы (слава Богу, что Илья был малоешкой, иначе Инка протянула бы ноги!). И в сексе она стала непростительно вялой, почти никакой. Если раньше, прикасаясь к ней, я каждый раз чувствовал, что зажигаю маленький огонек, который вскоре угрожающе полыхнет и под конец оставит от нас обоих одни угли, то теперь я дотрагивался до заведомо огнеупорной материи. Я мрачно прикидывал, что будет, если так пойдет и дальше. Я был готов во всеоружии встречать истерики, оскорбления и расцарапывание лица, но против холода не поможет ни щит, ни меч. Можно только обхватить себя руками в попытке согреться и бежать к любому источнику тепла, что замаячит на горизонте. Бежать мне пока было некуда, оставалось терпеть и мерзнуть.

Я пытался выяснить, чего ей надо. «Я устала». От чего? Я ведь не требую, чтобы она вставала в шесть утра и готовила мне йоркширский пудинг с подливкой из трюфелей. (Есть у меня приятель, который жил на Дальнем Востоке, тот по утрам заставлял жену бегать на море и приносить ему к столу свежих морских гребешков – они ему были необходимы для выполнения мужских обязанностей.) У Инки гораздо более щадящий режим. И на уборке квартиры она явно не надрывалась – иногда у нас бывало даже грязновато. Я почти не делал ей замечаний и не заставлял собирать пыль по молекулам и проходиться по углам зубочисткой. Илья часто выглядел неухоженным – ползал в чем-то линялом и застиранном, его слюни перемешивались с соплями где-то в области шеи, а волосы не расчесывались, наверное, с момента рождения. Когда меня особенно допекало такое зрелище, я умывал и переодевал его сам, получая взамен равнодушную благодарность.

Меня заранее «радовала» перспектива встречи Нового года в теплой Инкиной компании, но отправиться в какую-либо другую мы, понятно, не могли – в девять часов Илья должен был быть в постели. Пригласить людей к себе? Но не будем же мы их поминутно одергивать, каждый раз, когда кто-то громко захохочет или включит танцевальную музыку. В новогоднюю ночь положено отрываться, а не разрываться между интересами гостей и интересами дитяти. Когда я начинал об этом задумываться, то приходил к выводу, что люди, имеющие детей, и счастливцы, их не имеющие, живут в каких-то параллельных мирах, чьи орбиты пересекаются раз в тысячелетие. В первом мире все подчинено тюремно-строгому режиму: ранний подъем, кормление, прогулка, сон, опять кормежка, снова гулять, потом – попытки заниматься хозяйством и одновременно развлекать ребенка, которому непонятно что нужно, но который лезет на голову, если процесс развлечения прервать хоть на минуту… Еда, сон, к счастью, уже до утра. Пару часов после укладывания ребенка мы выпускаем пар наедине друг с другом (благодаря моей работе это время практически свелось к нулю), а потом сами бредем в кровать. Примитивнейшие развлечения, которые мы чуть ли не насильно вклиниваем в этот распорядок, никогда не становятся настоящим отдыхом, скорее – передышкой в заунывном марафоне, без которой бегун обречен свалиться замертво. Как живут люди во втором мире? По-моему, не стоит это описывать, достаточно лишь сказать, что они живут, а не пытаются урвать немного жизни у непреодолимых обстоятельств.

Что по этому поводу думает Инка, я выяснить не пытался. Она ходила как в воду опущенная, и мне казалось непосильной задачей выуживать ее, выжимать и сушить на солнце. К тому же в процессе выжимания на мою голову могли вылиться новые обвинения неизвестно в чем, так что я предпочитал стоять на берегу и наблюдать за развитием событий. А события неожиданно развились так, что о лучшем я и мечтать не мог: дней за десять до праздника Инка заявила, что у нее нет ни малейшей охоты веселиться и границу между 95-м и 96-м годами она предпочитает пересечь в постели с закрытыми глазами, желательно уже в состоянии сна. Практически одновременно один однокурсник, с которым мы вместе занимались пантомимой, пригласил меня («…с семьей, конечно!») на дачу, где обещалось быть еще человек двенадцать. Я сказал, что приеду в единственном числе, но веселиться обещаю за троих. Теперь предстояло лишь обработать Инку, ведь она как-никак тоже была приглашена. Я завел разговор осторожно:

– Ты по-прежнему собираешься проспать Новый год?

– В общем, да. А что, есть варианты?

– Наверное, нет. Не тащить же ребенка на дачу, где будет дебоширить пьяная компания!

Она вскинула глаза, и я рассказал о приглашении. Пока я излагал информацию, Инкин взгляд успел стать отсутствующим, но создавалось впечатление, что за этим потухшим монитором в ее усталой голове работает компьютер. Наверняка он оценивал, есть ли возможность взять с собой Илью, поэтому я добавил, что народ соберется шумный, а места будет мало, и уж тем более отдельные апартаменты для ребенка не предусмотрены. Инкин взгляд снова стал осмысленным, а компьютер, похоже, перегорел.

– Знаешь что? Поезжай один.

– Думаешь?

– Конечно. Я все равно хотела отдохнуть. У меня что-то нет сил на нормальную гулянку.

Она ободряюще улыбнулась, но я должен был очистить совесть от любых сомнений.

– Смотри, я с удовольствием посижу тут с вами по-семейному…

– Зачем? Если кто-то из нас может нормально отдохнуть, зачем наступать на горло собственной песне?

И действительно, зачем? Едва мы, выскочив из электрички, принялись кидаться снежками, а потом – толкать девчонок в снег и невзначай падать сверху, я понял, что незачем. На душе было свежо и бело, как если бы там все замело новогодним снегом. Инка провожала меня с улыбкой, и на прощание я пожелал ей в новом году набраться сил, чтобы следующий нам отпраздновать всем вместе. Пусть отдыхает! Может быть, за пару дней она отоспится и перестанет быть такой измотанной… Мы зажгли бенгальские огни и, держа их как факелы, по тропинке двинулись через лес к даче.

Я сделал им обоим классные подарки: Илье – ту самую машину, о которой когда-то просила Инка, чтобы кататься, сев на нее верхом. (Правда, Илья предпочел толкать ее перед собой, держась за спинку.) Инке по ее просьбе – видеокассету с какой-то редкой мелодрамой. (Пока я нашел ее, облазил всю Горбушку.) Пусть развлекаются! Мы нарядили ближайшую к даче разлапистую елку в привезенные из дома шары и забросали ее гирляндами. Получилось офигительно красиво! Все это сказочно блестело под луной, и в лицах у стоявших рядом с нами девчонок разом появилось что-то колдовское и притягательное. После пары бокалов шампанского их притягательность на порядок усилилась, и когда мы открыли форточку, провожая старый год, я почувствовал, что кого-то обнимаю.

Наверное, сейчас Илья уже заснул, а она смотрит ту самую мелодраму и набирается положительных эмоций. Может быть, и меня вспоминаете благодарностью… Так что все путем! Люди, живущие вместе, должны время от времени отдыхать друг от друга – пусть и Инка отдохнет от меня с каким-нибудь киношным героем! Под бой курантов мы выбили пробку из шампанского и облили им елку. Та девчонка, которую я обнимал, прижалась еще крепче и шепотом сказала, что во Франции принято в такие моменты целоваться на счастье. Я четко понял свою сверхзадачу на сегодняшний вечер.

А что, если Инке я просто надоел, но при наличии ребенка и отсутствии денег ей некуда от меня деваться? Почему бы и нет, чувства – это не константа, а переменная… Когда пляски были в самом разгаре, она сказала, что хочет перевести дух. Я заверил ее, что наверху обязательно найдется тихое местечко. Мы прокрались в эту комнату, как партизаны, и, когда я запер дверь, она хихикнула.

Я отошел к окну задернуть шторы, и в глаза блеснула неожиданно яркая звезда. В Москве таких не бывает – их тушит зарево большого города, но эта просияла как знакомое лицо – где и когда я мог ее видеть?..

Я вспомнил где. Память, рывшаяся в прошлом, вдруг затормозила, и я почувствовал, как Инка ждет за моей спиной. Я только что запер дверь и задергиваю шторы… Мы в номерке горнолыжной гостиницы в Баксанской долине… Я же люблю тебя, почему все так происходит?! И я хочу тебя, сейчас – особенно сильно, потому что меня подстегивает память. Я вхожу в тебя, потому что хочу быть с тобой вместе всем телом и всей душой. И сейчас в кои веки между нами не стоит ребенок!

Горы, снега, звезды… Я хочу вернуться в эту сказку! Мы стремительно мчимся к подножию ритмичными виражами, но чувствуем, что это полет к вершине. Мы задыхаемся от снежной пыли, кажется, следующий вдох уже невозможен, но он происходит, еще, еще! Затаив дыхание я взлетаю на последний бугор и стремглав качусь вниз по ровному полю; ноги дрожат, я слабо торможу и под конец останавливаюсь. Инка, оставшаяся чуть позади, счастливо улыбается и ждет, когда я подойду поцеловать ее и поздравить с первым успешным спуском. Я перевожу дух и поворачиваюсь к ней…

Она хихикнула:

– Без презерватива рискуем! А вдруг ребеночек?

Я сжал кулак, чтобы не ударить ее по лицу.

Когда я вернулся, Инки с Ильей не было дома, и меня неожиданно стегнула мысль о том, что они от меня ушли. Инка обо всем догадалась или почувствовала и решила, что нам больше нечего делать вместе. Я бросился к окну, но тут же понял, что это бессмысленно. Если Инка действительно ушла, то она уже едет домой в пятигорском поезде. Что ж, я немного подожду, а потом отправлюсь на вокзал – брать билет до той же станции. Говорят, из Пятигорска виден Эльбрус… Может быть, там мы вспомним и повторим все хорошее, что было между нами.

Я отвел себе на ожидание три часа, но они вернулись минут через двадцать. Илья возвышался в прогулочной коляске, как король на троне, под его сиденьем виднелась сумка с продуктами. У Инки были, как и всегда, усталые глаза.

Менее всего я ждал от наступившего года перемен, но они начались в первые же дни. Инка решительно (что было непривычно на фоне ее вечно полумертвого состояния) заявила, что хочет вернуться на работу. Я, разумеется, не возражал, но поинтересовался, куда она при этом собирается девать ребенка. Оказывается, в ясли. Однако с яслями вышла накладка – годовалого Илью никуда не брали. Этому я крайне удивился, так как помнил, что некоторые мои одноклассники жили в яслях аж с трехмесячного возраста, но Инка печально уверяла, что в связи с концом социализма ясельный возраст сдвинулся года на полтора. Признаться, одновременно с удивлением я обрадовался: мысль о том, что рыдающего и упирающегося ребенка придется по утрам сбагривать в казенное учреждение, меня отнюдь не грела. Было в этом что-то негуманное. Далее мы попробовали найти няню, но у этих специалисток по детям оказались очень недурные расценки. Получалось, что если Инка найдет работу за триста долларов, как и раньше (что само по себе было еще под вопросом), то после вычетов на сидение тетки с Ильей получался жалкий огрызок в восемьдесят баксов. Примерно столько же приносила и моя работа. Получается, что мы с Инкой, вместе взятые, в итоге будем получать меньше, чем одна нянька. Так стоит ли овчинка выделки?

Все это мне приходилось доказывать Инке несколько раз, выписывая на бумажке одни и те же цифры, – сама она никак не хотела понимать, что ее работа бессмысленна. Она, как испортившийся механизм, повторяла одно и тоже: «Мне нужно куда-то выходить из дома – я здесь просто умру!»

Такие заявления я не мог принимать всерьез. Когда меня окончательно допекли ее тезисы о смерти в четырех стенах, я довольно жестко спросил, как она собирается выделять время на хозяйство, если все оно будет занято работой и Ильей. После этого Инка на некоторое время притихла, но в феврале жажда деятельности разгорелась в ней с новой силой. Она в обход меня подрядилась на какую-то надомную работу – давать по телефону информацию и принимать заказы. В первую же неделю Инкиной рабочей активности телефон едва избежал того, чтобы я разнес его об стенку – наша работница заслонила аппарат своим телом. На вторую неделю из квартиры исчезло всякое подобие нормального человеческого быта: мы не завтракали, не обедали, не ужинали, мы давали информацию и принимали заказы. Боясь новой волны моего благородного гнева, Инка на каждый звонок кидалась стремительнее, чем суслик в нору, обрывая любой разговор и любое дело, которым она в этот момент занималась. Вскоре я осознал, что разговаривать нам просто бессмысленно, потому что времени между звонками хватало ровно на то, чтобы начать произносить слово, середина и конец его уже терялись в телефонном дребезжании. Мне, правда, удалось уговорить ее отключать телефон на время секса, но моменты любви теперь случались крайне редко и занимали незначительный временной промежуток – Инка была все время издергана бесконечной беготней к телефону и повторением одной и той же тупой информации о наличии на складе зажигалок. (Или бронетранспортеров? За два месяца я так и не разобрался, чем занимается ее контора.) Мне приходилось питаться полуфабрикатами, которые я сам же и разогревал, и быть постоянным свидетелем того, как Инка срывает усталость и раздражение на ребенке, разговаривала она теперь только по телефону, во внетелефонное время исключительно кричала или временами с ожесточением плакала.

Больше всего мне понравился финал. За первый месяц ей ничего не заплатили, объяснив это тем, что у них платят за два месяца сразу. А в конце второго всучили какие-то смехотворные деньги, объяснив это тем, что сумма всех Инкиных заказов была незначительной. При приеме на работу речь об этом, разумеется, не шла – ей обещали платить лишь в соответствии с количеством заказов. Кинуть Инку не составило ни малейшего труда – она была абсолютно бесправна перед мошенниками: трудового договора нет – доказать ничего нельзя. А если бы договор и существовал, не было бы ни сил, ни времени, ни денег судиться.

– Да, молодцы ребята! – подвел итог я. – Грамотно работают.

Инка, которая в это время рыдала, уронив голову на кухонный стол, распрямилась и посмотрела на меня сумасшедшими от слез глазами.

– Молодцы?!

Естественно, я использовал это слово иронически, но Инка поняла или захотела понять меня всерьез. Я мог бы горестно вздохнуть и объяснить, в каком смысле я употребил свой термин, но меня вдруг взяла злость. Злость и, пожалуй, обида на то, как далеко она задвинула нас с Ильей за эти два месяца. Тем более что мой товарищ по несчастью сидел у меня на руках.

– Молодцы?!

– Конечно. Ребята отымели тебя по полной программе. Но можешь считать, что за это ты заработала немножко опыта.

Она взвилась со стула и в одну секунду вылетела за дверь, сорвав с вешалки плащик. Догонять ее я не стал, хотя именно этого она, наверное, ждала, а пошел укладывать Илью, на ходу прикидывая, как долго она может пробыть на улице. Конец марта, одета легко… Часа два. Значит, вернется к двенадцати, а это еще детское время. Район у нас тихий, так что серьезных приключений можно не опасаться. Пусть девочка погуляет, немного померзнет, чуть-чуть испугается шагов за спиной и притопает восвояси с убеждением, что дома очень хорошо.

Я лег спать, не дожидаясь, пока она вернется, и на этот раз бессонница меня отнюдь не мучила. А утром она как миленькая лежала рядом. Судя по вспухшим векам и отекам под глазами, все время прогулки она провела в рыданиях. Ничего другого я и не ожидал и спокойно начал собираться в универ. Инка лежала на боку спиной ко мне, но от моих шевелений она, видимо, начала просыпаться и перевернулась на спину. Ее грудь на уровне подмышки была расцвечена огромным синяком, ухо с той же стороны лица казалось неестественно красным. Мне стало не по себе, как бывало в детстве, когда я слушал сказки про оборотней: ночью ранишь зверя, а утром видишь окровавленного человека. Вчера я нанес удар – пусть не рукой, а словом – невменяемому, озлобленному существу, и вот он, результат, в любимом мной человеческом облике.

– Инка…

Она распахнула глаза – в них леденела ненависть. Это продолжалось секунду, потом она изобразила примирительную улыбку, встала, чмокнула меня в щеку, сказала, что вчера немного погорячилась, и отправилась на кухню готовить завтрак. А я остался стоять, как врытый в землю, и не мог сообразить, что мне предпринять дальше: вся голова, казалось, была занята одной-единственной фразой – названием когда-то увиденного американского фильма. Он назывался «В постели с врагом».

Тем не менее мы продолжали жить дальше, и Инка предусмотрительно не обнажала более душу. Я не расспрашивал ее о том, что случилось в ту ночь, и старался вообще не прикасаться памятью к тому эпизоду. Я внушал себе, что ненависти нет, просто она разозлилась на меня, что было вполне естественно. Я – на нее, она – на меня… Квиты! И забудем об этом.

Начиная с апреля наша жизнь стала немного полегче. Во-первых, частично решился вопрос с нянькой: одна пожилая соседка по подъезду сама обратилась ко мне с предложением посидеть с ребенком. Правда, не полную рабочую неделю, а время от времени, когда мы с Инкой захотим куда-нибудь сходить. Ставки у нее были очень умеренные, так что, можно сказать, мы наконец-то глотнули свежего воздуха. Раз в неделю выбраться вместе в какую-нибудь компанию, на концерт, в театр, даже просто побродить по Москве… Я считал, что эта тетка – подарок судьбы, но Инка на этот счет отмалчивалась. Когда я спросил ее напрямую, она выдала примерно следующее: «Я согласна на все, чтобы только побыть с тобой вдвоем и отдохнуть от ребенка». На что такое «все» она согласна, если вопрос оплаты решен? Я, правда, видел, что они с этой теткой не очень ладят; нянька действительно была какая-то шебутная, все время учила Инку жить, а та, похоже, еле сдерживалась, чтобы не послать «учительницу» открытым текстом. Но Инка все воспринимала слишком уж всерьез, я бы на ее месте свел все дело к шутке, вместо того чтобы напрягаться. Когда мы возвращались домой с гулянки и Ольга Сергеевна сдавала нам ребенка, я всегда предпочитал уйти на кухню, чтобы не слушать их с Инкой напряженный разговор. Пока женщины выясняли свои отношения к воспитанию младенца, я откупоривал бутылочку пива, коих поддерживал в холодильнике постоянный запас, и мысленно поздравлял себя еще с одним рывком навстречу свободе.

Наверное, настоящая свобода придет, когда ребенку исполнится лет пять. Это будет уже здоровый чувак, с которым мы сможем и поболтать за жизнь, и тяпнуть рюмашечку. Ведь Илья уже начал проявлять признаки интеллекта – он заговорил.

Говорить он вообще-то начал месяцев с одиннадцати, но в течение полугода дальше «па-па» и «ма-ма», больше похожих на блеянье, чем на речь, не продвинулся. (Кстати, «па-па» появилось раньше «ма-ма», знай наших!) И вдруг на прогулке, когда я посадил его к себе на плечи и показывал вороньи гнезда, он вполне осознанно произнес: «Карр». «Р» выходило картаво, как у Ленина. Я так обрадовался, что подхватил его на руки, начал тормошить и добиваться: «А ну-ка, скажи еще раз!» И он, как мне показалось, смущенно повторил: «Карр!» С этого момента наше общение наконец-то обрело под собой прочный фундамент взаимоуважения: ведь человеческое нечто, за чем приходилось постоянно и нудно ухаживать в ущерб себе, стало ни много ни мало настоящим человеком.

Мне было интересно наблюдать, как речь Ильи приобретает все более и более совершенный характер. Слово «карр» вскоре стало обозначать любую птицу от орла до синички, а через пару недель оно взяло к себе в компанию «дай» и «отдай». Произносились они соответственно «дяй» и «адяй» и употреблялись каждый раз, когда Илья хотел, чтобы для него что-то сделали, например, открыли дверь или взяли на руки. Третьим лексическим блоком, пришедшим примерно через месяц, было «оть» («вот»), В основном Илья предпочитал применять его к себе: «А где наш Илюша?» – «Оть!»

Нельзя сказать, чтобы Илюхин вокабуляр нарастал, как снежный ком, но к концу августа, за два месяца до своего двухлетия, он понимал очень многие обращенные к нему предложения: «Выброси бумажку в мусор», «Давай танцевать», «Где тапки?», «Пойдем смотреть мультики!» А на сказанное с экрана телевизора: «До новых встреч, уважаемые телезрители!» он возбужденно махал рукой и кричал: «Пока!»

С тех пор как рубеж, отделявший Илью от человека, был преодолен, у меня стало возникать вполне осознанное желание проводить с ним вместе время. По выходным было приятно прокатиться на теплоходике по Москве-реке, указывая ребенку на дома, машины, людей, деревья и называя их своими именами. Я был твердо уверен, что скоро Илья выдаст мне те же самые слова в качестве feedback. (Инка в процессе обучения не участвовала. Она отходила от нас, вставая, как правило, на корме, откидывала голову назад, подставляла лицо ветру и смотрела куда-то поверх домов, людей и деревьев.) На майские праздники я сводил Илью в зоопарк, а в июне на Инкин день рождения мы отправились в цирк. Правда, полного представления Илья не высидел, а купленный ему на выходе за бешеную цену воздушный шарик тут же упустил в небо. Ну ничего, не без осечки! В том же июне у нас был просто сногсшибательный выход в свет, когда я собрал свою учебную группу по окончании сессии и объявил, что мы идем отмечать это светлое событие в Парк Горького, а потом позвонил Инке и вытащил туда же ее с Ильей. День был просто идеальный: очень тепло, но не знойно; достаточно людно для того, чтобы создать атмосферу праздника, но без толпы; у всей нашей компании было одинаково приподнятое настроение, а пара бутылок пива и вовсе дали нам возможность уйти в нирвану. Мы катались на катамаранах по маленькому озерку, и Илья тащился от черных лебедей, сердито шипевших и распушавших крылья, едва мы нарушали незримую границу их владений.

Илья произвел среди моих одногруппников настоящий фурор. Они, конечно, знали, что у меня есть ребенок, но не могли вообразить его себе во всей красе. Девчонки, те просто писали кипятком и взахлеб с ним сюсюкались. Мужики признали, что парень подозрительно похож на меня, и все сошлись на том, что ребенок очень красивый (это при том, что его довольно затрапезно одели и, как всегда, не причесали). Инка наблюдала за всеми этими восторгами с раздражающей снисходительностью, и хотя она была младше моих сокурсников года на три, взгляд у нее был старше на добрый десяток лет. В суету вокруг ребенка она не вмешивалась, и только когда он стал капризничать от избытка внимания и впечатлений, взяла его на руки и сунула пакетик с соком.

– Какие же вы молодцы! – возбужденно воскликнула одна из девчонок, больше других заигрывавшая с Ильей. – Я так хочу такого же!

– Лучше заведи собаку, – посоветовала Инка.

– Почему?

– Меньше возни.

Она говорила без тени улыбки. Меня передернуло: слово «оборотень» почему-то опять встало в памяти.

В третий раз оно вспомнилось мне через довольно непродолжительный срок в две недели. К тому времени Илья только-только успел поправиться, неожиданно для нас летом подхватив простуду. (Хотя объяснить насморк и кашель при желании можно было просто: стояла сильная жара, и во время одной из наших вылазок на подмосковный пляж ребенок элементарно перегрелся, а купание довершило дело.) Мы лежали в постели и перебрасывались последними словами перед сном, когда Инка известила меня о том, что с сентября ребенок пойдет в сад, а сама она собирается во что бы то ни стало найти работу.

