Кукушкин Александр

Подъезд

ПОДЪЕЗД

С тех пор подъезд перестал быть для меня местом. Он стал событием.

Пушкарев Д. Его биография

Действующие лица:

Он — лет тридцати

Она — лет двадцати

Встреча первая

Лестничная площадка. Он закрывает дверь в свою квартиру. Она курит пролетом выше. Он собирается вызвать лифт и видит её.

Он. Нет, не нравятся мне курящие женщины… Вас надо отдать в руки инквизиции, как того спутника Колумба, который первый стал курить в Испании. Как же его… Капитан… Не помните?

Она (вынимая наушники). Что вы сказали?

Он (поднимаясь к ней). Я сказал, что мне не нравятся курящие женщины. Тем более, курящие как вы, без удовольствия.

Она. Чего?

Он. Вы без удовольствия курите, это даже со стороны видно. Вам вальяжности не хватает, плавности в движениях. Давайте, сосредоточьтесь на сигарете. Забудьте о проблемах своих, перестаньте нервничать. Смотрите, как она прекрасна. Нет, смотреть на нее нужно полностью вытянув руку, приблизительно так, как вы на ногти свои смотрите. Вот. Чудесно. Она безупречна, правда ведь?

Она. Вы…

Он. Тихо-тихо. Смотрите, как она притягательно тлеет, она ждет вас. Нет-нет, что вы делаете?! Рано пока затягиваться, нужно дать ей почти умереть. Так и держите на вытянутой руке, в этом деле необходима дистанция и предвкушение. Что вы на меня смотрите, на нее смотрите. Почувствуйте ее, ее вкус прочувствуйте, аромат ощутите… Теперь медленно поднесите ко рту, так, и медленно вдохните. Глаза закройте… Здорово?.. Ваши легкие наполняются смолянистым туманом, никотин попадает в кровь, давление возрастает, кровообращение замедляется. Ваш организм жадно впитывает оксиды азота, свободные радикалы, канцерогены, синильную кислоту, радиоактивный полоний…

Она (закашлявшись). Вы ненормальный.

Он. А вы?

Она. Я просто вышла покурить, никакой цирк не устраиваю. Захотелось покурить — курю.

Он. Так и я о том же. Вам не в радость курить, это просто зависимость. Пошлая и вредная зависимость от такой мелкой штуковины, как сигарета. Знаете, раньше были огромные тонкие мундштуки, сантиметров в сорок, вот они умели превратить сигарету в нечто большее, в предмет женского гардероба. Их еще можно простить, в руках женщины они выглядят по крайней мере изящно. А это?

Она. А вы курите только сигары и трубки, да?

Он (собирается уходить). Нет… Я вообще не курил никогда.

Она. … Как вас зовут?

Он. … Можете звать меня Буддой. Или Пробудившимся.

Она. С чего это?

Он. Нирваны я достиг.

Она. Здорово. Завидую. Как там?

Он. Не завидуйте, скучновато там.

Она. И давно это с вами? Пребывание… в нирване.

Он. Достигшие нирваны часов не наблюдают.

Она. А, конечно.

Он. Вообще-то, сегодня утром в семь часов девять минут. Все из-за будильника, он отстает на девять минут, а так было бы ровно в семь. То есть, оно и было в семь ровно по будильнику, но, поскольку я знаю, что он отстает на девять минут, то и говорю, что на самом деле, это было в семь ноль девять. Понимаете?

Она. Понимаю.

Он. Вам доводилось просыпаться с улыбкой на лице?

Она. Не помню.

Он. Значит, не доводилось. Что такое гомеопатия знаете?

Она. Да.

Он. Неужто? Никто не знает, что такое гомеопатия! Как приготовить лекарство — знают, как оно будет действовать на человека — знают, а механизм воздействия — нет…

Она. А какая связь?

Он. Думаю, мне препарат подобрали неправильно. Он слишком сильно на меня действует, положительно, но слишком сильно. Как наркотик. Впервые в жизни проснулся с улыбкой, открываю глаза — и целый мир улыбается мне в ответ, чистейшая детская радость. Ни беспокойства, ни забот, никаких мыслей в голове. Лепота, нирвана. А вас как зовут?

Она. Богиня Кали.

Он. О, да вы не ограничиваете себя чтением только глянцевых журналов, да?

Она. Я в институте учусь, к вашему сведению.

Он. В эту фразу вам удалось вместить обиду всего человечества разом. Я, на самом деле, даже не думал вас как-то интеллектуально унижать, что ли. Может, случайно получилось?

Она. Ничего у вас не получилось.

Он. А в каком, можно узнать?

Она. В нашем педагогическом.

Он. Ну, да! Почему я не догадался? Как можно было не распознать в девушке, нервно курящей сигареты на грязной лестничной площадке, будущую учительницу моих детей?!

Она. У вас есть дети?

Он. Я не похож на человека, достойного быть отцом?

Она. Вам нравится отвечать вопросом на вопрос?

Он. А вам?

Она. Разве я не первая спросила?

Он. Это имеет значение?

Она. А… сколько вам лет?

Он. Вам это действительно хочется знать, или решили поиграть в вопросы?

Она. А вы как думаете?

Он. О чем?

Она. Всё, всё, хватит. Чем вы занимаетесь?

Он. Ничем. Почему я должен чем-то заниматься?

Она. Труд украшает человека.

Он. Ха-х. А мужчину ничто так не украшает, как лень.

Она. Кто это сказал?

Он. Это русская народная пословица. Результат многовековых наблюдений.

Она. Как же!

Он. Почем я знаю, кто это сказал. Вам нравится смотреть на мир из чужой головы? Я это сказал, прямо сейчас.

Она. Это глупость.

Он. Хорошо, эту глупость на самом деле сказал Ван Гог.

Она. Правда?

Он. Нет, а если и так — то что?

Она. Должны же вы где-нибудь работать.

Он. Никто никому ничего не должен. И вообще, все лучшее в мире создали лентяи. Пельмени — чтобы можно было не готовить месяцами, сибирские морозы — чтобы пельмени хранились без холодильников…

Она. А, понятно в каком направлении вы трудитесь.

Он. Сколько сарказма и всё мимо кассы.

Она. Мне кажется, вы считаете себя очень умным.

Он. Так и есть. Но я, хотя бы, не лицемерю, а говорю прямо: «Так и есть, я считаю себя умным!»