Конечно, я не был против работы, но… нет, был! Слово «сад» у меня ассоциировалось с хрипом в горле и горчичными ваннами. Мама рассказывала, что когда она решила приучить меня к коллективу и отдала в двухэтажное здание за высоким забором, то я за месяц успевал побывать там в общей сложности не больше недели, а остальное время валялся дома с бронхитами, стоматитами и отитами. Мне вдруг стало по-настоящему жалко Илюху, который едва оклемался от болячки, а мы опять отдаем его на съедение микробам. Во имя чего? Мы что, голодаем? Или экономика России рухнет без еще одного специалиста по маркетингу? Почему бы не подождать, пока Илья не станет более-менее взрослым человечком, который окажется микробам не по зубам, а потом уже удовлетворять свои амбиции? В ответ на это Инка резко приподнялась на локте, и я проклял все на свете: похоже, со мной собираются устроить серьезный разговор.

– Станет человеком, ты говоришь? А кем за это время стану я? Кухаркой? Посудомойкой? Или дипломированным специалистом по вынесению горшка? Тебе не приходило в голову, что если я не голодаю, это еще не значит, что мне хорошо?

– И чего же тебе не хватает для полного счастья, дорогая?

Признаюсь, я говорил слегка насмешливо, поэтому, отвечая, она обращалась к шкафу с книгами.

– Я должна чувствовать себя человеком.

– А сейчас ты кем себя чувствуешь? Австралопитеком?

– Собакой на цепи. И сижу я на ней уже два года. А мне хочется встать, понимаешь? Такое простое человеческое желание – встать, распрямиться… Выйти наконец из этого треклятого дома, войти в метро и поехать туда, где я буду нужна, где принесу пользу, где смогу целый день общаться с людьми, а не со стенами.

– А мы с Ильей – не люди?

Честно говоря, я был задет по-настоящему. В благодарность за все мой дом окрестили треклятым, а меня с ее же собственным ребенком приравняли к неодушевленным предметам. Теперь и я приподнялся на локте – мне хотелось дать ей достойный отпор.

– Знаешь, почему я никогда не подаю нищим? Потому что считаю, что прежде всего человек должен помогать своим близким. Если я подам рубль-другой каждому пьяному бомжу, то заберу у тебя с Ильей всю свою зарплату. Я считаю, что это противоестественно. А ты рвешься делать деньги какому-то чужому дяде, который и без того хорошо себя чувствует, раз у него есть средства на зарплату маркетологу, и в то же время твой ребенок должен будет жить в стаде из двадцати детей, за которыми никто толком не смотрит, без конца болеть и… неизвестно еще, как с ним будут обращаться!

Инка явно не ожидала от меня такого выступления, да я и сам его от себя не ожидал. Не знаю, что на меня нашло – обычно, вспоминая о своем садике, я вспоминал о нем достаточно равнодушно, но, видимо, чуть поглубже лежал еще один пласт воспоминаний. По ногам у меня вдруг прошел холод – я увидел белые кафельные стены и длинный ряд горшков, на которых сидят дети в возрасте Ильи. Себя я тоже увидел со стороны и еще раз почувствовал, как сильно дует по ногам из приоткрытой форточки. Я, как и все дети, одет в спущенные до пола трусы, в то время как на воспитательнице шерстяные колготки и свитер. Один из моих соседей, не выдерживая холода, начинает хныкать и подпрыгивать вместе с горшком, не имея возможности с него подняться (горшок приклеился к попе), а воспитательница равнодушно отворачивается – экскременты из детей нужно выжать до капли! Мой сосед уже вовсю ревет, а когда я поворачиваюсь к нему, начинает в истерике бить меня по голове; я – единственное, чему он может сейчас отомстить.

– Я больше не могу, – сказала Инна.

Я усмехнулся.

– Я не могу, а ты не понимаешь, потому что ты на работе просто зарабатываешь деньги, а я свою любила. Мне нравилось устраивать всякие шумные события, приглашать туда людей, их заинтересовывать, превращать в наших постоянных клиентов. Экономика России без меня, конечно, не рухнет, но я создавала людям… (Пауза – она задумалась.) Я поняла, что создавала веселье, праздник, часть их жизни. Ведь можно прожить и без книг, картин, музыки, но кто-то же их создает! Как тебе объяснить, что для меня это было то же самое?! Одно мероприятие, второе, третье – и готова симфония!

Я молчал. Она решила добавить жару:

– Вот если бы меня звали Джон Леннон, ты бы не удивлялся тому, что мне хочется работать.

– Не слабо же ты себя оцениваешь!

– Леннон не всегда был звездой мирового масштаба. Я, между прочим, только начинаю. Кстати, когда «Битлы» выпустили «Love Me Do», Леннон был младше или старше меня?

– Понятия не имею. При чем тут «Love Me Do»?

– Потому что это был первый успех. У меня тоже были первые успехи… два года назад. Правда, толпа вокруг не собиралась и фанаты на шею не вешались, но я проворачивала серьезные дела с отличными результатами!

Мысленно я признал, что, несмотря на пафос и бессовестно громкие сравнения, говорит она чистую правду. Действительно, интересно, сколько лет было Леннону в то время… Вряд ли восемнадцать, больше… Значит, успех пришел к нему позже, чем к Инке? Что-то не укладывается в голове!

– Зачем же такой мэтр, как ты, разменивался на зажигалки по телефону?

Она посмотрела в окно.

– Я должна была делать хоть что-нибудь…

В этот момент за стеной закричал Илья. Какое-то время назад мы с Инкой перебрались из родительской спальни в гостиную, и ребенок еще не привык оставаться по ночам один. Кричал он довольно жалобно. Инка не шевелилась.

– Сделай хоть что-нибудь! – резко приказал я. – Пока ты еще не Джон Леннон.

И тут меня в третий раз ударила мысль об оборотне. Глаза у Инки блеснули так, как они могли блеснуть у волка, готового вцепиться мне в шею. Она безмолвно поднялась и отправилась к Илье. На какую-то секунду я испугался за ребенка. Потом разум взял вверх. Но прежде чем Инка вернулась, я все-таки успел увидеть одну страшную картину…

…Среди ночи меня будит резкий свет, ударивший в глаза. Сейчас я бы со сна подумал, что меня привезли на Лубянку и собираются допросить, но двухлетний ребенок не знает слова «Лубянка», не знает понятия «Пятидневка», он чувствует лишь отсутствие родителей, дикий страх и полную беспомощность. Я в ужасе плачу, как и все другие дети. Между кроваток, как фашисты по захваченной деревне, ходят воспитательница с няней и высаживают детей на горшок, чтобы они не описались в постель. Фашисты – это тоже сравнение меня сегодняшнего, для меня тогдашнего они – сама смерть. Когда ко мне подходят, я замолкаю, потому что дыхание перехватывает от страха. Неумолимые руки вытаскивают меня из тепла, я чувствую металлический холод и цепенею, скукоживаясь на горшке. Пока что я жив. Но что дальше?

– На всю группу один такой спокойный, – мимоходом бросает няня воспитательнице.

Тем, которые кричат, легче – они имеют возможность хоть частично выплеснуть страх. Но это я осознаю с большим опозданием – через двадцать лет…

– Значит, так, – сказал я, когда она вернулась, – в сад он ходить не будет. Если тебе невтерпеж, то возьмем няньку, и будешь работать за остатки от ее зарплаты.

– Буду. А то я начинаю забывать, что у меня есть голова. Знаешь, ученые говорят, что мы используем только десять процентов нашего мозга, так вот я, сидя с ребенком, использую одну сотую из этих десяти процентов.

– Используй все, что хочешь, в любом объеме, но ребенок от этого страдать не должен!

– Тебе не кажется, что это – невыполнимое условие?

Я промолчал. Отвечать «да» не хотелось, а притворщик из меня плохой. Смотреть на Инку тоже не было желания: она улыбалась, как жестокий победитель. Неужели она считает, что уделала меня в этом споре?

– Если мы останавливаемся на няньке, то ребенок будет видеть свою мать часа два в день.

– Мне этого достаточно.

– А ему? Ты его просто предаешь – ни с того ни с сего впариваешь какой-то чужой тетке, которая воспитает его на свой манер. Мы же не знаем, какие у нее по жизни установки и каким в итоге у нее получится Илья.

– Ну, детоубийцу мы приглашать не будем, а в остальном мне все равно.

– Зачем тогда вообще нам ребенок?!

Она безжалостно рассмеялась:

– Понятия не имею! Может быть, ты мне подскажешь?

Я подумал: а были ли горные вершины? Мне хотелось вышвырнуть ее из постели, из окна, из одного со мной города. Я лег на спину, натянул на себя одеяло и закрыл глаза. Лучше я уйду сам – по крайней мере в сон.

– Не слышу ответа! – насмешливо поддел меня голос Инки.

Хорошо, что мы спим под разными одеялами – сейчас мне было бы страшно даже случайно дотронуться до ее тела. Через пару минут я услышал, что она тоже легла, потом уснула. Тогда я поднялся и пошел посмотреть на Илью. Не знаю, что, кроме спящего ребенка, я ожидал увидеть. Перерезанное горло? Вряд ли. Но ведь что-то заставило меня посмотреть, все ли с ним в порядке. Я всмотрелся в насупленное от сна личико, заметил, что широкая (в меня!) ладошка крепко прижимает к себе ободранный железный грузовик (ребенок не спал с нормальными мягкими игрушками, только с какими-то угловатыми уродами), и увидел его годом старше, сидящим за обеденным столом. (Или это опять был я? Ведь мы с Ильей так похожи…) Напротив ребенка – строгая женщина с поджатыми губами в старомодном темно-синем платье. Вывод о том, что платье старомодно, я способен сделать только сейчас, тогда оно казалось мне просто уродливым, а от него казалась уродливой и вся женщина. Это – няня. Мама устала от постоянных болячек, забрала меня из сада и отдала этой страшиле, у которой кожа на шее отвисла, как у индюка. У нее огромные серьги из закопченного серебра, которые оттягивают мочку уха настолько, что она вот-вот разорвется, и тогда на стол и на мою тарелку польется кровь. Темно-синяя женщина сидит молча и неподвижно, но взгляд ее упирается в меня с пристрастием. Она хочет, чтобы я ел, и готова взглядом заставить меня донести ложку до рта. А я в оцепенении от того, что у нее сейчас разорвутся уши, и движения сковывает страх. Если бы она хоть улыбнулась или что-то сказала… Но она лишь молча хмурится и подается вперед, а я ужасаюсь, увидев качнувшиеся серьги – разрыв неизбежен. У меня начинают подрагивать губы, а женщина достает откуда-то снизу свой указательный палец и резко стучит им о стол. Сейчас у нее отвалится и палец! Я бросаю ложку и захожусь в истерике…

Я непроизвольно провел рукой по лицу, словно стирая страшную память. Как хорошо быть взрослым! Нет, правда, сколько преимуществ! Тебя никто не может ударить, насильно куда-то потащить или откуда-то вытащить, а если и попробует это сделать, то получит достойный ответ в кулачном стиле. Ты ничего не боишься, а если и боишься, то побеждаешь страх разумом. Никто не решает за тебя, что тебе делать, куда идти и как одеваться; правда, ответственность за принятое решение тоже на тебе, но любая ответственность лучше, чем несвобода. Ты сам выбираешь людей, которые тебя окружают… Да уж, я выбрал! И все равно любые последствия любого выбора лучше, чем колония строгого режима под издевательским названием «Золотое детство»!

Я прилег на родительскую кровать, так чтобы Илья был у меня под боком на своей зарешеченной койке. Спи спокойно, дорогой товарищ! Если я за тебя не заступлюсь, кто еще это сделает?

Последующую пару недель мы с Инкой провели, как араб с израильтянином, волею судеб оказавшиеся на одной подводной лодке: и зарезать друг друга нельзя, и деться некуда, и плыть каким-то образом надо. Илья же для нас выступал в роли ядерной боеголовки – каждый стремился установить над ним свой контроль. Думаю, что хуже всего от этого приходилось самой боеголовке: от постоянного раздергивания между двумя полюсами ребенок был весь на нерве и часто истерил. В принципе я его понимал: если мама говорит: «Пошли погуляем перед сном!», то, пока она одевается, папа уводит ребенка в ванную комнату, где можно подурить с водой, и на улицу Илья идти отказывается. Мама в сердцах высказывает папе все, что она о нем думает, и припоминает все его грехи с момента зачатия ребенка. Папа закрывает дверь и беспечным голосом предлагает еще попускать кораблики. Но ребенок почему-то трясется, вопит и валится на пол. Или: папа собирается почистить ему зубы, а мама говорит, что они еще не выросли, хотя зубов уже штук десять и еще три на подходе. Папа советует маме сосредоточиться на гигиене собственного рта, а именно закрыть его и не открывать до особого распоряжения. Мама в слезах хлопает дверью. Папа беспечным голосом предлагает Илюше погладить зубки щеточкой, но итог все тот же: вопли, тряска, падение.

К началу августа наши разборки так меня достали, что я был рад уйти от этой светлой жизни хоть в открытый космос. На помощь пришел, как и всегда, случай: от общих знакомых я узнал, что старая компания байдарочников, с которыми я когда-то ходил по Карелии, на днях собирается в поход. Меня они не приглашали, так как считали по уши увязнувшим в семье. Я тут же позвонил им, сказал, что старую гвардию рано списывать со счетов, и через пару дней уже стоял в штормовке на вокзале.

Карелия не подвела. Я был там второй раз в жизни, но если в первый раз я всего лишь, онемев, восхищался ее красотой, то сейчас бросился к ней в объятия за поддержкой и утешением. И она оказалась на высоте: утешение пришло сразу.

Как удивительно место воздействует на человека! Инка однажды призналась, что, подойдя к зданию МГУ на Воробьевых горах, она почувствовала себя вернувшейся домой, а вот я никогда не любил Москву, хотя родился там и вырос. Этот мегаполис всегда ассоциировался у меня с огромной кастрюлей мутного супа: при желании можно выловить в нем ароматные кусочки мяса, но чаще всего натыкаешься на склизкий лук и разварившуюся перловку. До одури много людей, домов, машин, событий, и все вышеперечисленное никоим образом не согласуется эстетически. Чтобы придать этой мешанине сносный вид, ее примитивно подсвечивают и до отказа начиняют блестящими витринами и стеклянными куполами торговых центров. Веселенькая мишура в виде рекламных плакатов – и люди готовы верить, что это рай земной. Между тем в Москве совершенно невозможно отдохнуть душой, а без этого рай – только жалкая декорация с ангелами и облаками.

А вот Карелия – божественное место. Я говорю это безо всякого пафоса, просто констатирую факт: попадая на эти древние валуны, к этим озерам, чувствуешь, что мир – это Божье творение и сам ты в руках у Бога. (Странно, я никогда не был религиозен, что вдруг на меня нашло?) Нет, не у Бога, у многих богов. Прыгая с камня на камень и всей душой вдыхая тишину, я остановился на высоте у края озера. Небо в виде бурых, как волки, облаков летело низко над водой, но иногда сквозь них прорезывался луч – словно золотая рука, мгновение гладящая волны. Поляна, на которой я стоял, была сплошным покровом из желтого мха и диких анютиных глазок. Я втянул воздух и закрыл глаза. Боги, владеющие этой землей, должны быть под стать суровому великолепию, царящему вокруг: этакие викинги с рогатыми шлемами, гордые, статные, непреклонные. Властно обрушивающие на людей непогоду и часто хмурящиеся, но и не чурающиеся светлой улыбки. Были среди этих богов и женщины с золотыми волосами, и маленькие феи в белых коронах – те в виде водяных лилий царили в заросших протоках между островами.

Если бы я не видел это собственными глазами, то не поверил бы, что нагромождения камней в белой оправе лишайника с текущими между ними ручейками мха могут настолько одухотворять. Кавказские горы в снежных шалях впечатляют не меньше, но они возвышаются над тобой как нечто недосягаемо прекрасное, а карельские невысокие скалы-крепыши, наоборот, не умаляют человека, а дают ему в полной мере прочувствовать свою силу, встать с богами в один рост. В течение трех недель поездки я в основном держал в руках весло, но у меня осталось впечатление, что все это время я сжимал секиру. Возможно, иллюзия возникла еще и потому, что Ладожское озеро в хмурую погоду блестит отшлифованной сталью. Да с чем угодно, только не с убийственным оттенком пыльной тряпки, можно сравнить карельский пейзаж! Сталь, свинец, серебро, изредка – золото, позеленевшая бронза… Я чувствовал в себе непоколебимую сила металла, а камень помогал обрести душевное равновесие.

К концу первой недели своего озерного рая я как-то присел в одиночестве на круто уходящем в воду каменном выступе берега – «бараньем лбе». День выдался нехарактерно жарким, и сейчас, ранним вечером, камень отдавал мне свое тепло. Еще вчера возмущенно клубившееся небо расслабилось и стало безмятежным, закат еще не придавал ему печального и беспокойного оттенка. Я просидел так с полчаса без единой четкой мысли в голове (лишь где-то на периферии копошились незначительные мыслишки) и вдруг неожиданно для себя осознал, что нахожусь в состоянии безграничного спокойствия и гармонии с самим собой. Чем же я жил в Москве, если два главных, ведущих человека по жизни чувства пришли только сейчас? Усталостью, плохо скрываемым раздражением, без конца усылаемой прочь виной, наркотической привязанностью к надеждам… Это ли прочная основа для будущего? Стоит по-настоящему на нее опереться, как она тут же расползется под ногами. Если я на чем-то и останусь стоять, то это на камне. Слава Богу, что где-то в глубине меня все же оказалась заложена каменная основа.

Чтобы в полной мере обрести почву под ногами, мне необходимо счистить со ступней всю налипшую на них грязь, иначе я так и буду неуверенно балансировать. Прежде всего разберемся с Инкой. Ничего я ей не должен и ни в чем перед ней не виноват! Ребенок – ее инициатива, меня лишь поставили перед фактом его существования. С тем, что ребенок родился у нее, а не у меня, я при всем желании ничего не могу поделать – природа! Из мужчин рожают только Шварценеггеры в кино. Далее, возьмем основной пункт Инкиных вечных обвинений – мол, «я не с ней» – и тут же увидим, что обвинение несостоятельно: я, как врач, сделал для нее все, что мог. А если в результате больной не выздоровел, а приобрел звериные черты, то, возможно, они были присущи ему и раньше, а тут просто выползли на поверхность. А если ей чем-то не нравится мое к ней отношение, то пусть попробует найти какого-нибудь другого человека, который бы согласился вместе расхлебывать заваренную ею одной кашу. Уверен, что искать она будет долго и скорее всего безрезультатно.

С Инкой покончено. Илья. Тут мне даже разбирать нечего – одни плюсы. У ребенка есть отец (хотя могло бы и не быть), и отец им занимается: водит, возит, показывает, говорить научил… Еще немного – и будем с ним на пару к девкам приставать. Так что все путем!

Работа. Тут стоит поразмышлять. Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь заколачивать в компьютер данные о продажах, но никак толком не могу осознать, чего я хочу от работы. Наверное, денег. Но не миллионы, а столько, чтобы зимой ездить в горы, а летом – в Карелию, ну и покупать Илье компьютерные игрушки. Интереса – чтобы не просто отсиживать за столом восемь положенных часов. Хочется веселый коллектив (как в фильме «Чародеи»), чтобы праздники всем вместе отмечать. Короче, хочется мне того же, что и любому нормальному человеку. Весь вопрос в том, в какой области, – Инка как-то рано определилась в этом смысле, я ей завидую даже, что ли… Геологией я заниматься не буду, это четко – у нас в стране люди учатся не для того, чтобы работать по специальности. Бизнес? Финансы? Сразу представляю себе двух чуваков: один в крахмальной рубашечке, при галстуке, сладко поет в телефонную трубку о том, что его товар – самый лучший в мире. Потом вытирает пот ковриком от мыши, натягивает улыбку и едет на деловой обед. Второй чувак сидит в костюме за компьютером, и лицо у него застыло раз и навсегда. Даже если в его офис сейчас попадет бомба, чувак взлетит на воздух с той же непроницаемой миной. Потом почистит костюм щеточкой, пойдет домой и во сне будет считать проценты с капитала. Что-то меня не прикалывает стать одним из них. Чисто теоретически я был бы не прочь работать инструктором по горным лыжам и спускать симпатичных девчонок с горных высот на землю. Но практически я чувствую, что не смогу все рабочее время уделять другим людям, я предпочитаю заниматься собой. Остановимся на том, что пока я продолжу свою подработку, а там кривая куда-нибудь да выведет.

Уже разгар августа, а ночи здесь все равно почти что белые. Еще не зашедшее солнце и восходящая луна встречаются вблизи от горизонта, и никто никому не мешает, всем находится место. Найдется место в мире и мне, и Инке с ее карьеристскими замашками. Только не надо мешать друг другу и себе, ставить подножки, перекрывать кислород… К чему нам был ребенок? Разве планета заводит себе спутник, если сама еще не вышла на орбиту?

Я оставил эти вопросы висеть в жемчужно-сером воздухе и пошел на свет костра.

Единственное, чем Карелия отличается от рая на земле, – это невозможностью купаться. Вода в Ладоге ледяная и доступна лишь моржам. Поэтому я был ошарашен, когда однажды возле меня (погруженного в привычные вечерние размышления на камне) вдруг всплыла русалка.

Это была одна из наших девчонок, на которую я раньше не слишком обращал внимание (пышные формы – не для меня). Русалка сдобным голосом попросила помочь ей выбраться, а потом – вытереться. На талии у нее был импровизированный поясок с целомудренно склонившей головку лилией. Дальнейший ход событий вы можете выстроить и сами. Я вообще не стал бы о ней упоминать, если бы не ее имя – Анжелика. После первой ночи, когда с третьей попытки она ушла наконец в нирвану, я подумал примерно следующее: «Ах вы, необычные девочки, с такими оригинальными именами, уникальные каждая по-своему. Почему же под конец все отношения с вами скатываются до одного и того же шаблона? Если бы Инки в моей жизни не было и если предположить, что сейчас, несмотря на всю мою достойную шпиона осторожность, эта ласточка забеременела бы и не захотела делать аборт, то сценарий вполне мог бы повториться. И в итоге я так же отстраненно жил бы с изначально безразличной для меня девушкой, как сейчас живу с некогда любимой».

Если бы не ребенок!.. Но если не ходить с человеком в разведку и не сидеть с ним в одном окопе, то никогда не узнаешь его до конца. Наверное, хорошо, что я во всем разобрался через три года, а не через тридцать три.

Расставаясь с Анжеликой, я пожалел только об одном: что мы ни разу не занимались любовью на природе. Но карельские комары хуже любых волков, мне было бы неудобно потом на людях почесывать свою искусанную задницу. Предложенный телефон я взял: нужна же мне будет периодически разрядка от семейной жизни.

Инка встретила меня приветливо, гораздо приветливее, чем я ожидал, даже странно. Илья за время моего отсутствия выучил два новых слова, довольно нестандартных: «труба» (произносится «тйуба») и «коты». Инка рассказала, что он увидел, как пара кошек выпрыгнула из лежащей на стройке трубы, и это появление ниоткуда крайне его впечатлило. Я вернулся в воскресенье утром и, поплавав в ванне, повел свою семью на традиционную «прогулку выходного дня».

Мы отправились на «Войковскую» – в роскошный парк «Покровское-Стрешнево». Там были пруды, утки, белки, лошади, на которых катались верхом, короче, все, что нужно двухлетнему пацану для показывания на это пальцем. Мы с Инкой беседовали настолько миролюбиво, что я даже стал прикидывать: не вернулась ли на место ее съехавшая на почве обид и амбиций крыша? Пока я прикидывал, кто-то со мной поздоровался. Оказалось, что одна моя бывшая школьная учительница тоже выбрала сегодня для прогулок этот парк. («Тут морг неподалеку, мне нужно привыкать к здешним местам!») Я представил ей Инку, Илью. Она поохала на тему того, как выросли дети – хотя мы с Инкой годились ей во внуки, – и немного прошлась с нами вместе по дорожке.

– Передавай привет маме, – напутствовала она меня, слегка сжав мою руку. – Если увижу ее, скажу, что у нее чудесные дети!

То-то мама обрадуется слову «ребенок» во множественном числе… Но я постарался, чтобы невольно возникшая на лице усмешка сошла с него незамеченной.

Вечером, уложив Илью, я стал показывать Инке карельские фотографии. (По дороге с Ладоги в Москву мы с ребятами пару дней провели в Петербурге, где и успели отпечатать снимки.) Инка от души восторгалась каменной рекой, пересекавшей лесную чащу (память о движении ледника); скалой с выбоинами, напоминавшей человеческое лицо; черным силуэтом островка, где сосны при закатном освещении казались пальмами… Один из снимков был настолько хорош удивительно красивым (даже для Карелии) пейзажем, равно как и игрой тени и света, что Инка, залюбовавшись, произнесла:

– Хорошо бы его увеличить! Потом окантовать – и будет настоящая картина.

– Это бухта Ханкасало, – прокомментировал я, – в переводе с местного наречия означает «выпивка и закуска».

Инка расхохоталась. Я неожиданно ощутил, что в душе дернулась, видимо, не до конца порванная струна. Ее глаза были такими теплыми, солнечными, без вечной изморози злобы и слякоти изнурения. Инкино лицо освещал восторг перед карельскими красотами, и я впервые за долгое время увидел его по-настоящему светлым, без единой черной мысли, спрятанной про запас. Какие тонкие линии… Упругие губы… Струна вновь затрепетала, начал рождаться едва осознаваемый звук. …Три года назад мы точно так же сидели вместе за столом в университетской столовой, и я показывал ей карельские фотографии… А вдруг с тех пор ничего не изменилось? Просто мы на время провалились в смрадную яму, а сейчас наконец-то выбрались оттуда – на божий свет, к любви. Инка с задумчивой улыбкой разглядывала снимок. На ее лице вместо тревожной замкнутости было открытое восхищение красотой мира, с точно таким же лицом она разглядывала из окна геофака московские дали… Я рывком поднялся со стула – не мог совладать с собой. Мы вернемся к прошлому! А черную яму завалим камнями, чтобы ее нечистый дух не смел до нас долетать.

– Инка…

Она обернулась. Улыбка еще не успела слететь с лица.

Я обнял ее неожиданно для самого себя (думал вначале поговорить). Когда я целовал ее, мне казалось, что я припадаю к роднику после долгого пути по пустыне – никак невозможно напиться досыта. Оставив ее домашние шортики и маечку дожидаться хозяйку на кухне, я внес Инку в комнату на руках – то, что мечтал сделать в тот день, когда нашел ее спящей на лестнице. Прежде чем раздеться самому, я долго целовал ее обнаженное тело, возбуждаясь от того, как она блаженно выгибается. Едва мы снова встретились губы в губы, как она с жадной нетерпеливостью принялась расстегивать мой ремень, а я с космической скоростью освобождался от рубашки. Меня накрыло волной ее волос, я потерся о них щекой и стиснул Инку с такой силой, чтобы вобрать в себя без остатка.

Она задыхалась и чуть отстраняла меня рукой, чтобы сделать вдох. Не знаю, слушался ли я. Я почти не сознавал, что делаю, «улетая» от струящихся между нами сладковатых плотских запахов. Неужели между нами что-то подобное было и раньше? Нет, не может быть! Никогда раньше медленно текущее время не вихрилось бешеной воронкой, затягивая нас в такую глубину и темноту, где нет места ничему, даже самому времени, одному лишь чувству бесконечного единства двух человеческих существ.

Ее глаза были прикрыты, словно в эту минуту она существовала лишь тем, что было внутри, не позволяя ни единой частице внешнего мира замутнеть чистое наслаждение. Между нами не стояло ничего – ни ребенка, ни горькой памяти, ни зыбких надежд на другое счастье. Мы принимали и отдавали любовь с беспредельной легкостью людей, делающих вдох и выдох. Она застонала именно в тот момент, когда я по привычке сдержал свой стон.

Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в ее плечо, она расслабленно поглаживала мне голову. «Зачем я только ездил в Карелию?» – возникла глупая мысль. Понятно зачем: чтобы вернуться. Вернуться к Инке раз и навсегда и забыть все те «мудрые» выводы, к которым я пришел, сидя на камнях.

Как смешно: я пытался внушить себе, что она была лишь эпизодом в жизни, одним из многих, в которых ты участвуешь, но которые не становятся частью тебя! Какая бы чертовщина ни крутилась в голове, тело не солжет. Инкино тело ясно сказало мне, что любит. Мое же мне об этом просто напомнило. Что тут еще раздумывать на тему любви?

Я отдышался и откинулся на подушку рядом с Инкой. Мне было так хорошо, что не хотелось открывать глаза, но… как бы Инка не подумала, что я позорно заснул. Я послал в ее сторону теплый взгляд.

Этот взгляд Инка заметила секунду спустя и тут же ласково мне улыбнулась. Но целую секунду до этого на лице ее держалось то выражение, которого, как она была уверена, я не замечу: бесконечное презрение, смешанное с непонятным мне торжеством. Почувствовав мой взгляд, она перекатилась на бок, нежно погладила меня по лицу, что-то спросила. Кажется, я даже ответил на этот вопрос. Поцеловав меня, она отправилась в ванную, а я лежал и слушал, как работает мое сердце. Кто-то когда-то говорил, что здоровый орган не чувствуешь, ощущать его начинаешь тогда, когда он заболел. Я чувствовал свое сердца до предела отчетливо, словно оно задалось целью продемонстрировать, какая адски тяжелая работа у предсердий и желудочков. Мне показалось? Или она думала о чем-то другом, действительно достойном презрения? Если же предположить, что я не ошибся и ни о чем, кроме нашего слияния, она не думала… Нет, не могу я такое предположить! Я же чувствовал, что она не просто отдается, а отдает мне себя – тело не лжет. Если только не… Нет! Что угодно, только не это! Не может она так притворяться – не профессионалка же она, в конце концов.

Я присел и потряс головой – в ней творилось примерно то же самое, что творится в желудке перед тем, как человека вырвет. Инка в принципе никогда не лгала, у нее это просто не получалось. Даже когда я просил сказать по телефону, что меня нет дома, у нее от вынужденного вранья настолько менялся голос, что собеседнику тут же все становилось ясно. Неужели столь неискушенный человек может в любви проявлять вершины актерского мастерства?! Я не преувеличу, если скажу, что эта мысль не укладывалась у меня в голове – какие-то концы все время выпирали наружу. Предположим, Инкина ложь – правда. Но для чего она это делает? В последнее время перед поездкой в Карелию она за редкими исключениями была устало отрешенной в постели, оживляясь разве что после наших совместных выходов в свет. Возможно, она догадывалась, что я не извращенец и мне не доставляет удовольствия иметь бездыханное тело. Тогда логическая цепочка, которую Инка выстроила за время моей поездки, могла быть следующей:«1) Я живу за счет Антона в его квартире; 2) Он отец моего ребенка; 3) Следовательно, мне нужно поддерживать с ним хорошие отношения; 4) Мне не всегда удается это делать, потому что постоянно находится какой-нибудь камень преткновения; 5) Он не слишком-то доволен нашей совместной жизнью, а хуже всего дела обстоят с сексом; 6) Результатом этого может стать наш разрыв; 7) Возможно, как порядочный человек он и будет помогать мне материально, но от разрыва с ним моя жизнь существенно ухудшится; 8) Значит, нужно срочно принимать меры по улучшению отношений, и начать следует с постели; 9) Даже если я реально ничего к нему не чувствую, в интересах дела я притворюсь».

Шаг за шагом пройдя по пути Инкиных мыслей, я понял ее замысел, но поверить в него не мог. В голове торчало глупое утверждение: «Она не может обмануть меня и использовать – мы же вместе стояли на вершине Эльбруса!»

– Антон!

Я дернулся, обернувшись на голос.

– Ты что, не слышишь?

Я услышал, как на тумбочке в коридоре разрывается телефон. Инка трубку не снимала: едва мы начали жить вместе, как я купил аппарат с определителем номера, чтобы она отвечала только на звонки своих подруг и наших общих знакомых. Пока что мы ни разу не прокололись.

Я шел к телефону, внушая себе, что я наверняка ошибся: мало ли какое выражение может на секунду появиться у человека на лице! Может быть, она подумала о тараканах, которые почему-то вдруг завелись у нас в квартире и которых надо потравить. Или я просто принял расползшееся по лицу удовольствие за гримасу…

– Алё!

– Антоша?

– Да?

– Антоша, ты что, меня не узнаешь?

Первая догадка была о том, что это коварная Анжелика выудила у ребят мой телефон. Вторая догадка оказалась точнее: я разговаривал с собственной матерью.

– Мама, извини, очень плохо слышно, голос совсем не твой.

На том конце провода тихо смеялись.

– Я смотрю, ты в Карелии слегка перекупался.

– Скорее, перегрелся.

– Антоша, а у нас для тебя сюрприз: мы возвращаемся через неделю. Запиши поскорее номер поезда и вагона.

Зачем-то я посмотрел на Инку – она улыбалась мне с неподдельной нежностью. С нежностью чистой воды…

XXI

Передо мной издевательски маячит один и тот же вопрос: а если бы у нас были деньги? Я говорю не о хлебе насущном, а о сумме, достаточной для того, чтобы чужими руками готовить, подавать на стол, перемывать горы посуды, развешивать белье для просушки, гладить, пылесосить, протирать пыль, мыть полы, раковину и унитаз, собирать разбросанные по всей квартире вещи и укладывать на полочки в шкафу, таскать сумки из магазина, менять ребенку описанную (и обкаканную) одежду, короче, заниматься всем тем, что в фантастических романах делают роботы, а в жизни – измотанные однообразием люди. Деньги на то, чтобы Илья каждый день мог оставаться с другим человеком – какой-нибудь славной бабушкой, которая лепила бы с ним на улице снежную бабу и водила хоровод, в то время как я жила бы одной жизнью с пейнтбольными шарами и компьютерными мышами. Спасло бы это наши отношения? Боюсь, что да.

Неужели все так просто? Мне страшно давать на это ответ. Я утешаю себя тем, что именно в трудностях близкий тебе человек и познается по-настоящему, но где та грань, за которой кончается трудность и начинается невыносимость? У каждого – свой болевой порог.

Всем известно о китайской пытке, при которой жертве через равные промежутки времени капают на голову по капле воды, но человек, через нее не прошедший, не может осознать, что в ней страшного. Не каленое железо и не «испанский сапожок», а люди сходят с ума. Обвиним их в недостаточной стойкости?

Антон, возможно, так и сделал бы – что касается понятий «больно» и «тяжело», то он понимает их в максимально упрощенном виде. Больно – когда расцарапали лицо. Тяжело – когда завтра экзамен, а о предмете знаешь только цвет учебника. А невыносимо – это когда я пытаюсь объяснить ему, что я не в состоянии так больше жить.

Когда я просыпаюсь, то устало мечтаю об одном и том же – о минуте тишины. Иногда, в самых смелых мечтах, эта минута растягивается до получаса… Я просыпаюсь, и меня никто не трогает. Несколько минут я лежу, улыбаясь зимнему утру, затем вскакиваю и весело бегу под душ, наслаждаясь его будоражащим горячим напором. Вытирая голову, выхожу на кухню и в ожидании, пока сварится кофе (неторопливо смолотый из зерен, с сахаром и корицей!), перелистываю любимую книгу. Это «Таис Афинская» Ивана Ефремова. Долго ли варится кофе? Но я за это время успеваю вдохнуть воздух Древней Греции и почувствовать себя прекрасной гетерой. Ну вот, кофе сварился – можно с удовольствием потягивать его и думать о том, какие великие дела ждут меня сегодня в офисе. А вечером мы с Антоном побродим по Воробьевым горам…

Вернемся в жизнь… «Ма-ма, ма-ма, ма-ма!!!» Да сколько можно, черт побери?! Неужели ни секунду нельзя посидеть в кровати самостоятельно? Голова совсем больная – как и всегда, недосып. «Ну здравствуй, здравствуй! (Стараюсь сдерживать мысленное: "Ох, как же ты меня достал!") Давай одеваться! Где маечка? А Бог ее знает. Здесь нет, там тоже нет… Стой, куда это ты удрал, стой, кому говорят! Надеваем маечку (Когда же ты наконец начнешь одеваться сам?), штанишки… Каждую ногу – в свою штанину, а не обе – в одну, понимаешь?! Теперь – тапочки, пойдем готовить завтрак». Ребенок тянет меня по направлению к ванной комнате. В чем дело? Ах да, забыли умыться! На фоне вечной усталости каждое лишнее действие (будь оно трижды правильным и разумным) вызывает всплеск внутреннего раздражения.

Я стою у плиты. Ребенок висит на моей ноге. Возможно, бывают дети, которые тихо занимаются в своем уголке игрушками, но я таких не видела. У Ильи есть одна большая ходящая и говорящая игрушка – это я. Когда я присаживаюсь за стол (не сажусь я никогда, только присаживаюсь, чтобы поминутно вскакивать), то становлюсь еще интереснее. Можно хватать еду с моей тарелки, хотя рядом стоит точно такая же, специально для Илюши; можно периодически виснуть сзади на моей шее (особенный восторг вызывает охватывающий меня вслед за этим судорожный кашель); можно собственноручно меня кормить, причем с такой быстротой, чтобы я не успевала прожевывать, а если я попробую возмутиться, можно закатить истерику и расшвырять еду по столу; можно заставить меня отвернуться от тарелки и комментировать действия подлетающих к окну снегирей.

«Ма-ма-ма-ма-ма!!!» – «Ну чего тебе?» – «Ы!» (палец указывает на кухонную полку) – «Печенья?» – «Ы!» – «Банан?» – «Ы!» (уже со слезами) – «Покажи где!» – «Ы-ы-ы!»…

Я захожу в туалет и закрываю задвижку. Ровно секунду спустя на дверь налетает град возмущенных ударов и душераздирающее «Ма-ма-ма-ма-ма!!!». Все время моего туалетного уединения этот вопль стоит в воздухе. Наконец, вся кипя, я отпираю дверь, жалея, что не могу точно так же открыть душу и дать ей проветриться от злости и раздражения. Красный от рева ребенок валится на пол и отказывается мириться.

Я останавливаю секундомер. И в первом, и во втором случае прошло по полчаса. Ничего страшного за это время, конечно, не произошло, просто я прикована к стене в одном и том же положении, а капли падают на голову. Прошло уже полтора года.

Утро в выходной ничем не отличается от утра в будний день. «Чего тебе, зайка? Помидор? На! Ах не такой? Сейчас получишь другой – длинненький, чтобы удобно было держать в руке. Что еще? Посолить? Пожалуйста!» (Заметьте, ребенок не произносит ни слова, только междометия, и о том, чего жаждет его душа, я вынуждена догадываться.) Помидор летит в угол, расплющиваясь об обои. Что не так? Похоже, надо было огурец…

– Привет, Анюта, сто лет тебя не слышала! Ой, сейчас, секундочку, ребенок на горшок просится – я ему только штаны сниму… У нас все ничего, о себе лучше расскажи, как там Волтер поживает? Не может быть! Слушай, а он… Извини, пожалуйста, я только ребенка с горшка сниму, сейчас, пять минут! Ну вот и все! Слушай, я прям никак не могу поверить… А у него своя квартира? Снимаете? Ну все равно классно! Так у тебя теперь московский телефон… Ой, подожди минуту! О Господи… Ты знаешь, я тут горшок не успела выплеснуть, а ребенок в него залез, сейчас я его отмою… Анют, ну я так за тебя рада! Я помню, как он на тебя смотрел, когда английские шутки рассказывал… Не смей рисовать на обоях!!! Ну займись ты чем-нибудь путным наконец! Вы венчаетесь? А ты разве крещеная? А, ну ради такого случая можно… Я бы тоже хотела, чтобы у меня было все красиво. Анют, извини, я тебе перезвоню! Он что-то так орет, не дай Бог, пальцы прищемил…

Капля за каплей. Дайте же мне хоть час передышки! Такое время наступает три раза в сутки, когда Илья укладывается спать. Но ночной сон – не в счет: я и сама на это время отключаюсь, а два дневных «окна» выходят на плиту, гладильную доску и пылесос. Ребенок – магазины – ребенок – духовка – ребенок – заляпанный линолеум на кухне – ребенок, ребенок, ребенок… Чтобы не мешать моим бесконечным делам, жизнь протекает где-то на расстоянии.

Когда я внушаю Антону, что не могу больше существовать в четырех стенах, он не понимает, о чем идет речь: «Какие четыре стены? Мы что, не выбираемся на прогулку?» О да! Восхитительные прогулки по Воробьевым горам (время действия – май вскоре после нашего с ним примирения). Компания старых друзей человек в восемь. Антон с ребятами где-то впереди – пьют пиво и ржут, обсуждая некий казус на последнем зачете. Мы с Ильей и парой девчонок – сзади. Илье уже осточертело сидеть в «кенгуру», и он сам не понимает, чего ему надо: на землю или ко мне на руки. Попеременно я меняю места его дислокации, даю то попить, то баранку – поточить зубы, то срываю понравившийся одуванчик, с которого можно обдирать лепестки. В промежутках я усердно поддерживаю разговор с девчонками, которые, кажется, уже начали тяготиться обществом ребенка, но из вежливости меня не бросают. Я же чувствую себя так, как если бы мои щиколотки стискивали оковы: идти вроде можно, и даже неудобство терпимое, но до одури хочется сбросить их и побежать со всех ног. Однако за тем, чтобы я не вырвалась на свободу, зорко присматривает мой крошечный тюремщик: выбрав момент, когда я слегка расслабляюсь, он вдруг с натужным видом замирает на дорожке, и цвет его лица начинает красноречиво меняться. «Девочки, нам памперс пора поменять, вы идите вперед, мы вас догоним». Девчонки с облегчением убегают и присоединяются к остальной компании. Скоро я слышу, как в общий смех вплетаются высокие женские ноты. Веселье, молодость, свобода. Илья выжидательно смотрит на меня, на секунду ушедшую в раздумья и оторвавшуюся от своих обязанностей. Я покорно наклоняюсь и вытираю ему попу гигиенической салфеткой. Четыре стены, в которых я заперта, не исчезли, просто переместились следом за мной, и капли с фатальной неизбежностью стучат по голове.

Бывает (не хочу сгущать краски, добавлю светлую струю), что испытание становится чуть менее тяжелым. Илья с сосредоточенным видом делает «сад» из березовых веточек в снегу, Илья начинает самостоятельно ходить (очень забавно – судорожно растопырив локотки), Илья ложится спать с ободранным железным грузовиком под мышкой. Такое бывает, и, как любой нормальный человек, я готова этому улыбнуться. Но чувство радостной легкости, которое сопровождало меня всю предшествующую ребенку жизнь, давным-давно погребено под начавшей делиться яйцеклеткой. Иногда я задаюсь вопросом: с какой целью сейчас, в эпоху всеобщей контрацепции, люди сознательно отрекаются от прелести бытия и заводят детей? В силу насчитывающей миллионы лет традиции? Но человечество легко отказалось от традиции передвигаться на лошадях в пользу электричества, традицию собственноручно выпекать хлеб и приносить с охоты кабана похоронили супермаркеты, а самой стойкой из традиций – жить с мужем или женой до гробовой доски – придерживаются исключительно любители старины. Веками во главу угла человечеством ставилась задача упростить себе жизнь. Сегодня, в конце двадцатого века, мы имеем ее решение в максимально приближенной к идеалу форме, но у меня опять возникает вопрос: откуда в Петровском парке столько мамаш с колясками?

А вдруг люди получают от этого удовольствие? Возможно – я об этом читала и даже слышала. Безбрежное счастье материнства. Неописуемый восторг от созерцания этих ручек, ножек, пальчиков, попок с опрелостями и т. д. Твердое желание разбиться в лепешку (и размазать остатки по стенке) ради этого крошечного существа. Приблизительно такие чувства я должна была открыть в себе с появлением на свет Ильи. И с какой стати каждое утро в ответ на требовательное «Ма-ма-ма-ма-ма» на глаза у меня наворачиваются слезы, а на язык – вопрос: «За что?»

За что вместо свободы – рабская зависимость от его нужд и прихотей? Вместо встреч с друзьями и задушевных разговоров – чудом вырванные у ребенка и почти ни на что не годные клочки времени; вместо работы и сознания того, что делаешь свое дело в жизни, – гора немытых тарелок; вместо любви…

…Чего мне только стоила эта возможность – выбраться из дома с Антоном, без Ильи, да еще и на праздник! Во-первых, необходимость снова одалживаться у Марии Георгиевны. (Для тех, кто не считает это проблемой, предлагаю эксперимент: попробуйте подползти на брюхе к своему врагу, выходящему из «мерседеса», и попросить у него денег на пиво.) Во-вторых, генеральная уборка, какой свет не видывал, с протиранием пыли на шкафах и вылизыванием языком тех мест, куда не ступала нога человека. (Ерунда? Попробуйте проделать какую-нибудь тяжелую и важную работу одновременно с выполнением другой, не менее важной! Правда, уход за ребенком можно и не считать работой, но для меня он от этого легче не становится.) В-третьих, молоко. Мне всегда было трудно сцеживаться, еда для ребенка не желала идти из груди искусственным образом. Однако ночью, когда молока было вдвое больше, чем днем, организм великодушно отдавал мне излишки. Ложась спать, я поставила свой биологический будильник на два часа ночи и не прогадала: досидев до трех, я получила полную бутылочку молока – полтора кормления. Подъем в шесть утра и сидение до семи дали мне такой же результат. Я могла с легкой совестью оставлять Илью на целых девять часов, и, если бы не разбитая голова, утро было бы для меня солнечным. В-четвертых… Пожалуй, это действительно не проблема, это просто мучение – сознавать, что впервые за последний год ты имеешь возможность празднично одеться, но не иметь красивой одежды. Поношенные водолазки на каждый день, джинсы, забывшие, когда они были молодыми… Один более-менее симпатичный свитер (купленный в горах года полтора назад), но слишком жаркий для июньского дня. А я так давно не чувствовала себя женщиной! Антон отказывался понимать, почему я рыдала над грудой тряпья, но как было не отчаяться, если моя одежда напрямую говорила мне: при твоем образе жизни хорошо выглядеть совершенно не обязательно.