Она. Это гордость.

Он. Нет-нет, это тщеславие.

Она. М-м?

Он. Гордому плевать на то, что думают окружающие, ему плевать на окружающих, ему важен только он сам. А тщеславному непременно нужны зрители.

Она. Значит, я — зритель?

Он. Вас так и подмывает выяснить отношения. Их еще нет вовсе, а вам хочется их выяснить. Кто есть кто, да почему, да почему так, а не иначе, да…

Она. Вы скажете, кем работаете?

Он. Зачем вам, в самом деле?

Она. Зачем? Все так спрашивают при знакомстве — чем занимаетесь, где живете. С этого все начинается. А вы уходите от ответа. Так сложно сказать?

Он. Я вон в той квартире живу.

Она. Издеваетесь?

Он. Да.

Она. Спасибо за честность. Вам нравится это, да?

Он. Ужасно нравится. Быть честным — это круче пельменей и гомеопатии вместе взятых, круче Ван Гога, круче нирваны! Кроме того, нет привыкания, как к сигаретам. Всегда можно бросить. Попробуйте разок, серьезно. Вам должно понравится… Ладно, ладно. Я не работаю, за меня работает мой друг, фактически, я живу на его зарплату. Он меня, так сказать, содержит.

Она. Вы, вы имеете ввиду, вы, что…

Он. Да?

Она. Как это?

Он. Что именно?

Она. Он вам что, каждый месяц деньги платит?

Он. Каждые три месяца. А вас очень интересует денежный вопрос.

Она. Вас — нет?

Он. Я ж говорю, мои финансы в надежных руках.

Она. А почему он вам платит?

Он. По безналу.

Она. Нет — почему?

Он. А, по договору, разумеется.

Она. Ух, ясно. Чем же он зарабатывает на двоих?

Он. Он игрок. Играет на бирже.

Она. Это ведь очень рискованно!

Он. Да вы что?!! Правда?! Как же, как же… Надо срочно закругляться! Сегодня же отзову все мои деньги, расторгну контракт и порву все отношения с этим лицемером, который уверял меня, что все будет о’кей. Вот подлец! Это ведь оказывается рискованное дело, а он столько лет надувал меня!.. Помню, как все начиналось. Тогда-то я и допустил непростительную ошибку. Знаете, он занимался компьютерами, а я немного учил экономику, и вдруг понял, что эта сфера — как раз для него. Он просто гений цифры, мастер подгонок под ответ, виртуоз приближенных вычислений, основанных на интуиции и чувстве красоты. Не знаю, как называется эта способность в психологии, но…

Она. Надо же, вы не знаете чего-то?

Он. … Прощаю вам вашу задиристость только потому, что вы спасли меня от неминуемого разорения. В общем, он бросил компьютеры и занялся биржей. У него были мозги, у меня были деньги — вскоре у нас у обоих появились деньги.

Она. Вам так и не удалось приобрести мозги?

Он. Всё, я пошел.

Она. Куда?

Он. В магазин.

Она. Зачем?

Он. Не поверите — за продуктами.

Она. Я думала, Будды не нуждаются в еде.

Он. Вы заблуждались. Что, правда, не впервой. Да будет вам известно, что Будда, который Сиддхартха Гаутама, умер от обжорства. Он в восемьдесят лет наелся свинины, потом искупался в реке, получил заворот кишок и отошел в мир иной. Правда, так говорят злопыхатели. По другой версии он просто поел испорченного мяса и мирно скончался. Еще говорят, что то была дизентерия, а мясо только усугубило. А некоторые предпочитают считать, что Просветленный интеллигентно отравился грибами. В любом случае пока он лежал, умирая, цветы падали с неба и звучала божественная музыка, а вся окрестность была заполнена богами.

Она. Откуда вы все это знаете?

Он (спускаясь к лифту). На ходу придумываю.

Она. Вы в самом деле буддист?

Он (вызывает лифт). Нет. До свидания, яростная богиня Кали.

Она. До свидания… Я к вам в гости приду.

Он (заходя в кабину лифта). Навряд ли.

Она. Почему?..

Встреча вторая

Вход в подъезд. Он стоит у двери и достает ключи. Она подбегает сзади.

Она (захлопывает открывающуюся дверь). Вот вы и попались! Давайте поговорим.

Он. Может, зайдем во внутрь?

Она. Чтобы вы опять спрятались у себя в квартире? Я же приходила, звонила, а вы не открыли.

Он. Меня дома не было.

Она. Да где же вам быть-то, вы ж не работаете нигде. Кроме того, я не один ведь раз приходила.

Он. Я польщен.

Она. Так вы приглашаете меня в гости?

Он. Нет.

Она. Вот именно. Значит, будем говорить здесь. Что у вас в сумке?

Он. Только близкие друзья могут запросто спросить, что у кого в сумке.

Она. Да ладно вам, я вовсе не о сумке хотела поговорить.

Он. Ну да, вы хотели в гости напроситься.

Она. Сегодня вы какой-то неприветливый.

Он. Чтобы вас уравновесить.

Она. Да, у меня сегодня хорошее настроение, я зачет сдала. Поздравьте меня.

Он. Обязательно. Только цветы схожу куплю.

Она. На самом деле мне хотелось с вами поговорить серьезно. У вас была в детстве мечта?

Он. Только у выдуманных персонажей есть мечта детства.

Она. У вас нет? А у меня было много, м-м, мечт. И не одна не сбылась.

Он. Поздравляю.

Она. Кроме одной — стать учительницей. А теперь все дело в том, что мне не хочется уже быть учительницей.

Он. Что ж вы так сданному зачету радуетесь? Не хотите — бросьте учебу.

Она. Я вас спрашиваю на полном серьезе.

Он. Пока вы ни о чем меня не спрашивали.

Она. Как это не спрашивала? Что мне теперь делать, если я не хочу быть учителем?

Он. Вы это спрашиваете у малознакомого соседа, потому что?..

Она. Вы не малознакомый, кроме того, вы — Будда.

Он. Народное признание! Наконец-то! Святому не укрыться в безвестности. Хотите совета? Я дам вам совет, но знайте, спрашивая Будду, выкиньте из головы все желаемые ответы, иначе вас ждет разочарование.

Она. Вы умеете только смеяться над всем. Давайте, хватит. Давайте представьте, что у вас такое же.

Он. Такое же — что, горе?