Я нашла в себе силы начисто смыть горе слезами, и к тому моменту, когда мы с Антоном стояли на перроне, чтобы ехать навстречу празднику, во мне не осталось ничего, кроме счастья – полного и полноценного счастья. Мне чудилось, что солнце пронизывает меня насквозь, лаская и грея каждый уголок души. Антон с улыбкой обнимал меня за талию, а я положила обе руки ему на грудь и, пристально вглядываясь в лицо, думала: неужели мои книжные сны сбылись и македонский полководец твердо взял меня за руку и вывел из заточения на простор жизни? У меня есть кусок свободы длиной в девять часов, меня ждет пир в загородном дворце… Чего еще желать, если уж сон стал явью?

…Когда в разгар праздника позвонила Мария Георгиевна, мне стало плохо, но я не удивилась: каким бы ни был чудным сон, пробуждение следует за ним неотвратимо. Когда Антон не уехал домой с дня рождения вместе со мной, мне снова стало плохо, но чувство, которое я испытала, вряд ли смахивало на обиду. Скорее, это было новое напоминание о том, что мы с Антоном хоть и попытались стать единым целым, но снова существуем в разных мирах. За одну и ту же минутную слабость я жестоко наказана бессрочным заточением, он же оставлен за воротами тюрьмы. Ненавидеть человека за то, что ему повезло? Смириться с несправедливостью суда?

Именно эти два вопроса вздымались у меня в голове, как пласты земной коры, всю обратную дорогу. Ожесточенные размышления позволили мне продержаться без слез часа полтора – вплоть до ухода из дома сдавшей мне ребенка Марии Георгиевны. Разрыдалась я лишь тогда, когда ходуном ходивший мозг утихомирился и вместо мыслей в нем всплыла старая картина: склон Чегета едет у меня под ногами, а Антон – где-то далеко, на безопасной трассе…

Как это ни смешно, все произошедшее было единственным запомнившимся мне событием лета; остальные июнь, июль и август погрязли в будничном однообразии, как, впрочем, и другие месяцы. Единственным, что изменялось в моей жизни, был Илья. Вспоминая лилового червячка с неподъемно тяжелой головой, которая крепилась к нему на тонкой шейке, я не уставала дивиться переменам: передо мной было буквально другое существо, которому не было чуждо ничто человеческое. Когда соседские девочки окружали прогулочную коляску с полуголым по случаю жары Ильей и начинали с ним сюсюкать, он кокетливо разваливался перед ними то так, то эдак и изображал на лице полное умиление. Он распахивал двери кухонных шкафчиков и хлопал ими всеми по очереди со все возрастающим восторгом. Он хохотал, когда у него из рук выскальзывала огромная пластиковая бутылка из-под пепси, и тут же снова хватал ее и тащил ко мне, подсознательно предвкушая момент, когда крохотные пальцы опять его подведут.

Он ничем не мог заниматься самостоятельно дольше пяти минут, а если Илью не было слышно минут десять, то я наверняка знала, что он ведет какую-нибудь деструктивную деятельность: выковыривает мягкий наполнитель из дырки в дверной обивке, двумя руками рвет на части возбуждающе хрустящие салфетки, сосредоточенно водит пальцем по рассыпанному по столу сахару. Разумные и полезные игры, которыми ребенок вполне мог бы заняться, чтобы хоть немного облегчить жизнь матери, не имели места никогда. Кубики, вместо того чтобы стать строительным материалом, использовались для перебирания, а потом – для расшвыривания. Мягкие игрушки вообще не имели успеха. Машинки разбирались на составные части, а если их материал не поддавался, то предавались забвению. Чтобы содержимое нашего дома осталось хотя бы в относительной сохранности, я старалась все время бодрствования Ильи занять прогулкой.

Петровский парк был настоящим моим спасением: разнообразные интересности наполняли его в любое время года. Птицы, за которыми можно вовсю гоняться, пока я рассыпаю перед ними хлебные крошки. Лужи, по которым так здорово маршировать, размазывать их содержимое палочкой и той же палочкой выуживать опавшие листья. Поганки мы сбивали ногами, состриженную на полянках траву собирали в кучки и с увлечением на них прыгали; всевозможные емкости наполнялись желудями и шишками. А неземное удовольствие разбивать первый тонкий лед на лужицах? А весенние ручейки в ледяной оправе, по которым мы пускали в плавание сосновые иголки? Когда я задумывалась о тысячах других детей, погребенных в центре мегаполиса под облаком выхлопных газов без единого клочка зелени, я не просто им сочувствовала, я о них скорбела. Чем они занимают драгоценное время детства, выходя с совочком по утрам в тот мир, где не осталось места ничему, кроме роскошных взрослых игрушек: офисов, магазинов, магистралей и ресторанов? Возможно, им удается покопаться в песочнице, растасканной на кошачий туалет…

Как и после родов, когда я болезненно отзывалась душой на каждое проявление зла и жестокости в мире, так и по мере взросления Ильи я каждый раз с горечью реагировала на каждую встречу с несовершенством нашего миропорядка. Город не был приспособлен для детей. Формально их нужды учитывались (школы, поликлиники, детские центры), но ни одному чиновнику и в больном бреду не могло привидеться, что каждому микрорайону необходим парк. Такое место, где голуби лениво взлетали бы из-под ног, белки прыгали на воротник пальто, а утки с шумом садились на воду пруда. Строители и проектировщики типовых советских домов от души посмеялись бы над тезисом о необходимости в каждом доме бассейна. Имитации летнего моря, где родители могли бы купаться вместе с детьми, не тащась для этого через полгорода и не тратя вместо отдыха кучу сил. А как насчет того, чтобы на каждой детской площадке вместо унылых шведских стенок был батут? А специально отведенное пространство для катка? В обязательном порядке насыпаемая во дворе снежная горка? Ведь находится же место под гаражи и собачьи какашки!

Но я начинаю впадать в утопию. Город строили взрослые для взрослых, а если в нем почему-то появляются дети, то это временное явление: скоро они превратятся в таких, как мы.

Разница во взрослом и детском мировосприятии не уставала меня поражать: легче было поверить в то, что человек произошел от обезьяны, чем в то, что взрослые произошли от детей! Вещи, для меня очевидные, обходили детскую голову стороной. Вот Илья швыряет на пол крышку от кастрюли, с которой играл. Я подбираю и протягиваю ему. Через секунду крышка снова на полу. Почему бы не понять, что мне тяжело наклоняться за ней по тридцать раз? Мы с Антоном ссоримся, а Илья, глядя на это, истерически кричит. Неужели нельзя посидеть тихо, пока родители не выяснят отношения, а не добавлять масла в огонь? Ребенок вытаскивает из шкафа ящик с бельем и медленно (даже вдумчиво!) задвигает обратно. Снова вытаскивает, снова задвигает. На лице – выражение созерцающего Будды. По мне – это идиотизм чистой воды, но ребенок, видимо, находит в своих действиях массу смысла. Такое впечатление, что его картина мира – это моя, вывернутая наизнанку… Или наоборот?

Каждый раз, когда мы покупаем Илье игрушку, – это выстрел наугад. Ребенок любит, когда я включаю музыку, но ксилофон разобран на составные части. Он увлеченно копается в песке, но шикарный оранжевый совок для этого не подходит, идеальный вариант – сломанная формочка, брошенная кем-то за ненадобностью на дороге. Устав от холостых выстрелов, я начинаю подмечать, какие игрушки, принадлежащие другим детям, вызывают у него интерес, и делаю однозначный вывод: машина для катания верхом.

Надо сказать, что по характеру Илья был вещью в себе и оставался равнодушен к детскому обществу. В то время как сверстники дружно ссорились из-за пластмассового трактора и с энтузиазмом лупили друг друга ведерками по голове, Илья на расстоянии собирал упавшие веточки и бродил с ними в руках. Это меня настораживало и заставляло хвататься за психологические книжки, однако любые попытки пойти на сближение с димами и ксюшами увенчивались провалом. Пока однажды некий Миша не въехал на площадку, сидя на роскошном автомобиле небесно-голубой и коралловой расцветки и надменно перебирая ногами по земле. Секундой спустя я впервые увидела, как мой ребенок ворвался в общество других детей и начал оспаривать у них право оседлать машину. Затем он вместе со всеми топтался вокруг лимузина и в полном восторге приподнимал сиденье (под ним, оказывается, было пустое место). А когда Миша горделиво покатил обратно, Илья, ходивший еще неуверенно, так отчаянно топал вперед, протягивая за машиной руку, а второй изо всех сил держась за мою, что я до глубины души прониклась его бедой. И решила оказать все зависящее от меня содействие.

Я была уверена, что покупкой машины убью двух зайцев: доставлю Илье несказанное удовольствие и введу его в детский круг – ведь стоило шедевру автомобилестроения появиться на площадке, как Илья оказывался в тесном контакте со сверстниками. Я задала Мишиной маме два вопроса: «Где?» и «Сколько?» Первый ответ был стандартным – детская ярмарка, а вот второй заставил меня пошатнуться. Это была месячная зарплата участкового детского врача. Конечно, бюджетники получают мало, но это не будет веским аргументом, когда я заведу разговор с Антоном.

Деньги! Сумма, принадлежащая в нашем доме лично мне, лежала во внутреннем кармане моего чемодана и должна была покрыть расходы на бегство от Москвы до Пятигорска, в случае если семейное счастье накроет меня с головой. А за всеми насущными благами, будь то покупка сосисок или клизмы, я обращалась к Антону. Точнее, к его родителям, высылавшим ежемесячные дотации. Но тем не менее мое общение с австрийскими деньгами шло через их сына, подобно тому как общение человека с Богом происходит через священника. Антон не был строгим пастырем и не прятал от меня деньги в туалетном бачке, но наших редких разногласий по финансовому вопросу мне вполне хватало для того, чтобы почувствовать, как сильно застревает в горле чужой кусок…

– …Это сколько же памперсов у вас уходит в день? Четыре? Ты ему целых двадцать рублей выделяешь на мочу? Н-да… Я вот с туалетной бумагой так не шикую.

Я заставляла себя улыбаться его словам как шутке и всеми силами заталкивала обратно в душу лезущее оттуда возмущение. Так и не надетый на Илью пятый памперс в день позволил бы мне не вскакивать среди ночи со звенящей от отсутствия сна головой, чтобы поменять промокшую пеленочную прокладку.

– …А чем тебе не подходят врачи из поликлиники? Бесплатная медицина – величайшее завоевание социализма. Нет, если хочешь вылечить простуду за деньги, то ради Бога, можешь даже заплатить врачу побольше и считать, что от этого она быстрее пройдет.

Антон в такие минуты до омерзения напоминал мне чиновника советской эпохи, что, взирая на народ с кремлевской высоты, распределяет жалкие метры площади и продуктовые талоны. Врачи из поликлиники… Их единственным диагнозом было: «Зубки режутся», причем диагноз этот ставился начиная с трехмесячного возраста даже при наличии у ребенка сыпи и увеличенных лимфатических узлов. «Ну сделайте ему клизму из аспирина с анальгином! – зевала детская "неотложка", которую я разбудила ночным звонком. – А можете вообще температуру не сбивать – от нее микробы дохнут». Для себя я давно сделала вывод, что если жизнь и смерть моего ребенка кого-то и волнуют, то отнюдь не бесплатную медицину. А за платного врача, которому я доверяла, приходилось платить собственным унижением, других средств у меня не было.

– …Машину для катания верхом? А может, сразу слона? Вот и решим раз и навсегда транспортную проблему!

Я вполне допускаю, что на этот раз Антон действительно просто шутил, но на меня такая шутка подействовала, как удар по едва затянувшейся ране. Я стиснула зубы – ни стона!

– Ну пожалуйста! Ему так понравилось.

Вздох. Как я ему, должно быть, надоела со своим ребенком!

– Ладно, давай на Новый год.

– Спасибо!

Интересно, какие чувства испытывают настоящие попрошайки к тем, кто им подает? Возможно, никаких вообще – профессионалы как-никак. Я же, новичок в этой области, прохожу несколько этапов. Боль. Ненависть – к себе, своему благодетелю, обстоятельствам, заставляющим хоронить естественную гордость. Надежда на то, что когда-нибудь все пойдет по-другому, слово «пожалуйста» не станет застревать у меня в горле, а я не буду закусывать губы, наблюдая, как мой ребенок пытается догнать недоступную для него радость.

Я прекрасно понимала, что сейчас Антону не до наших транспортных проблем: начался учебный год, и он был счастлив с головой окунуться в студенческую жизнь. Наконец-то он смог позволить себе решительный и бесповоротный отрыв от нас с ребенком на законных основаниях: учеба – святое дело! Я и не спрашивала, чем он занимается в университете до половины одиннадцатого вечера, зная, что алиби всегда найдется: библиотека, освоение компьютера или долгие посиделки с научным руководителем. Заранее представляя себе все варианты отговорок, я не испытывала необходимости услышать их из уст Антона. И, как это ни смешно, я его понимала: чем угодно можно заняться во имя того, чтобы не заниматься ребенком! Даже землю копать и то более содержательное и разнообразное занятие: то на труп наткнешься, то на пиратский клад. Мои же дни отличаются друг от друга не больше чем овцы в стаде…

…Одеть его на прогулку, раздеть после прогулки. Обед – еда не та – капризы. Приготовить другую. Другая – тоже не та. Засыпает в слезах, просыпается на полчаса раньше положенного. Теперь плачу и я – оттого, что у меня отняли ровно полчаса отдыха…

– От чего ты так устаешь? У нас не свиноферма все-таки.

От неизменности событий. Камера моя уже три тысячи раз измерена шагами по периметру и диагонали, в ней нет ни одного неизведанного угла. Чем должен жить мой мозг, привыкший как смерч втягивать новую информацию и разведывать еще никем не открытые ходы? Уж не тем ли, что сегодня на ужин курица, а вчера была рыба?

…Пол на кухне не мыт – швабру в руки. Илья с интересом наклоняет ведро – часть его содержимого с энтузиазмом выплескивается на пол. Я, как водомерка, ползаю с тряпкой на четырех конечностях, чтобы усмирить потоп. Едва соседи снизу спасены от затопления, а я разгибаю спину, как радостный ребенок решает повторить аттракцион. Вторая половина ведра тоже на полу…

Что такое книги? Когда они были в моей жизни? Я стала забывать, как выглядят буквы. Любое мое обращение к печатному слову ребенок воспринимает как предательство. Он тянет меня, дергает, подпрыгивает на месте, уцепившись за мою ногу: «Занимайся мной, одним только мной и ничем, кроме меня! Я – твоя жизнь». Но я не хочу такой жизни!

…Вылезай из коляски – давай пособираем палочки, скатимся с горки. Чем бы еще тебя занять? Разве что опять покатать по парку. А вот какая интересная игра: надо проталкивать фигурки в вырезы на коробке: крестик – к крестику, треугольник – к треугольнику. На сколько нам хватит этого развлечения при моем активном участии? Минут на пятнадцать. А впереди еще целый день, и на улицу не выйти из-за мороза…

Постепенно я сникаю – сдуваюсь, как воздушный шар, я ведь не имею возможности наполниться радостью и энергией. Новый приход в мою жизнь Антона – то, что так окрыляло меня еще полгода назад – уже почти ничего не значит. Тогда, в июне, он дал мне понять, что мы действительно существуем в разных мирах, и сейчас лишь подтверждает этот тезис. Он живет полной жизнью в познании и общении, изредка навещая меня в тюрьме. Мы перебрасываемся парой слов за быстрым завтраком и парой – за усталым ужином. Иногда, когда в половине двенадцатого я стою, перемывая посуду, он подходит ко мне сзади и осторожно прикасается губами к моему виску. Я знаю, что затем они пройдут долгий путь поцелуев до самой ключицы, но если раньше каждое его прикосновение было для меня как чирканье спички возле сухого хвороста, то сейчас мои дрова отсырели. Я могу лишь догадываться, что он чувствует, так и не сумев меня зажечь и довольствуясь своей собственной разрядкой. Лицо непроницаемое, но если бы он дал себе волю, то я бы наверняка прочла боль и досаду. Жаль, что я ничем не могу ему помочь и, честно говоря, не очень-то и сочувствую: притупились все мои чувства без исключения.

Последний всплеск эмоций был в конце сентября, когда по вине Марии Георгиевны Илью чуть не ошпарило кипятком. Тогда Антон в чрезвычайно подходящей для этого обстановке сделал «красивый жест» – попросту говоря, откупился от нас с Ильей за полную самоизоляцию от нашей жизни. Наверняка он схватил в киоске первое, что попалось под руку, иначе так не промахнулся бы с размером кольца. К тому же я терпеть не могу бирюзу, меня всегда раздражал этот невнятный зеленовато-синий оттенок. Но главное, что он хотел сказать своими подарками, было сказано: я обеспечиваю вас деньгами, и ко мне не должно быть никаких претензий.

Я приняла его условия игры и дожила этот год на автопилоте: без гнева и радости, любви и надежды. Как-то вечером в середине декабря, когда мы с Ильей бродили по Ленинградскому проспекту и рассматривали светящиеся елочки в витринах, я неожиданно четко осознала, что не хочу отмечать этот некогда любимый свой праздник. Чтобы получать удовольствие от Нового года, нужно нести в него мечты, а у меня их не было ни одной. Утром первого января моя жизнь не изменится ни на йоту: я не смогу блаженно потянуться в постели, чувствуя сладкую усталость от праздника, – вскочу, как солдат по свистку командира, и побегу исполнять извечный приказ «ма-ма-ма-ма-ма».

Илье понравилось разглядывать елочки, и ходить мимо них мы стали каждый день. Посему изо дня в день мне становилось все горше и горше думать о предстоящем всенародном веселье, и как-то вечером я поделилась этим чувством с Антоном. Кажется, я сказала что-то вроде того, что готова просто проспать праздник. Не знаю, чего я ждала в ответ. Наверное, подсознательно надеялась на новогоднее чудо: Антон не мог не замечать мое убитое состояние в последние дни, а поскольку сам он пребывал в наилучшей душевной форме, то мог бы мне пожертвовать немного энергии от своих щедрот. «Да брось ты киснуть! Посадим Илью в "кенгуру" и пойдем гулять по центру. Шампанского выпьем на Красной площади!» Произнеси Антон эти слова, я была бы ему признательна на всю оставшуюся жизнь: это был единственный вариант веселого Нового года, доступный для нас обоих, и предложение повеселиться, пусть и не в полную силу, но вместе, доказало бы мне, что мы все-таки катимся по одному и тому же склону горы. Однако Антон донельзя обрадовался тому, что ему развязали руки, и тут же нашел себе подходящую новогоднюю компанию. Мне было почти не больно об этом услышать – наверное, для человека, теряющего сознание, безразличен еще один удар…

Он откупился от нас подобающим образом: машина для катания верхом – Илье и видеокассета для того, чтобы мои четыре стены казались чуть пошире. Jedem das seine! Сам он укладывал рюкзак для поездки в подмосковный лес. Мне хотелось напомнить, чтобы он не забыл презервативы, но я предпочла не добивать свое настроение ссорой. В конце концов, какая мне разница? Пусть в мире появится еще один ребенок, два ребенка, десять детей… И каждый из них кому-то не будет нужен.

За Антоном закрылась дверь. Илья катал по квартире машину. Чувствовалось, что он получает от этого процесса огромное удовольствие: ребенок налегал на высокую спинку сиденья, как пахарь, идущий за плугом, то и дело он издавал торжествующие обезьяньи вскрики. Я наблюдала за ним, сидя на диване и уронив руки между колен. Вот он – мой праздник…

В десять часов вечера, уложив Илью, я решила действительно посмотреть подаренный мне фильм, но быть свидетелем чужого счастья оказалось больнее, чем я предполагала. На середине фильма я остановила кассету и пошла в ванную комнату – промыть разбухшие от слез глаза. Что я увидела на экране? Любовь и свободу. Именно то, что не было и уже не будет доступно мне.

Возвращаясь в комнату, я решила взглянуть на Илью – не раскрылся ли он во сне. Нет, одеяло было на месте. Ребенок невозмутимо, глубоко дышал, всецело отдавшись сну. Неужели он не чувствует, какие смерчи носятся в моей душе, когда я стою рядом с ним? Ровное дыхание. Нет. Ему не передастся моя мука, когда я возьму его за руку, не разглядит он и отчаяния за обращенной к нему улыбкой. Ангел Господний, не ведающий ни добра, ни зла. Не такие ли ангелы должны сопровождать человеческие души в рай? Почему же моей душе, душе своей матери, он приносит ад на земле?

Сосредоточенное белое личико. Он устал. Он выполнил нечеловечески сложную задачу, придя из ниоткуда, без приглашения к тем, кто до сих пор отказывался видеть в нем часть своей жизни. Что ж, я могу его с этим только поздравить, любить его за это я не могу!

Задавив рыдание глубоким вдохом, я метнулась к шкафу и стала натягивать джинсы и свитер. Затем – к вешалке, за пальто. Бешено вращая ключом в замке, я не испытывала ни тени сомнения, ни капли раскаяния, одно неукротимое, неподконтрольное желание – вырваться на свободу. Я скачками прыгала по лестнице, рысью неслась по дорожкам Петровского парка к метро, словно ребенок мог каждую минуту встать у меня за спиной, схватить за шиворот и развернуть обратно. Только ворвавшись в вагон, я успокоилась и даже зло рассмеялась – он не настиг меня в последнюю минуту, на время одержала победу я!

Откинувшись на сиденье, я переводила дыхание и прислушивалась к своим ощущениям. Тревога за ребенка утоптана куда-то на самое дно души, все остальное пространство заполнено диким чувством победы, но радости, настоящей и чистой радости, нет. Что ж, возможно, она придет позднее, а пока что я чувствовала себя как сбежавший из тюрьмы преступник: я сознаю, что тюремщики оставлены в дураках, но меня трясет от возбуждения, и возможность свободно перемещаться в пространстве кажется уж слишком нереальной.

Чтобы успокоиться, я начала разглядывать своих попутчиков. В углу вагона хохочет и дурачится подростковая компания: девчонки визжат при каждом удобном случае, из карманов курток у ребят выглядывают зеленые рыльца бутылок. Я улыбнулась, представляя себе, как эта малышня будет улюлюкать под звон курантов, спешно разливая горючее по пластмассовым стаканчикам. Прямо напротив меня – чинная бабушка, по-стариковски старомодная, но опрятная, с перевязанным тесемочкой тортом на коленях. Эта бабуля меня прямо-таки умилила: должно быть, едет в гости к детям и внукам с единственным ей доступным скромным подарочком. Рядом с бабулей, словно для контраста, какие-то надутые муж и жена с полными сумками провизии – дай Бог им помириться под новогодней елкой…

Я переводила взгляд с одного попутчика на другого, и постепенно мне становилось легче – сбежавшая рецидивистка вновь ощущала себя частью человеческого общества. Люди! Никогда раньше мне не приходило в голову, какое это счастье – находиться среди людей. Слышать обрывки разговоров, замечать на лицах то улыбку, то печаль, удивленно раскрывать рот на ультрамодную стрижку или фасон… А как хорошо мне было в доме-муравейнике, где я могла запросто постучаться в любую комнату или излить кому-нибудь душу на ступеньках, ведущих в столовую! Как светло и празднично было в офисе в ауре телефонных звонков, шуток сослуживцев и требовательного начальнического голоса! А моя двухнедельная сказка в горах! Там я в полной мере ощутила себя членом великого братства, союза влюбленных в горы людей… Я приостановилась в своих раздумьях, словно какое-то слово поймало меня на крючок и не хотело отпускать… «Братство» – вот мое слово! Держать людей за руки и держаться самой, подниматься все выше к вершине и видеть, как люди тянутся за тобой. Четким и бодрым голосом отдавая приказы, достигать высот и упоенно созерцать свои необозримые трофеи. Бывают в жизни редкие моменты, когда ты вдруг осознаешь свое призвание, и сейчас я переживала один из них. Я вспомнила Антона и рассмеялась той бесцельности, с которой он ходил на свою работу. Деньги! Ну не смешно ли? Ведь они не более чем закономерность, что появляется при работе, подобно тому как мозоли появляются при ходьбе. Мы пускаемся в путь для того, чтобы заработать мозоли? Никак нет! Я выходила на дорогу к офису с четким (пусть и не всегда осознаваемым) желанием собирать вокруг себя людей, расставлять их на правильных местах, давать им в руки план и хлопать в ладоши при виде результата. И ведь результаты были! Если бы не ребенок…

Я опустила голову и ожесточенно потрясла ею, заставляя последнюю мысль убраться восвояси. Я не дам себе испортить свой любимый праздник! Какая там станция за бортом? «Театральная»? Да это же самый центр – пора выходить.

Я вскочила, радуясь возможности отвлечься и не додумывать мысль о ребенке до конца. Но не успела я начать движение к выходу, как ноги стали ватными, резко подломились и вновь опустили меня на сиденье. Уйдя в свои мысли, я перестала разглядывать попутчиков и не заметила, кто занял место бабушки с тортом прямо напротив меня. Мне не потребовалось ни секунды на колебания и мысленные вопросы: «А он ли это?» В такую ночь это не мог быть не он…

Илья Семенович сидел с приятным выражением на лице, он был стандартно и опрятно одет и аккуратно придерживал букет из нежно-розовых, напоминавших по цвету юные губы, роз. «Как красиво!» – зачем-то подумала я, больше у меня в голове не оказалось ни единой мысли – там пронесся сметающий все на свете тайфун. Чуть опомнившись, я хотела снова вскочить и подбежать к нему, но тут же себя осадила. Илья Семенович меня не узнавал, задумчиво глядя поверх моей шапки в темное стекло. Так что же я скажу ему, подойдя? «Здравствуйте, я – Инна из Пятигорска. Вы когда-то советовали мне ехать в Москву и поступать на журфак, помните? Я сделала все, как вы говорили, так вот теперь у меня нет ни мамы, ни друзей, ни работы, ни образования, один ребенок. Что мне делать?» Я усмехнулась. Да, было бы забавно выпалить все это вслух! Интересно, что ответил бы мой мудрый наставник трехлетней давности? Наверное, лишь повторил бы свой старый тезис о том, что сидящий в человеке ребенок способен легко сломать ему жизнь. Я неожиданно для себя отчетливо услышала эти его слова, сказанные на месте дуэли Лермонтова. Почему-то тогда, в преддверии вечера среди великолепия южной зелени, они облетели меня стороной, сейчас же врезались в мое сознание как метеорит. Может быть, это и было главное, что я должна была услышать от Ильи Семеновича?

Я вопросительно подняла на него глаза. Илья Семенович вполне тактично приподнял брови, как человек, заметивший чужой взгляд. Я быстро посмотрела в сторону. Да, мое лицо ему ничего не говорило, так нужны ли слова?

Снова перевести на него взгляд я уже не могла и продолжала сосредоточенно рассматривать чьи-то нечищеные ботинки. Неужели мы так и разойдемся, как два человека из толпы, которых судьба на миг подтолкнула друг к другу? Неужели Илья Семенович, так круто развернувший мою жизнь при нашем первом знакомстве, не сделает этого во второй раз и не направит меня на верный, единственно верный путь?

«– Станция "Новокузнецкая"».

Я поднялась, по-прежнему отводя от него взгляд. Когда я выходила из вагона, Илья Семенович не окликнул меня и не бросился за мной вслед. Лишь на платформе, при словах: «Осторожно, двери закрываются!», я позволила себе обернуться и взглянуть на него через стекло. Илья Семенович не смотрел в мою сторону, на лице его не было ни тени волнения, удивления или замешательства – одна спокойная доброжелательность ко всем случайным попутчикам, встреченным им в этот вечер.

Я зачем-то провожала поезд взглядом, пока он не скрылся в туннеле. Чего я ждала? Что моя судьба все-таки меня не покинет и окажется рядом в последний момент? Как и следовало ожидать, этого не произошло.

Бесцельно простояв еще минуту, я перешла на другую сторону платформы, чтобы вернуться на одну остановку и попасть на «Театральную». До двенадцати оставалось еще полчаса. Я отрешенно вошла в подъехавший поезд, вышла из него, поднялась по эскалатору, распахнула двери в наземный мир. Вся Манежная площадь и устье Тверской были черным-черны от людей, и в огромной толпе мое одиночество никому не бросалось в глаза. Вместе с людским потоком меня понесло к Красной площади, и вопрос о том, каким путем следовать по жизни, на ближайшие полчаса был для меня решен. Я могла спокойно передвигать ноги и возвращаться в свои мысли.

Конечно, Илья Семенович имел полное право меня не запоминать: случайное знакомство, не вылившееся не то что в роман, даже в короткую связь… Как я вдруг неожиданно осознала, для него это было знакомство с ребенком. С девочкой. Разве этот обычный в общем-то человек был виновен в том, что некий ребенок примет его за знамение свыше и построит свою жизнь на его случайных словах? Но и сам ребенок не был виноват в том, что он еще не вышел из детского возраста… Когда Илья смотрит на то, как я выпускаю из рук воздушный шарик, он верит в то, что сам может полететь. А я? Слава Богу, я уже знаю, что полечу лишь благодаря билету на самолет. Так может быть, пора перестать верить и начать брать билеты?

Бой кремлевских часов раздался в самый разгар моих мыслей и над самой моей головой. Я обнаружила себя рядом с собором Василия Блаженного, под протянутой рукой Кузьмы Минина. Вокруг горели сотни бенгальских огней. Люди стояли, разбившись на группы, чокались шампанским и чего-то друг другу желали. Мое одиночество в один миг стало очевидным и для меня, и для всех, кто был поблизости.

– Девушка, вы потерялись? – спросили меня из-за спины.

Я вздрогнула и ответила: «Да». Тогда мне протянули стаканчик шампанского и бенгальский огонь. Затем ко мне потянулись руки с такими же стаканчиками – незнакомые люди на несколько минут приняли меня в свою компанию, и мне было с кем встретить Новый год.

– Спасибо! – тихо сказала я, в то время как все остальные кричали: «Ура!»

Утром первого января в моей жизни произошли небольшие перемены: Илья, весь вчерашний вечер проигравший с подаренной машиной, стал проявлять к ней полное равнодушие. А вернувшийся с дачи второго января Антон усмехнулся и спросил: «Не слишком ли дорогой был эксперимент?»

Трудно говорить наверняка, но после мне всегда казалось, что мое чувство к Антону, дышавшее на ладан еще в новогоднюю ночь, скончалось именно тогда. Точнее, оно пережило клиническую смерть, из которой еще можно было бы выйти в реанимации; но поскольку Антон ничего не заметил, то и мер по оживлению он не принимал. А я буквально на следующий же день осознала, что если раньше любовь еще примиряла меня с действительностью, то теперь, лишившись и этой опоры, нужно срочно принимать меры по спасению себя. Эта мысль пришла ко мне прямо на прогулке. Пять минут спустя я вырулила коляску по направлению к газетному киоску и купила «Работу для вас». Война обстоятельствам была объявлена.

Бросив газету на обеденный стол и жадно ее пролистав, я поняла, что можно нырять в работу с головой: маркетологов требовалось море. Но начать поиски я все же решила с прежнего места работы. Как и предсказывал Виктор, на моем месте уже давно трудился другой человек, но бывший шеф очень любезно со мной поговорил, задал дежурный вопрос о ребенке и легко согласился дать мне отличную рекомендацию. Я, вся в запале предстоящей трудовой деятельности, схватила засыпающего Илью в охапку и помчалась на «Спортивную». Точнее, потащилась изо всех сил: невозможно мчаться по метро с ребенком, спящим у тебя на животе в «кенгуру». В офис я приехала на подгибающихся от усталости ногах, но вышла из него с безоблачной душой: рекомендация, опыт работы! Даже отсутствие диплома не может мне сильно повредить. Мне довольно быстро удалось договориться о нескольких собеседованиях, и, едва отойдя от телефона, я помчалась в ближайшие ясли – договариваться о том, чтобы туда взяли Илью.

«…Так вот где таилась погибель моя!» И в первых, и во вторых, и в двадцатых яслях, куда я уже в отчаянии позвонила, мне напомнили, что времена социализма давно прошли и напрягаться с годовалым ребенком за мизерную зарплату никто не собирается. Вот с двух лет Илью, так и быть, возьмут.

Это был удар ниже пояса, но мне удалось его пережить – слишком велико было желание вернуться в мир из своего заточения. Раскрыв газету с объявлениями, я принялась обзванивать нянек, но те оказались единодушны в своем желании меня добить – ни одна из них не брала меньше доллара в час.

Я уже была готова пережить и это, но последний удар, окончательно сбивший меня с ног, нанес не кто иной, как Антон. С помощью калькулятора он очень убедительно доказал мне, что моя работа будет совершенно нецелесообразна – по существу, я буду работать для того, чтобы обеспечить няньке рабочее место.

От осознания этого мне захотелось со всего маху разбить себе голову о стенку. Едва мне удалось приналечь и распахнуть так плотно затворенные жизнью двери, как их тут же передо мной захлопывал самый близкий мне человек. Нет, не могу я с этим примириться! Буду работать, пусть и за гроши! Буду! Буду!

– Позволь тогда узнать, где ты собираешься найти время на хозяйство?

– Где-нибудь да найду!

– Неужели? А по-моему, все вечера заняты ребенком, и если дни будут заняты работой, то что же остается?

– Выходные.

– Ты собираешься в выходные готовить на всю неделю? То есть мы каждый день будем потом разогревать сваренные в воскресенье макароны и пожаренную в субботу картошку?

– Ну почему? Есть полуфабрикаты…

– Только я их есть не собираюсь. Кстати, а суп мы будем хлебать из пакетиков, да? Или один и тот же всю неделю?

«Да! Да! Да!» – мысленно кричала я и также мысленно обрушивала на голову Антона кухонные полки с посудой, выливала на него кастрюли супа и швыряла ему в лицо полные тарелки второго. Вот я и замурована наглухо в доме, доме, который принадлежит Антону и где я живу на правах содержанки. Пока условия диктует он, я не могу вышибать в этом доме двери.

– Извините, пожалуйста, я хотела бы отменить собеседование.

– Вы уже нашли другую работу?

– Нет, но я все равно не могу…

– Жаль, у вас были хорошие шансы!

Выйдя после этого на прогулку с Ильей, я не могла не выплакаться. Найдя заведомо укромный уголок парка и высадив Илью копаться в снегу, я взахлеб рыдала, уткнувшись лбом в ближайшую березу. Почему??? За что??? За какую провинность я так жестоко наказана? За то, что я женщина? За то, что мужчина считает ребенка исключительно женской проблемой? За то, что ролью в обществе мне предписывается «хранение очага»? За то, что Антону в принципе безразлично мое будущее, зато его вполне устраивает бесплатная домработница?

Под конец проливного плача я могла лишь тяжело дышать и отчаянно всхлипывать. Даже преступнику объявляют в суде, по какой статье он отправляется на нары, и четко отмеряют ему срок наказания. Я не знала ни первого, ни второго, и если могла о чем-то догадываться, то лишь о том, что угодила в свою тюрьму за отсутствие состава преступления. Я не убила ребенка тогда, когда закон давал мне на это полное право, и сейчас расплачиваюсь именно за это. Что за бред эта жизнь! Настоящий больной бред!

– Женщина!

Я испуганно обернулась на суровый, хотя и визгливый, голос.

– Что же вы так ребенка пугаете?! Это как же не стыдно завывать у него на глазах!

Впервые в жизни мне совершенно сознательно захотелось прикончить человека. Того самого, что произнес эти слова.

Как бы там ни было, я решила не сдаваться, и последующие месяцы были подогреты азартом борьбы. Возможно, ненависть – не менее сильное чувство, чем любовь. Пусть она и не окрыляет, но дает силы жить. Я возненавидела все обстоятельства, которые сгрудились вокруг меня и не дали мне вырваться на волю. Я ненавидела пищу в тот момент, когда ее готовила и когда подавала на стол; ненавидела квартиру, по которой ходила и которая требовала моей хозяйской заботы; ненавидела даже деньги за то, что их не хватало на самое необходимое, что мне было нужно сейчас, – свободу. Что касается Антона, то я боялась себе до конца признаваться в тех чувствах, которые к нему испытывала. Просто я стискивала зубы, когда слышала его звонок в дверь, прикрывала глаза, чтобы не видеть его бодрое, разрумянившееся от ходьбы по морозу лицо, и подставляла губы для приветственного поцелуя, мечтая о том, чтобы он поскорее лег спать и я не видела это мучительное напоминание о том, что жизнь продолжается. Продолжается за моей спиной…

Ненавидела ли я ребенка? Не знаю. Скорее всего по отношению к нему я испытывала отчаяние. Точно так же я отчаивалась бы, увидев препятствие, которое мне никогда не преодолеть.

Вряд ли Антон подозревал о том, какими чувствами я живу: любая жертва на моем месте постаралась бы сдержаться и не показывать палачам своих страданий. В те минуты, когда его рука прокрадывалась под одеялом к моему бедру, гладила его, спускаясь к талии, и, все учащая движения, кругами скользила по спине и ягодицам, я думала: неужели он не осознает, что любовь в неволе противоречит всем законам природы? Это просто nonsense, выражаясь его любимым английским языком. Даже звери в зоопарке не хотят спариваться в клетке, и уж тем более они не стали бы совокупляться с теми, кто их туда посадил. Права я была или нет, но я считала именно Антона первопричиной своих несчастий, тем, кто сухим вышел из воды, оставив меня барахтаться в мутной тине. Его рука все сильнее притягивала меня к себе, я уже чувствовала настойчивую горячность другого тела и была обязана как-то на нее ответить. Как? Ни тигры, ни мартышки не желают брачных игр за решеткой, а что уж говорить о людях с их высшей нервной деятельностью! Однако человек способен на то, что недоступно ни одному животному: он может себя заставить.

Я не притворялась и не разыгрывала страстных сцен. Я закрывала глаза, чтобы не видеть лицо человека надо мной, и предоставляла своему телу полную свободу реакций. Неизвестно с кем, неизвестно где – с этим еще можно было смириться, но сильной и яркой радости от полного воссоединения с любимым я уже не получала. Ощущались лишь слабые отголоски от некогда буйного торжества. Впрочем, на фоне моей вечной душевной смуты мне было достаточно и этого.

Проблема того, как вернуться к жизни через работу, занимала меня гораздо больше, чем проблема удовольствия от секса. Среди многочисленных объявлений в газетах ко мне могли теперь относиться лишь те, что предлагали работу на дому. Шить рабочие рукавицы я не умела; для того чтобы выращивать грибы, мне пришлось бы переселиться в подвал; но возможность болтать языком по телефону показалась мне вполне приемлемой. Продавать оптовикам товары со склада? Нет ничего проще! Да, я уже занималась продажами, только немного в другой сфере… А какая, вы говорите, будет оплата? По количеству заказов?

Я еще больше воспрянула духом: уж что-что, а уболтать человека так, чтобы он ввязался со мной в торговые отношения, я умела. Первые несколько дней работы прошли на волне энтузиазма, я старалась не очень замечать, что к вечеру разговариваю с клиентами все более напряженным тоном. Ничего не поделаешь, такая работа! В конце концов, в начале своей маркетинговой карьеры я тоже бесперебойно отвечала на звонки, но… при этом мне не приходилось одновременно выслушивать канюченье ребенка, вцепившегося в мою ногу. «Ы-ы-ы-ы-ы!» Упершись в пол изо всех сил, на которые были способны его ножки, Илья оттягивал меня от телефона, а когда ему это не удавалось, начинал с отчаянным плачем прыгать на месте или валиться на пол. Иногда, глядя на меня в упор, он демонстративно тужился, и, пока я скороговоркой договаривала клиенту цены, детские штанишки тяжелели на глазах. Я кричала, шлепала его, стаскивала испорченную одежду, бежала ее застирывать, в этот момент опять звонил телефон, я кидалась отвечать на звонок, Илья топал в ванную и разглядывал брошенные там испачканные штаны, я бросала трубку и бежала отмывать ему руки, телефон звонил опять, Илья опять бежал к своим штанам, я кричала клиенту «Извините, я сейчас!», закрывала дверь в ванную, снова бросалась к трубке, там уже шли гудки, Илья с плачем колотил ладошкой по двери, я орала на него на грани истерики… Все мои вопли и шлепки не приводили ровным счетом ни к чему: ребенок хотел, чтобы я занималась им, а не телефоном, я хотела, чтобы ребенок занимался игрушками, а не мной. Чем сильнее становилось мое желание, тем больше крепло оно и у Ильи. Если раньше он еще мог минут пять самостоятельно поводить фломастером по бумаге или поклевать с тарелки замороженную черную смородину, то сейчас ребенок таскался за мной, как привязанное к ноге пушечное ядро. Я не могла закрыть за собой дверь ни в ванную, ни в туалет, чтобы через секунду не услышать плач и стук в дверь. А стоило телефону зазвонить, как Илья тут же мчался следом за мной, цепляясь за штанину, с твердым намерением не отпускать меня от себя к тому миру, что начинался за гранью телефонной трубки.

Антон проявлял себя немногим лучше Ильи: «У себя дома я хочу отдыхать!» А вот я хочу работать, но это не мой дом, и условия диктую не я. Единственное, что я могу сделать, – это зарыдать, но мой плач ни на кого не производит впечатления: Антон берет Илью на руки и отправляется вместе с ним смотреть мультики. Союз против меня – армия неприятеля вдвое больше. Помнится, Наполеон говорил, что Бог всегда на стороне более сильной армии…

Я стала все чаще срываться. Представьте себе лошадь, запряженную в несколько разных повозок, которую погоняют все кучера сразу, причем чаще всего в противоположных направлениях. Ребенок гнал меня прочь от телефона, желание работать – обратно. Антон принуждал кругами трусить по квартире, а ноги несли меня в человеческий коллектив… Не имея возможности взорвать свою тюрьму изнутри, я взрывалась сама. Уже и не припомнить те крошечные поводы, по которым я орала на пределе своих возможностей: куда-то подевалась нужная мне кастрюля или же ребенок опрокинул чашку с водой… Как одна-единственная песчинка, попавшая в тесный ботинок, делает ходьбу невыносимой, так и эти крошечные неприятности ставили меня на грань выживания в моем сузившемся до неузнаваемости мирке.

Ребенок проходил через тот возраст, когда познающие мир существа лезут куда ни попадя и трогают все на свете. Он стягивал на себя предметы со стола, ухватившись за скатерть, пытался залезть на табурет и переворачивался вместе с ним, совал руку в тостер (к счастью, неработающий) и не мог вытащить обратно. Каждое приключение сопровождалось ревом, но на второй месяц своей работы я почти перестала откликаться на этот рев. Вместо естественной человеческой реакции: «Что-то случилось – надо помочь!» в голове у меня всплывало одно: «Ну вот опять! Когда же это кончится?!» (Попутно я всегда вспоминала слова одной моей знакомой молодой матери, между прочим, учительницы начальных классов: «И вот когда это крошечное, беззащитное создание тянет к тебе ручки и, захлебываясь от слез, кричит "Мамочка!", тогда-то и хочется дать ему сковородкой по голове!»)

Однажды крик, раздавшийся из комнаты в момент моего рабочего разговора по телефону, стал настолько душераздирающим, что я бросила трубку, не договорив с клиентом. Илья в последнее время полюбил прыгать на диване, ухватившись за его спинку, спинка же состояла из диванных подушек. В какой-то момент ребенок чересчур отклонился назад и не смог удержать равновесие, а опора, в которую он вцепился, подвела и рухнула вместе с ним. Когда я вбежала, Илья валялся на спине с судорожно поджатыми ручками и ножками и дико распахнутым ртом. Лицо его было бордово-красным, и мне показалось, что я увидела не ребенка, а одну его голову, неистово взывающую о помощи. Я бросилась, подхватила его на руки, на затылке, которым он ударился о паркет, вспухала огромная шишка. Илья дергался и извивался, не зная, как ему избавиться от боли, и я потащила его в ванную комнату, чтобы намочить ушибленное место холодной водой. Все это время как заведенный звонил телефон, и, пока я держала ребенка на коленях, направляя ему на затылок ледяную струю из крана, ко мне впервые пришла непрошеная мысль: а стоит ли этого моя работа?

«Стоит!» – твердо сказала я себе полчаса спустя, когда измучившийся от плача Илья надолго заснул и я в течение трех часов имела бесценную возможность спокойно отвечать на звонки. Стоит, потому что только в моменты работы я чувствую себя человеком, все остальное время – я мыслящая приставка к неразумному существу. Изо всех своих знаний, умений и талантов я использую один примитивнейший здравый смысл, который напоминает мне не ставить чашки с горячим чаем на край стола и убирать подальше от ребенка вилки и таблетки. Стоит! Иначе мой дар общения с людьми скончается от отсутствия собеседников, способность стратегически мыслить покинет меня за отсутствием поля боя, а природная энергичность уйдет лишь на то, чтобы вовремя подхватывать падающего с дивана глупыша.

«Стоит!» – уже радостно пропела я себе, отправляясь в конце марта за положенными мне деньгами. Сразу за два месяца – значит, сумма должна быть приличной. (Дома я уже несколько раз для верности перемножила количество заказов на гонорар за каждого клиента.) Был вечер, я оставила Илью с одной из своих знакомых мамаш и ехала налегке со взмывающей вверх от радости душой. Как же давно я не держала в руках собственные деньги и как же я по ним изголодалась! Деньги, которые я могу потратить как мне заблагорассудится, не обращаясь при этом ни к кому с просительной улыбкой. Моя собственность! Сколько месяцев я жила за счет Антона фактически как приживалка – за еду и кров, нещадно подавляя такую естественную для женщины потребность в чем-то новом и красивом. Мне теперь и миллиона не хватит, чтобы вволю наделать покупок! Ну ничего, мало-помалу – от зарплаты к зарплате – я буду возвращать себе женский облик малиновым свитерком вон из той витрины, удивительной розовато-золотой заколкой из стоящего на моем пути ларька, такими же нарядными и сияющими серьгами, что я вижу на девушке, выдающей мне зарплатную ведомость…

– Что это такое???

Если бы я могла закричать, я бы закричала, но у меня хватило сил на один предсмертный шепот. Цифра, стоящая в ведомости, не совпадала с моими расчетами примерно в десять раз.

– Это ваша зарплата за февраль и март, – ответила девушка тоном «обжалованию не подлежит».

– Подождите, этого не может быть, давайте пересчитаем!

– Давайте! – без тени смущения согласилась девушка и достала из стола какие-то бумаги. – По вашим заказам было сделано закупок на столько-то рублей, вот накладные. Если мы возьмем такой-то процент от общей суммы закупок…

– При чем тут сумма закупок? Мне говорили, что засчитывается только количество заказов!

– Вам так говорили? Странно… Наверное, наш менеджер немного напутал – у нас другие правила.

– Тогда я хочу поговорить с этим менеджером.

– Как его фамилия? Да, у нас такой работал, но он уже уволился.