Она. А хоть бы и горе. Думаете, это здорово, когда ты учишься, учишься, в школе учишься, в институте учишься, а потом наступает момент, когда непонятно, зачем ты это делаешь.

Он. Глупости все это. Не тем голову забиваете. Сходите, купите себе цветастый шарфик или лучше пончо, и все пройдет.

Она. Это мне Будда советует, пончо купить!.. Даже если это глупость, пусть это так, но разве не странно, что я об этом думаю? Уже одного этого достаточно, чтобы не называть это глупостью, разве нет?

Он. Ого, как вы хитро решили зайти. Ну, ладно, допустим, я понял.

Она. На краю пропасти человек боится не того, что упадет, а того, что может захотеть туда прыгнуть.

Он. Вот теперь я точно понял и испугался.

Она. Это философ сказал какой-то, нам на лекции рассказывали. Вот я и думаю, захочется мне прыгнуть, или нет?

Он. Пропасть-то глубока?

Она (деланно). Ха-ха-ха.

Он. А что, бросьтесь. Как Катерина с обрыва. Я пьесу об этом напишу, отличный материал. А для начала такую речь на похороны забабахаю — все будут рыдать с неделю. Давайте, сделайте мне такое одолжение, сейчас ведь нет возможности проявить свое красноречие иначе как на похоронах. Ну?

Она. Если в подобной манере вы общаетесь со всеми, то неудивительно, что живете, как в сейфе. А со своим единственным другом общаетесь по договору через банк. Думаете, приятно, когда к вам так относятся, издевательски. Все время насмехаетесь. Я вам тоже могу на похороны написать что-нибудь.

Он. Отлично. Напишем и вместе бросимся в пропасть, с крыши. Идет?

Она. Я имела в виду, что мне захочется расстаться с моим желанием быть учителем, а не что мне куда-то броситься захочется.

Он. Ах, вы про это. И что? Вы теперь ночами не спите, Calvin Klein не в радость, Christian Dior не вдохновляет, по клубам не ходите, причесываетесь небрежно, так что ли?

Она (хочет поправить волосы). У меня…

Он. Нет, не с прической, с эмоциями. Вам трагедии охота. А всё примитивнее в жизни.

Она. У вас — точно.

Он. Нет у вас проблем, вот вы и выдумываете всякую чушь. Зачем? Проще жизнь, это не театр, хватит для себя роль придумывать. В профессии она разочаровалась, кошмар какой. Давайте, за голову хватайтесь обеими руками и прямо с авансцены в зал: «Быть мне или как? Вот, блин, вопрос!»

Она. Да просто у вас все уже готовое, живете на всем готовом. Читаете всякие умные книжки, про буддизм, из дома выходите только в магазин. Живете в своем мире, вот поэтому не чувствуете…

Он. … всю трагичность существования? Всю несправедливость бытия? Всю тщетность надежд на счастье? Девочка, рассказать, что такое проблемы?

Она. Сам ты девочка!

Он. Мы перешли на «ты»?

Она. Да!

Он. Нет, я не девочка, и это вы перешли на «ты».

Она. Ну и ладно, и не надо. Я вообще даже не знаю пока, как вас зовут на самом деле.

Он. Сартр.

Она. Как?

Он. Про бездну и страх прыгнуть сказал Сартр.

Она. Что?

Он. Восстанавливаю статус-кво, чтобы умерить ваш пыл. Я — умный и всё знаю, а вы — студентка, желающая бросить учиться. Или просто броситься. Вы спрашиваете совета, я отвечаю. Понятно?

Она. Как звали Сартра?

Он. Что?

Она. Сартра как звали? Я спрашиваю, вы отвечаете.

Он. Проверяете что ли?

Она. Не знаете, как звали Сартра.

Он. У нас зубки прорезались?

Она. Позор.

Он. Ведь если я скажу, вы не сможете проверить.

Она. Позорище.

Он. Или домой побежите конспекты смотреть?

Она. Стыд и срам, не знаете.

Он. Жан-Поль.

Она. Жан-Поль Шарль Эма́р!

Он. …

Она. …

Он. …Знаете, что.

Она. Знаю.

Он. Мне кажется, я в вас влюбился… Ага, точно говорю… Причем с первого взгляда. Однозначно. Однозначно с первого взгляда, только понял это лишь сейчас. Такое считается за любовь с первого взгляда, а?

Она. Нашли новый предлог для шуток.

Он. Но ведь вы именно это хотели от меня услышать.

Она. Я?

Он. Дело не в том, что вам разонравилось учиться, ваше уныние — от отсутствия парня.

Она. Фрейдист!

Он. А вы и психологию изучали, здорово! Конечно, я фрейдист. А, что — фрейдисту нельзя влюбиться с первого взгляда?

Она. У вас точно проблемы.

Он. Да, у меня не хватает практики, психоаналитику необходима практика, чтобы поддерживать себя в тонусе.

Она. Извращенец.

Он. Что есть извращение?

Она. Вы о чем угодно можете говорить, смеясь; вам нравится стебатьсянад всем подряд. Вам плевать на добрые отношения, плевать на окружающих вообще. Откуда? Разве можно, даже в шутку, так шутить? Про любовь, про смерть тут предлагали речь написать. Ничего серьезного для вас нет.

Он. Встретились два психоаналитика. Первый печально вздыхает: «Эх-эх-х…» Второй, воодушевляясь: «У тебя проблемы? Хочешь поговорить?»

Она. Я пошла.

Он. Всего доброго.

Она (не двигаясь). Думаю, вам лет тридцать. Вам тридцать лет, у вас нет семьи, нет друзей, нет знакомых, вы сидите в своей квартирке сутками напролет и никого туда не пускаете, потому что там ужасно грязно, пол покрыт пылью и стены поросли мхом. Вы нигде не работаете, а деньги получаете от друга, который не только свою семью кормит, но и вас, сибарита, содержит. Душа ваша тоже мхом поросла.

Он. И холодильник в придачу.

Она. Думаю, вы вообще не выключаете компьютер, все ваши знакомые — в виртуальном мире. Оттуда у вас такая манера разговаривать. Только вы не компьютерщик, поэтому вам и там скучно, в интернете. Потому вы и навязались мне в знакомые, что вам смертельно скучно. Только вы делаете вид, что вам нравится скучать, а вам уже самому тошно на самом деле.

Он. Еще я много фильмов смотрю.

Она. А умные книжки вы вовсе не читаете, это просто у вас было хорошее образование, вот вы кое-что помните.

Он. Доктор Зигмунд Холмс.

Она. Вам не хотелось реальной жизнью немного пожить?

Он. Например? Бабушкам помогать через улицы переходить?

Она. Что в этом плохого?

Он. Научите?

Она. Легко.

Он. Вы готовы пожертвовать собой, своим временем, чтобы вытащить этого несчастного из мрака уныния?

Она. Я готова уйти прямо сейчас, если вы не перестанете паясничать.

Он (декламируя).

О, нет, я не паяц!

А если и бледно мое лицо,

То от стыда и из-за жажды мести!

Лишь только кровь отмоет мой позор,

Проклятая ты женщина!

Она (открывает дверь подъезда и уходит).

Он (держит дверь и кричит вслед). До свидания! Почаще в гости заходите, слышите!

Встреча третья

Первый этаж. Она заходит в кабину лифта. Он заходит в подъезд.

Он. Постойте, постойте, не уезжайте!

Она (ставит ногу, двери лифта открываются, видит его). А…

Он. Да…

Она. Торопитесь куда-то?

Он (заходит, нажимает на кнопку, лифт начинает подниматься). Ага. Очень.

Она (смотрит в пол). М-м…

Он. … А я думал о вас.

Лифт останавливается.

Он. Нет.

Она. Застряли.

Он. А-а-а…

Она. Точно торопитесь.

Он. Сбегал за кетчупом, а они на плите. Думал, вернусь — они как раз сварятся.

Она. Кто?

Он (нажимает на кнопку вызова). И притом целая кастрюля.

Голос из динамика. Чего?

Он. Сосисок.

Голос из динамика. Целая кастрюля сосисок?

Он. Мы тут застряли.

Голос из динамика. Да ну? Прямо кастрюля?

Он. Когда вытащите нас отсюда?

Голос из динамика. Минут через двадцать, как раз успеете все съесть.

Он. Кастрюля на плите в квартире.

Она. Почему так долго?

Голос из динамика. Да кто ж бы знал, что вы сосиски дома забудете? Да была б у вас да целая кастрюля сосисок, да мы б через минуту бы уже…

Он. Слушайте, не смешно. Почему так долго?

Голос из динамика. Все будет нормалёк, ждите.

Он. Эй, эй! Дела. Отключились. «Нормалёк» все будет, а? Эх…

Она. …

Он. …

Она. …Мы с вами как будто специально сталкиваемся.

Он. Перстсудьбы.

Она. Я ведь ни с кем из подъезда больше практически не знакома.

Он. Я знаю Вову с третьего этажа, славный паренек, первоклассник. Мы с ним вместе на стенах рисуем.

Она. На наших? Так это вы?!

Он. В основном — это он. Я только помогаю гению расправить крылья. Но, прошу, никому не говорите, слава в столь нежном возрасте может повредить.

Она. Странное вы нашли себе развлечение.

Он. Нет, это не развлечение. Это очень серьезно. У меня феноменальные педагогические способности, я вижу талант человека и могу его раскрыть.

Она. Примеры были?

Он. Я уже рассказывал вам, о моем друге, который перешел от компьютеров к финансам. Моя заслуга.

Она. А какой талант у меня?

Он. Никакого.

Она. Что?

Он. Ну, да. Никакого таланта, только немного кое-каких способностей. Вы не согласны?

Она. Могли бы как-то менее обидно это сказать.

Он. Не на что тут обижаться. Зато вы красивая.

Она. И вы влюбились в меня с первого взгляда, я помню.

Он. Да, было дело.

Она. Как это, было дело? Что, уже прошло?

Он. О, давно уже как. Я, вообще, человек отходчивый.

Она. А я нет. Я пишу речь на ваши похороны. За то, что вы надо мной все время смеетесь.

Он. Правда? Вы молодчина.

Она. Только я решила, что это не будет прямо речью на похоронах, ведь вас никто не придет хоронить кроме меня, так что я делаю некролог. Опубликую его в газете, это совсем не дорого.

Он. Хорошо, пусть некролог. Фотографию у меня в компьютере возьмите.

Она. О, правильно, как без фотографии. А меня пустят вам в квартиру?

Он (лезет в карман). Вот, держите, я вам дубликат ключа сделал.

Она.…Зачем?

Он. Чтобы не задаваться вопросом, а пустят ли вас ко мне в квартиру после смерти.

Она (берет). Как-то всё это; не так.

Он. Вы мне — реквием, я вам — ключ. Все честно. Можете разграбить мое жилище до появления законных наследников.

Она. Вы же не знали, что я вам пишу некролог.

Он. Да я всем нутром чувствую, как вы моей смерти хотите.

Она. А если я решу прийти завтра, например. Пока вы еще живы.

Он. Вы не решите; вы с таким испугом взяли ключ, что у вас просто духу не хватит им воспользоваться. Кроме того, вы боитесь плесени на стенах, а у меня там все поросло плесенью, помните, я вам говорил?

Она. Это я говорила.

Он. Да? А про крыс тоже говорили?

Она. Нету у вас крыс.

Он. А что у меня есть?

Она. Да, что у вас есть? Чем я могу поживиться до появления законных наследников?

Он. Думаю, вам очень понравится теплый пол на кухне, можете отодрать. Аккуратненько как-нибудь, чтоб не сильно в глаза бросалось. Вообще же, вы там не будете ничем живиться, вы там будете горевать.

Богиня Кали умиленно

Вокруг себя на всё глядит,

И всё ей кажется бесценным,

Всё душу томную живит

Полу-мучительной отрадой.

Она. Что вы такое странное цитируете постоянно?

Он. Это «Онегин», я кроме него ничего не знаю.

Она. Ух ты, прямо предсмертная исповедь.

Он. То есть?

Она. Я думала вы всех наших классиков можете процитировать наизусть, как тогда про этих, про паяцев. Или это тоже «Онегин»?

Он. Разумеется. Он. Пушкин — наше всё.

Она. А это точно не «Евгений Онегин», потому что там не было богини Кали, там была Татьяна.

Он. Разве? Память, должно быть, подводит. А вы мою эпитафию наизусть помните?

Она. Нет, у меня она на листе. Вот.

Он. Кабы это был не некролог, я был бы просто польщен, что девушка всюду с собой носит письмо ко мне.