Я присела на стул, потому что земная кора давала трещину прямо под моими ногами. Боже мой! Так когда-то со мной уже было… Да, совершенно точно, было – когда я уходила со своей маркетинговой работы. Тогда на меня смотрели точно так же, с равнодушным превосходством, как водитель асфальтового катка смотрит на веточку, попавшуюся ему на пути.

– Я хочу поговорить с вашим руководством.

– Пожалуйста!

Разговор с руководством произвел не больший эффект, чем падение камушка в бездонную глубь океана. Рыночная экономика еще только-только пускала корни в стране, и при найме на работу мне не пришло в голову потребовать заключить контракт: социализм, при котором я выросла, не знал таких красивых английских слов. Впрочем, если бы контракт и был заключен, ничто не помешало бы работодателю обойтись со мной точно так же, поскольку: «Смешно даже думать, что эта девочка обратится в суд! А если и обратится, то суды, заваленные делами о мошенничестве в особо крупных размерах, рассмотрят ее заявление года через два. За это время наша фирма двадцать раз успеет закрыться и открыться под новым именем. Так что флаг ей в руки!»

– Но также нельзя! – почти закричала я, с трудом удерживая себя в рамках приличий. Впрочем, не плюнуть ли на приличия по отношению к тем, кто безжалостно меня обманул и использовал? И я выпалила: – Вас Бог за это накажет!

Директор фирмы-кидалы слегка улыбнулся, опустил глаза и одновременно приподнял брови, ясно давая мне понять, что не верит в правосудие даже в высшем его проявлении. Я же выбежала из офиса и понеслась по улице с одной-единственной картиной перед глазами: машина, в которой сидит мой обидчик, врезается в фонарный столб. Чуть позже, когда я, задыхаясь от подавляемых рыданий, ехала в метро, картина начала немного меняться: машина, врезавшаяся в столб, переворачивалась, горела, директор с криком вываливался из нее, полыхая, как факел, и обуглившимся трупом падал под ноги санитарам «скорой помощи». Я беспрестанно прокручивала перед глазами этот видеоролик, добавляя в него все больше и больше жутких подробностей, и крепкая вера в то, что судьба покарает негодяя, помогла мне продержаться все время пути. Однако едва я забрала Илью у своей знакомой и вышла с ним за порог, плач захлестнул меня, как девятый вал. Как безжалостно низко эти обманщики оценили моего заброшенного на время работы ребенка! Мои вконец издерганные нервы стоили, по их понятиям, тоже сущие копейки. Если бы кинули меня одну, я бы еще выдержала этот удар, но кулаком под дых получили и я, и малыш, на целых два месяца лишенный заботы и ласки и получающий воспитание исключительно в виде крика. Господи, Господи, где же справедливость?!

Тот же самый вопрос я с тупым отчаянием повторяла и два часа спустя. Не то чтобы я действительно верила в высшие силы, просто чувствовала себя как человек на тонущем корабле, которому только и остается, что уповать на сверхъестественное. Чего я ждала от черного ночного неба? Пожалуй, действительно только кары – кары моим врагам. Накажите их кто-нибудь! Я не в состоянии этого сделать.

Илье уже пора было спать, но пока я не выплакалась до конца, я не была способна и на самые элементарные действия. Впрочем, ребенок был серьезно занят и впервые за последние два месяца с интересом проводил возле меня время: сидя на полу, он пытался собрать воедино разрозненные детали мясорубки. Эта импровизированная игрушка оказалась на редкость удачной.

Когда же вернется Антон?! Впервые за долгое время я испытывала в нем настоящую потребность: должен же кто-то залечить мои раны! Брякнувшегося лицом о землю и опухшего от слез ребенка полагается утешить – так утешь меня, любимый! Некогда любимый, все еще любимый? Не важно! Обними меня и расскажи мне сказку о том, что все пройдет, зло будет наказано, добро восторжествует и все будут жить долго и счастливо. Я опять очутилась на коварном склоне горы, и земля уходит у меня из-под ног, так подай мне руку, чтобы мы вновь заскользили бок о бок верным и надежным путем!

– Ну что у вас опять не слава Богу? – С этими словами Антон вошел на кухню. Похоже, он был весьма недоволен тем, что увидел в моем лице.

Я прорыдала ответ. Антон слушал, присев на табурет и взяв Илью на руки. Все время моего рассказа я не могла приметить на его лице следов сопереживания или гнева. Скорее, я увидела… да, я увидела презрение, смешанное с легким торжеством. И если первое чувство я еще могла объяснить, то второе понимать просто отказывалась: не мог же он радоваться моей беде?

Когда я закончила изливать душу, Антон вынес свое резюме:

– Молодцы.

Я поняла, что он хотел сказать, но, не поверив в это, переспросила:

– Молодцы?!

– Да, они тебя хорошо!..

Я даже вздрогнула: Антон всегда был довольно сдержан в лексике и «вот дьявол!» было самым сильным, что я могла от него услышать в минуты раздражения. Если ему так хотелось вместо сочувствия надо мной поиздеваться, он мог бы сказать, что меня хорошо «провели», «обули», даже на «трахнули» я скрепя сердце могла согласиться. Все, что угодно, только не эта прозвучавшая унизительная, подзаборная ругань!

Сорвать с вешалки одежду и захлопнуть за собой дверь было такой же естественной реакцией на его слова, как и отдернуть руку от горячего утюга. Я не задумывалась над тем, что я делаю, и уж тем более не задумывалась о последствиях. Было необходимо себя изолировать от нового источника боли, куда более сильной, чем предыдущая, и я это сделала. На улице, в движении (я бешеным шагом шла прочь от дома), мне стало легче. Было около десяти вечера, мимо меня постоянно проходили какие-то люди, так что страха я не испытывала. Авось за пару часов боль пройдет, и я вернусь домой. Нет, я вернусь в его дом!

Я не питала иллюзий насчет того, что Антон захочет меня догнать: этим вечером он открыто сошел с той дороги, по которой мы пытались двигаться вместе. Почему? Что я ему-то сделала? Или нелюбовь ко мне была в нем и раньше, просто сейчас она всплыла со всей очевидностью? Я стала припоминать все те случаи, когда его истинное отношение ко мне проявлялось наиболее отчетливо: он равнодушно отдал меня на съедение Марии Георгиевне, предоставил мне одной уехать домой с дня рождения, бросил под Новый год, ежедневно оставлял одну с ребенком на целый день в пустой квартире, не говоря уже о том, что было раньше… Нужны ли еще свидетельства того, что я систематически себя обманывала, считая его близким человеком?

В таких размышлениях я провела примерно час и окрепла душой настолько, что могла уже возвращаться домой. Самое страшное в человеческих отношениях – это неопределенность, а сегодняшний случай навсегда вычеркнул Антона из числа моих друзей. Следовательно, нашу совместную жизнь я могу продолжать лишь в одном режиме – сосуществования. Остановимся на этом!

Люди, проходящие мимо меня, стали редеть, и я повернула назад, стараясь держаться самых освещенных мест. Это была опять-таки осторожность, но не страх: рядом со мной шумел оживленнейший Ленинградский проспект, а я пребывала в твердой уверенности, что в людном месте вряд ли может что-то случиться. Вдоль проспекта я в конечном счете и направилась к дому, хотя это означало лишний крюк. Но этим вечером я бродила по району такими зигзагами, что еще один крюк значения не имел.

Метров двести мне пришлось пройти по тропинке между парком и проезжей частью. Сейчас, в конце марта, когда земля то замерзала, то оттаивала, там царило полное бездорожье, и я смотрела только под ноги, всецело поглощенная тем, как бы не очень запачкаться. Машины проносились параллельно со мной, и я не обратила внимания на то, что одна из них вдруг поехала очень медленно возле самой кромки дороги с той же скоростью, что и я.

– Де-евушка!

Я обернулась. Водитель с улыбкой распахивал передо мной переднюю дверь, явно приглашая сесть рядом с ним. Я ускорила шаги и через пару минут уже была на тротуаре, где встречались люди. Но машина не отставала. Водитель даже не стал захлопывать дверь, держа ее слегка прикрытой: видимо, он был уверен, что я в итоге окажусь рядом с ним.

Тут меня впервые охватил страх. Люди, которых я считала такой твердой гарантией своей безопасности, не производили на преследователя ни малейшего впечатления. Я свернула на улицу, с которой начиналась прямая дорога к дому. Машина свернула туда же. Я старалась не смотреть на нее, но краем глаза не могла не замечать, что водитель распахивает дверь пошире. Я почти побежала, но для машины не составило труда прибавить скорость.

Спасительная мысль пришла ко мне поистине свыше: в нашем районе находилась военная академия. В основном она занимала роскошный Петровский дворец, стоящий в парке, но один из корпусов выходил как раз на ту улицу, по которой я сейчас спасалась бегством. В проходной всегда дежурил какой-нибудь молодой офицер – я это знала наверняка, постоянно возвращаясь мимо этого здания домой. Вот куда я брошусь за помощью – к нашей армии!

Я успела подняться на верхнюю ступеньку и до застекленных дверей оставалось буквально два шага, как сзади меня схватили за плечо и потащили вниз. Однако мне удалось удержаться на площадке перед входом, и борьба между мной и преследователем началась прямо на глазах у дежурного. Только смотрел ли он на нас или даже не заметил, думая о своем? Не знаю – в пылу драки мне было не до того, чтобы на что-то обращать внимание. Кажется, я не кричала, в безмолвном ужасе ночного кошмара пинаясь и молотя руками, а значит, не могла обратить на себя внимание. На помощь мне никто не приходил.

Силы мои сдали быстро. Когда незнакомец стащил меня со ступенек, я уже почти не могла сопротивляться, и перед самой дверцей машины, уверенно для меня распахнутой, мне удалось лишь плюнуть ему в лицо. Плевок был сделан со всей яростью, скопившейся во мне за сегодняшний день, и мало чем отличался от плевка змеиным ядом.

Ход оказался нетривиальным, потому что моя ядовитая слюна попала мужчине прямо в глаз. Спустя секунду я получила два удара: один – в грудь, второй – по уху, от второго я полетела на землю. Я не пыталась подняться, обессилев не столько физически, сколько морально, сознавая, что не имеет смысла бороться, если на тебя восстал весь мир. Работодатели и друзья, первые встречные и защитники отечества… Пусть меня берут и тащат куда угодно! На какое-то мгновение мне это стало по-настоящему безразлично.

Я услышала звук заводящегося мотора, а потом меня обдало легким облаком выхлопных газов. Это было все, что осталось от погони и драки. Я не могла поверить, что одержала верх одним плевком, но именно так и было.

– Эй!

Я подняла голову. Молодой офицер, дежуривший в проходной, стоял на верхней ступеньке и вопросительно смотрел вниз, не пытаясь спуститься и подать мне руку.

– Чего это вы тут устроили?

Вопрос был задан строго, я бы даже сказала обвинительно, но я истерически расхохоталась. Какая прелесть! Он все видел, но не подумал вмешаться. Интересно, а если бы я лежала в луже крови, он вызвал бы «скорую»? Или предпочел бы, чтобы утром меня нашел участковый и ответственность лежала на ком-то другом? Я поднялась и, не отряхиваясь, не оправляя пальто, не пытаясь пригладить волосы и вообще придать себе человеческий вид, побрела к чужому дому, где сейчас спал мой ребенок. Раз от окружающего мира не приходится ждать ни любви, ни жалости, ни протянутой руки, мне остается лишь проявлять такую стойкость, чтобы можно было опереться на свое же собственное плечо. А это значит почти окаменеть…

Начиная с этого момента жить мне стало почти легко. Я как будто законсервировала свою душу, и та очень неплохо пребывала в этом состоянии. Антон, наверное, думал, что я переболела желанием работать и смирилась с положением бесправного существа при ребенке, но на самом деле я просто ждала. Ждала того момента, когда смерзшийся ком в душе сможет растаять, заволнуется под налетевшим ветерком и на волнах заиграет солнце.

В принципе я знала даже тот срок, которого мне предстоит дождаться, – сентябрь, который наступит месяцев через пять. В сентябре почти двухлетнего Илью уже примут в ясли, а я смогу наконец-то окунуться в море работы. Пусть это будет только шаг к моему освобождению (ребенок еще слишком мал, и ничего, кроме работы и возни с ним, я все равно видеть не буду), но шаг за шагом и происходит побег из тюрьмы. По мере роста зарплаты я смогу сама снимать себе квартиру, а по мере жизни на работе смогу и встретить другого человека, вместе с которым мы когда-нибудь поедем в горы.

Глядя на Антона, я не могла в душе не посмеяться тому, что он понятия не имеет о моих планах. Когда мы куда-то выбирались вместе, я наблюдала за его веселым лицом с недоброй радостью: подожди, ты еще не знаешь, что тебя ждет! Ах да, забыла сказать, что теперь у нас иногда возникала возможность вместе выйти из дома без ребенка: Антон нашел дешевую няню.

Я никогда не верила в тот тезис, что дешевое означает плохое, и гордилась тем, что умела покупать неплохие вещи за смешную цену. Но в данном случае народная мудрость получила прямую иллюстрацию. Ольга Сергеевна была давно разведенной, пожилой женщиной, несколько моложе Марии Георгиевны, у нее был собственный сын и внуки-школьники, но она не имела к ним никакого доступа. Сын, насколько я поняла по ее вечным жалобам, сбежал в женатую жизнь, с огромным трудом вырвавшись из тесных маминых объятий, и теперь допускал ее в свой дом лишь в качестве гостьи, но не хозяйки своей судьбы. Такая роль Ольгу Сергеевну совсем не устраивала, и внуков она видела редко. А невестку, понятное дело, не выносила как более удачливую конкурентку. Собственнические же чувства в ней были далеко не исчерпаны, и вот они хлынули водопадом.

И мне, и Антону очень хотелось вырываться из дома без ребенка, но делать это за деньги мы не могли. Установив символическую плату, Ольга Сергеевна смогла приобрести себе внука в виде Ильи, но не такого, которого нужно по-настоящему растить и воспитывать, а такого, рядом с которым можно себя чувствовать значимым существом. А в виде меня она приобрела невестку, которую можно пилить за неправильное воспитание, но которая не пикнет в ответ. Райская жизнь! Мне даже казалось, что за время работы у нас наша няня помолодела и поздоровела, как и положено нормальному энергетическому вампиру.

«Сначала рожают в восемнадцать лет, а потом жалуются, что тяжело! И где голова была? Хорошо, я вас жалею, а другие бы вам так помогать не стали, нет. Дураков-то мало. Ну ладно уж, идите гуляйте, непутевые!»

«Ни еды нормальной в доме, ни питья! Чем я его кормить-то должна? Котлетами? Так это не котлеты, а неизвестно что. Детей заводить умеем, а готовить не умеем! Ну и матери пошли! Ладно уж, идите, сама что-нибудь приготовлю».

«Это какой же пылью у тебя ребенок дышит! Где? Да вон там: и под кроватью, и под диваном. И за шкафом, если заглянуть. Странно, что он у тебя еще болеет редко».

Такое я должна была выслушивать каждый раз как перед уходом из дома, так и после возвращения. Антон вручал Ольге Сергеевне деньги и уходил на кухню пить пиво – его плата за ребенка была внесена. А я вносила свою в то время, когда наша няня с наслаждением вытягивала из меня нервы. Каждая ее, возможно, и справедливая, фраза была как запущенная внутрь меня корявая рука, которая скребла и корежила. Я уверена, что исключительно ради этой, второй части своего гонорара Ольга Сергеевна и сидела с Ильей. Те апрель и май, что она у нас проработала, я вспоминаю как период садомазохизма: я получала удовольствие от свободных прогулок и встреч с друзьями с острой приправой унижения.

Вслед за Ольгой Сергеевной в моей памяти длинной цепочкой тянутся десятки пожилых людей (преимущественно женщин), с которыми бы я никогда не пересеклась в жизни, если бы не ребенок. И вся эта цепочка состоит из черных пятен. Удивительным образом один лишь факт рождения ребенка поставил меня перед ними всеми в положение более низкого существа. Не важно, кем эти люди были: дворниками или почтальоншами, уборщицами или уличными торговцами, не важно, какое ограниченное количество извилин было у них в голове и как редко эти извилины использовались, все они считали за правило поставить себя надо мной указующими фразами:

– Девушка, что же вы шапку ему не наденете? Простудится ведь!

– Ой, куда же без шапочки в такую жару? Перегреется!

– У него шапочка на глаза сползла – что же вы не поправите?!

Последний совет особенно актуален, поскольку в эту минуту я выползаю из магазина с полугодовалым Ильей в одной руке и полной сумкой в другой. Илья уже почти спит, и я держу его как неодушевленный предмет, а сумка отрывает руки, но даже беспомощное состояние не спасает меня от меткой вражеской стрелы. Один из особенно запомнившихся мне комментариев был сделан тогда, когда я в поте лица затаскивала коляску на нестандартно высокие ступени какого-то казенного учреждения, куда пришла за не помню какой справкой. В подъезде учреждения сидел вахтер. Досмотрев, как я проделала свою тяжелую работу и приостановилась отдышаться, он заверил меня в следующем:

– Он-то с вами так возиться не будет, когда вы сами в коляску сядете.

– В какую коляску?

– Понятно в какую – в инвалидную.

Тогда я была просто ошарашена этим незаслуженным залпом недоброты в свой адрес, а позже, привычно огрызаясь в ответ на «умные» замечания, думала: «Люди, откуда в вас столько нерастраченного дерьма? И почему ваша любимая забава – добить лежачего? Ведь когда-то вы были такими же новорожденными, как Илья, со сморщенными личиками и неловко поджатыми ручками и ножками. Когда-то вы так же приоткрывали рот в первой улыбке и таращились на горящую лампочку. Что с вами случилось, бывшие младенцы? Неужели с молоком матери вы всосали зло и теперь готовы его выплевывать всю оставшуюся жизнь? Но посмотрите, кто стоит под вашими плевками! Ведь я когда-то тоже была младенцем…»

Впрочем, вплотную с черной цепочкой (а иногда и переплетаясь с ней) неизменно нанизывалась и белая. В основном она состояла из молодых матерей, женщин немногим старше меня, которые лучше любых врачей подсказывали, что делать с заболевшим ребенком, приносили мне одежду своих подросших малышей и снабжали бесчисленными адресами хороших детских магазинов и увеселительных мест. Они же представляли собой основной мой круг общения и надежный резервуар для изливания души. Тех из них, с кем я познакомилась теснее всего, я жадно расспрашивала об образовании, работе, сравнивала полученные данные со своей жизнью и делала, может быть, и тривиальные с общечеловеческой точки зрения, но крайне значимые для себя выводы. Наибольшая ценность наших с ними бесед заключалась в том, что после каждой из них я мысленно резюмировала: «Да, у меня все будет так же, как у нее!» или «Ну, у меня-то все будет совсем не так, как у нее!» и делала в душе еще один маленький шажок к освобождению из квартирного плена. Помимо этих женщин, так скрашивавших мою жизнь в изгнании от старых друзей, к белой цепочке присоединялся продавец на рынке, протянувший Илье банан и не взявший денег, шофер, бесплатно подвезший меня до дома, когда я едва брела со спящим ребенком на руках, неожиданно тепло к нам отнесшаяся медсестра в поликлинике… Короче, пики и трефы чередовались в моей колоде с червями и бубнами столь же непредсказуемым образом, как это бывает и в картах, но никогда прежде зло и добро так не бросались мне в глаза и так не перетряхивали душу, как после появления ребенка. И как же мучительно было то, что единственный человек в возрасте, способный стать мне настоящим другом и советчиком, разделить все мои мытарства и вовремя подтолкнуть к правильному выходу из их лабиринта, находился за две тысячи километров от меня – в Пятигорске! Иногда я с ужасом чувствовала, что мама как бы уже и не существует в моей жизни – до того разделяло нас мое регулярное и виртуозное вранье по телефону. Для мамы я существовала в совсем иной, счастливой реальности, где меня радовали любимая работа и вечернее обучение.

Изо всех людей вокруг лишь Антон не принадлежал ни к темным, ни к светлым силам, водившим свои хороводы вокруг меня и Ильи. Иногда, когда мы вместе ужинали при уютном свете маленького бра и он поднимался, чтобы налить себе чаю или взять с полки печенье, я задумчиво оглядывала его, стоящего во весь рост, но делала это не так, как раньше – любуясь, – а довольно отрешенно, как если бы оценивала постороннего человека. Он, безусловно, хорош собой, но атлетическое телосложение уже не вызывает у меня приступов восхищенного восторга. Я, как врач-анатом, констатирую хорошо развитые мышцы плеч, голени, пресса, но без тепла и нежности ко мне это физическое совершенство ничем не отличается от совершенства статуи. А что касается лица, то, пожалуй, раньше я действительно обманывалась: черты довольно прозаические, усредненная русская внешность. На этом лице написано безупречное здоровье и веселое добродушие, переходящее в веселое равнодушие. Все бы ничего, если бы это не было равнодушием к моим бедам. Он обеспечивает нас с Ильей всем необходимым, довольно терпим ко всплескам моих эмоций, строго говоря, он относится к нам гораздо лучше большинства тех законных мужей, о которых я слышу от знакомых женщин, но, когда я чувствую прикосновение слегка небритой щеки к своему лицу и ощущаю, как его рука пробирается ко мне под одежду, я не отключаюсь от каких бы то ни было мыслей в пользу наслаждения. Пока он нежно, словно любимого ребенка, целует мою грудь, в памяти зачем-то грохочет вагон метро, в котором я ехала встречать свой одинокий Новый год, а в минуты скольжения друг по другу разгоряченных до пота тел я чувствую, что на самом деле между нами высится башня из полных свежего супа кастрюль и тарелок с только что приготовленным вторым – всего того, что Антону важнее моей свободы. После я чувствую легкое поглаживание пальцев на своем плече, и моя расслабленность переходит в оцепенение: я вспоминаю руку незнакомца, тянущую меня назад со ступеней. Черные воспоминания лезут изо всех дыр, словно угревая сыпь на белой коже, и уродуют лицо каждого проводимого вместе дня.

Я пытаюсь быть объективной: черт со мной, но он любит Илью и стал уделять ему заметно больше времени. (Это совсем не трудно теперь, когда ребенок подрос и начинает говорить.) Он гордится сыном и хвастается им перед друзьями. (Но одновременно в доме стоит телефон с определителем номера, чтобы в случае звонка родителей или их знакомых мать ребенка ни в коем случае не сняла трубку.) Он стал заниматься Илюшиным культурным развитием и на мой день рождения сводил его в цирк. (Вот спасибо за подарочек! Терпеть не могу клоунов и дрессированных болонок.) Он возит нас на «ракете» на подмосковные пляжи… а потом в единственном числе отправляется в поход по Карелии, с легким сердцем оставив меня отбывать срок в квартире.

Единственное, чем я могу оправдать Антона, – это тем, что перед его дезертирством мы слегка повздорили. Я рассказала о своих планах отдать Илью в сад, но его эта идея почему-то страшно возмутила. Теперь он вдруг решил, что если из двух зол выбирать меньшее, то надо выбрать няньку. Вот вам мужская логика, которая на поверку получается извращеннее любой женской! Жаль, я уже успела подыскать симпатичный (по отзывам всех знакомых мамаш) садик совсем недалеко от дома и подарить воспитательнице роскошный шампунь с конфетами на закуску. У них там были и уроки ритмики, и логопед, и какая-то развивающая программа… Недельку Илья, конечно, похныкал бы, ну и что с того? Но няня так няня (не Ольга Сергеевна, конечно!). Главное препятствие – забота Антона о своем благоустроенном быте – было преодолено, он разрешал мне работать, пусть и за гроши. Не сомневайся, любимый, этим грошам, остающимся от няниной зарплаты, я буду отдавать всю душу!