Она. Но это некролог.

Он. Такие теперь пошли девушки. Читайте.

Она. Слушайте.

Есть люди, беспокойный дух которых не замолкает даже с остановкой их сердца.

Умер Будда, Сиддхартха Гаутама.

Есть люди, над которыми никогда не будет властен неумолимый бег солнца.

Умер Будда, Сиддхартха Гаутама.

Есть люди, через которых в наш мир смотрит светлая радость.

Умер Будда, Сиддхартха Гаутама.

Есть люди — и есть Будда, Сиддхартха Гаутама.

Существует только один язык, язык сердца — сказал Будда и умер.

Существует только одна религия, религия любви — сказал Будда и умер.

Существует только один Бог, Он вездесущ — сказал Будда и умер.

Будда умер.

Будда мертв.

Будды нет.

История всякого человека заканчивается с его смертью. Но со смертью великого человека начинается жизнь мифа о нем.

…Всё, пока это всё. Больше ничего не написала.

Он (смотрит на нее).…

Она. Ну?

Он. «Гамбургер — король любого питательного завтрака», — сказал Будда и умер.

Она. Вижу ведь, что понравилось. Зачем смеетесь?

Он. Да, правда, мне понравилось. Даже захотелось умереть. Но вас посадят в психушку, если вы с этим придете в газету.

Она. Какая мне радость в жизни без моего Будды.

Он. Вы согласны на психушку.

Она. А вы собрались умереть.

Он. Я собрался убить вашего Будду.

Она. Что он вам сделал?! И как вы его убьете?

Он. Мне достаточно назвать себя, рассказать, кто я такой, чем занимаюсь, разбить образ, который образовался у вас в голове не без моего участия, и всё — Будда мертв.

Она. Вы готовы на убийство, лишь бы отделаться от меня.

Он. Хороший Будда — мертвый Будда. Встретишь Будду — убей Будду. Вы тут ни при чем.

Она. Как всегда.

Он. Это буддизм, что я могу поделать.

Она. Знаете, что я открыла? Признаваться в любви мертвому гораздо легче, чем живому.

Он. Да, мертвые отзывчивее.

Она. Но только живые дадут ключи от своей квартиры.

Он. Если знают, что скоро умрут.

Шум, стук, мат. Двери лифта открываются.

Он. Привет!

Он и Она вылезают, начинают подниматься по лестнице.

Он (задумчиво). Лифты, призванные облегчить жизнь обитателей многоэтажных домов, часто становятся источником опасности для их жизни. В минувшем году из-за несчастных случаях в лифтах в России погибло 508 человек. Причиной аварий становится устаревшее оборудование. Согласно правилам…

Она. Не надо, пожалуйста. Лучше про кастрюлю сосисок расскажите. Вы что с ней делать собирались?

Он. Фильм смотреть. «Завтрак у Тиффани». Одри Хепберн и кастрюля сосисок, что может быть лучше.

Она. Вам нравится Одри Хепберн?!

Он. Человек, которому не нравится Одри Хепберн, не достоин носить звание человека.

Она. Мне нравится. «Завтрак у Тиффани» — лучший ее фильм.

Он. Полная чушь. Лучший ее фильм — «Римские каникулы».

Она. Вы ничего не смыслите в кинематографе.

Доходят до восьмого этажа. Из-под двери его квартиры тянется струйка дыма.

Он. Никому не позволено так оскорблять меня и Одри Хепберн.

Она. Вызовите меня на дуэль?

Он. …О’кей. Вызываю вас на дуэль. В четверг в девять вечера на крыше. Будем говорить о Одри Хепберн. Без секундантов. Проигравшего сбрасываем с крыши дома.

Она. Идёт.

Он. Пощады не ждите.

Она. У вас квартира горит.

Он (оглядываясь). Если я не приду, значит, я отравился угарным газом. Ключи я вам дал, некролог допишите. Прощайте.

Она. Хорошо.

Встреча четвертая

Крыша. Два стула, на одном сидит Он в костюме. Она на крыше впервые, с интересом оглядывается. Видит его.

Она. Ничего, что я не в вечернем платье?

Он. Как будто оно у вас есть.

Она. О… Вы настроены воинственно.

Он. А вы на свидание собирались попасть?

Она. Была надежда.

Он. Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Она. Странно, что вы не на латыни это сказали.

Он. На латыни я сегодня надеюсь сказать: «Requiescat in pace».

Она. Гадость какая-нибудь, наверное.

Он. Этой гадостью католические священники столетиями напутствуют людей в последний путь. Покойся с миром. Вы задумывались о последнем пути?

Она. Бывало иногда. Вообще-то нет. Зачем мне это?

Он. Потому что вскоре настанет ваш черед. Люди, не разбирающиеся в кинематографе, идут прямиком в ад.

Она. Мрачный вы сегодня.

Она садится на стул.

Она. Вот ведь как. Встречаются два человека, у которых у обоих есть ключи от одной квартиры, а встречаются на крыше.

Он. Никто не устраивает дуэли у себя дома. Дома устраивают семейные ссоры или убийства.

Она. А как же мы устроим семейную ссору, если вы собираетесь отправить меня в мир иной?

Он. Все в ваших руках.

Она. В дуэлях бывает ничья?

Он. Наверное, нет. Но я могу пощадить вас. Смотрите, вы сказали, что я ничего не смыслю в кинематографе, потому что назвал «Римские каникулы» лучшим фильмом Хепберн. Если вы берете свои слова обратно и извиняетесь, то мы можем с легкостью забыть это недоразумение и пойти ко мне устраивать семейную ссору.

Она. Ну, уж нет. Не видать вам моих извинений. Дуэль, так дуэль.

Он. А скажите мне, сударыня, как мы определим победителя?

Она. Голосованием?

Он. Разумеется, тайным голосованием.

Она. Вам, кстати, должно быть стыдно драться с девушкой.

Он. Это вопрос, или императив?

Она. Это я так думаю.

Он. А с кем еще драться? Мужчиныперевелись.

Она. Девушки тоже. Когда вы в последний раз нормальных видели?

Он. Нехорошо напрашиваться на комплименты.

Она. Вы первый начали.

Он. Я-то знал, что от вас мне комплиментов не дождаться.

Она. Неправда, могу и сказать.

Он. Спасибо.

Она. На самом деле, я не думала об Одри Хепберн и ее фильмах.

Он. Хотели взять нахрапом.

Она. Очарованием.

Он. Ну, да.

Она. Я решила, что вас послушаю и что-нибудь возражу.

Он. Студенческие привычки. Все студентки одинаковы в заблуждении о своем очаровании.

Она. Ну не собирались же вы на самом деле спорить со мной о фильмах?

Он. Почему нет? Кинематограф — единственное живое современное искусство, почему не поговорить о его классических образцах, раз уж вы с ними знакомы и даже дерзнули иметь свое мнение о них. Одри Хепберн — одна из лучших актрис, «Римские каникулы» и «Завтрак у Тиффани» — лучшие ее фильмы. В одном она принцесса, в другом — дама легкого поведения, один заканчивается подвигом самоотречения, а у другого — хеппи энд. Первый фильм черно-белый, второй цветной, первый в вечном Риме, второй в современном Нью-Йорке, в первом есть музыка, во втором есть песня. Много о чем можно говорить, если задаться целью сравнивать.

Она. Вы прямо кинокритик какой-то.

Он. А вы зачем фильмы смотрите?

Она. Точно не для того, чтобы потом сравнить главные роли или песни. Чтобы отдохнуть смотрю, это ведь развлечение. Но вам, наверное, в диковинку такое отношение к кино.

Он. Ха-ха.

Она. У вас есть любимый режиссер из ненормальных, правда?

Он. Джим Джармуш. Самый нормальный из ненормальных.

Она. Знаю-знаю, видела «Кофе и сигареты». У него все фильмы такие?

Он. Какие?

Она. Никакие.

Он. Надо было мне притащить сюда проектор и посмотреть с вами что-нибудь из него. Нельзя же иметь такой вульгарный вкус. Никакие, хм. Да это сплошь шедевры.

Она. А что вы притащили вместо проектора, какой вон мешок огромный.

Он (смотрит на мешок). …Странно, что вы сразу не спросили. Тяжело было сдерживать женское любопытство?

Она. Что у вас в пакете?

Он. …Туалетная бумага… Хотел подарить вам кусочек детства. Ведь я тоже не думал, что у нас получится разговор о Хепберн.

Она. Чего?

Он. Чего — чего?

Она. Чего подарить?

Он (вздыхает). Эх, детства, детства кусочек.

Она. У меня туалетная бумага никак не ассоциируется с детством, а только с другим.

Он. С туалетом.

Она. Ну…

Он. Не может туалетная бумага ассоциироваться с туалетом, поскольку это не ассоциация, а прямое сродство. Это все равно, что сказать, что монах ассоциируется с монастырем. Нет, монах должен напоминать ворона, потому что он черный и с крыльями вместо рукавов. Или пустыню, но только не русскую пустынь со звездой полей, а жаркую мертвую пустыню с колючим ветром по ночам и убивающим солнцем днем, где монах — словно оазис, полный сочных видений преподобного Антония — пытается превратить себя аскетическими упражнениями в песок и камень. Да… А бумага должна ассоциироваться с детством.

Она. Не темните, выкладывайте.

Он (выкладывая бумагу из пакета). Не знаю, чем вы развлекали себя, когда были маленькой, но если не знаете фокус с бумагой, то у вас не было детства вообще. Смотрите, берете рулон, отматываете не слишком много, но и не мало, пару тройку метров. Беретесь ближе к концу, а рулон кидаете с крыши, но не вниз, а вверх. Он полетит, натянет отмотанный вами край, начнет разворачиваться, а когда поравняется с уровнем крыши и немного еще упадет, вам останется только отпустить конец и наблюдать всю эту красоту в процессе. Поняли?

Она. Поняла, что у вас было тяжелое детство и с игрушками вы знакомы не были.

Он. У вас была кукла Барби?

Она. Наверное, не помню.

Он. Вот именно. Вы не помните своих совершенных пластиковых игрушек, потому что не вы их создали, а будь у вас самодельная кукла из тряпок, вы бы с ней до сих пор не расставались бы. За мое детство не беспокойтесь, оно было живым и насыщенным. Там была не только туалетная бумага, мы еще много чего с крыш кидали. Но вы перебили меня, ведь я не все рассказал. Перед тем, как кинуть, нужно поджечь конец рулона. Тогда во время падения он превратится в комету. Удивительное зрелище, да вы сейчас все сами увидите.

Он достает зажигалку, показывает.

Кидает Он, кидает Она, смеются, им весело. Рулоны заканчиваются.

Она. Здорово…

Он. Ага… Знаете, каким будет продолжение?

Она. Будет продолжение? Вы продумали всю нашу встречу?

Он. Не настолько же я стар, чтобы забыть, что на свиданиях главное дело — все продумать заранее и не позволить девушке скучать. Это как минимум, а задача максимум заключается в том, чтобы не дать ей опомниться от наваливающихся событий и впечатлений. Собственно, это и называется «вскружить голову».

Она. Вам бы книги писать об ухаживаниях.

Он. Не может быть книги об ухаживаниях, поскольку не могут существовать конкретные советы на все времена. Ухаживание — ситуативная проделка.

Она. Ну, хорошо, что будет у нас дальше.

Он. Дальше наши пути разойдутся.

Она. Как так?!

Он. Очень просто. Испуганные жители дома, завидев из своих окон падающую горящую бумагу, позвонят в милицию. Доблестные служители порядка проведут образцово-показательную операцию по поимке хулиганов, и, поскольку хулиганы окажутся разнополыми, их посадят в разные клетки обезьянников, то есть спецприемников МВД. Меня засунут к алкашам и наркоманам, вас насильно познакомят с проститутками.

Она. Шутите?

Он. Нисколько. Вы навсегда запомните сегодняшний вечер, гарантирую. Сильнейшие впечатления. А какие там туалеты! Как вы будете жалеть о впустую растраченных рулонах бумаги!

Она. Это тоже из детских воспоминаний у вас, про обезьянники?

Он. Испугались.

Она. Ничего подобного, я успею убежать в квартиру, пока они будут подниматься сюда. Мы же не будем их ждать, правильно?

Он. Бумагу кидать мы горазды, а отвечать за свои поступки не хочется? Нет, мы останемся на крыше до их прихода, а если вы решите убежать, я вас выдам как сообщницу. Так что выбирайте, или вас с позором выволакивают из вашей квартиры, или вы гордо встречаете представителей закона лицом к лицу прямо на месте преступления.