Я помню, что пару недель после этого разговора он проходил смурной – мы даже часто цапались по его инициативе, чего раньше никогда не происходило. Все это объяснимо – над ним одержали победу. Но такого предательского хода, как отъезд в Карелию, я, честно говоря, не ожидала. Когда он укладывал рюкзак, я зачем-то пришла и встала в дверях комнаты, прислонившись к косяку. Я молчала, но Антон не мог меня не видеть. Однако он, не поднимая головы, продолжал сосредоточенно запихивать в бездонные недра брезента свитера и сапоги. Я поняла, что наш долгий, трехлетний диалог, видимо, подошел к финалу, и ушла, чтобы не загораживать Антону путь к свободе. На прощание мы формально поцеловались, так что видимость мира в семье была сохранена.

Не могу сказать, что последующие три недели были самыми горькими в моей жизни. Скорее, я испытала, если можно так выразиться, мучительное облегчение. Наверное, и родственникам смертельно больного человека тяжелее видеть его в агонии, чем в гробу. По крайней мере в смерти есть однозначность, не оставляющая места для терзаний между надеждой и реальностью. Мне даже казалось, что все время отсутствия Антона я была спокойнее и доброжелательнее к ребенку, чем когда бы то ни было. Я с удовольствием мастерила с ним на прогулках шалашики из упавших веточек и накрывала их листьями лопуха, в шалашики мы усаживали Илюшкиных любимых пластмассовых динозавров. От полного восторга ребенок взмахивал ручками и бежал принести мне очередную веточку или листик. Он уже говорил «дяй» и «ня», иногда путая их, так что получалось «няй», и меня забавляло, как можно не различать слово, связанное с отдачей, и слово, связанное с получением. По дороге домой я теперь частенько с ним разговаривала, указывая на предметы, а дома занималась с ним парной гимнастикой для ребенка и родителя, вычитанной мной в детском журнале. Ничего особенного, но, как и раньше в танцах, мне было приятно дурачиться под музыку вместе с Ильей. Однажды мы так увлеклись, что визг и хохот перекрыли гремящую музыку, и мне едва удалось расслышать голосистый звонок в дверь.

Я, забыв об осторожности, не посмотрела в дверной глазок, но не была наказана за это неожиданным появлением Антоновых родителей. Визит был довольно неординарным: один из однокурсников Антона, который случайно оказался по делам в нашем районе и решил заглянуть без предупреждения.

Я радушно пригласила его пройти – он казался не слишком огорчен отсутствием хозяина дома, а я всегда была счастлива встретиться с кем-нибудь из своего прежнего, студенческого мира. Слава был тем самым именинником, с дня рождения которого мне так скоропостижно пришлось уехать, но его вид не будил во мне никаких горьких воспоминаний. Напротив, я как будто вернулась душой в тот день оборванной радости и вновь проживала его, начиная с того места, когда меня насильно оторвали от праздника. Я была в таком же приподнятом настроении, беспричинно смеялась и спрашивала, не сильно ли Антон испортил тогда урожай клубники и сданы ли наконец пустые бутылки, которыми был завален чердак. Традиционный чай, который я предложила гостю, почему-то произвел на нас эффект вина: Слава, вначале державшийся чуть скованно, спустя четверть часа уже вел себя совершенно по-свойски. Он даже предложил мне помочь накормить ребенка, но помощи не потребовалось: Илья, отличавшийся предельной прихотливостью во время приема пищи, на сей раз вел себя безупречно. Не менее безупречно он повел себя чуть позднее, укладываясь спать. И, вернувшись к гостю, я в шутку предположила, что от того исходят правильные флюиды. Слава рассмеялся в ответ, и я невольно отметила, что вряд ли есть люди, которым не идет непринужденная улыбка – она преображает даже самые скучные и вялые черты.

Впрочем, о скуке и вялости говорить не приходилось: довольно живая внешность средней симпатичности. (Я оценивала его совершенно бесстрастно, без малейшего душевного движения к этому человеку.) Правда, не в моем вкусе – нравившийся мне тип мужчин был целиком и полностью представлен Антоном, – но по-своему привлекательный. Несколько ниже ростом, более худощавый, темноволосый. Волосы, кстати, были не слишком пышны, и чтобы придать им объем, мой гость позволил шевелюре отрасти до плеч. Острый подбородок венчало некое подобие эспаньолки, знакомой мне по иллюстрациям в исторических книгах. Словом, внешность, вполне подходящая для человека искусства и всегда оставлявшая меня равнодушной. Образом, который ассоциировался с мужчиной в моем представлении, был «викинг». Но в конце концов, почему бы наряду с суровыми воинами в мире не существовать и свободным художникам? И чем грациозная черная кошка хуже сенбернара?

Кошка… Эта ассоциация отозвалась во мне такой тоской по нежности и ласке! Кошка, огонь в камине, пальцы, запущенные в мягкую, чисто вылизанную шерсть, утробное урчание… Я никогда в жизни не сидела у камина, но не допускала и мысли о том, что можно возле него сидеть без кошки на коленях. Вечный символ тепла и уюта, которого так не хватало в моей выстуженной конуре… Изящный черный контур – само воплощение гибкости и грации!

– Ты говоришь, Антон уехал в Карелию?

– Да, решил немножко поостыть.

– А я, наоборот, собираюсь погреться – в Крым.

Разумеется, кошка уйдет – эти животные гуляют сами по себе, но почему бы мне на краткий миг не ощутить красоту и гармонию, мир и покой? От кошки не ждешь сердечной привязанности, но берешь от нее тепло и умиротворение, а я достаточно продрогла и издергалась, чтобы думать о том, достаточно ли долго она с мурлыканьем терлась у моих ног.

– Как я тебе завидую!

– Правда?

– Правда: я никогда не была на море.

– Да ты что! Не может быть! Слушай, а поехали…

Он вовремя прикусил язык, но я коварно рассмеялась:

– Спасибо за приглашение!

Чудо, до чего естественно были произнесены эти слова! Я живо вспомнила старые общежитские времена: таким же тоном меня обычно звали пойти пообедать за компанию. В Славином приглашении действительно не было ничего личного – вся его учебная группа отправлялась в августе на практику в крымский Большой каньон, – но оговорка сыграла мне на руку: я постаралась вести последующий разговор так, чтобы мой гость не исключал возможности нашего совместного времяпрепровождения. Перво-наперво я солнечно ему улыбнулась:

– А там найдется место, чтобы позагорать без купальника?

Несмотря на некоторое ошеломление, он быстро включился в игру:

– Найдется, но учти: я буду подсматривать.

– С удовольствием!

Ловко ведя беседу в нужном направлении и все больше и больше ее подогревая то уроненным вскользь словом, то взглядом, я вскоре убедилась, что мой гость уже слишком возбужден для того, чтобы и дальше невинно распивать со мной чай. Его лицо стало темным от заливавшего кожу румянца, он подался вперед, и в этой позе чувствовалось звенящее напряжение. Почувствовав, что точка кипения достигнута, я поднялась (якобы для того, чтобы налить ему еще заварки) и оказалась у него за спиной. Слава сидел на табурете, и я словно невзначай коснулась его бедром, постаравшись сделать соприкосновение как можно более дразнящим. Затем, легко проведя пальцами у него по шее, я осведомилась: «У тебя такая белая кожа – ты не сгоришь в Крыму?» И, заглянув вслед за этим ему в лицо, я увидела глаза кошки, которую выбросили из окна небоскреба и которая мучительно пытается понять, удастся ли ей приземлиться на все четыре лапы.

Вызывающе улыбаясь и взглядом заставляя его следовать за собой, я шагнула к выходу из кухни.

Поначалу он двигался как зомби, я же, напротив, ощущала удивительную уверенность в себе. На диване, который служил лежбищем нам с Антоном, я отметила, что не испытываю ни малейшего желания отомстить, как не лелею ни малейшего намерения привязать к себе этого парня. К чему такие порывы? Ступор, в котором пребывал мой случайный любовник, уже прошел, и я получила именно то, что желала: нежность, горячность, лихорадочные уверения в том, что «я – самая классная!» – прекрасную иллюзию любви, веру в то, что я еще когда-нибудь смогу любить и быть любимой. Я ни секунды не обманывала себя, принимая наши отношения за правду: его пыл, его ласки, его слова были не более чем дань взаимной игре, но на сердце у меня было удивительно светло. Я словно была в кинотеатре и смотрела прекрасный фильм о любви. От кинофильма не ждешь того, что он изменит твою жизнь, не ждала я этого и от нынешних лихорадочно жарких часов, но когда они истекли, сердце у меня поистине пело. Я убедилась в том, что жизнь продолжается, несмотря на то что Антона рядом со мной уже нет. Случайно заглянувшая в мой дом кошка принесла с собой давно забытое тепло, и язычки пламени стали робко оживать в камине.

Оторвало нас друг от друга хныканье проснувшегося Ильи. Повод был идеальным для того, чтобы Слава опрометью вскочил с постели, натянул на себя все, в чем зашел ко мне выпить чаю, и со спешным оправданием: «Тут ребенок плачет, я, того, лучше не буду тебе мешать!» вылетел из дома. Прежде чем откликнуться на зов ребенка, я еще некоторое время понежилась, оглаживая тело руками и восторгаясь удивительной воздушности своих ощущений. Такого не было уже давным-давно: ведь, ложась в постель с Антоном, я каждый раз была скована и угнетена неизжитыми обидами и раздавленными надеждами – всем тем, что лежало у меня на душе. Сегодня же цепи пали: я наконец-то чувствовала себя свободной от прошлого и готовой к будущему счастью.

Вопрос лишь в том, что в итоге остается от наших с Антоном отношений, если уже даже цепи не привязывают нас друг к другу.

Я поднялась, взяла Илью из кроватки и вышла с ним на балкон, но не для того, чтобы жадно всматриваться в аллеи Петровского парка в надежде разглядеть на них своего недавнего партнера. Мужчина ушел, радость осталась, а с человеком по имени Слава меня не связывает ни единой нити. Солнце ласкает лицо, а ветер теребит волосы… Боже, как хорошо!

Последние слова я прошептала вслух, но мне показалось, что я прокричала их на весь парк, на всю Москву и на весь мир. Включая Карелию.

Неожиданный жизненный зигзаг придал мне на удивление много сил. Прежде всего я, обзвонив многочисленные объявления, нашла для Ильи няню. Эта была женщина с внешностью Карлсона и внутренним пропеллером, который заставлял ее без остановки тараторить стихи Барто, одновременно играя с Ильей в «ку-ку» и вытирая ногой пятно от гуаши на полу. Свой выбор в пользу именно этой «Мэри Поппинс» я сделала прежде всего потому, что мы с ней совпадали по темпераменту. Относительно низкие расценки стояли на третьем месте, а почетная вторая ступень пьедестала была отдана полной миролюбивости как в отношении меня, так и ее подопечного. Антон оставил мне достаточно денег, чтобы няня приходила время от времени – знакомиться с Ильей и отпускать меня на собеседования: теперь в моих руках была прочно зажата «Работа для вас».

После трех неудачных визитов к работодателям, где требовался больший, чем у меня, опыт и свободное владение английским, я слегка приуныла, но с четвертой попытки мне удалось поразить цель. Маркетолог требовался во вновь открытый развлекательный комплекс, где, как мне того и хотелось, нужно было распахивать целину, привлекая клиентов в неизведанное место, пока что без всякой репутации. Две дополнительные сложности, которые добавили мне в кровь адреналина, состояли в необычно большом испытательном сроке (целых полгода на то, чтобы я доказала свою способность справиться с задачей) и низком рекламном бюджете. В тот момент, когда я говорила своему новому шефу «да», мной владели чувства ковбоя на родео, который не может не сесть на брыкающегося коня.

Выйти на работу я должна была в начале сентября и думала дожить август в безмятежной радости от предстоящего погружения в жизнь, но в двадцатых числах вернулся Антон. Нельзя сказать, чтобы он омрачил мне существование, но его появление было голосом из прошлого. Когда-то случившаяся со мной любовь, когда-то загородившая мне путь беременность… И вот живое тому напоминание! Впрочем, я постаралась взять себя в руки и общаться с ним так, как если бы между нами не стояло ничего: ни любви, ни разрыва, ни ребенка. Мне это вполне удалось: бывшая учительница Антона, встреченная нами на прогулке, искренне приняла нас за счастливую пару.

Вечером, когда я рассматривала карельские фотографии, Антон водил по мне взглядом совершенно недвусмысленно. Я решила не реагировать, пока он не перейдет к большей конкретике, и все прошло как по маслу. Антон вопросительно взял меня за руку, я утвердительно улыбнулась… Отдаваясь ему, я безмерно радовалась той свободе от него, которую получила благодаря своему летнему приключению, и когда он отдыхал, лежа рядом, я не могла не усмехнуться: пусть кесарю достается кесарево – мое тело, в то время как душа гуляет на воле!

Я могла бы, конечно, мысленно погоревать на тему того, до чего в итоге доходят человеческие отношения, но уж чего-чего, а горечи от происходящего не ощущала. Во мне громогласно распевала победа, и все прочие чувства не имели права подать голос. Первая победа, одержанная с того момента, как мое существование стал определять ребенок. За прошедшие пару лет я выросла и больше не нуждаюсь в поддержке этого лежащего рядом со мной человека, которого так по-детски привыкла звать в минуту боли и нужды. Если кто-то тебе знакомый катится по соседнему горному склону, разве это повод ждать, чтобы он направлял и оберегал тебя на всем пути к далекой цели? Нет, ты покрепче стискиваешь лыжную палку, и – точка, поворот, точка, поворот – покоренное пространство остается за спиной.

А если моральная зависимость в прошлом, то и материальной недолго осталось жить. Я почему-то не сомневалась в том, что моя зарплата будет расти со скоростью посаженного на окне в банку лука. Выплаты няне будут составлять все меньший и меньший ее процент, и меня уже никто не оставит дома чистить кастрюли под тем предлогом, что так я буду приносить больше пользы. Мысль о том, что когда-нибудь я обрету другую крышу над головой, тоже меня грела, но пока что очень издалека.

И что же остается из препятствий на пути к свободе? Пожалуй, только ребенок. Вечно этот ребенок у меня на пути… Нет, я не верю, что его не удастся отодвинуть в сторону, должно же существовать какое-то решение бесконечной «детской проблемы», наверняка я не первая в современном мире, кому перекрыло кислород рождение младенца. На данный момент будем надеяться, что все вопросы с ребенком тоже в конечном итоге решаются деньгами: за мои деньги кто-то другой останется в четырех стенах с моим ребенком, в то время как я буду познавать мир и выводить в нем себя на видное место. И когда я наконец смогу перешагнуть через это цепляющееся за мои ноги существо, то первое, что сделаю, – это уеду в путешествие. Не важно куда – за границу или по стране, к морю или в горы, – я распахну руки ветру и, не помня себя от счастья, понесусь по всем дорогам, которые передо мной откроются.

Я погладила Антона по голове, поцеловала и отправилась в ванную комнату. Пока я там находилась, зазвонил телефон, но Антон не спешил снимать трубку. Это меня позабавило: похоже, мое не обремененное чувствами тело вытянуло из него все силы без остатка! Однако когда я вбежала в комнату – сообщить о звонке, – то увидела, что он не спит, а сидит на постели. Не знаю почему, поза его показалась мне сломленной. Меня кольнуло нехорошее подозрение: что, если в мое отсутствие Антона посетил призрак Славы и исповедался другу в совершенном грехе? Пока Антон разговаривал со своей австрийской мамой, я, не забывая обольстительно улыбаться, собирала разлетавшиеся в стороны мысли и искала разгадку. Ага, нашла! На маячившем в коридоре голом мужском теле был ясно виден след засосного поцелуя – примерно там, где шея переходила в ключицу. Должно быть, Антон увидел свое отражение в зеркальном шкафу, и теперь его гложет то, что «она все узнала!». Моя улыбка едва не переросла в хохот: как же мало для меня теперь значило то, что одно тело ненароком сблизилось с другим! Но видимо, он по привычке считает это существенным…

– Что говорят нам страны НАТО? – промурлыкала я, когда Антон вернулся. Странно, теперь на его лице был написан откровенный испуг.

– Они возвращаются…

Он произнес это тоном человека, обреченного на смертную казнь, а мне потребовалась пара минут на то, чтобы вынырнуть из шока и глотнуть воздуха.

– Мне собирать чемоданы? – спросила я без тени иронии, действительно желая получить ответ на этот вопрос.

Он с отчаянием вскинул на меня глаза и тут же опустил их.

– Не знаю. Давай подождем…

Возможно, это был наш последний шанс выйти из комы. Если бы вместо боязливого безволия я услышала безапелляционное «Какие чемоданы? Почему моя жена и мой ребенок должны куда-то бежать от моих родителей?», если бы я увидела перед собой мужчину, а не только человека с мужскими половыми органами и женским укусом на шее, то кто знает… Врачам удается запускать даже остановившееся сердце! Но в нашем случае оставалось лишь посмотреть на часы и констатировать бесстрастным голосом: «Время смерти – двадцать два сорок пять».

XXII

Я давно почувствовала, что что-то не так. Наверное, потому, что Антоша стал нам звонить уж очень регулярно – строго раз в две недели – и сообщать о своей жизни и учебе уж с очень большим энтузиазмом. Но, признаться честно, я не предполагала, что это «что-то не так» выльется в ребенка. Я подозревала проблемы в университете – он ведь у нас не очень способный…

Когда я увидела его из окна подъезжающего поезда на перроне, то прямо всплакнула от счастья: какой у меня все-таки красивый мальчик! Все при нем! И так возмужал за три года, что мы его не видели! Бородку отпустил…

На вокзале все было так суматошно: обнимались, ловили носильщика… Только в такси заговорили о чем-то значительном: мы с Юрой поздравили Антошу с получением диплома и стали обсуждать перспективы: главной проблемой сейчас была армия, от которой могла спасти или аспирантура или… сами понимаете. Я убеждала, что надо попробовать заняться наукой, хотя бы формально; отец морщился и предлагал решить вопрос деньгами, а Антоша помалкивал. И только когда мы уже совсем подъезжали к дому, он заявил: «Товарищи родители, прошу морально подготовиться – сейчас вам предстоит знакомство с невесткой и внуком». Водитель аж притормозил…

Отец возмущался, что он нас ставит перед фактом таким вот образом, а я, как это ни смешно, даже не удивилась – я ведь чувствовала… Ребенок! У моего ребенка есть ребенок – невозможно в это поверить!

Как выяснилось впоследствии, Юрина мама обо всем знала, но Антоша умолял ее нас не нервировать раньше времени. И она ни словом не намекнула – узнаю свекровь! Поколению наших родителей выдержки не занимать.

Единственное, чего я боялась, – это встретиться в своей квартире с бойкой провинциалкой, подцепившей обеспеченного московского мальчика, но все обошлось: эта Инна – совсем другой типаж. Мне понравилось, как она держалась – напряженно и вежливо. Ни страха, ни дерзости, ни заискиваний. К нашему приезду был приготовлен вкусный обед (хотя в остальном хозяйка она так себе: нет в доме ни порядка, ни уюта). Она нашла в себе силы довольно непринужденным тоном расспрашивать нас об Австрии, хотя я могу себе представить, что ей пришлось пережить в ожидании законных хозяев квартиры. Должно быть, наши с Юрой шаги на лестнице казались ей шагами Командора!

Уже за чаем я заметила, что Юре она вроде бы тоже нравится. Славная девочка, ничего не могу сказать, и внешне симпатичная. Только очень бледная и глаза какие-то уж слишком взрослые.

Ужасно хотелось посмотреть на внука, но в момент нашего приезда он спал, а когда проснулся и вбежал в комнату босиком и в одной маечке, я опять чуть не всплакнула: чистый ангел! И вылитый Антоша в этом возрасте, даже так же смеется басом, как и он.

Вечером мы вместе с Инной пошли выгуливать ребенка и смогли спокойно поговорить без мужчин. Разговор подтвердил мое первое впечатление от этой девушки. Видимо, у них с Антошей все действительно произошло случайно, но Инна не захотела прерывать беременность. И правильно сделала! Через что бы ни пришлось пройти, лучше через это пройти, чем убивать собственного ребенка. У меня в свое время не хватило стойкости – у Антоши могло бы быть трое младших братьев или сестер… Но по советским временам все давалось так тяжело! О памперсах и не слышали, стиральную машину не купить, очереди в магазинах за любой мелочью такие, что жить не хочется, да и мелочей этих было: раз, два – и обчелся. А роддома – так лучше вообще не вспоминать!

Ей, конечно, тоже не сладко пришлось. Как я ее понимаю! Когда родился Антоша, мне было не восемнадцать, как ей, а двадцать пять: и высшее образование за плечами, и специальность, и престижное КБ; папа (он работал в МИДе) успел получить двухкомнатную квартиру и отдал нам с Юрой, а потом мы вообще поменялись в этот элитный район, и ребеночка я хотела, но как же тяжко оказалось засесть дома и выпасть из жизни на целых два года! Потом-то я отдала Антошу в ясли, но два года одиночной камеры без отдыха и развлечений… Без друзей, без поездок (мы с Юрой так любили походы!), без работы… Точнее, я трудилась без передышки – то над ванной с бельем, то над плитой, – но разве это у нас считается работой? Это кто-то обозвал радостью материнства.

Иногда я задумываюсь над тем, как женщины выращивали детей века назад, не имея ничего того, что мы сейчас называем элементарными бытовыми удобствами: центральное отопление, плита, горячая вода, уж не говорю об электричестве и высокоразвитой медицине. Как им вообще удавалось выжить после рождения ребенка, а не рухнуть под грузом забот о нем и о хозяйстве? И ведь выживали век за веком! Наверное, потому, что воспринимали ребенка как самое важное дело своей жизни и радовались тому труду, что был с ним связан. Кое-где его так воспринимают и до сих пор. Когда-то у Юры был сослуживец-грузин, живший в Тбилиси, но часто наведывавшийся в Москву в командировки. Когда он первый раз пришел к нам в гости, я стала расспрашивать его о семье (у него была жена и две дочки, ровесницы нашего сына). Меня тогда волновал вопрос Антошиного поступления, и я спросила, какую специальность собираются получать девочки Тенгиза. Он помолчал, а потом деликатно, отдавая дань моему невежеству, ответил: «Софико воспитала их как будущих матерей». Я помню, как поразил меня этот ответ: что такое будущая мать? Вот будущий конструктор – это человек! Летчик-космонавт, кардиохирург, оленевод, укладчица рельсов… Ценность женщины определялась ее профессией, и здесь официальная точка зрения находилась в редком согласии с народной. Домохозяйка (то бишь мать и хранительница очага) была по рангу едва ли не ниже уборщицы.

Должно быть, с точки зрения жены Тенгиза, то, что происходит в воспитании современных девочек, должно казаться несусветным. Родители их всеми силами побуждают получать образование и находить достойную работу (иными словами, становиться человеком), мысль о замужестве к ним приходит самостоятельно, а ребенок «случается». И становится таким же тяжелым случаем, как не привитая в детстве корь у взрослого человека. Ведь мы имеем полное отсутствие иммунитета: знаний, навыков и вообще понимания того, что с тобой, несчастным специалистом женского пола, происходит.