Она. Да вы просто негодяй!

Он. Ну, так как?

Она. Второе.

Он. Отлично. Давайте поделимся нашим чудесным вечером и с милиционерами, пусть они его тоже запомнят надолго. Предлагаю устроить так, чтобы они застукали нас в какой-нибудь очень романтичной позе.

Она. Например?

Он. Вы танцуете?

Она. Вы серьезно?

Танцуют.

Она. Вам никогда не казалось, что мы слишком много говорим?

Он. Разве? Мы много говорим?

Она. Да мы говорим не переставая! Разве когда люди танцуют, они говорят? А мы говорим.

Он. Ну почему, и когда танцуют, говорят.

Она. Но вряд ли о том, о чем говорим мы, то есть ни о чем. Нужно разорвать пелену слов каким-нибудь действием.

Он. Давайте обсудим, каким именно.

Она (смеется). Давайте помолчим.

Он. Знаете, если мы будем молчать, то наш медленный танец без музыки на крыше, а это довольно оригинально, закончится длинным поцелуем на крыше, что не только не оригинально, но и немного даже отдает штампом.

Она. Подумаешь.

Она целует его.

Он. Разорвали пелену слов?.. О, слышите? Кажется, милиция приехала. Разбегаемся, или вы вправду согласны провести ночь за решеткой?

Убегают.

Встреча пятая

Она спускается к его квартире, подходит к двери, достает ключ и пытается открыть дверь. Ключ не подходит. Она улыбается и давит на кнопку звонка.

Он. Пришли попрощаться?

Она. Вы уезжаете куда-то? Я — нет.

Он. Я тоже никуда не уезжаю, но если вы пришли, значит, вы пришли попрощаться. Входите.

Она. Да не пришла я прощаться. Ключ, между прочим, можете забрать себе, он не подходит… Что это?

Он. Детская коляска, неужто никогда не видели? Немецкая, очень удобная.

Она. Зачем она вам?

Он. Мне она, понятное дело, не за чем, а вот сыну моему очень даже в самый раз.

Она. У вас есть сын…

Он. Я не похож на человека, достойного быть отцом? О, дежавю… Да вы проходите, не знаю, на кухню давайте что ли.

Проходят.

Она. Отличный… ремонт.

Он. Жена у меня дизайнер, сейчас с детьмиу бабушки, вам бы познакомиться, она очень ценит людей, разбирающихся в уютных и красивых интерьерах. Что будете пить?

Она. Воду.

Он. С газом?

Она. Из-под крана.

Он. Из-под какого?

Она. Из того, что с хлоркой.

Он. Я не очень хороший знаток традиций по питью воды с хлоркой, вам придется мне подсказать. В какие бокалы наливается этот драгоценный напиток?

Она. Он наливается в эмалированные литровые кружки, если таковых нет, то в непрозрачные стаканы с отколотыми ручками, если нет и таких, то в любую тару, кроме хрусталя.

Он. Держите, не вполне, правда, выдержаны в стиле эмалированных, но чем богаты, как говорится.

Она. Сойдет.

Он. Поскольку мы пьем воду, то предлагаю поднять наши, хм, бокалы за чистоту. За чистоту человеческих отношений.

Она. За честность и прямоту.

Он. За искренность.

Выпивают.

Она. Я думала, вы другой.

Он. Я и есть другой.

Она. Зачем надо мной издевались?

Он. Даже не думал. Давайте, я вам еще налью.

Она. Наигрались и выкинули?

Он. Нет-нет, я с вами не играл… Подумайте сами. Мы же с вами даже не знакомились по-настоящему. По сути, мы разыгрывали ритуал знакомства, разве нет? Я не играл с вами, мы не играли друг с другом, мы играли с игрой. А если так, то какая разница, кто есть мы? В ритуале не важны лица, важна правильность произнесения заклинаний. Не важно, что за человек, а важна реальность, которая проявляется через него. Я не играл с вами, потому что это был не я, и мне очень жаль, что вы — это были вы.

Она. Да, это была я. И сейчас тоже я, и я ничего не понимаю. Вы что, думали, что я играю с вами?

Он. Честно говоря, надеялся. А также надеялся на то, что вы понимаете, что я это понимаю и поддерживаю.

Она. Не маленький же вы, чтобы в игры играть.

Он. Как раз маленькие и не умеют играть в игры.

Она. Я — маленькая?

Он. Это стало ясно на крыше.

Она. Вот это да… Скажите, чем в обычной жизни занимается человек, любящий играть в подобные игры?

Он. В обычной жизни он очень обычен. Преподаю, пишу кое-что.

Она. Пишите. Значит, вы не шутили, когда предлагали мне сброситься с крыши ради красивого сюжета.

Он. Шутил, ведь бросаться с крыши — совсем не красивый сюжет, и не оригинальный.

Она. А меня охмурять было красиво и оригинально?

Он. Я вас не охмурял. Вы самостоятельно охмурялись. Я ничего специально не придумывал, говорю же — как в ритуале, от нашей воли не сильно зависит развитие сюжета. Как в шахматах. Вы играете? Тот, кто не играет, думает, что там множество вариантов, а на самом деле совсем не так. Не раз бывало, как два гроссмейстера ход в ход повторяли партию каких-то неудачников, поскольку, на самом-то деле, не много там вариантов. Почему компьютеры стали побеждать людей? Потому что они не придумывают ходы, а знают все наперед. Им очень скучно играть, наверное.

Она. Вам стало со мной скучно, и теперь наше знакомство заканчивается ничем.

Он. Наше знакомство не могло закончиться чем-то, оно могло просто закончиться. Иссякнуть, как ручеек в пустыне. Хотя ручеек имеет начало, а у нас и начала не было. Что мы такое вместе — мы никто, мы просто болтаем. Ну, увидел вас курящей, ну, мы поговорили. О чем? Ни о чем. А вам показалось, что у разговора должно быть продолжение.

Она. Вы, правда, думали, что уже после нашей первой встречи ничего не будет?

Он. Ага. Но теперь ничего не будет после четвертой, не сильно ошибся.

Она. Пятой… Понятно, почему вы сказали, что я пришла попрощаться. Всё заканчивается в квартире, где по идее все должно было начаться.

Он. А вот в этом вы ошибаетесь. Квартира не может быть началом. В квартире вообще всё умирает. Молодость, любовь, отношения. Соседи вон ваши, прямо над нами живут, как собачатся, а!.. Раньше были не квартиры, а дома, там люди хотя бы рождались, теперь рождаются на стороне, а в квартиры заселяются, чтобы в них умереть. И вообще, у дома есть выход на улицу, а выход из квартиры — только в подъезд.

Она. Ну и что, у нас хороший подъезд, чистый.

Он. Он просто притворяется. Хотя в нем не наплевано, не грязно и почти нет перегоревших лампочек, но все равно подъезд всегда остается подъездом. Жуткое место. Пустое. Подъезд ведь разъединяет людей, хотя соединяет квартиры и этажи. В нем люди проходят мимо друг друга, стремясь убежать в свои коморки. Подъезд — это то место, которое нужно пройти, преодолеть, он не существует как место. Он вообще процесс, а не место. Процесс достижения собственной квартиры. Как в нем можно было знакомиться?

Она. Если подъезд пуст и без смысла, то наоборот, нужно в нем знакомиться, чтобы он перестал быть пустым.

Он. Хотите плыть против течения?

Она. Хочу.

Он. Я вас понимаю. Потому, собственно, раскрашиваю подъезд с первоклассником Вовой. Но должен вам сказать, что особого эффекта не заметно. Подъезд принадлежит всем и никому, он продолжение моего жилища и он точно не его часть. Его хоть диванами заставь и картинами завесь, толку не будет. Он не нужен, поскольку не несет никакого смысла.

Она. Почему вы говорите о подъезде, а не обо мне? Не с подъездом же прощаетесь, он никуда не денется.

Он. Могу говорить о себе, потому что хорошо себя знаю, могу говорить о подъезде, потому что думал о нем…

Она. А меня не знаете и обо мне не думали.

Он. Вы ведь очень закрытый человек. Сколько мы с вами разговаривали, а что вы о себе рассказали?

Она. Разве вы спрашивали?

Он. Должен был?

Она. Сами же говорили, что играли в знакомство.

Он. Скорее, знакомство играло мной. Но как бы то ни было, вами оно не играло точно. Понимаете, я не запомню человека, с которым вижусь каждый день на работе, если у нас нет общего дела, и не потому, что я эгоист, а просто не привык лезть в чужие жизни. У него свой мир, у меня — свой. Если наши миры встретятся, я буду открыт и болтлив. Но не раньше. А вы, даже встретив человека, который вам интересен, ничего ему о себе не попытались рассказать.

Она. Так это я виновата?!

Он. В чем?

Она. В том, что вы сейчас даете мне от ворот поворот.

Он. Нет, вы виноваты в том, что сейчас я говорю не о вас, а о подъезде.

Она. Ну и ладно, и говорите. Хотя я ничего не понимаю, зато уверена, что такого идиотского расставания в моей жизни больше не повторится. Давайте, что вам в подъезде еще не нравится?

Он. Не заводитесь, ни я, ни подъезд того не стоят.

Она. Я на полном серьезе. Не завожусь.

Он. В подъезде мне не нравятся постоянное, хоть и незримое, присутствие ног. Мне не по душе ноги.

Она. Чьи?

Он. В целом.

Она. С вами можно с ума сойти.

Он. Подъезд состоит из этажей, между которыми расположены ступени, по которым ходят ноги. А что такое ходьба? М-м? Самое обыкновенное, самое типичное, самое человеческое из, э-э, движений. Этим мы отличаемся от всех остальных, кто-то ползает, прыгает, летает, скачет, а мы — человек прямоходящий! Но, заметьте, именно ходьба мешает нам стать больше, чем мы есть. Всякий раз, когда вы хотите вырваться из обыденности и пошлости, при любом возвышении, вы отказываетесь от ног. Возьмите портреты, или автомобиль, там нет ног и ходьбы. А подъезд — это там, где ходят ногами и больше ничем не занимаются, это квинтэссенция человеческой ходьбы. Самое обыденное в жизни, самое пошлое.

Она. …Поэтому, знакомиться с людьми из подъезда нельзя.

Он. Ни в коем случае.

Она. … Если же познакомились, то нужно отношения прервать.

Он. При первой возможности.

Она. Вы ненормальный.

Он. Да. Сейчас достану топор и отрублю вам ненавистные мне ноги.

Она. А себе почему не отрубили?

Он. Замахиваться неудобно.

Она. Могу помочь.

Он. Вы, кажется, оправились от потрясения в связи с нашим расставанием.

Она. …Будем друзьями?

Он. Друзьями… Вы хотите стать друзьями, и для вас это шаг назад, поскольку вы думаете, что мы уже друзья и даже больше, чем друзья. Но если я соглашусь на дружбу, для меня это будет шаг вперед, потому что, по моему мнению, у нас вообще нет никаких отношений.

Она. Видеться все равно будем, соседи же.

Он. Давно в этом доме живете?

Она. Лет десять.

Он. А я два года. Часто виделись?

Она. Хм.

Он. …

Она. …Тогда я пошла.

Он. Я не выгоняю вас.

Она. Нет, не выгоняете, просто жизнь так устроена, правильно?

Он. Жизнь вряд ли устроена правильно. Она вообще неустроенна.

Она. Да… как ручеек в пустыне… Сейчас просто уйду, и все закончится.

Он. …Да.

Она. Ну, все.

Он (пожимает плечами). …

Она. Хотя знаете, вот, я вам скажу. Вы противоречите сами себе. Когда-то вы мне сказали, что жизнь проще, чем я думаю, и надо быть проще, не гоняться за переживаниями. А сами вы, вы — эстет! Понятно? Очень искусственный, рафинированный эстет. Вы даже людей воспринимаете не как личности, а как то, что заполняет место. Все эти разглагольствования о подъезде! Ваш мир — это клетка из рамок и правил, которые не дают вам просто радоваться жизни. В иной ситуации я вас, может быть, даже пожалела.

Он. Снова на дуэль напрашиваетесь?

Она. Ничуть.

Он. Ну, что ж, это даже интересно, я подумаю про эстета в клетке. Давайте приходите в субботу вечером пить чай. Жену мою увидите, поговорим вместе. Вам ведь любопытно, да, на нее посмотреть? Тем более, знаете, я же с ней познакомился в подъезде, так что…

ЗАНАВЕС

Content

Кукушкин Александр Подъезд

ПОДЪЕЗД