Мне приходит на ум и другое сравнение: яблоня, из которой пытаются вырастить корабельную сосну. Ей обтесывают изящно изогнутый ствол, обрубают раскидистые ветви; но рано или поздно природа берет свое и вызревший богатый урожай ломает неподготовленное к нему дерево. Куда деваться яблокам? Да куда придется! В сад, группу продленного дня… И там они прорастут так, как получится. Сейчас-то я осознаю, что Антон, какой он есть, – это скорее его заслуга, чем моя собственная.

Почему мы не можем нести на себе груз этих яблок? Возможно, потому, что он был не доступен и нашим матерям. Они и так тащили на себе всю послевоенную страну, не имея возможности переложить ее бремя на мужские плечи. А может быть, я и не права: видеть в женщине мать перестал и весь так называемый цивилизованный мир, включая и те страны, что во время Второй мировой сохраняли нейтралитет.

Но я готова вновь пустить свои обрубленные ветви. Сейчас, когда жизнь давно перевалила за половину, начинаешь наконец понимать, в чем состоит твое истинное предназначение. Подарить миру еще одну жизнь! Две жизни, десять жизней… Я должна вырастить этого мальчика за всех тех детей, которым когда-то не дала родиться. Сколько бы у Инны с Антоном ни появилось еще сыновей и дочерей, я буду поднимать их всех! Что за прилив чувств – сама от себя такого не ожидала. Видно, природа все-таки взяла свое: старое дерево все еще способно плодоносить.

Я ушла в свои мысли, а тем временем Илья нашел на земле и потянул в рот какую-то яркую бумажку. Инна резко его одернула. Он обиженно скуксился (не понимает, за что на него налетели, ведь так интересно попробовать на зуб!). Я тут же постаралась отвлечь его внимание, и слезы высохли в одну секунду – уже рассматривает божью коровку. Инна раздраженно смотрит в сторону: у меня получается нейтрализовать ребенка, а у нее – нет. Но она требует от него взрослого поведения: живи самостоятельно и давай жить другим, а я ничего не требую, просто радуюсь, что он у меня есть. К сожалению, или к счастью, это единственно верная тактика с детьми; овладеть же ею можно либо от большой любви, либо от большого опыта.

Сейчас, в мои сорок восемь, у меня есть и то и другое. Я попрошу этого малыша подать своей бабушке ручку и с радостью войду в его детский мир, который кажется моей невестке таким несуразным. Мы с Илюшей не будем ее задерживать – пусть улетает к «большим» делам и «большим» событиям, будем ждать ее к вечеру как желанную гостью. Я подняла ребенка на руки, приговаривая: «Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба…» – и когда насекомое взлетело с его ладошки, малыш восхищенно замахал руками.

Я чувствую тяжесть яблок на своих ветвях.

XXIII

– Инночка, а почему ты назвала его Ильей?

– Не знаю. Просто имя понравилось.

– Илья Антонович… По-моему, так звали какого-то художника. Ты не помнишь?

– Если вы про Репина, то он был Илья Ефимович.

– Ну, не важно.

Про себя я тихо рассмеялась: внук казался моей свекрови исключительным явлением природы, а отнюдь не элементарным следствием человеческого совокупления.

– Илья Муромец! – нараспев произнесла она с мечтательной поволокой в глазах.

Я не рвалась разделить ее восторг. Сейчас я отдыхала, впервые за последние два года по-настоящему отдыхала от ребенка.

– Илья-пророк…

Так, мы дошли уже до Библии. Скоро начнем вспоминать ранний эпос Гваделупы. Софья Львовна с окрыленным выражением на лице перебирала губами. Она полностью соответствовала той теории имен, которую я для себя выстроила. Мягкий звук зашуршавшей по песку и тихо ушедшей в него волны. Мы сидели на даче, принадлежавшей совместно отцу и дяде Антона. Это был деревенский дом с пристройками, неказистый, но теплый и просторный. По периметру он был опоясан огненным кольцом настурций, фантастически красиво выделявшихся на фоне серой некрашеной древесины. Перед фасадом была разбита роскошная клумба с георгинами, а территория для отдыха была отделена от хозяйственной заборчиком из петуний и душистого горошка. Аромат стоял такой, что трудно было поверить, что находишься на грешной земле. Если это и не рай, то его преддверие.

Я и не знала, что у Антона есть дача; этой поездкой меня как бы окончательно ввели в семейный круг. Дядя и тетя Антона оказались приятными и нелюбопытными людьми, для которых прополка и сбор урожая всецело затмевали мою скромную персону. Их дочь, некрасивая девушка, стойко ждущая своего женского счастья, не отходила от Ильи, купая его в миниатюрном пруду и занимая мячиком, а я впервые за долгое время получила возможность посидеть, подумать, поговорить…

– Инночка, а как называется твоя должность? – отвлекаясь от темы «Ребенок», задала вопрос свекровь. Я ответила. Та с восхищенным удивлением покачала головой:

– Да, в наше время о таком и не слышали. Рекламы ведь не было никакой, разве что: «Пейте морковный сок!» и «Отдыхайте в здравницах Крыма!»

Я от души рассмеялась. Видимо, никакие загранпоездки вкупе с мужем-дипломатом не сумели выковать из этой милой простоватой женщины искушенную светскую львицу. Мыс Софьей Львовной удивительно быстро нашли общий язык, она казалась мне похожей на маму, только с другим лицом. Признаться, в тот день, когда родители Антона должны были вернуться домой из Австрии, я на всякий случай собрала чемодан (уже в третий раз за время пребывания в Москве). И в третий раз судьба дала мне отсрочку: похоже, кто-то наверху действительно не хочет, чтобы я несолоно хлебавши убиралась восвояси, освобождая бесценную столичную площадь для более достойных кандидатур.

Странно, но в эти минуты на даче, когда обстановка идеально располагала к раздумьям, я не пыталась окинуть взглядом пройденный путь. Возможно, я просто боялась увидеть при свете дня те препятствия, через которые прорвалась в кромешной тьме, не задумываясь о том, можно их преодолеть или нет. А возможно, я и не видела нужды заглядывать в прошлое, даже одним глазком. Куда приятнее созерцать результат: через два года после рождения ребенка я возвращаюсь к жизни.

Кому-то из мудрецов принадлежит замечательная фраза о том, что прочувствовать жизнь во всей ее полноте может лишь тот, кто испытал бедность, войну и любовь. Я могу лишь гордиться тем, что в свои двадцать лет, начиная жизнь по новой, имею о ней всеобъемлющую информацию: бедность как отсутствие собственных денег и возможности позволить себе что-то сверх необходимого для меня подходит к концу лишь сейчас, война с четырьмя стенами мною выиграна, а любовь прошла тяжелый путь и пала смертью храбрых. Жизнь прекрасна?..

А еще у меня есть ребенок. Интересно все-таки, что это такое? Я не воспринимаю его как часть себя и уж тем более как часть Антона. Мне вообще трудно считать его человеком, поскольку он живет и ведет себя совершенно не по тем законам, которые приняты во взрослом человеческом обществе (я основываюсь на том, что за одну сотую долю тех причуд, выкрутасов, капризов, беспредельного эгоизма и бесчувствия к чужой боли, которые позволены детям, взрослого человека просто убили бы или по крайней мере изолировали бы от окружающих). Существо, живущее по неведомым канонам того мира, что находится за пределами нашей квартиры, Петровского парка, Москвы, да и всего примитивного школьного глобуса. Диковинное создание, случайно попавшее ко мне в руки, да так там и оставшееся, точно не было ему другого места… Чем оно занято сейчас? Некрасивую девушку, игравшую с ним в мяч, сменил Антон, вышедший из дома с полной миской мытой черной смородины. Оба сели на лужайке в отдалении от нас, и Илья восхищенно хватал казавшиеся ему самыми крупными ягоды и восклицал «го» («много»).

Софья Львовна с интересом расспрашивала меня о работе: о моих должностных обязанностях, о подводных камнях, о профессиональных хитростях. А я с удовольствием распространялась об адресной рассылке, 25-м кадре и о принципе «маленький брэнд – к большому брэнду». На этом месте Софья Львовна вздохнула:

– Оказывается, маркетинг – такое искусство! Тебе бы подучиться.

Я промолчала, не желая бередить старые раны. Я совсем не прочь подучиться – разве не за этим я когда-то ехала в Москву? Но о какой учебе может идти речь, если день будет занят работой, а вечер – Ильей?

– Сейчас не получится, сами понимаете. Может быть, потом…

Софья Львовна не стала развивать тему. Мы немного помолчали, а потом она спросила как бы невзначай:

– Кстати, Инночка, ты отдаешь Илюшу в садик?

– Нет, Антон против. Я нашла няню.

– Это же такие деньги!

– Что поделаешь.

Я глубоко вдохнула аромат петуний и душистого горошка. Налетел ветерок, и яблоня над моей головой тихо покачала ветвями. Мир так прекрасен! А больной вопрос о деньгах и детях надлежит закрыть! Но Софья Львовна не отступала:

– Послушай… Я вот что хотела с тобой обсудить… Как ты смотришь на то, чтобы вместо няни с Илюшей оставалась я?

Как я могу представить себе четвертое измерение? Это нечто выходящее за пределы моего понимания. Я почувствовала, как у меня расширяются глаза, но была не в состоянии произнести ни слова.

После рекламной паузы, данной мне на размышление, Софья Львовна вновь заговорила – почему-то робко, как если бы она просила меня о милости.

– Я все равно не работаю, других детей, кроме Антоши, у меня нет, а он уже вырос. Почему бы мне не посидеть с единственным внуком? У меня, можно сказать, появится в жизни новый смысл. (Она волновалась и отвела взгляд, устремив его куда-то к линии горизонта. Потом снова посмотрела мне в глаза.) А ты занимайся спокойно своим маркетингом, потом когда-нибудь пойдешь учиться… Давай так сделаем, а?

– Го! – восторженно завопил Илья, едва не раздавливая от возбуждения огромную, на его взгляд, ягоду. Антон, полулежавший на локте рядом с ним, смеялся и подрисовывал ребенку усы бордовым смородиновым соком.

Я молчала. Наверное, я должна была разрыдаться от счастья, упасть Софье Львовне в ноги и назвать ее своей благодетельницей, но что-то меня от этого удерживало. Что? Я опустила глаза на землю и заметила выползающего из норки червяка. Отвратительное зрелище!

Что же такого неприемлемого таило в себе предложение Софьи Львовны? Я видела, что она совершенно искренна в желании взять Илью на себя, и была уверена, что бабушка станет обращаться с ребенком куда лучше, чем мать. Мое желание сбежать из дома на работу исполнялось совершенно волшебным образом, а в придачу я получала еще и деньги, которые не нужно будет отдавать няне. Ребенок будет расти ухоженным и радостным, без моих криков и детсадовских болячек, но шестое чувство ясно внушает мне, что соглашаться нельзя. Что же не так? Что же не так?

Кажется, я догадалась что. За все хорошее приходится платить, если не деньгами, то чем-то еще. Отдавая Илью Софье Львовне, я попадала от нее в строгую зависимость. Нет, она не станет делать мне выговоры за неприбранную комнату и недожаренные котлеты (не тот человек!), но получит надо мной полную власть. Пока что мы с ней в прекрасных отношениях, но малейшая ссора – и… с кем же я оставлю ребенка? А ссоры непременно будут – как им не возникать между обычными живыми людьми?

Человечество создало немало легенд о том, как люди, просившие у Бога некой огромной милости, приносили ему потом в жертву самое дорогое, что у них было. Я положу на алтарь только что отвоеванную свободу. Софья Львовна будет решать, можно ли мне в эту субботу пойти в кино или лучше посидеть дома. Софья Львовна, а отнюдь не начальство, будет отпускать меня в командировки или отменять их. А самое страшное то, что все возрастающая моральная задолженность перед Софьей Львовной не даст мне морального права разорвать отношения с ее сыном.

Я еще раз взглянула на Антона, играющего с ребенком, и поняла, что смотрю на него как на старую фотографию: с грустной полуулыбкой, но без душевной дрожи. Долго ли мы сможем протянуть вместе, если один из нас превратился для другого в воспоминание?

Я наконец-то смогла взглянуть на Софью Львовну. У той на лице было недоумение: почему я так долго решаю, принимать ли драгоценнейший подарок? Как бы объяснить ей, что дорогие подарки очень обязывают, а для того, чтобы начать путь к вершине, я должна быть вольной птицей? Нет, не объясню. Но я должна ей что-то ответить…

– У меня к вам встречное предложение.

Сама не знаю, откуда возникли эти слова – их не было у меня в голове. Видимо, они, как и строки написанного когда-то сочинения, пришли по наитию, минуя мое сознание. Софья Львовна напряженно ждала.

– Хотите, я подарю вам ребенка?

Да, такого она не ожидала. Впрочем, я тоже. Я же объясняю вам, что в этот момент не отвечала за свои слова, а просто выговаривала то, что приходило мне на язык откуда-то свыше.

– Как – подаришь?

– Вы говорили, что с Ильей у вас появится в жизни новый смысл. Вот пусть он и появляется, только без меня. Антон у вас единственный ребенок – считайте, что родился второй!

Я даже улыбнулась, это безумное предложение далось мне удивительно легко.

Софья Львовна так и не могла осознать, что же я имею в виду.

– Ты хочешь оставить его мне и жить в другом месте?

– Именно так.

– И… ты будешь только навещать его по выходным?

– Нет, он будет целиком и полностью ваш. Если хотите, можем оформить официальное усыновление.

– Инна, ты понимаешь, что говоришь?!

– Да. Не бойтесь, я в здравом уме и твердой памяти.

– Я не знаю, не знаю… не могу понять. Да нет, не может быть, ты шутишь!

– Я говорю совершенно серьезно.

Софья Львовна нервно переплела пальцы.

– А как же Антон? Он будет с тобой согласен?

– Это мой ребенок, мне и решать.

– Но вы же с Антошей – одна семья!

Я горько рассмеялась. На лицо Софьи Львовны пришло выражение ужаса. Я ее прекрасно понимала: у нее на глазах рушился недавно обретенный, но успевший стать родным и привычным мир. Муж и сын, внук и невестка, все – в одном большом и радостном доме, а она согревает всех душевным теплом и поддерживает советом. И вот у идиллии подломилась опора… Хоть я ничего и не могла поделать, мне было больно за Софью Львовну: ведь я как никто другой знала, что испытываешь в момент крушения твоего мира.

– Значит, вот как… – произнесла наконец она. – Что ж, что ж…

– Так получилось. Я бы тоже хотела, чтобы мы могли остаться одной семьей.

– Я понимаю.

Разговор повис в воздухе. Дядя и тетя Антона закончили прополку и теперь разводили в банках удобрения, некрасивая девушка присела на веранде с книгой, а Илья с Антоном с обоюдным увлечением раскапывали кротовый холмик.

– Хорошо, – справившись с собой, смогла произнести Софья Львовна, – ты уходишь от мужа… от Антона – всякое бывает, хотя мне казалось… Но от ребенка ты не можешь уйти.

– Почему?

Софья Львовна посмотрела на меня так, что я поняла, каково было Христу услышать от Пилата вопрос: «Что есть истина?»

– Почему я не могу оставить его, если мне с ним плохо? А вам с ним будет хорошо.

– Лучше бы я ничего тебе не предлагала! Ты взяла бы няню, и у тебя не было бы никаких безумных мыслей.

– Да, конечно! – зло усмехнулась я. Я чувствовала, что внутри освобождается от сдерживающих его преград некий взведенный до предела механизм. Я должна была наконец-то выговориться и закрыть свой детский вопрос раз и навсегда. – Я, понятное дело, взяла бы няню, я вообще сделала бы все, чтобы освободиться от ребенка. Я бы работала целый день без перерыва, чтобы видеть его только спящим в кроватке. Я бы брала на себя любые сверхурочные дела, чтобы потом иметь возможность послать вместо себя домой деньги, а самой отправиться… да куда угодно! На тусовку к друзьям, в путешествие, в театр, кино, да просто гулять по улицам. Ведь я же нигде не была! Хочу поехать за границу: всегда мечтала – во Францию; хочу научиться плавать с аквалангом; хочу посмотреть, что такое Южные моря – я когда-то про них читала у Джека Лондона… Но пока у меня есть ребенок, я ничего этого не увижу! А я хочу сидеть в каком-нибудь культурном месте, а не на краю песочницы и разговаривать с людьми о книгах, а не об опрелостях. Хочу зайти в университет, позаниматься пантомимой, а потом спуститься и послушать, как играет органный класс. Хочу по выходным плавать в бассейне и играть в боулинг. Хочу просто жить, жить, а не заниматься ребенком!

Кажется, во время своей тронной речи я плакала. Да, точно – я вытерла мокрые глаза рукавом. Софья Львовна мягко взяла меня за руку:

– Деточка, ты просто устала. Кто угодно устал бы на твоем месте в твоем возрасте. Но это пройдет. И когда ты немного отдохнешь, ты поймешь, какая ерунда вся эта работа, путешествия, друзья по сравнению с тем счастьем, которое у тебя есть!

– Я, оказывается, счастлива?

– Да, это счастье – быть матерью!

– Спасибо, я уже побыла матерью. Теперь я хочу побыть человеком.

Глаза Софьи Львовны, с надеждой обращенные ко мне, потухли. Она отпустила мою руку.

– Раз так, то мне стоит действительно взять ребенка себе.

– Я буду рада тому, что он в хороших руках.

– Может, все-таки передумаешь? Будем считать, что этого разговора не было, что ты просто сорвалась, наболтала ерунды…

Я покачала головой.

– Ты вернешься к ребенку, ты не сможешь без него. Он – самое прекрасное, что есть в твоей жизни.

Я снова покачала головой. Софья Львовна измученно вздохнула:

– Ну что я еще могу тебе сказать? Если нет, то ты свободна.

Я не сразу вникла в смысл ее слов, так непривычны для меня они были.

– Ты свободна, – глухо повторила Софья Львовна, опустив голову. – Илюша останется здесь, а ты… иди, живи, если сможешь.

– Смогу.

Я поднялась с места. Прошла в дом и собрала сумку, с которой приехала на дачу. Мысли работали как хорошо смазанные шестеренки. Где жить? У Антона больше нельзя. Значит, буду снимать. Прямо сейчас поеду в университет, найду Серафиму, заплачу за комнату в общаге. Я вышла из дома с сумкой через плечо. Софья Львовна отвернулась, чтобы на меня не смотреть, Илья с Антоном были заняты друг другом, а прочие родственники находились где-то на заднем дворе. Я глубоко втянула в себя воздух и быстрым шагом вышла за калитку. Не оборачиваться и ни с кем не прощаться! Иначе я превращусь в соляной столб.

– Пфам! – завопил Илья за моей спиной. Это означало «сам». Наверное, в их с Антоном совместной игре ребенку хотелось что-то сделать самостоятельно. Как много новых слов у него появилось! Я на мгновение замерла на месте. Потом снова тронулась вперед.

«Это пройдет! – внушала я себе. – Эта боль должна утихнуть». Да, тяжело и страшно навсегда оставлять пусть и не часть себя самой, но часть своей жизни. Неполных два года и предшествовавшие им девять месяцев труда, усталости и надежд, но ты должна это оставить, если хочешь остаться в живых.

«А если я просто храбрюсь?» – спросила я себя метров через десять, вновь сделав непроизвольную остановку. Вдруг я действительно не смогу лишиться ребенка? Ведь не смогла же я это сделать много месяцев назад, когда впервые узнала о перешедшем мне дорогу эмбрионе. Тогда я осознала, что не смогу, как прежде, есть и спать, любить Антона и, кипя энергией, приходить в офис, если совершу убийство. Что, если сейчас я не смогу жить, совершив предательство?

– Пфам – яга!

«Сам – ягоду!» Во что они, интересно, там играют? Я вспомнила, что по приезде на дачу Антон стал учить Илью срывать ягоды зубами с ветки… Но во что я превращусь, если сейчас не выдержу и останусь? Белка в колесе: работа – ребенок, ребенок – работа. А работа, между прочим, будет уже не в радость, а от сих до сих, ни засидеться на совещании, ни допоздна вести переговоры (мне же надо к ребенку!). Сотрудник, нервно срывающийся с места, едва стрелка часов отметит конец официального рабочего дня, не имеет шансов стать руководителем. Значит, так я и останусь скромной работягой у подножия служебной лестницы, утопив все свои способности в материнской любви. Я буду возвращаться с работы домой, угрюмо перебирая в уме нереализованные возможности, а вернувшись, буду каменеть душой при виде Антона, знакомого лыжника, не поддержавшего меня когда-то на крутом вираже. И такой жизни с осиновым колом в душе и стиснутыми до скрипа зубами я не вынесу.

Я заставила себя сделать несколько шагов вперед, потом пошла быстрее. Я должна уйти от ребенка, если хочу быть человеком. Я это сделаю, я смогу! Нет… Да! Нет… Да! Боже!

Я вдруг почувствовала его руки, обнимающие меня за шею, и личико, прижавшееся к моему плечу. И в памяти дружно, плечом к плечу, встали все те моменты, когда мы с ребенком были особенно близки друг к другу. Та чернота, которая, как я считала, и составляет мою жизнь, сделала шаг назад и превратилась в темную глубину театральной сцены, а на первый план выступили актеры в белом и золотом. Первые всплески его движений… его головка, готовая оторваться от пеленочного кокона… тугая струя молока, ударившая в его нёбо… первая улыбка… танцы в обнимку… его уморительная ходьба с выпяченным пузом и заложенными за спину руками… И опять как наваждение: его лицо на моем плече.

И тут же другим, внутренним, зрением (оно в эти минуты словно раздвоилось) я увидела свой любимый дом-муравейник, свой университет, олицетворявший для меня все буйство и разнообразие жизни. Мимо меня проносились десятки радостных и открытых лиц; в глазах, как юных, так и умудренных, читалась жажда деятельности, познаний, приключений; вокруг, словно бабочки, мелькали улыбки, и каждая из них была улыбкой надежды или уверенности в себе. Я слышала могучий голос дающего концерт хора и видела Пегаса со взметнувшимися крыльями на стенде литературной студии.

– Тйуба! – донесся до меня крик ребенка, раздававшийся уже почти из прошлого. – Тйуба! Коты!

Я обернулась. Несколько необъяснимо долгих секунд я наблюдала за тем, как соседская кошка лезет через низенький дачный заборчик, а Илья во весь голос комментирует это событие, счастливый от того, что может выразить свои мысли.

– Мама де?

Нет, он не мог этого сказать! Еще ни разу я не слышала от ребенка законченной фразы, выстроенной из целых двух слов. В ужасе, точно одними своими словами он мог дотянуться до меня и задержать на пути к свободе, я повернулась и бросилась в прежнем направлении – к железнодорожной станции. Но сделать мне удалось лишь около трех шагов.

– Де? – опять раздалось за спиной.

Я остановилась. Затем опустилась на колени. Потом села на траву. Я безмолвно раскачивалась из стороны в сторону и прижимала к себе сумку так, как если бы в этот момент в ней был заключен смысл всей моей жизни.

За деревьями шумела подходящая к станции электричка.

Content

Евгения Кайдалова
Ребенок

ПРОЛОГ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII