Сергей Михеенков

Взвод, приготовиться к атаке!..

Лейтенанты Великой Отечественной. 1941–1945

Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют…

От автора

Эта книга о лейтенантах Великой Отечественной войны, командирах стрелковых взводов. Их называли Ванька-взводный. О них говорили: «Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют…» Непросто писалась эта книга. Долгие годы «вылеживались» записи воспоминаний бывших взводных командиров. Многие десятилетия их окопная правда была не ко времени и не ко двору. Герои этой книги хлебнули окопного смрада, как говорят, по полной. Но они выжили. И рассказали о пережитом. Исключение составляет только младший лейтенант Олег Овсянников, чей дневник публикуется в главе «1943 год». Именно в 1943 году автор записей погиб под Жиздрой, ныне районным центром Калужской области.

Александр Васильевич Ткаченко прошел боевой путь от Кривого Рога до Вены. Несколько лет потом служил в Австрии. Затем полк отбыл на восток, в Казахстан. Служил во многих гарнизонах пехотным командиром. Сейчас живет в Тарусе.

С Константином Игнатьевичем Драгуном я познакомился в городе Вилейке Минской области Беларуси во время одной из творческих поездок в партизанские края. Константин Игнатьевич после войны так и остался в Белоруссии. Сейчас работает в Совете ветеранов. Часто встречается с молодежью.

Иван Алексеевич Таланов тоже после войны вернулся в те места, которые прополз на пузе в сорок втором в должности командира пехотного взвода. Долгие годы руководил одним из лучших совхозов Кировского района Калужской области. Был избран депутатом Верховного Совета СССР. Награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Николай Петрович Назымок, уроженец Черниговской области, после войны переселился в Калугу, на родину своей жены. Работал на одном из оборонных заводов. Организовал в Калуге Клуб кавалеров ордена Александра Невского.

Некоторых из героев книги уже нет в живых. Но правда их жива, и она встает со страниц этой книги. Павел Федорович Боровиков, Иван Степанович Крутицын, которому довелось схватиться с врагом в первое же военное утро 1941 года…

Окопные офицеры. Они и внешне порой не отличались от солдат, своих подчиненных. Во-первых, от передовой линии траншей до вещевого склада, как правило, далековато. Во-вторых, солдатские сапоги и гимнастерка х/б, особенно летом, в окопе действительно удобнее. В-третьих, так было безопаснее. Немецкий снайпер чаще всего охотился именно за взводными командирами.

Они первыми поднимались в атаку во время наступления, последними покидали траншею во время отступления. На них начальство списывало все свои просчеты и результаты бездарно проведенных операций. На них высшие начальники срывали свою дурость. Они, в свою очередь, исправляли, как могли, ошибки генералов и их штабов.

Они, лейтенанты, зачастую оказывались самыми молодыми солдатами в списке взводов и рот. Их не баловали наградами. И если что не могли сделать бойцы, вперед ползли взводные лейтенанты. И эта книга и по теме своей, и по сути – лейтенантская. Она – о них. И им посвящена.

А я старался быть лишь добросовестным писарем при моих героях, взводных командирах.

Глава 1

1941

– Хорошо запомнил то утро. 22 июня. Уже рассвело. Но в низинах и лощинах еще стояла сероватая хмарь, смешанная с туманом. От реки тянуло бодрящей свежестью. Буг совсем рядом. За Бугом – немцы. Между нами – только пограничная застава. Мне довелось прожить долгую жизнь, и много рассветов встречал, но тот врезался в память наиболее отчетливо. Как горячий осколок, который не смог удалить даже такой талантливый и всемогущий лекарь, как время. Мой взвод заступил на дежурство по полку. Я – начальником караула. Ротный, капитан Санников, – дежурным по части. Ночью он зашел ко мне в караульное помещение. Но визит был каким-то странным. Ничего не проверял, не взглянул даже на состояние караулки и пирамиды с оружием. Посидел со мной и спросил, куда я поеду в отпуск. Отпуска нам задержали. Почему, об этом особо не распространялись. Но все мы, командный состав, знали, что на границе неспокойно. Ночами за Бугом ревели моторы.

– Домой, – говорю, – к родителям, на Оку.

– А я, – говорит, – вчера семью отправил. Поехали. Слава богу. – И вздохнул с облегчением.

Смотрю, а он даже вспотел, когда сказал, что семью домой отправил. Жену и дочь. Родители его жили в Горьковской области, в небольшом районном городке. Я стал догадываться, что ротный знает что-то такое, чего не знаю я. Спрашивать его ни о чем не стал. Не принято было старшего по званию за язык тянуть. Думаю, что положено, скажет сам. Ничего не сказал. Только спросил, не звонили ли с погранзаставы.

– Нет, – говорю.

– Когда молоковоз приедет, задержи его и пришли за мной посыльного.

По утрам, примерно между пятью и шестью часами, по дороге от заставы в наш городок проезжал молоковоз, поляк. Возил молоко с фермы в часть. Часовые хорошо видели в бинокль его пароконную повозку с белыми бидонами, прикрытыми сверху брезентом, и всегда докладывали: со стороны, мол, погранзаставы замечена подвода, движется в направлении военного городка. Мы уже знали, что едет пан Кисель. Так звали молоковоза. То ли фамилия такая, то ли прозвище. Но когда его окликали: «Пан Кисель!» – он приветливо откликался, снимал свою поношенную засаленную шляпу с обвислыми, как лопухи, полями и подобострастно кланялся.

Пан Кисель в то утро не появился. Вернее, мы его так и не дождались.

Я повел сам утреннюю смену. Самая трудная и самая муторная для часовых и разводящих смена. На душе было как-то неспокойно. Пускай, думаю, разводящие поспят. Разбудил старшего сержанта Климченко, своего помощника, и пошел. Смена небольшая – всего три поста. Склад ГСМ, склад вещевой и продовольственный и штаб полка. Правда, посты усиленные, по два человека: часовой и подчасок. Так что со мной шли шесть человек. Бойцы все надежные. Кто по году отслужил, кто уже больше. Молодых в этот раз я в караульную ведомость приказал не вписывать. Молодые, недавно принявшие присягу, пошли в наряд по кухне и на заготовку дров. Как почувствовал.

Вообще, должен сказать, что в воздухе уже витало, что схватки с германцами, как тогда говорили, нам не миновать. Все было напряжено до крайности. Даже пан Кисель стал какой-то другой. Более молчаливый и осторожный. Словно боялся лишнее слово проронить. У пана Киселя, мы это знали, была большая семья. Шестеро или семеро детей. Работал на ферме молоковозом. И это, видимо, кормило его большую семью. Должностью своей дорожил. Ему было разрешено движение мимо постов. Но – по четко определенному маршруту и в определенный промежуток времени. И пан Кисель не нарушал графика движения. Бойцы его любили. У него всегда было небольшое ведерко, прикрытое плотной материей, которое он передавал часовому, – молоко для караульных. Помощник начальника караула старший сержант Климченко приносил большую солдатскую кружку свежего молока и мне.

Так что поляка мы любили.

Я успел сменить первый пост. Часовые и подчаски проверили печати на замках и дверях, удостоверились в исправности тревожной кнопки оповещения.

Ефрейтор Сумников, сменившийся с поста, доложил:

– Товарищ лейтенант, севернее погранзаствы наблюдали три зеленые ракеты. Пущены с интервалом в десять секунд в направлении развилки дорог.

Мы знали, что там, в лесу, развилку дорог контролировал дот пограничников. Несколько пулеметов и отделение бойцов. Пограничники иногда приезжали на машине в наш городок. То в баню, то на просмотр кинофильма, то на концерт. Мы с ними дружили. Проводили совместные праздничные мероприятия. Жена начальника погранзаставы имела очень приятный голос, нежное девическое сопрано, и она всегда исполняла несколько песен. Мы ее любили и преклонялись перед ней как перед артисткой. Всегда, когда в военном городке намечалось какое-либо мероприятие, бойцы и командиры спрашивали начальника клуба, будет ли петь Соснина. Я запомнил и ее имя – Лариса Юрьевна. Нас судьба сведет в самые жуткие дни и часы. Но об этом рассказ впереди.

А пока я слушал доклад ефрейтора Сумникова.

– И еще, товарищ лейтенант, – уже не по-уставному дополнил Сумников, – в городке, в польском квартале, стоял какой-то непонятный шум. Словно что-то перетаскивали из дома в дом. Калитки хлопали. Гвалт какой-то стоял.

– В польском или в еврейском? – уточнил я.

Дело в том, что наш городок делился на две части. Собственно военный городок и – Городок. Именно такое название он носил. Но на конвертах из дому нам писали так: «Гродно-12», а дальше шел номер полевой почты. Разделяла эти два городка небольшая речушка. В военном городке находились казармы нашего стрелкового полка и танковой бригады. Стояли также дома семей командиров. Правда, некоторые командиры, как правило рангом пониже, жили и в гражданской части городка. В основном молодые семьи. Лейтенанты привозили из отпусков молодых жен и селились там, снимая свободные комнаты у поляков и белорусов. Евреи жили более замкнуто. Они даже имели свое особое кладбище. На кладбище всегда дежурил сторож. Стоило туда зайти, тут же появлялся старик в черной балахонистой одежде и вежливо, но настойчиво спрашивал, что пан офицер желает осмотреть. Так что в другой раз туда не пойдешь.

Ефрейтор Сумников не уточнил, откуда именно доносился шум.

Через несколько часов именно из еврейского квартала потянулись на восток, в сторону Гродно, хорошо увязанные повозки с домашним скарбом, с привязанными к широким телегам коровами и телятами. Но старики остались сторожить дома. Они не верили в то, что произойдет очень скоро – массовое уничтожение еврейского населения на оккупированных территориях. Правда, немцы, а также полицаи, уничтожали не только евреев, но и белорусов, русских, украинцев. Я побывал и в окружении, и пожил на задержке, и в партизанском отряде, и шел потом со своим взводом на запад, освобождая те же районы, по которым когда-то отступал, и повидал всякого. Видел и виселицы, и ямы, присыпанные землей, которая сочилась человеческой кровью, и длинные колонны военнопленных, и овраги у дорог, доверху забитые расстрелянными из пулеметов, и сожженные дотла вместе с жителями деревни, и расстрелы дезертиров и мародеров. Война не обошла никого. Как определить, кто больше пострадал от нацизма? Все страдали. Все заплатили кровавую цену за то, чтобы в конце концов ту, казалось, непобедимую силу, которая кинулась на нашу страну из-за Буга, Днестра и Немана, мы все вместе, сообща, остановили, а потом погнали назад и уничтожили окончательно там, где она зарождалась, собиралась и откуда начинала свой Drang nach Osten.

Не успели мы договорить – я-то по ходу доклада Сумникова соображал, что доложить ротному, – как со стороны погранзаставы послышался гул. Мы не сразу сообразили, что это гудит. Низкий, вибрирующий гул, который нарастал с каждым мгновением.

– Товарищ лейтенант! Смотрите! – почти вскрикнул один из бойцов и указал вверх.

– Самолеты!

– Сколько же их!

– Куда они летят?

– Немцы? Или наши?

– Летят из-за Буга. Там нет наших аэродромов.

– На Гродно пошли. А может, на Минск.

Так разговаривали мои бойцы.

Мы, вся смена, растерянные, стояли посреди улицы. Я сразу все понял. Мгновенно всплыли в памяти разговоры в штабе и среди командиров, лицо ротного, его рассказ об отправленной на восток жене и дочери, доклад о трех зеленых ракетах в сторону дота пограничников.

Что делать? Разыскивать ротного, чтобы доложить ему обо всем, что наблюдали и слышали часовые и что наблюдали теперь все мы? Или продолжать службу и менять посты? Поднимать дежурное подразделение, то есть свой взвод, пусть и не полного состава, в ружье?

В конце концов я все же принял решение. Мы побежали в сторону нашей караулки. На мое решение повлияли следующие обстоятельства.

Дело в том, что у нас в караульном помещении был станковый пулемет «Максим» с пятью коробками патронов. В караульной ведомости числился пулеметный расчет – первый и второй номера. В штат их ввели весной. Уже тогда стало неспокойно. То пограничники нарушителя задержат, то самолет немецкий пролетит, то часовой исчезнет, то на железной дороге что произойдет. «Железка» проходила в нескольких километрах от нашего городка. Вот почему я и отдал приказ срочно двигаться в сторону караулки, а попросту бежать. «Максим» – это хоть и легкое стрелковое оружие, не пушка, конечно, но все же и не винтовка. Об автоматах мы тогда и понятия не имели. Видел я несколько раз ППД[1]. На стрельбах командиры рот стреляли. А однажды комбат принес новенький ППШ[2], и мы, младшие командиры, изучали его, собирали-разбирали, записывали под диктовку инструктора-оружейника его боевые характеристики. Эти записи у меня в блокноте до конца войны остались. Но выстрелить из новенького автомата тогда, весной, нам так и не довелось. Комбат обещал, что привезут несколько цинков патронов. К нему подходили патроны от пистолета ТТ. Но ТТ у нас в батальоне имели только двое – сам комбат и комиссар батальона. У всех остальных, в том числе и у взводных, были наганы образца 1895 года.

Когда бежали, кто-то из бойцов уронил винтовку, она загремела так, что выскочил затвор. Боец лихорадочно толкал его вперед, пытаясь вставить его, но у него ничего не получалось.

– Ты чего так дрожишь, Паньшин? Разучился винтовку собирать? – Ефрейтор Сумников стоял над своим подчаском и отчитывал его.

Тот сидел на корточках и растерянно смотрел по сторонам, словно, кроме затвора, выронил еще что-то. Руки его сильно дрожали, а края пилотки и воротничок гимнастерки сразу, в один момент, потемнели от пота.

Я выхватил у него из рук винтовку и вставил на место затвор. При этом патрон мягко вошел в патронник. И я подумал: вот и началось.

Как командир взвода, я много внимания уделял состоянию личного оружия, шанцевого инструмента и боевого снаряжения вверенного мне подразделения. Бойцы тщательно, после каждых стрельб, а также после строевых занятий с оружием, чистили свои винтовки, смазывали. Сержанты, командиры отделений проверяли качество ухода за оружием. Особенно строг был в этом отношении мой помкомвзвода старший сержант Климченко.

Климченко, имя которого, к сожалению, не запомнил, призывался из Смоленска или Смоленской области. Срок службы его заканчивался, но он мечтал остаться на сверхсрочную. Я об этом его желании уже переговорил с капитаном Санниковым. Ротный имел разговор с комбатом. Тот тоже был не против. Так что Климченко старался изо всех сил. И не сказать чтобы он был этакий служака или угодничал перед вышестоящими командирами. Нет, этого не было. Просто добросовестно, в рамках устава и правил солдатского общежития, исполнял свои должностные обязанности. Образование имел семь классов. По тем временам – это не меньше техникума. Был начитан. Занимался самообразованием. Интересовался техникой. Умел водить трактор, машину, мотоцикл. Владел всеми видами стрелкового оружия. Помню, когда узнал, что мы, командиры взводов, изучали новые автоматы, несколько раз спрашивал: правда ли, что их скоро перевооружат? По полку действительно носился слух о том, что не позднее августа нас, побатальонно, будут переводить на новые штаты: в каждой роте будет введен автоматный взвод, а в каждом батальоне – автоматная рота. Но ничего этого не произошло. Забегая вперед, замечу, что на новые штаты нас перевели только в конце сорок третьего года. Именно тогда я начал командовать автоматным взводом. Правда, сам я, а также командиры отделений и некоторые солдаты из числа наиболее надежных к тому времени уже имели ППШ.

Так вот, оружие в моем взводе всегда находилось в образцовом состоянии. Но некоторые винтовки были старенькими, выпуска еще 20-х – начала 30-х годов, с разболтанными затворами и магазинами. Не раз они побывали в руках ремонтников. Но как известно, конь леченый… Словом, войну нам предстояло встретить имея не особенно надежное вооружение.

От винтовки бойца Паньшина пахло смазкой, а патроны, наверняка тщательно протертые, сияли латунным напылением, как новенькие карандаши у первоклассника.

Я передал Паньшину винтовку, и тот неожиданно спросил:

– Товарищ лейтенант, что теперь будет? Это что, война?

Нам, командирам, в те дни вдалбливали в голову следующее: не идти на поводу у разного рода слухов, распространяемых невежественными людьми и провокаторами, не поддаваться на провокации, внушать личному составу мысль о том, что никакой войны с Германией не будет, что с ней подписан договор о ненападении, что наш основной враг – Англия. Вот почему мой боец Паньшин задал такой вопрос, хотя было очевидно – над городком пролетает армада немецких бомбардировщиков. Без бинокля было видно – на крыльях кресты. Истребители прикрытия неслись ниже. Легкие, маневренные «Мессершмитты».

Они-то, «Мессершмитты», и обстреляли штаб полка и штаб танковой бригады. Произошло это буквально через мгновение. Мы еще не успели добежать до караульного помещения и поднять караул в ружье, когда в военном городке загрохотало, затрещали пулеметные очереди. Дело в том, что «Мессершмитты» хотя и были истребителями, но могли брать на борт и некоторое количество легких бомб. А бомбили они очень точно.

Во время этого налета было полностью разрушено здание штаба нашего стрелкового полка. Погиб почти весь штаб, а также некоторые офицеры штаба танковой бригады. Я потом позже узнал от капитана Санникова, что там почти всю ночь шло совместное совещание штабов двух подразделений, которые дислоцировались в этом районе, что поступили какие-то срочные документы, согласно которым и наш стрелковый полк, и танковая бригада должны были выдвигаться непосредственно к границе и развертывать свои подразделения для отражения атаки из-за Буга. По существу, это был приказ о начале военных действий против германских частей, которые все эти дни и недели усиленно сосредотачивались на той стороне реки. Цели этих сосредоточений и маневров были совершенно очевидны. Но, как потом выяснилось, личному составу рот не выдали даже ни патронов, ни гранат. Приданный полку артдивизион не имел снарядов. Орудия стояли в парке под навесом тщательно замаскированные. «Мессершмитты» прошлись и по нему. Но это оказалось только началом.

Буквально через полчаса на Городок налетели примерно 30 пикировщиков «Юнкерс-87». На фронте их вскоре прозовут «лаптежниками». Дело в том, что у них не убирались шасси, а колеса были «обуты» в защитные металлические колпаки. Колпаки имели продолговатую форму и чем-то действительно напоминали лапти.

За тот день, 22 июня, «лаптежники» произвели несколько налетов. Может, четыре. Может, пять. Когда попадаешь под бомбежку, с психикой происходит нечто такое, чему потом, по здравом размышлении, невозможно дать название. Не выдерживают даже крепкие люди. Под налеты Ю-87 я попадал уже и в сорок четвертом, и весной сорок пятого – ощущение то же самое, что и тогда, летом сорок первого. Невозможно привыкнуть.

Одновременно они отбомбили погранзаставу. Я видел результаты их налета и в городке, и на погранзаставе, и то, как они сровняли с землей дот.

Меня с тремя бойцами моего взвода, а вернее, караула послали к Бугу, чтобы выяснить, что там происходит. Связь с пограничниками прервалась сразу после первого налета. Связи со штабом дивизии тоже не было. Командир полка убит, начальник штаба убит, начальник оперативного отдела штаба полка тяжело ранен, исчез один из комбатов. Кинулись его искать, посыльные вернулись, доложили: соседи по дому, дескать, говорят: уехал провожать на станцию семью. Уехал на грузовике. Это был командир первого батальона. Именно он в отсутствие комполка и других командиров выше его по званию должен был вступить в исполнение обязанностей командира полка. Комбат-1 так и не появился, и судьбы его я не знаю. Может, погиб, попал под бомбежку. Железнодорожную станцию тоже бомбили. Спустя сутки мы проходили мимо станции и видели разбитые дома, сгоревшие вагоны, скореженные рельсы, которые поднимались в небо выше семафоров, трупы наших бойцов, командиров и гражданских. Может, среди них лежал и командир первого батальона со своей семьей. Кто-то, помню, со зла сказал, что, мол, майор деранул вместе с женой на восток, струсил. Не думаю. И себя, и семью под удар, из-за минутной слабости характера, если он таковому и был подвержен, он бы ставить не стал. Я в те дни, да и потом, за четыре с половиной года войны, повидал всяких людей, в том числе и командиров, и видел и их минутное замешательство, и то, как быстро они это преодолевали. Да и сам не раз испытывал нечто подобное. Нет, комбат-1, скорее всего, был убит. Другое дело, что он все-таки нарушил приказ, согласно которому командирам всех уровней запрещалось отлучаться за пределы гарнизона. Но тут уж человеческое пересилило. Бросить жену и детей на произвол судьбы, когда кругом рвутся бомбы… Не знаю, как в таких обстоятельствах поступил бы я. Не знаю. А потому судить комбата не берусь.

И вот тогда командование полком принял на себя наш комбат, майор Бойченко Иван Трофимович.

Родом наш комбат был с Дона, донской казак. И порядки в батальоне завел казачьи. Может, и не совсем атаман, но что-то в этом роде. С командиром полка он дружил, и тот смотрел на его чудачества сквозь пальцы. И была, кроме всего прочего, у него тачанка. Настоящая рессорная тачанка, запряженная тройкой хороших коней. Кони все как на подбор. Даже масти одной – гнедые, с черными гривами. Кожа лоснится. Подковы блестят. Картинка, а не кони! Куда ж таких под пули и бомбы? А все же послал майор Бойченко свою тройку в самое пекло. Вместе со мной и тремя караульными.

Пулемет мы уже установили в окопе обочь дороги, по которой ждали, но так и не дождались молоковоза-поляка. Пулеметчики удалили смазку, протерли трущие части, заправили ленту и даже дали пробную очередь по болоту справа от дороги. «Максимка» работал как часы. Пули густо зашлепали по грязи и ряске.

– Ну, Федоров, если что, постарайся прикрыть нас, – сказал я на прощание пулеметчику.

Смотрю, а второй номер, Алексаночкин, торопливо набивает новую ленту. Получается у него хорошо, быстро. Патроны протирает тряпочкой. Ленту плавно опускает в металлическую коробку зигзагом. Так она лучше выходит потом наружу. Лицо у него бледное, глаза блестят.

А мне выпал такой приказ: на комбатовой тачанке быстро смотаться к пограничникам, передать пакет начальнику заставы и вернуться срочно назад. Если необходимо, захватить с собой оттуда делегата. Делегатами тогда называли связных, обычно младших офицеров, выделенных для связи.

Дали нам и ездового, пожилого ефрейтора в кубанке. Кубанку свою тот дядька не снимал даже в жару. Казак!

В карауле за себя я оставил старшего сержанта Климченко. С собой взял пулеметчика Степченкова, ефрейтора Сумникова и еще одного бойца по фамилии Гринда.

Когда я получал приказ и пакет от майора Бойченко, ротный сказал мне, чтобы после возвращения я собирал свой взвод в караулке и основательно окапывался. Он выделил нам еще один станковый пулемет. Поэтому, уезжая к пограничникам, я сказал помкомвзвода, чтобы он срочно собрал взвод, выдал всем винтовки и по сотне патронов.

– Есть собрать взвод и окапываться! – откозырял мне Климченко и уже не по-уставному добавил: – Вы, товарищ лейтенант, постарайтесь вернуться. А мы тут, будьте уверены, все исполним честь по чести.

Отправляясь к Бугу, я, конечно, отдавал себе отчет в том, что со мною и моими бойцами там, в лесу, может произойти все, что угодно. Но, удивительное дело, страха я не испытывал. Правда, сильно потел. По спине пот холодной струйкой стекал вниз, под ремень. А ребята мои, в том числе и пулеметчик, сидели бледные, с потерянными взглядами. В глаза мне они старались не смотреть.

И вот мы понеслись по проселочной дороге, к лесу, к Бугу. До леса местность равнинная, а дальше – холмы, почти горы. И все поросшее лесом. Застава с дороги не видна. Но мы-то знали, где она. Оттуда поднимался дым. Минут двадцать, как оттуда улетели «лаптежники». Кружились долго, засыпали бомбами пограничников. Что осталось от погранзаставы после такой бомбежки, мы еще не представляли.

Солнце уже взошло, поднималось позади нас. Туман в низинках рассеивался, исчезал, как сгнившая бесхозная сеть исчезает на шестах.

Ездовой азартно покрикивал на коней. Они отзывались таким же азартом бешеной скачки. Пулеметчика Степченкова, лежавшего позади, швыряло так, что он едва не выпадал из тачанки.

– Держи его за ремень! – приказал я Гринде.

Но тот одной рукой вцепился в цевье своей винтовки, другой в поручень и сам с трудом удерживал равновесие.

Мы неслись подобно тачанкам в кинофильме «Чапаев». «Чапаева» я успел посмотреть раз пятнадцать до войны и раз двадцать за годы войны. И всегда смотрел с интересом. Только там была другая война, красивая, с героизмом. А та, которая началась и которую мне суждено будет отвоевать всю, от звонка до звонка, оказалась совершенно не похожей на нее, другой. Хотя и героизм я видел. Видел лица людей, которые шли на смерть, но в них не было страха. В них светилось иное. Это был чистый свет, которые происходил изнутри, из самой сути человека.

Иногда нашу тачанку подбрасывало так, что зад с хрустом и грохотом заносило, нам казалось, что вот-вот все мы кубарем покатимся под насыпь. Когда домчались до леса, ездовой резко осадил коней и загнал тачанку под развесистый дуб. Мы остановились. Дядька наш соскочил с козел и кинулся к лошадям. Ему было жалко и их, и тачанку. Когда остановились, тут только я понял причину того, почему ездовой так бешено гнал по лугу, едва не запалив своих гнедых любимцев. Над верхушками деревьев, едва не задевая их своими поджарыми корпусами, пронеслись «Мессершмитты». Пара. Они ушли в сторону погранзаставы, и вскоре оттуда послышались пулеметные очереди. С земли никто не отвечал.

– Поехали! – приказал я ездовому.

Тот зло посмотрел на меня, но приказ выполнил. Мы снова выбрались на проселок. Все время посматривали вверх. Дорогу в лесу прикрывали деревья, и в случае, если «Мессершмитты» вернутся, мы могли остановиться под ближайшим деревом. Вскоре запахло горелой резиной, потянуло копотью. Впереди что-то горело.

Я приказал Степченкову перекинуть ручной пулемет вперед.

– Машина, товарищ лейтенант, – спустя минуту доложил пулеметчик. – Грузовик горит.

Так вот какую мишень нашли себе «Мессершмитты».

Полуторка залетела в придорожную канаву, ударилась радиатором в огромный валун и опрокинулась набок. Фанерная кабина ее и борта, выкрашенные темно-зеленой краской, которой красили все, что относилось к военной технике, даже конские телеги, были иссечены пулями. Пожар только занимался. Но бензин из пробитого бака и вода из радиатора уже вытекли в канаву.

Мы вытащили из распахнутой кабины водителя и еще одного пограничника. На нем были петлицы старшего лейтенанта.

– К нам, что ль, ехали? – указал на них кнутовищем возница, держа коней. Те всхрапывали, беспокоились, вскидывали морды, косили глаза.

Да, подумал я тогда, коням страшно, а каково людям?

Мы обшарили одежду убитых, но ничего, никакого пакета не нашли. Если бы ехали к нам, было бы хоть какое-то письменное сообщение. Везу же я пакет для начальника заставы от исполняющего обязанности командира стрелкового полка майора Бойченко. Война научит многому, в том числе и тому, что многое, в целях соблюдения секретности, да и личной безопасности, лучше передавать устно. И тут, слышу, пулеметчик Степченков, заняв позицию за одним из придорожных валунов, позвал меня:

– Товарищ лейтенант! Левее, за деревьями, кто-то есть! Стрелять?

– Не стрелять! – кричу. А сам подумал: были бы тут немцы, давно бы уже нас обстреляли, не ждали бы, когда мы их обнаружим. Выхватил свой наган. – Выходи на дорогу! – кричу.

Выходит женщина. Подошла ближе, и тут я ее узнал: жена начальника погранзаставы. Платье на ней какое-то не ахти какое, все изодранное и прожженное в нескольких местах. Платочек какой-то тоже простенький, бабий. Сверху на плечи офицерская шинель накинута. На шинели зеленые петлицы с двумя шпалами. Значит, мужняя шинель. Начальник заставы имел звание майора. Я растерялся и говорю ей:

– Здравствуйте, Лариса Юрьевна.

Она кивнула и сказала:

– Откуда вы меня знаете? Вы из Городка?

– Да, – говорю, – из Городка. Имею приказ начальника гарнизона майора Бойченко выяснить обстановку в районе погранзаставы и лично повидать начальника заставы майора Соснина.

Она внимательно посмотрела на меня. Я подумал, что она пытается рассмотреть мое лицо, может быть, вспомнить. Поэтому я вскинул ладонь к пилотке:

– Лейтенант Крутицын! – И дальше, как положено по уставу: командир 1-го взвода 5-й роты 2-го батальона такого-то стрелкового полка…

Она рассеянно кивнула и говорит:

– Нет там никого. – Оглянулась в сторону горящей полуторки. – Когда все началось, меня муж отвел в погреб, приказал, чтобы не выходила наружу, пока он не вернется. И ушел. Началась бомбежка. Погибли все. Даже лошадей на конюшне всех перебило. А Саня с Алешей Быстрицким поехали к Бугу машину мыть. Сегодня мы в Городок собирались. Когда они приехали, самолеты уже улетели. Мужа я нашла в окопе. Закопали его там же, даже переносить никуда не стали. Куда переносить? Остальные так лежать остались. – Дальше она стала уговаривать нас вернуться и похоронить всех, кто там остался.

– А дот? Что с дотом? – Я встряхнул ее за плечи.

– Дот тоже разбит. Там живого места не осталось.

Мы посовещались и решили поступить следующим образом: на погранзаставу ехать нет смысла, а вот до ДОТа проехать надо, тем более до него оставалось не больше километра.

Поехали. Ехали уже тише.

Странно, немецкая пехота на нашем участке форсировала Буг только часов в восемь-девять. Хотя заставу, огневые точки и Городок отбомбили еще и четырех не было. Вот почему мы в тот час беспрепятственно колесили по лесной дороге. Только однажды впереди проселок перебежал какой-то человек. Одет он был в короткую камуфляжную куртку, в руках держал короткий автомат. Он мелькнул и исчез, как мираж. Я спросил Степченкова, видел ли он кого впереди, на повороте. Он ответил, что нет. А зрение у пулеметчика было хорошее. Видимо, это были диверсанты. Какое-нибудь специальное подразделение. Но оно, по всей вероятности, имело строго определенное задание, поэтому нашу таратайку они не тронули.

Выехали к развилке дорог. Все вокруг изрыто воронками. Некоторые еще дымятся. По ним гулял то ли туман, то ли дым. Бетонный колпак отброшен, перевернут и расколот надвое. Торчит арматура, на ней какие-то лохмотья. То ли обрывки одежды, то ли еще чего-то. Ларису Юрьевну снова затрясло, через минуту у нее началась истерика. Кто-то сунул ей фляжку с водой. И она сказала уже ровным и спокойным голосом:

– Где-то здесь лейтенант Петров. Он и еще девять человек.

Мы оглядывались, словно искали того лейтенанта, о котором нам только что сказала жена начальника погранзаставы. Несколько тел мы все же увидели – на бруствере траншеи, ведущей от дота в лес. Трое или четверо и еще части тел… Лариса Юрьевна их уже, должно быть, видела, проезжая по дороге, ведущей с погранзаставы в Городок. Вот почему ее так затрясло.

Ехать дальше было бессмысленно. Да и опасно. И мы повернули назад.

Когда мы вернулись в Городок и я начал докладывать майору Бойченко, он вдруг побагровел и закричал:

– Лейтенант! Так ты не выполнил мой приказ?! Ты не доехал до погранзаставы! Мальчишка! Молокосос! Решение он принял… Здесь решения принимаю я! – И уже спокойно подытожил: – Под трибунал пойдешь. Понял?

– Так точно, понял, – ответил я и приложил ладонь к обрезу пилотки. По спокойному тону, которым были произнесены последние слова, я понял, что майор Бойченко на ветер их не бросит.

Несколько суток, а точнее, до боя в лесу южнее Гродно я жил под впечатлением последних слов майора Бойченко. В ночном бою при переходе большака под Гродно мой взвод был поставлен распирать фланг узкого коридора прорыва. Мы выстояли, потеряв только двоих пулеметчиков, и утром, после марша, майор Бойченко разыскал меня среди спящих вповалку бойцов и командиров, кому повезло перескочить ночью через большак, и сказал:

– Лейтенант Крутицын, объявляю тебе и всему личному составу взвода прикрытия благодарность.

– Служу трудовому народу, – ответил я.

Он внимательно посмотрел на меня, окинул всего с ног до головы и заметил:

– Лихо ты козыряешь! Молодец, выправку не теряешь. – И засмеялся.

Улыбка у майора Бойченко была щербатой, смешной. Верхние зубы у него торчали редко, нос морщился, а кончик округлялся в картошку. Человек он был неглупый, справедливый. Но когда выпивал лишнего, в него будто вселялся какой-то неистовый и жестокий демон. Никого не жалел, в том числе и себя. Тогда, в первый день войны, он принял на грудь порядочно и к моему возвращению от Буга уже время от времени добавлял без закуски.

Я вздохнул с облегчением. И точно, майор Бойченко перестал гонять меня и мой взвод на самые гиблые задания.

Позже, уже в 1942 году, где-то, как мне помнится, в начале августа, нам зачитали приказ № 227 «Ни шагу назад!». В войсках вводились штрафные подразделения – роты для рядового и сержантского состава и батальоны для офицеров. Так вот, мой первый взвод пятой роты несколько суток в самом буквальном смысле нес функции штрафного подразделения. И только потому, что я, взводный, попал в немилость исполняющему обязанности командира полка майору Бойченко.

Конечно, если подходить формально, приказ до конца я не выполнил. Я должен был передать пакет начальнику погранзаставы. Пакет я привез назад. Виноват? Виноват. Приказ не выполнил. А то, что прервал бессмысленную поездку и сохранил людям, подчиненным мне, жизнь, – это уже дело второе. Второстепенное.

Первый день войны закончился. Я прилег на дне только что отрытого моими бойцами окопа у западной стены нашей полковой караулки. Тело ныло так, как будто не тройка гнедых, а я со своими бойцами таскал к Бугу тачанку. Устал так, словно жизнь прожил за этот проклятый день. Некоторое время мучили беспокойные мысли, конечно же связанные с угрозой исполняющего обязанности командира полка отдать меня под трибунал. Я даже представлял, как меня будут арестовывать, заламывать руки, вытаскивать из кобуры револьвер… Наконец уснул. Сколько проспал, не знаю. Разбудил меня старший сержант Климченко:

– Товарищ лейтенант, немцы.

Оказывается, спал я минут пятнадцать–двадцать. Вечером, после захода солнца, со стороны Буга на дороге показалась колонна бронетехники. Меня удивило вот что: там, на Буге, на несколько километров вверх и вниз по течению не было ни одного моста. Все были либо взорваны, либо демонтированы. Как быстро они навели переправы и перебросили на восточный берег свои войска!

– Танки. Вроде по таблице на Т-III похожи. Первый – точно.

– Против него наш «Максим» – пукалка.

– Что ж будет?

Так разговаривали мои бойцы, наблюдая за приближением колонны.

Я продрал глаза. Приказал взводу приготовиться к бою. Гранатометчиков передвинул ближе к дороге. А что я мог еще сделать? Какой приказ отдать? Тем более что все еще находился под впечатлением разговора с майором Бойченко.

– Лейтенант, перебьют они нас не за понюх табаку. – Эти слова я услышал от пулеметчика Степченкова. Сказал он просто, даже звание мое укоротил, что потом на передовой стало делом обыденным, и я на это простецкое «лейтенант» особого внимания не обращал. – Надо что-то делать.

Конечно, если бы сейчас открыли огонь артиллеристы, то своим огнем они бы за несколько минут разметали колонну. Немцы двигались не таясь. Впереди, метров за пятьдесят от головного танка, неслись несколько мотоциклов. Они щупали лучами зажженных фар обочины дорог, поднимали клубы пыли.

На что они рассчитывали, выйдя к Городку колонной? Что здесь никого не осталось и в Городок они вступят без единого выстрела, как входили в польские, французские и греческие города? Конечно, их разведка уже доложила, что и стрелковый полк основными своими силами, и танковая бригада теми силами, которыми она все еще располагала после серии бомбовых ударов, покинули Городок и заняли позиции на рубежах восточнее и южнее Городка, прикрывая Гомельское направление. Но в Городке оставался госпиталь. Из него продолжали эвакуировать раненых. Вывозили их на железнодорожную станцию. Грузовики на бешеной скорости гоняли туда-сюда. Но раненых после бомбежки собралось слишком много. Носилки стояли рядами на аллеях госпитального парка, в душных коридорах двухэтажного кирпичного здания, в соседней школе.

Нам был дан приказ держаться до того момента, когда из Городка будет вывезен последний раненый.

Раненых, может, вывезли бы вовремя, но часть транспорта была занята на эвакуации семей комсостава. Какой командир бросит жену и детей? Что ж он, не человек, что ли?

Климченко, выполняя мой приказ собрать в караулке весь взвод, прихватил из полковой столовой консервов и два термоса с горячей кашей. Кашу, правда, начерпали из котла еще недоваренную. Но ничего, как говорится, горячее сырым не бывает. Старшина, начальник столовой, на свой страх и риск раздавал бойцам НЗ. Весь запас, который остался после ухода полка. Так что подзаправились мои ребята основательно. Набили сидора рыбными и мясными консервами, сухарями и хлебом. Ротный, уходя, приказал оставить нам коня и повозку. На повозку загрузили часть продовольствия и ящики с патронами и гранатами. Конек нам достался так себе. Против комбатовых гнедых – деревенская кляча. Но мы были рады и такому транспорту. И он вскоре нам так пригодился. Особенно выручал, когда мы начали свой марш на восток. Отступление. Драп. Наш выход из Белостокского котла.

К концу июня – началу июля немцы силами группы армий «Центр» завершили полную блокаду Белостокского выступа, охватили нас двумя кольцами. Внутреннее кольцо фронтом было направлено в нашу сторону. Внешнее препятствовало деблокаде. Нас заперли. Но это я знаю теперь. А тогда, в лесах под Гродно, мы ничего этого не знали. Выполняли приказы своих командиров, подбадривали своих бойцов и видели, что с каждым днем наше положение ухудшается. А какие там кольца немец вокруг нас опоясал, где они и какой глубины, не знали. Разведки, считай, никакой не было. Так, пошлют вперед на несколько километров, чтобы на заслон не наскочить. Некоторые возвращались, нужные сведения приносили, находили проходы и вели нас. А некоторые не возвращались. Куда они исчезали, кто теперь знает? Может, немцы перехватывали, а может, уходили. Кто домой. В ротах служили солдаты и из-под Витебска, и гомельские. А может, отрывались от нас, чтобы выходить в одиночку. Думаю, что всякое, как говорят, имело место.

Но вернусь к бою возле Городка.

В заслоне был оставлен не только наш взвод. Правее окопалось еще одно подразделение. И тоже с пулеметами. Левее тоже кто-то, до роты примерно. И все со стрелковым оружием. Чем танки остановить? Как их взять? Танков в колонне всего три. Остальные бронетранспортеры, грузовики. В основном грузовики.

Противотанковых ружей у нас в пехоте тогда еще не было. Первое противотанковое ружье, однозарядное, в моем взводе появилось в августе или сентябре, под Смоленском. А тут что? Лежи в окопчике, жди, когда танк подойдет на расстояние броска гранаты, и маму вспоминай. Тем более что одной гранатой, которые у нас тогда были, танк не подорвешь, даже не остановишь. РГД-33 неплохая граната, но ей надо уметь пользоваться. Перед броском встряхнуть. Некоторые бойцы их боялись. Что там некоторые – большинство. У меня во взводе человек пять–семь умели хорошо метать гранаты, правильно и бесстрашно. А тут ведь гранаты еще надо упаковать в связку, да так, чтобы она крепко держалась и не рассыпалась во время броска. А то и себя подорвешь, и товарищей угробишь. И такое бывало. Правда, не в моем взводе, но бывало.

И вот, уже когда немецкая колонна подошла метров на пятьсот, а мотоциклисты подлетели и вовсе на верный выстрел, откуда-то из Городка примчалась конная запряжка с противотанковой пушкой. «Сорокапятка»! Правда, всего одна. И откуда она взялась? Мы считали, что артдивизион целиком выбит во время бомбежки. А тут – новенькая, с еще неободранной краской пушчонка, расчет не то шесть, не то восемь человек с лейтенантом, не считая ездового. Артиллеристы быстро, в один момент, отцепили орудие, закатили его прямо в один из наших пулеметных окопов, расширили немного для того, чтобы развести и укрепить станины, подносчики уже из передка вытащили снаряды, протирают их ветошью. Ладно работали артиллеристы, учебу прошли, видать, хорошую. Лейтенант, лет на пять постарше меня, посмотрел в бинокль, достал блокнот и начал вычислять прицел. У сержанта рядом с ним буссоль. Это такой прибор, оптический, при помощи которого артиллеристы могут высчитывать точные координаты. Правда, высчитывать тут уже особо и не надо было. Немцы вот они, рядом.

А ребята мои уже матерят артиллеристов, что они долго не открывают огонь. Орут со всех сторон:

– Ну что вы там копошитесь!

– Подавят нас сейчас вместе с вашей пушкой!

– Или стрелять нечем?

С лейтенантом я успел переговорить. Оказалось вот что. Прислали их из танковой бригады. Танкисты не успевают эвакуироваться. Должны и танки подойти. Снарядов у них достаточно. Но бронебойных немного, в основном осколочные.

– Осколочным танк не остановишь.

– Ничего, лейтенант, – сказал мне напоследок, перед первым выстрелом, артиллерист, – у меня наводчик хороший. Танки я остановлю. Но ты свое дело сделай – пехота поползет, так ты ее от танков должен отсечь, чтобы она хотя бы залегла.

Какой у него наводчик, мы вскоре сами убедились. Да и сам лейтенант оказался солдатом бывалым. Финскую прошел. По танкам там стрелять научился.

Я побежал к пулеметным расчетам. У меня теперь их оказалось три: два станковых и один Дегтярева, ручной. «Максимы» я поставил по флангам, а ручной в центре. Пулеметы хорошо замаскировали. Для «дегтяря» пулеметчики принесли из караулки переносной бронещит. Не бог весть какая защита, но от пули, особенно если она пущена с приличного расстояния, он спасал. Для пулеметчика это было важно, потому что, как только он давал первую-вторую очередь, по нему, как правило, начинал работать снайпер.

И вот артиллеристы открыли огонь. Как они стреляли! Первым летел фугасный снаряд. Ложился прямо перед танком. Потом, уже под Смоленском, когда мы вышли и нас вместе с расчетом лейтенанта Полозова поставили в оборону, я посмотрел на работу артиллеристов. Порванные гусеницы, выбитые передние катки. А потом – несколько точных попаданий бронебойными. В башню или под нее, в люк механика-водителя, в борта. Дело в том, что, когда осколочный рвал гусеницу или нарушал ходовую каким-либо другим образом, танк зачастую резко разворачивало. Наводчик на это рассчитывал и стерег этот момент уже с бронебойным в стволе.

Не прошло и минуты, а два немецких танка уже горят. И хорошо горят! Вот тебе и «сорокапятка»! Говорят иногда, кто пороху не нюхал, о наших «сорокапятках» с пренебрежением. Дескать, броню немецких танков эта пушка не пробивала, что артиллеристы ее не любили и звали «Прощай, родина!». Название такое за «сорокапяткой» закрепилось по другой причине. Как правило, расчеты 45-мм противотанковых орудий ставили на прямую наводку. С закрытых позиций они не стреляли и поэтому часто гибли вместе с пехотой. Мы стояли с ними в одном ряду, находились в одной линии. И наступали потом вместе. Помогали им выкатывать орудия, чтобы, если возникала опасность, к примеру, открывал огонь не подавленный во время артподготовки пулемет или одиночное орудие, тут же подавить его.

Лейтенант Полозов – его тоже, как и меня, звали Иваном – еще перед боем попросил меня вот о чем. Метрах в пятидесяти, левее и немного глубже, в зарослях сирени, отрыть такой же квадратный окоп – запасную позицию. Мои ребята быстро выполнили приказ. Через полчаса, пока артиллеристы колошматили на дороге колонну, запасная позиция была готова. С моими бойцами работал один из артиллеристов, он все показывал, как надо копать. У нас были, кроме своих, саперных, штыковые и даже совковые лопаты. В караулке, в подсобном помещении, всякий инвентарь имелся. Лопаты нам особенно пригодились. Мы их потом долго с собой носили, пока коня своего не потеряли.

Бились мы там, у Городка, до ночи. Так и уснули в окопах. Немцы, пользуясь темнотой, отошли. Не ожидали они, что мы их так сердито встретим. Видать, их разведка сообщила, что и пехота, и танки из Городка ушли. Они действительно ушли. Заняли позиции неподалеку от железнодорожной станции. А нас «рама» просмотрела. Она несколько раз пролетала над нами. Когда слышался ее гул, мы прятались, маскировались. Вот и не заметили наши траншеи летчики. Так что мы и в начале войны кое-что умели.

Читаю то там, то там: не умели мы, Красная армия, дескать, воевать в первый год войны, что только к сорок третьему году научились… И историки такое пишут, и военные. И в мемуарах своих маршалы и генералы то же самое друг за дружкой вторили. Генеральские мемуары – это особая тема. Не стану ее касаться. Но и цитировать их не буду. Но что касается «не умели», то скажу вот что: а кто же дрался от Белостока до Смоленска? От Бреста до Рославля? От Буга до Десны? Кто выбивал немецкие танки? Кто уполовинил их дивизии первого эшелона еще до Московской битвы? Почему группе армий «Центр» понадобилась передышка, перегруппировка и новая операция, я имею в виду «Тайфун», чтобы сделать еще один рывок на Москву? И рывок-то не удался. К Москве-то они подошли, имея в ротах по взводу.

Что там ни написали маршалы, как бы ни посыпали они свои головы пеплом, а мой взвод дрался храбро. И ставлю это в заслугу не себе, а моим подчиненным, бойцам и сержантам. А также тем, кто на тяжких дорогах отступления вливался в наше подразделение, прибивался в одиночку и группами, иногда целыми отделениями. Так, как стреляли по танкам и бронетранспортерам артиллеристы 23 июня под Городком, надо долго учиться. Они стреляли. Значит, умели. И храбрость имели, и выдержку. И приказ исполнили – колонну остановили. Если бы так каждая пушка стреляла, которые мы имели к началу войны, черта с два они прошли бы на Гродно, Минск и Смоленск.

До ночи артиллеристы катали свою «сорокапятку» с позиции на позицию и стреляли по дороге. Мои ребята им помогали.

Позиция у нас оказалась выгодной. Немцы залегли на насыпи. Кругом – болото. Пехота было полезла. Но в болоте не заляжешь, не окопаешься. А техника… Танки в болото не пойдут. Пятиться начали. Давку организовали.

Ночью мы снялись и ушли. Прибыл делегат от майора Бойченко: оставить позиции и прибыть в распоряжение капитана Санникова.

Ротный уже не чаял меня живым увидеть. Пришли мы к станции вместе с артиллеристами и другими взводами. Убитых закопали в траншее. Убитые у нас тоже были. Немцы из танков стреляли точно. Человек пять мы потеряли убитыми и около 10–12 ранеными. Трое тяжелые. Везли их на повозке. Привезли, первым делом в лазарет их сдали. Не знаю, выжил ли кто. Кто-нибудь да выжил. Пусть благодарит коня. Это он их вывез. Если бы не конь, не знаю, как бы мы их несли. Соседи наши своих раненых в Городке оставили. Пока шли к станции, дважды в лесу в перестрелку вступали. Немцы ночью просочились в глубину, обошли Городок и небольшими группами бродили перед обороной полка. То ли разведка, то ли передовые части. Однажды во время перестрелки нам показалось, что стреляем по своим, что там, параллельной дорогой, отходят такие же бедолаги, как и мы. Я приказал прекратить огонь. Затихли, замерли. Слышим, подходят ближе и команды офицеры подают по-немецки. Тогда и я скомандовал:

– Огонь!

Ротный посмотрел на меня. В глазах, вижу, радость. Хотя человек он был сурового характера. Выслушал мой доклад о потерях, покачал головой и тут же отдал приказы: старшине – накормить нас, а мне указал на опушку, где виднелись бугорки окопов:

– Вот ваши позиции, Крутицын.

Я тут же ему:

– Товарищ капитан, распорядитесь «сорокапятку» с нами оставить.

Он:

– К сожалению, артиллерией я не распоряжаюсь. Но майору Бойченко доложу. Как раз иду на его командный пункт.

Я уже рассказал ротному и о действиях лейтенанта Полозова, и о том, что мы с артиллеристами уже сработались.

Не успели мы занять окопы, бежит артиллерист из расчета лейтенанта Полозова:

– Товарищ лейтенант, вас комполка к себе вызывает!

Майор Бойченко встретил меня с улыбкой. Но улыбка так себе, сдержанная. Объявил благодарность. Гляжу, в землянке, кроме офицеров оперативного отдела, несколько незнакомых командиров и среди них артиллерист лейтенант Полозов.

– Твой взвод, – говорит мне, но говорит так, что не только ко мне обращается, а ко всем присутствующим, – дорогу оседлывает. Проселок. Но все возможно. Могут и по нему попереть. Так что назначаю тебе усиление. – И посмотрел на лейтенанта Полозова.

Майор Бойченко никогда не называл взводных на «вы». Да и ротных тоже. Тыкал всем, кто ниже его по званию и по должности. Такой уж был человек. Командир полка полковник Головатов такого себе не позволял. Даже к бойцам и сержантам обращался только на «вы». И от нас этого же требовал. Но полковник Головатов убит, и полком, а точнее, тем, что от него осталось, командует наш комбат майор Бойченко и свою угрозу отдать меня под трибунал пока не отменил.

Вышел я из штабной землянки и успокоил себя такими мыслями: ладно, радоваться особо нечему, но, слава богу, пока не арестован, при портупее и револьвере, да еще и усиление получил. Значит, ротный за меня слово замолвил. И не простое слово, а то, что на меня, как на командира, надеяться можно, что в бою не подведу и что народ у меня во взводе боевой и службу знает.

Немцев мы у станции не дождались. Побоялись они в другой раз на рожон лезть. Обошли. Потом это случалось часто. Вроде закрепимся на новом рубеже, отроем окопы или готовые займем, подправим их под свои обстоятельства и нужды, людей и оружие подготовим, чтобы удержаться, не пустить противника дальше на восток, а смотришь, танки их рыкают уже за спиной.

Но возле станции нас все-таки атаковали. Но не оттуда, откуда мы ждали. Утром налетели «лаптежники». Начали нас утюжить. Окоп, конечно, спасает и от бомбежки. Но если бомба падает рядом, да еще тяжелая, не меньше «сотки», то человека просто выбрасывает из окопа. Или контузит так, что неделю потом слюни текут, как говорили бойцы. С легкой контузией жить можно. После той бомбежки у меня несколько дней во рту горечь стояла. Я и сплевывал, и рот полоскал – нет, не помогает. Потом мне фельдшер подсказал: мол, на печень пошло, печень повредило. Удар был сильный, угол окопа обвалился. Меня швырнуло так, что на стенке вмятина осталась.

Но пережили мы и ту бомбежку.

После, где-то недели две спустя, когда вышли из котла и снова стояли в обороне, бойцы, слышу, разговаривают между собой. Бранят наших истребителей. Где они? Почему не прикрывают нас с воздуха? Почему немецкие бомбардировщики беспрепятственно ходят по нашим головам?

Авиация у немцев была сильная. Особенно в первые два года. И особенно пикировщики. Бомбят и бомбят. Потери огромные. Бойцы говорят: перебьют так, с неба, бомбами, и ни разу в открытом бою с ними не сойдемся. И правда, хоть бы живого немца в прицел увидеть. Там, под Городком, мы стреляли издали. Молотили в дымовую завесу, вдоль дороги, считай, вслепую. Основную работу артиллеристы сделали. Если бы не они со своей «сорокапяткой», мы с одними пулеметами колонну, конечно, не остановили бы. Да и нас бы всех там положили. Или загнали бы за колючую проволоку.

Несколько дней меня от пищи воротило. Только чай пил да какие-то отвары. Фельдшер меня выхаживал. Пока медикаменты были. Потом перешел на отвары. Делал мне их старший сержант Климченко. Был момент во время нашего выхода, когда полк израсходовал весь запас продовольствия, который имелся, и вынужден был перейти на самообеспечение, а проще говоря, на подножный корм. Благо лето стояло. Через полгода я снова выбирался из окружения. Весной. Апрель. Еще снег не сошел. Да местность кругом выбитая войной да разграбленная. В деревнях к тому времени и наши побывали, и немцы, все вытаскали, даже картошку из подпола. Под Юхновом дело было. А выходили из-под Вязьмы. Вот где наголодались. Об этом я еще расскажу.

Климченко нас спасал. Из взвода нас к тому времени человек двенадцать осталось. Кто погиб. Кто ранен. Легкие шли с нами. Я и сам был ранен в плечо. Пулей. Хорошо, кость не задела, по мягкому прошла. Фельдшер спицей поковырял, дырку прочистил, забинтовал. Ничего, обошлось, заражения не произошло. Организм молодой, сильный. Когда перевязку мне через несколько дней Климченко делал, рана уже не подтекала. Климченко мне чистотелом рану обрабатывал. Чистотелом и еще какой-то травой.

В войну многие гибли от полученных ран. Антибиотиков тогда не было. Не разработала их к тому времени медицина. Немцы своим делали противостолбнячные уколы, вводили противогангренную сыворотку или что-то в этом роде. У нас только с сорок третьего появилось нечто подобное. Точно я уже вспомнить не могу. Санитары и медики, конечно, нам помогали как могли. Многих от смерти спасли, многим руки и ноги сохранили для последующей жизни. Самая страшная рана – в живот. Таких и на операцию не брали, если, к примеру, с момента ранения до времени операции прошло больше двух часов. Начинался перитонит, и вскоре раненый умирал. Раненным в живот санитары в носилки засовывали записку, в записке той значилось время ранения. Я видел, как таких, безнадежных, со вздувшимися животами, выносили под деревья и складывали в рядок. Они еще живые, некоторые еще в себе и вполне внятно разговаривают. А смерть уже встала за их плечами…

Тяжелых мы оставляли где могли. В основном у местных жителей. Так мы оставили нашего пулеметчика Степченкова.

– Сошлись мы с ними скоро. Да так, что ближе некуда. Дело было так. Полк наш из котла вышел. Потрепали нас, конечно, основной парк машин потеряли. Побросали и основную часть минометов, станковых пулеметов, «полковушек». «Полковушка» – это та же «сорокапятка», но немного иной конструкции. Попроще. Ствол в два раза короче с рельсой откатника внизу. В сорок третьем их заменили на пушки калибра 76 мм. Но больше всего полк потерял в котле людей. И бойцов, и командиров.

Как выходили, я не запомнил. Несколько суток, трое или четверо, не спали. В голове все спеклось в один сумбурный комок. Охватило какое-то безразличие. Убьют – убьют. А прятаться, ползти, окапываться уже не было сил. Запомнил только, что бежал я не один. Все время перед глазами мотался чей-то оторванный хлястик, державшийся на одной пуговице. Так я за этим хлястиком и бежал. Стрелять не стреляли. Некуда было стрелять. Сплошным потоком пошли. Немцы тоже не стреляли. Потом ребята вспоминали, кто при памяти был, что немцы лежали возле пулеметов шагах в двадцати от лощины, по которой мы ринулись на выход. Три или четыре пулемета. Но ни один не открыл огня. Почему они не стреляли? Не думаю, что пожалели нас. Что-нибудь другое.

А бой, о котором я хочу рассказать, произошел несколькими днями позже. Мы отоспались. Нас хорошенько покормили. Интенданты где-то в ближайших деревнях разжились продовольствием. Пригнали несколько овец, теленка. Привезли на телеге картошку, муку, еще что-то. Тут мы вроде как почувствовали себя дома. Фронт где-то далеко гудит. Но как-то странно: то на западе, за лесом, то уже севернее, и даже на востоке. Никак мы не могли понять.

К нам приезжали комиссар и офицер для связи из штаба дивизии, которая занимала оборону возле железнодорожного разъезда и Варшавского шоссе. Мы тогда уже на Варшавку вышли, вдоль нее потом и отступали. То отступали, то драпали. Временами так, временами этак. Всякое случалось. Комиссар газеты привозил. Офицер – распоряжения для майора Бойченко.

Майор наш, Бойченко, нахрап был еще тот. Но такие и нужны были тогда. И тогда, и потом – всю войну. Ради исполнения приказа да чтобы угодить высшему начальству, ни бойцов не пожалеет, ни командиров рангом ниже себя, ни себя самого. Штабные документы в железных ящиках мы везли в собой. Знамя полка тоже сохранили. Всю канцелярию с печатями и журналом боевых действий. Но вот народу у нас осталось мало. Когда увезли в дивизию, в их лазарет, раненых, совсем горстка бойцов, может, с роту–полторы. У меня во взводе – шестеро. И взвод мой не расформировывали. Я этим дорожил. Майор Бойченко, видя это, только посмеивался. А однажды похвалил:

– Выведешь взвод – я тебя, лейтенант, досрочно к очередному званию представлю и назначу на роту!

– Служу трудовому народу! – ответил я ему, а сам себе подумал: хорош ты яйца делить из-под больной курицы, которая уже больше месяца не несется…

И тут он стал вот что делать. Когда появилось продовольствие, приказал постам задерживать отходящих. В те дни по дорогам и по лесам шло много войск. Кто откуда, какой части и какого полка, не понять. Посты останавливали не всех. Но кто шел с оружием и вида боевого не растерял, тех тут же заворачивали на командный пункт майора Бойченко. За трое-четверо суток он сумел наверстать до батальона бойцов. Попадались среди отступающих и командиры. Он их ставил на роты и взводы. Первым делом мыл в бане. После бани ставил на довольствие. Проверял оружие. Бойцы приводили в порядок одежду и снаряжение.

И вот однажды приезжает в полк из дивизии офицер для связи. Один, без комиссара. Вид у него неважный. И говорит:

– По шоссе движется колонна немцев. Дивизия вот-вот вступит в боестолкновение. Ваша задача – не допустить обхода позиций дивизии по второстепенным дорогам.

Полк развернулся фронтом на юго-запад. Мой взвод пополнили до 20 человек и выслали вперед, в качестве передового боевого охранения. Оружие – винтовки, два трофейных автомата и ручной пулемет с двумя неполными дисками, несколько трофейных гранат. Получили приказ – пошли его исполнять.

Помню, уже вечерело. Мы двигались по проселочной дороге на юго-запад. Наступил уже октябрь. Первое или второе число октября. Немцы только-только ударили из-под Рославля, начали операцию «Тайфун». Перли вдоль Варшавского шоссе целым корпусом – несколько дивизий. И пехота, и танки, и артиллерия, и бронетранспортеры. Но все это происходило где-то правее нас. А тут пока стояла тишина. И вот вечером, когда мы шли в сторону нашего поста, на шоссе послышалась канонада. Мы поняли, что дивизия вступила в бой.

Смотрю, сержант, которого я выслал вперед с тремя бойцами, ведет четверых – те в красноармейских шинелях, без винтовок, один с завязанной рукой.

– Вот, товарищ лейтенант, в лесу задержали. Говорят, что от станции бегут.

Старший из них, дядька уже в годах, вперед выступил и говорит:

– Недолго и вам тут, в лесу, храбриться. Вот подойдут с танками, бежать и вам.

Глаза злые, смотрит дерзко, не боится.

– А почему же винтовки бросили? Где, – говорю ему, – ваши винтовки, вояки херовы?

– У нас винтовок и не было.

– Как не было?

– А так. Не выдали нам винтовок. Вчера сказали: завтра утром подвезут. А утром – немцы. Подвезли… – И тут он вытаскивает гранату и бросает ее под ноги, как бросают то, что не нужно уже ни тому, кому это выдано, ни тому, кто это выдал. – Вот, все наше оружие. Без запалов. По штуке на брата. Только ими воевать все равно что камнями…

– Подними гранату, – приказал я ему.

Тот поднял, подал ее мне. Ф-1. И правда, без взрывателя. Верить этому дядьке или нет? Может, бросили винтовки и драпанули с позиций? Кто их знает. А теперь валяют дурака, чтобы я их к березке не поставил. Дядька на меня посмотрел и говорит:

– А ты что, лейтенант, с этим собираешься против их танков воевать? – И кивнул на трофейный автомат сержанта.

Вести их в тыл? Но с ними надо отряжать человека, а то и двоих. Вернутся ли они, если немцы действительно пошли в наступление? Или только ослаблю свою группу, которая и без того слабая. Я знал, как действуют их передовые части: выскочат несколько мотоциклов с пулеметами и разметают мой взвод, разгонят по березняку, перебьют бегущих. А если бронетранспортер появится… О танке я уже и думать не смею. Успокаивал себя тем, что танки сюда не пойдут, когда рядом, в нескольких километрах, есть шоссе.

– Пойдете с нами. Запалы для гранат получите перед боем. А винтовки… Винтовки еще заслужить надо. Уничтожите врага – возьмете его оружие.

– Ох, хлюст… – Это мне опять тот дядька – и опять зло, сквозь зубы.

– Ты что?! – Я и по кобуре похлопал. – Смотришь на меня, как на врага. А разговариваешь так, словно на два ранга выше меня.

Он опять усмехнулся и говорит:

– Да я, может, на три ранга выше тебя.

– А почему же петлицы не соответствуют званию майора?

Повернули мы их, повели. Только зря я слова и нервы на них тратил. Ночью, когда я приказал спать всем, кроме часовых у моста, они, все четверо, сбежали. Да еще наш котелок прихватили.

Пост мы сменили. Постовые, трое бойцов с сержантом, пошли было по дороге в полк. Но вскоре вернулись назад. Кругом гремело, и они побоялись попасть к немцам. У нас была задача: удерживать мост до вечера следующего дня. Но если подойдет бронетанковая колонна, взорвать мост и скрытно отходить к позициям полка.

Ночью я и спал, и не спал. Не сон, а морок владел мной. Уже на рассвете слышу – боец один зашевелился под елкой. Я еще не знал тогда, что те, четверо, которых мы вернули с опушки леса, ушли. Хоть и плохо спал, а их все же проспал. Открыл глаза, смотрю: берет винтовку, шинель, вещмешок на плечи надевает…

– Куда ты, Симонюк? – спрашиваю бойца.

– Да поссать, командир, – ответил он спокойно, но вздрогнул, когда я окликнул его. Не ожидал, что не сплю. Быстро себя в руки взял.

– Ладно, иди. Только не заблудись.

Симонюк ухмыльнулся и пошел в кусты. Винтовку оставил. Сидор тоже. Я знал, что без своего сидора он не уйдет. Если он задумал удариться в бега, то наверняка готовился и заначил продуктов. Симонюк был из окруженцев. Вывел их политрук роты. Семья Симонюка жила под Брянском. Мы еще не знали, что там уже немцы. Но сам он, видать, уже почувствовал. Потом он все же исчез. Отстал, когда бежали по лесу. Я спросил сержантов, где Симонюк, а те только руками развели. Видели его в последний раз, когда он переобувался. Переобувался… Сапоги у него были хорошие, не промокали. Портянки он подвертывал умело, правильно, ног не натирал. С чего бы ему посреди дороги переобуваться? Многие тогда от нас в дороге отставали. Еще во время первого окружения. Отрывались от колонны группами и поодиночке. На войне так: когда дело плохо и командиры сплоховали, солдаты начинают думать, как спастись – каждый на свой манер.

Взвод я поднял на рассвете. Согрели на костерке чаю. Попили болтушки. Поели сала с хлебом. Тогда у нас еда еще была. Не голодали. Погода тоже горя не добавляла, холода не торопились, стояли погожие теплые, почти августовские дни. Правда, ночами уже замолаживало до нуля. Так что ночевать в лесу стало уже неуютно. Тогда, в октябре сорок первого, я еще и не предполагал, что человек может спать в лесу и в поле не только при нуле градусов, но и при минус 20, в снегу, в насквозь промерзшем окопе, и что этим человеком буду я.

Как я выжил, теперь понять не могу. И не скажу, что всегда думал об этом, о том, как выжить. Бывали моменты, целые дни и недели, когда чувство опасности настолько притуплялось, что минометные обстрелы, когда мины рвались рядом и кого-то убивало и калечило, не вызывали ни чувства страха, ни чувства сострадания к убитым и раненым. Потому что раненым завидовали: их сейчас повезут в госпиталь, в тепло, на госпитальный доппаек… А тут сиди и жди пули. Завидовали даже мертвым, потому что их мытарства закончились.

Как я выжил? Три раза в окружении был. Под Гродно и под Смоленском в сорок первом. Под Вязьмой в сорок втором. Под Вязьмой, уточню – это очень важно, – я попал не в первое, осеннее, когда там сгинули пять армий[3], а во второе окружение, с генералом Ефремовым[4].

Только мы успели продрать глаза и подзаправиться, от часовых, дежуривших у моста, прибежал связной:

– Товарищ лейтенант, в лесу на дороге слышны моторы.

– Танки? – спрашиваю связного.

– Похоже что нет. Мотоциклы. Два или три.

Мы быстро посовещались и приняли такое решение: мост перед мотоциклистами не рвать, но встретить их огнем.

Что такое мотоциклисты, мы уже знали. Скорее всего, передовое боевое охранение. Значит, немецкая колонна по нашей лесной дороге все же пошла. Бой правее, на шоссе, продолжал греметь. Значит, немцы не прорвались, а то бы все затихло. Когда прорываются, на какое-то время наступает тишина. Значит, дали им там, на Варшавке, по сопаткам. Вот к нам и полезли. Обходной маневр.

Я приказал одному из бойцов срочно бежать в расположение полка и передать на словах майору Бойченко или начальнику штаба следующее донесение: в 7.07 на дороге перед мостом часовые услышали мотоциклетные моторы, предположительно боевого охранения колонны, которая, возможно, движется следом. Принял решение: уничтожить немецкое боевое охранение, мост взорвать только в случае явного появления колонны противника или по истечении времени нахождения у моста, то есть в 18.00. И еще: следующий связной будет выслан через час либо сразу после боестолкновения. Все, связной закинул за плечо винтовку, взял с собой три обоймы патронов, остальное отдал старшему сержанту Климченко. Он, Климченко, с кем я прошел уже и огонь, и воду, у меня во взводе был и за помощника, и за старшину.

Залегли мы за мостом. Окопы там были уже отрыты. Их приготовили еще до нас бойцы саперной части, которые минировали в этой местности мосты на всех параллельных дорогах. Мы только немного расширили их и отрыли еще несколько, в том числе и для снайперов. Снайперов, четверых бойцов, которые особенно хорошо владели винтовками, я расположил по флангам и немного в глубину. Им придал напарников-наблюдателей. Правда, винтовки у них были простые. Негде тогда было раздобыть настоящую снайперскую винтовку с оптическим прицелом.

Лежим. Замерли, как мыши под листвой, в своих окопчиках. Замаскировались хорошо. Маскировку перед боем я сам проверял. Все окопы обежал. Стрелять приказал по моему сигналу – спаренному выстрелу.

К тому времени я разжился винтовкой СВТ. Ребята подобрали ее на Десне. Там, в окопах и в лесу, много нашего оружия брошенного валялось. Нестойкие там части стояли в обороне. Москвичи. Ополченцы. Ничего плохого о жителях Москвы сказать не хочу, но что знаю, то знаю, что видел, то видел.

Я ее отчистил от ржавчины, смазал. Пристрелял. Немного поправил прицельную планку. Самозарядка работала как часы. Скажу, что СВТ – винтовка хорошая, только обращения требовала бережного. К примеру, «мосинка» и в грязи побывает, и в воде, и во время обстрела землей ее засыплет, а она все работает, стреляет. Самозарядка такого не переносила. Могла заклинить. Но из укрытия стрелять из нее, как я вскоре понял, очень удобно. И темп огня высокий, и дальность выстрела хорошая, и целиться из нее удобно.

Стрекот мотоциклов все отчетливее и отчетливее. Эхо разносит удары моторов в глубину леса. Сколько ж их там едет? По звуку вроде два. Точно, два. Ближе, ближе. И вот они, показались на горочке. Гуськом, один за другим стали спускаться по пологому спуску к мосту. Два, три, четыре… Четыре! Нет, показался и пятый. И что он сделал? Нет, немцы воевать умели. Пятый ехал с интервалом метров в двадцать, и, когда передовые спустились к мосту, он приостановился, зарулил на обочину и замер. Пулеметчик потянул приклад к плечу. Нет, они нас пока не заметили. Просто соблюдали меры предосторожности.

Что такое немецкий мотоцикл? Это – три солдата: мотоциклист, солдат на заднем сиденье и пулеметчик в коляске. Пулемет закреплен на подвижной турели. Скорострельный МГ-34. Так что на нас выехали пять пулеметов. В стрелковой роте столько не бывает. У нас было одно преимущество – внезапность.

Я решил так: когда головной мотоцикл минует мост, а второй на него заедет, прицельно выстрелю в пулеметчика, который сидит в первой коляске. Климченко дал знак стрелять по второму. Ну а там взвод подключится.

Вот наплыл на мушку мой пулеметчик, подпрыгнул на выбоине перед мостом, замелькал за укосинами перил на мосту… Палец уже твердел на спусковой скобе. Но внезапности у нас не получилось.

Боец, побывавший в окружении, – это уже не тот вояка. Не зря к нам так относились на сборных пунктах, когда мы выходили. Даже бойцы в окопах на нас смотрели с пренебрежением. Кто мы для них были? Трусы, бросившие позиции и оружие. Правда, одних окружение придавливает, как волк овцу, а других только злее делает. Злых у меня во взводе было много, можно сказать, большинство. Но были и овечки. И, когда мотоциклы загремели колесами по настилу моста, овечки побежали в кусты. Вот так это было.

Слышу, зашумело левее, где находился соседний окоп. Двое, окруженцы из недавнего пополнения, не мои, вскочили, без винтовок – научились, сволочи, на Десне винтовки бросать, – и сунулись в кусты. Эх, мать вашу!..

Что их теперь ругать? Побежали-то не от ума и даже не от хитрости, а от безумия. Страх сердце переполнил. Ослабело сердце, вот они и побежали. Может, если бы рядом кто из сержантов оказался, то пристрожили бы их прикладом между лопаток или штыком в задницу. Бывало, кинется такой дуралей из окопа, а сержант или кто-нибудь из старослужащих бойцов, кому его поручили, штыком ему под шинель – сов! И – ползи, малый, дальше со штыком в заднице. Так что дальше бруствера не уползали. А тут никого рядом не оказалось.

Ближе всех, однако, оказалась очередь из того самого пятого пулемета, стоявшего вверху, на взгорке. Немец дал несколько коротких прицельных очередей, и беглецы ткнулись в мох и больше не ворохнулись. Побежали, дураки…

Я приладился и сделал два выстрела. Увидел, как пулеметчик, которого я все это время выцеливал, откинулся в коляске, и мне показалось, что у него отлетела голова. Но это соскочила каска, видать не закрепленная ремешком. Не ожидали они тут нас встретить. Два других выстрела я сделал по автоматчику, который тут же спрыгнул на дорогу и лихорадочно дергал затвор своего автомата. Не знаю, попал в него я или кто-то из моих товарищей, но он пополз к кювету с перебитой рукой. Ни один из пулеметов не успел сделать ни одного выстрела. Но вот тот, пятый, все время поливал нас длинными очередями. И потом, должно быть расстреляв ленту, не рискнул заправлять другую. Мотоциклист лихо, как спортсмен, развернулся и скрылся за бугром. Мы постреляли вслед, но попробуй достань его за березами и соснами. Умотал.

А этих, у моста, добивали гранатами. Двое особенно яростно отстреливались. Что-то кричали нам. Но вперед выполз сапер, Вася Курбатов, и бросил две гранаты. Бросал он один. Потому что мы боялись, что сдетонирует взрывчатка, заложенная под сваи. Вася Курбатов знал, куда надо бросать. Мы прикрыли его огнем. Лупили по мосту так, что они лежали за насыпью пластом, голов не поднимали. А Вася Курбатов тем временем подполз шагов на двадцать и точно за насыпь перебросил обе гранаты.

Подвели итоги боя. Одиннадцать немцев убито. Один оказался живым. Собрали оружие. Мотоциклы перекатили на свой берег и замаскировали ветками. Трупы свалили в кювет и сверху прикрыли мхом. Наши потери – двое убитых. Мы их там же, во мху, и прикопали.

Я отправил в тыл еще одного связного – доложить о бое и его результатах. Посмотрел на часы: бой длился всего двенадцать минут. А показалось, что день прошел…

Раненого затащили в пулеметный окоп, начали допрашивать. Еще связной не ушел. Я надеялся, что немец что-нибудь нам скажет, что важно было бы передать в штаб. Конечно, самое лучшее было бы доставить его самого майору Бойченко. Я воевал уже три с половиной месяца, а ни разу не видел пленного немца. Своих повидал, целые колонны! Километровые! В шесть рядов! А немец этот был первым. Пуля раздробила ему кость чуть ниже колена. Я приказал его перевязать. Перевязывали его же бинтом. Нашли в ранце коробку с индивидуальной медицинской аптечкой.

Немец только раз разжал зубы, дважды произнес какое-то слово. Ругательство. Я понял, что он материт нас. Но все же переспросил переводчика. И пулеметчик Федоров, который, как мы убедились, лучше всех учил в школе немецкий язык, сказал:

– Ругается.

– Ругается? Ну а что?.. Какие ругательные слова он сказал? – Мне все же было интересно поговорить с пленным.

– Какие, какие… На х… нас посылает.

– Вот гад!

Бойцы зашумели. Кто-то хотел его ударить. Но я не разрешил. Все же раненый. Зачем раненого бить? И сказал Федорову:

– Переведи ему, что сейчас мы его расстреляем, потому что впереди у нас бой и в тыл мы его отправить не имеем возможности. Какая у него будет просьба?

Федоров перевел очень коротко. И тот сразу все понял. Побледнел, выпрямил спину, вытащил из нагрудного кармана фотографию своей фрау и письмо в конверте.

– Просит отправить последнее письмо жене, – сказал Федоров и отвернулся.

– Хорошо, – сказал я и взял у него и фотографию, и конверт.

Но немец вдруг пришел в себя и фотографию потребовал обратно. Положил ее назад, в карман. Аккуратно его застегнул и уставился на меня.

Его отвели в окоп, который опустел после гибели тех двоих, которые побежали, и закололи там штыком. А что мы могли сделать? Как я мог поступить иначе? Сохранить ему жизнь ценой жизни своих товарищей? Да и ненависть переполняла всех. Так что и отдавал я приказ, и исполняли его бойцы без содрогания и сомнения. И зря я об этом немце теперь так подробно вспоминаю.

Снова собрались на совещание. Вызвал я сержантов и сапера Васю Курбатова. Васю нам в отряд выделили из саперного батальона дивизии, которая стояла на Варшавке. В своем деле он разбирался досконально. Еще когда подошли к мосту, сразу осмотрел закладку взрывчатки, провод привода и сказал, что все сделано правильно и что мост он готов взорвать в любой момент.

После боя снова осмотрел взрывное устройство, что-то подладил, соединил перебитый провод, заизолировал его и снова доложил о готовности.

Я посмотрел на часы, и все сразу поняли мой жест: до 18.00 от моста уйти нельзя, а до 18.00 еще черт знает сколько времени, и колонна может подойти уже через час…

Вася Курбатов, словно подталкивая мои мысли, сказал:

– Мост взорвать я могу хоть сейчас.

– Служить я хотел в кавалерии. Мимо нашего техникума шли поезда, и я часто видел, как в дверях вагонов стояли кавалеристы Особой Дальневосточной армии. Стройные, в длинных шинелях, подтянутые, со шпорами на сапогах и шашками на боку. Когда пришло время служить, в военкомате меня спросили:

– В военное училище хочешь поступить?

– Хочу, – ответил я с готовностью, вдруг поняв, что сбывается моя мечта. – В кавалерийское!

– Хорошо.

Выписали направление в Тамбовское кавалерийское училище. Но когда начал проходить медкомиссию, выяснилось, что принимают только рост 164–167, а у меня 177 сантиметров! Мне на медкомиссии так и сказали:

– Вы, молодой человек, нам не подходите. Вы переросли на целых десять сантиметров!

Загоревал я. Вот тебе и стал кавалеристом. Там, в дверях вагонов, издали, мне они казались высокими. А оказывается, тут берут только недорослых… Но потом мне подсказали, что тут же, в Тамбове, есть еще одно военное училище – пехотное. Я и пошел туда. В Тамбовское пехотное я и по росту прошел, и по всем остальным параметрам. В строю стоял во второй шеренге, так что были там ребята и повыше меня ростом.

Мы сдали выпускные экзамены и 16 июня 1941 года получили лейтенантские звания – два кубаря в петлицу. Кубари красивые, новенькие, эмалевые.

После выпуска положены были отпуска. Но отпуска нам не дали. Сформировали команду – 21 лейтенант – и направили для дальнейшего прохождения воинской службы в Прибалтийский Особый военный округ.

В Каунасе, в комендатуре, мы предъявили свои предписания, и нам сказали, что наша часть расположена на станции Козлова Руда. Нам выдали денежное довольствие. Помню, как сейчас, я получил 1960 рублей красными новенькими тридцатками с портретом Ленина.

Когда ехали до станции, слышали, литовцы шушукались: вот, мол, русские молодыми офицерами части пополняют, к войне готовятся…

На станции Козлова Руда вдруг выяснилось, что до части еще километров десять–двенадцать и что туда идет только проселочная дорога, но никакого транспорта пока не предвидится. А уже вечерело. Мы порывались идти пешком. Но старший нашей команды лейтенант Малашенко позвонил в часть, и оттуда нам сообщили: куда вы, мол, на ночь глядя, завтра воскресенье, пришлем за вами машину, а пока располагайтесь на ночлег там, на станции.

Легли спать на станции. Примостились где как кто смог. Но спали крепко.

В 6 часов утра из части приезжает младший лейтенант и поднимает нас: «Подъем, ребята! Война с Германией!» Вот так началась наша служба.

Мы – на машину и в часть. А уже самолеты немецкие пролетают, бомбят то тут, то там.

Часть была поднята по тревоге. Нам приказ: занять позиции по границе с Восточной Пруссией.

Я принял взвод 190-го стрелкового полка 11-й армии. Взвод уже находился на позициях, в обороне. Почти вся наша рота была сформирована из курсантов полковой школы младших командиров. Сержантская школа. Ребята подтянутые, натренированные. Службу знали хорошо, оружием владели тоже хорошо.

Лежим в окопах. Тихо. Выслали разведку. Разведка вернулась, доложила, что перед нами на глубину до трех километров никого нет. Стали ждать. Ждали недолго. Вскоре по фронту перед нами появились грузовики, крытые брезентом. Остановились, и из них посыпалась пехота. Немцы. Они сразу развернулись и пошли в атаку. Идут – цепь ровная, как на учениях. В руках карабины со штыками. Штыки короткие, плоские, как ножи. Мы таких еще не видели.

Комбат, видя такое дело, кричит:

– Без команды огня не открывать!

Лежим, ждем команду. Немцы уже близко. Слышим, комбат кричит:

– Примкнуть штыки! В атаку! Вперед!

У меня был пистолет ТТ и автомат ППД. Рядом лежал сержант. Я сразу сержанту:

– На-ка мой автомат, а мне дай винтовку. Когда пойдем, иди немного сзади меня и правее, чтобы мог стрелять.

– Понял. – И подает мне свою винтовку с примкнутым штыком.

В училище мы основательно изучали штыковой бой. На стрельбы ходили редко, патроны, видать, жалели. А вот штыками изорвали все манекены. Штыком я владел.

Поднялись. Идем. И они идут. Тоже поняли, что сейчас будет. Сходимся. Без единого выстрела. Только топот сапог и дыхание. Уже каждый наметил себе противника, с кем схватиться. Гляжу, на меня идут трое. Рукава рассучены, воротники расстегнуты. Сбоку болтаются коробки противогазов. Сзади над плечами торчат ранцы. От этого немцы кажутся выше ростом. Каски надвинуты глубоко и плотно пристегнуты ремешками под подбородками.

На меня пошел один. Он выскочил как-то так вперед и – на меня. Я обманул его движением в сторону и тут же с ходу ударил. Был у нас такой прием. Штык вошел легко, легче, чем в манекен на полигоне. Немец не ожидал моего выпада, он еще только готовился к удару. Думал, что мы остановимся и начнем примериваться друг к другу. А что тут примериваться… Выронил карабин. От моего удара ранец за его спиной подпрыгнул. Я попытался выдернуть штык, но немец не падал и держал ствол моей винтовки обеими руками. Тогда я изо всех сил рванул винтовку на себя.

Сержант тем временем выстрелил во второго. Как я его и учил – короткой очередью, в упор. Но больше стрелять он не смог. Уже сошлись. И третий, пока я возился со штыком, заскочил мне сзади. Сержант:

– Лейтенант! Сзади!

Я успел оглянуться и машинально отскочить в сторону. Его штык пролетел мимо меня. Винтовку уже не развернуть, ударил прикладом. Не знаю, попал, не попал. Тут все перемешалось. Свалка! Лязг саперных лопаток! Ревут, как кабаны. Хруст! Потом я догадался, что это кости хрустят. Того и гляди, как бы своего не пырнуть. Никого к себе стараешься не допустить. Сержант мой где-то потерялся. Винтовка со штыком только до первого удара, а дальше схватились и кромсали друг друга чем могли – саперными лопатками, касками, ножами. Но я винтовку не бросил, двигал ею активно и к себе никого не подпустил.

Вскоре разошлись. И команды вроде никто никакой не подавал, а что-то такое произошло, что расходиться стали. Они – в свою сторону, мы – в свою. Убитых никто не собирал. Ни они, ни мы. Раненых было мало.

Командир батальона в той штыковой шестерых заколол. Фамилию его я не запомнил. Помню только его внешность: высокий, повыше меня, плотный, белокурый. Похож на немца с плаката. Они своих такими рисовали. Потом, когда начали отступать, мы разошлись. Пробивались мелкими группами. Больше я своего комбата не встречал.

– Попала наша дивизия под Вязьмой… Это случилось во время первого вяземского окружения. Вот уж верно сказано: кто в окружении не побывал, тот войны не видал. Держались мы стойко. И танки их жгли, и контратаковали. Хорошо держались. Но с флангов немцы стали обходить, и генерал наш, Лебеденко[5], принял решение отходить.

Дивизия начала отход ночью, скрытно. А до ночи и часть ночи держались на прежних позициях. Держался и мой взвод. В тот день многих потеряли. Уже чувствовалось, что силы наши на исходе. И настроение упало. Какая-то безысходность и апатия овладела всеми, в том числе и командирами. Но не всеми. Да и среди рядового состава находились такие, что подбадривали других, говорили: мол, ничего, ребята, удержимся, не пропадем.

Отходила дивизия так: каждый полк оставлял заставы для прикрытия отхода основных сил. Меня, лейтенанта, назначили командиром группы прикрытия от нашего полка. В группе прикрытия остатки моего стрелкового взвода. Двенадцать бойцов с винтовками. И три расчета станковых пулеметов «Максим».

Доля наша, как мы сразу поняли, незавидная. Я видел, как смотрели на нас отходящие. Как на смертников. А некоторые отворачивались. Но приказ выполнять надо.

Мы заняли траншею. Поправили окопы. Всего нас набралось, с пулеметчиками и ездовыми, человек тридцать пять. Полнокровный взвод! Несколько подвод. На подводах запас патронов, гранат, другого имущества. Как будто все это нам могло пригодиться в скоротечном бою.

А немцы не дураки. Видать, что-то почувствовали, что впереди слишком тихо, и выслали разведку. Разведчики подползли сразу несколькими группами. Одна – прямо на нас. Мы ее встретили, гранатами забросали. А другая до траншеи добралась. Увидели, что окопы пустые, подали сигнал. Они и полезли, уже нагло – знали, что нас мало совсем. Стали окружать.

Что делать? Уже левее обходят, слышно, как команды подают. А решение принимать мне! Полк уже отошел. Потерь в моем новом взводе пока не было. Я и приказал отходить, пока тыл наш они не перехватили.

Ударили из пулеметов по флангам, длинными очередями во всю ленту. Замки из «Максимов» вытащили и пошли. Вначале перебежками, попарно, прикрывая друг друга. А потом побежали стадом. Людей в такую минуту, когда за тобой по пятам гонятся, не удержишь.

В лесу встретили комиссара дивизии Шляпникова. Я доложил ему: задачу выполнил, людей, мол, вывел, никого не потерял.

Комиссар выслушал меня и приказал прочесать участок леса, примыкающий к дороге, и всех, кого найдем, выводить в назначенное место. А уже рассвело. И весь день мы ходили и собирали вышедших из окружения. Народ в лесу попадался часто. То там группа бродит, то там. Собрали около роты. Бойцы и командиры. Прятались в лесу и не знали, что делать, куда идти? Собрал я этих людей, построил. Были среди них и старше меня по званию, капитаны и майоры, а все равно меня, лейтенанта, слушались. Комиссар осмотрел строй и сказал: так, мол, и так, пойдем на прорыв двумя группами. К тому времени немцы уже и второе, внешнее кольцо замкнули. Только вырвались, думали: ну все, отмучились… А тут опять на прорыв идти.

Первую группу комиссар поручил мне. Она состояла на две трети из моего взвода. Первая группа – группа прорыва. Мы должны были пойти первыми, прорвать брешь. Следом за нами – остальные. С ними шел комиссар Шляпников. Во второй группе собрали всех раненых и ослабевших.

Мы выступили. Ночь на исходе. Туман. Тишина. Я приказал всем двигаться тихо. Ни выстрела, ни звука. И вдруг – топот лошадей. Было такое впечатление, что нас лавой атакует кавалерия. Я испугался, хотел уже подать команду открыть огонь. А старший сержант, командир одного из отделений, и говорит мне:

– Не бойтесь, товарищ лейтенант, это не немцы. Лошади наших артиллеристов. Побросали они лошадей. Бегают теперь беспризорные и в табун сбились от страха. Им, бедным, тоже страшно на войне. Страшнее нашего.

И мы пошли дальше. Так же тихо и скрытно. Своих лошадей мы вели в поводу. Повозки побросали. Куда в лес с повозками?

Идем мы в тумане. А кони учуяли, видать, нас и отвернули в сторону, к дальней опушке понеслись. И оттуда, с опушки, по ним резанули немецкие пулеметы. Я их частый бой хорошо узнавал. Видно, они тоже испугались, что их атакует кавалерия. Мы сразу определили их пулеметы и окопы стрелков. Взяли левее и так, стороной, прошли. Трассы шли густым потоком. Так мы вдоль этого жуткого потока и шли в тумане. Он и был нашим ориентиром. Вскоре стрельба осталась позади. Вышли. А сами не знаем, куда попали.

Рассвело. Туман опал. Оказались мы на высотке, в березняке. Впереди, километрах в двух, виднелась деревушка. Я посмотрел в бинокль: в деревне немцы. Что делать? Везде они!

День пролежали в березняке. В сумерках переправились через речку. Речка не особо большая, но вода-то – холодная. А уже октябрь. Захолодало. Моста искать не стали, чтобы не набрести опять на немцев. Полезли так. Перешли по грудь в воде. Вышли на другой берег, отряхнулись, как куры, – одежду выжимать некогда! – и пошли дальше. Шли всю ночь. Утром вышли к какому-то населенному пункту. Оказалось, что это не простой населенный пункт, а районный центр. Немцев в нем еще не было. Так, думаю, значит, все же вышли.

Я зашел в крайний дом, спросил, чем бы покормить бойцов. Вторые сутки не ели. Хозяин мне подсказал, что неподалеку находится пекарня. Я взял с собой троих бойцов. Пошли. Пекарня работала. На стеллажах полно хлеба! Мы зашли и от хлебного духа прямо одурели. Подошел пожилой мужчина, представился заведующим. А по нашему виду он уже понял, кто мы такие. Мы тут были уже не первые. Выслушал он меня и сказал:

– Берите хлеб. Кроме хлеба, ничего нет. Берите столько, сколько сможете унести.

В райцентре, кроме нас, находилось много наших войск. Если бы всех собрать, то полк набрался бы. Но все – в состоянии движения. Все куда-то спешили. Все – из разных частей. Не чувствовалось, что тут есть единое командование, что командиры готовят людей к активной обороне. Бойцы, целыми ротами, шли без командиров. Вели их сержанты или старшины. А командиры шли обособленными группами.

Мы поели. Насмотрелись на эти толпы. Пошли искать своих. Надо ж кому-то доложить, что вышли. И вскоре – представьте себе! – нашли штаб своего полка! Снова нам повезло.

А комиссар Шляпников со своей группой не пробился. Когда с опушки начали бить пулеметы, они, видать, решили, что мы попали под огонь, и повернули назад. Немцы обнаружили их, погнали назад, в лес. Потом я узнал, что Шляпников на оккупированной территории организовал партизанский отряд и отважно сражался. Комиссар есть комиссар.

Пришел я в штаб. Узнаю: командир полка убит, начальник штаба убит. Командир роты связи старший лейтенант Новиков жив. Мы были знакомы. Он последним из офицеров штаба полка уходил от нас, когда мы, группа прикрытия, остались в траншее. Я обрадовался. Он тоже. И говорит:

– А мы думали, что вы все погибли. Бой у вас был. Мы слышали. Мы тоже, – говорит, – напоролись. Батю убило. Наповал. Пулей, прямо в висок, когда пошли на прорыв. Батя впереди шел, из пистолета стрелял.

А у нас ни одного человека не потеряно. И бой приняли, и среди немецких застав скитались, но никого не потеряли.

Вскоре вызывает меня новый комполка: так, мол, и так, младших командиров много выбило, назначаем вас командиром стрелковой роты. Я – что? Отвечаю: слушаюсь. Только, говорю, мой взвод при мне оставьте, бывалые ребята, я с ними в бою был. Ладно, говорит комполка. И взвод мой оставили в моей роте. Все равно весь полк, все батальоны и роты переформировывать пришлось. Многих ведь потеряли. Кто погиб, кто в плен попал, кто в лесу еще скитался, не вышел. Со сборного пункта нам присылали партии вышедших из окружения. Ими и пополняли взводы и роты.

Полк вскоре поставили в оборону. Оборонялись мы тогда километрах в восьмидесяти от Вязьмы, на реке Воре. Там, на Воре, деревушка Дурнево. Или Дурино. За эту деревню мы и дрались. То немцы у нас ее отнимут, то мы опять ворвемся и начинаем их из построек, которые еще не догорели, выбивать.

Однажды ночью в очередной раз пошли в атаку. Атаковали ту самую деревню. Накануне немцы у нас ее отбили. Встали. Идем. И тут на нас обрушился такой шквал огня, что мы, помню, бежали вперед, чтобы миновать поскорее эту полосу, и молились. И вот перебежали линию огня. Добежали до их траншеи, кинулись на них. Взяли мы ту деревню. Дурнево или Дурино. Погнали немцев дальше. За деревней меня ранило.

После госпиталя снова командовал ротой. Потом перевели в связь. Тоже все время на передке. Но уже полегче, чем в пехоте. Пехоте я всегда сочувствовал. Всегда, когда наводил со своей ротой связь, старался хоть чем-то, но облегчить их участь. Особенно командиров взводов, лейтенантов. Их ведь чаще всего выбивало. Вот подойдет свежая рота, в бой пошла. После боя одного-двух лейтенантов уже нет, на плащ-палатках к общей ямке понесли…

И в окружение больше не попадал. Бог миловал. В окружении ведь что хуже всего. Что губит. Неразбериха. Паника. Народу вроде и много, и оружие есть. А все мечутся, у всех глаза навыкат, и толку нет. Немец цепью подойдет и начинает всех полосовать. И бежит батальон или весь полк. А немцев, может, взвод всего подошел. Но с пулеметами, с минометами. С усилением. С предварительной разведкой. С налаженной связью.

Неразбериха царила и в тылу. Такая же паника, а то и похуже. Страх всюду проникал. Немец еще далеко, а его уже боялись.

Вспоминается такой случай. Это когда мы вышли из-под Вязьмы и стояли уже в райцентре, на переформировке. Вместе с нами шли артиллеристы, весь расчет 45-мм орудия. Всегда вместе держались. Командовал ими сержант, уже в годах. Они его слушались беспрекословно, по имени-отчеству звали.

Прибились они к нам возле той деревни, где мы немцев увидели. Вместе потом через реку переходили и дальше шли. Сержант спросил, можно ли его расчету вместе с нами идти? Я сказал, что можно. У них и оружие было, карабины. Чего ж, думаю, не взять, в случае чего и обороняться есть чем.

Когда вышли, сержанта того сразу забрали. И – под трибунал. Где орудие? Почему бросили? Военный трибунал рассмотрел дело и пришел к выводу, что командир расчета сержант такой-то проявил трусость, бросив на поле боя исправное орудие и оставив позицию… По приказу № 270. Вот как его претворяли в жизнь, тот приказ. А трибунал заседал тут же, в какой-то постройке. За десять минут дело рассмотрели и пришли к выводу… Меня тоже вызвали. Спросили, где, когда и при каких обстоятельствах встретились с расчетом сержанта такого-то. Я все чистосердечно доложил. Показания мои совпали с показаниями самого сержанта и артиллеристов. Те тоже стояли все бледные, ждали своей участи.

Я видел, как его расстреливали. Мы, человек десять, стояли на опушке леса. Кто-то из моего взвода сказал: давайте подождем, посмотрим, что будет, долго, мол, судить не будут… И правда, вскоре вывели, поставили к березе. Вышел офицер НКВД, вытащил из кобуры новенький ТТ и выстрелил сержанту в затылок. Тело оттащили, стали закапывать.

Вот и вышел из окружения… Вывел людей… Если бы погиб во время прорыва, домой послали бы извещение: пал смертью храбрых и какую-никакую помощь оказали. А тут…

Да потому что здесь, еще не видя живого немца в глаза, уже все дрожали. Вот теперь говорят, пишут: органы тоже выполняли, мол, свою задачу… Какую? За что расстреляли того сержанта? Я помню, как он радовался, когда вышли. Говорил: мол, весь расчет цел, даже никто не ранен, что теперь новую пушку получат и за все отомстят.

В этом смысле приказ о штрафных ротах и батальонах куда человечнее был. В штрафную роту – это все же не под березу, не пуля в затылок, а возможность хотя бы умереть по-человечески, как солдату.

Глава 2

1942

– В январе я закончил трехмесячные курсы младших лейтенантов при штабе армии и – на передовую. Учебы, как таковой, было мало. Армия наступала. Началось декабрьское московское наступление. Нас, курсы младших лейтенантов, то и дело бросали то туда, то туда. Затыкали дыры. Не все ведь шло гладко. До курсов я повоевать не успел. Дивизия отступала. Бежали днем и ночью. Все побросали. Где командиры? Где штабы? Ничего не понять. Опомнились уже под Рославлем. Командира дивизии, генерала, потеряли. То ли в плен попал, то ли где-то в деревне его оставили, раненого. Командира полка, подполковника, расстреляли – за потерю управления и утрату знамени полка. Тогда спрашивали строго. В положение не входили. Оставил позицию – отвечай. Действовал приказ № 270 от 16 августа 1941 года. Назывался он так: «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Сейчас больше говорят о другом приказе – № 227 1942 года. А вот более ранний и не менее жестокий как-то подзабыли. А все начиналось с него. Вот наш комполка под него и попал. А человек-то был хороший и командир толковый. Сорок первый год, лето, отступление на всех направлениях. Нас вывел командир роты, капитан Медников. В Финскую воевал. Хоть эта война и другой оказалась, но он все равно понимал больше нас. Собрал в отряд всех, кто рядом оказался и кто по дороге прибился, и сказал:

– Ребята, я вас выведу. Но слушать каждое слово. Дважды повторять не буду. – И похлопал по кобуре нагана.

Тогда, в сорок первом, редко кому из командиров выдавали ТТ. В основном – револьвер Нагана образца 1895 года. Хорошее оружие. Сильный бой.

И правда вывел. Особый отдел нас проверил. Все мы подписали бумаги со своими показаниями: где оторвались от основных сил полка, каким маршрутом выходили, какие населенные пункты миновали, кого из высшего командного состава полка и дивизии видели во время отхода, что видели, что слышали. Особым пунктом значился такой: сохранность личного оружия. Капитан Медников словно предчувствовал это, приказал всем взять винтовки. У кого не было, брал у убитых и брошенные у дорог и давал безоружным. Тогда вдоль дорог много оружия валялось. Даже танки брошенные. Горючее кончалось, и танк останавливался. Стояли даже не взорванные, просто брошенные экипажами.

Я свою винтовку нес от самого Рогачева.

Старший лейтенант НКВД меня, помню, спросил:

– Ты хоть стрелял?

– Нет, – говорю.

– А от кого ж ты бежал?

– От немца.

– А ты его хоть видел?

– Нет.

– Так от кого ж ты бежал?

– От немца.

Плюнул он, закурил и дальше писать принялся. Может, догадался, что я дурачком прикинулся, а может, посчитал, что действительно сильно напуганный. Страха в нас тогда было много. Страх нас и гнал. И немцев боялись, и своих приказов, где что ни пункт, то – расстрел, расстрел, расстрел…

Из особого отдела нас – в отдельную землянку. Потом – на сборный пункт. Собрали отдельную команду. Все с образованием не ниже семи классов школы. И – на курсы младших лейтенантов.

Курсантом дважды ходил в атаку. Но оба раза так и не понял, кого мы атаковали. Немцев мы, даже издали, так и не увидели. Но второй раз попали под минометный огонь и потеряли нескольких человек убитыми и ранеными.

В январе наступление наше приостановилось. Дивизии выдохлись. Начали окапываться. Вот в это время и выпустили нас из армейской школы. По кубарю в петлицы и – вперед, фронту не хватает командиров взводов.

И вот попал я в самое гиблое, самое проклятое место на всем Западном фронте – под Зайцеву гору. Это – на Варшавском шоссе, недалеко от Юхнова и Мосальска. И там я не успел повоевать. Попал в плен. Вот там, в плену, и увидел первого немца. Конвоира.

А в плен попал так.

Нас, маршевую роту, тут же бросили в бой. Какая-то бестолковая организация боя там была. Просто неразбериха. Помню, прибыли мы, комбат перед нами начал говорить: мол, поступаете в мой стрелковый батальон, который держит оборону там-то и там-то… И вдруг подъезжают легкие сани, запряженные парой сытых коней. Бока у них так и лоснились. Нас, наверное, хуже кормили, чем этих коней. Оказалось, командир полка. В папахе, в белых бурках с кантами. Комбату рукой махнул. Тот сразу замолчал, отступил в сторону. И этот подполковник дает нам приказ: выдвинуться туда-то и по сигналу «зеленая ракета» атаковать юго-восточный скат высоты. Назвал ее номер. Тогда он для нас ничего не значил, тот номер. Комбат сразу ссутулился и куда-то ушел. Бойцы мои сразу поняли, что дела наши плохи.

Зайцева гора – это гряда пологих лесистых высот. Тянется с юга на север. Ледниковые последствия. Водораздел рек. Немцы оседлали эту цепь высот, укрепили их и прочно удерживали. Теперь историки их называют артиллерийскими высотами. А мы тогда, в самом начале сорок второго, попавшие туда, называли ту гряду Зайцевой горой. Они, те артиллерийские высоты, в нашем понятии сливались в одну. Оно и понятно. Когда получаешь приказ атаковать, поднимаешься и атакуешь не гряду высот, а одну из них. Более того, бежишь на один из склонов.

Побежали и мы.

После построения нас покормили горячей кашей. Выдвинули вперед. Прошли мы по лесам и болотам несколько километров. Вел какой-то капитан из штаба полка, вроде начальник разведки. Вывел в конце концов к болоту и сказал:

– Вон туда. Дальше сами сообразите. Вас там уже ждут. – И ушел в тыл.

Подвели нас. Распределили участки между взводами. Ротный собрал нас, лейтенантов, и говорит:

– Ребята, задача непростая. Атакуем после артподготовки. Но артиллеристы основательной обработки немецких позиций не обещают. Мало у них снарядов. Так что вся надежда на наших пулеметчиков. Выделите в помощь каждому расчету еще по одному человеку.

Дальше он указал нам ориентиры. Двигаться во время атаки мы должны были строго на эти ориентиры. Наш ориентир – сгоревший танк на склоне, и дальше – угол березняка.

– Не вздумайте залечь возле танка, – предупредил меня ротный.

Фамилии я его не запомнил. Запомнил только звание – старший лейтенант. И то, что он был пензенский. Из кадровых.

Пришел я в свой взвод, пробрался по ходу сообщения к землянке. Бойцы уже ждали меня. Лица хмурые. У меня, когда я в землянку к ним заполз, наверное, выражение лица тоже было похоронное, хотя я и старался не подавать виду. Моей задачей, как взводного командира, было воодушевить личный состав на выполнение поставленной задачи, а уж потом, во вторую очередь, поднять их из траншеи и вести в атаку.

В атаке мой взвод прожил ровно 14 минут. Через 14 минут, с момента, когда взлетела зеленая ракета, и до момента, когда я понял, что рядом со мной только один живой, санинструктор роты лейтенант Кривенков.

И вот мы с ним потом, два лейтенанта, больше месяца и мытарились между жизнью и смертью.

Добежали мы только до сгоревшего танка. Это был наш легкий Т-26. Сожгли его уже давно. Броня его и заклепки покрылись рыжим налетом ржавчины. На башне и корме толстым слоем лежал снег. Снизу, подтаивая, он уже заледенел. Правая гусеница топорщилась рядом с катками каким-то уродливым, искореженным комом. Несколько пробоин в борту и башне. Пробоины небольшие, сантиметра по три в диаметре.

Танк я успел рассмотреть потому, что успел забежать дальше его шагов на десять–пятнадцать. И только тут услышал голос санинструктора:

– Пашка, нам конец!

Упал в снег. Осмотрелся. Кругом никого. Только позади, внизу, за танком кто-то копошится и стонет.

– Ты почему раненых не перевязываешь? – крикнул я Кривенкову.

Тот выглянул из воронки и сказал:

– Сейчас.

Почему он увязался за мной во время атаки? Боялся, что меня ранят? Или испугался и не знал, что ему надо делать во время боя, что его основная обязанность спасать раненых. Чудак-человек. Потом я ему несколько раз высказывал, что он тридцать раз мог избежать плена. Потащил бы в тыл раненого, а назад… Кто бы его послал под сплошную стену огня? Отсиделся бы там, в своей траншее, пока бы все не утихло.

– Однажды под Кировом (это теперь районный центр в Калужской области) чуть не попал в плен. Тогда, в сорок втором, это была Смоленская или даже Орловская область. Намечалась операция по взятию «языка». Готовили разведку боем силами роты. Ворваться в их траншею и прихватить живого немца. Пришел комбат и начал нас распекать, что трое суток не можем взять «языка». К тому времени вышел приказ, чтобы не посылать в разведку тех из бойцов и сержантов, чьи семьи находились на оккупированной территории. Боялись – уйдут домой. А у нас в роте почти все – смоленские да витебские. Несколько раз наши разведгруппы пытались перейти линию фронта, но всякий раз эти попытки заканчивались стрельбой на нейтральной полосе и новыми потерями. Пойдут десять–двенадцать, а вернутся шестеро-пятеро и двоих еще раненых в плащ-палатках тащат. Мы и пошли. За «языком». Четверо лейтенантов: Савченко, Кушнеров, Клепсков и я. Я к тому времени уже старшим лейтенантом был.

Пошли лесом.

Стоял июль 1942 года. Не думали мы тогда, что нам в тех местах еще год стоять придется. Только в августе 1943 года мы вперед пошли, к Рославлю.

Идем. Вдруг, слышим, разговор где-то совсем рядом. Немецкий. Немцы разговаривают. Смотрим, а там у них линия окопов. Передний край. А нам саперы сказали, что у них тут разрыв, окопов нет. Значит, успели выкопать. Еще бы чуть-чуть – и мы попали бы им в руки. Сами пришли. Тут у меня, правду скажу, сердце екнуло, задрожало. Мы залегли, полежали и – ползком, не поднимая голов, назад. Ох, как мы ползли! Быстро, как ящерицы. Метров сто почти без остановки. Откуда только сила бралась.

Встали потом в лощине, когда отползли на безопасное расстояние. Ноги трясутся. Страх у всех в глазах. Страх нас и спас. Потом, когда отдышались, начали друг над другом смеяться, выяснять, кто быстрее полз.

Глава 3

1943

– Окружение – это, брат ты мой, особая война. В сорок третьем я попал последний раз в окружение. Потом уже шли свободней, только вперед. И их в котлы прихватывали. А в сорок третьем еще и они нас трепали. Мы думали, что удержимся на своих позициях, а соседи, как всегда, подойдут, выручат. Но немец всерьез за нас взялся. Соседей от нас отрезал, замкнул кольцо плотно и через несколько дней нас в том кольце все же начал дожимать.

Мы пока держались. Заняли круговую оборону. Но уже понятно было, что долго так, одни, не продержимся.

Они уже поняли, что их сторона берет, что нам некуда деться, что мы голодаем уже несколько суток и боеприпасы на исходе. Начали наглеть. Прорвались, помню, атакуют, бегут прямо на нас. Вот уже на нашу минометную батарею ворвались. Пехоту, охранение наше, смяли. Я пистолет выхватил, одного повалил прямо на бруствере своего окопа.

Как я убежал оттуда, не помню. Миномет мы оставили. Прицел только оказался у меня в руках. Не помню, как снимал его, но вот унес и нигде не бросил. Снимал, видать, машинально. Огонь был такой мощный, что кругом за несколько минут были буквально выкошены кусты и небольшие деревца. Лесок наш немцы постригли, как английский газон. Кто сразу встал, побежал – того сразу наповал.

Я переждал стрельбу. Когда чуть поутихло, побежал. Вижу, впереди артиллерийская позиция. Наша пушка стреляет прямой наводкой. Снаряды летят навстречу мне, стороной. Так и жгут трассы. Куда ж она лупит, думаю? Оглянулся: по танкам. Немцы танки пустили. Серьезная атака. Бегу, а немецкие трассирующие пули обгоняют меня. Бегу и думаю: вот какая-нибудь сейчас и меня смахнет. Но добежал. Спрыгнул в окоп к артиллеристам. Но те меня в свою компанию не приняли.

– Драпай, – говорят, – дальше. Тут ты нам только мешаешь.

Тут откуда ни возьмись – наши танки. Оказывается, наши прорвались. Нам на выручку. Помню, вышла наша «тридцатьчетверка». Остановилась. Стволом повела. Шлеп! – и немецкий танк сразу загорелся. Налетели немецкие самолеты. Шустрые такие, пикирующие бомбардировщики. Они бомбили очень прицельно. Бомба упала возле нашего танка – и башня с него долой. Уцелели ли танкисты, не знаю. Но танк не загорелся.

Тут нас в лесочке том, за артиллерийской позицией, порядочно народу набралось. И минометчики, и из автобата ребята, и из обозов. Мы немного образумились. Стали своих искать. Пришел откуда-то лейтенант с пятью бойцами, стал поднимать нас в контратаку. Сказал:

– Все, кто может держать в руках оружие, в цепь. Идем на прорыв. Раненых не бросать.

Раненых поставили во вторую цепь. Пошли. Так я, минометчик, и попал в пехоту. А ничего, отбились. И к своим вышли вскоре. Раненых вынесли. Прорвались. Я так и шел: в одной руке ТТ, а в другой – прицел от миномета.

Дневник младшего лейтенанта Овсянникова

Эти записи в мои руки попали случайно. После выхода предыдущих моих книг «В донесениях не сообщалось» и «Армия, которую предали» в Вязьме, в центральной районной библиотеке, состоялась встреча с читателями. После этой встречи ко мне подошла пожилая женщина и сказала, что у нее хранится записная книжка. Принадлежала она лейтенанту Овсянникову, боевому товарищу ее отца. Она решила передать ее мне: «Вы сможете правильнее распорядиться этими записями». Передала конверт. В Тарусе я открыл его и нашел небольшого формата общую тетрадь в клеенчатых обложках и на металлических скрепках. 36 листов в клеточку.

На обратной стороне обложки синими чернилами большими печатными буквами: «ДНЕВНИК». Чуть ниже: «1943 год». И внизу, помельче: «Л-т Овсянников О.И.».

Не раз перечитывая страницы дневника лейтенанта Овсянникова, я каждый раз думал о том, что ведь это сюжет для отдельной книги, для романа. Но время романа, видимо, еще не пришло. Дневник решил опубликовать в оригинале, без сокращений.

Лейтенант Овсянников обладал несомненным литературным даром. Быть может, не оборви его жизнь пуля, мы сейчас читали бы его книги. Но в декабре 1943 года под Витебском его жизнь оборвалась, и остался только дневник, личные записи, которые в войсках было запрещено вести, но лейтенант Овсянников вел. И донес до нас тепло и трепет своей души, свои мысли и мечты, а также жестокую правду войны.

17.03.43

г. Горький

Вот я и добился своего. На этот раз на медкомиссии врачи не посмотрели на мое плоскостопие и признали меня годным. Вместе с Петей Степичевым мы в одной команде. Живем в холодной казарме. Вечером подметали плац, на котором проводятся все построения и переклички. Впервые я услышал, как звучит моя фамилия среди фамилий других бойцов. Старший лейтенант выкрикнул перед строем: «Овсянников!» – и сердце мое сжалось. Как будто не меня, а кого-то другого окликнул наш командир роты, и другой, более достойный, должен был отозваться из строя.

Дневники и любые записи, подобные этим, которые я начал, вести запрещено. Но, я надеюсь, записную книжку я сохраню. Хотя бы до отправки на передовую. Там уж точно нельзя.

Строевые занятия на плацу нисколько не утомляют меня. Ноги не устают. Устаю, конечно, но не более, чем другие.

Зубрим Боевой устав пехоты Красной армии.

Войну начинали с другим уставом. У нас – новый.

Ротный сказал: «Устав – лучший строительный материал, из которого строится вся армия, в том числе рота».

18.03.43

г. Горький

Сегодня стало ясно, что из нашей команды формируется маршевая рота. Как говорят уже побывавшие на фронте, это означает, что долго нас в тылу не продержат, а бросят прямо в бой, возможно, на пополнение какой-нибудь выбитой части, полка или батальона.

У нас в роте, теперь уже так называют все нашу команду, подобрались люди разных возрастов. Самый опытный и бывалый – Степан Сергеевич Глухов, бывший слесарь. Его мы, молодые бойцы, называем дядей Степаном. Вначале – в шутку, а потом прижилось. Он не протестует, только усмехается. Дядя Степан воевал под Москвой. Был ранен возле городка Медунь[6] Смоленской области. Находился на излечении в Калуге. Потом его отпустили домой. Он снова вернулся на завод. Какое-то время работал в своем цехе на прежней должности. А теперь его снова призвали. Он нам сказал, что, мол, если Степана Сергеевича Глухова от станка оторвали, значит, на фронте намечается что-то грандиозное. Мы и сами думаем, что фашистам готовится еще один Сталинград и мы будем направлены именно туда.

Дядя Степан дает нам советы, всячески опекает. К примеру, показывает, как правильно наматывать портянки, чтобы не стереть до мозолей ноги. Как удобнее заряжать винтовку и как закладывать в подсумок обоймы с патронами. Как держать гранату перед броском.

Все-таки здорово, что мы с Петей Степичевым вместе. Другие ребята с нашего факультета уже давно на фронте. На некоторых родители получили похоронки. Некоторые пропали без вести во время боев под Харьковом и Сталинградом. Валерка Ивакин, Игорек Булкин, Олег Березовский… Игорек – без вести. Мы как-то спросили дядю Степана, что это может означать – без вести? Он сказал: «Может, в плен попал. Может, на задержке где. В окружение попал, а там пристал к какой-нибудь молодке, на временный постой. Могло и – прямым попаданием. Тогда от человека ничего не остается, одни клочья одежды…» Объяснения дяди Степана в какой-то мере возмутили нас с Петей. Особенно о временном постое и молодке. Хотя виду мы не подали.

Хочется верить, что Игорь Булкин, лучше всех нас ориентировавшийся в эпохе Древней Руси и наизусть знавший «Слово о полку Игореве», жив. Может, ранен. Может, действительно где-то прячется, находясь на оккупированной территории, но жив и верен присяге. Такие, как Игорек, не ломаются.

19.03.43

г. Горький

Оружия не выдают. На всю роту у нас шесть учебных винтовок системы Мосина образца 1891/30 года. У нашей, с которой занимается второй взвод, такой изношенный механизм, что винтовка вся болтается и гремит. Дядя Степан, у которого шутка всегда, как он выражается, на губе, сказал, что такой только в обозе… Мы ее теперь так и называем – «обозница». Во время сборки-разборки мы рассмотрели клеймо: 1898 год. Это – дата изготовления нашей «обозницы». Она даже старше дяди Степана. Но когда она вычищена и смазана, пахнет как настоящее боевое оружие. Этот запах волнует.

К Пете приходили родственники: мама и сестра Надя. У Нади такие же серые, как и у Пети, глаза, с таким же широким разрезом. Правда, все-таки другие. Природа дарит женщине более выразительные глаза, как и вообще все черты. Иная линия, более мягкий и совершенный изгиб…

Вечером Петя делился домашними угощениями.

Маму ко мне конечно же не отпустят. Смены на заводе стали длинными. Устает. Мой уход в армию для нее – удар. Но сейчас вся страна должна бить врага. А я вполне здоровый, взрослый, знающий оружие… После извещения об отце, что он пропал без вести, мама сильно изменилась.

Паек у нас щадный, как говорит дядя Степан. Нам это объясняют тем, что нормы сокращены в связи с тем, что мы находимся в тылу. На передовой кормить будут лучше. Все время думаешь о корочке хлебца… Когда мы сказали об этом дяде Степану, тот усмехнулся и сказал: «Про девок думать меньше будете. А забудете, как у «обозницы» что называется и куда что надо вставлять».

Винтовку мы с Петей освоили еще в институте. Разбираем и собираем с закрытыми глазами. Названия узлов и деталей помним как алфавит.

Занятия.

Тревожные сообщения из-под Харькова. Некоторое время было не совсем понятно, пал Харьков или держится. Теперь сообщили однозначно: после тяжелых кровопролитных боев временно оставлен…

20.03.43

г. Горький

Стрельбы. Выдали по три патрона. Патроны выдали не в обоймах, а россыпью. Так и заряжали, по одному. Думали, что дадут другие винтовки, поновее и пристрелянные, но стрелять нашему взводу пришлось из «обозницы». Только с примкнутым штыком. Когда к стволу «обозницы» приладили штык, винтовка сразу стала значительно длиннее и тяжелее. В мишень мы с Петей все же попали. Дядя Степан не попал. Мы ему потом попеняли, а он только усмехнулся и даже не обиделся. И это в то время, когда другие, тоже отстрелявшиеся мимо, нервничали и задирались, свою неудачу списывая на непристрелянную и действительно никуда не годную «обозницу». Теперь, после стрельб, дядя Степан смотрит на нас с Петей иначе, почти уважительно.

Сводки: упорные бои под Белгородом и на Северском Донце. Это означает, что после падения Харькова враг пытается ударить на Белгород.

21.03.43

г. Горький

Учеба. Занятия. Изучение материальной части пистолета-пулемета Шпагина.

Дядя Степан сказал, что, скорее всего, на фронте нам его не дадут. Автоматов мало. Когда его ранило, в их стрелковой роте было всего четыре автомата ППШ и ППД – у командира роты и командиров взводов, сержантов. «Почему у сержантов? – спросил Петя. – Взводами командуют лейтенанты или младшие лейтенанты». – «Побило наших лейтенантов. После первой же атаки ни одного взводного в роте не осталось», – ответил дядя Степан.

Получил письмо от Нади. Быстро же она написала! Я думал, что она пошутила, но вот написала. И письмо очень хорошее. Надя учится в 10-м классе. Увлекается биологией. Мечтает посвятить этой науке всю свою последующую жизнь. Я тоже когда-то увлекался историей. Расцвет Византии, Киевская Русь, Крестовые походы, Смутное время Московского государства… А теперь кажется, что все это было не со мной, а если и со мной, то так давно, что многое я успел забыть, как забывают о незначительном в своей жизни.

Сержант Апанасенко. Воевал подо Ржевом. Тоже имеет ранение. Строгий, придирчивый. Как будто вся служба для него составляет тщательно вычищенные каблуки сапог. Теперь, когда четверо бойцов из нашего отделения получили внеочередные наряды на мытье полов за плохо вычищенные каблуки, гуталина стало не хватать. Все во время занятий стараются угодить сержанту Апанасенко. К дяде Степану сержант Апанасенко не придирается. Хотя каблуки сапог дяди Степана не отличаются чистотой и даже опрятностью. И сержант Апанасенко, и дядя Степан – фронтовики, и часто сидят вместе в курилке, о чем-то разговаривают. Дядя Степан признался, что какое-то время они воевали в одном полку. Мы посмотрели по карте: действительно, Медынь от Ржева не так уж и далеко.

Сержант Апанасенко действительно вполне мог бы командовать взводом.

На фронте затишье.

Письмо от мамы. Пишет, что у нее все хорошо. Продуктов хватает, и она даже помогает бабушке. От отца никаких вестей нет.

22.03.43

г. Горький

Учеба. Простудился на полигоне. А потом еще добавил: напился холодной воды после занятий на плацу. В санчасть не пошел. Сержант Апанасенко скажет – сачок.

23.03.43

г. Горький

Сержант Апанасенко прямо с плаца отправил меня в санчасть. Кашель. Что я буду делать со своими бронхами на фронте? Там кипяченым молоком поить не будут. Но когда я поделился своими опасениями с дядей Степаном, тот только рукой махнул: «Забудь. У солдата в окопе только одна болезнь: жрать постоянно хочется. Нет! Две! И – курить!»

24.03.43

г. Горький. Вокзал

Не думал, что все произойдет так быстро. Рота сформирована. Личный состав прошел курс обучения. Мы направляемся на фронт. Куда – неизвестно. Командиры молчат. Похоже, что и они ничего не знают.

Мы с Петей в приподнятом настроении. А дядя Степан хмурый. Сказал нам: «Чему, дураки, радуетесь?» Сразу же написал домой и еще многим своим родственникам письма. Мы попытались расспросить его о причине такого настроения, но он только рукой махнул: «Сами скоро узнаете».

Перед отправкой на вокзал выдали фляжки для воды и котелки. Сухой паек на двое суток получили уже в вагонах.

Грузились в тупиках. Заняли четыре вагона. Каждому взводу – по вагону. В отдельном – командир роты, старшина, санинструктор Боярушкин, заместитель командира роты по политической части и связисты. Там же по два человека от каждого взвода для связи. В штабной вагон погрузили ротное имущество и еще какие-то ящики. Ящики тяжелые, плоские, с удобными ручками для переноски. Похожи на багажные. Дядя Степан сказал: «Винтовки. Значит, новые дадут. Это хорошо. А может, плохо».

25.03.43

В дороге

Ночь мы простояли в тупике. Вагоны – простые, телятники. С прорезями в полу для отхожего места. С нарами в два яруса. С чугунной печкой-буржуйкой.

С вечера мы запаслись дровами и углем. За углем ходили на склад. Сразу затопили буржуйку. Жить стало веселее, когда в вагоне потеплело.

Чай в котелках. Один котелок на четверых человек.

Ночью должны были прицепить наши вагоны к одному из проходящих составов. Но часовые рассказали: паровоз пришел с соседней станции с пробитым котлом. Паровозы здесь перестаивают. Машинисты рассказали часовым, что на станцию налетели немецкие самолеты. Они уехали оттуда, когда бомбардировщики делали второй заход. Вот почему туда долго не идут составы. Видимо, там ремонтируют пути.

Утром заскрипели тормоза, лязгнули буфера – нас прицепили к составу. Состав с боевой техникой и снаряжением. Хомуты и седла для лошадей.

Лейтенант Борисов, наш командир взвода, едет вместе с нами. Он занимает нижние нары в углу. Место такое же, как и у рядовых бойцов. Он развесил по стенам таблицы, на которых изображены немецкие танки и самоходные орудия. Красными стрелками на таблицах указаны уязвимые места. Начал объяснять, как уничтожить любой из этих танков. Из его слов выходило, что недостатков и уязвимых мест у немецких танков больше, чем достоинств, что любой из них можно уничтожить противотанковой гранатой или связкой противопехотных. Дядя Степан после лекции тихо, чтобы не слышали посторонние, сказал: «Черта с два ты его гранатой достанешь. У него два пулемета. Как ты на них полезешь? – Он указал на бронетранспортер и снова сказал: – Вон он меня и уделал. У него крупнокалиберный пулемет на специальном крепеже. Из этого пулемета мне бок и прострелило».

Мы спросили лейтенанта Борисова, когда нам выдадут оружие. Он сказал, что скоро.

Сухой паек быстро исчезает. Как его сэкономишь, если все время хочется есть? До окопов еще не доехали, а уже началась окопная (определение дяди Степана) болезнь. Табак поменял на хлеб. Хорошо, что я не курю. Покуривал, даже здесь пробовал, но не понравилось.

Таблицы с танками, самоходками и бронетранспортерами лейтенант Борисов оставил на стенах. Кто курит, подходит, щупает их и разочарованно отходит опять к нарам. Бумага слишком грубая и толстая. Самокрутки свертывают из газет. Газет много.

26.03.43

В пути на фронт

Разговоры. Обо всем, что не касается главного – войны. Это слово вообще не произносится.

Станция Колокша. Едем в сторону Москвы. Значит, на Западный фронт. Судя по сводкам, там сейчас затишье. «На передовой затишья не бывает», – сказал дядя Степан.

Едем вперед медленно. Все время останавливаемся, пережидаем, кого-то пропускаем вперед. Нас уже несколько раз отцепляли и прицепляли к другим составам. Седла и хомуты давно уехали вперед, и они, должно быть, уже на фронте. «Они нужнее», – пояснил дядя Степан.

Вспоминаем с Петей наш истфак. Особенно девчат. И почему мы мало обращали на них внимание? Даже на вечеринках стремились пригласить на танец девушек другого факультета. Дядя Степан все время молчаливо слушал наш разговор, а потом изрек, как всегда с усмешкой: «В чужой деревне девки лучше». Мы засмеялись. «А вы что, не знали?» – И он привел еще одну пословицу, но она скабрезная, и я ее опускаю. Нас услышали. Последнюю цитату дядя Степан произнес громко. И в вагоне начался разговор о женщинах. «Про баб» – любимая тема. Еще с формировки. Особенно когда табак кончается. В этих разговорах я не участвую. Петя с удовольствием слушает и смеется. Меня толкает в бок и повторяет разные гадости. Как такое можно говорить о женщине?

Перед тем как уснуть, я пытался вспомнить Надю. О том, что я думаю о ней (иногда), Пете я ничего не говорю. Но о том, что она написала мне, я ему рассказал. «Хочешь, – спросил я его, – дам почитать?» – «Зачем? Она ж тебе написала. А привет ты мне передал. Спасибо». – «Но она же твоя сестра. Причем младшая». – «Ну и что? Она уже взрослая».

Мы уже спали, когда кто-то из третьего отделения закричал во сне: «Подкалиберный! Подкалиберный давай!» Голос жуткий, как перед концом…

У нас во взводе несколько бойцов, которые попали в пехоту из артиллерии, причем из противотанковой артиллерии. Когда лейтенант Борисов читал лекцию о немецких танках, они молча слушали, а потом, ничего не говоря, пошли к двери курить. Дверь заперта снаружи. Но ее можно немного оттолкнуть, чтобы получилась небольшая щель. Возле нее-то и курят бойцы.

27.03.43

Станция Ундол

Проснулись в тупике. Опять отцеплены. Опять никому не нужны. Зато принесли со станции котел с горячей кашей и термос с чаем.

У дяди Степана хорошее настроение.

Я подошел к одному из артиллеристов, спросил, что такое подкалиберный снаряд. Он даже кашу прекратил есть. Потом посмотрел мне в глаза и сказал: «Это, парень, самый лучший снаряд. Ясно?» И я кивнул ему. Фамилия артиллериста Прошкин. Ему 25 лет. Он ли кричал ночью, или кто-то из его товарищей? Тот голос был другой, жуткий, неузнаваемый. Как будто не сам человек кричал, а кто-то другой, изнутри…

У командира взвода красивая офицерская форма. Эмалевые кубари. Он чувствует себя на две головы выше нас. Но все же старается сдерживаться. Сказывается природная воспитанность. Военное училище окончил в Тамбове. На фронте еще не был. Все время чистит свой новенький ТТ.

Перед отправкой мы пристегнули к шинелям и на гимнастерки погоны. Спороли петлицы старого образца. Лейтенант щеголяет в петлицах. Замполит тоже в старой форме. Он и называет себя «комиссаром». У него на боку кобура с револьвером системы Нагана. Замполит уже пожилой, ему под сорок. Работал инструктором в горкоме.

Вечером выдали винтовки. Винтовки оказались совершенно новыми. В тяжелой смазке.

28.03.43

Станция Ундол

Весь день занимались чисткой оружия. На взвод выдали также пулемет системы Дегтярева. Его получил Прошкин. Он хорошо знаком с пулеметом. Когда начал разбирать его и называть каждую деталь, мы это сразу поняли. Дали и один автомат ППД. Его забрал взводный. На каждую винтовку имеется огневая карточка. Оружие пристреляно. Моя, судя по карточке, задирает немного вверх и вправо. Значит, надо делать соответствующую поправку. У Пети все попадания – ниже «яблочка». Командир взвода тут же переписал номера винтовок, и мы расписались в ведомости. После получения оружия выдали подсумки, но без патронов.

Тренировались примыкать штыки. Со штыком винтовка намного длиннее.

Новые винтовки, как мне показалось, все же чуть меньше и легче нашей «обозницы», которая осталась в Горьком, в казарме.

Ночью винтовки стоят в «козлах». Поотделенно. От них пахнет по-особому. Запах этот возбуждает. Невозможно уснуть. Хочется встать, взять свою винтовку и положить рядом с собой.

Занимались читкой Боевого устава пехоты Красной армии. Устав читал сержант Апанасенко. Читал плохо, запинаясь. Краснел. У него даже хохлацкий акцент усилился. Штудировали раздел «Основы успеха пехоты в бою» и «Специальные обязанности бойца». Многое я уже выучил наизусть: «Наблюдатель должен обращать внимание и докладывать ближайшему командиру о всех признаках, указывающих на присутствие противника». Это из раздела «Наблюдатель». Устав – книжка интересная. В какой-то мере не хуже пособия по истории.

Когда сержант читал этот абзац, лейтенант Борисов вдруг сказал, указав на меня пальцем: «Боец Овсянников, кто ваш ближайший командир?» – «Сержант Апанасенко, товарищ лейтенант! – тут же выпалил я и, через небольшую паузу, добавил: – В бою ближайшим командиром может быть также любой из сержантов взвода, а также командир взвода. О присутствии противника, если рядом нет никого из командиров, следует доложить также пулеметчику и находящимся рядом бойцам, чтобы они передали по цепи дальше, командиру». – «Вот, товарищи бойцы! – поднял палец лейтенант Борисов. – Знать устав надо. Это – основа. Но в бою нужно еще и думать. Молодец, боец Овсянников!»

Командир взвода меня похвалил. И я этим гордился до самого вечера. Потому что вечером получил замечание за плохо подшитый подворотничок.

29.03.43

Дорога

У лейтенанта Борисова плохое настроение. Ему приказали привести в соответствие свою форму одежды.

Погоны он подшил еще два дня назад, когда стояли в тупике, а петлицы спарывать не желает. Оно и понятно, они у него новенькие. Погоны тоже красивые. С красной полосой и двумя звездочками. Но погоны со звездами и петлицы с кубарями одновременно носить нельзя. Лейтенант Борисов в нарушение устава носил их двое суток. Дядя Степан, глядя на него, посмеивался, но ничего говорить по этому поводу не осмеливался.

Снова чтение устава.

На станциях иногда продают вареную картошку и даже семечки. Но у нас нет денег. А обменять на еду что-то из одежды или снаряжения… За это можно попасть под трибунал. Так что приходится довольствоваться тем, что положено по норме.

Поезд идет быстро. Остановки короткие. Прицепили к какому-то транзитному.

В щель видели следы бомбежки: развороченные взрывами станционные постройки, поднятые на дыбы вагоны и торчащие вверх рельсы. Вагоны еще дымились. Одни остовы… «Зениток, как всегда, не видать», – хмуро подытожил дядя Степан.

В оружии он разбирается хорошо. Нам сказал: «В бою берегите прицельную планку. И затвор. Открытым, раззявленным его не оставляйте! – Посмотрел на нас с Петей и добавил: – Но главное беречь головы. Хотя в уставе этого не написано».

30.03.43

В дороге

Разгрузились ночью на станции Войнова Гора. Наши вагоны отцепили и затолкали в тупик. Морозец. Лед на дорогах.

В Москву мы не попали. Все об этом сожалели. Я тоже. Никогда не был в Москве. Хотел поступать в московский институт, но мама сказала: куда, мол, тебе в Москву…

Дальше – пешим маршем. С полной выкладкой.

Прошли километров двадцать. Некоторые стерли ноги. Мы с Петей шли не останавливаясь. Дядя Степан, перед тем как выступить, проверил, как мы намотали портянки. Теперь мы знаем, что значит правильно подмотать портянку.

Прошли несколько деревень. Люди выносят еду, суют в руки. Мне досталось три картофелины в мундире и краюха хлеба. Ели на ходу. Лейтенант Борисов тоже ел вареный картофель. Петлицы он спорол.

Днем пригревает. Но вокруг еще лежат снега. Даже в поле мало проталин. Дядя Степан ворчит: «Эх, ребята, попадем на передовую в самую слякоть. Через неделю все окопы зальет талой водой».

Вечером – привал. Ноги гудят. Хочется полежать, вытянуться. Но, как только касаешься затылком какой-либо опоры, тут же, мгновенно, засыпаешь.

С нами идет полевая кухня. Выдали кашу. Каша «с усилением», как выразился командир роты. Где-то в дороге нам на роту выдали из колхозного склада несколько бараньих туш. «Усиление» в котелках мы почувствовали сразу. Порядочные кусочки мяса, которое раньше мы не видели.

После обеда снова выступили на северо-запад. Шли по шоссе. Иногда нас обгоняли машины. Однажды прошла колонна грузовиков. Высокие горбатые кузова были закрыты брезентом. «Катюши» пошли. К фронту», – заговорили в колонне, глядя на установки.

На ночлег остановились в деревне. Когда мы вошли в деревню, сразу собрались местные жители. Ротный поговорил с председателем местного колхоза. И нас сразу расхватали и повели по дворам. Наше отделение почти в полном составе оказалось в доме Анны Александровны Слепцовой. У Анны Александровны трое детей. Старшему четырнадцать. Муж на фронте. Недавно прислал письмо, что жив и здоров, бьет ненавистного врага. Я сразу подумал об отце.

Мы обмылись с дороги. Анна Александровна нагрела в печи воды. Дядя Степан спросил хозяйку: «Давно без мужика?» – «Год уже», – ответила она. «Вижу», – нахмурился дядя Степан и позвал нас во двор. Там лежал порядочный воз березовых хлыстов. Мы тут же отыскали в сенях пилу, топоры и принялись пилить-колоть-складывать. Хоть какую-то пользу в уплату за борщ и предоставленный нам кров мы принесли этому дому и семье Анны Александровны Слепцовой.

Зашел лейтенант Борисов, посмотрел, чем мы заняты, и, ничего не сказав, ушел. Он с первым отделением расположился в доме напротив. Там живут учителя.

12.04.43

Сухиничи

Вторую неделю нас держат в тылу. Это называют вторым эшелоном. Звучит солидно. Но на самом деле ничего хорошего. Только кормить стали значительно лучше. Но не на кормежку же мы прибыли на фронт.

Написал письма маме и Наде.

Кроме устава, нет никаких книжек. Петя принес «Героя нашего времени» Лермонтова. Сразу записались на очередь человек десять. На титульном листе штамп местной библиотеки. Переплет разбух и покоробился. Книга побывала под дождем или под снегом. В Сухиничах были немцы. Передовая отсюда недалеко. Ночами особенно отчетливо слышны удары тяжелых снарядов.

Концерт школьников. Дети голодные.

13.04.43

В первом эшелоне

То, о чем много думаешь и что в своих представлениях рисуешь всевозможными красками и фантазиями, происходит, как правило, неожиданно и совсем не так, как представлялось.

Ночью нас подняли по тревоге и направили взводными колоннами на юго-запад от Сухиничей. Шли ускоренным маршем. Лейтенант Борисов все время торопил нас. Я несколько раз пытался спросить дядю Степана, куда мы идем. Но он молчал.

На рассвете подошли к передовой. В лесу, у дороги, нас встретил офицер. Мы уже опаздывали. Батальон, который стоял здесь до нас, надо было сменить затемно. По ходу сообщения пошли вперед. Окопы с частично отрытыми траншеями проходят по опушке леса. Лес весь вырублен. Видны завалы. Особенно где падали тяжелые бомбы. Мы сменили стрелковый взвод. Они уходили молча. Только лейтенант Борисов переговорил с командиром взвода. Командиром взвода оказался пожилой сержант. Он смотрел на нас хмуро. Перед уходом они собрались возле землянки. Усталые и оборванные, мало похожие на солдат. Разговаривали мало. Больше матерились. Их было всего 12 человек. Лейтенант Борисов спросил сержанта:

– И это весь взвод?

– Да, – ответил тот. – Во втором взводе еще меньше.

Вскоре они ушли. Уже светало.

Немцы до утра вели огонь из дежурных пулеметов. Один из них расположен напротив нашего взвода. Но огонь ведет куда-то левее, по окопам соседнего взвода.

Лейтенант Борисов приказал не высовываться и вообще вести себя тихо, как будто никакой смены не произошло. Принесли термосы с кашей.

Сидим в окопах не высовываясь. По очереди углубляем траншею. Выкидываем землю за бруствер. Кругом нечистоты. Разбросаны кровавые бинты, по которым ползают мухи. Не такой я себе представлял передовую.

Сержант Апанасенко подсказывает, что делать в первую очередь. Он один, похоже, не унывает. Надо привыкнуть. Об этом мне сказал и сержант Апанасенко.

14.04.43

д. Соболевка

Все произошло быстро и до нелепого просто. Утром пришел офицер из штаба полка, передал приказ о том, что батальон наступает на высоту и деревню, расположенную на той высоте и по ее юго-восточному склону. Нам та деревня была хорошо видна. Часть домов уцелела, но в основном торчали лишь печные трубы. Два ряда печных труб среди обгоревших ракит. Офицер вместе с командиром батальона, капитаном и нашим ротным прошли по траншее. Наша рота оказалась в центре наступления. Начали готовиться. Артподготовка была такой: около двадцати снарядов по фронту наступления нашей роты. Когда она закончилась, дядя Степан сказал:

– Нам, ребята, хана. Держитесь рядом, чтобы могли помочь друг другу, если кого-то ранит.

Артподготовка закончилась. Передали по цепи команду: «В атаку!» Я заранее прикрепил на ствол штык и сразу же выскочил из окопа. Перед атакой мы поправили лопатами специальные углубления в стенке траншеи. Они были уже сделаны до нас, но обвалились. Запомнил только, как ступил на этот приступок и выскочил в поле. Потом бежал вперед. Никакой цепи у нас не получилось. Бежали толпами и кричали. Я пробежал шагов двадцать и почувствовал, что меня сильно ударило по правому бедру, так что я упал и даже выронил винтовку. Боли не чувствовал. Но удар был сильным. Как будто наступил на палку, и меня ударило другим концом.

Рядом со мной лежит на соломе дядя Степан. Он рассказал все, как было. Его ранило легче, в руку, кость не задета. У меня вроде задета кость, но без перелома, по касательной. Повезло. Пулю вытащили. Рана ноет. У дяди Степана хорошее настроение. Говорит, что легко отделались. Ходит по сараю, где мы лежим, балагурит с санитарками и ухаживает за мной.

Самое большое несчастье – убит Петя. Он бежал рядом, немного отставал. Я всегда чувствовал, что он рядом. Так было не страшно. Убит командир взвода лейтенант Борисов. Убиты сержант Апанасенко и пулеметчик Прошкин.

Меня вытащили на плащ-палатке санитары. Дядя Степан дополз до своей траншеи сам.

За тесовой стеной слышится крик петухов и разговор женщин, которые служат при госпитале.

Двое в нашей палате, если сарай для хранения сена можно назвать палатой, умерли. Их погрузили на тележку и куда-то повезли. Дядя Степан сказал, что в саду отрыта яма и туда опускают умерших. Запахи. От запахов, которыми наполнен сарай, можно сойти с ума. Раненые стонут и бредят. Некоторые лежат уже больше недели, и их никуда не отправляют.

18.04.43

г. Калуга

Мне повезло. Отправили в тыловой госпиталь. Сделали операцию. Уже чувствую себя лучше. Чистая светлая палата. Хороший уход.

Написал письма маме и Наде. Петю убитым я не видел. Наде все написал со слов дяди Степана. Дядю Степана оставили в медсанбате. Вряд ли мы теперь с ним встретимся. Жаль. Как воспримет мое письмо Надя?

17.05.43

г. Калуга

Рана зажила. Меня выписали из госпиталя. Уже не хромаю. Только иногда, когда нагрузка на мышцу, чувствую какое-то натяжение. Спасибо врачам и медсестрам.

Вместо фронта меня направляют на армейские курсы младших лейтенантов.

Получил от мамы и от Нади по два письма. Надя просит сообщить подробности, в том числе где Петя похоронен. Обещал узнать. Как это узнаешь? Попытался выяснить через лечащего врача. Он обещал помочь. Но меня уже отправляют в другой город.

18.05.43

пос. Лесхоз

Курсы младших лейтенантов находятся в небольшом поселке. Рядом железная дорога. Мы занимаем помещение какого-то цеха. Возможно, льнозавода.

Кормят неплохо, но все же хуже, чем на передовой.

Из фронтовиков в нашем взводе девять человек. После госпиталя только я и сержант Маклаков. Он старше меня на три года и пользуется во взводе таким же уважением, как и командир взвода лейтенант Горохов. Мы с Маклаковым сразу подружились.

21.05.43

пос. Лесхоз

Поселок и прилегающая к нему местность находилась под оккупацией всего три или четыре месяца. Где-то здесь воевал дядя Степан. Потому что Медынь недалеко, в соседнем районе. Туда раз в неделю ходит машина за продовольствием и пиломатериалами. Поселок называется Лесхоз, а ни одной лесопилки не осталось. Все демонтировали и вывезли, отступая, немцы.

Ходим в наряд. Шесть постов, в том числе железнодорожная станция с двумя пакгаузами и железнодорожный мост в километре от поселка.

Занятия с утра до вечера. В том числе строевая подготовка. Полигон тут же, за поселком. К нему примыкает территория лесопилки. Иногда командир роты загоняет наши цепи туда, и мы скачем по обгорелым сараям, как зайцы.

На фронте затишье.

Володя Маклаков воюет с мая прошлого года. Исполняет обязанности командира взвода. Говорит, что пережил на фронте четверых лейтенантов.

– Взводные долго не воюют, – сказал он как-то между прочим, и мне это больно резануло по сердцу.

Вспомнился лейтенант Борисов. Атака была организована плохо. Теперь, изучая тактику стрелкового боя в составе отделения, взвода, роты, батальона, я прекрасно это понимаю. Средства усиления и поддержки должны быть достаточными для того, чтобы пехота шла не на пулеметы, а на подавленные огневые точки противника. Тогда значительно меньше потерь и лучше результат наступления.

Где похоронен Петя? Побывать бы на его могиле. Я сказал об этом Володе Маклакову. Он внимательно меня выслушал и сказал:

– Забудь.

Почему он это сказал? Душевная черствость? Или что-то имел в виду свое?

Дядя Степан рассказывал, что рота попала под минометный огонь, и самые большие потери понесла от осколков мин. Я этого не помню. Видимо, был ранен до минометного обстрела. Из бедра вытащили пулю. Я ее храню. Хотя зачем она мне? На войне нельзя отягощать себя лишними вещами. Так говорил дядя Степан. Солдат должен иметь самое необходимое. Хотя пуля, извлеченная из твоего тела, со следами деформации, не вещь. Да и места много не занимает. Ношу ее как талисман.

Самое обидное, что я даже не увидел врага, когда бежал через поле к деревне. Видел только вспышки и дымки выстрелов.

22.05.43

пос. Лесхоз

Занятия с утра до ночи. Ноги гудом гудят. Володя Маклаков говорит:

– Наслаждайтесь тем, что спите не в окопах.

Говорит он мало. Во время оккупации погибла вся его семья: родители, две сестры и брат, а над невестой надругались полицейские из местных. Призывался он из Можайского района. Там жила его семья.

Стреляли из пистолета ТТ. Тульский Токарева – отличное оружие для ближнего боя. Я сразу полюбил его. Хотя отстрелялся неважно. Нужна тренировка. Но патронов дают мало. Все отправляется на фронт.

23.05.43

В дороге

Нас переводят. Куда, пока неизвестно. Едем на полуторках в сторону фронта.

Летний лагерь в лесу. Раздали оружие. Кое-кому достались автоматы ППШ. Мы их изучали основательно. Несколько раз успели побывать на стрельбах. Но в основном выдали винтовки системы Мосина.

24.05.43

Лесной лагерь

Обживаемся на новом месте. Прибыла полевая кухня.

Огромные землянки. В землю врыты срубы десять на четыре. Расположены они в ряд. Можно разместить целый полк. Землянки пустые. Говорят, строили их немцы и здесь был склад.

Занятия продолжаются. Но офицеры поговаривают о том, что курсы могут в любой момент бросить на передовую. Фронт от нашего леса проходит в 10–12 километрах по реке Жиздре.

25.05.43

Лесной лагерь

Занятия проходят непосредственно на местности. Используем систему окопов и траншей, оставленную здесь нашими войсками и противником. Много неразорвавшихся снарядов и мин. Разминирование.

Учат нас основательно, хотя и по ускоренной программе. Все надо успеть. Некогда написать письмо. От Нади писем нет.

26.05.43

Лесной лагерь

Сегодня во время полевых занятий по тактике подорвался на мине курсант Степаночкин. Начал малой пехотной лопатой поправлять обвалившийся окоп, который достался ему, и ударил лезвием по стабилизатору неразорвавшейся мины. Она сработала. Ему оторвало руку и выбило правый глаз. Увезли на машине в госпиталь.

Стрельбы. Изучаем разные виды и типы стрелкового оружия, в том числе и трофейное немецкое, чешское, французское.

27.05.43

Лесной лагерь

Стреляли из противотанкового ружья системы Дегтярева образца 1941 года. На передовой я такого ружья не видел. Калибр 15,5 мм. С расстояния 300 метров пробивает броню толщиной 40 миллиметров. Мощное оружие пехоты для уничтожения бронетехники противника. Сильная отдача во время выстрела по причине большого порохового заряда. Вес пули 63 грамма.

Говорят, взводы, которыми нам предстоит командовать, будут укомплектованы и вооружены по новому штату.

Драка между курсантами во втором взводе.

Взводы у нас четырехсоставные, не такие, как на фронте. И в роте тоже четыре взвода.

28.05.43

Передовая

Ночью нас подняли по тревоге, погрузили на полуторки и повезли в неизвестном направлении. Перед отправкой выдали полный боекомплект, в том числе и гранаты РГ-42. Так что утром мы сидели в окопах. Все похоже на мою первую атаку. Но на этот раз артподготовки не было вообще. Зато вместе с нами продвигалась батарея короткоствольных 76-мм гаубиц. Мы помогали артиллеристам тащить их через рытвины и траншеи.

Мы атаковали небольшую деревню на границе поля и леса. Гарнизон деревни был небольшой, около двух взводов пехоты и минометная батарея. Как только немецкие минометчики открыли огонь, артиллеристы засекли их местонахождение и тут же разделали их серией осколочных и фугасных снарядов. Впервые я видел, как действуют расчеты артиллеристов.

Мы окружили немцев в овраге за деревней и добивали их гранатами и стрелковым оружием.

Я стрелял, толком не видя цели, на какие-то копошащиеся внизу, в песчаном карьере, тени. И все так стреляли. Оттуда тоже отвечали. Но вскоре затихли.

У нас трое убиты и 12 человек ранены. Убит Игорь Седаков из Тулы, с которым я вместе ходил на третий пост на охрану железнодорожного моста, когда мы стояли в поселке Лесхоз. Я его видел – осколком снесло лобовую часть и половину лица. Он умер мгновенно.

Немцев мы вытащили из оврага и собрали вокруг деревни. Всего насчитали 26 человек. Остальные ушли в лес. Преследовать их не стали. Раненых и пленных не оказалось. Через час разведчики из стрелкового батальона, который держит здесь оборону, привели из лесу троих пленных. Они производили другое впечатление, чем убитые. Смотрели дерзко, озлобленно.

Я видел, как в овраге Володя Маклаков заколол штыком раненного в ногу немца. Немец лежал на боку и молча смотрел на подошедшего Маклакова. Володя оглянулся по сторонам и, видя, что рядом только я, быстро прищелкнул к винтовке штык и всадил его в грудь немцу. Я бы этого сделать не смог. Маклаков вытащил штык, вытер его о шинель немца, посмотрел на меня и ничего не сказал. Я понял, для чего ему это понадобилось. Он мстил. Потом, после боя, когда мы ехали назад, в лесной лагерь, я спросил его:

– Тебе стало легче?

– Нет, – коротко ответил он.

Больше мы с ним об этом не разговаривали.

У немца, заколотого Маклаковым, были знаки различия обер-ефрейтора или ефрейтора.

После боя у нас появились трофеи. Только мы с Володей Маклаковым не успели ничего взять себе на память. Как-то не сообразили. Быстро все произошло.

Не знаю, поразила ли кого-то хотя бы одна из моих двадцати семи пуль. Я израсходовал почти весь боекомплект. В том числе и гранату. Мне пришлось бросить две гранаты. Одну во время боя сунул мне в руки курсант Шепель. Он, как мне показалось, побоялся сам бросить ее. Хорошо хоть не бросил под ноги. Потому что во втором взводе именно так получили ранения разной степени тяжести трое курсантов. Один из них выдернул чеку и уронил гранату под ноги.

29.05.43

Лесной лагерь

Разбор полетов. Кроме того что весь курс обсуждает события вчерашнего дня, преподаватели подробно разобрали действия нашей роты во время атаки. Были выявлены все ошибки и просчеты. Притом что атака прошла успешно. Из штаба дивизии прибыл офицер и перед строем курсов зачитал благодарность командира дивизии.

Подошел Шепель и попросил, чтобы я никому не говорил, что гранату бросал не он. Оказывается, командир взвода опрашивал некоторых курсантов о том, как и при каких обстоятельствах они использовали свои ручные гранаты. У меня никто ничего не спрашивал. Шепель сказал, что гранату он бросил в овраг, когда немцы еще отстреливались. Так оно и было. Кроме одного. Гранату бросал не он. Я ему ничего не ответил. Наверное, я не должен осуждать его за малодушие. Это был для него первый бой. Для Пети Степичева первый бой стал последним. Для лейтенанта Борисова тоже. А Шепель все время во время боя шел за мной. Я сразу не придал этому значения. Да ну его к черту, этого Шепеля…

7.06.43

Лесной лагерь – город К.

Мы снова переезжаем. На этот раз в небольшой районный городок. Он, к счастью, не особенно пострадал во время оккупации и боев. Немцы его оставили без боя.

8.06.43

Город К.

Обустраиваемся на новом месте. Казарма, классы, полигон. Теперь у нас есть даже столовая.

Прибывает новый курс. В основном с фронта и из госпиталей. Есть пожилые, лет по тридцать, солдаты и сержанты. Некоторые с наградами. Встретил младшего сержанта из нашего батальона. Спросил о Степане Сергеевиче Глухове. Оказывается, он его знает! Сказал:

– Жив, бегает ваш слесарь. В артмастерских служит.

Вот и нашел себе дядя Степан должность по своей основной специальности. Может, оно и правильно. Как починить и пристрелять винтовку, он знает лучше других. Да и орудие отремонтировать и в строй вернуть, должно быть, сможет. Где еще такого специалиста возьмешь на фронте? Тут же не отдел кадров Горьковского автозавода. Глядишь, еще и свидимся.

Из вновь прибывающих формируют вторую роту.

Стрельбы. Занятия на полигоне. Оборона и наступление в составе стрелкового взвода.

9.06.43

Городок К.

Увольнение в город. Как здорово это звучит – увольнение в город!

Правда, город так себе. Скорее заштатный городок. Да еще немного потрепанный войной. Но девушки здесь есть. И очень даже красивые. Но увольнение дают всего на пять-шесть часов, так что познакомиться практически некогда. Обычно сразу бежим на местный базарчик, чтобы купить чего-нибудь поесть. Пока поешь, времени уже почти нет. Так, походишь по улицам от нечего делать…

Зашел в городскую библиотеку. Удивительно, что она работала! Взял первый попавшийся том Тургенева. Выбирать уже не было времени – увольнительная заканчивалась. Уже за КПП открыл – «Ася», «Первая любовь», «Поездка в Полесье», «Вешние воды»… Никогда не думал, что буду перечитывать эти произведения на войне. Тургенев – любимый мой писатель. В нем много души.

В казарме первый, кого я встретил, был Шепель. Увидел книгу и тут же попросил почитать. Я сказал:

– Нет.

Гранату бросить у него ни характера, ни смелости не хватило. А сказать взводному, что он бросил гранату, на это у него хватило и смелости, и отваги.

10.06.43

Город К.

За городом монастырь. Несколько церквей. Кладбище. На могильных плитах фамилии, которые когда-то составляли честь нашей отечественной истории.

Сегодня ездили в монастырь за мебелью. Монастырь разграблен, но в нем все еще что-то есть, что можно использовать даже нам, солдатам.

Я вошел в опустошенный собор. Всюду валялись остатки и обломки утвари. Пахло тленом и чем-то тоскливым, чем пахнет брошенное жилье. И мне вдруг представилось, что здесь побывали орды Батыя, истребили всех, разграбили ценности и унеслись в свои степи…

Теперь я солдат. И то, что историк, вспоминаю все реже. Потому что это не помогает мне осваивать то главное, что я должен теперь осваивать изо дня в день, чтобы стать хорошим офицером.

Часть курса, как мы узнали, возможно, будет направлена в политотделы полков и дивизий нашей армии. Но мне хочется получить взвод и драться с врагом непосредственно на передовой, в окопах. То же самое сказал и Володя Маклаков. Он считает дни, когда нас выпустят и направят на фронт.

Читаю Тургенева. Мир, которого уже нет. Но, с другой стороны, этот мир человек может выстроить в своей душе. Каждый человек. Даже среди войны. Идеально – это так. Но на практике… Быт казармы груб и правилен в своей аскетической простоте. Именно он делает из нас офицеров.

11.06.43

Город К.

Стоит жара. И наши гимнастерки к вечеру на плечах белы от выступившей соли.

Мама в последнем письме написала, что от отца нет никаких вестей.

Стрельбы. Экзамены я должен сдать на отлично. Володя Маклаков, глядя на мое рвение в учебе, сказал, что незачем ж… рвать, все равно больше одной звездочки на погон не кинут. А сам отстрелялся лучше всех во взводе. Я и в институте старался учиться хорошо.

ППШ – отличное оружие.

12.06.43

Город К.

Откуда-то из лесу трактор приволок подбитый, выгоревший изнутри, ржавый танк. Кажется, чешского производства. Очень похож на наш отечественный легкий танк. Забрасываем его гранатами. Противотанковые не выдают. РПГ-40 и новую РПГ-43 только изучаем.

На фронте затишье.

Концерт художественной самодеятельности в местном городском клубе.

Мальчик-инвалид. Нет руки. Ампутирована выше локтя. Каждое утро приходит к нашему КПП и просит поесть. Его в нашу столовую водил дежурный по КПП. Приказал начальник курсов майор Ланьшин. Очень привязался к Володе Маклакову.

13.06.43

Город К.

Каждый день одно и то же. Учеба, полигон. Стрельбы редко. Когда стреляем из винтовки, выдают по одной обойме на курсанта. Большинство стреляют хорошо.

Володя Маклаков взял почитать мою книгу. Прочитал несколько страниц и отдал мне книгу назад. Сказал:

– Не могу. Сразу сестры перед глазами встают. Я вначале должен за них отомстить. А потом буду такие книги читать.

Большинство из нас рассуждают так же.

Думаю об отце. За маму я как-то спокоен.

Надя прислала письмо и фотографию. Она все же очень красивая девушка.

14.06.43

Город К.

Отрабатывали приемы действия танкового десанта.

Снайпер в составе стрелкового взвода.

Наблюдатель в составе стрелкового взвода.

Боевой устав пехоты Красной армии. Часть первая. Кажется, скоро я буду знать наизусть эту книжечку.

Наблюдали воздушный бой над полигоном и лесом. Два наших ЛАГГа атаковали «Хейнкеля». Немецкий бомбардировщик какое-то время отстреливался, пытался держать истребителей на расстоянии, но вскоре пропустил атаку одного из наших истребителей, загорелся и рухнул вниз. Весь город теперь только об этом и говорит. Говорят, одного из членов экипажа немецкого бомбардировщика успели вытащить из самолета живым.

15.06.43

Город К.

Некоторые из курсантов с нетерпением ждут увольнительной для того, чтобы навестить своих подруг в одном из общежитий. Совсем недавно здесь неподалеку находился аэродром. Строили его немцы. Потом, когда эту местность освободили, на аэродроме базировался смешанный полк французских и наших летчиков-истребителей. Девушки работали в летной столовой официантками, посудомойками и уборщицами. Многие имели кавалеров, в том числе и из числа французов. Полк перебазировался на другой аэродром. Кое-кто из девушек, работниц столовой, уехал с ним. Но большинство осталось в городе. Теперь к ним ходят на свидания наши курсанты. Обязательно берут с собой что-нибудь из съестного. Говорят, что среди девушек есть очень доступные. К ним установлена очередь. Очередью ведает Шепель. К нему приходят записываться. В один из дней между ним и Володей Маклаковым произошла драка. Теперь, после драки, Шепель ведет свою «постовую ведомость» тихой сапой. Раньше он это делал демонстративно, с циничными репликами. А теперь, после трепки, которую ему задал сержант Маклаков, притих.

Есть такой тип людей, которым хочется испоганить все, влезть грязными руками всюду, а потом еще публично резонерствовать и поучать.

Володя Маклаков сказал:

– Такие, как Шепель, тоже нужны. Но они не должны руководить нами. Пусть знает свое место.

Да, но через месяц и Шепель получит офицерские погоны. Хорошо, что я не дал ему свою книгу. Такие, как Шепель, очень хорошо приспосабливаются к любой ситуации, в том числе и к обстоятельствам войны.

16.06.43

Город К.

Начальник курсов майор Ланьшин сказал, что скоро нам выдадут новую форму. Офицерскую. Полный комплект, включая шинель и яловые сапоги.

Штаб нашей армии находится недалеко от города в большом селе на перекрестье шоссейной и железной дорог. Там есть военторг. И некоторые из курсантов уже каким-то образом приобрели себе новенькие офицерские погоны с одним просветом. Стоит подождать, успешно сдать экзамены, и погоны выдаст старшина Еременко.

Пока все носят то, в чем прибыли из подразделений и госпиталей. Одежда у многих так себе. Правда, старшина кое-кому заменил истлевшие гимнастерки и разбитые сапоги. Я слышал, как однажды, когда мы занимались на бетонной площадке плаца, старшина окликнул нашего командира взвода и сказал ему с укоризной:

– Эх, товарищ лейтенант, и не жалко ж вам государственного имущества. А оно, между прочим, еще и победе над врагом может очень даже послужить.

Старшина Еременко намекал на наши сапоги, которые мы добивали на плацу больше, чем на полигоне.

Были на месте падения «Хейнкеля». Довольно крупная воронка. Взорвались боеприпасы. Летел на бомбежку. Вовремя его завалили наши ЛАГГи. Торчит из земли один обгоревший и какой-то обглоданный остов. Местные жители сорвали с него все, что можно сорвать.

17.06.43

Город К.

Володя Маклаков получил письмо от своей невесты. За все время – первое письмо. Настроение его вроде бы улучшилось. Когда мы остались одни, он вытащил треугольник из нагрудного кармана и сказал:

– Если хочешь, прочитай.

Я отказался, сказав ему, что письмо – это откровение для одного человека, и только для одного – для него. Тогда он мне сказал, что ему нужен совет, как ему дальше вести себя. Как относиться к ней. Я сказал, что если она человек чистый, то чужая грязь к ней не пристанет.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Ты хорошо сказал. Я об этом тоже думал. Но я мог ошибаться.

– Ты любишь ее? – спросил я.

– Кажется, люблю. Да, очень люблю. – Он улыбнулся.

Мы должны воевать хорошо. Ради тех, кто нас ждет.

18.06.43

Город К.

Военная наука – интересный предмет. У нее богатейшая история. Цезарь, Ганнибал, Чингисхан, Александр Македонский, Олег Киевский, Ричард Львиное Сердце, Александр Невский, Суворов, Кутузов, адмирал Нахимов. Наши офицеры и преподаватели чаще всего упоминают имя Суворова. Для будущих младших лейтенантов этого, пожалуй, вполне достаточно.

После этой войны будет другая жизнь. Иначе нет смысла в тех страданиях и лишениях, которые переносит наш народ.

19.06.43

Город К.

Откуда-то принесли немецкие трофейные пластинки. Видимо, кто-то из курсантов поживился в городе. Особенно понравилась «Лили Марлен» в исполнении Лейл Андерсен. Довольно приятный голос. А песня простенькая. Я после нескольких прослушиваний смог ее перевести. Конечно, приблизительно. Кто-то, видимо, доложил куда надо. Пришел замполит курсов и забрал пластинки. Хорошо, что патефон оставил. Вскоре появились другие пластинки. Советские. Очень хороший репертуар. Кто-то из наших товарищей наладил обмен пластинками с гражданским клубом. Видимо, по тому же каналу к нам в казарму попали и трофейные пластинки.

Моя гимнастерка, которую я ношу с марта месяца, совсем истлела. Воротник буквально отваливается. Старшина как-то остановил меня, осмотрел и покачал головой:

– Потерпи, сынок, еще недельку. Там новую выдадим – комсоставскую.

Поскорее бы. Вода, которую мы поглощаем в изрядном количестве на полигоне во время занятий, тут же солью выступает на наших спинах. Приходится часто стирать одежду. В банные дни – само собой.

Некоторые курсанты выносят из бани те кусочки мыла, которые выдает старшина: один кусочек размером со спичечный коробок – на двоих. Потом эти кусочки мыла уплывают в город. Либо на базарчик, либо в женское общежитие.

20.06.43

Город К.

Пришла старший лейтенант медицинской службы. Ей лет тридцать, стройная и красивая женщина. Прочитала лекцию о борьбе с педикулезом. Вшей мы в свою казарму не пускаем. Хотя, когда прибывали с фронта новые абитуриенты, белье на них шевелилось. Вновь прибывающих сразу же направляли в санпропускник. Раздевали. Части тела, имеющие волосяной покров, густо мазали специальным раствором. Нас, прибывших из госпиталей, тоже пропустили через это заведение. Стоит в дверях фельдшер с ведром какой-то вонючей жидкости, окунает самодельную пеньковую кисть в ведро и каждого, кто выходит из бани, этой кистью обмахивает. При этом свирепо рявкает: «Руки вверх! Ноги расставить!» Одежду вскоре возвращают из прожарки. Она уже чистая, без посторонних жителей.

Мы с Володей Маклаковым постриглись наголо. Так гигиеничней и легче переносить жару.

У здешних жителей особый говорок. И слова попадаются непонятные. Особенно смешно разговаривают старики.

21.06.43

Город К.

Стрельбы. Странное ощущение охватывает тебя, когда берешь в руки оружие, занимаешь огневую. У оружия свой запах. Ни с чем невозможно спутать. Заряжаешь обойму, толкаешь затвором в патронник первый патрон, поднимаешь приклад к плечу, и тебя охватывает ощущение, будто ты держишь в руках судьбу. И не только свою…

22.06.43

Город К.

По всему чувствуется, что скоро выпуск. Даже отношение преподавателей и командиров стало иным. Они понимают, что нам скоро на передовую. А они останутся здесь, в тылу. Но об этом никто не говорит.

Старшина привез обмундирование. Все новенькое, со склада. Мои сапоги настолько разбились, что наш ротный сапожник Ганделян сказал:

– Овсянников! Это уже нельзя починить! Давай я тебе на подметки кровельной жести вырежу. Неделю проходишь!

Вспоминаю солдат на передовой, которых мы меняли. Их до крайности изношенные сапоги с отлетевшими подметками, подвязанными телефонным проводом. Немецкие шинели, надетые прямо поверх своих. Даже нашивки не спороты. Лишь бы не мерзнуть ночами.

23.06.43

Город К.

Письмо от Нади. Неужели война когда-нибудь закончится и мы встретимся? Я вдруг почувствовал, что и она мечтает об этом. Хотя о встрече после войны в ее письме ни слова.

В монастыре в первую военную зиму был концлагерь для наших военнопленных. В овраге братская могила. Вот откуда шел запах. Говорят, там лежат тысячи умерших от ран, морозов и расстрелянных. Охрану лагеря в основном осуществляли полицейские. Все они ушли с немцами.

24.06.43

Город К.

Все мы будем направлены не сразу в воинские части, а вначале поступим в офицерский резерв армии. Значит, вопрос о направлении в свой батальон нужно будет решать там.

– Какая разница, в каком батальоне воевать, – сказал Володя Маклаков. – Никакой разницы. Тебе – тем более. Ты всего несколько часов воевал в своем батальоне. Вряд ли кто из твоих товарищей в живых остался. Так что давай проситься в одну роту. В любой полк. Дальше фронта не пошлют, больше роты не дадут.

Тогда я впервые услышал эту армейскую поговорку. И вначале не понял ее смысла. Возразил Маклакову:

– Роту? Нам? Младшим лейтенантам?

– В бою и сержанты ротами командуют, – сказал Маклаков. – По поводу «дальше фронта не пошлют…» – это такая поговорка, лейтенантская. Знаешь, как называют старшие офицеры пехотных лейтенантов? Ванька-взводный.

Ванька-взводный… Обидное прозвище.

25.06.43

Город К.

Сегодня перед строем начальник курсов майор Ланьшин зачитал приказ об отчислении троих курсантов. За пьянку и самовольную отлучку. Ребятам повезло, могли бы их самовольные походы в город признать за дезертирство, и тогда им грозил бы трибунал и – штрафная рота. Шепель сразу притих. В курилке я слышал, как он даже осуждает их. А ведь попались ребята в общежитии… Всех троих отправили на фронт сержантами.

26.06.43

Город К.

Обкатка на «танкобоязнь». Из штаба армии прибыл легкий Т-70. Когда он грохочет гусеницами прямо над головой, на расстоянии вытянутой руки, вверх лучше не смотреть. Глаза невольно закрываешь и, сжимаясь в комок, хочешь только одного – превратиться в мышонка и юркнуть в какую-нибудь первую попавшуюся нору…

Когда танк переваливается через траншею, надо заставить себя встать на дрожащие ноги и бросить на корму деревянную гранату. Гранаты выпилил из обрезков поленьев старшина Еременко.

27.06.43

Город К.

Основательно изучаем станковый пулемет. «Максимка» – мощное оружие стрелкового подразделения. По новому штату во взводе обязательно будет один «Максим». Засим знать его надобно хорошо и, по возможности, хорошо им владеть. А возможность такая нам предоставлена.

Станковый пулемет Максима образца 1910/41 годов, в сущности, прост, надежен и эффективен. Масса в боевом положении 63 килограмма. Скорострельность – 300 выстрелов в минуту. Лента на 25 патронов. Поразить живую силу противника можно на два с половиной километра.

Работа с пулеметом.

28.06.43

Город К.

Стрельбы. Пулемет «Максим». Открыть крышку приемника и затвора, вставить ленту с патронами, закрыть крышку приемника, протянуть ленту с патронами с одновременным отводом рукоятки перезаряжания. Замок отпущенной рукоятки перезаряжания рывком захватывает из ленты патрон и досылает его в патронник. Все. Пулемет приведен в боевое положение. Остается навести на цель и нажать пальцами на гашетку. Тяга освобождает спуск ударника, и автоматика пулемета начинает работать.

Взвод отстрелял целую ленту.

29.06.43

Город К.

30.06.43

Город К.

1.07.43

Город К.

Глава 4

1944

– Уже весна стояла. Снег сошел, пригревало. Но для пехоты это время самое паршивое. Везде вода. В землянках, в окопах. В землянках, если они даже и не залиты, сыро так, что по стенам течет. Стенки окопов обваливаются. Одежда всегда мокрая, хоть выжимай. Солдат начинает валить малярия. Однажды, когда мы стояли где-то за Оршей или дальше, к границе, к нам в батальон прибыл заместитель начальника оперативного отдела штаба армии. Готовилось наступление. Мы, на передовой, тоже это чувствовали. А штабные операторы частенько объезжали и обходили передовую, намечали места прорыва, наносили на карты огневые точки и районы скопления противника. И из штаба полка, и из штаба дивизии. Словом, выполняли свою штабную работу. Я в тот день зачем-то прибыл на батальонный НП. Смотрю, там вместе с комбатом незнакомый майор. Я хотел выйти, но комбат меня остановил:

– Заходи.

Зашел я в землянку, руку к пилотке. Доложил. Комбат выслушал мой бодрый доклад и говорит, обращаясь к майору:

– Вот, товарищ майор, лейтенант такой-то, командир взвода второй роты. Взвод занимает оборону по урезу реки на том самом участке, который вас интересует.

Майор подал мне руку и говорит:

– Не могли бы вы, товарищ лейтенант, проводить меня в расположение своего взвода и на месте ознакомить с обстановкой, ответить на кое-какие вопросы?

Я украдкой на комбата взглянул. Он, смотрю, тоже губы сжимает. «Не могли бы вы…»

Ну я и повел его к своей траншее.

Когда выходили из землянки комбата, я попросил знакомого связиста, чтобы тот дал мне на время солдатскую плащ-палатку и котелок. Того лейтенанта из роты связи я знал давно, еще с вяземских боев. Котелка у него своего не оказалось, и он начал спрашивать своих подчиненных. Те по цепочке закричали:

– Котелок! Котелок!

Комбат услышал и погрозил мне кулаком. Взял я котелок, сунул в сидор. Туда же плащ-палатку. Своя у меня на плечах висела.

Идем. Вскоре вышли к передовой. Комбат у нас не любил далеко в тыл забираться от своих передовых траншей. Связь надежнее, быстрее команды доходят, оперативнее реагирование на те или иные изменения ситуации. Словом, был не трус. Прошли НП командира роты. Того на месте не оказалось, где-то ходил по передовой, во взводах. И тут, от НП ротного, нам надо было какое-то расстояние пройти под углом к фронту, почти параллельно траншеям. Вначале шли по ходу сообщения. Была там у нас прорыта основательная, глубокая траншея, отсечная, ход сообщения в тыл. Ею пользовался не только наш взвод, но и пулеметчики, и минометчики, и артиллеристы. Прямо за нашими спинами стояла на прямой наводке дивизионная пушка. Расчет частенько посылал кого-нибудь в тыл.

Вскоре идти по траншее стало невозможно. Началась грязь. Но мы идем. Майор, слышу, кряхтит, чертыхается. Сапоги у него хорошие, не просто комсоставские, а, скорее всего, индпошив. Жалко таких сапог. А он уже на них порядочные оковалки намотал. Дальше – хуже. Вода пошла. С каждым шагом – все глубже. И вот уже бредем, едва не зачерпывая за голенища.

А рядом, по грядке бруствера, прямо перед нашими глазами, бежит хорошо натоптанная тропинка. Местность там была песчаная. Песочек на бруствере уже просох. Но внизу, на дне траншеи, – глина. Смотрю, майор косится на эту стежку. Погодя говорит:

– А что это у вас тут? Стежка, что ли?

– Бойцы ходят, – говорю.

– Ночью, что ли? Ходят…

– Нет, – говорю, – днем. Но когда надо, и ночью.

– А может, – говорит, – и нам пойти по стежке, а не по этой чертовой грязи?

– Стреляют, – говорю.

И правда, время от времени то там, то там слышались выстрелы. В весеннем лесу эхо гулкое, звуки доносит издалека и далеко уносит.

– Но бойцы же как-то ходят? И вы, как я понимаю, на НП батальона не по траншее лезли…

– Да, товарищ майор, – говорю, – вы правы. Немцы в солдат не стреляют. И если накинуть плащ-палатки, то они нас, конечно, заметят, но примут за простых солдат. И тогда мы, пожалуй, пройдем благополучно.

И он сразу понял, зачем я у связистов взял еще одну плащ-палатку.

– Ладно, – говорит, – давайте ваш камуфляж.

Накинул он плащ-палатку. Вылезли мы из траншеи.

Я ему в руки еще и котелок сую.

– А это еще зачем?

– Надо так. Здесь же рядом река. Бойцы ходят воду набирать. Если пойти без котелков, могут что-то заподозрить…

Поворчал оператор, но котелок взял. И прошли мы благополучно. Хотя пули изредка посвистывали. Но прицельно в нас никто не стрелял. Иначе мы бы не прошли. До немецкой траншеи метров двести пятьдесят, а то и меньше. А их боевые охранения еще ближе находились.

Стали мы обходить позиции взвода. Вначале ему все вроде бы нравилось. А у нас правда оборудовано все было хорошо. Правильно. Земли перелопатили много. А когда пришли в третье отделение, где траншеи проходили по самому обрезу берега, он вдруг увидел, как с той стороны к реке спускается немец со связкой котелков. А мы этого немца уже знали. Идет этот наш немец, котелками своими болтает, насвистывает что-то. Котелки гремят. Майор до этого внимательно осматривал в бинокль немецкую траншею левее. Она у них там тоже проходила по обрыву берега. И когда немец котелками загремел, повернул бинокль и некоторое время смотрел на него не отрываясь. Вначале на губах майора мелькнуло подобие улыбки, но потом, смотрю, лицо его каменеет. А тут немец возьми и рукой в нашу сторону помаши. Видать, кого-то увидел. Наши тоже открыто ходили, не прятались особо. Мы уже зиму там простояли, привыкли друг к другу.

Когда мы шли в третье отделение, проходили мимо позиции снайпера. У меня во взводе было два снайпера. Сержант Блохин и я. Блохин в тот день дежурил в ячейке на одной из своих позиций. Он их время от времени менял. Расхлябанности-то у меня во взводе не было. Ни пьянок, ни сонного царства. Но оборона есть оборона. Особенно когда долго друг против друга стоим. Попусту-то что друг в друга пулять? И вот майор мне и говорит:

– Вот что, лейтенант, немедленно прикажите снайперу снять этого немца!

Что ты будешь делать?!

– Иначе, – говорит, – если вы сейчас же не прекратите это непонятное братание с немецкими фашистами, я буду вынужден доложить о вас в штабе армии. А там вами займутся компетентные органы. Штрафные батальоны, как вам известно, в обороне не стоят…

Про штрафные батальоны я уже кое-что слышал. Однажды с нами рядом наступал офицерский штрафбат. Разведка боем. Пошли вперед около шестисот человек, а вернулись человек двести, не больше.

Мигом позвал Блохина. Сержант, смотрю, даже в лице переменился. Я ему тогда про штрафную роту напомнил. Подействовало мгновенно. Вскинул винтовку, выстрелил. Немец с котелками полетел под обрыв. И что тут началось…

Немцы открыли такую стрельбу, что некоторые мои бойцы схватились за саперные лопаты. Хотя окопы у нас были отрыты по нормативам.

А майор, вместо того чтобы вести наблюдение и помечать на схеме их огневые точки, калибр минометов и орудий, а также характер огня, пролежал весь артналет в пулеметном окопе.

Назад я его волок по траншее, почти до краев залитой водой. Шел как миленький. И о сапогах своих забыл. Что ему сапоги? Это я, взводный лейтенант, о своих кирзовых, солдатских, выданных старшиной, горевал горькой горестью. Потому как знал: до начала боев новых не получу. А ему, может, завтра же другие сошьют. Я думал, что он из штаба дивизии. А он из штаба армии! У тех под рукой всякие мастера и умельцы были. Прикажет – и за одну ночь обнова будет готова. И можешь в другой взвод идти…

Уже вечерело. Он весь продрог. Немцы стреляли из пулеметов, так и простригали стежку трассирующими очередями. Когда расставались в конце траншеи, даже не попрощался. И в штабе армии обо мне все же доложил. Приходил потом особняк, интересовался подробностями. Записывать, правда, ничего не стал. Расспросил бойцов, сержантов. Походил по траншее, понаблюдал и ушел.

А уходил так: накинул плащ-палатку, попросил котелок и пошел по бровке траншеи. Я ему:

– Смотрите, товарищ лейтенант госбезопасности, мы еще после того случая не ходим.

А он махнул рукой и пошел. Никто из немцев не выстрелил.

– На передовую я прибыл в ноябре 1943 года. 3-й Украинский. 46-я армия генерала Василия Васильевича Глаголева. Потом ею командовал генерал-лейтенант Иван Тимофеевич Шлемин. Со Шлеминым мы проводили Ясско-Кишиневскую операцию и шли по Европе. Дивизия – 4-я гвардейская, бывшая 161-я стрелковая. Потом она получила наименование Апостольско-Венской Краснознаменной. Мощная была дивизия. Полнокомплектная. Дрались мы отчаянно. Гвардейское наименование дивизия получила там же, на Криворожско-Никопольском направлении, за бои у Апостолова. Во время Ясско-Кишиневской операции, да и потом, она входила в состав 31-го стрелкового корпуса. Какое-то время находился в офицерском резерве армии. Потом началась формировка. Дали взвод. А там вскоре – на фронт.

В памяти всплывает первый бой. Произошел он под Кривым Рогом. Шел уже 1944 год.

Как я теперь понимаю, по замыслу Ставки Верховного главнокомандования войска 3-го и 4-го Украинских фронтов должны были сбить противника с обширного плацдарма на левом берегу Днепра, ликвидировать Никопольско-Криворожский выступ и выровнять линию фронта для дальнейшего наступления. Главная роль в этой наступательной операции отводилась трем армиям: 8-й гвардейской, 37-й и нашей 46-й.

Прежде чем перейти к моей истории, конкретике и деталям, позволю себе несколько десятков строк в качестве общих планов и размышлений. Лейтенант, командир стрелкового взвода, что я тогда мог видеть и понимать? Дай бог управиться со своим взводом, с теми тридцатью бойцами, которые значились в строевом списке. Дай бог успеть укрепиться на своем рубеже, протяженность которого по фронту редко превышала один километр. И слава богу, что не больше! Но вот по прошествии лет, вспоминая свою войну и своих товарищей, стал вчитываться и вдумываться, где я был, куда попал. А попал я тогда, в начале 1944 года, в самый ад южного крыла советско-германского фронта.

Вот что пишет немецкий историк Пауль Карель в своей книге «Восточный фронт. Выжженная земля»: «Всю первую неделю января каждое официальное сообщение Верховного главнокомандования начиналось словами: „На Никопольском плацдарме…“»

В феврале формулировка стала приобретать многозначительные оттенки. Теперь официальные сообщения Верховного главнокомандования начинались так:

4 февраля: «В районе Никополя вчера…»

5 февраля: «В зоне боевых действий Никополя русские усилили…»

6 февраля: «В районе Никополя наши дивизии продолжают…»

7 февраля: «В районе Никополя враг продолжает крупными силами…»

9 февраля: «С боевым подъемом наши войска в тяжелом оборонительном сражении у Никополя отразили…»

И 10 февраля: «На Восточном фронте попытки противника западнее Никополя снова закончились провалом…»

И наконец, 11 февраля: «Наши войска на Восточном фронте снова отразили многочисленные мощные советские атаки в районе западнее Никополя и южнее Кривого Рога».

Затем на семь дней название Никополь исчезло из официальных сообщений. О плацдарме на Днепре не говорилось ни слова. Что же замалчивалось?

Утром 15 февраля на Нижнем Днепре разыгралась пурга. Температура быстро упала до 15 градусов ниже нуля. Резкий ледяной ветер и темнота стали фоном, на котором состоялся финальный акт никопольской драмы.

Позиции плацдарма к югу от Днепра были потеряны в течение двух недель. Правда, русские не сумели прорвать оборонительные рубежи немцев.

Командовал немецкими войсками на плацдарме генерал Фердинанд Шернер. Здесь Гитлер доверил угрожаемый участок человеку, идеально соответствующему задаче. В 1942 году Шернер еще командовал австрийской 6-й горной дивизией… Потом ему дали 19-й горнострелковый корпус на Арктическом фронте, и с октября 1943 года он принял опытный 40-й танковый корпус, с личным составом которого, переименованного в группу Шернера или оперативную группу «Никополь», он с 25 ноября руководил обороной плацдарма. Он славился поразительной храбростью, твердостью и решимостью, большим тактическим искусством и верой в железную дисциплину. Он был абсолютно бесстрашен.

А через два дня, 18 февраля, Никополь снова фигурировал в официальном сообщении немецкого Верховного главнокомандования. «В тяжелых боях за Никополь…» – говорилось в нем, и потом эвфемистическим языком военных сводок сообщалось об окончательной потере плацдарма.

В официальном сообщении не раскрывалось, что же произошло в действительности. Но из методичного боевого журнала, который вел для 6-й армии майор доктор Мартин Франк, все становится ясно. Вот как он подвел итог: «Шестнадцать дивизий 6-й армии потеряли большую часть своих машин. Вынужденно оставлено значительное количество оборудования службы тыла, в частности пекарни и полевые кухни, а также тяжелого вооружения. Однако личный состав дивизий был спасен».

А вот что пишет о личных качествах командующего немецкими войсками на Нижнем Днепре, одновременно касаясь событий того периода, когда под Никополь попал и я со своим взводом, американский историк Сэмюел Митчем: «На грани окружения, по колено в украинской грязи, он сумел все-таки вывести своих людей из Никополя и одновременно прорваться сквозь русские позиции на запад – несомненно, блистательный успех. Чтобы удержать свои последние части от паники, когда они приближались к последнему оставшемуся в руках у немцев мосту через Днепр, Шернер принял лично на себя командование подразделением легкой зенитной артиллерии и периодически приказывал стрелять поверх голов своих собственных солдат, тем самым ясно показывая, что, не колеблясь, будет стрелять и в них в том случае, если они проявят слишком большое рвение и поспешность при переходе по мосту. Это была жестокая, но весьма эффективная мера. Последним частям удалось уйти в ночь с 15 на 16 февраля. Таким образом, было спасено девять дивизий. «Никто из тех, кто сражался под Никополем, никогда не забудет, чем он обязан Шернеру», – записал в своем дневнике майор Кандуч, штабной офицер 4-го танкового корпуса.

По рекомендации Гиммлера Гитлер сделал его генерал-полковником и назначил главнокомандующим группой армий «А», заменив им на этом посту прусского кавалериста Эвальда фон Клейста, отправленного в отставку. Через шесть дней после этого его войска были переименованы в группу армий «Южная Украина».

Когда Шернер принял на себя командование, группа армий «Южная Украина» отступала на запад. Его армии (с севера на юг) состояли из 4-й румынской, 8, 6 и 3-й румынской, а 17-я армия была изолирована на Крымском полуострове. Перед Шернером стояли три большие задачи: спасти свои основные силы перед лицом советского наступления; сохранить румын в составе оси; решить, что делать с Крымом.

С первой проблемой Шернер разобрался, отступив от Буга к Днестру, а затем к Карпатам и румынской границе к середине апреля 1944 года».

Что и говорить, героический генерал против нас сражался. Но наши были не хуже. А если учесть, что били его и гнали на запад, то, значит, и превосходили. 8-й гвардейской командовал Василий Иванович Чуйков, герой Сталинграда. 3-м Украинским фронтом командовал генерал армии Родион Яковлевич Малиновский. Да и наш генерал, Василий Васильевич Глаголев, был умелым полководцем. В начале войны – полковник, командовал 42-й кавалерийской дивизией, затем 73-й и 176-й стрелковыми дивизиями. В 1942 году назначен на стрелковый корпус (10-й гвардейский), а в 1943-м стал командующим 9-й и вскоре 46-й армией. С 46-й участвовал в Курском сражении и битве за Днепр. В нею участвовал и в Никопольско-Криворожской операции. Мой первый командарм.

А вот что пишет современный военный историк Владимир Бешанов в книге «Год 1944 – «победный»: «После ликвидации противника в районе Никополя войска 3-го Украинского фронта силами 37-й армии продолжали вести бои к югу от Веселые Терны. 46-я армия выдвинулась на рубеж северо-западнее Апостолово, 8-я гвардейская – юго-западнее Апостолово. 6-я армия вышла в район Новой Воронцовки.

В течение нескольких дней войска фронта подтягивали артиллерию, подвозили боеприпасы, готовясь к возобновлению наступления на Криворожском направлении.

В соответствии с новым планом удар в общем направлении на Кривой Рог наносился с двух направлений: 37-й армией – с северо-востока и 46-й армией – с юго-востока.

37-я армия, прикрываясь частью сил на правом фланге, должна была прорвать оборону на 10-километровом участке в обход Кривого Рога с севера. 46-я армия имела задачу прорвать оборону противника в центре своей полосы на 16-километровом участке, нанести удар непосредственно на Кривой Рог и во взаимодействии с 37-й армией уничтожить вражеские войска в этом районе. На участке прорыва обеих армий создавалась плотность 40–50 орудий и минометов на 1 километр фронта.

Наступление началось 17 февраля: 37-й армии – в 5 утра, 46-й армии – в 10 часов после 30-минутной артиллерийской подготовки. Снегопад и метель затрудняли действия войск, исключили возможность использования авиации. На этот раз противник не дал застать себя врасплох. Он ожидал удара именно здесь и готовился к его отражению. На ряде участков немцы, опередив советскую артиллерию, нанесли удары по исходному положению выдвинувшихся войск. Шарохин и Глаголев ввели в бой вторые эшелоны, но и это не принесло особых успехов.

В течение первых двух суток стрелковые части продвинулись от 15 до 12 километров.

Бои на дальних подступах к Кривому Рогу носили исключительно упорный характер. Противник сосредоточил в этом районе пять пехотных и две танковые дивизии и непрерывно контратаковал… 20 февраля из Апостолова в район Кривого Рога был переброшен механизированный корпус Танасчишина, пополненный до полного штата. Корпусу были приданы два самоходно-артиллерийских полка СУ-76 и СУ-85, отдельный танковый полк, вооруженный английскими танками «Валентайн» и Т-34, и отдельный полк танков «Центурион».

К 29 февраля войска 3-го Украинского фронта правым крылом и центром выдвинулись к реке Ингулец. Захватив с ходу плацдармы на его западном берегу, войска фронта заняли выгодные позиции для последующих ударов в направлении Николаева и Одессы. Ликвидировав Никопольский плацдарм и отбросив врага из запорожской излучины Днепра, советские войска лишили германское командование последней надежды на восстановление связи по суше с блокированной в Крыму 17-й армией. Значительное сокращение линии фронта позволило советскому командованию высвободить силы для овладения Крымским полуостровом».

Так пишут историки. Немец, американец, русский… Теперь, вчитываясь в их комментарии более или менее объективно изложенных событий зимы–весны 1944 года в районе Кривого Рога, и я имею возможность взглянуть на сражение на нижнем Днепре масштабно. Тогда же, в сорок четвертом, из окопа я видел значительно меньше. Хотя как сказать…

Первый бой. Это произошло 17 февраля 1944 года. Я вел кое-какие записи, и поэтому многое могу воспроизвести более или менее точно.

Наш 2-й стрелковый батальон с рассветом начал марш в направлении на Кривой Рог. Внезапно подул резкий ветер и пошел снег с дождем. Артиллерия поддержки увязла на раскисших дорогах, отстала. Бойцы и офицеры, побывавшие в боях, смотрели на завязшие по ступицу орудия и снарядные передки с мрачной тоской. Они-то хорошо знали, что значит вступать в бой без артиллерии. Вся нагрузка ложится на матушку-пехоту.

К вечеру и вовсе похолодало, снег повалил хлопьями. Дождь прекратился. Мокрые шинели на наших спинах набухли, покрылись ледяной коркой. Смерзшиеся, негнущиеся, они стали еще тяжелее. Сказывалась усталость. Шли все утро, весь день и весь вечер и ни разу не становились на привал.

Уже к ночи вышли в поле. Ветер пробирал до костей. Правда, смерзшиеся шинели более или менее спасали от ледяных порывов. Так что нет худа без добра.

Я остановил свой взвод у скирды соломы. Увидели в темноте стог и, как голодные кони, побрели к нему. Стоим, ждем приказа, куда выдвигаться дальше. Об усталости на какое-то время позабыли. Чувствовалось, что подошли к передовой. Хотя вокруг стояла тишина. Выстрелов не слышно. И нам приказано соблюдать тишину, не курить, кашлять только в шапки. Весь наш переход проходил в некой секретно-таинственной атмосфере. Командиры и замполиты тоже молчат. Я сбегал к ротному, спросил его, что делать? Он выслушал меня и тихо и коротко сказал:

– Идите к своему взводу.

Бывалые солдаты уже надергали из скирды соломы, вязали небольшие снопы, которые можно было унести под мышкой. Не раз потом я буду убеждаться в том, что солдат все наперед чувствует и понимает.

Снег продолжал лепить и лепить. Ветер стал вроде утихать. Послышались, наконец, хлопки одиночных выстрелов. Солдаты сразу оживились, задвигались: так и есть, вышли к передовой. Слышу, полушепотом переговариваются:

– Скорее бы в окопы.

– Покурить, погреться…

Где ж там, думаю, греться? В продутом ледяным ветром поле… В окопе… Промокшая, промозглая, обледенелая земля… Тогда, в те минуты в поле у скирды соломы, я еще не был солдатом, хотя имел лейтенантское звание, и многое не понимал или ошибочно понимал по-своему. Но война уже стояла рядом, уже обнимала меня, манила непонятной прелестью окопа.

Прибежал связной:

– Командира взвода – к командиру роты.

Ротный был краток. Мой третий стрелковый взвод получил боевую задачу: выдвинуться на левый фланг первого взвода и занять оборону фронтом на северо-запад.

Вел свой взвод, всматривался в непроницаемое черное небо, откуда по-прежнему густо валил снег, и думал: фронтом на северо-запад… на северо-запад… где тут северо-запад?..

Первый взвод занял готовую траншею на склоне невысокого пологого кургана на свекловичном поле. До нас тут занимало позицию небольшое подразделение, как мне помнится, 105-го стрелкового полка. Солдаты, которых мы меняли, быстро покинули свои окопы и мгновенно, как призраки, исчезли в темноте в тылу. Их было совсем немного, может, всего взвод. Командовал ими лейтенант. Я слышал его разговор с нашим ротным. Лейтенант представился как командир роты. И мы сразу подумали: вот и от нашей роты, может, столько же останется через несколько дней, и тогда настанет время нас менять, усталых, выбившихся из сил и уже ненадежных.

Первому взводу, как всегда, везло. Готовая траншея – это не одиночные окопы в поле. Они и на марше устроились лучше остальных: пулеметы и станки, коробки с патронами не волокли на плечах, как мы, а погрузили на повозки и шли налегке. Правда, дело было вовсе не в везении. С первым взводом всегда был командир роты.

Я разыскал командира первого взвода лейтенанта Галустяна, спросил, где заканчивается его левый фланг. Он уже сидел в землянке, покуривал. Связной прилаживал к потолку карбидный фонарь. Он даже не взглянул в мою сторону и довольно грубо бросил:

– Сам найдешь.

При формировании наших взводов ротный лучших солдат зачислял в первый взвод. Хороший солдат сразу виден: он и в строю стоит с достоинством, и форма на нем сидит ладно, и снаряжение в порядке, и оружие в чистоте и полной боевой готовности. В первый взвод шло все самое лучшее: новое оружие, снаряжение, обмундирование. Иногда это правило, заведенное ротным, касалось даже продовольствия. Солдаты первого взвода держались особняком, сторонились нас. Чувствовали свою избранность. Хотя некоторые стыдились своего особого положения. Но к хорошему, как говорят, привыкаешь быстро.

Услышав такой ответ от лейтенанта Галустяна, я внутренне усмехнулся. Не бить же ему в морду. Молча повернулся и, взяв с собой своих сержантов, командиров отделений, пошел определять позиции для взвода.

Когда мы шли от стога к кургану на свекловичном поле, немцы неожиданно прекратили стрельбу. Умолкли даже дежурные пулеметы. На какое-то время установилась полная тишина. Точно такая же, какая стояла, когда мы вышли из леса в поле. Немцы, вероятно, услышали наше передвижение и старались понять, что же у нас происходит. Слушали.

Мы прошли шагов двадцать. Наткнулись на пустой пулеметный окоп. Видимо, эта позиция прикрывала левый фланг траншеи, контролировала разрыв между подразделениями. Остановились. Спрыгнули в окоп. Он был наполовину заметен снегом. Прислушались. Противник по-прежнему молчал. Здесь, именно здесь, нам предстояло обживаться, несмотря на всю бесприютность местности. Я приказал очистить от снега и привести в порядок пулеметный окоп и занять его расчету РПД. Двоих человек оставил здесь. С третьим пошел дальше. Прошли еще шагов двадцать, присели, прислушались. Никаких окопов больше не обнаружили. И тут немцы начали постреливать одиночными. Видимо, стреляли на шорохи, на звуки, на голоса. Не дай бог, если кто закурил над бруствером. На огонек папиросы обычно стреляют без промаха. Мастера стрельбы по таким целям всегда находятся и с той и с другой стороны.

Сержанту, который шел со мной, я приказал вернуться по нашему следу к кургану и вести сюда свое отделение. Сам, оставшись в одиночестве, на всякий случай залег в сторону выстрелов и приготовил автомат. А сам все думал: на войне я или все же еще не на войне? Глупые мысли в нескольких десятках шагов от немецкой траншеи…

Через несколько минут помкомвзвода привел свое отделение. Я развернул его фронтом на север. Начали отрывать окопы. Окапываться я приказал попарно: два солдата в один окоп. Окоп на двоих был немного пошире обычного, одиночного. Но все равно отрывать его вдвоем было куда легче и быстрее. В одиночных окопах солдата легко и бесшумно брала немецкая разведка. Особенно ночью. Я опасался за своих бойцов. Все устали и буквально валились с ног. У некоторых саперные лопатки из рук вываливались. А когда в одном окопе сидят двое, то у них появляется возможность по очереди бодрствовать, слушать врага, следить за тем, что происходит на нейтральной полосе и рядом. К тому же при артиллерийско-минометном обстреле поражаемость таких окопов, расположенных, как правило, в 15–16 метрах один от другого, оказывалась значительно меньшей. Об этом я знал по рассказам старых солдат, воевавших в сорок первом и сорок втором годах под Минском и на Волхове. С некоторыми из них я заканчивал офицерское училище, другие сейчас долбили лопатами землю.

Вскоре подошли второе и третье отделения, стали окапываться левее. Я указал сержантам линию, определил расстояние между окопами, и те быстро расставили людей. Для солдата окапываться – это не работа.

Мы на фланге оказались последними. Левее нас – уже никого. Конечно, это хуже некуда – торчать в одиночку, без прикрытия, на фланге, при этом имея оголенным свой собственный.

Первому взводу опять повезло: с флангов его прикрывали мы и второй взвод. Я делал то, что предписывал Боевой устав пехоты Красной армии: отделения взвода окапывались по фронту; окопы каждого отделения закрывали 50–60 метров фронта; каждый командир отделения окапывается вместе со своими помощниками, а рядом с сержантами отрывали ячейки пулеметчики со своими вторыми номерами. В бою командиры отделений должны руководить огнем пулеметов. Пока я это знал только теоретически. Фронт моего взвода определился цепочкой окопов. Вся она в ночи не была видна, но все же иногда, когда слабел снег, угадывалась. Третий взвод закрывал примерно 150 метров фронта 2-го батальона.

Я ждал, что вот-вот придет ротный. Обычно он обходил позицию роты. Я ждал, боясь проспать его приход. Но он так и не пришел. Глаз я так и не сомкнул. Но личному составу взвода приказал отдыхать. Выставили посты и наблюдателей, а остальные накрыли окопы плащ-палатками и захрапели. Окопы отрыли и залегли. Счастье наше, что земля оказалась не промерзшей, поддавалась легко даже саперным лопатам.

Снег все шел и шел.

Немцы постреливали из винтовок, редко и пассивно. Видимо, стреляли часовые, для острастки. Пулеметы молчали. Либо противник экономил патроны, либо не хотел обнаруживать свои позиции.

Днища окопов солдаты застелили соломой. Сверху закрылись плащ-палатками. Вот тебе и солдатский блиндаж! Через полчаса в таком «блиндаже» уже более или менее тепло. От собственного дыхания. Оттого, что ветер не дует и снег не падает.

Утром, чуть только рассвело, я выглянул из своего «блиндажа» и не увидел позиций своего взвода – ночной снег надежно, лучше всякого инженера, замаскировал всю линию свежих окопов. Она абсолютно не просматривалась. Ночью немцы, видимо, так толком ничего и не поняли, что произошло перед их обороной. Ночной снегопад оставлял надежду, что ничего они не поймут и утром.

Они занимали траншею примерно в 200–250 метрах перед нами по фронту. Траншею я увидел сразу. А вот где их боевое охранение, которое, как известно, должно было располагаться значительно ближе к нам, я никак рассмотреть не мог.

На рассвете снег стал редеть и вскоре почти совсем прекратился. Сразу начало быстро светать. И вот тут-то прямо напротив нашего пулеметного окопа, шагах в восьмидесяти, не больше, я заметил белый бугорок бруствера, а над ним две немецкие каски. Каски двигались. Вот он, мой противник, подумал я, тот самый, о котором в последние месяцы перед отправкой на фронт и уже здесь, на фронте, в ожидании, что батальон вот-вот выдвинут в первый эшелон, я думал больше, чем о ком-либо другом. Сразу захотелось действовать. Взял ручной пулемет. Пулеметчик еще спал. Была моя очередь бодрствовать.

Лейтенантская судьба на фронте такая, что, если попал в окоп и живешь в этом окопе рядом с солдатами, то чураться солдатской работы нельзя.

Затворная рама РПД оказалась покрытой сплошной коркой льда. Сразу похолодело внутри: значит, и другие пулеметы, и, скорее всего, все остальное оружие в таком же состоянии. Если немцы вздумают атаковать, с такой подготовкой нам не удержаться. Невольно оглянулся влево, на оголенный фланг, где белело чистое поле. Конечно, я допустил оплошность: надо было после рытья окопов приказать сержантам, чтобы прошли по своим отделениям и проверили состояние оружия, особенно готовность пулеметов.

Немцы не просто маячили над бруствером – они наблюдали в бинокль. И конечно же сразу заметили меня и то, что я поднял на бруствер ручной пулемет. Тут же послышался хлопок и из немецкого окопа прилетела граната. Выпущена она была из винтовочного гранатомета. Было у них такое приспособление. Немец выстрелил очень точно. Возможно, пулеметный окоп, который мы заняли ночью, был ими пристрелян еще накануне. Граната описала траекторию, упала прямо на спину пулеметчику и разорвалась. Тот упал на дно окопа, застонал.

– Быстро займись раненым, – приказал я второму номеру, а сам взял у связного Петра Марковича винтовку, зарядил бронебойно-зажигательными патронами, выставил прицел и подвел мушку под одну из касок.

Во мне все ходило ходуном. Сразу несколько мыслей роилось в голове. Во-первых, я испытывал чувство вины за ранение пулеметчика: из окопа высунулся я и демаскировал расчет. Хотя о пулеметном окопе они знали и без меня. Во-вторых, я боялся, что, удачно выпустив первую гранату, они, чего доброго, теперь нас начнут выкуривать из окопа, забросают винтовочными гранатами.

Немец, выпустивший гранату, начал высовываться выше, привстал над бруствером почти по пояс. Ему, видимо, хотелось точно узнать, попал ли он в цель? Я плавно нажал на спуск. И увидел вспышку прямо в середине каски, именно там, куда целился. Немец рухнул в снег, на бруствер. К нему бросился его товарищ. В колечке намушника хорошо виднелась его каска и часть плеча. Снова выстрелил. Вспышка в области плеча. Исчез с бруствера и второй немец.

Я опустился в окоп и достал свой перевязочный пакет. Офицерские индивидуальные медицинские пакеты были побольше солдатских. И бинта в них побольше, и марлевый тампон понадежнее.

Перевернул раненого на спину. Граната разворотила его левую лопатку. Какое-то мгновение с ужасом наблюдал, как в глубине раны, под розовой пеной, трепещут легкие. Края раны обожжены, обметаны копотью. Сделал над собой усилие и наложил на рану тампон, затем осторожно протолкнул его пальцем поглубже, закрыл таким образом легкое. Достал нож, разрезал шинель и начал перевязывать, просовывая бинт под грудь. Израсходовал и свой перевязочный пакет, и его. Рана большая. Пулеметчика надо было срочно отправлять в тыл, к врачам. Приползли солдаты из соседнего окопа. Кто-то из сержантов уже распорядился. Сержанты у меня во взводе были люди бывалые, двое прибыли из госпиталей. Мы положили раненого на плащ-палатку. Солдаты потащили его в тыл. Там, возле скирды, стояла санитарная подвода.

– Побыстрее, ребята, побыстрее, – торопил я солдат. Но они и сами понимали, что теперь судьба их товарища зависит от того, как скоро он попадет на стол хирурга.

Раненого утащили, а я продолжил наблюдение. И в это время из бурьяна левее окопа их боевого охранения встал немец и побежал прямо на наши окопы, отрытые ночью левее. Видимо, он их не видел. Но даже если и не видел, все же было непонятно, куда он бежит? Может, хотел обойти нас стороной и забросать ручными гранатами? Бойцы в окопах, видимо, еще спали. Никого я над брустверами не увидел. Прицелился в середину фигуры и выстрелил. Немец взмахнул руками, выронил винтовку и упал.

Внутри у меня все будто остановилось, замерло. Я посмотрел на свои руки, они не дрожали. Потом я замечу за собой такую особенность: дрожал только перед боем, по спине пот холодной струйкой тек, но во время боя все замирало, все делал автоматически и ни о чем не думал. Видимо, это и спасало.

Один из немцев, в которого я стрелял вначале, был, видимо, ранен. Вскоре он выполз из окопа и медленно, часто отдыхая, пополз в сторону своей траншеи. Проползет шагов пять и уткнется лицом в снег. Я наблюдал за ним, выжидал, когда он выползет на бугор. Заснеженный бугор белел перед ним довольно широким взгорком, и он никак, при его состоянии, не мог миновать его. Вот солдатская судьба… Тогда я не думал о том, что кто-то ждет этого солдата домой, живым и невредимым, молится за него. Жена, мать или дочь. Я думал о другом. Мой пулеметчик ранен, и я должен за него отомстить. И еще: надо поднять боевой дух взвода, потому что неизвестно, как дальше сложится бой. И еще, самое главное: передо мною враг, которого я должен убить, иначе он убьет меня и моих товарищей.

Под снегом длинным буртом лежала сваленная во время уборки свекольная ботва. Она-то и образовала взгорок, к которому приближался раненый немец. Он полз без оружия. И это обстоятельство, что он бросил свою винтовку, все же шевельнуло во мне такую мысль: может, пусть уползает, черт с ним, он уже не вояка. Но снова вспомнил о своем пулеметчике. Живой он или нет? Довезут его санитары до медсанбата или он в дороге умрет? Нет, война есть война, и тут не место для жалости. Я терпеливо ждал. Напряженно следил за движениями ползущего и держал палец на спусковой скобе.

К тому времени взвод мой проснулся. Над брустверами торчали каски. Бойцы следили за моим боем. Никто не стрелял. Поняли: этот поединок начал взводный, ему его и завершать. Тем более что опасность мне не грозила.

Я выстрелил дважды. Немец так и остался лежать на гряде. Да, на войне как на войне. Любой из нас мог оказаться на его месте. Старые солдаты, те, кто побывал в окружении, кто отступал в сорок первом и сорок втором, рассказывали, как расстреливали их на лесных дорогах и в полях немецкие мотоциклисты. Стреляли из пулеметов и в безоружных, и в раненых, и в тех, кто поднимал руки. Никого не жалели. Месть на войне – чувство сильное и праведное. Оно придает сил и укрепляет дисциплину. У солдата есть цель, и он упорно движется к ней.

Все так. Но вот вспоминаю я этого раненого, уползавшего к своей траншее без винтовки…

Магазин моей винтовки был пуст. Я отдал ее Петру Марковичу. Тот покачал головой, явно одобряя мою стрельбу, и принялся заряжать ее новой обоймой. Мой связной был человеком основательным, и я потом не раз видел, даже в бою, как он заряжал винтовку: вытащит из подсумка обойму и тряпочкой, протиркой, как у нас говорили, тщательно протрет ее, прежде чем сунуть в магазин. Оружие должно работать безукоризненно. Все правильно: лучше потерять полминуты на заряжание, чем потом получить осечку или перекос патрона да пулю в лоб.

Боевое охранение немцев стало отходить к своей траншее. Ветра не было. Ветер утих. И мы видели, как шевелился бурьян на краю поля и с него осыпался снег. Нервы у немцев не выдержали. Вот тут и взвод мой начал вести огонь. Стрельба началась без приказа. Какой приказ нужен солдату, когда он видит, что командир уже ведет бой? Немцы, чувствуя, что огонь усиливается, встали и побежали. Вот этого я и ждал. Как командир взвода, я надеялся на то, что сейчас заработает один из пулеметов. С фланга. Перед боем пулеметчики получили инструктаж: одновременно в бой вступать только в крайнем случае, в позиционном бою вести фланкирующий и косоприцельный огонь.

Помню такую картинку, как в кино: немцы бегут не оглядываясь, и на ремнях у них болтаются круглые гофрированные коробки противогазов…

Мои пулеметчики молчали. Потом, после боя, выяснил: пулеметы обледенели, и, пока пулеметчики с ними возились, момент был упущен, боевое охранение добежало до своей траншеи и исчезло за бруствером. Ни одна пуля стрелявших из винтовок не догнала их.

Из немецкой траншеи виднелись сваленные неровным штабелем бревна. Видимо, привезены они были накануне. Немцы не успели здесь укрепиться как следует. Даже блиндажи не достроили. Бревна накатника торчали вверх наподобие мишеней и, видимо, мешали немцам вести огонь из траншеи. Они не успели обрезать, подравнять их концы и сверху засыпать землей. Было видно, как трое немцев забрались на бревна недостроенного блиндажа и начали беспорядочно стрелять в сторону нашего и соседних окопов. Справа и слева от нас пули подбрасывали фонтанчики снега и грязи.

Когда мы потом удачно атаковали их и выбили из траншеи, я поднялся на бревна, осмотрел убитых и, взглянув на наши окопы, обнаружил следующее: оттуда наши позиции видны как на ладони и прекрасно простреливались.

О нашем личном оружии. Винтовку системы Мосина образца 1891/30 годов на период Второй мировой войны считаю лучшей в мире. За полтора года войны довелось подержать в руках и английскую винтовку системы де Лиля калибра 7,71 мм, и американскую М-1 калибра 7,62 мм, и немецкую системы Маузера калибра 7,92 мм, и чешский карабин, который стрелял маузеровскими патронами, и французскую винтовку. Наша самая простая по устройству, удобная, надежная в бою. Для того чтобы иметь возможность вести прицельный огонь, важно было оберегать от ударов прицельную планку и мушку. Я благодарен конструкторам и рабочим Ижевского и Тульского заводов, которые разработали и всю войну обеспечивали нас этими надежными винтовками. Во время формирования рот и взводов нашего 2-го батальона в ноябре–декабре 1943 года под Мелитополем в полк поступила партия нового стрелкового оружия с Ижевского завода. Винтовки, автоматы, ручные пулеметы. Сделаны они были очень качественно, хорошо пристреляны. Бери и иди в бой – оружие не подведет. Правда, в мой взвод поступило всего несколько новых винтовок. В основном дали «б/у».

Правда, мне, как командиру взвода, выдали новенький ППШ. После первого же боя я отдал его своему связному Петру Марковичу, а у него забрал винтовку, тоже новую. Я носил ее до самого ранения.

Вернусь назад и расскажу, как начинался бой. Стрельба насторожила часовых. Те высунулись из окопов и начали наблюдение. Немцы тоже активизировались. Я приказал открыть огонь пулеметчикам.

Во время перестрелки, когда огонь велся уже и той и другой стороной довольно интенсивно, в нескольких метрах от штабеля бревен из траншеи прямо на бруствер выскочил немец, поднял руку и начал энергично жестикулировать. Офицер, поднимает солдат в атаку. Я прицелился в середину фигуры и выстрелил. Офицер упал в снег. В цепи через несколько минут я его не увидел.

Наша артиллерия отстала. Немцы на нашем участке тоже не располагали ничем, кроме пулеметов. Поэтому между нами разыгрался классический стрелковый бой. Потом, после того как мы их выбили из первой траншеи, я нашел убитого офицера. Обер-лейтенант. Видимо, командир роты. Из тех же документов следовало, что он принимал участие в боях под городом Нарвиком в Норвегии.

Немцы пытались организовать атаку. Самый лучший способ отразить атаку противника, подавить его активность – начать свою. Если, конечно, для этого есть силы и средства. И вот, когда они окончательно поняли, что мы не располагаем даже минометами, не говоря уже об артиллерии, стали проявлять активность. Над бруствером траншеи густо чернели их каски.

Мой взвод стрелял хорошо. Все уже проснулись. Оружие работало исправно.

Стрельба шла и в первом взводе. Весь фронт, занимаемый 2-м батальоном, гудел.

Немцы несколько раз пытались подняться. Но так и не смогли. Как только где-то поднималась одна или несколько фигур, их буквально срезали своим огнем наши пулеметы. Да, не так-то просто подняться в атаку.

От командира роты, наконец, прибыл связной. Он сообщил, что по сигналу «зеленая ракета» рота поднимается в атаку, что задача взвода – атаковать часть немецкой траншеи перед своим фронтом. Задача простая и ясная. Проще и яснее не может быть.

Никакой артподготовки не проводилось. Артиллеристы так и не подтянулись за ночь. Словно сгинули где-то позади, в лесу.

Я приказал передать по цепи, чтобы приготовились к атаке. Сержантам: вести отделения прямо по фронту. От окопа к окопу унеслась в поле команда:

– Приготовиться!..

И вот взлетела зеленая ракета.

Мы встали. Пошли. Я выскочил на бруствер. Боялся поскользнуться. Плохая примета. Шагнул вперед и оглянулся на свой взвод: сержанты подняли всех до одного. Немного пройдя, побежали. На бегу продолжали вести огонь. Такой огонь хоть и неприцельный, но эффект от него большой. Он прибавляет сил атакующим и прибавляет азарта, если дело складывается хорошо. Лупишь по ним и не слышишь, что и они в тебя стреляют. Немцы не выдержали, начали отходить. Видно было, как они ослабили огонь, каски их замелькали сперва вдоль траншеи – уходили по отводному ходу сообщения в тыл. Но потом, видя, что не успевают, побежали прямо по полю. Тут я приказал пулеметчикам занять позиции и открыть прицельный огонь по отходящим.

Как бежал по полю к немецкой траншее, не помню. Бежал, что-то кричал, командовал. Не запомнил.

Вышел на убитого мной обер-лейтенанта. Кто-то из солдат, оказавшихся рядом, сказал, указав на него:

– Ваш.

Забрал у него полевую сумку и пистолет парабеллум. Это был хороший трофей, тем более в первом бою. Пистолет лежал в кобуре. Срезал ремень, но кобуру, немного подумав, выбросил. Все равно носить в кобуре парабеллум нельзя. По штату положен свой ТТ. Дразнить ротного и комбата… Рядом с офицером лежал автомат. Его тут же подобрал сержант, видя, что меня он не интересует.

Бегло осмотрел бревна. На штабеле лежали три трупа. Ребята постарались. Немцы были одеты необычно. Теплые удлиненные куртки из непромокаемой толстой материи серо-стального цвета, такие же теплые брюки навыпуск поверх ботинок. Видимо, решили мы, разглядывая убитых, что против нас стояла какая-то особая часть, переброшенная сюда, скорее всего, совсем недавно, может, накануне нашего наступления, чтобы закрыть прорыв. Они, как и мы, даже не успели подтянуть усиление. Может, из состава горно-стрелковых войск.

В блиндаже, неподалеку от которого лежал офицер, стоял телефонный аппарат. Связные быстро собрали трофейное оружие и документы. Нам было интересно узнать, с кем же мы схватились. Документы свидетельствовали о том, что оборону здесь держала часть 16-й моторизованной дивизии из состава 6-й полевой армии, входящей в группу армий «Юг». С начала февраля эта группа именовалась группой армий «А».

6-я армия… Мы знали, что немецкая 6-я армия целиком была уничтожена и пленена под Сталинградом. Немцы сформировали ее вновь. Перебросили сюда, южнее.

Когда мы сбили немцев с этого участка и закрепились в их траншее, подошла наша артиллерия. Трехосные «Студебеккеры» тащили тяжелые дивизионные пушки.

Мы стояли и радостные, усталые наблюдали движение колонны. Сила! Только запоздала слегка. Зато теперь не страшно, если немцы вздумают контратаковать.

И в это время ко мне подбежал солдат из моего взвода и умоляюще стал просить меня отпустить его в артиллерию.

– Это мой дивизион, товарищ лейтенант! Отпустите!

Он и раньше говорил мне, что воевал артиллеристом и дело все хорошо знает. Был ранен. После ранения – в запасной полк. А оттуда попал в пехоту. Кормили в запасном полку впроголодь. Из артчастей покупатели не появлялись. И вот, чтобы не оголодать окончательно, потому что, как он рассказал, рана начала гноиться, пошел в пехоту. Как раз формировали наш батальон. Я его хорошо понимал. Потому что и сам не был пехотинцем. Окончил Ташкентское военное пулеметное училище. Но зачислили в пехоту, потому что, когда формировали полк, вакансии командира пулеметного взвода для меня не нашлось. Смотрю, и артиллеристы его признали, машут руками, кричат, называют по имени. Свои встретились.

И я его отпустил. Ну как я мог его удержать? Когда мимо нас тягачи потащили гаубицы и 76-мм пушки, тот солдат был похож на сироту, который вдруг увидел свою родню. Но предупредил его, чтобы из артиллерийской части, куда он уходил, пришло подтверждение, что он зачислен в штат.

Прошло почти полгода. Мы готовились к Ясско-Кишиневской операции. Стояли во втором эшелоне. Однажды на учениях отрабатывали взаимодействие с артиллерией поддержки. Нам, на каждый взвод, выделили по одному орудию с расчетами. И вот «Студебеккер» притащил 76-мм дивизионную пушку ЗИС-3. Мы сидели, отдыхали, курили. Тягач остановился. Из кабины выскочил артиллерист и сразу кинулся ко мне. Я сразу узнал его. Высокий такой парняга, стройный, красивый.

– Спасибо, товарищ лейтенант, что отпустили меня к своим! Я тогда с радости и поблагодарить вас забыл. Теперь я наводчик орудия. – И он указал на зачехленную пушку, прицепленную к передку.

Я ему и говорю:

– Командир роты меня крепко ругал за самоуправство. Хорошо, что в штаб полка пришла выписка о твоем зачислении в штат артдивизиона. Так что спасибо и тебе, что сдержал слово.

Вскоре артиллеристы уехали. Учеба оказалась недолгой. Для нас, да и для них, дело оказалось знакомым. Попрощались мы как старые друзья. Все же вместе повоевать пришлось, хоть и недолго.

Не раз потом артдивизион помогал нам в атаках. Наводчика того я видел и во время боя, и на марше. Все же хорошо, что ему выпало повоевать в матушке-пехоте, почувствовать, каково бывает без надежной поддержки. В первый-то бой пошли так, без усиления. Хорошо, что и у немцев ничего не оказалось.

Фамилию того артиллериста я не запомнил. Может, еще жив бывший наводчик 76-мм орудия 4-й гвардейской дивизии. Если жив, то дай ему Бог здоровья. Поддержка артиллерии в бою многим пехотинцам жизни спасла.

– В тот день, собрав трофеи и окрыленные успехом, мы преследовали немцев еще три-четыре километра. Вскоре поступил приказ: остановиться и занять оборону. Наступила ночь. А солдаты второй день без горячей пищи. То артиллеристы где-то застряли, то теперь кухня пропала, не появляется, нервы выматывает. Что плохо в наступлении – никогда не поспевала за нами кухня. Сержанты: «Ну когда же, товарищ лейтенант?..»

А – когда?.. Если б мне знать…

Так и пришлось заночевать на голодный желудок. Уснули злые. Но сон всех успокоил.

Утром пришла кухня. Солдаты сразу обрадовались, начали шутить. Как будто медали на весь взвод привезли, а не котел с кашей. Поели вволю. Сразу прибавилось сил и здоровья. Только поели, от ротного посыльный: через пять минут выступаем. Построились в походную колонну и пошли по направлению к населенному пункту Новая Ивановка. Уже на марше нам, взводным командирам, выдали новые топографические карты. На них я отыскал и Новую Ивановку, и Кривой Рог. Сразу сообразил: вот куда нас бросают…

Настроение у меня было хорошее. Взвод ни одного человека не потерял убитыми. Только жаль было пулеметчика. Не знаю, выжил ли он, или умер от тяжелой раны. Страшно подумать – легкое было видно. До скирды его ребята доставили мигом, и если оттуда его вовремя довезли до ближайшей санчасти, то там его могли спасти. В полковой санчасти служили очень опытные хирурги. С ними я потом познакомился. Я шел и мысленно желал своему пулеметчику выжить. В роту он так и не вернулся.

Каждый из нас хотел выжить на этой войне. Каждый хотел дожить до победы, посмотреть, какой она будет, пожить хорошей, мирной жизнью. То, что победа будет, и очень скоро, мы в этом были уверены. Наступали. Продвигались довольно быстро. И все мы были уверены в том, что после победы будем жить хорошо. Но каждый из нас знал и другое: в любую минуту может быть убит.

И вот пришли. Малая Ивановка. Дворы стоят длинной улицей вдоль берега реки Ингулец.

Третьему взводу приказано было расположиться на правой стороне деревни. Мы приняли от дороги вправо. Заняли крестьянскую избу. Хозяева – старик со старухой – с радостью приняли нас. И мы были рады: наконец-то в тепле. Обсушились, почистили оружие, согрелись. Прямо на полу настелили соломы и улеглись. Во дворе и на улице выставили часовых.

Я просыпался всегда рано. Каким бы тяжелым ни был предыдущий день, а утром вставал чуть свет. С самого первого дня на фронте выработал в себе такую привычку – вставать неурочно, потому как мало ли что… После победы отосплюсь. Вот и в тот раз встал в три часа. В окнах еще темно. Но – хватит. Поспал. В четыре поднял взвод. Первыми, как всегда, вскочили сержанты, а за ними и все остальные.

С печи слезла старуха. Сказала:

– Сейчас я вас, сыночки, оладьями накормлю.

Стала торопливо, чтобы успеть до нашего выхода, разводить в печи огонь. Тесто, видать, накануне поставила. Вот этот ранний огонек немцы, видать, и заметили. Не прошло и минуты – на улице загрохотало. Первый снаряд разорвался прямо возле хаты. Взрывом подняло соломенную крышу, и она сразу запылала. Я подал команду, чтобы хватали оружие, шинели и – на огороды.

– Не выбегать на улицу!

Взвод в считаные секунды выполнил приказ. И в этом бою мы не потеряли ни одного человека.

А немецкие танки уже атаковали. Они шли по улице Новой Ивановки и вели огонь из орудий и пулеметов. Простреливали каждый двор, каждый сарай и дровник. Снарядов и патронов не жалели. В какой-то момент загрохотало еще сильнее. Вдоль улицы и наискось пошли огненные трассы. Это начали бить наши ПТО. При попадании бронебойной болванки в броню танка происходила вспышка, похожая на вспышку электросварки. Танки остановились, усилили огонь из своих орудий. Это были средние Т-IV. Еще год назад, к началу битвы под Курском и Орлом, немцы основательно модернизировали эту машину, усилили защиту, лобовую броню, улучшили орудие. Теперь танк имел длинную 75-мм пушку с набалдашником как у «Тигра». Какое-то время танкисты вели дуэль с нашими орудийными расчетами. Но вскоре не выдержали, вспятили свои машины и начали отходить в дальний конец деревни, откуда пришли. Но автоматчики то ли замешкались, то ли вовсе не хотели уходить из деревни. Засели в крайних домах и держали нас на мушке.

Мы заняли круговую оборону и ждали приказа на дальнейшие действия. Еще неясно было, что же происходит в самой деревне. Куда ушли немецкие танки? Наши артиллеристы стреляли хоть и хорошо, но не подожгли ни одного Т-IV. Может, и подбили, но немцы не оставили в деревне ни одной своей машины. Потом мне не раз доводилось видеть, как ловко их танкисты уволакивали с поля боя подбитые танки. Наши делали то же самое. Подбитый танк можно быстро отремонтировать. Иногда он успевал повторно вступить в бой. А если его бросить, то его добивали, зажигали, и он выбывал из строя надолго, если не навсегда.

Немного погодя я пошел посмотреть, не обошли ли нас вдоль берега реки Ингулец? Оттуда противник нам мог ударить во фланг или в тыл. Тогда дело плохо. И вот когда я перебегал улицу, из окон крайних домов ударили сразу несколько автоматных очередей. Воздух вокруг меня задвигался, и я почувствовал удар в плечо. Опасности я не почувствовал. Страха тоже. Просто понял, что сплоховал. Плечо как будто обожгло. Заскочил за угол ближайшей постройки, потрогал плечо, нащупал дыры в шинели. Поднял руку, сжал пальцы в кулак. Рука слушалась, но стала словно тяжелеть. Дорогу я все же перебежал. И решил доделать дело до конца. Дворами пробрался к реке. Немцев там не было. Танковые моторы урчали где-то ниже, за деревней.

Обратно шел вдоль забора, выложенного из дикого камня. Рука начала неметь. Я пошел быстрее. Встретил командира роты. Тот спросил:

– Где взвод?

Я ответил, что взвод там, на правой стороне деревни, залег в огородах. Доложил, что производил разведку и что во время перехода через дорогу ранен. Ротный как-то недоверчиво посмотрел на меня и отпустил. Сказал, чтобы шел в санчасть.

Взвод мой уже окопался на огородах. Я позвал помкомвзвода, сержанта, сказал, что он остается за взводного.

– Что, товарищ лейтенант, задело? – спросил он, глядя на мое плечо.

– Задело. Вроде пустяк. Но надо вытащить пулю. Может, еще вернусь.

Ранение оказалось действительно пустячным: пуля вошла в лопатку, в мякоть, неглубоко, на излете. Хирург ее тут же нащупал пинцетом, подцепил и с первой же попытки вытащил. Но потом началось какое-то осложнение. Рана начала гноиться. Словом, пролежал я в госпитале две недели, и полк свой пришлось догонять. Наши вперед уже не просто продвигались, а ломились.

Комбат наш тоже только что вернулся из госпиталя. Назад, во второй батальон его не направили. Там был уже новый комбат. Ему дали приказ формировать новый батальон. Дело в том, что полк наш усиливали, вводили в штат еще один, четвертый батальон. И комбат подбирал офицеров на вакантные должности. А самая ходовая офицерская должность на передовой, которая почти всегда вакантна, должность взводного командира. Почти в каждой роте, если рота больше недели в боях, будь она хоть двухвзводной, всегда найдется вакансия для командира взвода. И вот капитан Лудильщиков предложил мне перейти в новый батальон. Назад, в роту, мне возвращаться не хотелось. Из-за постоянных стычек с ротным. Я понял, что ни до чего хорошего они не доведут. Постоянные придирки, крохоборство в пользу первого взвода. Так что я с желанием принял предложение комбата Лудильщикова.

Роты сформировали по 40 человек, некомплектные. С расчетом, что пополнение из госпиталей и маршевое будет поступать к нам, в четвертый батальон. Я был назначен на должность командира автоматного взвода одной из рот. Взводу выдали старые, хорошенько побывавшие в употреблении ППШ и такие же пулеметы Дегтярева. Зато патронов – бери, сколько сможешь унести.

Через два-три дня выступили. Перебрасывали нас к Днестру. Полк уже стоял там. Шли ночами. Впереди нас быстро продвигалась конно-механизированная группа генерала Плиева.

Наш батальон получил номер, теперь он числился в полку первым. Командовал им, как я уже сказал, капитан Лудильщиков.

Левый берег Днестра был уже очищен от противника. К нему мы подошли ранним утром. На правом слышались разрывы мин и снарядов – там шел бой. Наши на том берегу захватили небольшой плацдарм и пытались его расширить, укрепиться на выгодных позициях, чтобы потом воспользоваться ими для развития дальнейшего наступления уже силами всего полка или, может даже, дивизии. Вот для чего, в сущности, и захватывались плацдармы. Каждый полк стремился захватить такой плацдарм. Особенно если рядом имелась переправа или ее можно было быстро навести. Но не все плацдармы удерживались. Не все и годились для переправы крупных сил. Но драка везде шла упорная. Мы стремились всеми силами захватить, расширить и удержать. Немцы стремились всеми силами сбить нас в реку. Так было на Днепре, куда я не попал. Так было на Днестре и на всех крупных реках, где немцы успевали закрепиться.

Подошли и остановились на отдых. Было уже за полдень, когда первая стрелковая рота на надувных лодках и пароме переправилась через Днестр. Наша рота была малочисленной, вместе с офицерами всего 45 человек – два взвода. Фактически – один усиленный взвод.

Пойма в устьях реки Турунчук, в том месте, где она впадает в Днестр, еще не затоплена паводком. Там, в междуречье, стояли наши артиллерийские батареи. Оттуда, с закрытых позиций, они вели огонь, поддерживали пехоту на плацдарме. Орудия были хорошо замаскированы, так что немецкая разведка так и не смогла определить, откуда ведется огонь.

Переправились спокойно, без стрельбы. Правый берег Днестра не крутой, пологий, покрытый лесом. Миновали лес, вышли на опушку. Дальше перед нами открывалось чистое поле. Немного правее виднелась деревня. Судя по карте – Чобручи. Две ветряные мельницы стояли среди разбросанных по взгоркам домов. Деревня большая. Там – немцы.

Наши пехотинцы захватили плацдарм и пытались его расширить. Пока мы шли сюда, видели следы упорных боев. Поняли, что расширять плацдарм пришлось немалыми усилиями. Везде – срубленные снарядами деревья, сгоревшая техника, брошенная амуниция, искореженное оружие, кровавые бинты. Наши дошли до этого рубежа. Здесь, перед Чобручами, их остановили. Окопы тянулись вдоль опушки леса. Изредка оттуда постреливали в сторону Чобручей то пулеметы. То даст очередь-другую пулемет, то слышались отдельные винтовочные выстрелы.

Их-то мы и должны были сменить. Но они этого еще не знали.

Нас вел к передовой офицер-проводник. Он вывел нас и на позиции. Из лесу – по отводному ходу сообщения.

Командир взвода, которого я сменял, рассказал мне, что и как, показал опасные места, которые требовали особого внимания.

Мой автоматный взвод – 20 человек. Два отделения. Два ручных пулемета Дегтярева и 18 автоматов. В вещмешках патроны, гранаты. Гранаты несли еще и в ящиках.

Двоих автоматчиков сразу назначил связными для связи с командиром роты старшим лейтенантом Макаровым. Отправил их туда, на ротный НП. Одного, третьего, оставил при себе. Занял с ним окоп на стыке отделений, в центре. Между моим первым и вторым стрелковым взводом образовался разрыв в 40–50 метров. Как раз фронт для еще одного отделения. Но где его взять? Договорились со вторым взводом прикрывать эту брешь пулеметным огнем. Сместили расчеты ручных пулеметов на оголенные фланги.

После всего этого осмотрел свой фронт: мы занимали примерно 120–130 метров траншеи. Расстояние между ячейками не больше 15 метров. Пулеметный окоп находился рядом с моим, по левую руку.

Как только заняли окопы, я приказал почистить и привести в порядок оружие. После марша оружие всегда надо проверять. Сам занялся своим трофеем – офицерским парабеллумом. В батальоне о нем уже слух разошелся. Нашлось много охотников выменять его у меня на что-нибудь. Но мне с ним расставаться не хотелось.

Вернусь к штату нашего батальона. Батальон формировался в городе Новая Одесса Николаевской области. Должен был комплектоваться по новому штату. Трехротным. Роты – трехвзводными. Первый взвод – автоматный, второй и третий – стрелковые. Но у войны всегда свой сюжет. Роты удалось укомплектовать только наполовину. Некем было пополняться. Выгребли всех, кого могли, из госпиталей. А тут еще и лейтенантов не хватало. И тогда решено было сделать роты двухвзводными. Так что вместо усиления у нас получилось уплотнение. Оружие получили старое, непристрелянное, из оружейной мастерской. Не прошло и четырех дней – мы уже были на марше. Шли к станции Раздельной Одесской области. Потом – сюда, к Днестру, и – на плацдарм. Так что нас считали свежей, сильной частью.

Запомнил некоторые фамилии. Старшиной первой роты был старшина Серебряков. Писарем и помощником к нему назначили только что прибывшего из госпиталя после второго ранения Виктора Петровича Штаня, человека уже пожилого, бывшего горного инженера.

Ночью командир роты старший лейтенант Макаров вызвал меня на свой НП. Кроме нас, командиров взводов, в землянке у ротного я увидел первого номера пулеметного расчета «Максима» сержанта Кизелько. Ротный отдал приказ: в четыре часа утра атаковать немцев, находящихся в 150–160 метрах по фронту. Задача: выбить их из окопов и закрепиться там. Сигнал к началу атаки – стук малой саперной лопаты о лопату. Предполагалось выйти из окопов бесшумно, тихо миновать нейтральную полосу и уже перед окопами открыть огонь на поражение. Котелки, кружки, все хозяйственные предметы и принадлежности уложить в вещмешки так, чтобы во время атаки не допустить ни одного постороннего звука и не демаскировать себя до момента открытия огня.

После получения приказа я обошел окопы своего взвода. Задача непростая, людей надо подготовить, в том числе и морально. Сержантам приказал осмотреть и приготовить к бою автоматы и пулеметы. Заодно проверил наличие саперных лопат и индивидуальных медицинских пакетов. По ходу дела выяснял, пришлось ли бросать гранаты. Нам выдали два типа гранат: наступательные и оборонительные – РГ-42 и Ф-1. Спрашивал, сколько на счету убитых немцев. Чаще всего слышал такие ответы: убитых немцев на личном счету пока не имеется, а сам ранен был. Солдат-то мы набирали в основном из числа прибывших из госпиталей. Не все знали, как надо бросать гранаты, чтобы при этом не ранить ни себя, ни своих товарищей. Не все понимали разницу между наступательной РГ-42 и оборонительной Ф-1. Пришлось показывать, насколько это было возможно, объяснять. Были и такие, кому до ранения ни разу перед боем не выдавали гранаты и они о них понятия не имели. Но немцам завидовали, как те ловко их забрасывали гранатами. Всех предупреждал об одном: чтобы гранат не боялись, действовали по инструкции. Повторял в каждом окопе:

– Все гранаты уложить в гранатные сумки. Там, в бою, все пригодится. Не тебе, так товарищу.

Знал, что некоторые, боясь гранат, оставляли их в окопах.

– После первого же броска граната станет вашим лучшим боевым товарищем.

Солдаты начинали укладывать вещмешки прямо при мне. Трясли их, проверяли, не гремит ли что. Готовились основательно.

Нескольких человек я выставил на прослушку: что там немец? Перед боем о противнике необходимо знать как много больше, и когда это невозможно, то – хотя бы что-то.

В четвертом часу замерли. Ждем. И вот наконец послышались характерные удары, которые ни с чем не спутаешь. Так с лопат сбивают налипшую грязь. Пора. Все сразу встали из своих окопов. Пошли. Когда ждешь начала атаки, страшно. Некоторых колотит. Смотришь: вроде смелый был боец и в предыдущих атаках показал себя с лучшей стороны, а тут трясется так, даже зубы стучат. А когда уже встали, все разом проходит. Словно переступаешь через что-то страшное, чего уже там, впереди, не будет. Шли ускоренным шагом. Бесшумно. Я радовался за свой взвод. Все делали правильно. Никакой расхлябанности. Никто не хитрил, в окопах не задержался. Оружие на изготовку. И – хоть бы один посторонний звук. Вот что значит бывалый народ, когда уже повоевали и поняли многое.

Первую половину расстояния, отделявшего нас от противника, прошли – немцы молчали. Но вскоре солдаты не выдержали напряжения и побежали бегом. Хотелось скорее достичь немецких окопов, пока те не проснулись. Стало понятно, что появилась возможность застать противника врасплох. Это прибавляло сил, появился азарт. Перед окопами открыли стрельбу. Закричали: «Ура!»

Атака удалась. Немцы почти без боя уступили нам первую линию окопов. Ушли. До столкновения в окопах дела не довели. Ни убитых, ни раненых мы там не обнаружили. В окопах пусто, а дальше ничего не видать – темно.

Я сразу осмотрелся: окопы отрыты ровной цепочкой, кое-где уже соединены траншеей, но траншея мелкая. Значит, основательно зарыться в землю мы им помешали.

– Ребята, – говорю, – окопы не занимать. Окапываться там, впереди.

Мы знали, что линия окопов может быть пристреляна минометами. Мои автоматчики сразу все поняли, проползли вперед еще шагов тридцать–сорок и начали торопливо, пока тишина, отрывать окопы. При явной опасности, и даже при ее явной возможности, солдат в землю закапывается мгновенно. Тут уж учить никого не надо. Вскоре рассвело, поле боя стало просматриваться. Но мой взвод уже сидел в надежных окопах на новой линии.

Немцы конечно же упустили для себя момент для контратаки – сразу же, ночью, когда мы еще не успели осмотреться и закрепиться. Воевавшие в сорок втором и сорок третьем это обстоятельство сразу отметили: не тот стал немец, еще год назад не оробели бы и контратаковали бы через несколько минут. Наши минометчики произвели пристрелку рубежа перед новыми нашими окопами. Вот теперь – идите!

Когда окончательно рассвело, в полосе, атакованной нашим взводом, мы обнаружили четыре немецких трупа. Нашли один брошенный пулемет чешского производства. Магазин вставлялся сверху, возле прицельной планки. Еще мы захватили четыре винтовки, три автомата, много патронов и гранат. А самое главное и, как потом оказалось, ценное: мы нашли ракетницу и набор разноцветных ракет к ней. Ракетница и ракеты были упакованы в специальный брезентовый чехол. Этот трофей я оставил себе. Приказал связному беречь ракетницу и никому о ней пока не говорить. Все трофейное оружие, патроны к нему пока сволокли в один окоп. На всякий случай. Потом мы все это захваченное хозяйство перетащили в свои основные окопы на опушке леса. Из чешского пулемета стреляли, пока имелись патроны. Потом отдали его оружейникам. Гранаты же разошлись еще в бою.

На рассвете немцы контратаковали. Все же не простили. Вначале открыли плотный орудийно-минометный огонь. Как мы и предполагали, снаряды и мины сразу же, и довольно точно, накрыли линию немецких окопов. Нас не задело. Минут через десять–пятнадцать обстрел прекратился. Все затихло. Мы выглянули наружу. Копоть и дым осели, и стало отчетливо видно, как немцы плотной цепью шли прямо на нас.

Хорошо успел разглядеть эту атаку и запомнил ее на всю жизнь. После боя сделал в записной книжке кое-какие записи. Теперь, перелистывая их, могу восстановить в памяти даже то, что, казалось, уже забыто навсегда. Но одна деталь вытаскивает из прошлого другую, а та, в свою очередь, следующую…

Шли они в расстегнутых шинелях. Уверенно. Шли, соблюдая интервалы, не ломая цепи. Ветер раздувал полы шинелей. В широких голенищах сапог торчали запасные рожки для автоматов, за ремнями – гранаты с длинными ручками и саперные лопаты. В цепи были в основном автоматчики. Сейчас пишут, что автоматов у немцев было мало, один-два на взвод. Чушь. Вооружены они были автоматическим оружием в достатке. И использовали его умело, хорошо. Уже слыхать стало, как офицеры подавали команды. «Фойер!» – и сразу лавина огня. Слышна была ругань. Немцы кричали: «Сакрамент!» Мы тоже открыли огонь. Мы тоже были злые. Мои автоматчики стреляли короткими очередями, прицельно, осмысленно. Самый эффективный огонь. Так стреляют солдаты, которые уже не боятся противника и знают, как его остановить. Работали оба пулемета.

Черта с два они взяли нас! Вскоре не выдержали нашего огня, залегли. Видимо, у них было много раненых и убитых. Цепь нарушилась, стала рваться. Вскоре покатилась назад. Тут ударили наши минометы. Командир минометной роты находился на НП старшего лейтенанта Макарова. Вопросы взаимодействия они увязывали вместе, по ходу боя. И у них получалось хорошо.

Раненые немцы уползали. Некоторых утаскивали отступающие, подхватывали под руки, двое одного, и – бегом к своим окопам! Но стреляли мы и по ним. Какая тут жалость?

В поле перед нашими окопами немецкая цепь оставила семь трупов. Расходный материал войны. Вот он, лежал перед нами. Это были убитые моим взводом и нашими минометчиками. Весь день они пролежали там. А ночью немцы пришли за ними и утащили к себе. Они всегда так делали.

Убитых накануне во время захвата окопов мои автоматчики затащили в воронку и прикопали как смогли. Чтобы не запахли. Мало ли сколько времени придется сидеть здесь, на этом рубеже. Позиция-то в наших руках оказалась неплохая.

Ночь прошла тихо. Но спать нам пришлось вполглаза. Отдыха, конечно, никакого, но зато слышали каждый шорох, который раздавался в стороне немецких окопов. На другой день немцы провели кратковременный обстрел наших окопов из орудий. Стреляли как-то вяло и неточно. И в атаку не пошли. Мы поняли, что это пристрелка. За ночь мы пополнили свои боекомплекты. Каждому автоматчику выдали еще по две оборонительных гранаты. Гранат у нас почти не осталось – использовали во время захвата траншеи.

На третий и четвертый день тоже было тихо. Взвод поправлял свои окопы. Отрывали запасные ячейки. По ночам оборудовали брустверы, прокапывали соединительную траншею. Днем отдыхали. Набирались сил. Во взводе прибавилось еще два ручных пулемета. В тылу, где-то у паромной переправы, расположились ремонтные мастерские, там оружейники приводили в порядок поврежденное в бою стрелковое оружие. Вот и подбросили нам из мастерских еще парочку «дегтярей» как особо нуждающимся. Я знал, что это забота ротного. Пулеметы, оба, я оставил в своем окопе. Один – для себя. Все же пулеметчик. В училище стрелял хорошо. И из РПД, и из станкового «Максима», и из крупнокалиберного ДШК. Курсанты изучали все системы стоявших на вооружении нашей армии пулеметов, которыми вооружали пехотные части. Другой «ручник» поручил связному Петру Марковичу.

Петр Маркович снова был со мной. Во второй батальон я, как уже рассказывал, не вернулся. Но по своему третьему взводу, с кем принял первый бой, тосковал. И через комбата вытребовал к себе во вновь формируемый взвод нескольких человек. Правда, их просто так не отпустили. Комбаты произвели обмен. Так что мой связной Петр Маркович снова был рядом.

Пулеметчика, который все время находился слева от меня, я переместил дальше на фланг. Вместе с пулеметами принесли шесть дисков. Арсенал наш пополнялся. Непросто взять взвод, когда в нем четыре пулемета и еще один трофейный, который, при крайней необходимости, мы могли пустить в дело.

Когда мы стояли в обороне, я сам чистил и смазывал пулемет, заряжал диски. Эта работа была мне не в тягость. Более того, я с удовольствием, когда случалась свободная минута, возился с оружием, потому что любил его. Солдат должен любить свое оружие. Тогда оно всегда будет исправным и готовым к бою.

В 50–60 метрах за нашими окопами расположился расчет станкового пулемета «Максим». Командовал расчетом сержант Кизелько. Позицию свою пулеметчики оборудовали ночью. Где-то раздобыли большие саперные лопаты, видимо у минометчиков, и отрыли основную и запасную позицию до рассвета. На рассвете я у них побывал. «Максим», накрытый трофейной немецкой плащ-палаткой, стоял на дне окопа. Кизелько получил от ротного приказ прикрывать нас и минометчиков. Но вскоре из разговора с ним я понял: задачей его было прикрывать в первую очередь минометчиков, а нас – по мере возможности. Минометчики расположились за опушкой леса в небольшой впадине, заросшей кустарником. Место для позиций батальонных минометов идеальное. С немецкой стороны впадина совершенно не просматривалась. Да и замаскировали свои «самовары» минометчики хорошо, так что и с воздуха их не смогла бы рассмотреть никакая «рама».

Так что «Максим» сержанта Кизелько должен был прикрыть минометчиков в случае, если немцы прорвутся через наши окопы.

Минометчики стреляли мало. Правда, нам несколько раз хорошо помогли. Они накапливали запас мин. Днестр уже разлился, разошелся широко по своим поймам и рукавам. Мины подвозили на лодках. Подвоз – дело непростое. Нужно преодолеть 10–12 километров опасного пути. Мины доставляли в основном ночью.

Солдаты вспоминали ночную атаку, все подробности боя. Иногда подшучивали друг над другом. Все хвалили находчивость ротного: надо же, придумал сигнал к атаке – стук саперных лопат. На ракету, да еще зеленую, немцы бы отреагировали мгновенно. Встретили бы нас огнем. А стук лопат – звук на передовой, где солдаты обеих сторон всегда что-то копают, посчитали обыденным звуком. Более того, если противник окапывается, то это означает, что атаковать он не собирается. Когда же мы незаметно для них подбежали вплотную к окопам и закричали «Ура!», тут их и вовсе покинуло самообладание. Они почти не ответили на нашу стрельбу. Видимо, спали. И когда услышали наши крики и автоматную стрельбу, вскочили и побежали в тыл, чтобы только не попасть в плен. Три трупа лежали на участке первого отделения, один – на левом фланге, где наступало третье отделение. В центре трупов не оказалось. Я со связным шел в центре. После боя я и говорю своему связному: «Петр Маркович, что-то ты плохо стрелял. Ни одного немца нет убитого». А он только усмехнулся и говорит: «Наши с вами, товарищ лейтенант, умирать уползли».

Мои автоматчики говорили, что до этого ни разу не доводилось участвовать в ночных атаках. Только в дневных. И вспоминали: когда наступаешь днем, всегда потери. Артподготовка не всегда эффективна. Иногда артиллеристы удачно подавляют их огневые точки, а иногда снарядов сыпанут вроде много, а пулеметы их остаются неподавленными. Стоит только подняться, как оттуда – сплошная стена огня. А тут запрыгнули в их окопы без потерь. А их хоть и немного, но все же потрепали.

9 или 10 апреля 1944 года рано утром с НП командира роты приполз связной:

– Ротный приказал срочно прибыть к нему.

Я – следом за связным. Приполз, докладываю. Смотрю, на НП сидит еще один старший лейтенант. Представился: комсорг полка. Форма на нем с иголочки. Сапоги отдраены – ни пылинки. Белый подворотничок, запах одеколона… Как все равно в тыл, в деревню, на танцы собрался. Мне сразу свои ноги со сбитыми до рыжины мысами заляпанных окопной грязью сапог захотелось куда-нибудь спрятать. Встал он с ящика, прошелся передо мной пружинистой уверенной походкой человека, который волен здесь был отдавать любые распоряжения, и говорит мне:

– Комсомолец?

– Комсомолец.

– Сколько комсомольцев во взводе?

Я ответил. Комсомольцами во взводе были все солдаты до 25 лет. Он, довольный, кивнул мне в знак одобрения. Но я внутренне напрягся, ждал, что же дальше? Не для того он меня сюда вызвал, чтобы осведомиться о количестве комсомольцев во взводе, который находится сейчас в отбитых у немцев окопах.

– Ты должен поднять свой взвод в атаку, выбить немцев из их окопов во второй линии и наступать дальше, в глубину, до ветряных мельниц.

Я выслушал его и подумал: это уже что-то новенькое в нашей роте – в присутствии командира роты боевой приказ отдает почти незнакомый офицер штаба полка. Сказал ему, что ветряные мельницы находятся правее моего взвода, значительно выдвинувшегося вперед основных порядков роты и всего батальона. Говоря ему это, я надеялся, что, как само собой разумеющееся, человек, имеющий на плечах погоны старшего лейтенанта, имеет на тех же плечах и соответствующую голову и сразу поймет все остальное. Но комсорг с упорством человека, настаивающего на своем первоначальном решении, продолжал смотреть на меня. Тогда я начал расшифровывать:

– Чтобы атаковать ветряки, мои автоматчики должны развернуться фронтом вправо и, таким образом, подставить свой незащищенный левый фланг под вероятный огонь противника. Думаю, товарищ старший лейтенант, немцы не замедлят воспользоваться выгодным для них обстоятельством. Мало того что подставим свой фланг под огонь, но еще и откроем свой участок, за которым позиции минометчиков.

Меня уязвило, что боевой приказ, причем такого авантюрного характера, отдает мне не мой ротный командир, а комсорг, которого мы ни разу не видели не только в атаке, но и в бою вообще. Я посмотрел на старшего лейтенанта Макарова. Тот молчал и старался не смотреть в мою сторону. Я сразу понял, что они тут уже все обговорили, осталось отдать приказ. Вот для этого меня сюда и вызвали. Правда, связной доложил: «Ротный приказал срочно прибыть к нему». Я хотел было повернуться к нему и взять под козырек, и уже приготовил слова: «Товарищ старший лейтенант, прибыл по вашему приказанию…» Но это означало еще и испортить отношения с ним. А он тут не виноват. Прибыл товарищ из штаба полка… Ничего не поделаешь. То, что он отводил глаза, о многом говорило. А этот, комсорг, глаз не прятал, смотрел прямо, уверенно. Такой не только что взвод, а и роту, и батальон на пулеметы пошлет. Я же для него был никто. Случайный лейтенант из окопов, которые он разглядывал только в бинокль. Вот пришел я, выслушал приказ, ушел и – нет меня, как будто и не было вовсе. Так что слушай и исполняй, Ванька-взводный…

Комсорг между тем как будто и не слышал моих возражений, продолжил:

– По сигналу «красная ракета» атаковать противника.

Я опять посмотрел на ротного. «Красная ракета»… Ну разве не дурость? Атаковать непосильный рубеж да еще при этом и заранее оповещать противника о своей атаке? Был бы я комсоргом, конечно, вспоминал бы о тех боях на Днестровском плацдарме не это и рассуждал бы не так. Но там, на плацдарме, весной 1944 года я был командиром автоматного взвода и, получая приказ на атаку, должен был думать о взводе.

Ротный, снова не глядя на меня, подтвердил приказ и направление – две мельницы в центре села. Своими упорными вопросами и тем тоном, которым их задавал, я все-таки вынудил ротного отдать мне боевой приказ.

Как потом выяснилось, командир полка, застав политработника, этого самого лакированного старшего лейтенанта, за каким-то занятием, весьма далеким от военного, отчитал его как следует и послал на передовую возглавить атаку с целью хотя бы локального выхода на новый рубеж и доложить об исполнении. Комсорг повернул приказ комполка так, как ему было выгоднее. В атаку он идти и не собирался.

Новым рубежом оказались два ветряка. Комсорг конечно же рассудил так: захватить ветряки и доложить – эффектно. Любили наши командиры штурмовать высотки и высоты, а потом докладывать об их захвате. Мой взвод, к несчастью, ближе других находился к этим ветрякам. Значит, нам и выполнять задачу локального выхода на новый рубеж… Сидишь вот так, впереди, под пулями, в окопе, и не знаешь, что там, в тылу, плетется интрига, что кто-то, проштрафившись или на бабьем фронте, или на трофейно-вещевом, или продуктовом, тебя же и назначит козлом отпущения.

Но приказ есть приказ. Его надо выполнять. И я пополз в свой взвод. Ползу, подниму голову, гляну на ветряки и думаю: как мы туда будем наступать? Артиллерийской поддержки не будет. Полковая и дивизионная артиллерия находилась в плавнях, в пойме, и их позиции залило разлившимися водами Днестра и Турунчука, которые образовали в месте слияния настоящее море. Возможности минометчиков тоже ограничены. Я знал, что у них туго с боеприпасами, что мины им доставляют за десять километров на лодках. Да и не сказали мне старшие лейтенанты на НП, когда отдавали приказ, ничего о поддержке минометами. На минометную поддержку нужно добро комбата. А капитан Лудильщиков – это не старший лейтенант Макаров. Тот мог комсорга и послать куда подальше с его нелепой идеей об атаке на ветряки. Да, думал я, как в фильме «Чапаев»… Красивая атака… Твою комсоргомать…

Приполз я в свой взвод. Первый, кого встретил в окопе, был связной Петр Маркович. Сразу спросил:

– Ну что?

Солдатское сердце далеко чует. Петр Маркович – самый пожилой во взводе, ему уже под сорок. Такие солдаты нам, двадцатилетним, на фронте казались стариками, и мы иногда думали: ну зачем их, таких старых, в армию призвали? Но они были опытнее нас. И в бою очень стойкие. Я своего Петра Марковича уважал, звал по имени и отчеству. Знал: у него большая семья, четверо детей. Во взводе было много семейных, кого дома ждали не только жены, но и дети. Я ему рассказал, что за разговор у меня состоялся с начальством на НП командира роты. А Петр Маркович и говорит:

– Вот он, этот комсорг, и должен первым в атаку идти! Если им так захотелось атаковать днем!

На этот раз никакого дельного совета от Петра Марковича я не услышал. Одну ругань. Это была солдатская правда. Та самая правда, когда начальство не слышит голос разума и с этим ничего нельзя поделать. Были у меня на фронте и другие такие или похожие на этот случаи. Тут два варианта: либо командир полный дурак, либо у него какие-то другие соображения. С комсоргом оказался вариант второй. Но мы пока ничего не знали и считали его дураком. Теперь, вспоминая тот бой и того комсорга, я думаю: а имел ли он моральное право посылать нас в бой? Ведь он, пользуясь своим служебным положением – как же, из штаба полка! – вначале сломал ротного, которого я знал добрым и порядочным человеком и честным, храбрым офицером. А потом, вместе с ротным, – меня. Думаю, что и старший лейтенант Макаров протестовал против такой атаки и выдвигал те же возражения. Я упирался сколько мог. А ведь такие комсорги и полками командовали, и армиями… Старший лейтенант, примерно мой ровесник. А у меня во взводе солдаты – пожилые люди, дома семьи, дети. И он, гаденыш, на смерть всех их посылал! Да если бы был в этой атаке смысл, мы тогда молча бы пошли на те ветряки. Дождались бы ночи и тихо, внезапным штурмом, взяли бы их. А этому подавай атаку с красной ракетой, чтобы он из землянки НП командира роты в бинокль наблюдал, как нас убивать будут. Да он просто безответственный засранец! Без разведки. Без артподготовки. Без увязки с соседями. Если бы люди погибли, какое-то время некому было бы удерживать плацдарм. Подкрепление нам тогда не присылали. Потеряли бы и свои окопы, а уж немецкие взять… Роты половинного состава… Легкое стрелковое вооружение… С кем и чем было расширять плацдарм? И у командира полка ума не хватило: такого вояку посылать для организации проведения атаки с целью выхода на новый рубеж. Новый рубеж… Новый рубеж… Свой бы удержать.

Но тогда мы приказы начальства не обсуждали. Некогда было. Это теперь можно обо всем подумать, рассудить. А тогда…

Стал думать. Но и самого злость одолевает. Да, думаю, кому-то захотелось отличиться перед начальством, показать: вот-де мы какие, малыми силами и без артподготовки можем делать большие дела… Да под красную ракету… Чтобы эффекта побольше было, шуму, стрельбы. Про то, что комсорг прибыл к нам нагоняй командира полка смывать, я тогда не знал. А то бы другой разговор у нас на НП командира роты получился.

В отделения послал связных: «Наступаем по сигналу «красная ракета». Направлением на ветряки. Всем приготовиться к атаке».

Лежим, ждем. Сердце колотится. Через несколько минут, вот она, над окопами с треском взвилась красная ракета – наша погибель. Видать, сам комсорг ее в небо запустил. Ему ведь атаку поручили… Мы сразу же поднялись, без стрельбы и шума бросились в поле. Перед атакой я отдал приказ: огня пока не открывать, чтобы не привлекать к себе внимание немцев как можно дольше. Когда тебя поднимают вот так, атаковать на арапа, без обеспечения и ясных целей, у тебя, хоть ты и взводный, вариантов мало. А у твоих подчиненных, солдат и сержантов, еще меньше. Бежим. Добежали так, без выстрелов, до земляной межи. Порядочно, метров сто отбежали. И тут немцы открыли пулеметный и автоматный огонь. Мы, словно и ждали этого момента, сразу же залегли на меже и стали окапываться. Немецкие пулеметы били длинными очередями. Головы не поднять. Свои пулеметные расчеты я оставил в окопах. Они открыли огонь одновременно с немцами и начали прикрывать огнем наш бессмысленный бросок. Я рассчитывал, что хоть как-то, но все же удастся сократить потери. Ни артиллерии, ни минометов… И вышло, что я рассчитал правильно. Мы боялись контратаки немцев. Если бы они контратаковали силами до двух взводов, нам бы на той меже и оставаться… Но, видя, что нашу атаку плотно прикрывают пулеметы, на контратаку не решились.

Оказавшись на меже под пулеметно-автоматным огнем противника, мы поняли, что попали в западню. Если немцы все же решатся на контратаку, то нам конец. А если не контратакуют, то дождемся вечера и под прикрытием темноты попытаемся как-нибудь выбраться назад, в свои окопы. Я лежал и делал знаки своим пулеметчикам: не ослаблять огня, не ослаблять огня… Но и у них возможности ограничены – запас патронов таял с каждым выстрелом, с каждой очередью. Они конечно же сразу все поняли. Начали бить короткими, экономными очередями. Один ударит, другой молчит. Хороший у меня народ подобрался во взводе. Если бы не пулеметчики, лежать бы нам на той меже и портить окружающий воздух…

Когда сидели в окопах, на отбитой у немцев позиции, которая клином врезалась в их оборону, мы понимали, что находимся в наибольшей опасности, и завидовали и второму стрелковому взводу, и другим ротам, занимавшим окопы по опушке леса. А теперь, прижатые пулеметно-автоматным огнем на меже, в сотне метров от своих окопов, ох как мечтали оказаться снова в них! Они нам в то время казались роднее родного дома.

Внезапной атаки у нас и не могло получиться. Но черт с ней, с атакой. Солдаты – народ мудрый. Сразу сообразили, для кого старались. Для Родины, что ли? Для этого сопляка старшего лейтенанта из штаба полка. Не вышло атаки, зато земли мы под самым носом у немцев накопали порядочно. Сначала лихорадочно, в одну минуту, отрыли окопчики для стрельбы лежа. Полежали в них, немцев послушали, как они палят в нашу сторону. Осмотрелись. Поняли, куда попали, в какую кашу. Начали отрывать – для стрельбы с колена. И так усердно мы углублялись в землю, что нервы у немцев – а они, видимо, все время вели за нами наблюдение – не выдержали. Они решили, что мы основательно осваиваемся на меже, что именно для этого мы туда и выдвинулись, имитируя атаку. И вскоре открыли огонь сперва из пулеметов, с флангов – раньше те пулеметы молчали, – а потом и из минометов. Минометный обстрел начался неожиданно. Пристрелка двумя минами и – мощный беглый огонь по площади. Мины ложились так плотно, что окопчики наши ходили ходуном и подпрыгивали. Осколками оказались повреждены диски у нескольких автоматов. Я приказал убрать оружие с брустверов.

Во время обстрела один солдат по фамилии Зипа покинул свой окоп и был ранен.

Перед сумерками немцы прекратили стрельбу. И тут с нашего НП приполз связной и передал приказ командира роты: отойти на линию своих прежних окопов. Приказ мы этот ждали с нетерпением. Но уходить, пока не стемнело, нельзя. Пришлось ждать наступления темноты.

Прошло еще часа два. Начало смеркаться. Весенние сумерки долгие. Немцы вяло постреливали в нашу сторону. В том числе и с флангов. Напугали мы их своим наглым маневром сильно. После нашей внезапной атаки, завершившейся на меже, где мы быстро и основательно окопались, они, видимо, ожидали наступления по всему фронту.

Мы начали отход. Уползали по двое. Начало отход второе отделение. Первое и третье держало фланги. Первая пара забрала раненого Зипу.

Связной, отправляясь к нам, предусмотрительно предупредил расчеты ручных пулеметов и сержанта Кизелько, что с наступлением темноты взвод лейтенанта Ткаченко будет отходить с межи в свои окопы, чтобы они знали о нашем маневре и не перестреляли, приняв в темноте за немцев.

По очереди, соблюдая осторожность, мы уползали с межи по неглубокой лощинке. Те, кто оставался на меже, ожидая своей очереди, стреляли в сторону деревни короткими очередями. Таким образом мы давали противнику понять, что взвод по-прежнему находится на захваченной позиции и не собирается ее покидать. Мимо моего окопа благополучно, одна пара за другой, проползло первое отделение. Все, пора свертывать и фланги. Когда исчез в темноте последний солдат, мы с Петром Марковичем дали в сторону немецкой траншеи короткие очереди из автоматов и поползли следом. Все сто метров до своих окопов мы преодолели без остановок на отдых.

И вот мой взвод наконец в своих окопах. Солдаты, слышу, смеются. Рады, что вернулись живые, что все, слава богу, обошлось хорошо. Посмеиваются и друг над другом, и над ранением Зипы. Я вылез из окопа и, где короткими перебежками, а где на четвереньках, обошел взвод. Надо было убедиться, все ли вернулись, все ли на месте. Навестил пулеметчиков. Поблагодарил их. Что и говорить, а прикрывали они нас добросовестно и искусно. Они тоже обрадовались, что все вернулись назад. Патроны у них кончались.

Раненого отправили на НП командира роты. Там дежурил санинструктор старший сержант Бугров. Он осмотрел Зипу, наложил вторую повязку. Ночью на носилках его унесли к парому – на эвакуацию с плацдарма. Все интересовались, как ранило его.

Рядового Зипу (фамилия странная, редкая, потому и запомнилась) ранило так: немцы уже несколько часов обрабатывали нас из минометов, а бойцу захотелось по нужде, ждал-ждал, видит, что конца-краю обстрелу не будет, и полез из окопа, решил, как и другие, пристроиться в меже. И уже закончил свое дело, натянул штаны, привстал, а тут как раз рядом, в нескольких шагах, разорвалась мина. Осколок угодил прямо в мягкое место.

Всю ночь немцы беспокойно стреляли по меже. Нас там уже не было. Операция по отходу на свои позиции прошла куда удачнее, чем атака. Только утром, когда рассвело, их наблюдатели в бинокли рассмотрели пустые окопы. Обстрел сразу прекратился.

И немцы, и мы вздохнули с облегчением.

Старшина Серебряков с ротным писарем Штанем, иногда с другим каким-нибудь подручным солдатом, раз в сутки доставлял нам горячую пищу. На плацдарме он появлялся глубокой ночью. Приплывал на лодке. Перегружал свои термосы на паром. Потом, с парома, таскали к нам в окопы. Вместе с термосами с парома они приносили и боеприпасы. Ящики с боеприпасами они тоже доставляли на лодке. И так старшины обеспечивали каждую роту нашего батальона.

Надо сказать, что на войне должность старшины роты была хлопотная, ответственная и опасная. Своего старшину Серебрякова вспоминаю с благодарностью и поклоном. И кашу, и табак, и патроны доставлял нам в достатке и вовремя. Ни разу не подвел.

Возле населенного пункта Глинное река Турунчук вышла из берегов и слилась с водами тоже вылившегося в пойму Днестра. Все вокруг затопило на несколько километров. От парома старшине и писарю нужно было грести до своего, левого берега еще километров восемь. Немцы часто обстреливали пойму. Они знали, как и кто обеспечивает плацдарм, и старались нарушить связь на жизненно важном для нас маршруте: левый берег – плацдарм. Старшина с термосами и ящиками, в которых были патроны и гранаты, буквально пробирался по пойме, держась своих ориентиров – незатопленных кустов и одиноких деревьев. В противном случае можно было выплыть в расположение противника. Когда вдруг начинали рваться тяжелые снаряды, причаливал лодку к какому-нибудь дереву. Привязывал лодку веревкой к дереву, чтобы не захлестнуло волной и перегруженное до крайности суденышко не перевернулось. Маскировался, как мог. Потому что немцы могли с дальнего берега наблюдать за ним в стереотрубу. У стереотрубы оптика сильная, лодку старшины в нее можно было засечь на многие километры. Так и пережидал обстрел, чтобы потом терпеливо грести дальше.

Старшину Серебрякова мы всегда ждали как бога и никогда не спрашивали, какую кашу он привез. Какую привез, такую и привез, все шло ходом. Ели все подряд. Кашу он умудрялся доставлять горячей. И за эту заботы мы там, на плацдарме, были ему от всей души благодарны. Бывало, лежим, слышим: тащит наш старшина свои термосы. Хлеб, каша, патроны, гранаты, диски… Что нужно еще солдату, чтобы он выполнял приказ и держался на своей позиции? Курево! Нужен еще и табак. Но нашу «маршанку» где-то постоянно задерживали. Что-то там, за Днестром, мудрили наши интенданты. Старшина на них жаловался. Делать нечего, без курева тоже нельзя, и иногда мы просили старшину, чтобы он наш солдатский хлеб обменял у окрестных жителей на самосад. Без хлеба, на каше, посидеть можно, а без курева – нельзя.

Технология раздачи пищи была такой. Термос с кашей старшина доставлял прямо к окопу командира отделения. Сержант делил. Специальной раздаточной ложкой накладывал кашу в каждый котелок. Всем поровну.

Воду ночью носили из Днестра в котелках. Этой же водой мыли котелки и ложки. Там же, в Днестре, наполняли фляжки. Другой воды не было. Иногда паводок проносил мимо нас трупы – людей и лошадей. Раздутые, как резиновые лодки. Руки и ноги торчали вверх.

После приема пищи пустые термосы старшина грузил на паром. Ему всегда помогал кто-нибудь из наших бойцов. Каждый взвод выделял человека, и провожали старшину Серебрякова до парома. Если были раненые, туда же носили и раненых.

Паром стоял в небольшом укромном затоне. Рядом с ним саперы отрыли окопы. Для боеприпасов – отдельно, для раненых – отдельно. На случай обстрела или бомбежки. Всех раненых старшины рот с парома перегружали в свои лодки. Укладывали поудобнее лежачих, укрывали их шинелями и старыми армейскими одеялами. Кто мог сидеть, рассаживали на корме. Так и везли их в Глинное, к мосту через Турунчук. Возле моста раненых встречали дежурные фельдшеры и врачи. Дальше распоряжались уже они. Так что раненым на плацдарме надо было еще выжить, вовремя попасть на перевязку к санинструктору, потом дождаться старшину и не попасть с ним под обстрел или бомбежку при транспортировке через разлив.

И так – двадцать пять суток. День за днем. Ночь за ночью. Непростая работа была у нашего старшины Серебрякова. Спасибо ему за ту работу и за заботу о нас, о раненых.

11 или 12 апреля над плацдармом, над позициями нашего батальона показались немецкие пикировщики – Ю-87. Солдаты называли их «лаптежниками» или «костылями» – из-за неубирающихся шасси. «Костыли» шли четырьмя эскадрильями по 12 самолетов в каждой. Первая эскадрилья сделала разворот и начала пикировать на позиции второй и третьей рот. Посыпались бомбы. Пикировали «костыли» примерно с высоты 700–800 метров. Никто им не мешал крушить наши окопы. Зениток у нас на плацдарме не было. Даже паром нечем было охранять. Истребители тоже не прилетали.

И вот, наблюдая за тем, как бомбят соседей, мы заметили следующее: во время захода очередной пары «костылей» на бомбежку из немецких окопов взлетали спаренные зеленые ракеты – в нашу сторону. Смекнули: это ж они обозначают свой передний край и указывают направление к нашим окопам. Заботились о том, чтобы не ударить по своим.

Бомбежка, тем более прицельная, – это уже куда серьезнее минометного обстрела. Задрожала, запрыгала земля, когда первая пара кинулась на нашу роту. Окопы стали осыпаться. Я крикнул Петру Марковичу:

– Быстро давай две зеленые ракеты! Стреляй одну за другой, быстро! Туда! В сторону немцев!

Петр Маркович сразу все сообразил и, не мешкая, выполнил то, что я ему приказал. В небо, почти одновременно, пошли две зеленые ракеты. Что теперь будет? Наблюдаем. Ждем. Хуже в любом случае не будет.

И вот зашла очередная эскадрилья, перед которой мы запустили свои ракеты. Начала быстро перестраиваться для атаки, делиться на пары. И первая, и вторая пары пронеслись над нами и разгрузились в лесу, позади минометной роты. Наши окопы затянуло сплошной пеленой пыли и гари. Казалось, солнце падает в тучах, мечется, как раненое… Другие пары сбросили бомбы на позиции второй роты. Несколько бомб разорвалось неподалеку от окопов моего взвода. При этом никакого вреда ни нам, ни нашим окопам не причинили. Остальные несколько пар спикировали на немецкие окопы и на наши, на меже, которые мы накануне бросили.

– Давай еще две ракеты!

И снова Петр Маркович послал две зеленые ракеты в сторону немцев.

Следующий заход «костыли» сделали в составе эскадрильи. Пикировали и на немецкие окопы, и на наши. Часть бомб упала на нейтральной полосе, на меже. «Костыли» заходили снова и снова, и бомбили и немецкие окопы, и наши. Крушили все подряд.

И вот стихло. Улетели. Мы выглянули из окопов. Над немецкими позициями стояла черная завеса. Вот когда можно было атаковать их. Жаль, что с нами в окопах в тот момент не оказалось полкового комсорга… Такой за одно пребывание под бомбежкой выпросил бы у штабных вписать его в реляционный список на орден.

Еще один заход «Юнкерсы» сделали над лесом и разгрузились там, в нашем тылу. Непонятно, какие цели они там атаковали. Видимо, с земли им сообщили об ошибке, что они ударили по своим, вот и залетели поглубже в нашу сторону, чтобы только своих не задеть. Наши окопы настолько переплелись и столько мы их на плацдарме понарыли, что сверху действительно ничего нельзя было понять, где свои, где чужие.

Больше над плацдармом немецкие самолеты не появлялись. Видимо, в их штабах из «удачной» бомбардировки наших позиций сделали правильные выводы.

Возможно, наши зеленые ракеты особой роли и не сыграли. Хотя Петр Маркович старался и потом долго вспоминал тот эпизод, гордился им. Мы нарыли на плацдарме столько окопов, создали столько линий обороны, что, скорее всего, немецкие летчики так и не разобрались, где свои, а где противник. Если бы нам, к примеру, дали приказ создать ложные позиции и дали бы нам на это два-три дня, то ничего подобного сделать за это время, пожалуй, мы не смогли бы. А тут, маневрируя под огнем противника, атакуя и отходя, мы нарыли столько ямок и ходов, что запутали всю схему поля боя. А Петр Маркович своими зелеными ракетами окончательно сбил немецких пилотов с толку. Так что не без пользы дела сходили мы и на межу. Спасибо и комсоргу полка…

14 или 15 апреля 1944 года ранним утром из балки, примыкавшей к лесу, где держал оборону взвод полковой разведки и расчет пулемета «Максим», небольшая группа немцев неожиданным броском вышла на правый фланг нашей роты. Создалась непосредственная угроза моему взводу. Балка тянулась к деревне, к двум ветрякам. Именно по ней несколько дней назад мы выбирались с межи.

Бой произошел неожиданно. Короткий, сумбурный. Уже после боя стали выяснять, каким образом у нас на фланге появились немцы. Как они туда просочились? Ведь балка простреливалась соседями и находилась в зоне их ответственности. Разные ходили разговоры. Но толком так никто и не узнал, что же на самом деле произошло. Начальство конечно же все детали выяснило. Но нам не сказали. Замяли. Скорее всего, как это часто случалось, кто-нибудь проспал. Но слухами земля полнится. Солдатское радио всегда передавало более или менее правдивую информацию. Саперы рассказывали, что дело было так: немцы пробрались балкой, прошли берегом Днестра, прямо по урезу воды, просочились в глубину нашей обороны до рубежа наших окопов, установили пулемет МГ-42 и начали обстреливать паром в тот момент, когда он начал причаливать. Не давал им покоя наш паром. Им нужно было лишить нас подвоза, нарушить коммуникации. Хорошо, что не растерялись паромщики, не бросили паром, завели его в затон, замаскировали. Как только пулеметчики открыли огонь, там же, через балку, начали просачиваться немецкие автоматчики. Они накапливались в балке и тут же вступали в бой, вели интенсивный огонь и в нашу сторону, и в сторону наших соседей. Создалась угроза того, что нашу оборону разрежут на две части и лишат нас парома. Стало бы невозможно эвакуировать раненых. Не поступали бы, во всяком случае какое-то время, боеприпасы. Подкараулили бы они и нашего старшину Серебрякова.

В то утро, только утих бой, я пополз на правый фланг первого отделения. Хотел разобраться, почему второй стрелковый взвод не стрелял. Сержант, командир первого отделения, доложил мне, что второй взвод не стрелял и во время боя моих автоматчиков не поддержал. Другие автоматчики толком ничего рассказать не могли. Их поднял часовой, и они начали вести огонь, толком еще не разобравшись, откуда исходит опасность. Большинство стреляли в сторону немецких окопов.

Следующей ночью я не спал. Словно чувствовал, что немцы на этом не успокоятся. Они почувствовали нашу расхлябанность, поняли, что можно снова попытать счастья на нашем правом фланге. Взвод уже отрыл траншею, соединил сплошным ходом сообщения все ячейки. Я ходил по траншее и время от времени бросал за бруствер гранаты Ф-1. Были случаи, когда ночью немецкая разведка подползала к нашим позициям и утаскивала спящих в ячейках бойцов. Чтобы такого не случилось в моем взводе, я с вечера разложил в нишах в нескольких местах около тридцати гранат. Ходил и бросал их. За ночь все их израсходовал. Может, поэтому к нам и не сунулись. Во втором взводе ночью было тихо. Я даже не слышал голосов часовых. Неужели, думаю, опять спят?

На рассвете я находился на правом фланге. Стоял в ячейке с сержантом и наблюдал за берегом Днестра и балкой. В это время неожиданно появились немецкие пулеметчики и начали устанавливать пулемет. И снова второй взвод молчал. Немцы возились с пулеметом. Мы с сержантом хорошо видели, как они ловко высвобождают свой МГ-42 из плащ-палатки и устанавливают на сошки. Мы стрелять по ним не могли – мешала высокая насыпь бруствера. Лишнюю землю мы ссыпали как раз в ту сторону. Гранатой тоже не достать – далековато. Тогда я закричал сержанту Кизелько.

Сержант Кизелько был очень хорошим пулеметчиком. Войну закончил с орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени, медалью «За отвагу». Он и в этот раз не сплоховал. Хорошо еще, что на рассвете в окопе дежурил он сам. Смотрю, наши пулеметчики уже подняли на бруствер свой «Максим». «Максим» у Кизелько всегда был без щитка. А немцы тем временем уже закладывали в приемник ленту. Кто же опередит? «Максим» заработал первым. Короткая очередь, другая – и оба немецких пулеметчика уткнулись лицом в землю.

Полковые разведчики потом рассказали, что первому номеру пуля Кизелько попала в голову. Он так и лежал возле своего пулемета. Второму достались две пули: в грудь и под правую ключицу.

Разведчики обороняли опушку леса перед балкой. Они-то пропустили накануне пулемет к парому. Теперь не спали. И тоже наблюдали схватку двух пулеметных расчетов. «Максим» разведчиков тоже открыл огонь – по немецким автоматчикам, которые выскочили из балки и пошли на них. Но это произошло несколькими минутами позже. Какое-то непродолжительное время оба «Максима» вели огонь одновременно. Но вскоре, когда немцы залегли и начали отползать назад, Кизелько опустил свой пулемет на дно окопа. Атака отбита, и он решил не маячить со своим «Максимом» на бруствере, не демаскировать себя. А по пулемету разведчиков уже начали пристреливаться минометы. Разорвались первые мины – недолет, перелет. Ну, жди сейчас полного залпа, взяли «в вилку». Но и они не первый день на передовой. Я хорошо видел, как они быстро снялись со своей позиции и ушли. Ушли на другую позицию. И буквально через несколько мгновений их окоп накрыло серией мин. Все там смешало с землей. Окопа как не бывало.

Пулемет сержанта Кизелько немецкие минометчики засечь не успели. А потому минометный налет расчет переждал в своем окопе.

Когда немцев отбили от парома и выбили из балки, они, отступая, утаскивали с собой и своих убитых. Хотели утащить и пулеметчиков, но разведчики их отогнали. А тут еще и наши минометчики им подсыпали. Уходили они уже под минометным обстрелом.

Я пополз к разведчикам. Они показали мне плащ-палатку, в которую был завернут пулемет. Плащ-палатка старенькая, в пятнах крови и ружейного масла. Но тщательно заштопанная, что свидетельствовало о том, что ее хозяева бережно заботились о своем имуществе и снаряжении. Рядом на сошках стоял пулемет МГ-42 и плоские коробки с целехонькими лентами. У немцев пулеметные ленты были металлические, соединенные спиральками из нержавейки. Сказали:

– Бери, лейтенант, это ваши трофеи.

Но я отказался. У нас хватало своих пулеметов, и работали они исправно. В окопе лежал припрятанный чешский пулемет и запас снаряженных магазинов к нему.

– Ладно, тогда оставляем его себе. Нам он не помешает. А вашему станкачу передайте от нас благодарность.

– Спасибо. Передам. Но и ваш «Максим» поработал хорошо.

Разведчики рассказали, что, когда немцы поднялись со дна балки и бросились в атаку, их «Максим», замаскированный на опушке леса, ударил по ним кинжальным огнем. Для атакующих это было неожиданностью. Пулемет они до начала атаки не обнаружили. Потом они быстро изменили направление своей атаки. Но было уже поздно.

Я выглянул в балку. На дне ее лежало пять трупов. Еще семь на подъеме, как раз напротив старой позиции пулеметчиков, развороченной минами, и два возле кустарника, уже вверху, в нескольких шагах от позиции. Эти двое почти добежали до окопа «Максима». Случись у тех какая-либо заминка – закончилась лента, перекосило патрон или просто не хватило угла доворота ствола, – и они бы искромсали наших пулеметчиков штыками и саперными лопатами. Смелая была атака. Тут врагу надо отдать должное. Некоторые из лежавших перед позициями разведчиков были одеты в шинели, другие в одних френчах. Френчи перехвачены ремнями, почти как у наших кавалеристов.

В похвалу разведчикам и своим автоматчикам скажу, что основу стрелковых и автоматных взводов, пулеметных взводов и рот составляли, как правило, стойкие бойцы, бывалые, по нескольку раз раненные в боях. При всем при том это были очень скромные русские люди. Тогда на передовой уже бытовало солдатское обращение: «Славяне!» Причем называли так всех красноармейцев, независимо от их национальной принадлежности. Но мне воевать приходилось в основном рядом с русскими. И сам я – русский. Хоть и фамилия моя украинская – Ткаченко. Ядро моего автоматного взвода состояло именно из таких храбрых людей. Я знал, что они ценят свою принадлежность к автоматному, можно сказать, особому подразделению в составе роты.

Уходя, я спросил у сержанта-разведчика:

– А как вы? Никого не потеряли?

– Мы пьянок на передовой себе не позволяем. Для этого тыл есть. Так что обошлось без потерь.

Ответ разведчика многое прояснил из того, что произошло и вчерашней ночью, и минувшей. Но дальше, как я уже говорил, разговоров в окопах дело не пошло. Командирам не хотелось терять солдат. Тех рассовали бы по штрафным ротам. А может, угодил бы в штрафбат и кто-нибудь из офицеров. И так роты некомплектные. Да еще потери…

На плацдарме нас никто, кроме 82-мм минометов, не поддерживал. Артиллерия, как я уже сказал, молчала. Авиации тоже не было. Немцы раз налетели и тоже затихли. А минометчики всегда были рядом. Спасибо им! Они хорошо нас поддерживали в трудные минуты, стреляли точно.

Правда, кидали нам мины и с той стороны. Так что и противник не остался без минометной поддержки.

– После первой неудачи немцы не оставили надежду отбросить наши роты в Днестр. Разлившиеся воды, вышедшие из берегов, позволяли им осуществить свои намерения в буквальном смысле этого слова. Вода снова начала прибывать. Разлив сокращал тот небольшой клочок суши, который мы занимали на плацдарме. Немцы же держались на прежних позициях, на относительной возвышенности, которую не затопляло. Паводок, который доставлял нам много проблем, конечно же подстегивал их к активным действиям.

И вот, в один из дней, они снова пошли на наш батальон. Без артподготовки. Встали и цепью пошли на нас. Потом побежали. Расстояние между их передовой цепью и линией наших окопов стало стремительно сокращаться. Когда ведешь в атаку свой взвод, всегда с ужасом думаешь: как далеко еще до их окопов! Как медленно сокращается расстояние до них! А когда лежишь в обороне и наблюдаешь, как противник развертывает атаку против твоего взвода, охватывает тот же ужас: как быстро они продвигаются!

Мы уже хорошо видели, как они начали выдергивать из-за поясных ремней и из-за голенищ сапог длинные штоковые гранаты. Такие гранаты можно легко и прицельно метать на 40–45 метров. Очень удачное изобретение немецких оружейников. Когда мы, случалось, захватывали их окопы, а потом разбитые обозы, всегда забирали эти гранаты, которые солдаты звали «толкушками». Мы вставили запалы в свои, надежные и эффективные в обороне, Ф-1. Ждали. Бросать еще далековато. Но расчеты ручных пулеметов уже вели прицельный огонь. Автоматчики пока не стреляли, терпеливо ждали моей команды. Вот где нервы надо иметь железные. Я считаю секунды. Ну, вот сейчас…

И тут нас опередили наши минометчики. Они дали точный залп, другой, третий и буквально накрыли наступающие цепи на всю их глубину. Видимо, они заранее пристреляли определенный рубеж и, когда немцы приблизились к нему, открыли огонь.

Не помню, подал я команду «Огонь!» или нет. Но через мгновение мой взвод стрелял из всего, что имел на вооружении. Мой автомат тоже плескал огнем. Стало видно, как немцы залегли. Вначале несколько человек, может, раненые или убитые, а потом и остальные. Трудно устоять под таким огнем. Земля так и притягивает. Потому что спасение только в ней. Залечь, окопаться.

Они залегли возле межи, почти на том месте, где мы несколько дней назад оставили наспех отрытые окопы. Они их, видимо, заметили, потому что начали перебегать и переползать ближе к меже. Автоматчики и пулеметные расчеты уже полностью овладели положением и контролировали поле боя. Как только кто-нибудь из немцев вставал, тотчас открывали прицельный огонь.

Минометный налет слабел, взрывы наших мин стали реже. Пыль и копоть рассеялись. И мы увидели, как раненые немецкие автоматчики уползали к своим окопам. Я вспомнил своего первого немца и то, как он, без автомата, уползал в тыл…

В раненых мы не стреляли. Они уже не представляли опасности. Незачем тратить патроны.

Чтобы выручить свою пехоту, залегшую на нейтральной полосе без всякой перспективы продвинуться вперед или безопасно вернуться на исходные, немцы начали артиллерийский и минометный обстрел опушки леса, по которой проходила линия нашей обороны. Нам пришлось на время убрать с брустверов свое оружие. Осколки зашлепали повсюду, зашипели над головами. Немцы тут же воспользовались паузой, поднялись и начали отходить. Уходили они так: сперва уводили и уносили раненых, потом на плащ-палатках утаскивали убитых, а уже последними, прикрывая друг друга огнем, отходили все остальные.

Наши минометы снова усилили огонь. Теперь они уже кидали мины по площади и редкая из них не находила цели. Ротой минометчиков командовал старший лейтенант Ксенофонтов. Запомнил я и фамилию командира одного из минометных взводов – лейтенант Соломатин.

Тот бой был их боем. Вот уже встретили они немцев. И встретили, и проводили. Самое главное, что они не допустили рукопашной схватки. Если бы немцы ворвались в нашу траншею, потери с нашей стороны могли быть такими, что плацдарм просто перестал бы существовать. Только на наш взвод шло примерно около роты немцев. И вот, благодаря минометной атаке, они отходят, унося своих раненых и убитых.

Вскоре я заметил, что первое отделение ослабило огонь. Траншею мы хоть и отрыли полностью, но в некоторых местах заглубить ее как следует солдаты не успели. Кое-где ее завалило взрывами снарядов. Добрался, перелезая через завалы, до командира отделения. Спросил:

– Почему ослабил огонь?

– Патроны бережем. Сейчас снова полезут, – ответил сержант.

Сказал-то мне сержант одно, а на самом деле первое отделение занималось другим. Солдаты, воспользовавшись паузой, выносили из окопов раненых. Легкие, кто мог стрелять, оставались в своих ячейках. Они понимали, что, если здесь немцы сомнут оборону, то в первую очередь они кинутся к парому. Тяжелораненых уносили именно туда, к парому. Солдаты у меня во взводе были, как я уже сказал, опытные. Они и сами уже хорошо знали, что надо делать в ту или иную минуту. И дергать лишними приказаниями их было незачем.

Мы сидели в окопе. Наблюдали за противником. Набивали патронами опустевшие диски. Готовились к новому приступу. Апрельское солнце припекало так, что казалось, установилась уже летняя жара.

Сержант покрутил головой и говорит:

– Ну, началось…

– Что? – не понял я и торопливо вставил в автомат диск.

– Немцы завоняли, – спокойным голосом пояснил он. – К ночи дышать нечем будет. Как раз старшина термосы с кашей привезет. Ночью ветер утихает… Угорим мы от этого духа, товарищ лейтенант. Ребят уже выворачивает. Все окопы скоро изгадят…

– Вот что, – сказал я. – Впереди трупы, позади трупы… Ночью пошлите своих солдат. Пусть закопают их как следует. И чтобы понятно было, что это могилы и чьи солдаты там зарыты. Насыпьте холмики и положите на них каски.

– Каски… В их касках ребята воду носят из Днестра.

– Воду носите в котелках. Для того котелки вам и выданы. Каски положите на могилы. Таков порядок.

– Кто его заводил, этот порядок? Что-то не слышал.

– Мы. Наш взвод. У нас теперь будет именно так.

– Теперь понял, – согласился сержант. – Так и сделаем.

Я знал, что он выполнит то, с чем согласился. Такой был у него характер.

– Сколько немцев уничтожило отделение? – спросил я сержанта.

Подсчеты уничтоженного противника мы вели. Но случались периоды, особенно во время боя, когда сделать это было практически невозможно.

– Тут, товарищ лейтенант, не разберешь теперь, чьи лежат. И наши, и минометчиков. Все в куче. Вон они. Надо бы, конечно, сосчитать. И поделить, так я думаю, поровну. Чтобы никому не было обидно. А пока не считал. Некогда было. Да и немцы много трупов утащили. Офицеров уж точно уволокли. А эти уже – слышите? – завоняли. Жара какая стоит… Старшина скоро кашу привезет.

Ночью солдаты первого отделения ползком добрались до окопов, которые находились метрах в сорока в нашем тылу и которые мы отбили во время ночной атаки. Завалили землей воронки с трупами немцев. Сделали небольшие холмики и сверху положили каски. Приказание мое исполнили в точности.

После этой неудачной атаки, во время которой они понесли такие большие потери, немцы не предпринимали никаких решительных действий до 28 апреля, до нашей замены.

Наш сосед, вторая стрелковая рота, понес на плацдарме большие потери. Им досталось и во время налета пикировщиков, и от артиллерийско-минометного огня. Потери нашей роты оказались значительно меньшими.

Однажды ночью саперной лопатой я нарезал дерна и до рассвета на бруствере своей ячейки соорудил амбразуру. Работой своей был доволен: теперь можно свободно вставать в полный рост и оставаться при этом незамеченным, можно было свободно наблюдать за противником. Но и за мной, как вскоре оказалось, уже велось усиленное наблюдение. Даже такое незначительное изменение в рельефе местности не прошло мимо внимательного глаза противника. Немецкий снайпер, появившийся на нашем участке, взял под контроль мое необычное сооружение.

Свою амбразуру я закончил до рассвета. Устал. Ночь, слава богу, позади. Никаких происшествий. Всю ночь бросал через бруствер траншеи гранаты да вырезал дерн. Устал. Сел на дно окопа покурить. Пока курил, хорошенько рассвело. Вот теперь, думаю, пора опробовать свое сооружение и провести наблюдение за немецкими позициями. И только я встал и выглянул в свою амбразуру, как раздался взрыв. Не выстрел, а именно взрыв. В глаза ударило землей. Еще не зная, что со мной, я опустился на дно окопа. Позвал своего связного:

– Петр Маркович, посмотри, что у меня с глазами. Ничего не вижу.

Слышу, Петр Маркович наклонился ко мне, осмотрел глаза и говорит:

– Глаза, слава богу, целы. Только землей забиты. Промыть надо глаза, лейтенант.

Я на ощупь достал перевязочный пакет. Разрезал бинт на части. Петр Маркович взял фляжку с водой и этими тампонами стал промывать, прочищать мне глаза. Выворачивает мне веки и приговаривает:

– Это снайпер. Не даст он нам покоя. Головы теперь не поднимешь. Он понял, кто тут находится. Охотиться теперь будет. Надо менять окоп. И зачем вы, товарищ лейтенант, этот чертов флеш сгородили? Лучше б час-другой поспали. До него все было тихо.

– Ладно, Петр Маркович, будет тебе стонать, – сказал я ему, когда он закончил мучить меня. – Скажи ребятам, чтобы головы убрали – снайпер работает.

Я сразу понял, откуда он стреляет. Позиции лучше мельницы не найдешь. Стреляет наверняка не с первой, которая почти напротив нас, а со второй, под углом 45 градусов, фронтально. Вторая мельница под таким углом к нашему взводу как раз и стояла. Идеальная позиция! Но в меня он промахнулся. Пуля ударила в угол амбразуры и взорвалась.

Меня все сильнее и сильнее разбирала злоба. Ах ты, думаю, сукин ты сын! В открытом бою взять не смогли, решили так нас перещелкать?

Глаза сильно болели. Петр Маркович – не медсестра. Медсестра, может, своими пальчиками сделала бы промывку и прочистку бережнее. А Петр Маркович незнакомую ему работу делал как мог, выскабливал грязь из моих глаз, как из лошадиного копыта. Ну да спасибо ему и за это. Почистил, промыл. Старался. Намучил, конечно. Зрение мое после этой процедуры вначале было неважное. Говорю связному:

– Ты мне, наверное, весь фарфор стер.

А тот только смеется и табачок свой покуривает.

– Ничего, – говорит, – скоро видеть будешь лучше прежнего.

И правда, радуга из глаз постепенно исчезла, и видеть я стал по-прежнему хорошо. Слезы тоже унялись.

– А позицию надо менять, – снова покачал головой Петр Маркович. – В другой раз он не промахнется.

В нашем окопе лежали два прикрытых плащ-палатками пулемета. Как раз перед злополучным выстрелом снайпера, еще вечером, я разобрал их оба. Почистил газовые камеры, смазал затворные рамы. Привел в порядок и дозарядил диски. Теперь, отыскав в патронной сумке пустой диск, протер его и зарядил бронебойно-зажигательными. Снайперу за его выстрел я должен был отомстить. Иногда я, проверяя свое зрение, наблюдал за ветряками. Чем дольше я за ними наблюдал, тем больше они мне не нравились. На них наверняка прятались немецкие корректировщики и передавали координаты для минометчиков и артиллеристов. Вот почему они так точно лупили по нашим окопам. Особенно хорошо с ветряков просматривались позиции соседней, второй роты. Вот поэтому-то ей так и досталось. Для снайпера тоже соблазнительная позиция. Замкнутое пространство ветряка конечно же ограничивало его маневр, но зато какая видимость!

Ночью мы с Петром Марковичем все же сменили окоп. Теперь я находился в центре второго отделения и вел наблюдение оттуда. Пулеметы мы тоже перетащили в новый окоп.

Следующим утром вдвоем начали высматривать, в какой же из двух мельниц может сидеть снайпер. Мы уже более или менее знали повадки снайперов противника. Обычно они выбирались на огневую и начинали свою охоту до начала утренней перестрелки. Сонные солдаты теряют осторожность и становятся легкой добычей.

Уже рассвело. Солнце вставало за нашими спинами. Оно уже поднималось над лесом. Я взял один из пулеметов, установил прицел. До мельницы было метров четыреста пятьдесят – пятьсот. Самая хорошая дистанция для снайпера. Укрепил сошки потверже и начал обстреливать один из ветряков короткими очередями. Я надеялся застать снайпера на лестнице, когда он начнет взбираться на свою огневую. Не ночует же он на ветряке. Так, с короткими перерывами, выпустил весь первый диск целиком – 47 патронов как один. Вначале обстрелял одну мельницу, потом другую. Мне хотелось их поджечь.

Следующие диски я заряжал так: через каждые десять бронебойно-зажигательных я заряжал по пять зажигательных. Обстреливал ветряки целый день, с небольшими перерывами. Перерывы каждый раз уменьшал или увеличивал, чтобы снайпер не мог ко мне приноровиться. Три раза менял окоп. Так я стрелял три дня, до 20 апреля. Пока было светло, я стрелял либо готовил к стрельбе ручные пулеметы: разбирал, чистил, смазывал трущиеся детали и узлы, заряжал диски. Ночью менял окоп. А рано утром, каждый раз смещая время на десять–пятнадцать минут, начинал обстрел мельниц.

Солдаты сидели в окопах. Все были целы и невредимы. Они знали, что на нашем участке объявился снайпер, поэтому головы свои прятали.

Не знаю, достал ли я его одной из очередей, или он понял, что за ним тоже началась охота, но прицельный огонь одиночными по нашим окопам прекратился. Снайпер исчез. Правда, как потом выяснилось, исчез только на несколько дней.

Стрелял немец разрывными. Свойство разрывной пули таково: при попадании в тело человека она, как и обычная пуля, входит в мягкие ткани, но при столкновении с твердым, с костью например, мгновенно взрывается. Рану делает огромную. Обычная пуля и на выходе так сильно не рвет мышцы. Какой вход, почти такой же и выход. Разрывная же на выходе делает огромную дыру. Разрывная есть разрывная. И если уж такую поймал, то – либо покойник, либо калека.

Я упорно продолжал обстреливать ветряки бронебойно-зажигательными и зажигательными пулями. Снайпер себя не обнаруживал, молчал. Мельницы не загорались. Вел огонь то с одной позиции, то с другой. Брал то один пулемет, то другой. Петр Маркович тут же заряжал диски. Когда ты чувствуешь, что за тобой охотятся, то тут же стремишься сам стать охотником. Но для этого нужно перехватить инициативу. Как я жалел в те дни, что у меня нет снайперской винтовки!

Всю войну я искал немецкую снайперскую винтовку. Мне хотелось добыть не столько винтовку, сколько оптический прицел. Однажды, когда мы шли уже по Югославии, мои автоматчики среди брошенного отступающими немцами имущества и оружия нашли винтовку с крепежом для оптики, но самой оптики на ней не было. Некоторое время спустя в городе Петровград мы захватили огромные склады с оружием и снаряжением. Среди прочего там были и снайперские винтовки с оптическими прицелами. Но и тут мне не удалось вооружиться. Буквально по нашим пятам шли югославские партизаны из армии генерала Тито. Они тут же взяли под усиленную охрану все захваченные нами склады, начали производить опись. Там было и продовольствие, и одежда. Так что и братья-славяне не особенно-то хотели с нами делиться. Даже оружием. Мы еще воевали, теряли боевых товарищей, победу нужно было еще оплатить, и мы с каждым днем увеличивали свою плату, а Европа уже готовилась к жизни после войны.

Что касается одежды, то переодеться в новое, добротное, меховое обмундирование мой взвод все же успел. Когда мы ворвались в помещение мехового склада, обнаружили новенькие регланы. Посмотрел я на свой взвод: все оборванные донельзя. Орда, а не войско. Подумал: не к лицу нам, освободителям Европы от коричневой чумы, ходить в таком затрапезном виде, мерзнуть ночами. Но как вынести из склада 33 реглана? Ведь партизаны Тито уже выставляют у ворот часовых. И тогда я приказал своим окопным труженикам снимать свои лохмотья и живо переодеваться в добротные регланы. На этот трофей мы имели полное право. Тем более что взамен мы оставили свою одежду.

На плацдарме мы постоянно окапывались. Меняли ячейки. Меняли позиции. Нельзя было позволить противнику присмотреться к нашим окопам, пристрелять их. Да и снайпер тот, чуяло-таки мое сердце, не навсегда ушел. Неуютно ему стало под постоянным пулеметным обстрелом.

21 апреля, еще не рассвело как следует, я отправился к командиру роты на его командно-наблюдательный пункт. Там же застал связного из штаба батальона. Сразу понял: по мою душу. Ротный тут же сказал, что меня срочно вызывает к себе комбат Лудильщиков.

– Зачем? – спросил я.

– Во второй роте все офицеры ранены. Я рекомендовал тебя, – ответил старший лейтенант Макаров.

Комбат сперва расспросил о взводе. Я доложил: 18 солдат автоматчиков, в том числе два сержанта, все в строю, 4 исправных пулемета, 19 автоматов.

– Ранен только один автоматчик. Ранение получил во время атаки направлением на ветряки. Раненый отправлен за Днестр.

Доложил и о немецком снайпере.

– Кто отдавал приказ на атаку на ветряки? – спросил комбат.

Что я ему мог сказать? Подставлять старшего лейтенанта Макарова мне не хотелось. Но и говорить неправду я не мог. Рассказал все, что произошло.

Комбат слушал молча. Выслушав, только выругался. Об атаке ничего не сказал.

– Ладно. Хорошо, что не потерял никого. Зипе твоему задницу залатают, и завтра он к тебе назад приплывет. А сегодня пока принимай роту. С наличием огневых средств разберешься на месте. Возможно, там у них в роте пулеметов меньше, чем у тебя во взводе. Небось еще и трофейные припрятал?

Я молча пожал плечами.

– Ну и правильно, если трофеи в дело вводишь. Но в донесения пулеметы все же включай. Задача второй роты простая: не допустить прорыва немцев через свои позиции. Иди. В роте уже вторые сутки нет офицеров. Так что там и с дисциплиной… Если разболтались, подкрути.

Вначале я со связным отправился в свой взвод, назначил за себя на время отсутствия одного из сержантов. Потом начал пробираться к окопам первого взвода второй роты. Их фланг примыкал к нашему. Взводом командовал сержант. Он тут же доложил: во взводе 21 человек, вооружены винтовками, патронов в достатке. Взводный, сказал он, ранен вчера на рассвете и отправлен на паром. Кроме младшего лейтенанта, вчера ранены еще трое бойцов, двое убиты.

– Так что в строю осталось шестнадцать человек, – подытожил сержант. – Вооружение: два ручных пулемета, два автомата, двенадцать винтовок. Гранат тоже в достатке.

Я осмотрел их позиции и тут же приказал сержанту, чтобы взвод отрыл новые окопы.

– Даю вам полтора часа с момента, когда наступит темнота. Оружие держать при себе. Ячейки отрывать конусные, а не такие могилы, какие вы тут себе накопали. В стенках – никаких нор и ниш. При артобстреле завалит, похоронит заживо. Действуйте.

В двух ближних окопах солдаты заворчали. Они слышали наш разговор. Не хотелось им покидать свои просторные обжитые окопы.

И тогда я сказал громко, чтобы слышали не только они:

– Я плохого вам не желаю. Это – приказ. Выполняйте. В полночь проверю.

С наступлением темноты на позициях первого взвода застучали саперные лопаты. К середине ночи новые окопы были отрыты. Взвод затих. Сердце мое успокоилось.

Со связным я отправился во второй взвод. Там были отрыты нормальные окопы, а не могилы, как в первом. Здесь тоже командовал сержант. Командир взвода, лейтенант, был ранен осколком мины в первом же бою. Здесь по списку числилось 22 человека. Потери составили семь человек: пятеро ранены, двое убиты. В строю, таким образом, осталось 14 человек. Один ручной пулемет, три автомата и десять винтовок.

– В двадцати метрах позади взвода, – доложил сержант, – находится позиция расчета пулемета «Максим». Сейчас они не видны.

Стемнело. Окопа пулеметчиков я не увидел. Мы тут же поползли к ним. Позиция у расчета «Максима» оказалась хорошей. Они полностью контролировали подходы к опушке леса. Что и требовалось. Окоп отрыт правильно. «Максим», укрытый плащ-палаткой, стоял на дне окопа. Порядок, царивший здесь, сразу напомнил мне сержанта Кизелько, который не раз выручал наш взвод. Первый и второй номера сидели тут же, набивали пустые ленты патронами. Запас лент они приготовили хороший.

– Запасная позиция есть? – спросил я первого номера.

– Есть. Вон там, в кустарнике. – И первый номер указал на заросли ивовых кустов метрах в сорока от нас.

«Максим» стоял на стыке второй и третьей стрелковых рот. Позиция ответственная. Судя по состоянию пулемета, вычищенного и смазанного, аккуратно сложенных лент и правильно отрытого окопа, ответственным был и расчет.

Утром я отправил комбату донесение о численности роты, наличии оружия и боеспособности личного состава.

Немцы молчали. Только несколько артиллерийских снарядов прилетело с той стороны и упало на позициях второй стрелковой роты. Никто не пострадал. Но я понял, что линия окопов второй роты ими хорошо пристреляна и что на ветряки наверняка опять залезли наблюдатели.

Я приказал личному составу роты почистить оружие, особенно пулеметы. Чистое, смазанное оружие никогда не подведет солдата, а солдат с таким оружием никогда не подведет свое подразделение. Обходя роту, я заметил, что у некоторых солдат на винтовках уже появился налет ржавчины. Такого в своем автоматном взводе я никогда не допускал. Так что без офицера солдатская винтовка ржавеет быстро.

Вечером немцы неожиданно открыли огонь по позициям второй и третьей рот. Вскоре так же неожиданно огонь с той стороны прекратился. Взводные сержанты доложили: потерь нет. Когда солдат в окопе, который правильно отрыт и тщательно замаскирован, его так просто не возьмешь.

Я сидел в окопе рядом с пулеметчиком и думал о своем взводе. Как они там?

Ночью старшина принес горячую пищу, солдаты, выделенные ему в помощь, притащили от парома ящики с патронами и гранатами.

Я ел кашу с хлебом и разговаривал со старшиной. Спросил его, почему первый взвод вооружен винтовками, а не автоматами.

– На формировке говорили, что первые взвода все будут автоматными, – сказал я старшине. – А у нас – винтовки. С автоматами только сержанты.

– Так автоматов на складе не оказалось, – ответил старшина. – Раздали что было. Винтовки, между прочим, хорошие. Правда, собранные на поле боя, но отремонтированные и пристрелянные.

Задавать подобные вопросы надо было конечно же не старшине. Но старшина многое знал и отвечал откровенно.

Ночь прошла спокойно. А вот весь следующий день немцы долбили оборону второй стрелковой роты из орудий и минометов. Они хотели расколоть оборону батальона на две части и затем уничтожить нас по отдельности. Так они планировали ликвидировать плацдарм. А расколоть батальон – это означало смять вторую роту. Она находилась в центре. Особенно сильным был обстрел вечером 22 апреля. В этот раз немцы пытались атаковать. Но их атаки тут же пресекали наши пулеметчики. Солдаты прицельно стреляли из винтовок. Но был момент, когда цепи приблизились на угрожающее расстояние. И тогда в дело вступили минометчики.

На ночь пулеметчики пристреливали свои пулеметы «под колышек». Что это такое? У пулемета Дегтярева снизу в прикладе есть небольшая округлая бородка. Так вот днем пулеметчики заранее пристреливают цели и ориентиры, тут же вбивают под высоту приклада колышки. Таким образом прицел контролирует нужный сектор. Ночью, к примеру, зашевелились возле какого-нибудь дома, где у них установлен пулемет, сразу перевел приклад на нужный колышек, оперся на него бородкой и дал очередь. Таким образом пулеметчики время от времени вели ночной огонь, стреляя вовсе не вслепую, как могло показаться неопытному человеку, а по конкретным целям. Так и контролировали весь фронт перед собой. Пристреливали и полосу заграждений, и нейтральную полосу. Точно так же, «под колышек», пристреливали нашу оборону и немцы. Поэтому, если застучал с той стороны ночной пулемет, лучше тут же спрятать голову в окоп.

А я опять ползал всю ночь от окопа к окопу и бросал гранаты Ф-1.

Утром 23 апреля я отбыл в свой автоматный взвод. Офицерская вахта моя закончилась. Во второй роте меня заменил старший лейтенант Сурин.

Командир батальона капитан Лудильщиков выразил мне благодарность за то, что вверенная мне рота в эти дни держалась стойко и не потеряла ни одного человека. Сказал, что представляет меня к ордену Красной Звезды. Но награду эту мне получить было не суждено.

Вода в Днестре тем временем пошла на убыль. Это была хорошая новость. Принес ее старшина Серебряков вместе с очередным горячим полночным обедом. Старшина наш за эти дни стал настоящим матросом, «речным днестровским волком», как мы в шутку его называли тогда.

Я прибыл во взвод вместе с сопровождавшим меня ротным связным. Ребята мои, смотрю, обрадовались, увидев меня живым и здоровым. Они видели, как немец долбил вторую роту из орудий и минометов. Рад был и я, что, наконец, вернулся в свой взвод и в свою роту. Что, пока отсутствовал, никаких происшествий не случилось.

– Какая тут обстановка? – спросил замещавшего меня сержанта.

Тот обо всем подробно доложил.

– А снайпер? – спросил я.

– Снайпер молчит.

Ладно, думаю, снайпер молчит, но корректировщики точно сидят там, на наши окопы огонь своих батарей наводят.

Днем из нескольких окопов, достаточно удаленных один от другого, я возобновил обстрел мельниц. Пускай, думаю, наносят на свои схемы наши «пулеметные гнезда». Не подстрелю, так хоть запутаю.

Кизелько тем временем дежурил возле своего «Максима». Наблюдал за передовой. Второй его номер ушел к Днестру: нужно было пополнить запас воды. Для продолжительного боя «Максиму» нужно четыре-пять литров воды. Вот такой он был водохлеб, наш верный «максимка». Все мы в те дни, и пулеметчики в том числе, ожидали новой атаки немцев.

27 апреля ночью пошел дождь.

Немцы особенно не беспокоили нас. Даже дежурные обстрелы прекратили.

– Не к добру все это, товарищ лейтенант. Ну чего они замолчали, скажи ты мне? – ворчал Петр Маркович, набивая патронами очередной пулеметный диск.

Я молчал. Что я мог ему ответить? Во мне тоже колыхалось беспокойство.

И тут он так разнервничался, что и мне упрек сделал:

– Больно много вы, товарищ лейтенант, патронов тратите. Этот хренов снайпер столько и не стоит, сколько мы на него патронов пожгли.

А дело-то было вовсе не в снайпере. Затишье не просто раздражало, оно беспокоило. По некоторым приметам стало понятно: немцы производят частичную перегруппировку, накапливают силы для основательной атаки, экономят боеприпасы, производя кратковременные, больше похожие на пристрелочные, налеты. Плацдарм им нужно было ликвидировать во что бы то ни стало.

Я предупредил всех своих автоматчиков: днем спать, а ночью глаз не смыкать, вести прослушивание и метать гранаты Ф-1 в сторону нейтральной полосы, при этом каждый раз меняя угол броска; бросать также гранату на каждый шорох за бруствером. Так что гранат мы истратили много. Старшина Серебряков только успевал подвозить.

– В штабе полка интересуются: куда уходит столько гранат? Что там, Серебряков, твоя рота наступает, что ли? Каждый день…

А мы оборонялись. Вели активную оборону. Так можно охарактеризовать наши действия. Зато не потеряли ни одного человека. Словно срослись с плацдармом, с его окопами и землей, с его кустарниками и изрубленными пнями деревьев. И нас не так-то просто было взять. Потому что мы чувствовали всякую опасность, понимали, как ее избежать и как при этом нанести противнику удар, чтобы он тоже затих.

В ночь на 28-е нас, наконец, сменила другая часть.

Перед самой сменой у нас ранило санинструктора роты сержанта Бугрова. Осколком мины в руку. Он перевязывал комсорга батальона, женщину, раненную осколком мины на тропе, ведущей к парому. Мы уже уходили. Санинструктор наш из людей на фронте бывалых. Высокий ростом, крепкий. Богатырь. Раненых во время боя он переносил так: перевязывал, поднимал, как ребенка, клал себе на плечи и нес, куда надо было нести. При этом ни разу не отдыхал. Нес легко, быстро доставлял на пункт сбора раненых, иногда бегом. Многим из наших ребят он спас жизнь. Вовремя доставить раненого к хирургу – это ведь сохраненные от ампутации руки и ноги. Жизни сохраненные. Ведь из-за чего чаще всего в госпиталях кромсали конечности? Из-за того, что неправильно сделана перевязка, плохо обработана рана первоначально, что долго где-нибудь лежал, истекал кровью, что не вовремя доставили, нога или рука почернела… И вот, чтобы сохранить человеку жизнь, ампутировали руку или ногу, а порой и то и другое. Сколько калек с войны в тыл возвращалось! Потоком поезда везли. В госпиталь, а потом – домой, на материны руки и слезы…

Мы передавали свои позиции взводу автоматчиков. Автоматчиков снова ставили на фланг. Командиру взвода младшему лейтенанту я рассказал, как ведет себя противник. Пояснил, чего опасаться и на что обратить внимание днем, на что ночью. Какие меры предосторожности необходимо принять в первую очередь. Как вести себя в первые сутки, пока бойцы не поймут, где оказались. Все я ему рассказал, растолковал, а кое-что и повторил дважды. Предупредил, что в последнее время немцы как-то подозрительно затихли.

– Видимо, готовятся к основательному штурму. Так что готовьтесь. Ночью не спите. Отдыхайте днем. Днем бьет снайпер. Думаю, что с одного из ветряков. Будьте осторожны. И солдатам напомните, чтобы головы над брустверами не высовывали. – Так я его наставлял, того младшего лейтенанта, моего долгожданного сменщика. – Но если по мельницам постреливать из пулемета, то снайпер на огневой вряд ли появится. Мы его туда не пускали. Только стреляйте из разных окопов. Иначе засекут минометчики.

Рассказал я младшему лейтенанту и о позиции станкового пулемета. Мы уходили с плацдарма. В тыл, на отдых. А пулеметная рота оставалась. Оставался и наш верный охранитель сержант Кизелько со своим расчетом.

– С пулеметчиками, – сказал ему, – веди постоянную связь. – В трудную минуту они – единственная твоя поддержка. У них есть запасная огневая. Они могут быть или там, или там. Связной тоже должен это знать.

Рассказал, что между окопами частично прорыта соединительная траншея. Показал, где находится немецкая могила. Каким маршрутом ходить к Днестру, по воду. Куда утаскивать раненых. Все я ему растолковал.

Наши сменщики устанавливали ручные пулеметы. Начали устраиваться в окопах. Мои автоматчики один за другим, соблюдая очередность, покидали позиции.

Покидая свои окопы, мои солдаты рассказывали своим сменщикам, как и что. В каждом окопе происходил примерно такой же разговор, какой состоялся у меня с младшим лейтенантом.

Мы попрощались. Я похлопал младшего лейтенанта по плечу:

– Держитесь.

Мы со связным поползли к тропе. Пошел мелкий дождь. Ползти стало тяжелее и противнее. Дождь с каждой минутой усиливался. Гребешь на себя грязь, тащишь ее с собой на полах шинели…

Когда выползли к тропе, увидели пулеметный расчет Кизелько. Оказывается, и к ним прибыли сменщики. Лица пулеметчиков сияли. Они уже не надеялись на смену, потому так радовались.

На НП я доложил командиру роты, что взвод передал позиции сменщикам.

Затем мы отошли к парому. Там, у затона, на краю оврага, на восточном склоне, окопались. Паром работал без перерыва, переправлял на ту сторону взвод за взводом. Нам нужно было ждать своей очереди.

Рассвело. Я вылез из окопа, сидел, глядя, как за Днестром восходит солнце, и курил. Здесь, у парома, был уже тыл, и мы расслабились. Старшина Серебряков наконец-то привез полученную на складе «моршанку». Кисеты, наполненные свежим и вольным табаком, оттягивали наши карманы. Солдаты истосковались по куреву. Курили, радовались. Радовались, что курева много (накопилось за несколько дней), что наконец нас сменили, что скоро будем на том берегу и спать ляжем не в окопах…

На передовой тем временем стало вдруг тихо. Ухнули два или три снаряда с перелетом и – тишина. Мои автоматчики, ни слова друг другу не говоря, сразу умолкли, прислушались. Некоторые потушили самокрутки и сунули их за пилотки, начали проверять автоматы. Тишина на фронте дело такое… ненадежное. Всякое может означать такая тишина. Когда, например, происходит прорыв, тоже вначале тихо.

Прошло несколько минут. Там снова застучали одиночные выстрелы. Напряжение спало.

На тропе неподалеку остановился солдат с двумя котелками в руках. В котелках днестровская вода. Я узнал его. Связной командира первого взвода роты, сменившей нас ночью, того самого младшего лейтенанта, с которым мы расстались несколько часов назад. Именно ему и его командиру мы с Петром Марковичем оставили наш окоп. Я окликнул его, махнул рукой. А он уже и так видит меня, смотрит и не уходит, будто что-то хочет сказать. Опять махнул ему, передал привет младшему лейтенанту. Он подошел и вдруг говорит:

– А нашего взводного убило.

– Кого?! – не мог понять я. – Кого убило? Младшего лейтенанта?

– Да, нашего младшего лейтенанта убило.

– Как?! Как убило?!

– Убило. – И голову опустил. – Разрывной пулей. Прямо в голову. Снайпер.

Некоторое время я не мог произнести ни слова. Так эта внезапная весть меня поразила. Я же его предупреждал: остерегайся снайпера, не позволяй ему подняться на мельницу, обстреляй ветряки на рассвете из ручных пулеметов. Несколько раз повторил.

Видимо, немцы обнаружили изменения в нашей обороне. Еще когда мы уходили, я обратил внимание на то, что стрелки, наши сменщики, беспечно выложили винтовки и автоматы на брустверы. Мы свое оружие всегда держали внизу. Утром с той стороны глянули и конечно же сразу все поняли – перед ними другие. Вот и начали щелкать новеньких, обучать осторожности и умению маскироваться.

Ночью 29 апреля нас подняли из окопов. Гуськом по тропе мы быстро спустились к парому. Я нес ручной пулемет без диска, автомат и вещевой мешок. Мешок полный – патроны, гранаты, запалы к ним. Запалы я приказал вывинтить, завернуть в непромокаемую бумагу и положить отдельно. Диски для моего пулемета нес кто-то из солдат первого отделения.

Все. Вахта наша на плацдарме за Днестром закончилась.

На паром погрузился первый автоматный взвод нашей роты и расчет станкового пулемета сержанта Кизелько. Все оружие мы уносили с собой. Приказано было даже забрать все боеприпасы. Но часть патронов мы все же оставили сменщикам. Куда к черту нести цинки с патронами? И вот паром, поскрипывая тросом, пошел, пошел, пошел… Берег отделился, остался позади. На душе стало совсем спокойно. Только младший лейтенант нет-нет да и вспоминался.

Минут через десять–пятнадцать мы высадились прямо в воду. Все, дальше паром не шел. Прибыли. Нас уже ждал проводник-сапер. Он отвел нас шагов на триста в залитые водой заросли кустарника и сказал:

– Ждите. Пойду встречать второй взвод.

Стоим, ждем. Вода выше колен. Солдаты с завистью смотрели на охотничьи сапоги сапера, уходившего за вторым взводом. А себе подумал: что ему завидовать, мы сюда только пришли, скоро уйдем на сухое, а он тут, может, уже сутки мается, и завтра опять сюда…

Вскоре подошел второй взвод. Вел его старший лейтенант Макаров, наш ротный командир. Сапер-проводник сказал:

– Берите шесты и идите прямо по вешкам. В стороны не сворачивайте. По вешкам и выйдете к мосту, прямо в Глинное.

Командир роты стал во главу колонны. Взводные – во главу взводов. Пошли.

Не прошли мы и двух километров, как вешки исчезли. То ли их смыло, то ли их тут вовсе не было. Пошли наугад. И в какое-то мгновение я, видимо, отклонился от тропы. Хорошо, что следом за мной шел мой связной Петр Маркович Мельниченко. Я вдруг почувствовал, что проваливаюсь в какую-то яму, и сразу ухнул с головой. Вода талая, холодная. Все, конец, тону. Меня сразу потянуло вниз, дальше, в глубину. Ручной пулемет, автомат, вещмешок с боеприпасами… Железа на мне навешано достаточно, вот я и пошел на дно, как свинцовое грузило. Ручной пулемет я держал в руках, его бросить легче всего. Ручной пулемет тяжелый, и без магазина он весит больше восьми килограммов. Но не бросать же пулемет… Мгновенно мелькнула мысль: вот вынырну я, без пулемета, а ротный спросит: что, мол, бросил пулемет?.. Комбат на меня представление написал, и тоже узнает о моем малодушии… И с такими мыслями медленно погружаюсь все глубже и глубже. Пальцы крепко сжимают цевье ручного пулемета. Нет, думаю, не брошу, хоть там что.

Когда я пропал под водой, к счастью моему, полы распахнутой шинели какое-то время пузырем всплыли надо мной. И Петр Маркович успел ухватить меня за шинель. Связного поддержал автоматчик, шедший рядом. Подбежали другие. Так и вытащили своего взводного из воды.

Посмеялись, покачали головами, пошли дальше. А старший лейтенант Макаров, убедившись, что я жив-здоров, все же поинтересовался, цел ли пулемет…

Вскоре нашли вешки. По вешкам пошли скорее. Все сильно продрогли. Но, глядя на меня, терпели, виду не подавали.

Вышли к позициям батареи наших 120-мм гаубиц. Гаубицы стоят в воде, но в боевом положении. Зарядные ящики навалены на щиты и станины, некоторые прикручены проволокой. Неподалеку, видим, кухня. Кухня тоже стояла в воде, колеса залиты по ступицу. Уже светало. Рота сразу, без предварительной команды, потянулась к кухне. Возле кухни на металлическом ящике сидел повар.

Солдаты были рады одному только виду нашей походной кухни. Отвыкли. В эти дни, на плацдарме, каша доставлялась в термосах. Обступили кухню и сидевшего на металлическом ящике повара. Стали упрашивать его согреться хотя бы чайком.

– Вода в котле есть, – сказал повар и усмехнулся: – Вода нынче вольная. И дрова сухие есть. Вон, в ящике. А вот ни круп, ни муки у меня нет. Могу вам заварить кипятку. Пойдет?

Солдаты и тому рады. Стали разводить огонь. Разговорились с поваром. Тот расспрашивал о плацдарме, слушал рассказы солдат, сочувственно кивал головой.

– Слушай, друг, – стали упрашивать солдаты повара – почувствовали, что человек он вроде неплохой и даже добрый, – а может, где в ящике у тебя что-нибудь припрятано, о чем ты давно и забыл?

– Да что у меня там припрятано? – добродушно усмехнулся повар.

– А давай посмотрим. Может, немного мучицы. Ты нам завари в кипятке мучицы. Получится вкусная баланда. Мы ее попьем – и согреемся, и вроде как поедим. А?

Посмотрел на нас повар, вздохнул. Видит, сколько нас от роты осталось. Стал шарить в ящике. А ребята мои подсказывают:

– Вот там, там… Под дровами.

А повар только добродушно усмехается. На хорошего человека мы напали, повезло нам и тут.

И точно, из-под дров повар вытащил небольшой куль муки. Солдаты знают: у хорошего повара всегда есть заначка. Иначе что это за повар? Закипела в котле вода. Повар засыпал муку, помешал черпаком. И через минуту-другую скомандовал нам:

– Готовьте котелки, ребята!

Стали мы доставать упрятанные в вещмешки котелки. Один котелок на троих. Так и согрелись.

Старший лейтенант Макаров сказал повару, чтобы поберег баланду.

– Следом за нами движутся еще две роты. Вторая стрелковая и минометная.

С нами шли пулеметчики сержанта Кизелько. Мои автоматчики несли разобранный «Максим». Детали станкача тяжелые. Но никто не сетовал на то, что ему тяжело. Несли по очереди. Пулеметчиков в пехоте всегда уважали, старались при случае им помочь. Им ведь приходилось несладко. Весь огонь – по ним. Противник всегда в первую очередь стремится уничтожить пулеметные гнезда. И орудия бьют по ним, и минометы, и снайперы охотятся. Но уже если дожил расчет до атаки, если сохранил пулемет, то пехоте намного легче и отбиваться, и атаковать. «Максим» может вести огонь почти беспрерывно. Я заметил, когда мы толпились возле котла с мучной болтушкой, Кизелько и его расчет пропустили вперед.

В солдатской среде, на передовой, своя этика, своя шкала ценностей. Она пишется кровью. Эталон в ней – человеческая жизнь.

Через Турунчук прошли по мосту. Мост охранялся. С двух сторон стояли зенитки. Зенитчики вели постоянное наблюдение.

В деревне Глинное нас уже ждали старшины. Хлопотали возле кухонь. Тут уж поели мы хорошо. А потом пошли в баню. Нам выдали чистое белье и портянки. Многим заменили обувь. Мне старшина Серебряков выдал новенькие кирзовые сапоги и новое солдатское хлопчато-бумажное обмундирование, новую шинель и новую плащ-палатку. Только шинель была офицерская. Остальное – как и всему взводу. Мы, взводные командиры, внешне только погонами от своих солдат и отличались.

Я, помню, так обрадовался этому добру и вниманию! Моим автоматчикам тоже выдали новое обмундирование. Петр Маркович, обычно хмурый, ходил и улыбался.

Много ли солдату надо, чтобы он почувствовал себя счастливым. Даже на войне.

После бани нас разместили в домах. Мы выставили часовых и залегли на отдых. Да, что ни говори, а в доме спать не то что в окопе…

Утром позавтракали. Почистили оружие. Состоянию оружия в своем взводе я всегда уделял особое внимание. На затворных рамах ППШ и ручных пулеметов появились рыжие разводы. Накануне легли спать, не почистив оружия. Расслабились. Днем построились в походные колонны и пошли по направлению на Маяки и Беляевку. Навстречу нам из района Одессы шли свежие части 8-й гвардейской армии.

В Беляевку пришли вечером. Наши квартирьеры и здесь разместили нас по домам.

А 1 мая выпал снег. Я вышел на улицу и представил, каково сейчас на плацдарме, в окопах. Вспомнил младшего лейтенанта. Не мог я избавиться от чувства вины перед ним. Как глупо он погиб! Предупредил ведь…

– После боев на Днестре, после изнурительного стояния на плацдарме нас отвели во второй эшелон. На отдых. Роты пополнили. Мы получили новое оружие. Старики сразу поняли: затевается что-то серьезное. Теперь я знаю, что это была Ясско-Кишиневская операция. Историки Великой Отечественной войны назовут ее самой масштабной и удачной операцией по окружению и ликвидации котла. И действительно, немцы и их союзники под Яссами и Кишиневом потеряли гораздо больше дивизий, техники и вооружения, чем под Сталинградом или Минском. Но тогда я, командир взвода, лейтенант одной из дивизий 46-й армии, ничего этого не знал. Выполнял приказ, вел свой взвод и старался исполнить свой долг так, как предписывал устав.

16 августа 1944 года мы выступили из своего лагеря в сторону передовой.

Немецко-румынскую оборонительную линию и нашу разделяло старое русло Днестра.

Ночью 17 августа мы сменили один из наших батальонов. Смену произвели тихо, скрытно. Заняли готовые позиции и притихли. Начали слушать противника.

На той стороне против нас стояли румынские пехотные части и немецкие пулеметчики. К тому времени немцы уже не очень-то доверяли своим союзникам. Вот и усиливали их своими надежными, но более малочисленными подразделениями. Так они пытались добиться повышения устойчивости тех участков фронта, которые держали румыны.

Солдатам было строго-настрого приказано сидеть на дне ячеек и не обнаруживать себя. Соблюдать полную тишину. Не курить. Оправляться только в окопах. По ходам сообщения разрешено было передвигаться только связным, при этом соблюдая крайние меры предосторожности. Бойцы же батальона, который мы сменили, не были отведены. Они с утра и до позднего вечера без головных уборов, без ремней и босиком ходили за траншеей по фруктовым садам, собирали яблоки и груши, словом, изображали крайнюю степень беспечности. В лесу позади нас артиллеристы тщательно замаскировали свои орудия и тягачи. Все ждали своего часа. Немцы и румыны вели постоянное наблюдение за нашей обороной и, видимо, были вполне уверены, что против них на этом участке стоят прежние части, без усиления. Это означало, что активных действий с нашей стороны не ожидается.

А между тем наши саперы каждую ночь ползали на нейтральную полосу и разминировали минные поля, растаскивали колючку и рогатки, готовили проходы для пехоты и танков.

Наблюдение вели и мы. Нам, взводным, при подготовке к операции выдали бинокли. До этого бинокли были только у ротных. А теперь их имели даже первые номера пулеметных расчетов.

В бинокль хорошо просматривалась оборона противника. Она состояла из трех линий.

Вот первая. Две траншеи. Первая проходит по самому обрыву берега старого русла Днестра. Вторая – метрах в двухстах пятидесяти – трехстах глубже, перед селом Талмаз. В Талмазе виднеется церковь. На ней конечно же немцы оборудовали свой наблюдательный пункт. Оттуда следует опасаться и огня снайпера.

Вторая линия обороны тоже состоит из двух траншей. Первая проходит сразу за селом Талмаз по восточным скатам высот. Само село лежит в низине, в окружении фруктовых садов и виноградников. Село красивое, большое. Расположено удобно, живописно. Просто райское место. Не хочется стрелять по такой красоте. Но ничего не поделаешь. Скоро пойдем. Вторая траншея виднеется глубже, метрах в двухстах–трехстах. Между первой и второй траншеями виднеются отсечные позиции. Как ни маскируй окопы, а они опытному глазу все равно видны.

Расстояние между первой и второй линиями примерно полтора-два километра. Вторая линия – копия нашей учебной, построенной в лагере, где мы усиленно отрабатывали различные приемы ведения боя, в том числе и прорыва глубокоэшелонированной обороны противника.

Третья линия тоже состояла из двух траншей. Проходила она за холмами, километрах в трех от второй.

В ночь на 20 августа наш ход сообщения и тыловые отсечные траншеи заполнили скрытно подведенные свежие части второго эшелона. А утром на наших позициях появился командир полка подполковник Иван Никитич Панченко и сказал нам, солдатам и офицерам, изготовившимся к атаке:

– Ребята, старая слава любит молодую, новую!

Наш 8-й гвардейский стрелковый полк считался лучшим не только в 4-й дивизии, но и во всем 31-м гвардейском стрелковом корпусе.

Боевую задачу к тому времени все подразделения уже имели. Все было готово к наступлению. Мой автоматный взвод имел задачу: атаковать первую траншею и развивать наступление далее в глубину по фронту. Как потом выяснилось, немцы находились во второй траншее. А первую занимали румыны.

Началась артподготовка. И мы увидели такую картину: как только на позициях противника разорвались первые серии снарядов и мин, к руслу Днестра, в те места, где берега ближе подступали друг к другу, подскочили машины и повозки с бревнами и досками. Это саперы начали спешное наведение переправ. Делали переходные мостки. Одновременно ликвидировали остатки минных и проволочных заграждений, а также боевые охранения противника.

Такой слаженной и четкой организации боя мы еще не наблюдали. Вот тут мы почувствовали и предварительную работу штабов, и разведки, и подразделений обеспечения.

Дальнейшей задачей моего автоматного взвода было следующее: продолжить атаку в направлении второй траншеи. Ориентир – колодец с журавлем.

Через нейтральную полосу мы должны были продвигаться вместе с артвзводом – двумя расчетами 45-мм орудий. Наша задача: помочь артиллеристам вытолкнуть орудия на гребень гряды высот для обстрела огневых точек второй и третьей линий позиций противника. Наступать с артиллеристами веселее и надежнее, чем в одиночку. Хотя выкатывать орудия – работа нелегкая. Но спроси любого, кто воевал в пехоте, и он тебе скажет, что лучше попотеть, проталкивая вперед орудие, чем отражать контратаку немцев или нарваться на огонь их заранее не подавленных пулеметов.

Во время артподготовки «сорокапятки» артвзвода стояли за нашей траншеей на прямой наводке и вели огонь по немецким пулеметам в дотах. Доты находились на линии первой траншеи. Так что, когда мы потом облепили «сорокапятки», толкая их вперед, стволы их были горячими.

Я обратил внимание: «сорокапятки» новые, длинноствольные, совсем не такие, какие я впервые увидел на фронте в сорок третьем году. Расчеты были хорошо подготовленными. Стреляли точно. В бинокль я видел, как их снаряды, после двух-трех пристрелочных, влетали в амбразуры, взрывались внутри и разносили доты на куски. Вот тебе и малый калибр. Нет, «сорокапятка», после пулемета и миномета, первая подруга матушки-пехоты. Что бы мы делали с теми пулеметами в дотах? Гранатами, как в кино? Даст он тебе подползти к нему…

Перед артподготовкой утром 20 августа нам раздали горячий завтрак. К завтраку по сто граммов, гвардейских. Многие водку не пили. Мой связной, когда я отказался от своей нормы боевых, слил водку в трофейную фляжку. Старшина выдал новые фляжки. В них мы хранили запас питьевой воды. А вот в трофейных, которыми мы обзавелись на плацдарме, – водку. Водку в трофейной фляжке я приказал хранить на всякий случай. Промыть рану, к примеру.

Наша артиллерия различных калибров обстреливала оборону немцев и румын 1 час 45 минут. Вначале работала по первой линии, потом перенесла огонь в глубину обороны.

Как только умолкли орудия, над передовой появились наши штурмовики Ил-2. Они пролетали над нами на малой высоте, эскадрилья за эскадрильей. Но смотреть за их полетом и за тем, как они начнут штурмовку немецкой обороны, было уже некогда. Красная ракета взмыла над нашим участком траншеи – сигнал к общей атаке.

Боевые порядки нашего полка были выстроены в два эшелона: в первом два батальона, в том числе и наш; во втором – третий батальон.

Третье отделение моего взвода шло вместе с артиллеристами. Еще после завтрака они ушли на позиции артиллеристов и во время артподготовки были там, на их огневой. Осваивались. Подносили снаряды.

Во время атаки я всегда поднимался первым. Иначе солдаты перестанут уважать, если тебя, к примеру, опередит кто-нибудь из сержантов. Я повел два отделения к проходу, который для нас подготовили саперы. Проход был узкий, всего несколько метров, и обозначен указателями. Взвод благополучно миновал этот узкий коридор. Третье отделение и расчеты «сорокапяток» продвигались следом. Я оглянулся, чтобы проследить, как они минуют опасный участок, и в это время увидел вспышку возле первого орудия. Сержант, командир отделения, упал на землю. Я подбежал к нему. Он лежал на боку, подняв и придерживая руками правую ногу.

– Сам виноват. Попятился от пушки. Заступил… А там – мина. – Он побледнел, осматривал свою ногу.

Взрывом противопехотной мины ему раздробило пятку. Из разорванного сапога торчали обожженные куски кожи и острые косточки, которые будто раздробили молотком. Я позвал санитара. Сержанта тут же перевязали. Два солдата на плащ-палатке тут же потащили его в тыл, в санбат.

Я остановил взвод. Первое отделение направил на помощь первому орудию.

– Помогите артиллеристам! – крикнул им. – Выкатывайте через проход. Туда, к немецкой траншее! Если возьмем ее, двигайтесь ко второй! Ориентир прежний – колодец с журавлем!

С артиллеристами мы решили выкатывать «сорокапятки» прямо по дороге. Дорога не перекопана траншеей.

Сам со вторым отделением побежал ко второму орудию. Второе орудие все это время вело огонь по ожившим после артподготовки огневым точкам в полосе наступления взвода. Когда мы подбежали к ним, артиллеристы уже снимались с огневой. Солдаты подняли станины, надавили на ствол, уперлись в щит и покатили орудие к проходу в минном поле. Мы катили второе орудие по следу первого. Вскоре вышли на дорогу. Миновали первую траншею. Она была сильно разрушена. Но трупов в ней мы не увидели. Впереди виднелась вторая траншея. Но и оттуда не стреляли. Когда первое орудие выкатили на гребень одной из высот и начали разворачивать его, навстречу нам вышла колонна пленных румын. За нею вторая, третья. В каждой человек по четыреста–пятьсот. Сопровождали их наши автоматчики. Конвоиров было совсем мало, человека по два-три на каждую колонну. Румыны шли быстро, почти бежали. Несли и вели своих раненых. Каждая из колонн подходила к колодцу. У колодца пили воду. Я запомнил лица некоторых пленных. В них все еще стоял ужас. Все они выглядели сильно уставшими, как будто их гнали издалека, за несколько десятков километров, и только здесь, у колодца, разрешили короткий отдых. Пили подолгу, жадно. Они пережили полуторачасовую артподготовку, потом нашу атаку, и, конечно, жажда их мучила довольно сильная…

Румыны шли с высот. А мы, напрягая все свои силы, катили орудия навстречу. Они расступались, уступая нам дорогу. Ругали Гитлера и Антонеску. Это были румынские пехотные части второй линии обороны.

Наш полк в тот день взял в плен около 2500 румынских солдат и офицеров. Вечером мне один мой автоматчик, вспомнив пленных румын, сказал:

– Вот так и наших, в сорок первом… Колоннами…

Он воевал с лета сорок первого года, всего повидал.

«Сорокапятка» орудие хоть и небольшое, но тяжелое. Мы волокли ее вверх, на высотку, как упирающуюся корову. Пристегнули к оси лямки и, поднимая станины, волокли орудие вперед и вперед. Нигде в кино я что-то не видел, чтобы вот так, километрами, солдаты катили свое орудие. Там все – на лошадях да на тягачах. А ведь половину пути, и до Европы, и по Европе, расчеты и мы, пехота, протащили орудия вот так, на лямках.

Вскоре выбрались на высотку. Артиллеристы тут же определили огневые и начали, не мешкая, устанавливать орудия. Все у них получалось быстро, без суеты. Командовал ими лейтенант годами чуть постарше меня.

Наша рота тем временем ушла далеко вперед. Мы с высотки наблюдали ее развернутую цепь метрах в шестистах, уже на подступах к третьей линии немецкой обороны. Автоматчики аккуратно сложили возле орудий ящики с зарядами. Кроме того, каждый из нас, кто тащил орудие, нес по два-три снаряда, в основном это были бронебойные и подкалиберные. Ожидалась танковая контратака немцев. Но в этот день они контратаковать не осмелились.

Завидовали мы артиллеристам, что почти всегда они стреляют с тыловых позиций, через наши головы, издали поражая цели. Но вот повоевали мы, пехота, с ними бок о бок несколько часов… Нет, лучше в своей роте воевать. И – бегом догонять своих. В цепь.

Подошли к первой траншее третьей линии немецкой обороны. И эти позиции сильно разрушила наша артиллерия. Артиллеристы стреляли очень точно. Видимо, хорошо сработала разведка. Батареи точно знали, куда стрелять. Здесь поработали и штурмовики. Все дымилось. Вывороченные бревна землянок и блиндажей, распотрошенные доты… Трупы немцев и румын. Тут уж своих убитых утаскивать им было некогда. Брели небольшие группы пленных. Их было значительно меньше, чем во второй линии. Немцы сдавались неохотно. Оборванные, грязные. Многие ранены. Это, видимо, те, кто не успел уйти. Вылезли из-под обломков блиндажей, когда первые наши цепи уже подошли и заняли траншею.

Вскоре мы, продвигаясь вперед цепью, вышли на позиции 105-мм гаубиц. Все четыре орудия оказались либо разбиты точными попаданиями, либо повреждены. Тягачей не было. Кругом дымились артиллерийские воронки. Кучность и точность огня нашей артиллерии вызывали уважение. Возле каждой гаубицы по нескольку воронок. Всюду валялись трупы немецких артиллеристов. В ровиках лежали снаряды. Не успели они их выпустить по нашей цепи. Спасибо нашим артиллеристам, упредили. Немного поодаль возле ракиты, буквально обрубленной осколками, стояла разбитая легковая машина. Обе дверцы открыты. Лобовое стекло выбито. Возле правой дверцы лежал немецкий капитан. Метрах в десяти–пятнадцати – несколько солдат. Рядом дымилась воронка. Их, видимо, этим снарядом и накрыло.

Я обошел легковую машину, мельком взглянул на немецкого офицера. На левой, откинутой в сторону руке его были явно дорогие часы на браслете. Ни документов, ни часов я брать не стал. Некогда было заниматься трофеями. Надо было идти вперед.

В полосе нашего наступления немцы сидели за спинами румын. Когда же началась артподготовка и затем наша атака, видя, как это подействовало на их союзников и что в одиночку они фронт не удержат, посадили свою пехоту на машины и драпанули в глубину. Но, чтобы приостановить наше наступление, сбить темп, за последней траншеей оставили заслоны из танков и бронетранспортеров. Пятясь, они вели интенсивный огонь. Вскоре остановились. Мы поняли, что будет контратака. И начали спешно окапываться.

Впереди перед нами километра на три простиралась открытая местность. Ни деревца, ни кустика. Только выгоревшая трава да кукурузные поля. В них-то, в кукурузных посадках, как вскоре оказалось, и прятали немцы свои бронетранспортеры и танки на случай ввода в прорыв наших танковых частей, чтобы поражать наступающую технику с флангов, из укрытий. В кукурузе они уберегли свои танки и от штурмовиков. Илы не нашли их.

Начало вечереть. Старшего сержанта Менжинского я послал к командиру роты доложить о нашем прибытии, о выполнении задания и о понесенных потерях. Установил локтевую связь с третьим стрелковым взводом, которым командовал лейтенант Петр Куличков. Его взвод окапывался на скате холма перед лощиной и кукурузным полем. Мы, автоматчики, заняли позицию немного левее, уступом, над обрывистым краем небольшой высотки. Внизу перед нами – лощина. За лощиной метрах в ста – ста тридцати – кукурузное поле. Позиция хорошая. К нам не подойти.

Не успели мы как следует окопаться, как из зарослей кукурузы немцы открыли яростный огонь. Все там зашевелилось, заходило ходуном. Появились три бронетранспортера. «Гробы», как мы их называли. По своим боевым качествам и маневренности ничуть не хуже танкеток. Полугусеничный ход. Крупнокалиберный пулемет на турели за бронещитком. Следом за бронетранспортерами высыпала пехота. Контратака. Чего мы и ожидали. Немцы атаковали наш автоматный и соседний, третий стрелковый взводы. Именно мы охватывали кукурузное поле, где замаскировали немцы свою бронетехнику.

Мы сразу поняли их маневр: выйти во фланг моему взводу, разорвать наши порядки пополам и потом гонять нас по полю, как зайцев. Мой взвод оказался крайним на фланге. Соседняя рота своим правофланговым взводом окапывалась метрах в двухстах – двухстах пятидесяти левее нас. Таким образом, образовался разрыв. Вот в него-то и пытались войти контратакующие.

Когда они открыли огонь из пулеметов, солдаты продолжали торопливо окапываться. Бронетранспортеры выбрались из зарослей кукурузы, остановились на краю поля перед лощиной и поливали нас из своих турельных крупнокалиберных установок. Огонь был сплошным. Пулеметы били длинными, непрерывными очередями. И сразу же, под прикрытием своих пулеметов, в атаку пошли автоматчики. Во время пулеметного огня головы не поднять. Пули стригут вокруг, цепляют за края одежды, которая торчала вверх. Окопчики мы успели отрыть неглубокие, для стрельбы лежа. Но они нас надежно спасали. И вот их пулеметы, один за другим, замолкли. То ли ленты закончились и надо было их перезаряжать, то ли стволы перегрелись. На перезарядку или замену стволов нужно несколько секунд. Вот этой паузой мы и воспользовались. Сразу открыли огонь наши пулеметчики. Ручные пулеметы ударили по «гробам» бронебойно-зажигательными. Автоматчики и стрелки обрушили огонь по пехоте. Мы мгновенно перехватили инициативу. В бою это имеет решающее значение.

Лобовая броня немецкого бронетранспортера имела толщину 15–16 мм. Наши пули такую броню не брали. А вот боковую броню толщиной 6–8 мм бронебойно-зажигательные пробивали. Наши пулеметчики и стрелки, зная их уязвимые места, по бокам их и лупили. Бронетранспортеры сразу стали пятиться в кукурузу. Откатились и автоматчики, потащили под руки раненых, подхватывали за ремни убитых и тоже уволакивали в кукурузу.

Мы прекратили огонь. Пусть утаскивают. Контратака отбита.

До полуночи шла вялая перестрелка. Обычное явление на только что установившейся линии противостояния. И с той и с другой стороны под шумок работали снайперы. Снайперы подбирали всех, кто плохо окопался или пренебрег правилами маскировки и осторожности.

К полуночи перестрелка утихла.

Впереди слышался рокот моторов. Это их бронетранспортеры выбирались с кукурузного поля. Доносились крики команд. Что-то там происходило. Какая-то перегруппировка.

Немецкие танки находились километрах в полутора-двух западнее. Они начали отход еще до начала контратаки. Теперь их моторы урчали там. Туда же ушли и «гробы». Видимо, это была одна часть. Иногда рев танковых моторов становился громче, и казалось, что они выдвигаются всей массой сюда. Но потом все опять затихало. Что за марши они там совершали, мы пока понять не могли. Их боевое охранение всю ночь находилось в окопах на краю кукурузного поля. Время от времени они постреливали из пулеметов в нашу сторону. Я заметил: стрельба шла из разных окопов, каждый раз из другого, так что засечь огневую точку в темноте было не так-то просто.

Ночью в нашем тылу послышался какой-то шум.

– Что там? – спросил я Петра Марковича. – Сходи-ка проверь.

Вскоре он вернулся:

– «Самоварщики» подошли. Встретил ротного и командира минометной роты. Ротный передал, чтобы вели наблюдение и прослушивание.

Наблюдение и прослушивание. Ну что ж, это несложно. Минометчикам нужны точные координаты целей.

Утром минометчики начали пристрелку немецких позиций. Пристрелялись и тут же хорошенько обработали их беглым огнем по площади. Мин не жалели. По темпу стрельбы я понял, что каждый ствол вывешивает не меньше двух-трех мин. И вот они затихли. В небо ушла зеленая ракета. Наша рота поднялась.

Каждый раз, когда поднимаешься в атаку, испытываешь одно и то же чувство. Его и охарактеризовать невозможно. Смесь злости, отчаяния, страха и азарта. И еще беспокойства. За взвод. Поднимется ли взвод. Первыми поднимаются сержанты и солдаты помоложе. А потом и старички встают.

Мы увидели, что немцы сразу зашевелились, забегали, начали отходить. И по ним, отступающим в глубину кукурузного поля, снова ударили наши минометы. И вдруг в кукурузе заработал мотор бронетранспортера и по нашей наступающей цепи хлестнул пулемет. Мы уже шли по кукурузе. Очереди так и секли по кукурузным стеблям. Откуда стреляет, не видно. Так наступать страшно. Мы залегли. Пришлось. Я приказал. Людей губить понапрасну… Полежали, отдышались. Я крикнул:

– Ползком и короткими перебежками – вперед!

Мои автоматчики зашевелились, начали продвигаться вперед. Иногда постреливали. Куда, пока не видно было. «Гроб» урчал мотором впереди. Звуки мотора удалялись. Видимо, он забрал свои боевые охранения и, чтобы не испытывать судьбу, постреливая из пулемета, краем кукурузного поля направился на запад, к своим. Жаль, что с нами не было наших «сорокапяточников». Они бы быстро ему гусеницы размотали по кукурузе. Минометы пытались достать его, но не смогли. Правда, скорости ему прибавили.

Мы прочесали поле и обнаружили шесть трупов немецких солдат. Два из них были в серо-зеленых мундирах, остальные – в черных. Контратаковали нас «серо-зеленые». Я точно это запомнил. Значит, в боевом охранении стояли эсэсовцы. В петлицах белые руны – две молнии «зиг». У некоторых простые, алюминиевые, у некоторых серебряные.

Один из эсэсовцев оказался раненым. Прикинулся мертвым. Мой автоматчик из первого отделения подошел к нему, перевернул на спину и ударил носком сапога в бок. Тот не выдержал, охнул, а потом открыл глаза, увидел русского и заорал. Так проверяют, жив или мертв. Живые, если даже они без сознания, обязательно охнут или сделают самопроизвольный вздох.

– Вставай, ганс! Вставай!

Начали совещаться, куда его девать. Солдаты злые, предлагали его тут же и пристрелить. Но я приказал забрать его с собой. Отрядил для конвоирования двоих автоматчиков. Немец уже пришел в себя. Он даже не был ранен. Видимо, близко разорвалась мина и его контузило. Хорошенько обыскали. Отобрали нож и пистолет. Остальные личные вещи оставили при нем.

Солдаты собрали оружие убитых. Всем хотелось поносить трофейное оружие, пострелять из него. Рассовывали по карманам и другие трофеи. Во время боя я такое пресекал, но тут произошла пауза, и я сделал вид, что не замечаю, что мои автоматчики занялись трофеями. Иногда надо отпустить вожжи. Психологически это действовало на солдат хорошо. Они чувствовали себя победителями.

– Все! Хватит! В цепь! Вперед! – крикнул я своим автоматчикам.

Так, кукурузными полями, с короткими боями и скоротечными стычками, мы прошли километра четыре. Вышли к какому-то населенному пункту. Тут нашу цепь догнали офицеры штаба полка. Я узнал капитана Чугунова. С ним был еще один, я его не знал.

– Что это? – И капитан, которого я не знал и не видел раньше в штабе полка, указал на пленного.

– Немец. Пленный. Захватили во время боя на кукурузном поле в четырех километрах отсюда, – доложил я и тут же предложил забрать его у нас.

А дальше произошло следующее. Капитан Чугунов молчал. А тот капитан, незнакомый, как я понял, по должности выше Чугунова, посмотрел на немца и сказал:

– И зачем вы его тащили? – Вытащил свой ТТ и в упор выстрелил в пленного.

На меня он тоже посмотрел нехорошо. То ли с пренебрежением, то ли еще как-то, как смотрят на младшего по званию, кто не смог выполнить самое простое задание.

И только тут я вспомнил, что перед атакой нам было приказано эсэсовцев в плен не брать. Тела убитых надо было переворачивать вверх лицом и ударом ноги под ребра, в дыхало, определять, живой или мертвый. Если же определять некогда, то делать контрольный выстрел в голову или в грудь.

От офицеров штаба мы узнали, что только что при переезде на новый НП погиб майор Лудильщиков, наш комбат. Он перебирался на машине со своим штабом ближе к передовой, неподалеку разорвался немецкий снаряд, майору оторвало ногу в районе бедра, и он за несколько минут истек кровью. Помочь ему было некому: водитель убит, все остальные, сидевшие в машине, тоже переранены. Снаряд был выпущен из немецкого танка, которые стояли замаскированные в кукурузном поле и контролировали дорогу. Танковая часть была эсэсовской. В штабе полка это хорошо знали. Вот почему так не повезло нашему пленному.

– Только зря вели, – сказал один из автоматчиков-конвоиров, когда офицеры ушли дальше по цепи.

Другой нагнулся к убитому, чтобы забрать у него портсигар и зажигалку, которую я вначале, когда его обыскивали, приказал оставить при нем.

Для нас, офицеров и солдат первого стрелкового батальона, гибель майора Лудильщикова была большой потерей. Что и говорить, командиры на войне были разные. Майор Лудильщиков был моим лучшим комбатом. И я думаю, что и другие, кто выжил, вспоминают его с теплотой.

С Лудильщиковым, тогда еще капитаном, я встретился под Кривым Рогом, когда из госпиталя добирался в свой полк. Вместе с ним формировал новый батальон. Вместе с ним воевал на Днестровском плацдарме. Как мы тогда удержались? Я помню, как он нервничал, когда я докладывал ему об атаке, организованной полковым комсоргом. Я думаю, что он доложил об этом командиру полка, потому что тот щеголь больше у нас не появлялся и вообще куда-то исчез. После стояния на плацдарме мы готовили батальон к новым боям, к Ясско-Кишиневской операции. Вот уж был комбат! Настоящий русский офицер. Зря солдата на смерть не пошлет.

В батальоне шел слух, что похоронили нашего комбата майора Лудильщикова в селе Талмаз. Мы на похороны не попали. Но вечером за помин его доброй души выпили. Всем взводом. Поделили резервные и помянули.

Населенный пункт, к которому вышла наша стрелковая рота, назывался Ермоклея. От него, тем же боевым порядком, цепью, двинулись вдоль грунтовой дороги. Вскоре спустились в низину. В низине увидели несколько наших танков Т-34. Одна «тридцатьчетверка» застряла в болотине, села на брюхо. Два других танка, сцепом, тащили ее. Так мы тащили на высотку «сорокапятку»… Это были танки одной из бригад 4-го гвардейского механизированного корпуса[7]. Корпус спешил навстречу 18-му танковому корпусу 2-го Украинского фронта, чтобы замкнуть кольцо окружения немецкой группировки под Яссами и Кишиневом.

Мы обошли застрявший танк.

– Помощь нужна? – спросил я танкистов.

– Нужна, лейтенант! – ответил мне один из танкистов с погонами старшего лейтенанта. – Хорошо, что вы подошли. Пока мы тут копошимся, прикройте нас со стороны кукурузного поля. Там бродят немцы. Видимо, мелкие группы. Несколько раз нас обстреляли.

Подошел командир роты старший лейтенант Макаров. Приказал командиру второго стрелкового взвода организовать прикрытие танкистов.

– На танках и догоните нас, – сказал лейтенанту Куличкову.

Наша задача была выполнена. Оборону немцев мы прорвали. Об этом сообщил офицер связи из штаба полка. Он догнал нас, когда мы выходили из низины. Здесь наш батальон построился в ротные походные колонны и, соблюдая положенные интервалы, двинулся на запад, к реке Прут. Стало известно, что наши передовые танковые части, вошедшие в прорыв, продвинулись на большую глубину. И нам надо было спешить догнать их.

На отдельных участках разрозненные группы немцев все еще пытались оказывать сопротивление. Днем они прятались в зарослях кукурузы. А ночами совершали марши на запад, к своим. Пытались выйти. Но их перехватывали. То там, то там вспыхивали скоротечные бои.

Сколько-нибудь серьезных боев у нас до самой реки Прут не было. Вышли мы за кольцо окруженной немецкой группировки. Ликвидацией ее занимались другие части. Мы шли вперед. Отступая, немцы оставляли заслоны: по нескольку танков и пехоту. Мы обходили их с флангов, окружали. Немцы пытались вырваться, и тут завязывался бой. Как правило, заканчивался он быстро и с заранее предрешенным исходом. После окружения очередного заслона тут же прибывали вызванные по беспроводной связи артиллеристы, отцепляли от передков орудия, отгоняли «Студебеккеры» в безопасное место. Несколько пристрелочных, фугасных, чтобы видеть взрывы и степень погрешности, и – подкалиберными. Танки горели как снопы. Были у нас тогда уже сильные противотанковые орудия, 57-мм длинноствольная пушка ЗИС-2. Стреляла точно, как снайперская винтовка.

Так и продвигались к Пруту. Днем жара. Пыль. Горло пересыхает. На гимнастерках соль. Ночью холодно.

К переходам на большое расстояние мы привыкли. Иногда, когда не случалось стычек с немецкими заслонами, в день проходили километров по пятьдесят пять – шестьдесят. Шли с полной выкладкой, с оружием и запасом боекомплекта. К концу дневного марша валились на землю. Кто где стоял, тот там и ложился. Ноги гудели. Чаще всего на ночевку располагались прямо в степи. На юге Молдавии лесов почти не встречали. Укрывались плащ-палатками и тут же засыпали. Спали все, кроме часовых и дежурных офицеров. Даже к походным кухням редко кто подходил, разве кто из охраны, кому спать не положено, а время коротать как-то надо. Повара тоже спали. Пищу мы принимали на марше. Ели прямо на ходу. Вперед, вперед…

Пока мы шли к Пруту, не было ни одного дождя. Небо над нами голубое, чистое. Солнце палит. Но немецкой авиации все же не видать. Параллельно нам, километрах в двух, шел 3-й гвардейский стрелковый полк нашей дивизии. На его колонны однажды налетели «Мессершмитты». Зашли на атаку. Ведущий истребитель спикировал на головную колонну и в пике был сбит снайперским одиночным выстрелом кого-то из солдат полка. Остальные сразу взмыли ввысь и ушли за горизонт. Сбитый истребитель врезался в землю недалеко от идущей колонны и взорвался. Взрыв мы слышали. Потому-то командование и поинтересовалось, что там, на параллельной дороге, произошло.

27–28 августа 1944 года перед выходом на государственную границу СССР и реку Прут нашу роту усилили батареей 122-мм гаубиц и с этим основательным усилением выдвинули вперед. Гаубицы были не самоходные, их тянули тягачи. Взводы разместились на тягачах. Солдаты были рады – хоть и в передовом отряде, в постоянном ожидании обстрела, но все же не пешком… Натрудили мы за те дни свои ноги так, что подошвы на сапогах стали тоньше газетной бумаги, а у некоторых бойцов и вовсе стерлись до дыр.

Передовой отряд возглавил начальник штаба нашего полка майор Морозов.

Замечу пусть не в упрек майору Морозову, но все же… Мы наступали. Успешно. Результаты операции были ошеломляющими. Впереди явно просматривались щедрые наградные реляции. И в эти списки конечно же хотели попасть штабные офицеры. Тем более что все было в их руках и они знали пути и способы, как в эти списки попасть совершенно на законном основании. Вот и возглавляли решающие атаки и броски. Для нас-то, окопников, тот марш в головном боевом охранении был делом обыденным, а если учесть, что мы не шли, а ехали, то и льготным. А майор наш крутил головой и посматривал на нас, как фельдмаршал Суворов. Суворова в те дни мы поминали добрым словом часто. Потому что продвигались по тем самым дорогам, где когда-то водил русскую армию и он.

А я все ждал своего обещанного ордена Красной Звезды за Днестровский плацдарм…

Подъехали к селу Готешты. Село окружено кукурузными полями. Поля подходят прямо к крайним домам. И вот оттуда, от крайних домов, вдруг раздались выстрелы. Тягачи сразу остановились. Майор Морозов приказал мне развернуть автоматчиков в цепь. Гаубичные расчеты тоже стали спешно готовиться к бою.

Выполняя приказ майора Морозова, я развернул свой взвод в цепь и повел на Готешты. Мы охватывали село полукольцом с восточной и юго-восточной стороны.

Немцы засели в придорожных кюветах и за деревьями. Мы не сразу обнаружили их. Когда обнаружили, открыли огонь. Те тоже. Но вначале события развивались вот как.

Левее меня и моего связного продвигался расчет ручного пулемета Ивана Захаровича Иванова. Еще левее шел командир первого отделения и его автоматчики. Отделение остановилось. А пулеметчик успел незаметно перебежать улицу. Немного погодя подал нам знак: залечь. Оказывается, перебежав впереди нас улицу и немного пройдя вперед вдоль зарослей кустарника, он оказался за спинами немцев, засевших в тополях и вдоль дороги. Знака его мы сперва не поняли и какое-то время продолжали продвигаться к тополям. Иван Захарович начал жестикулировать еще выразительнее. Стрелять-то ему нельзя: на линии огня не только немцы, но и мы. И позицию такую оставлять тоже не хочется. Впереди, кроме нашего пулеметчика Ивана Захаровича, мы по-прежнему никого не видели. Но в какое-то мгновение я почувствовал, что что-то там, у дороги, неладное. Снял с пояса гранату Ф-1. И в это мгновение за одним из тополей увидел немца. Тот стоял в позе для стрельбы с колена и целился в меня.

– Ложись! – крикнул я, выдернул чеку и бросил гранату в кювет.

Немец все-таки успел выстрелить в меня. Но промахнулся. Я видел вспышку выстрела. Ждал удара пули. Но пуля вжикнула выше, над головой. Автоматчики мои тоже прижались к земле, и я подумал: хорошо, никого не заденет осколками моей гранаты.

Граната упала удачно – между двумя немцами, лежавшими в кювете. Потом я вернулся посмотреть на них. Осколками их убило наповал. Где лежали, там и остались лежать.

Когда граната разорвалась, я приподнял голову. Сразу увидел Ивана Захаровича. Он уже открыл огонь из своего пулемета. Упали еще два немца, которые стояли за деревьями. Автоматчики пошли вперед и открыли огонь вдоль кювета. Оттуда, из кювета, уже не отвечали – все, кто там залег, были изрешечены пулями.

Мы вошли в дом. В доме, как видно, размещалось что-то вроде местной управы. На стенах висели портреты Гитлера и Антонеску. Стояли канцелярские столы и стулья. И – никакого беспорядка. Следов поспешного бегства не было. Все лежало и стояло на своих местах. Здесь нас не ждали. Вот почему и охрана не успела окопаться.

Пока мы прочесывали юго-восточную окраину села, третий стрелковый взвод развернулся правее и надежно прикрыл от села огневые позиции гаубичной батареи. Гаубицы вскоре открыли огонь по правому берегу Прута.

Во время боя в Готештах к нам подбежала молодая женщина и сказала, что немцы ушли. Она тут же скрылась в одном из домов. Местные жители боялись артиллерийского обстрела. Ведь тогда в селе неминуемо начался бы пожар. Многие семьи остались бы без крова и имущества.

Разведка ушла вперед. Немцев в селе не было. Ушли.

Под прикрытием артиллерийского огня два взвода нашей роты двинулись к реке. Третий взвод остался на месте, как боевое охранение при батарее гаубиц.

Мы продвинулись в сторону моста на полтора-два километра. В пойме, среди кустарников, бродили брошенные немцами лошади. Тут же стояли в беспорядке тяжелые немецкие фуры и простые крестьянские телеги, реквизированные отступающими, видимо, в молдавских деревнях.

Артиллеристы выпустили по нескольку снарядов и вскоре прекратили обстрел берега.

Задача была выполнена. Готешты захвачены. Потерь с нашей стороны нет.

Солнце уходило к закату. Вечерело.

Я своим автоматчикам приказал, не свертывая цепи, продолжать движение к реке Прут. Рядом со мной по обе стороны шли Корниенко, Бабенко и пулеметчик Иван Захарович Иванов. И вот я им ставлю такую задачу: подобрать десять лошадей со сбруей и телегами – для взводного обоза. Все они были деревенскими жителями, толк в лошадях и упряжи знали. И вот через несколько минут, смотрю, догоняют нас, ведут шесть пар, запряженных в немецкие просторные телеги.

С правого берега немцы изредка постреливали из пулеметов.

Мост через Прут был поврежден. Немцы, уходя, взорвали несколько пролетов – метров шесть–восемь разметало сильным взрывом. У переправы скопился большой обоз. Видимо, наше внезапное появление в Готештах и то, как быстро мы сбили их боевое охранение возле здания управы, огонь гаубичной батареи, ускорило взрыв моста. Мы обратили внимание на такую деталь: некоторые лошади были связаны за уздечки по две, по три. Готовили переправить их на тот берег вплавь. Но побросали. И мост взорвали, когда переправа еще не закончилась.

Ночью саперы восстановили взорванные пролеты моста. До утра там стучали топоры.

За Прутом уже начиналась Румыния.

Утром мы начали переправу. Проходя по мосту, заметили, что лошадей и повозок в пойме заметно поубавилось: тылы батальона основательно пополнили свою материальную часть за счет трофеев. Мы шли по мосту, а саперы все еще продолжали укреплять настил и укосины. За нами должна была пойти тяжелая техника.

В первое румынское село мы заходить не стали. Обошли его стороной. Получили приказ: наступать в направлении населенного пункта Болени. Рота развернулась в цепь. Мой автоматный взвод в центре. По флангам стрелковые взводы лейтенантов Владимира Ведерникова и Петра Куличкова.

Первая половина дня прошла без происшествий. Двигались цепью вперед. В соприкосновение с противником не входили.

Во второй половине дня спустились в долину, рассеченную небольшой речкой. По ту сторону речки в гору поднимается немецко-румынский конный обоз. В обозе много немецких санитарных фур на высоких колесах. Я посмотрел в бинокль: раненых в фурах нет. Наши пулеметчики тут же открыли огонь и заставили обоз остановиться. Автоматный взвод быстро переправился через речушку и блокировал дорогу. Через речку мы буквально перепрыгнули. Боялись мин. Наш берег был пологий, и мы прыгали на середину речушки, в самую глубину. Местами вода доходила до полутора метров, так что выбирались на противоположный берег мокрыми до нитки. Обозники начали отстреливаться. Но организованной обороны у них не получилось. Обозник есть обозник. Побросали лошадей и повозки, побежали. Некоторые лошади, испугавшись стрельбы, понесли по дороге, по лугу, разнося телеги по кочкам. Немцы и румыны вначале побежали в виноградники. Но их оттуда мы выбили. И они, видя бессмысленность сопротивления, начали поднимать руки. Но были и такие, кто не бросал оружие. Они продолжали отстреливаться. Их добивали автоматным и пулеметным огнем.

Среди пленных немцев и румын большинство оказалось людей пожилого возраста. В обозе мы захватили несколько грузовиков, вырвавшихся из котла под Яссами и Кишиневом. В грузовиках было всякое воинское имущество. Немцы старались не бросать ни исправное вооружение, ни снаряжение. Всего в этот день мы захватили в плен около сотни немцев и румын, много лошадей и подвод.

Командир роты приказал мне выделить четверых автоматчиков для конвоирования пленных в тыл. Я назначил конвой. Автоматчики меня спросили, можно ли им сесть на лошадей, чтобы поскорее вернуться назад.

Шли мы тогда направлением на румынский город Браилов. Город этот знаком был по учебникам истории. Там сражался Суворов.

– Берите лучше повозку. – И указал им на широкую немецкую телегу, запряженную парой лошадей. – Раненых погрузите. А то будут ковылять…

Все это время на западе, невдалеке, слышался рокот танковых моторов. Чьи это были танки, наши или немецкие, понять было невозможно. Ходили слухи, что окруженная под Яссами и Кишиневом немецкая группировка «Южная Украина» разгромлена, а значит, крупных сил, тем более танковых, у них тут быть не должно. Точными разведданными мы не располагали. На всякий случай приказано было остановиться. Дальше продвигаться было опасно.

Мы расположились в долине возле речушки. Отрыли окопы фронтом на запад. На позициях остались молодые солдаты. «Старики» пошли в обоз, подбирать новых лошадей и подводы. Под перевозку людей и боеприпасов каждый взвод подобрал по три подводы и по две подменных лошади. Теперь и мы становились более мобильным подразделением, почти что кавалерией. Еще бы седла… А лошадей хватало.

Мои автоматчики, пока мы меняли колеса на телегах, принесли много румынских сигарет. Целый тюк. Румынские сигареты ценились выше немецких – табак натуральный. Вот это был настоящий трофей!

Вернулась разведка и доложила: впереди немецкая колонна, танки и бронетранспортеры с пехотой. Мы тут же выступили.

Немецкая разведка конечно же следила за тем, что происходит в арьергарде колонны. И наш марш по пятам бронетанковой части не остался незамеченным. Либо мы увеличили темп движения, либо немцы отходили слишком медленно и не успевали. Но они решили нам дать бой.

Мы догнали их на холмистой местности, поросшей редким лесом, который весь хорошо просматривался, так как состоял из отдельно стоящих на склонах предгорий деревьев и кустарников. Повсюду, там и тут, лежали огромные валуны. Стрелки и автоматчики тут же расположились за этими валунами – прекрасные позиции. Окопались, используя выгодный рельеф местности.

Разведка наша работала хорошо. Разведчики уже доложили, что немцы, по всей вероятности, готовятся к атаке, чтобы отбросить нас от основной колонны, задержать движение. Позицию мы выбрали такую, чтобы они, атакуя танками, оказались в ловушке. Дело в том, что в любом случае танкам предстояло двигаться по дороге. Развернуться для более широкой атаки с охватом им мешали валуны. Дорога же перед нашими позициями делала крутой поворот, после поворота валунов было меньше, и тут они, видимо, и намеревались разойтись для атаки.

За нашими боевыми порядками спешно развернулись два дивизиона: 9-й отдельный противотанковый и 23-й дивизион гвардейского артиллерийского полка. Возможно, их немецкая разведка не заметила, так как артиллеристы двигались в хвосте колонны. Они нас догнали уже на марше, так как авиаразведка доложила о том, что впереди замечены колонны с бронетехникой.

Возможно, мы своим быстрым темпом движения спровоцировали немецкую атаку.

И вот впереди, за поворотом заревели десятки моторов. Автоматчики мои притихли, молча переглядывались. Судя по грохоту, колонна на нас шла большая. Немцы решили ударить не для острастки, а намеревались атаковать основательно. Через несколько минут немецкие танки начали выходить на линию атаки. За танками плотно друг к другу двигались бронетранспортеры с пехотой. И когда они начали проходить поворот, открыв свои борта, заработала наша противотанковая артиллерия. Сразу загорелись три «пантеры» в голове колонны, потом еще две в хвосте. Пехота сыпанула из бронетранспортеров и кинулась к валунам. Очевидно, неудачное начало атаки их впечатлило. Но офицеры их тут же начали выгонять из-за валунов и строить в цепь. Когда из-за валунов начала появляться цепь, в дело вступили мы. Заработали пулеметы, автоматы, прицельно вели огонь стрелки из винтовок.

Я положил свой ППШ на камень и начал прицельно, короткими очередями, стрелять по одному из офицеров или унтер-офицеру. Унтер-офицер – это сержант, помкомвзвода или командир отделения. Он постоянно перемещался вдоль цепи, взмахивал автоматом и подбадривал своих подчиненных. На войне так: запоминаешь наиболее яркое, то, что тебя впечатлило, поразило. Первого своего убитого немца я хорошо запомнил. Второго тоже. Вообще весь первый бой, до мельчайших деталей. Я и в записной книжке вначале делал более подробные записи, а потом: вышли туда-то, название населенного пункта, столько-то пленных… Не помню уже, достал я своими очередями того немца или нет. Дальше события разворачивались следующим образом. Немецкие танки, уцелевшие после первых залпов нашей артиллерии, развернулись прямо на дороге и открыли ответный огонь. Подбили одно орудие в 9-м дивизионе. Погиб командир расчета и несколько человек из орудийной прислуги. Стреляли немецкие танкисты тоже очень точно. И пушки у них были хорошие, длинноствольные, калибра 75 миллиметров. И лобовая броня – 100 миллиметров. Такая же, как у «Тигра».

Но дуэли с артиллеристами они не выдержали. Загорелся еще один немецкий танк, кажется, это был Т-VI, и несколько бронетранспортеров. «Пантеры» начали пятиться, отстреливаясь. Пехота тоже залегла, а через минуту исчезла за валунами.

Так мы отбили их атаку. Похоронили убитых и – в путь. Тогда приказ был: вперед, вперед!

Мы шли на Бухарест.

Однажды на ночь остановились на привал рядом с дорогой. За дорогой начиналось огромное кукурузное поле. Наблюдатели вскоре обнаружили там какое-то движение. Тут же комбат приказал от каждой роты выделить по одному взводу и прочесать поле. От нашей роты, как всегда, послали мой автоматный взвод.

Взводы развернулись в цепь. Пошли. Кукуруза густая, высокая. Но вдоль рядов кое-что видно. Через полкилометра наткнулись на немцев. Завязался короткий бой. Оказалось, разбитая часть. Имели при себе только легкое стрелковое оружие. Выбирались из окружения. Много раненых.

Мы окружили их и начали забрасывать гранатами. Вскоре они прекратили сопротивление и сдались. В плен мы захватили около 300 солдат и офицеров. Эсэсовцев среди них не оказалось. Хорошо, что у нас не было во время боя потерь. Тогда бы солдат трудно было остановить от расправы. Обычно это происходило в первые минуты. За убитых товарищей мстили жестоко. Хотя массовых расправ над пленными я не помню. За это офицеры могли пойти в штрафбат, а солдаты и сержанты – в штрафную роту.

Возле Дуная наши разведчики в одном румынском селе обнаружили расположившийся на отдых немецкий маршевый батальон. Сила немалая. Свежее подразделение. Полк сразу окружил его, и весь батальон, около 400 человек, сдался в плен. Ни одного выстрела не прозвучало. Этих тут же построили в колонну и отправили под охраной в тыл. Обычно пленных тщательно обыскивали, изымали спрятанное оружие и различные предметы, которые можно использовать как оружие. Солдаты, дело обычное, тут же рассовывали по карманам зажигалки, сигареты, консервы, часы. Офицеры это дело, конечно, старались пресекать. Но за всеми не доглядишь. Так вот этим сигареты оставили. Потому что обошлось без потерь.

Наши танковые и механизированные корпуса были уже в Бухаресте, когда мы только подходили к румынской столице. На лошадях мы продвигались быстрее, чем пешими колоннами, но все же танки шли быстрее.

Перед Бухарестом получили приказ: в город не вступать, обойти объездными дорогами и выйти к Дунаю. Так мы вступили в Силестрию. Остановились напротив болгарского города Туртукай. Он виднелся на той стороне Дуная. Это было 4 сентября 1944 года.

Мы смотрели на румынские и болгарские деревни и города. Жили здесь люди неплохо, можно сказать, зажиточно. Все у них имелось. Дома хорошие, просторные. Дороги куда лучше наших. Земля плодородная, все на ней росло. Зачем они полезли к нам? А ведь полезли все: и румыны, и венгры, и чехи, и итальянцы. Болгары тоже с немцами были заодно.

Наш батальон, поротно, расположился в парке на берегу Дуная в Силестрии. Всех солдат и сержантов предупредили: ко всему, в том числе к окружающей среде, особенно к деревьям, относиться бережно. Для туалетов отвели специальные места, выкопали ямы и соорудили тростниковые стены. Солдаты посмеивались: в Европу, дескать, пришли – и поссать на свободе нельзя. А многим хотелось. После боя всегда так, когда уже не летали пули и осколки, когда нет никакой опасности и немцы ушли далеко, солдаты любили помочиться прямо на бруствере… Обычай такой был. После боя, когда противник дрогнул и отступил…

Наконец-то занялись чисткой и приведением в порядок личного оружия. На марше и во время боев чисткой оружия заниматься было некогда. Так, протирали по-быстрому, чтобы не заклинило. А тут появилось время. Солдат в такие часы всегда надо чем-то занять. Иначе не удержишь. Тут же в голову полезет разная блажь: трофеи, выпивка, женщины…

Пулеметчики заряжали диски. Когда пошли в наступление и начались бои в населенных пунктах, мы больше стали расходовать бронебойно-зажигательных патронов. Вот пулеметчики снова и заряжали бронебойно-зажигательными. Автоматчики драили свои ППШ и тоже заряжали запасные диски. Старшина роты осмотрел всех, составил список и начал замену старого, рваного обмундирования на новое. Иногда, правда, на не совсем новое, но добротное. Был у него в обозе кое-какой обменный фонд. Обоз у старшины теперь стал большим, хозяйство сразу разрослось, когда появилась возможность его свободно перемещать с места на место за наступающей ротой. Трофейные кони здорово нам помогали. На берегу Дуная солдаты устроили стирку. На кустах развесили на просушку гимнастерки, брюки, портянки. Сами помылись. Хоть и сентябрь, а вода в Дунае была еще теплая. Те, кто воевал с Днепра, вспоминали Днепр недобрым словом.

После помывки и стирки солдаты моего взвода снова стали выглядеть опрятными.

Я не купался. И вот почему. Стал за собой замечать: всегда в одно и то же время, во второй половине дня, меня начинает знобить. Петр Маркович тоже заметил, что я мучаюсь. И однажды, внимательно посмотрев на меня, сказал:

– Малярия.

Малярия выматывает силы. Тело все трясет как в лихорадке.

В полку заболело около трехсот человек. В основном солдаты, сержанты и лейтенанты из числа командиров взводов. Окопный народ.

Всех нас собрали в одно место. Организовали своеобразный лазарет под открытым небом. Мы лежали на камышовых циновках, покрытых плащ-палатками. Но лечить от малярии под открытым небом… Когда начинается приступ, мерзнешь даже в жару. Трясет. И это продолжается полтора-два часа. Потом бросает в жар. Обливаешься потом. Белье становится мокрым. Надо сразу же переодеться. Если есть сменное белье. И вот мы лежали на циновках. Нас лечили.

В «госпиталь» пришел мой связной Петр Маркович Мельниченко. Пришел навестить меня. Посмотрел, поинтересовался, как нас тут кормят, чем лечат. И сказал:

– Кормежка у вас тут, ребята, хорошая. Но лекарства… Пойду схожу к старшине. У него кое-что должно быть…

Пошел. Вернулся скоро. Довольный. Развязал свой сидор, вытаскивает бутылку водки. Не фляжку, а настоящую, стеклянную бутылку, запаянную сургучом. Налил нам, кто рядом лежал, по полстакана водки, добавил туда по половине столовой ложки соли.

– Пить, когда затрясет, – строго-настрого приказал он.

И вот, когда пришло время в очередной раз дрожать от озноба, я выпил это снадобье. Сразу почувствовал некоторое облегчение. На второй и третий день я повторил процедуру, соблюдая ту же дозу. На четвертый день ознобом меня уже не било. За прошедшие дни я сильно ослабел. А тут немного приободрился. Ребята, которые рядом лежали, и говорят врачам:

– Не те лекарства вы нам даете.

– Как не те? Хинин. Как положено.

– Ваш хинин плохо помогает. – И рассказали, чем мы лечимся.

Вначале они даже возмутились. Но у них ведь тоже приказ: как можно быстрей вернуть в строй заболевших малярией. А больных много. И с того дня врачи стали давать нам другие лекарства: хинин, желтые такие таблетки, и – по полстакана водки с солью. Дело быстро пошло на поправку.

8 сентября после завтрака командир роты собрал нас, командиров взводов, и приказал готовить личный состав взводов к переправе через Дунай.

Переправляли нас румынские речники на грузовых баржах. Судами они управляли умело, ловко. Минометная и пулеметная роты погрузились на буксиры. Тут же, на баржах, мы держали в поводу своих обозных лошадей. Переправа длилась не больше получаса.

Так что через полчаса мы оказались в Болгарии. В Туртукае. Наших войск там пока еще не было. Болгары смотрели на нас через Дунай и ждали, что будет.

На набережной Туртукая нас встречали власти города и почетный караул болгарской воинской части. Их военный духовой оркестр играл Гимн Советского Союза.

На болгарский берег первыми сошли с буксира командир нашего 8-го гвардейского полка полковник Панченко и офицеры штаба. Все при орденах, в новых гимнастерках. У них снабжение получше нашего. Командир болгарской воинской части, стоявшей в карауле, отдал ему рапорт. Затем оркестр снова заиграл марш, но уже другой, свой. И болгарские солдаты почетного караула прошли строевым шагом мимо группы наших офицеров и левого фланга полка. Шли лихо, так и чеканили шаг. Мы бы так не смогли.

На набережной собралось много народу. Болгары и болгарки. В руках букеты цветов. На лицах радостные улыбки. Радость болгар была искренней. Так мы, солдаты Красной армии, и вошли в Туртукай – в сопровождении болгар, которые дарили нам цветы. Так и вошли все в цветах. Тут уже появился наш, полковой духовой оркестр. Заиграли наш марш, и мы – пошли.

При входе в город нас встретили старики-болгары, которые помнили еще бои с турками на Шипке в 1877–1878 годах, когда русские солдаты пришли освободить их от турецкого ига. Повзводно начали уводить нас к себе. В каждом дворе, прямо под яблонями и среди виноградных лоз, были накрыты столы. Болгары угощали нас красным вином, сыром, брынзой, хлебом, виноградом, грушами, яблоками.

Это были истинно братские застолья. Они запомнились. Нигде нас так не встречали, как в Болгарии.

Во второй половине дня пришел связной от командира роты: на построение. Мы встали из-за стола, поблагодарили хозяев за гостеприимство и доброе угощение. Пьяных среди моих автоматчиков не оказалось.

Болгары смотрели на нас, трогали нашу одежду. Они увидели русских людей, перенесших все тяготы войны с фашистской Германией. Они думали, что немецкую армию никто не сможет одолеть.

Нас построили, провели перекличку. И ротными колоннами полк пошел на Софию.

Шли полевыми дорогами. Дороги петляли между пологими холмами. К югу холмы поднимались все выше и выше. Вокруг – кукурузные поля или виноградники и фруктовые сады.

Населенные пункты, села, хутора лежали в низинах между холмов. Как правило, возле родников, озер и по берегам небольших речушек. За время перехода мы не видели ни одного села, которое бы стояло возле дороги. Хутора словно прятались от дорог. Закрывались ярусами фруктовых деревьев. Мы даже церквей не видели.

Очередной дневной марш наш завершался. Мы уже поглядывали по сторонам, где командиры прикажут остановиться на привал. Справа от дороги в поле табачные плантации перемежаются с кукурузными. Там работали турки, мужчины и женщины. Они не ожидали нашего появления. И вот увидели русских солдат в походных колоннах при полной боевой выкладке, испугались и стали разбегаться. Лошадей быстро выпрягали и отпускали на волю, чтобы не достались нам, если мы вздумаем пополнить ими свои обозы. Мы, автоматчики, наблюдали за одной турчанкой. Она выпрягала коня прямо перед нашим взводом, потому мы и разглядели ее хорошенько. Вот она освободила коня от упряжи и, чтобы тот убежал в кукурузу и не достался русским, несколько раз вытянула его по бокам и крупу длинным кукурузным стеблем, так что тот с треском переломился. Конь взвился и неожиданно кинулся в нашу сторону. Турчанка растерялась. Остановилась. Смотрела то на нас, то на своего коня. Мы остановились, смотрели на нее и смеялись. Она продолжала стоять. Конь побрел в кукурузу. Она немного успокоилась, пришла в себя и, видя, что мы не опасны, тоже засмеялась и пошла в кукурузу. Раза два оглянулась. Одета она была по-мусульмански: в широкое разноцветное платье, в женские штаны из чисто красного материала, а на голове повязан платок весь в красных цветах, концами опущенный на плечи. Из-под платка до поясницы свисали черные волосы.

Мои автоматчики долго оглядывались на нее, пока она не скрылась в зарослях кукурузы.

Вечером – привал. Нас все же отвели подальше от этого поля и турчанок. Ночевали тут же, у дороги. Утром снова построение, перекличка и – вперед. Прошли 60 километров, и тут поступил неожиданный приказ: возвращаться обратно в Румынию.

На Софию, другими дорогами, шли другие наши части. Тогда мы не знали, что одна из армий 3-го Украинского фронта до конца войны останется в Болгарии для прикрытия южной границы с Турцией. Это была 37-я общевойсковая армия.

А наш марш по Болгарии заканчивался. Шли быстро. Не останавливались даже ночами. Назад, к Дунаю. Дунай мы перешли между болгарским городом Рущуком и румынской Добруджей по наплавному мосту, наведенному нашими саперами буквально накануне.

Вода в Дунае была не голубой, как в других реках, которые нам довелось переходить, а мутно-песочного цвета. Тогда же мы услышали о Дунае такую байку, что, мол, это международная канализация. Посмеялись над теми, кто купался в Дунае, когда стояли в Силестрии.

Мост, по которому мы возвращались в Румынию, усиленно охранялся зенитными орудиями. Расчеты постоянно дежурили возле установок.

Место для привала мы нашли в небольшом лесу. Сюда же подоспели кухни. Наконец-то солдаты получили горячее. Предыдущие двое суток, во время марша, мы кормились тем, что выносили нам на дорогу сердобольные болгарки. Но, правда, на те гостинцы тоже никто не обижался, потому как бутылка вина лежала в каждом узелке, который женщины совали нам в руки.

Подошли и наши обозы. Потянулись тылы. Подводы мы укрыли в лесу, а лошадей ездовые выгнали попастись на опушку леса.

Обмундированы мы были по-летнему, в гимнастерки и пилотки, да в незаменимые в любую погоду плащ-палатки. И под снегом в них хорошо, и под дождем, и под солнцем. Вот и вся форма одежды. Ночи на юге в сентябре становились уже холодными. Так что спасали нас от ночного холода плащ-палатки. Каждый солдат берег свою плащ-палатку, ухаживал за ней, как мог. У всех они были штопаные-перештопанные.

Когда мы отдыхали на очередном привале, прибыло пополнение, призванное полевыми военкоматами. Мы удивились. Как, в Румынии? Полевыми военкоматами? Когда пополнение пришло в роты, мы увидели, что это – русские, наши. В Румынии наши войска освободили много концлагерей, где содержались военнопленные. После проверки офицерами Смерша многих из них, кто не был истощен и кто изъявлял желание воевать, направляли в маршевые роты и – на передовую. Многие из них в плен попали в сорок первом году, в первые дни войны, раненые или контуженые. Они очень хотели воевать, буквально рвались в бой. Правда, некоторые из них получили глубокие психологические травмы. Эти травмы проявлялись по-разному. Некоторые, к примеру, до первого боя боялись противника. Просто патологический страх. Потом, когда видели трупы немцев, перебарывали в себе этот страх и становились хорошими, стойкими солдатами. Такими же, как и все.

В первую стрелковую роту поступило 25 человек. Из них шестеро – в наш автоматный взвод. Сразу появились проблемы. Винтовку-то они знали, но вот пистолет-пулемет Шпагина, которым был вооружен наш первый автоматный взвод, они видели впервые.

Я сразу же организовал ускоренные курсы обучения. С новичками занимались и сержанты, и бывалые солдаты. В основном вновь прибывших обучал мой помкомвзвода старший сержант Менжинский и командиры отделений. Но контрольные занятия по изучению матчасти ППШ проводил и я. Сначала «молодых» научили собирать и разбирать автомат, потом освоили заряжание магазина. Вскоре наши «румыны», как их в шутку в первое время называли мои автоматчики, ловко собирали-разбирали автомат, заряжали и разряжали магазины емкостью 71 патрон. Я видел, что автомат им нравился, и они были рады, что попали в наш, автоматный взвод, дорожили гвардейским званием. На марше, на выходе из леса, провели практические занятия со стрельбой.

Что смогли, мы им дали. Но основной курс пополнение должно было пройти в бою.

Пожилых солдат, прибывших с пополнением в мае 1944 года, когда по тылам подчищали всех подряд, я перевел в обоз, назначил ездовыми. На три подводы, которые мы имели в обозе, автоматный взвод выделил троих человек. Из них одного забрал в свое хозяйство старшина роты. И ездовыми остались братья Бабенко. Одному из них было сорок восемь лет, другому пятьдесят. Любой из них годился мне в отцы.

Теперь мы ехали на повозках. Телеги широкие, прочные. На каждой, вместе с ездовым, помещалось по девять человек – полностью одно отделение с оружием и боекомплектом. Тащила телегу пара добротных коней. Ездовые о них хорошо заботились, вдоволь кормили, и тащили они нас и наше имущество по всем дорогам безотказно.

Перед боем подводы мы отправляли в тыл, иногда километров за двенадцать–пятнадцать. Вместе с ездовыми. Их собирал под свою руку старшина Серебряков.

Переброска солдат на подводах на конной тяге позволяла сохранить силы личного состава взводов перед боем. Можно было также выполнять небольшие маневры. Быстро перебросить часть батальона или роты на тот или иной участок. Конечно, подвода и пара лошадей, пускай даже надежных, – это не бронетранспортер с бронированной обшивкой и крупнокалиберным турельным пулеметом, но все же маневренность у нас увеличилась значительно. Кормили лошадей в основном трофейным зерном: овсом, ячменем или кукурузной мукой. Вот откуда у лошадей были силы. Захватывали мы фураж в немецких обозах, в товарных вагонах на железнодорожных станциях. Иногда кое-что доставала разведка. В каждом взводе всегда было по одному-два мешка зерна и два-три тюка прессованного сена.

Когда наступила осень, кормить лошадей стало труднее. И половину из нашего поголовья мы сдали. Тех наших лошадей погрузили в товарные вагоны и отправили в Советский Союз. Не знаю, воспользовались ли наши разоренные войной колхозы и совхозы нашим трофеем, захваченным возле реки Прут и в Румынии. Когда мы сдавали лошадей, нам сказали, что отправляют их на восток, в разоренную врагом местность, в Псковскую, Черниговскую, Смоленскую, Калининскую, Калужскую области, на Смоленщину, в Белоруссию. И мы отдавали тех коней с чистой душой и с надеждой, что хоть чем-то поможем нашим гражданам, обобранным войной, оккупацией.

Прибывшие в качестве пополнения красноармейцы были обмундированы в новые гимнастерки, брюки и пилотки. Выдали им и новые шинели. А вот обуви им, ни сапог, ни ботинок, на складе не нашлось. Не успели подвезти. И носили они по-прежнему свои лагерные сандалеты, сшитые из сыромятной кожи. Со стороны их обувка резко бросалась в глаза, выглядела неказистой, портила внешний вид. Хотя они всячески пытались выглядеть по-армейски подтянутыми и аккуратными. Выданные портянки они аккуратно обертывали вокруг голеней до самых колен, а потом поверху заматывали обмотками. Обмотками они пользоваться умели. И делали их из любой трофейной материи. Вот почему в ходе боев, при захвате железнодорожных станций или обозов, старшины рот в первую очередь старались разжиться обувью. Надвигались холода. А обувь в походах и боях изнашивалась быстро. На тыловые и интендантские службы надежда была плохая. Где они, те интенданты, у которых имелись в распоряжении склады с обувью и обмундированием? Мы их за всю войну ни разу и не видели. А старшинам рот о своих подразделениях нужно было заботиться каждый день.

Вскоре поступил приказ: маршем двигаться на северо-запад к румынскому городу Тимишоара и выйти на границу с Югославией и Венгрией. Предстояло пройти более четырехсот километров.

Шли ночами. Может, потому, что немцы снова активизировались в небе, а прикрывать наш марш не могли ни истребители, ни зенитки. А может, чтобы наш бросок к Тимишоаре не засекла немецкая авиаразведка. Когда случались ненастные дни, запиравшие самолеты на аэродромах, мы шли и днем. То ехали на подводах, то шли пешком.

С каждым переходом все ближе оставалось до немецкой оккупационной зоны Югославии. К началу октября 1944 года наш 8-й гвардейский стрелковый полк вышел, наконец, на югославскую границу.

Тылы за нами постоянно не успевали. Последнюю сотню километров мы двигались ускоренным маршем, и обозы наши в конце концов отстали.

Румыния уже объявила войну Германии и стала всячески помогать Красной армии. Мы это сразу почувствовали. Еще в пути.

На каждой подводе мы постоянно возили с собой по два-три ящика патронов, почти столько же гранат и некоторый запас фуража для лошадей. Ротные подводы тоже были загружены боеприпасами. Батальонные и полковые обозы, кроме всего прочего, везли комплект мин для 82-мм минометов. Чтобы перевезти полковой боекомплект на такое расстояние, необходимо было привлекать побочный транспорт. Старосты сел и деревень, бургомистры обходили дома и объявляли о мобилизации подвод. В крестьянских хозяйствах Румынии основной тягловой силой были быки. Их запрягали парами в довольно большие телеги. На подводу, запряженную одной парой быков, грузили больше двадцати ящиков с патронами, минами и снарядами. Полку нужно было около пятидесяти таких запряжек и телег.

Впереди ехали разведчики. Заезжали в крупные села, являлись к старосте или бургомистру и говорили: так, мол, и так, нужно выставить пятьдесят подвод для неотложных нужд полка. Как правило, хозяин подводы и быков ехал в обозе сам. Кто доверит свою животину в чужие руки? Перевалка боеприпасов осуществлялась в пределах пятидесяти километров. Стрелковый взвод, выделенный для охраны обоза, перегружал ящики с боеприпасами, когда очередной пятидесятикилометровый прогон заканчивался и разведчики пригоняли очередные свежие пятьдесят запряжек. Румыны, исполнившие свою повинность, радостные возвращались домой.

В подразделениях разведки воевали и молдаване. Они хорошо понимали румынский язык.

В нашем взводе тоже были молдаване. Через них мы общались с румынскими крестьянами. Немного разговаривали по-румынски и бывшие пленные.

Подошла очередь сопровождать обоз и нашему взводу.

Дни стояли хмурые. Дождило. В дороге плохая погода – двойное бедствие. Но на войне дождь – это прежде всего отсутствие опасности с воздуха. Первая заповедь конвоя: внимательно наблюдать за местностью. Вторая… Вторую я растолковал каждому: что делать в случае нападения.

Наш караул прошел спокойно. Очередной прогон закончился. Автоматчики перегрузили ящики с боеприпасами на свежие подводы. Румыны расспрашивали тех, кого они сменяли, как обращались с ними в пути русские солдаты? Обозники успокаивали своих сменщиков, и те уже спокойнее и дружелюбнее смотрели на нас. На привалах мы вместе, из одних котелков, пили чай. Разговаривали. Это конечно же сближало. Дорога всегда сближает. Хотя среди моих автоматчиков были люди, побывавшие в румынском плену.

На югославской границе мы отпустили домой последний обоз. В это время, когда мы только-только закончили погрузку боеприпасов, к нам подъехали два «Виллиса». В первом сидел командир 4-й гвардейской стрелковой дивизии Парферов. Во втором – офицеры штаба и охрана.

Машины остановились возле головной подводы с боеприпасами. Я подошел к комдиву с рапортом. Доложил о своей принадлежности и наличии боеприпасов. Комдив поинтересовался состоянием солдат моего взвода. Состояние было неважное: несколько суток под дождями, на ветру. Парферов выслушал меня, покивал головой и сказал сопровождающему офицеру:

– Передайте в штаб 8-го полка, чтобы встретили обоз и определили место разгрузки.

Мне он больше ничего не сказал. Видимо, зря я сказал ему о состоянии взвода, о раскисших сапогах и усталости. Все верно: о личном составе взвода должен заботиться не комдив, а взводный.

После разгрузки обоза в югославском селе два отделения я отправил на отдых, а сам с одним отделением поехал проводить румын-обозников через границу, до первого румынского села. Если учитывать дорогу туда и обратно, нам предстояло пройти еще 45 километров. Но таков был приказ командира полка – ездовых и быков проводить до румынской границы.

Когда прибыли к границе, с переводчиком-молдаванином я обошел все подводы и поблагодарил румын за оказанную помощь. Румыны тоже были рады, что смогли нам помочь и что дорога для них закончилась благополучно.

Дождь все это время лил не переставая. Мы шли всю ночь. Утром, на рассвете, догнали своих.

На новом месте на постой нас определили в доме. Солдаты попросили разрешения хозяев настелить соломы. Солому свалили прямо на полу. Мы так делали всегда. Стащили с себя мокрую одежду. Когда отжимали гимнастерки, с них лилась дождевая вода и пот. Сняли белье. Сырые гимнастерки надели на голые тела. В доме было тепло, и вскоре мы перестали замечать, что гимнастерки наши сырые. Уснули и проспали до вечера. Пока спали, гимнастерки и брюки на нас высохли. А нижнее белье потом высушили угольным утюгом. Утюгом мы к тому времени обзавелись своим. Возили его на одной из подвод.

Вечером поужинали и снова улеглись спать. Никто нас не дергал, никуда не посылал. Ротный понимал, что нам надо прежде всего хорошенько отдохнуть. Марш был нелегким.

Утром сразу принялись чистить и смазывать оружие. Сушили вещевые мешки. Все содержимое наших сидоров промокло.

Дожди немного утихли, шли с перерывами.

Обувь наша поизносилась. Во время дождей раскисла. Требовался основательный ремонт.

Старшина роты Серебряков собрал солдат, которые знали сапожное дело. Выдал им молотки и «лапы». Где-то раздобыл сапожные гвозди. Да не простые, а медные. Многим сапоги отремонтировали. Некоторые ремонтировать было уже бессмысленно. Солдатам, вдрызг износившим свою обувь, старшина выдал сапоги из обменного фонда. Но ротные сапожники работали еще ночь – из двух-трех пар собирали одну. Их старшина забирал в обоз, в обменный фонд.

У некоторых порвались гимнастерки, особенно на локтях и животах. Оборвались во время боев – ползали. И тут наш старшина нашел выход. В селе, где мы стояли, нашел швею, сербку, выделил ей в помощь солдата, знавшего швейную машинку. Так было отремонтировано и обмундирование.

Когда солдаты на отдыхе, у старшины – самая работа.

Дожди пошли на убыль. Дороги стали подсыхать. Солдаты смотрели за околицу села с беспокойством, которое, правда, всячески скрывали. Скоро выступать. Что там кого ждет? Но и войну хочется поскорее закончить, немца добить. Теперь уже все понимали: границу перешли, значит, пойдем до самого Берлина.

И вот настал час выступать. Нам, взводным, выдали оперативные карты. На них мы пометили красным карандашом населенный пункт Ивановку. Название совсем русское. Расположено в двадцати километрах от румыно-югославской границы. Население Ивановки – немцы-колонисты. Сразу за селом находится немецкий аэродром. База пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Как они нам надоели! В небе их сразу можно было узнать, у них не убирались шасси, а колеса упрятаны в гондолы, похожие на лапти. Вот их солдаты и прозвали «лаптежниками». Я пережил их бомбежку на Днестровском плацдарме. Автоматчики мои, кто воевал давно, тоже вспоминали их недобрым словом.

Полковая разведка установила, что аэродром охраняется по всем правилам. Гарнизон аэродрома достаточно сильный, располагает даже артиллерией и танками, не считая зенитных установок различной модификации. Чтобы подойти к аэродрому, предстояло миновать два населенных пункта, которые со всех сторон были окружены кукурузными полями. Сплошной линии обороны перед Ивановкой нет. Но дороги, а также все подступы и к Ивановке, и к аэродрому контролируются усиленными постами. На северо-восток из села ведет дорога в Петровград, занятый немцами.

Командование конечно же интересовало не село, а аэродром.

3 октября, в день наступления на Ивановку, погода стояла солнечная. Но дороги и поля после затяжных ливневых дождей раскисли, почва набухла. Мы шли по кукурузным полям, утопая в вязкой грязи. Почва в тех местах напоминала украинский чернозем. После дождей он такой же липкий и топкий.

Как немцы пронюхали о приближении к Ивановке наших батальонов, не знаю, но во второй половине дня над нами появились две эскадрильи «лаптежников». Произошло то, чего мы больше всего опасались. Пикировщики повисли над кукурузными полями, и на нас посыпались осколочные бомбы. Глубоких воронок они не делали, но все же одному или даже двоим, согнувшись в три погибели, укрыться в них было можно.

Одна эскадрилья отбомбилась быстро, улетела. Зашла на бомбежку другая. Эти уже не просто сыпали с горизонтального полета, а начали пикировать, чтобы бомбы ложились точно по целям. Мы тут же кинулись к воронкам. Заняли их. Только это и спасло нас.

Солдат на войне ко всему приспосабливается, привыкает. К бомбежке, конечно, нельзя привыкнуть. Но все же спастись от осколков можно. Вот, казалось бы, мощное и универсальное оружие – Ю-87. Маневренный, хорошо оснащенный вооружением. Я видел, как он уничтожает танки. От его залпа Т-34 разваливался на части. А вот солдата и ему, при всех его достоинствах, взять не так-то просто. Сыпанул бомбы, и если первую атаку пехота пережила, прижавшись к земле, то следующую уже пережить легче. Бомбы несут смерть, но они же делают воронки. А что такое воронка для солдата? Готовый окоп! Если она глубиной хотя бы полметра, то ничего лучше и не надо.

Смотрю, мои ребята уже освоились в воронках, землю лопатами отбрасывают, углубляются, расширяют днища, чтобы ноги можно было убрать.

Отбомбилась вторая эскадрилья, появилась третья. А может, та, первая, уже вернулась. Заправили топливные баки, загрузили бомбы и – на вылет.

И так они нас бомбили до вечера. А мы бросками, перебежками продвигались к Ивановке. Пилоты Ю-87 выполняли свою задачу, а мы, солдаты батальонов 8-го гвардейского полка, – свою.

Из кукурузных посадок мы выбрались без особых потерь. Вышли, помню, на луга. Тут почва под ногами твердая. Впереди – Ивановка. Мы сразу кинулись в атаку. И тут по нашим цепям ударили скорострельные зенитные установки малого калибра. Подошли мы к ним довольно близко. Кукурузное поле подступало к самой околице села. И мы хорошо видели, как лихорадочно и четко работали расчеты зениток, когда увидели наши цепи, высыпавшие из кукурузных зарослей.

Огонь из зенитных установок немцы вели не прицельно, а с рассеиванием по всему фронту. Пехоты они не ждали. Не дело зенитчиков воевать против пехоты. Было видно, как трассы меняли направление: сначала с левого фланга на правый, а потом – наоборот. Их огонь был рассчитан на то, чтобы подавить нас психологически. Снаряды – не пули, их все же значительно меньше, хоть и летят они очередями. Они стремительно пролетали между атакующими. Некоторые, с недолетом, врезались в землю перед цепью и взрывались. Было жутко, но страх не только подавлял, он гнал нас вперед. Каждый из нас знал, что все это закончится сразу, как только мы добежим до их позиций и уничтожим их.

Один зенитный снаряд попал командиру второго отделения моего взвода сержанту Шацких прямо в голову. Сержант был убит наповал.

Я подбежал к нему. Он был мертв. Двоим автоматчикам, шедшим рядом с ним, приказал остаться и отнести тело сержанта санитарам или похоронной команде. Кого найдут. Это был не сорок третий год, своих мертвых мы уже не бросали на поле боя.

Быстро вернулся в цепь. Прореху в цепи сомкнули. Рядом, как всегда, шел связной Петр Маркович.

Второе отделение осталось без сержанта. Шацких был хорошим младшим командиром. Такие, как он, с пополнением не приходят. Если только из госпиталя. Сержант – это не только три лычки на погонах. Сержант – это командир, который всегда рядом и который выполняет ту же работу на войне, что и любой солдат. Хороший сержант в отделении – это стержень. А если их, хороших, во взводе все три, то твой взвод непобедим.

Пулеметчики открыли прицельный огонь по расчетам. Я приказал стрелять всем пулеметчикам. Это подействовало. Немцы заметались, начали спешно сворачивать орудия. Подошли тягачи. Но огонь открыли батареи, которые стояли в отдалении.

Для эффективного автоматного огня расстояние было еще слишком большое. И я крикнул пулеметчикам, чтобы перенесли огонь на тягачи. Тягачи уже подошли и начали цеплять зенитки. Но как только трассы хлестнули по их обшивке, они, не дожидаясь расчетов, поддали газу и рванули на аэродром. Зенитчики, не успевшие запрыгнуть на тягачи, спасались бегством. Никто из них не произвел ни единого выстрела, хотя у всех были в руках карабины.

Начали сниматься со своих огневых и дальние расчеты. Там тоже поднялась паника. Кто-то из моих пулеметчиков накрыл точной очередью расчет, и двое зенитчиков тут же отскочили от установки, заковыляли и вскоре упали на землю.

Разогнав зенитчиков, мы ворвались в Ивановку. Дома и все свое хозяйство колонисты побросали. Недолго они тут хозяйничали, на чужой земле. Сами убежали на аэродром. Правда, как потом оказалось, не все.

На оперативных картах село значилось как Ивановка. Но немцы-колонисты, видимо, называли его уже по-своему.

Наступала ночь. Мы осмотрели дома и постройки. Но село было большое, и прочесывание дворов занимало очень много времени. А мы спешили поскорее выйти на дальний конец села, к дороге, ведущей на аэродром. Такова была задача взвода. В конце улицы дворы уже осматривали бегло, в дома не заходили. Однажды, когда мы уже выходили со двора на огород через калитку, из дому выбежала молодая немка и начала на нас кричать. Должно быть, мы сделали что-то не то. Ну как же, без разрешения вошли во двор… Было еще светло, и в ее глазах мы увидели столько злобы, что невольно остановились. Она продолжала кричать на нас. А мы оцепенело смотрели на нее. И тогда один из автоматчиков, шедший следом за нами и видевший всю сцену со стороны, дал очередь из своего ППШ поверх ее головы. Она сразу замолчала, присела на корточки и, как выражались потом наши ротные острословы, тут же «выпустила дух геббельсовской начинки»…

Допрашивать ее мы не стали. Хотя солдаты, побывавшие в румынском плену, знали немецкий язык. Быстро темнело. К тому же ее надо было вести с собой. А куда ее, такую, когда ей в душ надо…

На аэродроме гудели моторы. Слышалась стрельба. Но стреляли не в нашу сторону. Это соседний батальон обошел аэродром с северо-востока и пошел в атаку.

Мы заняли позицию сразу за Ивановкой, оседлав дорогу, и одновременно держали под обстрелом участок другой дороги – на Петровград. Контролировали мы и часть пустоши перед кукурузным полем.

Вернулись автоматчики, которых я оставлял с убитым сержантом. Они доложили, что тело Шацких они доставили в санчасть, передали санитарам.

Я успокоился. И солдаты вернулись, и сержанта теперь похоронят как положено. Оставь мы его на краю поля, еще неизвестно, нашла бы его похоронная команда или нет. Второе отделение сильно горевало о потере Шацких. Горевал и я. Как не горевать, когда гибнет твой боевой товарищ? С сержантом Шацких я воевал давно. Во взвод он пришел весной, когда готовились к Ясско-Кишиневской операции. Пришел из запасного полка, куда попал после госпиталя. До госпиталя воевал в пехоте.

Я послал старшего сержанта Менжинского доложить командиру роты о потерях: один убит и двое ранены.

Когда окончательно стало ясно, что дальше не пойдем, начали окапываться. Солдаты терпеливо отрывали ячейки, делали привычное дело и переговаривались:

– Давай-давай, закапывайся поосновательней.

– Это верно. Моторами рыкает. И спать не ложится.

– Соседи-то не прорвались. Должно быть, тоже окапываются.

– Неужто танки с утра пустит?

– Танки, может, и не пустит. А «лаптежники» точно налетят.

Чуть погодя затихли. Окопались. Залегли на отдых.

В каждом окопе размещалось по два автоматчика. Один отдыхал, другой вел наблюдение. Смену они производили сами. Наблюдатели никогда не спали. Это в нашем взводе было исключено. Быть может, отчасти потому, что я почти никогда не спал ночью, когда мы стояли перед противником. Все это знали. Спать я действительно не мог. И не страдал от этой бессонницы.

Вернулся от командира роты старший сержант Менжинский. Он передал приказ старшего лейтенанта Макарова: взводу занять оборону на северной окраине Ивановки. Что мы и сделали. И я подумал: слава богу, что не надо менять позицию, куда-то перемещаться и отрывать новые окопы. Солдаты измотаны.

Дождь лил всю ночь. Солдаты еще с вечера соорудили над своими окопами наклонные опоры из кукурузных стеблей, застелили их плащ-палатками. Так спасались от дождя, потому что вода стекала за бруствер.

Кухни наши, как всегда во время наступления, отстали. Да вряд ли они могли нас найти в такой темени и слякоти. Засыпая, мой связной Петр Маркович с сожалением сказал:

– Вариться теперь нашей каше до утра…

– Ничего, круче будет, – ответил ему я и подумал: а хорошо бы сейчас было горячей кашки, чтобы котелок руки грел и пахло бы от него тушенкой…

На аэродроме время от времени немцы запускали моторы своих самолетов. Возможно, они даже и взлетали. Или пытались взлетать. Там часто вспыхивала стрельба. Мы предполагали, что, возможно, какое-нибудь подразделение нашей дивизии подошло к аэродрому вплотную и пытается под покровом ночи захватить его. Потому что наши роты отошли и в бой больше не вступали. Стрельба не давала покоя. В любой момент немцы могли хлынуть по дороге на Петровград. А дорогу контролировали мы. И тогда им бы пришлось в первую очередь атаковать нас.

Утром получили новую задачу: на Петровград.

Наш батальон усилили артиллерийским взводом: две 45-мм противотанковые пушки с расчетами.

Даже на марше орудия были тщательно замаскированы. На передки для снарядных ящиков и на щиты были положены жерди, а сверху завалены сеном. Летчики ни за что не рассмотрели бы под этими копнами противотанковый артвзвод. Правда, лошадей многовато для простого воза сена. Каждое орудие тащили две пары. Ездовые шли сбоку, вели под уздцы лошадей первой пары. За первой, впристяжку, шли вторые. Обычно на марше ездовые попеременно сидят верхом то на правой, то на левой лошади первой пары. Но тут, в грязь, когда орудие надо было толкать и помогать лошадям, ездовые спешились.

Когда мы вытолкнули орудия из грязи кукурузного поля на дорогу, нас обогнало небольшое подразделение. Человек восемь–десять. Все одеты в камуфляжные комбинезоны. Командовал ими знакомый лейтенант. Шли они налегке – автоматы, на поясах гранаты, запасные диски в чехлах, у всех ножи и еще, кроме автоматов, пистолеты. Пистолеты висели спереди. Так носили на передовой. И немцы, и мы. Лейтенант махнул нам молча, и они ушли вперед.

– Разведка, – заговорили в колонне.

– Говорят, в разведку только некурящих берут.

– Конечно некурящих, – подхватил разговор Петр Маркович. – Вот, к примеру, разве можно тебя – в разведку? – И мой связной посмотрел на одного автоматчика, шедшего рядом. – От тебя же табачилой несет, как от старого козла потом! Немец сразу тебя определит и на мушку возьмет!

Все засмеялись. На марше шуткой солдат кормится, как хлебом. Дорога становится короче и легче.

Мы, автоматчики, шли вместе с артиллеристами. Ротный поставил задачу: помогать артиллеристам на марше, а в бою действовать как боевое охранение. С артиллеристами нам воевать не впервой, дело знакомое. Мы, два взвода, двигались в голове колонны. Два стрелковых взвода, а также пулеметная и минометная роты, шли следом за нами. Материальную часть несли на своих плечах. Лишь боеприпасы везли на подводах.

Марш – не бой. Но и его нужно выполнять по уставу, как следует. Чтобы потом вступить в бой, имея все необходимое. Не оплошать из-за того, что в пути что-то забыли или бросили.

Наш батальон, прикрываемый посадками кукурузы, двигался по дороге от Ивановки на город Петровград. В городе сходились железнодорожные пути, шоссе. Нетрудно было понять, какое значение для общей операции имеет этот крупный коммуникационный узел. Кукуруза в тех местах росла высокая, метра по три. Так что она нас скрывала от глаза со стороны. А самолеты в такую погоду не летают. Так что погоду для наступления командование выбрало самую подходящую.

Батальон шел и шел. И дождь шел. И мы думали: пускай себе идет. Погода нелетная, штурмовики не налетят, не будут гонять нас по полю, по кукурузе. Так, вместе с дождем, мы и шли по расхлябанной дороге. Тащили оружие. Помогали, где это было необходимо, лошадям. Им, бедным, тяжелее всего во время таких переходов.

До города, если верить карте, всего ничего – 10–12 километров. Стоял густой туман. Дождь моросил мелкий, не дождь, а какая-то болотная морось. И от этого видимость еще сильнее ухудшалась. Иногда я выходил на обочину проселка, по которому мы двигались, всматривался в почти непроницаемое пространство тумана и дождя, окидывал взглядом серую колонну идущего батальона и думал: на кого мы похожи? На русских солдат меньше всего. На наступающие войска тоже не похожи. Скорее на партизан. Или на гражданских, мобилизованных на окопные работы. Все мокрые. Неприглядные. Оружие спрятано под плащ-палатки. Зато лопаты торчат над головами, как у колхозников. Солдаты нахватали больших саперных лопат где-то в Ивановке. Несли, не бросали. На фронте все может пригодиться, а уж лопата солдату первая подруга. Никто не знал, что нас ждет в Петровграде и на подступах к нему. Судя по тому, что нас усилили взводом ПТО, возможна встреча с танками. А для встречи с танком нужен хороший окоп.

Вот и немцы не сразу разобрали, кто к ним подошел в тумане. Они наблюдали за нашей колонной с бронепоезда. И поняли, кто мы, когда было уже поздно: до железнодорожного полотна, где под парами стоял бронепоезд, осталось метров сто – сто пятьдесят, когда мы рассыпались в боевой порядок. А до этого комбат приказал двигаться прежним порядком, виду не подавать. И немцы действительно какое-то время принимали нас за своих, идущих со стороны Ивановки. Тут у них, надо признать, разведка работала слабо. Зато наши разведчики быстро вернулись и доложили: так, мол, и так, бронепоезд контролирует въезд в город. А бронепоезд – это крепость на колесах. Его пехотой не взять. И наши пушки для него – горох. Вот и рискнул комбат.

Артиллеристы действовали быстро и умело. С первого орудия в один миг сбросили сено и жерди. Отцепили его от передка, развернули, установили, подклинили станины и уже через минуту – бах! Ездовой еще гнал лошадей вниз, под насыпь, а расчет уже сделал пристрелочные два выстрела. За первым ударило и второе орудие. «Сорокапятка», и даже две, конечно же не ровня бронепоезду. Но фактор внезапности и наша дерзость свою роль сыграли. В ответ бронепоезд произвел всего один выстрел, и то какой-то шальной, случайный. Снаряд пронесся над нашими головами, улетел куда-то в поле и разорвался там. Снаряд тяжелый, гаубичный. Если бы такими – по нашим порядкам… Многих бы пришлось закапывать в общую могилу в тот день. Бронепоезд тронулся и пополз в сторону станции.

Наших сил немцы не знали. Вот и ушли.

Второе орудие артиллеристы тут же скатили в выемку, замаскировали. Туда же упрятали и запряжку лошадей. Ждали ответного залпа. Чтобы не лишиться сразу всей артиллерии. А первое так и стояло на прежней позиции и вело огонь по уходящему бронепоезду.

Когда мы вышли на рельсы, я оглянулся: лошади и пушка находились в мертвом пространстве, их прикрывала насыпь и рельсы. Ни пулеметный огонь, ни орудийный вреда ни людям, ни животным, находившимся там, ни материальной части причинить не мог. Артиллеристы воевали грамотно.

Первое орудие дежурило вверху, на открытом пространстве. Огонь они вскоре прекратили. Бронепоезд скрылся. Но ждали его возвращения. И зарядили бронебойным.

Вдоль железнодорожного пути почти до самой станции тянулись штабеля шпал и рельсов. Тут у них был, видимо, склад. Склад большой.

Рота развернулась в цепь. Только пошли, перед цепью, как раз напротив нашего взвода, разорвался осколочный снаряд.

– Танки! – сразу закричали мои автоматчики.

Выстрел из танка сразу можно отличить от выстрела полевой пушки или гаубицы. Звук другой, хлопок выстрела звонкий. Вскоре за спиной зашевелились артиллеристы. Но сразу засечь танк они не смогли.

Танк вел огонь откуда-то со стороны станции вдоль насыпи. Свой сектор он, видимо, хорошо пристрелял и теперь ориентировался даже в тумане. Хотя стрелял, можно было понять, вслепую. Вслепую-то он и стрелял, на звуки. Мы же не в тапочках бежали по паркету…

Мы сразу бросились к штабелям шпал и укрылись за ними.

Туман начал постепенно редеть. Танк стоял возле станционных построек и пассажирских платформ. Вначале мы увидели вспышки его выстрелов, а потом его самого.

Я оглянулся назад: кони уже вытаскивали второе орудие на насыпь. Первая «сорокапятка» по танку стрелять не могла, его закрывали штабеля шпал. Мы ждали, что будет. Как сработают артиллеристы. Вся надежда была на второе орудие. Расчет конечно же рисковал, выходя прямо под огонь танка. Но в это время мотор танка взревел. Немцы будто почувствовали опасность. Танк медленно уполз от платформ к переезду в город.

Мы двинулись вперед. Цепи охватили тупики, забитые пассажирскими и товарными вагонами, пошли вдоль платформ.

Я помню сводки первых месяцев войны: освобожден такой-то населенный пункт, на железнодорожной станции захвачено столько-то вагонов… Мы в сорок четвертом такие трофеи уже не считали.

Когда вышли к станции, я почувствовал холодный озноб. Начало трясти. Зуб на зуб не попадал. Это было начало приступа. Малярия возвращалась. Черт бы ее побрал. Водкой с солью и хинином мы ее конечно же не вылечили, а только приглушили. Дожди, сырость, холод усугубили дело.

Я позвал помкомвзвода. Вскоре старший сержант пришел и доложил, что в первом отделении потерь нет, в других тоже. Он сразу увидел, в каком я состоянии.

– Менжинский, – сказал я ему, – у меня приступ. Малярия. Веди взвод. Внимательно следи за обстановкой. Помни: наша задача – прикрывать артвзвод.

Я оставил с собой двоих связных. Они и тащили меня под руки следом за взводом.

Вскоре мы вышли к одноэтажным домам – начиналась окраина города.

Но до этого у артиллеристов произошла схватка с немецким танком.

Танк уходил медленно. Все время отстреливался из пулемета. Такое было впечатление, что он прикрывает кого-то. И тот, кого он прикрывал, двигался медленно. Артиллеристы вскоре поняли его маневры. Погнали одно орудие в объезд. Первым снарядом они подбили его, а вторым подожгли. Стреляли снайперски. Пламя и столб черного дыма почти одновременно взметнулись вверх – сдетонировал боезапас. Это был средний немецкий танк Т-VI, с длинным стволом 75-мм орудия, модернизированный. Гусеницы закрыты бронелистами. Внешне, особенно в тумане, он похож на тяжелый «Тигр», только поменьше.

Рота втягивалась в город. Мы продвигались с артиллеристами. Они были в азарте – подбили танк двумя снарядами. Такое не всем удавалось. Обычно уже подбитый танк, потерявший ход и управление, бьют и бьют болванками, а он разгорается медленно.

В городе немцы вначале сопротивлялись слабо. Отходили, постреливая из автоматов и винтовок. Уступили нам несколько кварталов, словно и не собирались обороняться. Но когда мы подошли к центру, усилился пулеметный огонь. А пулеметы – это для наступающих всегда проблема.

Уличный бой имеет свои особенности. Бой в городе принципиально отличается от действий в поле, на открытом пространстве. Расстояния огня, соприкосновения с противником, как правило, небольшие, иногда несколько метров. Кто первый выстрелит, кто удачнее бросит гранату, кто внимательнее и осторожнее. Все решает это.

На улицах и в переулках автоматчики действовали попарно: один делает перебежку, другой тем временем его прикрывает. И не важно, куда в данный момент происходит движение, вперед или назад. Товарища надо прикрывать, пока он не окажется в безопасном месте и не приготовится к тому, чтобы прикрыть тебя. Если побежали вдвоем, без прикрытия, немецкий пулеметчик срежет обоих одной очередью.

Пулеметные гнезда обходили и забрасывали гранатами Ф-1. Для уличного боя, где можно укрыться за стеной, за углом постройки, граната Ф-1 незаменима.

По сути дела атакующий солдат-автоматчик, вступая в город, обороняемый противником, входит в ловушку врага. Тем более если город не обработан ни авиацией, ни артиллерией и все здания целы и возможные огневые точки заранее не подавлены. Впереди и вокруг тебя железобетонные и кирпичные заборы с металлическими сетками, капитальные дворовые постройки, которые могут вместить танк или орудийный расчет, дома с мансардами и чердаками, со слуховыми окнами – идеальными позициями для снайперов и пулеметчиков. Подвалы и полуподвалы с узкими оконцами-амбразурами. Тут, брат, ожидай выстрела из любого укрытия, из любой щели, из-за каждого угла. А атакующий автоматчик располагает и маневрирует только огнем своего автомата, гранатой и своим телом. Враг притаился, поджидает тебя. Он уже держит тебя на мушке, ему нужно еще несколько секунд, несколько твоих шагов вперед, чтобы он сделал верный выстрел. А ты его не видишь. Ты обязан передвигаться, атаковать. И можешь выйти прямо на него. Нужно перехитрить врага, совершить свой маневр, вынудить его обнаружить себя раньше. И тут нужен опыт не одного боя.

Ближе к центру стали попадаться двух– и трехэтажные дома. Тут стало опаснее. Каждый дом надо осмотреть, чтобы не оставить у себя за спиной пулемет или одиночное орудие.

На одном из перекрестков продвижение взвода застопорилось.

К тому времени приступы стали слабеть. Хотя и тело мое тоже ослабло. Малярия так выматывает, что после приступов лежишь некоторое время пластом. Но тут шел бой, и организм работал иначе.

Когда еще подходили к перекрестку, я окликнул впереди идущих автоматчиков:

– Ребята, дайте очередь вдоль улицы!

Впереди была великолепная позиция для пулемета. Если бы мне поручили организовать заслон, то я бы установил пулемет именно здесь. И именно оттуда он в следующее мгновение повел огонь. Очереди автоматчиков его спровоцировали. Он нажал на гашетку чуть раньше. Мы еще не вышли на площадь.

Пулеметчик засел в двухэтажном жилом доме. Бил он прицельно. Судя по характеру огня и по его темпу, пулеметчик опытный. Он держал под контролем весь участок, по которому мы наступали. Обойти нельзя. Залегли. Стрелять из орудий тоже нельзя. Приказано, если нет танков, артиллерию не применять. Видимо, договоренность такая существовала с югославами – не наносить городам больших разрушений.

У нас во взводе было два снайпера. Но я не рисковал ими, и они часто оставались при командире роты в качестве связных. Но на этот раз пришлось послать к командиру роты, чтобы он, на время, отпустил их во взвод. Во время уличных боев меткие огневики во взводе нужнее, чем на ротном НП.

Но ротный отпустил только одного связного. Что ж, и его понять можно. Идет бой, и связь со взводами нужна постоянная.

И вот пришел мой снайпер. Я ему:

– Дорошенко, видишь, откуда садит?

– Вижу.

– Давай, постарайся.

Дорошенко расчехлил снайперский прицел. Спросил:

– Один?

– Один.

– Позицию не меняет?

– Нет, все время бьет из того окна. Оттуда ему хорошо все видно.

И мой Дорошенко первым же выстрелом уложил немца. Тут же поменял позицию, передвинулся левее и некоторое время лежал у окна, не выглядывал. Знал, как себя вести. Настоящий снайпер! Один выстрел – и дело сделано.

Сказал:

– Подождите. Сейчас второго номера сниму, и тогда пойдете.

Но пулемет в окне двухэтажного жилого дома напротив молчал. У второго номера, видать, нервы оказались послабее. Не решился занять место убитого.

Взвод пошел вперед.

А меня опять затрясло.

Чтобы мои автоматчики не сочли меня малодушным или трусом, я все время, с помощью двоих связных, передвигался за взводом. Меня трясло. Солдаты терпеливо поддерживали меня. Иногда волокли. Они знали, что такое малярия.

Старший сержант Менжинский бой вел грамотно. Во время атаки старался больше полагаться на пулеметную поддержку. Чтобы прикрыть перебежки и броски автоматчиков, он все время держал ручные пулеметы первого и второго отделения возле себя.

У меня во взводе были хорошие сержанты. Любой мог за меня остаться и вести взвод в бой не хуже меня.

Вышли к центру города и увидели такую картину.

Немцев не видать. Скорее всего, ушли. И то, что они ушли, подтверждало следующее. Гражданские, в основном женщины среднего и молодого возраста, тащили из трехэтажного здания матрасы и одеяла.

– Что это такое? – спросил я Менжинского.

А он уже выслал вперед разведку. Вернулись, доложили:

– В трехэтажном здании напротив размещался немецкий госпиталь. Перед нашим вступлением, буквально час назад, он эвакуирован.

– А это что, мародерство?

– Нет, – сказал автоматчик, – сербы забирают свое. Немцы, когда организовывали здесь госпиталь, отняли у них постельные принадлежности. Теперь они их забирают назад.

Мы некоторое время молча наблюдали за столпотворением у трехэтажного дома. И кто-то из моих автоматчиков сказал:

– А у нас в деревне все сгорело. Какие там матрасы. Теперь в землянке, на соломе спят.

И тут мой связной Петр Маркович снова все погасил шуткой.

– А знаешь, – говорит он тому автоматчику, который с горестью вспомнил о своей семье, – какая самая заветная мечта у русского мужика? Нет? Есть сало с салом и спать на свежей соломе.

Солдаты засмеялись. А автоматчик, уже со светлым лицом, сказал:

– Ну, чего-чего, а свежей соломы в нашей деревне всегда было навалом. И сало в кубелах не кончалось. Всегда год за год заходило.

Я знал: все думают о доме. О чем же еще мечтать солдату среди огня и смерти, как не о своих родных и близких? Что он претерпевает все эти муки ради них. Тогда ему становилось легче.

А вот я был детдомовский. Не было у меня ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. И письма я получал только из детского дома. Коллективные. Может, потому и привязался к пожилому Петру Марковичу Мельниченко. По годам-то он мне подходил как раз в отцы. И он, зная мое сиротство, относился ко мне отечески. Хотя устав понимал и чтил и всегда видел во мне командира взвода, лейтенанта.

Мы миновали два или три квартала. Вышли к огромному светлому знанию. Это была швейная фабрика меховых изделий. На моей карте она была помечена как один из важнейших объектов.

Вошли внутрь. Пошли по цехам. Нам интересно, какие же фабрики у них тут, в Европе? Фабрика нам понравилась.

В одном из цехов, сразу справа при входе, – стеллажи. На стеллажах лежали добротные меха различных животных. Меха дорогие. Рядом со стеллажами стояли столы для раскроя. А дальше – в три ряда столы во швейными машинками. Машинки не простые, а с электрическим приводом. Многие из наших автоматчиков впервые видели такие машинки. Удивлялись, что такое есть на свете:

– Это ж надо! Ни рукой, ни ногой крутить не надо! Это ж сколько добра на такой можно нашить!

Вошли на склад готовых изделий. Там лежала одежда для летчиков, а также альпийские куртки для горных стрелков и шинели с меховыми воротниками для высшего офицерского состава вермахта. Вот перчаток нигде не нашли. Видимо, их там не шили. А перчатки очень всегда нужны.

– Товарищ лейтенант, – говорит мне один из сержантов, – а охраны вроде нет.

Это он мне намекает. А я и сам уже думаю, как одеть своих солдат. Взвод обносился, совсем истрепали одежду в боях.

– Давайте-ка, пока никого нет, подберите себе что-нибудь из одежды. Впереди холода. Имейте это в виду. У старшины Серебрякова такого склада нет…

А правда, мы к тому времени страсть как обносились. Мерзли. Особенно ночами. Мокли. Решили взять куртки альпийских горных стрелков. А шинели с меховыми воротниками… Материя на них дорогая, добротная. Пошиты с подкладками. Но в таких мы щеголяли бы до встречи с первым офицером званием выше лейтенанта. Конечно, номер бы получился аховый, но лучше было взять что-то, что хоть как-то соответствовало нашему званию. Летные куртки нам не понравились. Решили взять куртки и штаны альпийских горных стрелков. Взяли три кипы. В каждой по десять комплектов. Как раз на весь взвод и еще с небольшим запасом. Старший сержант Менжинский, смотрю, разошелся и прихватил еще три куртки. Пошиты они были из меха. Мех какой-то странный. Солдаты разглядывали, рассуждали:

– Овчина не овчина…

– Горный козел! Специально для гор! – сказал кто-то из автоматчиков с такой убежденностью, что ему сразу поверили.

Сверху и куртки, и штаны покрыты серым водоотталкивающим материалом. Куртки с капюшонами. Надевать такую куртку надо было через боковой разрез, через голову. Разрез до пояса. Когда наденешь, полы спускаются до самых колен. Хороши куртки! Тепло в них!

Мы начали выносить куртки, и тут в цеху появились вооруженные немецкими винтовками гражданские. Мы сразу насторожились, направили на них свои автоматы. И тогда те закричали, что они – партизаны маршала Тито.

Мы опустили автоматы.

Они начали переговариваться между собою. Что-то обсуждали и никак не могли прийти к согласию. Посматривали на нашу поклажу. Они стояли в дверях, и, пока они занимали проход, выйти из склада мы не могли. Мы поняли, что они против того, чтобы мы что-то с фабрики выносили. И уже требовательно указывали пальцами на тюки. Тогда один из наших автоматчиков показал на лохмотья на своих локтях и на животе. Гимнастерка у него уже явно требовала замены. Партизаны стояли на своем, пропустить нас не соглашались.

Тогда мы вернулись в склад и попросту переоделись там. Промаршировали всем взводом мимо охраны. Те только головами покачали. На том мы и разошлись. А старший сержант Менжинский все же три комплекта вынес.

Югославы продолжали спорить между собой. Мы поняли, что некоторые из них были с самого начала не против того, чтобы мы, освободившие их город, взяли кое-какой трофей, принадлежавший все равно ведь не им, а немцам.

После наше командование, видимо партизанский штаб, договорилось с югославами, чтобы те выдали на весь полк шинели. Шинели оказались итальянские. Хранились они на другом складе.

Горные альпийские куртки мы тоже долго не поносили. Приказано было их сдать старшине. Мы обменяли их на итальянские шинели. Но свою куртку я себе все же оставил. Итальянскую шинель я брать не стал. Так и носил куртку, пока не получил свою, русскую полевую шинель офицерского образца.

Один из моих автоматчиков проник в склад оружия. Принес несколько пистолетов системы Вальтер с запасными магазинами и патронами. Один новенький вальтер отдал мне. Другие тоже раздал: сержантам, командирам отделений и помкомвзвода сержанту Менжинскому. Преимущество вальтера перед нашим тульским «токаревым» состояло в том, что он – пятнадцатизарядный. Четырнадцать в обойме, один в стволе. ТТ – восьмизарядный, девятый в патроннике.

Всю войну я мечтал найти немецкую снайперскую винтовку с хорошим цейссовским прицелом. Но мое малярийное состояние помешало мне пойти с солдатом на оружейный склад и поискать там маузер с оптикой. Склад, по рассказу автоматчика, большой, всего навалом. Он взял пистолеты, потому что их можно было вынести незаметно. Югославские партизаны вошли в город вслед за нами, но, когда немцев мы выдавили, тут же кинулись наводить порядок, расставлять караулы и посты.

В Петровграде было семнадцать различных складов. В том числе склад мясных и рыбных консервов, сыров и жиров. Югославы везде выставили охрану.

Но «женский разбой» в городе продолжался. Югославки несли тюки белой материи, матрасы, одеяла. Рядом с госпиталем находился склад медицинского оборудования и имущества.

В тот же день мы выступили из города и без боя прошли огородами и садами около полутора километров. Шли на запад. Двигались цепью. В дома не заходили. Вышли к небольшой речке. Правее начиналась деревня. А может, все еще тянулись пригороды Петровграда. Речка протекала рядом с крайним домом. Дом с садом и виноградником.

От командира роты пришел связной с приказом: дальше не продвигаться, остановиться на постой в крайнем доме. Оказывается, вперед пошел второй эшелон полка. Вскоре к нам подошли второй и третий взводы. Они тут же заняли дома рядом с «нашим».

Из дому вышел хозяин. Сказал, что свой дом он предоставляет нам, русским солдатам, на постой. Мы в дом даже не пошли, а, зайдя на террасу, тут же прикинули, что здесь, пожалуй, и разместится весь наш взвод. Если убрать лишнюю мебель – стол и стулья. Чтобы не стеснять хозяев, мы так и поступили. Хозяин позволил пользоваться наружным туалетом, но предупредил, чтобы соблюдали чистоту. В сарае лежало сено и солома. Он разрешил взять на подстилку столько, сколько понадобится. Солому мы таскали охапками, застелили весь пол, оставив только проход. Расположили отделения, можно сказать, с удобствами, каких у нас не было давно. Головами солдаты легли к стенам, а ногами к образовавшемуся проходу.

На ночь хозяин выделил нам несколько стеариновых свечей.

Малярия меня не отпускала. В сильнейшем ознобе я стоял и ждал, когда же, наконец, постелют солому и можно будет спокойно лечь. Мне постелили побольше сена. Солому – только в головах. Старые солдаты сказали, что так нужно при малярии. Они знали, что делали. Меня уложили в первом ряду, в углу. Накрыли плащ-палаткой и горной альпийской курткой. Со своей трофейной курткой я еще не мог расстаться потому, что боялся новых приступов малярии. Перед тем как лечь, я сказал сержантам, чтобы организовали охрану, выставили часовых и потом, как положено, производили регулярную смену.

Связной Петр Маркович налил мне порцию водки с солью. Водку я выпил с жадностью. И, пока солдаты готовились ко сну, малярийный озноб начал отпускать меня. Я почувствовал облегчение и слабость одновременно.

Солдаты разговаривали, вспоминая минувший день. Они долго не могли уснуть, переживая впечатления боя за город. То один подаст голос и вспомнит какую-нибудь подробность, то другой вскрикнет азартно. То начнут коллективно подтрунивать над кем-нибудь из своих товарищей, и тогда раздавался дружный смех. Как правило, вместе со всеми смеялся и тот, над кем подшучивали. Иначе не отстанут. В бою все старались держать себя достойно, знали, что потом будет «разбор полетов». И так они переговаривались, пока старший сержант Менжинский не приказал:

– Всем спать!

Сразу затихли.

Утром, по старой привычке, я проснулся раньше всех. Вышел во двор и первое, что увидел, – на виноградной лозе огромные кисти винограда. Еще висел неснятый виноград. Огромные такие кисти! И так мне захотелось покушать винограда! Я даже оцепенел на некоторое мгновение, глядя на спелую огромную кисть. Но даже притронуться к ней не посмел. Повернулся и пошел на террасу. И сразу же предупредил солдат, чтобы виноград у хозяина не трогали.

Завтрак. На завтрак старшина Серебряков принес нам горячую кашу с тушенкой «второй фронт».

Когда начали чистить оружие, на террасу зашел хозяин. В руках он держал две плетенные из лозы корзины. Он попросил себе в помощь двоих солдат и повел их в виноградник. Хозяин показал солдатам, какие кисти надо срезать.

Две полные до краев корзины прекрасного спелого, сочного, сладкого винограда – это был подарок от хозяина нашему взводу русских солдат, как он назвал нас с крыльца при первом знакомстве и как называл потом.

Видя мое состояние, он повел меня в одну из комнат. Это была спальня. Указал на кровать с чистыми простынями и теплым одеялом. Я отказался. И, отвернувшись в сторону, застегнул истлевший от пота воротник своей гимнастерки. Я давно не мылся. Случалось, мылись с мылом в речках и ручьях, когда шли без боя. Но это все наспех. Были такие речки, где больше измажешься, чем вымоешься. Бани у нас не было давно. В Силестрии проболел, баню пропустил. Так что я от чистых простыней под теплым одеялом отказался.

В этот же день старшина Серебряков привез итальянские шинели. Пуговицы приказано было обшивать таким же сукном. Мне и еще нескольким автоматчикам заменили истлевшие гимнастерки. Кое-кому досталась и обувь.

Покончив с пуговицами, солдаты расстегнули хлястики итальянских шинелей и начали скатывать их в скатки. Получалось это с трудом. Сукно итальянских шинелей очень тонкое. И на плечах у моих автоматчиков висели не скатки, а какие-то плетки.

– Да, – сказал Петр Маркович, – в этих шинелях только в пустыне и воевать.

За сараем обмылись теплой водой. Хозяин разрешил нагреть воды. Воду мы грели во дворе, на летней печи, сложенной из кирпича под небольшим навесом.

Пришел командир третьего стрелкового взвода лейтенант Петр Куличков. Мы дружили. Петр был призван из города Иванова. Там у него осталась невеста Варя, и о ней он часто вспоминал.

Петр пригласил меня к себе в гости. Его взвод стоял в соседнем доме.

Хозяин дома, где остановился на постой третий взвод, пожилой серб, встретил меня в дверях и сразу пригласил к столу. В комнате, где уже был накрыт стол, на диване сидел и ждал нас командир второго стрелкового взвода лейтенант Владимир Ведерников. Он был добрый, общительный человек. Москвич. Володя Ведерников погибнет в декабре 1944 года близ венгерского города Дунафельдвар.

На столе было расставлено шесть приборов: для троих лейтенантов и на троих хозяев. За стол села жена хозяина и его племянница.

Хозяин разлил по стаканам вино и предложил выпить за освобождение их родного города Петровграда. На закуску он выставил нарезанный тонкими ломтиками копченый свиной окорок. Угощал нас белым хлебом, вкус которого мы уже забыли.

О хлебе. Хлеб нашим солдатам и офицерам выдавали пшеничный, хорошей выпечки, формовой. Для всех трех полков его выпекала полевая дивизионная пекарня. Хозяин дома на стол положил белый подовый каравай. Я понял, что этот хлеб выпекался в частной пекарне. На дому такой большой белый каравай округлой формы не испечешь.

Пили мы и еще за что-то, уже не помню. Хозяин не хмелел. Угощая нас, он всячески старался показать, что они, югославы, и при немцах жили с хлебом, мясом и вином. Больше всех за столом говорила жена хозяина. У нее лучше получалось по-русски. И нас она понимала хорошо. Он нее мы узнали, что племянница хозяина является студенткой Белградского университета, учится на 4-м курсе на факультете литературы и языка. Мы, офицеры Красной армии, сидели и слушали ее. Что-то понимали, а чего-то не понимали. Но было в ее словах и такое, что мы терпеливо пропускали мимо ушей. Когда хозяйка заговорила об университете и посмотрела на молоденькую племянницу, мы не сразу ее поняли, но потом, поняв наконец, переглянулись с недоумением. Невозможно было и представить, чтобы в оккупированном Минске, Харькове или Смоленске немцы позволили бы учиться в вузах местной молодежи. Наши студенты были на фронте, в партизанских отрядах или оказались насильственно угнанными на работы в Германию. Имущество учебных заведений, учебные пособия, лаборатории, библиотеки оказались разграбленными или уничтоженными. А многие профессора погибли в дивизиях народного ополчения еще в первый год войны.

Меня начал колотить озноб. Я понял, что пора уходить. Поблагодарил хозяев за гостеприимство, за теплые слова о нашем оружии и ушел во взвод. Придя на террасу, тут же улегся в свой угол и попросил солдата потеплее укрыть меня. Как уснул, не помню.

Вечером взвод стал готовиться к маршу. За мной прислали подводу. Старшина роты забрал меня к себе, в тыл. Ночью, на марше, я проснулся на одной из подвод батальонного обоза. Наш батальон в ротных колоннах совершал марш в сторону Суботицы. Это югославский город на границе с Венгрией.

Я лежал на подводе, укрытый шинелями, вспоминал кинохронику о зверствах гитлеровцев на нашей земле и снова думал о разговоре с югославами, об их богатом столе с вином и ветчиной.

Наши белорусские, смоленские, брянские жители, колхозники и рабочие, ограблены до нитки, до зернышка. Жилье в деревнях и селах, в городах и поселках сожжено, разбито авиацией и артиллерией. И живут там люди в подвалах и блиндажах. В банях и хлевах, где уцелели хотя бы какие-то постройки. Едят один картофель, если он еще остался после грабежей.

А здесь, в селах и городах, которые мы освобождаем, неся потери, люди живут хорошо. В кирпичных домах. Спят на кроватях с чистым бельем, под теплыми одеялами с пододеяльниками. Едят белый свежий хлеб, сало, мясо. Пьют вино. Употребляют много винограда и разных фруктов, полезных для организма. Всего у них хватает.

Вспомнил, как в Петровграде женщины растаскивали одеяла, матрасы и постельное белье. Мы вначале подумали, что это они свое забирают. Нет, не свое, растаскивали склады. А перед нами, оборванными в боях, страдающими от холода, братья-югославы тут же выставили посты, чтобы мы не растащили «их» добро. Вот такую правду я увидел в 1944 году в Петровграде. Быть может, мое восприятие действительности было усугублено моим состоянием. В какой-то мере – да. Но не больше.

Не знаю, как воевали титовские партизаны. Возможно, так же храбро, как и мы. Но не мог не видеть, что города и деревни на нашем пути были все целые и невредимые. Ни разрушений, ни пожарищ. Да и нам постоянно шли команды: тяжелого вооружения не применять, трассирующими по окнам домов не стрелять… У себя на родине лупили по всем объектам, по всем целям, откуда стрелял противник. Всего не жалели. А ведь каждый сожженный дом – это горькая судьба целой семьи.

Да, между оккупацией, которую пережили в России, в Белоруссии и на Украине русские, белорусы и украинцы, и оккупацией Югославии разница была существенная. Примерно такая же, как между ситным белым караваем и лепешкой из мерзлой картошки с ржаными мякинами.

После Петровграда за одну ночь наш 8-й гвардейский полк форсированным маршем преодолел расстояние в 50 километров и утром вошел в небольшой югославский городок Н. В Н. полк вошел с духовым оркестром.

Все было обставлено с подобающей такому случаю торжественностью. Впереди ротных колонн на коне ехал комполка подполковник Панченко. За ним – оркестр. Полк встречали власти городка и все население. С радостью и цветами.

Перед вступлением в город, на привале, солдаты раскатали скатки, надели шинели. Хоть шинели были и итальянские и немного помятые, но внешний вид окопников сразу стал лучше. Итальянским сукном мы прикрыли свои латаные-перелатаные гимнастерки, изодранные в боях.

На привале я слез с подводы и вернулся в автоматный взвод. Приступ малярии длится несколько часов, а потом отпускает. Чувствуешь себя плоховато, но все же терпимо.

Роты первого стрелкового батальона шли сразу за духовым оркестром. Затем, в порядке номеров, роты второго и третьего батальонов. Замыкала колонну полковая артиллерия и минометчики.

Командир полка остановил коня, спешился и направился к властям города. Военный оркестр тут же прервал марш. Пока власти города и наш командир полка обменивались рукопожатиями и приветствиями, духовой оркестр вышел на отведенную для него площадку и приготовился к исполнению нового марша. Сценарий, как я понимаю, был, видимо, расписан до мелочей.

Но мы вскоре повернули свои головы в другую сторону. Вдоль дороги на обочине и на тротуарах стояли женщины с цветами. Они махали нам руками, некоторые плакали. Нас так нигде не встречали – со слезами. Когда мы подошли ближе, хорошенько разглядели их и услышали русскую речь. Это были русские. Когда, наконец, закончилась торжественная часть и грянул оркестр, женщины бросились к нам. Они целовали нас, трогали наши лица и совали в руки цветы. Говорили:

– Братики… Братики…

А до этого комполка подполковник Панченко приветствовал нас, каждую роту в отдельности. И мы отвечали громко, чтобы слышала вся Европа, чтобы знала, кто пришел:

– Здра жела, товарищ полковник!

Это был редкий случай, когда подполковника называют полковником, не нарушая при этом никакого этикета и уставного порядка. А потом мы прошли строевым шагом. Мурашки бежали по спине. Губы пересохли. В бою и во время награждений не испытывали такого волнения и восторга.

Батальоны развели. И вот тут-то к нам подбежали русские женщины. Стали расспрашивать о России. О Москве. О других русских городах.

– Мы тоже русские! – говорили они.

В их глазах светилась радость. Радость за то, что все мы – русские и что мы, русские солдаты, освободили их. И их, и югославов, которые много лет назад приютили их как братьев и сестер. Передо мной стояла женщина лет двадцати пяти, чуть старше меня, и говорила о том, что ее увезли из России почти ребенком, но она хорошо помнит родину и Москву, где она жила.

– Москва стоит, – сказал я ей. – Почти не пострадала от налетов.

– А как Смоленск? – слышалось в толпе.

Кругом смеялись и плакали.

– Смоленск разбит, – отвечали мы.

– А что в Петрограде? Как там Питер?

– В Ленинграде была блокада, голод. Погибло много людей. Город постоянно бомбили с воздуха.

– Смоленщина почти вся выжжена. Сотни деревень и сел превращены в пепелища.

Мы говорили правду. Во время короткого разговора много не расскажешь, надо говорить главное.

Увидев на офицерах погоны, они удивились:

– Разве Красная армия признала погоны?

Мы отвечали, что временем велено носить погоны. Мы рассказали им, что, кроме погон, для высшего офицерского состава и особо отличившихся подразделений учреждены ордена Суворова, Кутузова, Ушакова, Нахимова, Богдана Хмельницкого. Для младших офицеров – орден Александра Невского. А для солдат, сержантов и старшин – орден Славы на георгиевской ленте.

Вскоре нас отвели и разместили на постой. Взвод снова был размещен компактно, в одном доме.

К вечеру меня опять начало знобить. Я пошел в обоз, отыскал свою подводу и лег на одеяло. Одеяло было густо пропитано конским потом. Но я этого не замечал. Малярия меня вымотала. Я хотел согреться, а на остальное мне было наплевать. Ездовой меня хорошенько укрыл, и я вскоре согрелся и вспотел.

Утром привел себя в порядок, позавтракал и отправился во взвод. Первое, что сделал, осмотрел автоматы. Оружие надо было чистить. И взвод приступил к привычной работе, которую, как я заметил, солдаты выполняли не без удовольствия. Пулеметчики основательно продраили газовые камеры и смазали поршни своих «дегтярей».

В Н. мы простояли трое суток и на четвертые, в ночь, выступили в направлении городов Суботицы и Сегеда.

Марш я выдержал вместе со взводом. В голове плавал туман. Помню, вошли в югославское село. Взвод расположился в одном дворе. Хозяева – старики-сербы.

Крестьянский двор выглядел так, как выглядят дворы бедных хозяев. Тут и там валялись старые тележные колеса, обода, которые, возможно, никогда не пригодятся, но которые бережливые хозяева все равно будут хранить до самой своей смерти. Кучи прошлогодней кукурузной ботвы. Коричневые, как бамбук, трехметровые стебли. Ими здешние жители топили печи. Лесов в округе не было. Только вдоль дорог виднелись посадки акаций. Акация стойко выносит и жару, и длительную засуху.

Я осмотрел двор и приказал помкомвзвода вначале привести в порядок двор и только потом располагаться. Солдаты поговорили с хозяином. Тот сразу согласился и указал места, куда положить то или это. После солдатской уборки двора старик остался очень доволен.

Во второй половине дня меня снова начало трясти и скручивать. И тут ко мне подошла хозяйка дома, посмотрела, как меня мучит болезнь, покачала головой и повела в дом. Взяла за руку, как ребенка, и повела. Связной Петр Маркович поддерживал меня. Она указала на деревянный топчан, покрытый какой-то рогожей. Я так и рухнул на ту рогожу. Меня укрыли. Хозяйка ушла и вскоре вернулась вместе со старухой. Я открыл глаза и увидел: старушка маленькая, как подросток, древняя-предревняя. Меня подняли. Так велела старушка. Сняли гимнастерку и нательную рубаху. Я только болтал руками и головой, кое-как помогая Петру Марковичу раздевать меня. Старушка осмотрела меня. А озноб все сильнее и сильнее. Колотит и колотит. На лбу и на теле выступил пот. Да, кивнула она, наконец, у него малярия. Приказала одеть меня и хорошенько укрыть.

Спустя некоторое время она принесла бутылку, довольно большую, больше нашей поллитры. В бутылке настой. Его она только что приготовила. Пить его наказала так: по полстакана три раза в день. Такими же дозами потчевал меня и Петр Маркович. Через два дня снова принесла такую же бутылку с настоем. Опять осмотрела меня. И все время приговаривала, крестила меня по-христиански, как крестятся все православные славяне.

На третий день мне стало легче. Я встал. Старушка опять пришла, осмотрела меня и улыбнулась. Что-то сказала. Что, я так и не понял. Переспрашивать постеснялся. Что-то хорошее, доброе. Я ей кивнул. На четвертый день я позабыл, что болел малярией.

Какими травами лечила меня та старенькая сербка, не знаю. Это осталось ее секретом. Вылечила она меня абсолютно. Я стал здоровым человеком, полноценным солдатом. Вернулся в строй. Приступы больше не возвращались, хотя какое-то время я все еще боялся их.

В ночь на пятый день мы оставили гостеприимное югославское село и маршем двинулись на Суботицу. Уже в пути, на полдороге, под утро, солдат накормили горячей кашей. Остановились на короткий привал – и загремели котелки…

Рассветало медленно, вяло. Небо было затянуто низкой облачностью. Казалось, вот-вот пойдет дождь.

Шли почти весь день. Наконец, впереди показался город. Так мы вошли в Суботицу. Жители города встречали нас с цветами.

Гордостью полка была полковая артиллерия. Боевые кони в запряжках блистали новой сбруей. Похоже, что в Петровграде нашелся и кавалерийский склад. Коней перед вступлением в город артиллеристы отчистили скребками от пыли и грязи, расчесали им гривы.

Когда мы шли по мостовой, я поднял голову и увидел: на балконах многоэтажных домов стояли упитанные мужчины в гражданском и женщины, приветливо нам улыбались и помахивали руками. Радовались они конечно же искренне. Но и я думал искренне: почему они, такие молодые и здоровые, полные сил и энергии, не в армии своего маршала Тито?

Ни Петровград, ни Суботица не пострадали от немецких бомбардировок ни в 1941 году, ни потом, ни теперь, в 1944-м. Не желая зла местным жителям, я все же не мог не думать о том, какую злую судьбу мыкают мои соотечественники за много сотен километров отсюда. Ведь я пошел на фронт ради них.

– На правом берегу Тисы немцы и венгры создали прочный рубеж обороны. Наша 46-я армия наступала вдоль обоих берегов Тисы, взламывала фланги обороняющихся. Остановить нас, казалось, было уже нельзя. Немецкие и венгерские разбитые части на нашем участке спешно отходили к городам Кечкемет и Будапешт.

Венгры оказались верными союзниками Гитлера и Третьего рейха. Румыны уже повернули оружие против немецких войск. Болгары тоже. А венгры сражались плечом к плечу с немцами до последнего.

С 16 по 20 октября 1944 года наш 8-й гвардейский полк стоял в Сегеде. Вскоре выступили. Праздник Великой Октябрьской революции встретили неподалеку от города Кечкемет, на марше. Впереди уже гремел фронт. Неподалеку рвались шальные снаряды. Навстречу на подводах везли раненых и убитых. Обычная картина в километре-двух от передовой. В любую минуту мы готовы были вступить в бой. Задачу такую уже имели и шли вперед уверенно. Но для торжественного митинга все же остановились на привал. После митинга состоялось награждение отличившихся в боях. В нашей роте нескольким солдатам вручили медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». После митинга и награждения – снова вперед.

В одном месте захватили брошенные немцами орудия. 105-мм полевые гаубицы стояли в ряд, как на закрытой огневой во время артподготовки. Целая батарея. Тягачи немцы увели. Станины у всех орудий разведены, стволы подняты на среднюю дальность стрельбы – пять-шесть километров. Из откатно-накатных систем выпущена прямо на землю жидкость. Словом, хоть и бросили, но все же привели орудия в негодность хотя бы на время, чтобы мы не могли их использовать против них же. В одной гаубице был оставлен заряд со снарядом.

Мы шли развернутой цепью. На батарею вышел взвод лейтенанта Ведерникова. Лейтенант Ведерников начал осматривать орудия. Все же трофей. Вечером количество захваченных орудий необходимо будет вписать в рапорт. Ведерников ходил среди орудий, открывал замки. В третьей обнаружил заряд. При стрельбе артиллерист, дергающий за шнур замка, стоит сбоку, за станиной. Ведерников стоял между станинами, как раз напротив затвора. Дернул за спусковой шнур. Произошел выстрел, и мгновенно, поскольку откатный механизм не действовал, ствол резко выбросило в крайнее заднее положение. Лейтенанта ударило замком, и он упал между станинами. Подбежали солдаты, подняли его, положили на плащ-палатку и понесли к санинструктору. Тот осмотрел его. Видимых повреждений не обнаружил. В чувство привел с помощью нашатыря.

А старые солдаты сразу приметили: дурной знак, теперь лейтенанту надо остерегаться.

Снаряд, выпущенный из трофейной гаубицы лейтенантом Ведерниковым, пролетел над цепью второго стрелкового батальона и разорвался в нескольких километрах правее.

3–4 декабря мы наступали по правому берегу Дуная в направлении населенного пункта Дунафельдвар. Вечерело. Второй стрелковый взвод под командованием лейтенанта Ведерникова двигался в центре роты. Когда начало темнеть, остановились. Окапывались в том же порядке, как и двигались.

Я возвращался с НП командира роты и обратил внимание на следующее: стоит Ведерников, его окружили солдаты и сержанты его взвода, и все они о чем-то оживленно разговаривают. Увидел меня, позвал. Я махнул ему:

– Некогда! Потом! – и побежал во взвод выполнять только что полученное задание: от первого автоматного взвода необходимо было выставить перед порядками роты боевое охранение.

Шел и думал: кого бы из автоматчиков и пулеметчиков включить в состав группы? На нейтральную полосу нужно посылать таких, у кого хорошее зрение и прекрасный слух. Спрыгнул в окоп, достал из полевой сумки блокнот и начал писать список. В это время послышался характерный свист, от которого всегда тянет к земле: мины! Мины разорвались одна за другой, три или четыре. Все в расположении второго взвода. Немцы или венгры пристреливали рубежи нашей передней линии. Видимо, заметили в бинокль или стереотрубу группу солдат, беспечно стоящих на открытой местности, поняли, что стояли они, по всей вероятности, рядом со своими окопами. А минометчики у них, надо сказать, были отличные. Одна из мин угодила прямо в середину группы солдат, разорвалась в ногах лейтенанта Ведерникова. Взрыв поразил одиннадцать солдат, сержанта и лейтенанта. В бою столько не теряли. Сразу – половина взвода. Самого Володю Ведерникова разорвало на куски. Вместе с ним убило наповал еще четверых. Остальные были ранены, некоторые тяжело.

Санитары начали оказывать раненым помощь. Их тут же перетащили в пустой винный подвал. Опасались нового обстрела. Но противник молчал. Дело было сделано. Ротный послал связного в медвзвод батальона, за подводами.

Утром перед наступлением собрали части тела лейтенанта Ведерникова. Одна часть, рука и голова, висела на дереве. Потом кто-то из солдат наткнулся на изуродованные ноги. Других убитых собрали еще вечером.

Яму вырыли в стороне от виноградника. Солдаты второго взвода торопливо закапывали останки лейтенанта Ведерникова и своих боевых товарищей, а рота тем временем уже поднималась в атаку.

Еще 10 ноября мы получили зимнее обмундирование. Русские шинели. Для меня это было радостью. Потому что итальянскую я так и не взял. А свою, старенькую, износил до дыр, порвал в боях, прожег возле костров полы. Словом, износилась моя боевая подруга. Выдали новенькие кирзовые сапоги, теплое нательное белье. Офицеры получили шерстяные гимнастерки и брюки из такого же добротного материала. Впервые нас, взводных, так приодели. Теперь наша форма одежды стала отличаться от солдатской. Всем выдали шапки.

В ноябре ночами стало подмораживать. Так что переход на зимнюю форму одежды состоялся как нельзя кстати.

На ночлег личный состав размещали в домах, в тепле, под крышей, чтобы не терять солдат по причине простудных заболеваний.

В деревнях в домах венгров были земляные полы. Вообще жили они бедновато. Кровли – соломенные. Мы застилали земляные полы соломой, а сверху накрывали плащ-палатками. Ночью солдаты укрывались шинелями. Дежурное подразделение сапоги не снимало. Остальные – по желанию. Потому что были и такие, кто, ложась на ночлег, не разувался. Особенно первое время. Привыкли к походной жизни.

Солдатский отдых – это постоянная боевая учеба. Изучали в основном материальную часть оружия. Стрелять не всегда было можно. Дело в том, что венгры убирали кукурузу, работали в полях. Куда стрелять?

Курили во время постоя в специально отведенных местах, чтобы соблюсти гигиену или не наделать пожара. Ставили где-нибудь в удобном месте ведро с водой, туда и бросали окурки.

Замечу, что и в бою, и на отдыхе, и во время проведения различных занятий, в том числе и в те часы, когда во взвод приходили политработники, командиры взводов от солдат не отделялись. Спали вместе, на одной соломе. Рядом шли под пулями. Ели из одного котла. Мне, как лейтенанту и командиру взвода, полагался кое-какой приварок в виде рыбных консервов или банки тушенки. Я всегда это отдавал на общий стол. Так поступали и другие взводные командиры.

Только однажды старшина Серебряков зачем-то разместил нас отдельно от наших взводов. Сказал, что поступило такое указание из штаба полка. Сам бы он до такого не додумался.

Заселили нас, троих лейтенантов, рядом с домом, где расположился командир роты.

Хозяйка дома – молодая венгерка по имени Мария. У нее была дочь лет пяти-шести. Был и муж. Но его мы не видели. Мария сказала, что работал в депо паровозным мастером или что-то в этом роде. Но возможно, она говорила неправду. Скорее всего, ее муж воевал в венгерской армии. Имя Мария в Венгрии очень распространено. Как и у нас в России.

Иногда она подкашливала. Как потом мы узнали, у нее в юности обнаружился туберкулез легких закрытой формы. Но она все же вышла замуж за своего односельчанина. Тот не побоялся ее болезни.

Мы, лейтенанты, хоть и жили отдельно от своих взводов, но ели все равно вместе со своими солдатами, из одного котла. Ее посудой, чтобы иногда попить чаю, к примеру, мы, после ее рассказа, пользоваться остерегались.

Венгерка Мария уступила нам большую комнату. Сама спала с дочерью в маленькой.

Мы поставили три топчана. Старшина нам выделил три альпийские куртки и плащ-палатки. Я спал в своей трофейной куртке, как в спальном мешке. Только ноги укрывал шинелью. Очень удобно. И тепло.

С утра до вечера нас в доме не бывало. Проводили в своих взводах различные занятия по тактике, в том числе по тактике в составе роты. Окапывание на местности, метание гранат, способы маскировки, стрельбы.

Носила наша хозяйка черное длинное платье с фартуком. В такой одежде мы видели ее чаще всего. Когда мы возвращались с полигона, входили в дом и здоровались с ней, поглядывая на нее и подшучивая, она в ответ сдержанно и напряженно улыбалась и грозила пальцем. Это у нее был такой предостерегающий жест: мол, знайте свое место. Иногда мы приносили ей и ее дочери какое-нибудь угощение. Выпрашивали у нашего запасливого старшины немного печенья, банки тушенки, сахару. Старшина давал нам то, что мы просили, и тоже грозил нам пальцем.

Мы старались быть приветливыми с Марией и ее дочерью. Она с нами тоже была приветлива. Всегда утром и вечером говорили ей венгерское слово: «Сербус!» Оно означало: «Здравствуй!» В ответ она одаривала нас сдержанной улыбкой и отвечала тем же. Она была красивой. Носила длинную черную косу, но всегда укладывала ее в жгут на затылке. Так ей шло.

Когда мы покидали то гостеприимное венгерское село и дом венгерки Марии, все жители вышли нас проводить. Даже следом шли. Шла среди них и Мария. Мы махали ей руками. Она сдержанно кивала нам и улыбалась. А мы шли, как вскоре узнали, воевать с их мужьями, сыновьями, братьями. Зла мы никому в селе не сделали. Дисциплина в подразделениях была железная.

Дело прошлое, но истины ради замечу: никто из нас на красоту Марии не покушался. Больше всех любил шутить с нею Володя Ведерников. Он был еще жив. Но и он ничего такого нам не говорил. Вместе с нами ложился и спокойно спал до утра.

А туберкулезом она, скорее всего, и не болела. Так, покашливала для острастки, чтобы у нас и мысли никакой на ее счет не возникало. Венгерки, когда мы входили в их села, не мазали себя сажей и не одевались в лохмотья, как это делали румынки.

Венгры, особенно крестьяне, относились к нам хорошо. При том, что венгерская армия продолжала сражаться вместе с вермахтом против нас. У крестьян немцы и венгерские фашисты, салашисты, забирали скот и урожай. Мы же, придя на их землю, ни продуктов для себя, ни фуража для лошадей с них не требовали. Все необходимое везли с собой. Земли у здешних крестьян было мало. Занятия свои мы проводили не на их участках, а у обочин дорог, в оврагах и на пустырях. Чтобы не топтать пашню. Отрывали окопы и потом, вечером, уходя, снова закапывали их. Мы знали некоторых крестьян, которые воевали против нас, были на Восточном фронте, но злобы к ним не проявляли. В основном это были инвалиды. Кто без руки, кто без ноги, а кто еще не мог оправиться от контузии. Они свое получили. Кто под Сталинградом, кто под Ростовом и Харьковом, кто под Одессой.

Скот свой венгры на всякий случай прятали от нас за двумя-тремя стенами. Поили и кормили скрытно, рано утром, когда мы еще спали. В каждом дворе стояло по одной-две подводы с набором конных плугов и борон, а лошадей или быков мы никогда не видели. Прятать свой скор от реквизиций и мобилизаций они научились еще до нас. Прятали и при нас.

К Дунаю мы подошли возле села Харта и Мадочи. Село Харта стояло на левом берегу Дуная, а Мадочи – на правом. Саперы, встретившие нас, когда мы подошли туда, рассказали, что реку на этом участке с боем форсировали стрелковые роты 40-й гвардейской стрелковой дивизии.

Дунай мы форсировали на надувных лодках. На середине реки проплыли мимо трубы затонувшего парохода. Труба была окрашена в белый и черный цвета. Мы выбрались на берег без единого выстрела. Светало. Моросил дождь. Цепи подошли к фруктовым деревьям и виноградникам. Вдали виднелись очертания большого города. Мы шли, не встречая сопротивления противника. Вскоре начали попадаться свежеотрытые окопчики. Все они были брошены. Кроме одного. Окопы тянулись вдоль берега ровной цепочкой. И один из них был накрыт камуфляжной немецкой плащ-палаткой. Мы и сами так делали, когда становились в оборону: зароешься в землю, а сверху ячейку прикроешь плащ-палаткой – тепло и дождь не страшен.

Мы шли рядом: связной Петр Маркович, пулеметчик Иван Захарович и я. Когда увидели ячейку, прикрытую плащ-палаткой, остановились. Дальше двигались осторожно, тихо. Я зашел с тыла, подобрался к брустверу, опустился на колени и осторожно поднял край плащ-палатки. Под камуфляжным пологом в ячейке спали два немца. Это были моряки. Морские пехотинцы. Молодые, почти дети. В углу окопа стояли два автомата и пехотные малые лопаты в чехлах. Ранцы были под головами. Осторожно, чтобы не разбудить спящих немцев, я нагнулся и вытащил автоматы. Они проснулись, но не испугались. Они тут же встали, словно ждали нас, выпрямились и, не произнеся ни слова, подняли руки.

Автоматы я передал Ивану Захаровичу. А Петру Марковичу сказал, чтобы, когда моряки вылезут из окопа, он их хорошенько обыскал. Сам с автоматом на изготовку стоял напротив них. Носком сапога пнул одного, кивнул вверх. Тот сразу понял, что надо вылезать. При обыске у него нашли финку. У второго морского пехотинца тоже нашли такую же финку. А больше ничего опасного. Вытащили из окопа все остальное: лопаты, ранцы. В ранцах оказались патроны, запасные магазины с набитыми в них патронами и гранаты. Они были готовы к хорошему бою. Автоматы и финские ножи забрал мой связной, а гранаты и магазины с патронами я поручил нести второму номеру пулеметного расчета. Пленных конвоировал Иван Захарович, держа пулемет на изготовку.

Ранцы у них были добротные, вместительные, сверху крышки их были обшиты телячьей кожей. Но видимо, постоянно растущую потребность в снаряжении в период тотальной мобилизации на фронты Германия, ее союзники и их промышленность уже не могли удовлетворить, и иногда нам попадались в плен немцы, которые имели простые рюкзаки. Но эти имели настоящие ранцы.

Наш вещмешок, солдатский сидор, во всех отношениях был прост. В него свободно входил один комплект патронов – 120 штук. Пара нательного белья. Пара чистых портянок. Котелок, в который обычно закладывался порядочный кусок хлеба, кружка и ложка. Бритвенные принадлежности. Некоторые солдаты носили в вещмешках нехитрый набор сапожного инструмента: молоток, сапожный нож и плоскогубцы. Вот и весь солдатский багаж на войне.

Мы с любопытством осматривали ранцы немецких морских пехотинцев: кроме патронов и гранат, в них лежало чистое нательное белье (кальсоны и тельняшка), прибор для бритья, галеты, сахар и по куску хлеба и сала. Все это мы оставили в ранцах.

В других окопах никого не было.

Из опроса пленных морских пехотинцев мы выяснили, что их подразделение находилось здесь в боевом охранении. В подразделении в основном молодые пехотинцы, в боях еще не были. На фронт они только-только прибыли. Все ночью ушли, а их оставили, забыли разбудить. Даже нам они не хотели признаться, что плен для них – не самый худший исход. Месяц назад их списали из флотского экипажа на берег, в пехоту. Но форму оставили. Из Кельна сюда, на Дунай. Одеты они были в короткие черные бушлаты, в черные брюки, заправленные в короткие сапоги. Им повезло, что в плен они попали не в бою и что мы продвигались вперед без потерь. Трудно сказать, как бы мы распорядились их судьбами, попади они нам в руки в бою. Во-первых, их запросто могли бы принять за эсэсовцев – черная форма! Кто бы там, во время атаки, разбирался в нашивках и прочих тонкостях? А во-вторых… И во-вторых, и в-третьих – легче было избавиться от обузы сопровождать пленных в тыл прямо на месте. Другое дело, если бы где-то поблизости формировалась колонна. Но немцы пока еще не сдавались в плен массово. Еще дрались отчаянно.

Чуть погодя, после порядочного перехода, пленных морских пехотинцев мы подкормили хлебом и салом из своих запасов. Когда мы расположились на привал и расстелили палатку, начали выкладывать на нее еду, потянулись к своим ранцам и они. Но старые солдаты подошли к ним и сказали, чтобы свои припасы поберегли.

– Еще пригодится вам ваша снедь. У вас дорога будет долгой, – говорили они и жестами приказывали морским пехотинцам убрать их продукты обратно в ранцы.

У нас нашлось чем покормить пленных. Выдали им по такой же пайке, что и всем автоматчикам взвода. Никто не протестовал. Так, подшучивали над ними, отпускали незлые реплики. Взвод понимал, что эти двое попросту сдались, воспользовавшись тем, что старший боевого охранения не пришел за ними. Снимались они ночью. Они попросту остались, наверняка зная, чем все кончится. И то, что немцы начали сдаваться, было добрым знаком. Все, особенно старые солдаты, это хорошо понимали.

Вскоре нам пришлось отправить их в штаб батальона. Для конвоирования их я выделил двоих опытных автоматчиков. Документы у немцев мы тоже не стали отнимать. Конвою сказал:

– Присматривайте. Чтобы не выбросили документы где-нибудь по дороге.

И еще приказал, чтобы никого к ним не допускали. Много всяких охотников найдется заглянуть к ним в ранцы, обшарить карманы, поменяться с ними сапогами…

Как, по каким каналам в штабе батальона стало известно, что у нас во взводе есть пленные морские пехотинцы, не знаю. Мы пока никому о них не докладывали. Все время продвигались вперед, и мне не хотелось во время движения выделять для их сопровождения конвой. Командир батальона прислал своего связного с приказом немедленно переправить пленных морских пехотинцев к нему в штаб. Видимо, минометчики сказали. Они видели, когда мы их вытаскивали из окопа.

Полк наступал направлением на Будапешт. Наша рота шла цепью. Местность холмистая. Холмы и овраги формировались в гряды и уходили к Дунаю.

Когда наступала рота, видно было, как цепь одного взвода поднимается на пологий холм, а цепь другого взвода тем временем медленно скрывается в низине, сперва по колено, потом по пояс, по плечи и, наконец, совсем. Такая картина. Солдаты крутили головами, невольно любовались местностью. Такого у нас ни в России, ни на Украине не увидишь.

И вот однажды, когда третий взвод вышел на открытое пространство, из низины неожиданно заработал пулемет. Там, впереди, в низине, стояли стога сена. Мимо шла проселочная дорога, петляла среди стогов. Вспышки мы увидели на одном из стогов. По характеру стрельбы и темпу мы сразу узнали старого знакомого – МГ-42. Кто воевал и ходил в атаку, тот знает, что это за машина – МГ-42. Никто из нас не мог даже предположить, что пулемет может быть установлен так неосторожно и явно – на стогу у дороги. Сразу трое наших упали как подкошенные. И все трое – наповал.

Правое крыло цепи тем временем поднималось из низины. Пулеметчики, израсходовав ленту, спустились со скирды и сразу кинулись к повозке, стоявшей с противоположной стороны. Я видел, как они действовали. Один бережно положил на телегу пулемет, а другой тем временем схватился за вожжи. Значит, еще есть у них патроны, если так берегут пулемет, подумал я и приказал своему пулеметчику остановить их. Иван Захарович стрелять умел хорошо. Короткими очередями он начал отсекать пулеметчиков от повозки.

– Смотри коней не постреляй, – говорили ему автоматчики, наблюдавшие за его поединком с пулеметчиками.

– Кони за пулеметом не сидели, – зло как-то ответил Иван Захарович.

Кони не испугались стрельбы, стояли на месте. Видимо, они уже были привычны к тому, что рядом работают пулеметы. А пулеметчики отпрянули обратно к скирде. Но вскоре снова бросились к повозке. Они-то знали, что за скирдой уже не спрячешься. Иван Захарович снова ударил короткими очередями и сказал своему второму номеру:

– Приготовь новый диск.

Пули бороздили землю между скирдой и повозкой, и это не давало возможности пулеметчикам завладеть лошадьми и пулеметом и скрыться в балке. Проселок через несколько десятков метров терялся в лощине, заросшей кустарником и редкими деревьями. Мы понимали, что, упусти их туда, они легко могут скрыться, затеряться среди зарослей, затаиться.

Я дал команду перебежками продвигаться вперед. Один из автоматчиков обошел скирду и отвел в сторону лошадей с подводой. Он стоял поодаль, выведя лошадей из зоны огня ручного пулемета Ивана Захаровича, и держал одной рукой автомат наготове, а другой – лошадей.

На автоматчика пулеметчики не побежали. Побежали в сторону, где не было никого из наших. Но их быстро догнали, сбили с ног. Привели.

Принесли к скирде и троих убитых автоматчиков. Положили их рядом, висок к виску, плечо к плечу. Никто уже не дышит. Никому не нужна медицинская помощь. Все трое из третьего взвода. Мой взвод шел в этот раз рядом с третьим стрелковым взводом лейтенанта Куличкова.

– Идите сюда, – подозвал я пулеметчиков.

Их подтолкнули в спины стволами автоматов. Подошли. Стоят. Бледные. Одежда не немецкая – венгерская. В глазах – испуг. Они уже поняли, что плена им не будет.

Лейтенант Куличков вытащил из кобуры свой ТТ, посмотрел на меня. Что он увидел в моих глазах, я не знаю. Видимо, то же, что и в его глазах, и в его душе. Потом посмотрел на своих солдат, обступивших пленных венгров, на убитых своих, потом снова на живых и опять на мертвых. Поднял ТТ и в упор, прямо над телами своих солдат, расстрелял венгерских пулеметчиков. Никто из солдат и сержантов не посмел препятствовать расстрелу пленных. Когда венгры упали, лейтенант подошел и сделал контрольные выстрелы. Никто из них не должен был жить после того, что они сделали.

Этот расстрел был справедливой казнью. Можно теперь рассуждать о бесчеловечности расстрела военнопленных. Мы тогда воевали. Когда противник сдавался, бросал оружие, мы его чаще всего отправляли в тыл. Но эти не хотели сдаваться. До последнего. На месте Петра Куличкова мог оказаться и я. И я сделал бы то же самое. Если бы увидел убитыми своих автоматчиков, рука не дрогнула и мне бы потом эти венгры не снились. И Петр, и я знали, что солдаты их все равно в тыл не повели бы. А если бы и повели, то – до ближайшего оврага. Еще свежа была в памяти смерть лейтенанта Володи Ведерникова и солдат его взвода.

Эти двое, одетые в полевую форму венгерской армии цвета хаки, наверняка накануне заезжали в деревню, может к своим женам. Когда мы подходили к деревне, они спешно покинули ее. Но, как выяснилось, ушли недалеко. Мы в деревне задерживаться не стали, сразу двинулись дальше. А может, их было больше, и пулеметчиков оставили в заслон. Дорога была исполосована тележными следами. Кто по ней прошел?

Убитых положили на повозку. Кто-то из солдат вытянул кнутом лошадей. Те пробежали метров двадцать и остановились. Никто из нас к ним больше не подходил. Третьему взводу надо было хоронить своих убитых. А мне возвращаться во взвод, который к тому времени по приказу ротного отошел назад и окапывался по краю деревни. Я спросил Петра Куличкова: можно ли жителям забрать тела своих убитых?

– Пусть забирают, – ответил Куличков и даже не взглянул на меня.

Да, такое все же надо пережить.

На околице села мы с Петром Марковичем встретили пожилого венгра и, как смогли, в основном жестами, дали ему понять, что произошло и где лежат его односельчане. Он слышал стрельбу и сразу все понял. Пошел к скирде и опознал убитых.

Петр Куличков со своими стрелками еще какое-то время находился неподалеку от скирды. Он выдвигал свой взвод на уровень моего, смыкал фланги с моими автоматчиками и соседями с другой стороны. Он потом мне рассказывал: пришли несколько пожилых мужчин и женщин, с ними три или четыре молодые женщины, и молодые сразу же бросились к телам убитых, стали кричать и рыдать. Потом из села принесли деревянные носилки. На таких носилках венгерские крестьяне переносят с поля сухие кукурузные стебли. Положили убитых на носилки и унесли в деревню. На телеге почему-то не повезли. Видимо, не принято было.

Им жалко было своих сыновей и мужей. Нам – своих товарищей, у которых дома тоже были дети и молодые жены.

Во время прочесывания села в одном дворе нашли припрятанные ящики с патронами и гранатами. Ящики лежали у стены позади сарая, тщательно прикрытые стеблями кукурузы. Зашли в дом. В доме пусто. Хозяева либо спрятались у соседей, либо работали в поле. Разбираться не стали.

Если бы такой склад был найден во дворе где-нибудь под Харьковом или на Смоленщине в сорок первом или в сорок третьем году, хозяев бы из-под земли вытащили и повесили посреди села как партизан. Что, я не прав?

Утром ящики с трофейными гранатами взорвали. Саперы всегда на ночь минировали дорогу и основные подступы к нашей обороне. Дорогу они минировали в шахматном порядке – на случай танковой контратаки. Так вот, когда они шли снимать свои противотанковые мины, дали нам двухсотграммовую толовую шашку с куском бикфордова шнура и взрывателем. И гранаты мы уничтожили. А вот что делать с ящиком патронов? Предложили саперам забрать его. Те сказали:

– Нам патроны не нужны. Но будет ехать подвода за минами, скажите, чтобы забрали и этот ящик. А там мы сдадим его трофейной команде.

Трофейная команда шла следом за нами и подбирала немецкое оружие и боеприпасы.

В Венгрии мы потеряли многих своих товарищей. Лейтенанта Володю Ведерникова. Вместе с Ведерниковым погибло почти все отделение. Теперь вот трое солдат из третьего взвода.

Утром мы оставили у села боевое охранение и тремя взводами бесшумно и быстро пошли вперед. Передвигались перебежками, по два отделения. Я шел в цепи в центре взвода. Взял с собою снайперов, рядового Дорошенко и еще одного, фамилию уже забыл. Приказал им следовать за взводом в 150–200 метрах и в оптический прицел вести наблюдение за обстановкой.

Венгры засели за оврагами. Они отрыли окопы и ждали нашего наступления. Когда цепи приблизились на расстояние верного выстрела, они открыли огонь из пулеметов и винтовок.

Дорошенко и его напарник тут же залегли за деревьями. Дорошенко сразу обнаружил пулеметчика и первым же выстрелом поразил его. Я потом его видел: пуля попала ему прямо в лицо. Второй номер тут же лег за пулемет. Следующий выстрел Дорошенко поразил и его. Второй снайпер уложил такими же точными выстрелами другой расчет венгерских пулеметчиков.

Пулеметы замолчали, но винтовочная стрельба продолжалась. И вдруг их минометчики открыли беглый огонь. Беглый огонь – дело страшное. Да когда площадь, на которую мы ступили, хорошо пристреляна. Мы поняли, что делать нечего, лежать под минами – только смерти дожидаться. Только вперед, к окопам венгерских стрелков. Только так можно было выскочить из простреливаемого минометами пространства. И взводы кинулись в атаку.

Мы приблизились к их окопам на расстояние броска гранаты и уже нащупывали их на поясах, когда группа венгерских солдат прекратила огонь. Венгры подняли руки как раз напротив нашего взвода.

Мы вскочили в их траншею. Она оказалась пустой. Пересчитали пленных, их оказалось двенадцать. Четверо убитых пулеметчиков. Остальные бежали в тыл. Отошли они еще до нашего броска. Винтовки унесли с собой. Это означало, что в любой момент можно ждать контратаки. А тут появилась проблема: пленных венгров надо конвоировать в тыл, в штаб батальона. Быстренько допросили их. Их подразделение принадлежало 23-й венгерской пехотной дивизии. Выделил двоих автоматчиков. А потом, когда пленных увели, трое автоматчиков туда же, в тыл, понесли пулеметы, коробки с лентами и двенадцать винтовок. Минометчики вскоре прекратили огонь.

Мы пошли дальше. Вышли к деревне. За деревней наполовину убранное кукурузное поле. Через поле белела дорога. Мы обошли деревню и охватили поле. Я вышел на проселочную дорогу, остановился. Прошелся туда-сюда. Перед первым отделением из кукурузы выскочил заяц. В Венгрии зайцев – тьма-тьмущая! Они нам везде попадались. Заяц стал перебегать дорогу прямо передо мной, и вдруг за ним начали рваться одна за другой противопехотные мины.

– Стой! Назад! Мины! – крикнул я взводу.

Автоматчики и сами поняли, в чем дело. Все зайцы стреляные. Так мы вышли к минному полю. Нас предостерег заяц. А он, косой, перепуганный первыми взрывами, метался по полю, как пуля. От осколков и взрывов его спасала только скорость.

Я стоял на дороге. Решил сойти на обочину. Сделал несколько осторожных шагов и почувствовал, что правая моя нога за что-то зацепилась. Глянул, а на голенище сапога лежит натянутая проволока. Проволока была натянута поперек дороги, а по обочинам с той и с другой стороны стояли две немецкие противопехотные осколочные шпринг-мины. Стоило мне сделать одно неосторожное движение, и они взлетели бы в воздух на высоту человеческого роста и взорвались.

Я отступил назад. Спина покрылась потом. Послал связного к командиру роты: мины, присылайте саперов.

Второй и третий взводы тоже остановились и начали окапываться. Через час прибыли саперы. Они вначале подорвали мины, которые я обнаружил на дороге. Потом обследовали другие места, в том числе и поле перед наступающими взводами. Обнаружили еще несколько мин. Вскоре подали сигнал: «Мин нет. Можете возобновить движение вперед». Потом, от пленных венгров, мы узнали, что по дороге, вдоль которой наступал мой взвод, проехала подвода с немецкими и венгерскими саперами, и они наскоро разбросали мины. Действительно, на дороге мы видели следы тележных колес, заполненные еще мутной водой.

Рота потеряла добрых два часа. Темп наступления был потерян. Мы рассчитывали добраться до их артиллерийских позиций и захватить их. Но этих двух часов артиллеристам как раз и хватило на то, чтобы спешно сняться и отойти на новые позиции.

Вышли к карьерам. От карьеров к Дунаю, должно быть к причалам, уходила дорога. Дальше по фронту виднелись виноградники, еще одна проселочная дорога и вдоль нее – траншея. Мы прошли еще немного и открыли огонь по этой траншее. Ответного огня не последовало. Хотя движение в траншее мы обнаружили. Вскоре над бруствером мелькнула белая тряпка – то ли полотенце, то ли портянка, привязанная к длинной палке.

– Товарищ лейтенант! Сдаются! – закричали автоматчики.

Я взял троих автоматчиков и пошел вперед.

Венгры из траншеи не вылезали. Мои автоматчики начали сомневаться. Но когда мы подошли совсем близко, к нашим ногам они выбросили винтовки, автомат и подняли руки. Их оказалось четырнадцать. С ними был унтер-офицер. Боя они не приняли.

Пришлось снова выделять троих автоматчиков для конвоирования пленных в тыл.

Третий стрелковый взвод тоже захватил восьмерых венгерских солдат.

Это были боевые охранения, оставляемые отходящими венгерскими частями в качестве арьергардов. Настроение венгров было подавленное. Сдавались они не так, как румыны. Те просто прекратили воевать, а эти сдавались нехотя, под давлением обстоятельств, видя всю безвыходность своего положения. Те сдавались вместе со старшими офицерами, целыми ротами и батальонами. А эти пока только мелкими группами.

Дело клонилось к вечеру. Мы спешили. Задачей моего взвода было – выйти к окраине Дунафельдвар, к костелу. Мы строго держались направления движения. Ориентир, костел, уже виднелся на окраине города. Сюда же, к костелу, выходила и вторая рота старшего лейтенанта Сурина, а также все расчеты станковых пулеметов «Максим». А вот третьей стрелковой роты старшего лейтенанта Моисеева все не было.

Мы, первая и вторая роты, вышли в намеченный пункт и заняли оборону сразу за костелом, перед балкой, черневшей впереди.

Пленных завели за костел под прикрытие северной стены. Выставили часовых. Венгры сразу стали устраиваться на ночлег. Они поняли, что дальше их пока не поведут.

Роты окапывались перед оврагом. И в это время с Дуная в небо взвились три красные ракеты, и тотчас с катеров ударили установки «Катюш». Залп прошел прямо над нами. Все бросились в свои ровики, которые еще не были отрыты и наполовину. Было такое впечатление, что ракеты сейчас лягут точно по нашему склону, где окапывался батальон. Свои по своим – это на войне не редкость. И у нас это случалось, и у немцев. Я же рассказывал, как на Днестровском плацдарме их «лаптежники» отбомбили свои окопы. Но, к счастью, залп «Катюш» нас не задел. Огненные трассы прошли над нами и немного левее. Мы подняли головы, прислушались: снаряды ложились где-то позади нас, в районе венгерской траншеи, которую мы час назад атаковали и в которой захватили пленных. Над Дунаем вспыхнули зеленые ракеты – видимо, отбой. Больше «Катюши» не стреляли. И слава богу!

Потом выяснилось: моряки Дунайской речной флотилии не знали, что в Дунафельдвар вошли роты 8-го гвардейского стрелкового полка. Их разведка сообщила о нашем передвижении к Дунаю, но то, что идут свои, точно не установила. Моряки накануне пристреляли линию венгерской обороны. По ней и ударили.

Старший лейтенант Сурин, принявший на себя командование двумя ротами батальона, приказал мне произвести разведку противоположной стороны балки. Я поручил разведку троим опытным автоматчикам. Они проверили балку, вышли на другую сторону. Метрах в ста обнаружили позицию двух зенитных орудий. Орудия стояли в боевом положении. В ровиках орудийных двориков запас снарядов. Но расчетов возле зениток не оказалось. Пустовало и место стоянки тягачей. Такая картина стала обычной. Мы подходили – противник либо уходил, либо принимал короткий бой и спешно отходил.

Пока мои разведчики производили разведку противоположной стороны балки, другая группа побывала в Дунафельдвар и отыскала там штаб нашей роты и батальона.

Утром во взвод вернулись автоматчики первого конвоя. Я их возвращению был очень рад. Взвод сразу пополнился. Для первого эшелона пленные – всегда большая обуза. И зачастую расстрелы их происходили не по причине жестокости наших командиров и солдат, не из чувства мести, а стихийно, по большей части во время самого боя, когда еще не ясна обстановка и офицерам конечно же не хочется ослаблять свои подразделения, чтобы организовать конвои в тыл. Ведь солдаты конвоев, как правило, быстро не возвращаются. И не потому, что не спешат в бой, а потому, что надо идти неизвестно куда, да сдать пленных как положено, да все тебя в тылу останавливают, расспрашивают, как идет наступление, делятся табачком…

Утром начали наступление. Роты развернули фронтом на северо-запад. Город оставался левее. Он был уже занят нашими войсками.

Нашу роту поддерживал минометный взвод лейтенанта Соломатина и пулеметчики лейтенанта Полуэктова. Мин в обозе минометного взвода было мало, только на случай возможной контратаки противника. Лейтенант Соломатин нас об этом предупредил, что вперед придется лезть без его поддержки. Мы продвигались вперед быстро, и снабжение не поспевало.

Правый берег Дуная выше левого. На высотах правого берега и на береговых скатах немцы и венгры отрыли свои траншеи и ждали нас. Наступали мы по холмисто-овражистой местности. Прошли более трех километров. Все траншеи оказались брошенными. Ни немцев, ни венгров.

Как потом выяснилось, наши соседи, наступавшие на пригород Будапешта город Эрчи, форсировали рукава реки Дунай, захватили плацдарм и навели понтонный мост. Немцы и венгры, занимавшие оборону перед нашим фронтом, поспешно отступили, чтобы не оказаться в окружении.

С высокого обрыва мы заметили давно затухший костер. Спустились к нему. Среди остывших углей лежали наши мосинские винтовки, несколько автоматов ППШ и ручной пулемет. Приклады обугленные, но недогоревшие, почерневшие стволы. Мы осмотрели все окрестные овраги и заросли кустарника. Ничего больше не обнаружили. Случай этот остался загадкой для нас. О нем я доложил командиру роты. Старший лейтенант Макаров сам пришел посмотреть на находку. Постоял, посмотрел и пожал плечами:

– Может, трофеи? Не захотели больше таскать, вот и бросили в костер.

Но это было только одно из предположений.

Наступление продолжалось. Во второй половине дня мы вышли к железнодорожному полотну. Впереди по фронту виднелись какие-то постройки. Похоже, там был разъезд. Из-за построек велся артиллерийский огонь. Орудия стояли на прямой наводке. Под насыпью сидела, втянув голову в плечи, девушка-санинструктор. Левой рукой она напряженно придерживала тяжелую санитарную сумку, а правой самопроизвольно как бы защищалась от ударов взрывов артиллерийских снарядов, которые крошили вверху насыпь. Выше в гребне насыпи лежали с автоматами наготове двое морских пехотинцев.

Немцы вели огонь по линии железнодорожной насыпи. И морским пехотинцам приходилось перебегать пути под разрывами.

Мы тут же рассредоточились по склону насыпи. Подбежал морской пехотинец и стал расспрашивать автоматчиков: что за часть вошла в полосу их наступления? Я подошел к нему, представился. Он ответил:

– Отдельный батальон морской пехоты 83-й морской бригады Дунайской речной флотилии.

Они пытались занять города Эрчи и Эрд – пригороды Будапешта.

Погода испортилась, пошел сильный дождь. И тут прибыл связной от командира роты: приказ – повернуть на населенный пункт Адонь. Тут же по топографической карте определили направление движения моего взвода и расстояние. До Адони оставалось 7–8 километров.

К Адони мы вышли под вечер. Дождь лил не переставая. Так у них, в Венгрии, наступает зима. Представьте себе наше состояние. Весь день – по бездорожью, в цепи, с автоматом на изготовку. Мы все промокли насквозь. Цепи двигались правильным порядком – по лугам, по виноградникам, по огородам и улицам. В середине села заметили два грузовика. Выкрашены в песчаный цвет, кузова накрыты брезентом. Первое отделение бросилось к этим машинам. Пулеметчик залег за углом дома, чтобы контролировать улицу и все видимое пространство перед собой. Автоматчики осматривали машины. И тут из домов напротив выскочили водители. Это были венгры. Сопротивления они не оказали, подняли руки. Мы разоружили их, забрали ключи зажигания. На кузовах рядами стояли канистры с бензином. Шоферов начали допрашивать. На вопрос, как они сюда попали и зачем, они рассказали, что заехали к родственникам, так как дорога на Эрчи уже перехвачена русскими. В Будапешт они тоже проехать не смогли. Вот и приехали сюда.

Им можно было верить. Сопротивляться они не собирались. Винтовки стояли в кабинах грузовиков. В магазинах не было патронов. Подсумки лежали рядом, на сиденьях.

Вышли жители. Они подтвердили, что водители грузовиков их родственники. Особенно активно вела себя одна молодая венгерка. Лет двадцати пяти. Она хватала водителей за руки и утаскивала в толпу жителей Адони, собравшуюся к тому времени на улице. А нас расталкивала. Толкала в грудь ладонью, командовала по-русски. У нее выходило смешно. Никто из автоматчиков на нее не мог обидеться, потому что все сразу почувствовали ее игру. Венгерка была хитрая, она все хотела превратить в театр и увести водителей. Но мы их все же забрали и отвели в один из домов неподалеку. Выставили охрану. Одно отделение на ночлег расположилось на кузовах захваченных грузовиков, под тентами. Другие – в саду и огородах. Заняли круговую оборону. В дома венгров мы на ночевку не пошли. Долго еще от дома, где содержались пленные, слышался голос той венгерки.

– Мужик ее, что ли, попался? – спросил один из автоматчиков.

– Да нет, – ответил другой, – брат.

– А, тогда понятно. За брата, стало быть… Понятно…

– Эх, где ж наши сестры?.. – вздохнул кто-то из пулеметного окопа.

Мы зарылись в землю, как зарывались на любой другой позиции.

Третий взвод вышел на край села и расположился там. Мы навели с ним связь, договорились о взаимодействии на случай непредвиденных обстоятельств.

Ночь прошла спокойно. Лил дождь. Часовые возвращались с постов и тут же начинали сушиться. А как можно высушиться в окопе? Сушились.

Утром я первым делом обошел свой взвод, заглянул в третий. Переговорил с Петром Куличковым. Они тоже все промокли.

– Если ротный не против, дальше двинем на грузовиках, – сказал я Петру.

– Хорошо бы. А кто их поведет?

– Венгры. Пусть послужат Красной армии.

Мы засмеялись. С нашей одежды капало. Петр тоже всю ночь не спал, проверял и разводил посты.

После этого я пошел к дому, где содержались пленные венгры. Они переночевали в гораздо лучших условиях, чем мы в сырых окопах.

– Какой завод выпускает такие автомобили? – спросил я одного из них.

– Автозавод «Штайер», – сказал он. – Австрия.

А, вон куда нам еще топать, подумал я и – как в воду глядел! Пришлось нам побывать и в Австрии. До самой Вены дошли. Но это будет потом. А пока мы месили грязь в Венгрии. Мокли под холодными, уже зимними дождями и думали, как добраться до города Эрчи. Потому что пришел приказ и нас снова бросали на пригороды Будапешта. Там требовалось подкрепление. Шли тяжелые бои. Немцы укрепились в Будапеште основательно и город не сдавали, объявив его крепостью.

Я сказал венграм, что им придется нас везти на Эрчи. Они переглянулись и согласились. Согласился и старший лейтенант Макаров.

Вот так на двух грузовиках австрийской автомобильной фирмы «Штайер», управляемых венгерскими шоферами, мы быстренько добрались до города Эрчи.

Но оттуда нас вернули. И не просто вернули, а при этом отобрали автомобили. Вместе с водителями-венграми их отправили в автороту дивизии. Так что та венгерка, я думаю, дождалась домой своего брата. Водителей в автобатах не хватало.

Назад мы топали пешком. Зря спешили. По этому поводу больше всех сокрушался мой связной Петр Маркович Мельниченко.

– Если бы пошли пешком, – мечтательно рассуждал он, – то приказ нас упредил бы где-нибудь на полпути к этой проклятой Эрчи.

Я чувствовал, что Петр Маркович неодобрительно намекает на мою излишнюю инициативу.

– То-то молодым все побыстрей хочется, – тянул свою песню Петр Маркович, – под пули. Э, брат, туда еще успеем.

Так он тихо разговаривал сам с собой. Потому что я на его рассуждения ничего не отвечал, пропуская его слова мимо ушей.

– Вон сколько войск понагнали, – не унимался мой связной. – Тут и без нас справятся. Только топчемся друг за дружкой. Никакого толка.

Но без нас не обошлось.

Мы вернулись в Адонь и сразу же получили новый приказ: наступать на населенный пункт Гардонь. Получили новые топографические карты. Я развернул свою и начал ориентироваться. Вот она, Гардонь. Стоит на берегу озера Веленце у дорог из Будапешта на Секешфехервар. Две дороги, идущие параллельно, – шоссе и железная. В километре от Гардони другой, примерно такой же поселок – Киш-Веленце. Ориентируясь по карте и впервые читая незнакомые венгерские названия, я тогда конечно же не знал, что пройдут годы, и те, кто выживет и вернется домой, спустя многие годы будут произносить эти слова, как произносят пароль: «Секешфехервар», «озеро Веленце», «Бичке», «Эстергом»…

На Гардонь наш стрелковый батальон выступил в одном эшелоне. Первая рота шла в центре. На правом фланге от нас – третья, на левом – вторая. Так и двигались.

Насколько я помню, выдвинулись мы без предварительной разведки, напропалую. Почему комбат не распорядился выслать вперед разведку, мы, взводные, не могли знать. Никто не знал, что там, впереди, и кто обороняется против нас, венгры или немцы. Потом, когда уже завязался бой, мы сами поняли, что перед нами венгры.

Днем, когда мы разворачивали свои боевые порядки, шел мелкий дождь. Ничего хорошего он не обещал. Опять идти под дождем, месить грязь, добивать и без того разбитые сапоги.

Венгры открыли огонь в тот момент, когда наши цепи подошли к поселку. Они стреляли отовсюду: с чердаков домов, из окон вторых этажей, из каменных цоколей и полуподвалов. Огонь интенсивный – пулеметный и ружейный. Каждый дом обнесен металлической сеткой с железобетонным основанием. К домам не подойти. Лупят очередями через сетку. Попробуй возьми? Артиллерии у нас нет. Что делать?

Мы подползли к крайним домам и попытались взрывать сетку гранатами. Но ничего из этого не вышло: бросишь гранату на сетку, а она отскакивает и взрывается на земле в 2–3 метрах от сетки. Сетка цела. А пулеметы по-прежнему бьют из домов.

Я достал из вещмешка противотанковую гранату, вставил запал. Граната ударного действия взрывается мгновенно при встрече с предметом. Опасная штуковина, но, если знаешь ее хорошо и имеешь опыт метания, то она в твоих руках превращается в очень эффективное оружие. Я бросил ее под основание забора, успев заметить, что летит она прямо на сетку примерно в полуметре от земли. Едва успел залечь, как она взорвалась. Взрыв противотанковой гранаты РПГ-43 – мощное явление. Меня подбросило волной, но ничем крупным не задело. Засыпало землей и каким-то мусором. Я протер глаза, поднял голову – в сетке зияла дыра. Ну вот, что и требовалось, обрадовался я и сделал знак своим автоматчикам: «Вперед!» Первое отделение, перебежками по одному, прикрывая друг друга плотным автоматным огнем, пошло вперед, через дыру в сетке проникло во двор и начало разделываться с венгерскими стрелками. Вскоре второе и третье отделения таким же образом проникли во дворы соседних домов. А там уж мои автоматчики воевать умели. Забрасывали дома через окна гранатами и поливали пространство перед собой автоматными очередями. В дома и в помещения врывались в момент, когда куски мебели и другие предметы домашнего обихода, а также различное воинское снаряжение, которое венгры натащили в дома, еще летало в воздухе от гранатных взрывов. Пленных тут не было. Не могло быть. Если только кто случайно оставался, заваленный обломками, и его мои автоматчики посчитали мертвым.

Взвод продвинулся уже до середины села. Потерь пока не имели. Шли не спеша. Я все время контролировал локтевую связь с соседними взводами. И вдруг между мной и Петром Марковичем упала ручная немецкая граната. Она, как парка, кувыркнулась через сеточный забор по траектории и шлепнулась прямо к нашим ногам. Но, к счастью, попала на какой-то твердый предмет, кувыркнулась и прокатилась мимо нас, никого не задев, ни меня, ни моего связного. И тут же разорвалась. Взрыв произошел в нескольких метрах от нас. Осколок рванул мой кирзовый сапог. Удара по ноге я не почувствовал и сразу понял, что, кажется, обошлось. Но сапога было жалко. Недавно выдали. Других старшина Серебряков теперь долго не даст.

– Оттуда! – крикнул мне Петр Маркович, видя, что я выдергиваю чеку своей гранаты. Он указывал на окно дома, к которому мы шли. До дома уже оставалось метра три.

Я тут же бросил в окно свою РГ-42. Она разорвалась в комнате. Полетели обломки рамы, выбитые стекла. Выждал, когда пролетит осколочный град, дал автоматную очередь. Граната, когда она разрывается в замкнутом пространстве комнаты, производит гораздо больший разрушительный эффект, чем тот же заряд, взорвавшийся в поле.

Мы вбежали в коридор. В коридоре – никого, пусто. Какой-то сломанный стул или этажерка. Перепрыгнули через нее, заглянули в комнату. Там тоже не было никого. Моя граната разорвалась перед столом. След ее взрыва я сразу увидел. Я приказал связному оставаться в коридоре и следить оттуда за двором. А сам принялся осматривать то, что лежало на столе.

На столе была разложена топографическая карта довольно большого размера. Такие я видел только в штабе батальона. Трофей – ценный. На спинках стульев и просто на стульях лежали офицерские шинели венгерской армии. На одном висела полевая офицерская сумка.

Я торопливо собрал документы, свернул карту, прихватил полевую сумку и выбежал в коридор. Со двора на всякий случай дал очередь по окнам и чердаку. Все комнаты дома осмотреть мы не успели. Побежали к шоссейной дороге. За шоссе виднелась железнодорожная насыпь, а за насыпью – камыши озера. Это было озеро Веленце. Бой сместился туда, к насыпи.

Но венгры, выбитые из домов, на насыпи не задержались. Видно, посчитали ее ненадежной позицией и отступили. Немцы бы такую позицию не бросили.

Мы вышли на железнодорожное полотно. Остановились. Подождали, когда подтянутся остальные. Вперед уходить в одиночку, даже силою взвода, было опасно.

День кончался. Снова начал накрапывать дождь. Все эти дни, отжимая мокрую одежду, я с опаской прислушивался к своему организму, не возвращается ли моя болезнь. Но малярия, похоже, ушла навсегда. Сейчас бы, под этими холодными промозглыми дождями, она бы меня добила окончательно.

Мне было приказано развернуть взвод в цепь и занять оборону в придорожном кювете. Произвел проверку личного состава и с удовлетворением обнаружил его полное наличие. Взвод вышел из боя без потерь. Ни убитых, ни раненых.

Трупов венгров мы тоже не видели. И мы, и они стреляли много, наши автоматные диски наполовину были пусты, но результатов стрельбы, похоже, не было. Петр Маркович на это только усмехнулся:

– Зато погрелись.

Только мы устроились в кювете, отрыли ячейки, насыпали брустверы, пришел командир роты старший лейтенант Макаров и приказал мне выдвигать свой автоматный взвод на северо-восточную окраину поселка, к дороге, а там, вдоль нее, двигаться цепью до села Киш-Веленце и занять оборону там.

– Окопаетесь вот в этом месте. – И он указал на карте, где окапываться взводу.

Настроение его было какое-то подавленное. Что-то он знал, но мне, взводному, не говорил. Да и расположение взводов было каким-то странным. Как будто мы пытались занять все окрестные населенные пункты. Хотя достаточных сил для этого маневра не имели.

А на севере, в стороне Будапешта, все гремело и гремело. Там работала тяжелая артиллерия и авиация.

Уже в темноте миновали поле, подошли к глубокой балке. За балкой начинались дворы Киш-Веленце. Кто у нашего автоматного взвода будет соседом, когда ставили задачу, меня не известили. Значит, никого. Левый фланг оставался открытым, и это обстоятельство не радовало. Справа виднелось озеро. Я обошел склон балки, осмотрел местность, насколько это возможно было сделать в густеющих сумерках, и приказал установить ручной пулемет так, чтобы он простреливал незанятый угол балки и участок шоссейной дороги. Огневая для этого пулемета была очень удобной и выгодной. Сержанту, командиру отделения и пулеметчику, приказал отрывать окоп под некоторым углом к дороге, чтобы держать под огнем и дорогу, и угол балки на оголенном фланге. Сержант сразу понял, что ему доверено. Он тут же расчехлил малую саперную лопату и приступил к работе.

В селе Киш-Веленце было тихо. Противник своего там присутствия ничем не обнаруживал. И мы не знали, есть там он или отошел дальше. Ротный тоже ничего не сказал. Видимо, разведки не было.

На правом фланге окапывался расчет другого пулемета. Под их обстрелом находился животноводческий комплекс: два кирпичных здания под высокими черепичными крышами. На топографической карте этот объект так и был помечен: «Животноводческий комплекс».

К утру мы врылись в землю основательно, для оборонительного боя. Я проверил наличие боеприпасов. Не хватало патронов и гранат, особенно противотанковых РПГ-43. Почти весь их запас мы израсходовали во вчерашнем бою в селе Гардонь.

От командира роты на рассвете пришел связной и передал очередной приказ: поглубже зарыться в землю. А мы к тому времени зарылись уже хорошо. Вид ротного меня озадачил, и я на всякий случай приказал взводу окапываться в полный рост. Я и сам понимал, что немцев и венгров мы сильно даванули. Севернее идут бои за Будапешт. Город, скорее всего, возьмут. Но и противник стягивает сюда силы, производит перегруппировку и рано или поздно остановится и попытается остановить нас. Может быть, вот здесь и проходит их рубеж, дальше которого они не отступят. Во всяком случае, без боя.

– У нас мало боеприпасов.

– Старший лейтенант Макаров об этом знает, – сказал связной. – Во всей роте такая картина.

– Когда подвезут?

– Подвезут, – неопределенно сказал связной. – Сразу доставим и вам.

Дождь продолжался. Солдаты накрыли окопы плащ-палатками. Вздыхали о еде.

Рассвело. Наблюдатели следили за местностью. Противник активности не проявлял. Но то, что он перед нами, мы уже поняли. Основные их позиции находились за озером Веленце. Немцы, видимо, ждали подкрепление. А венгры вообще в бой не рвались. Теперь они увидели разрушения на своей земле, поняли, чем кончаются войны, и ужаснулись.

Во второй половине дня из-за озера прилетели несколько снарядов и разорвались неподалеку от окопов взвода. Значит, наше появление перед Киш-Веленце незамеченным не прошло. Началась пристрелка. Наверняка где-то сидел корректировщик-наблюдатель. Но после пристрелочных снова все затихло. Мы вздохнули с облегчением.

Вечером от ротного пришел связной и передал:

– Товарищ лейтенант, присылайте людей за боеприпасами и горячей пищей.

Связным был мой снайпер Дорошенко. Я увидел за его спиной снайперскую винтовку, с которой он не расставался, и сказал ему:

– А ну-ка, Дорошенко, посмотри в свою подзорную трубу, что они там делают.

Дорошенко расчехлил прицел, вскинул над бруствером винтовку:

– Ходят… Ездят… Возле шоссе танки.

– Сколько танков? – спросил я.

– Много. Три вижу. Еще один замаскированный. Во дворе вижу набалдашник «Пантеры».

– Ладно, иди, – сказал я ему. – За обедом сейчас придут наши ребята.

В нашем взводе для переноски хлеба и сахара имелся немецкий трофейный рюкзак. Поскольку рюкзак был отнесен Петром Марковичем к снаряжению особой важности, отвечал за него он сам и носил в своем сидоре, не доверяя никому. Только дважды он выпускал рюкзак из своих рук – когда во время постоя нам его стирали заботливые венгерки.

В тыл, в роту, я отправил помкомвзвода старшего сержанта Менжинского с шестью автоматчиками. Вскоре они вернулись, нагруженные термосами и ящиками с боеприпасами. Патронов они принесли достаточно – шесть цинков.

– А гранат Серебряков выдал мало, – сказал Менжинский. – Всего двенадцать. Даже по одной на двоих не хватает.

– Ладно, – сказал я. – Сколько дали, столько и дали. Наше положение они знают. Значит, и у самих негусто.

Ночью я обошел взвод. Мои автоматчики были все солдаты бывалые. Даже недавнее пополнение уже имело опыт боев. Они быстро освоились. Старались отличиться. Раз в плену уже побывали. Кто-то из них, может, и сам руки поднял. Такое время было. Все фронты ломались, а ротам да взводам где уж было удержаться? И вот теперь они старались взять свое. Осмотрел оружие. Автоматы и пулеметы в порядке, почищены, смазаны, приготовлены к бою, лежат под плащ-палатками. У пулеметчиков имелись еще и трофейные плащ-палатки, специально для пулеметов. Их мы забрали у немецких морских пехотинцев и у одного венгерского унтера, у того, который сдался вместе с боевым охранением в траншее.

Ночью мы слышали, как позади, за нашими спинами, гудели моторы, потом послышались характерные металлические звуки – артиллеристы забивали в землю ломы, расклинивали станины орудий. Ни с чем не спутаешь. Значит, дело готовится нешуточное. Подвели артиллерию. Оно и понятно: дорога, а за озером, у дороги, передвигаются, маневрируют немецкие танки.

Готовились и немцы с венграми.

И вот утром 10 декабря 1944 года из-за озера Веленце немцы открыли артиллерийский огонь. Снаряды падали в полосе обороны моего взвода. Когда лежишь в окопе под интенсивным обстрелом, когда рядом рвутся тяжелые снаряды, всегда кажется, что стреляют только по твоему взводу. А солдату кажется, что – только по его окопу. Такова психология человека. Ложились тяжелые «чемоданы» и возле соседних взводов. Но мы ощущали взрывы, слышали свист и фырчанье осколков только тех, которые рвались рядом. Калибр 150 миллиметров – серьезный калибр. Огонь велся очень точно. Без корректировщика так кучно стрелять было просто невозможно. Должно быть, он сидел в двухэтажном здании, похожем на гостиницу, которое виднелось впереди, у дороги. Снаряды плотно ложились по всей позиции взвода. Все-таки моему взводу досталась основная порция немецкого железа. Мы окопались у дороги, а они ее-то, дорогу, и расчищали. Для танков и бронетранспортеров. Некоторые снаряды, словно отрываясь от основной траектории, ложились на территории фермы. Артналет длился около получаса.

Когда лежишь под обстрелом и он затягивается, как в данном случае, начинаешь обвыкать, осваиваться и в такой обстановке. И я стал прислушиваться. Иногда, улучая момент, высовывался из окопа и быстро окидывал взглядом местность. Вскоре огонь стал смещаться восточнее, на окраину села Киш-Веленце. Там занимала оборону третья рота старшего лейтенанта Моисеева.

«Чемоданы» с воем проносились на правый фланг батальона и рвались там, а по нашим позициям уже заработали пулеметы. Мы молчали. Я передал по цепи:

– Без приказа огонь не открывать! Из окопов не высовываться! Вести наблюдение только наблюдателям! Приготовить оружие!

Противнику нужно было понять, в какой степени эффективным оказалась их артподготовка. Подавлены ли пулеметные расчеты? Не покинула ли пехота вообще свои окопы? Мы знали, что сейчас нашу полосу обороны обшаривают бинокли артиллерийских корректировщиков. Стоит какому-нибудь слабонервному пулеметчику дать очередь, как его окоп тут же будет смешан с землей серией взрывов тяжелых снарядов. Они ждали, когда мы ответим. Мы тоже ждали. Я представил, как томится в ожидании на своем укромном НП немецкий корректировщик. Надо было его перехитрить, одолеть своим терпением.

Вскоре затихло и на правом фланге. Стало тихо-тихо. Наша артиллерия тоже молчала. Сюжет, задуманный противником, прервался. Ничего они не обнаружили. Ничего мы им не показали. Время не пришло.

11 декабря, утром, только-только рассвело, немцы возобновили артиллерийский обстрел. Теперь снаряды рвались еще кучнее. В основном это были фугасно-осколочные. Они делали глубокие воронки и сильную взрывную волну. Воронки для пехоты – дело хорошее. Поэтому, когда мы выглянули из своих ячеек и увидели, сколько немец нам нарыл вокруг окопов, даже порадовались.

На этот раз обстрелом дело не кончилось. Вскоре мы увидели их танки. Они неожиданно появились перед левым флангом нашего взвода. Я насчитал девять «коробочек». Четыре из них на скорости пронеслись по шоссейной дороге на поселок Гардонь. Другая группа, пять машин, сосредоточилась за домами и сараями перед балкой. Теперь только эта балка разделяла нас.

Стрелять по танкам нам было не из чего. И мы только наблюдали за их маневрами. Пехоты пока не видать. Мы сидели без дела. Было интересно, что будет дальше. Пропустят первую четверку танков на Гардонь наши артиллеристы или остановят?

И вот ударили наши противотанковые пушки. Танки сразу отреагировали. Развернули башни и ответили огнем. Передний танк остановился. По нему несколько раз чиркнуло будто сваркой.

– Ага, одного подбили! – закричали мои автоматчики.

Но немцы не бросили свой танк. Подцепили тросом и потащили назад. Так, пятясь и отстреливаясь, они, все четыре, и уползли за дома. Это были «Пантеры» и длинноствольные Т-VI.

Все, первая атака отбита. Позади послышались моторы – тягачи перетаскивали ПТО на запасные позиции. Снова застучали кувалды по металлическим клиньям. Орудия противотанкового дивизиона сменили свои огневые.

День прошел тихо. Начало темнеть. И тут вторая группа танков начала выходить к балке. Танки подошли к ручью, дали несколько прицельных очередей по нашим окопам. Но мы знали, что ручей для них непроходим. Танки постояли возле ручья, постреляли из пулеметов и начали пятиться.

Наступила ночь. Ночью я обошел каждое отделение. Приказал приготовить противотанковые гранаты. Пулеметчикам приказал пристрелять все броды внизу и не спать. Открывать огонь на каждый звук.

– Не дай бог, они наведут переправу. Перед нашим взводом самое удобное для этого место, – говорил я своим солдатам.

Все понимали, к чему идет дело. Приготовили гранаты. Противотанковые. Их было немного. Каждую из них я распределял сам. Не все умели метать их.

На корпус гранаты РПГ-43 навинчивалась ручка с планкой и чекой. Со дна в гранату вставлялся взрыватель ударного действия. Когда перед броском выдергиваешь чеку, планка прижимается к ручке, а затем, когда бросаешь, планка отделяется. Все, заряд переведен на боевой взвод. Граната в полете, встретив любую, даже незначительную преграду, мгновенно взрывается. Взмах руки во время броска должен быть свободным, и – никаких помех. Нельзя допустить прикосновения поставленной на боевой взвод гранаты к земле, к траве, к кустам, к одежде, к телу. Мгновенно последует взрыв.

Летом перед наступлением мы прошли обкатку нашими танками Т-34. Но обкатка есть обкатка. «Тридцатьчетверка» в нас не палила с руки и из пулеметов. За ней не шла немецкая и венгерская пехота. Я переползал из окопа в окоп и напоминал автоматчикам одно и то же: если немецкий танк выйдет на окоп, ни в коем случае не выскакивать – срежет из пулемета, сидеть и ждать, когда он пройдет дальше и откроет свою моторную часть. Гранату ставить на боевой взвод только после того, как танк пройдет через линию окопов.

Ночью ракетами немцы освещали нашу оборону и участок шоссе, который примыкал к нашей обороне и находился в зоне ответственности автоматного взвода.

На рассвете на той стороне снова взревели моторы. Мы замерли. Я видел, как Петр Маркович несколько раз торопливо оглянулся на свою РПГ-43.

– Что там? – спросил он немного погодя, хотя, как мне показалось, и сам уже прекрасно понял, что там происходит. Просто, когда случается то, чего очень желаешь, требуется чье-то постороннее подтверждение, что это действительно произошло.

– Отходят, Петр Маркович, – сказал я своему связному. – Побоялись, я думаю, твоей гранаты.

– То-то же, – засмеялся Петр Маркович.

Они отводили свои танки к перекрестку шоссейной и железной дорог. Что они там делали, что готовили, мы пока не знали. Возможно, дозаправлялись, готовились к бою. Не верилось нам, что так просто они ушли с фронта нашего взвода. Позже, от пленных танкистов, мы узнали, что перед нами были танки 1-й танковой дивизии вермахта.

День мы провели в относительном спокойствии. Ночь тоже прошла тихо. К ручью они не совались. Знали, что мы открываем огонь на каждый шорох. Так что возле ручья они не появлялись и не шуршали.

12 декабря, примерно в 10.00, прибыл связной с приказом от командира роты: атаковать немецкую оборону по фронту и помочь третьей стрелковой роте овладеть населенным пунктом Киш-Веленце. Приказ связной доставил в письменной форме. На листке в клеточку, вырванном из блокнота, старший лейтенант Макаров своим каллиграфическим почерком кратко и по-армейски односложно изложил задачу и расписался. Я прочитал приказ и отвернулся в угол окопа. Некоторое время молча сидел так. И связной, и Петр Маркович все понимали. А я сразу вспомнил бой на Днестровском плацдарме, приказ полкового комсорга…

Того комсорга из штаба полка я больше никогда не встречал. Куда-нибудь перевели. Подполковник Панченко сплавил, видать, того щеголя подальше от себя. Настоящий солдат не будет себя окружать такими помощниками. А подполковник Панченко был настоящим солдатом. Офицером, как тогда говорили, во славу оружия.

Но появился капитан Утешев. После гибели майора Лудильщикова комбатом к нам назначили капитана Утешева.

– Приказ комбата? – спросил я у связного Дорошенко.

Тот кивнул:

– Да. Сам Утешев ротному позвонил.

Все понятно. Затея капитана Утешева. Решил блеснуть лихой атакой: двумя ротами, без усиления, взять Киш-Веленце. Мы в батальоне знали о бурной жизни на передовой капитана Утешева. Вот и сейчас, пока он отсыпался на своем НП, обстановка изменилась не в нашу пользу. Немцы подтянули танки, перекрыли шоссейную и железную дороги, маневрируют в глубине своей обороны. За озером, на закрытых позициях, появились новые артиллерийские батареи. Пристрелку провели уже другим калибром. Знает ли он это все? Вряд ли. В окопах ни он, ни офицеры его штаба не появлялись.

Ладно. Делать нечего, приказ есть приказ. Я вызвал командиров отделений. Сказал им:

– Атакуем по фронту направлением на Киш-Веленце. Готовность десять минут.

Сержанты смотрели на меня и не верили в то, что я им говорю. Кто-то переспросил. Я повторил все слово в слово. И прибавил вот что:

– В окопах оставить некоторый запас патронов и гранат. И – по одному автоматчику от отделения. Вопросы есть?

Вопросов не было. Я им все уже растолковал. И что атакуем без усиления, и что на фланге пойдет соседняя рота.

Между окопами у нас лежали заготовленные жерди и доски. Бойцы успели натаскать. Мы знали, что атака рано или поздно будет, и приготовились. Ручей был невелик, но все же без подручных средств его не перепрыгнуть.

Вскоре в стороне третьей роты поднялась ружейно-пулеметная стрельба. Значит, там уже поднялись и пошли в атаку. И тут же из-за озера ударили немецкие батареи. Но встали из окопов и мы. Спустились к ручью, побросали на топь жерди и доски, перебрались через ручей и вскоре уже бежали по склону другой стороны балки. И сразу же открыли огонь по немецким окопам.

Их окопы проходили по гребню балки. Так же, как и наши. Только на другой стороне.

Они не ожидали нашей атаки, и вначале у нас все шло хорошо. Когда мы выскочили прямо перед ними из оврага, немцы спокойно сидели в своих окопах. Их наблюдатели нас просмотрели. Да и ручей мы перескочили одним махом. Они бросились было к оружию, но огонь наших ручных пулеметов прижал их на дно окопов. Некоторые из них покинули свои ячейки и побежали в сторону Киш-Веленце.

– Гранаты! – закричал я.

Но солдаты сами знали, что делать, и гранаты уже летели в немецкие окопы.

Мы захватили их окопы и двухэтажное здание гостиницы. В окопах насчитали девять трупов. Одеты в немецкую полевую форму.

Гостиницу мы окружили. Необходимо было ее осмотреть. Двери оказались заперты. Двери массивные, дубовые. Прикладом такие не высадишь.

– Гранаты! – приказал я.

И несколько гранат, ломая стекла, полетели в окна гостиницы. Через минуту хозяин открыл дверь. Так и выскочил на крыльцо с высоко поднятыми руками. Мы тут же побежали по лестнице вверх. Нужно было осмотреть чердак. Там, под высокой острой крышей, наверняка сидел артиллерийский корректировщик. Он нам много крови попортил за эти дни. Но тут снизу закричали:

– Лейтенант! Танки!

Когда мы выбежали из гостиницы, так и не осмотрев ее как следует и даже не взглянув на чердак, по центру села уже двигались в нашу сторону немецкие танки и пехота. Контратаку они развернули по всем правилам. Я тут же приказал Петру Марковичу дать красную ракету – сигнал к отходу.

Теперь надо было грамотно отойти.

Как известно, отступление – самый трудный вид боя. Мне и моим сержантам, а также всем автоматчикам предстояло выполнить этот непростой маневр. Под огнем. Под страхом смерти и плена.

Первое и второе отделения в момент начала контратаки находились в 150–200 метрах от немецкой цепи. Отделения, отстреливаясь, постепенно откатывались к балке. «Максим» Кизелько помог им добраться до своих окопов целыми и невредимыми. А третье отделение, с которым во время атаки шел и я, немцы отрезали от балки огнем из танковых пулеметов. Мы все же слишком долго задержались возле гостиницы.

Я собрал третье отделение за стеной гостиницы. Это пространство пока еще не простреливалось из танковых пулеметов.

На войне надо было быстро принимать решения и действовать решительно и без промедления. Я понял, что немцы из танков заметили, где мы укрылись, и ждут, когда мы выскочим под их пулеметы. И тогда я приказал автоматчикам пробиваться в другую сторону. Разделились на две группы. Первая рванулась к вокзальному павильону, к штабелям шпал. Их отход прикрывал расчет ручного пулемета и мы с Петром Марковичем. Отделение побежало. Я видел, как они приближаются к штабелям шпал. И через минуту ударила немецкая артиллерия. Рвались снаряды небольшого калибра. Рвались густо – по шоссе и вдоль рельсов по железнодорожному полотну.

Я удивился, как быстро реагирует на изменения в ходе боя их артиллерия. Или орудия были выведены на прямую наводку, или снова действовал корректировщик, до которого мы так и не добрались.

Иван Захарович расстреливал последние патроны. Он вел огонь из-за угла гостиницы короткими прицельными очередями. И вот пулемет умолк. Все, патроны кончились. Пулеметчику и связному я приказал бежать к штабелям шпал, где укрылась основная группа третьего отделения. Там, за штабелями, виднелись заросли камыша и свинцовая водная гладь озера Веленце. Солдаты загремели сапогами по щебню и битому кирпичу. Слушая, как удаляются их шаги, и понимая, что остался один, дал последнюю короткую очередь и что было сил рванулся к шоссейной дороге. Я бежал по прямой, потому что маневрировать не было ни сил, ни времени. Но побежал я все-таки не следом за своими товарищами, а немного в сторону, чтобы не попасть под прицел. Бежал и каждый миг ждал выстрелов вдогонку из-за другого угла гостиницы, потому что, по моим предположениям, немцы должны были уже подобраться к нам вплотную. По углу я дал короткую очередь, прежде чем вскочить на ноги и бежать. Выстрелов оттуда не последовало. Видимо, наши решительные действия произвели на немцев впечатление, и они не особо совались вперед, действовали под прикрытием танков. А танки тоже двигались осторожно, побаивались нашей противотанковой артиллерии. Они ж не знали характера нашего комбата, что он своих людей послал вперед без какого бы то ни было прикрытия.

Выстрелов не последовало. Но зато снаряды среднего калибра рвались на дороге один за другим. Я упал в кювет. Теперь перескочить дорогу. Собрался с силами, выждал очередного взрыва. Вот пролетели осколки, и я вскочил и побежал через дорогу. Упал в другой кювет. Но это еще не все. Теперь надо было перебежать железнодорожное полотно. А снаряды продолжают рваться и справа, и слева, и сзади, и спереди. Немцы конечно же видели нас и стреляли прицельно.

Я лежал и ждал, когда же обстрел хоть немного утихнет. Паузы между разрывами были слишком малы, чтобы успеть перебежать железнодорожное полотно. Хотя бы на несколько секунд они стали больше. Их мне вполне хватит, чтобы сделать последний рывок. С силами я уже подсобрался. Отдышался в кювете. Осмотрелся. Даже перезарядил диск автомата. Опасался вот чего: не прижимают ли они меня, последнего из группы, чтобы окружить и захватить живым? Поэтому поменял диск и приготовил гранату. Граната было последней. Диск тоже последний. И вот грохнуло совсем близко, осколки разлетелись по сторонам, и все затихло. Я вскочил и мигом перемахнул железнодорожную насыпь. Искореженные рельсы и шпалы промелькнули перед моими глазами. Вот и все.

Забежал за штабель шпал. Шпалы были новые. Только недавно пропитанные креозотом. Издавали сильный запах. Штабеля тянулись вдоль железной дороги к вокзальному павильону и дальше к озеру. Неподалеку, почти напротив, виднелась наша балка и окопы на той стороне. Мои автоматчики, дождавшись меня, расположились за штабелями. Приготовили автоматы и последние гранаты. Мы затаились. Кругом тихо. Если не брать во внимание то, что творится за дорогой. Но нас пока никто не преследует. Теперь надо уходить и отсюда. Я лихорадочно соображал, как это лучше сделать.

Артобстрел после короткой паузы немцы продолжили. Петр Маркович их непродолжительную паузу прокомментировал так:

– Кофею попили…

У моих солдат еще оставались силы шутить, а это означало, что душевная твердость еще не нарушена ни страхом, ни паникой. Команды слушали и понимали хорошо. В бою иногда наступает такой момент, когда солдат перестает понимать команды. Он их просто не слышит. Не понимает их смысла. Тогда – беда.

На дороге ни танков, ни автоматчиков не видать. Характер артобстрела изменился. Теперь снаряды ложились сериями, но уже реже. Восемь секунд – и несколько взрывов, восемь секунд – снова.

Позвал двоих автоматчиков и приказал им:

– Сразу, как только разлетятся осколки, бегом к горловине балки. Там залечь и прикрывать очередную пару. Потом – на ту сторону ручья. И снова заляжете в прикрытие. И так до траншеи. Понятно? Вопросы есть?

Вопросов не было. И они сделали все как надо. Балка их укрыла. Но их перебежка не осталась без внимания немецкого корректировщика. Следующая серия взрывов взметнула землю напротив горловины балки. Артиллеристы взяли чуть правее, и взрывами раскидало крайние штабеля. Да, сожалел я, стоя за шпалами и нюхая креозот, зря мы не потратили еще несколько минут и не добрались до чердака. Теперь бы не стояли здесь, и артиллеристы не гоняли бы нас, как зайцев.

Тем временем приготовились к броску еще двое автоматчиков.

– Если почувствуете, что не успеваете, ложитесь в воронки на обочине или между шпал и не шевелитесь. Он все видит, – предупредил я их.

Очередная серия снарядов легла возле вокзального павильона и в штабелях. Нас не задело. Но нас нащупывали. Сгоняли в одну точку, чтобы потом накрыть. Корректировщик, видимо, все же потерял нас из виду, хотя знал, что остатки взвода все еще прячутся в штабелях и, возможно, возле павильона. Правда, он все поймет в тот момент, когда увидит вторую пару.

Автоматчики рванулись вперед. Когда перебегали дорогу, их обстрелял пулемет. Значит, обстановка изменилась. Теперь они охотились за нами. Установили пулемет, чтобы отсечь от балки. Но это означало, что артиллерийская стрельба будет прекращена.

В штабелях нас оставалось четверо.

Так и есть, отрезают. Перед балкой появились немецкие автоматчики. Но тут же из-за деревьев и из окопов их обстреляли и отогнали на безопасное расстояние.

Снаряды все продолжали рваться. Не прекращают обстрел. Мы выждали, когда ляжет очередная серия, и побежали. Сразу вчетвером. Оставлять никого было нельзя. Если кого-то ранят, то последний, в одиночку, может его не вытащить. Бежали быстро, перепрыгивали, как зайцы, через разбросанные взрывом шпалы. Вот добежали до горловины балки. Залегли. Из наших окопов шла интенсивная стрельба в сторону немцев.

Рота не смогла закрепиться в Киш-Веленце. Та же участь постигла и третью роту, наступавшую на фланге.

Мы подсчитывали свои потери, конечно же обсуждали причины неудачи. Ругали комбата. Почему нас не поддержала ни артиллерия, ни даже минометы? Ходили слухи, что не было боеприпасов. Но зачем тогда вообще было лезть в атаку? Зачем нужна была такая авантюра? Кому? Ради чего?

Бой развивался и проваливался так. Немцы, видя, что мы идем без усиления, что ПТО остались позади, на своих позициях, сразу же контратаковали при поддержке танков. Начали обходить третью роту с фланга, который не был прикрыт. Один из взводов третьей роты дрогнул и начал отходить. Танки уже заходили взводу в тыл. Командир роты старший лейтенант Моисеев побежал навстречу отступающим, чтобы остановить их, потому что создалась опасность, что сомнут всю роту. И его наповал срубило осколком разорвавшейся неподалеку мины. Осколок угодил в золотой луч ордена Отечественной войны I степени. Начштаба батальона потом, после похорон, показывал нам, офицерам батальона, этот поврежденный осколком боевой орден. В том же бою тяжело ранило командира взвода лейтенанта Балобуркина. Передвигаться он не мог. А вынести из-под огня его не успели. Взвод был практически рассеян и бежал. Немцы подъехали на танке, схватили взводного, бросили на моторную часть и увезли.

Атака, «организованная» капитаном Утешевым, дорого обошлась нам. Но ему, похоже, все сошло с рук. Потому что буквально через несколько дней он сунет нашу первую роту под немецкие танки, когда ночью батальон пойдет в прорыв под Пакоздом. Наступали, как всегда, без разведки, наобум. Ни сведений о месте нахождения противника и его огневых средствах, ни о минных полях и других препятствиях, ни информации о состоянии дорог, мостов и переправ. Шли, как в кромешной темноте. В результате таких маршей и атак роты несли тяжелые и неоправданные потери. Капитан Утешев по национальности был казах или узбек. Имел два ордена Красного Знамени. Высокие награды. Наш погибший комбат майор Лудильщиков воевал с первых дней войны, имел одну награду – орден Красной Звезды. Но это был настоящий офицер. Часто бывал среди солдат. И в бою, и на привале. И в окопы не гнушался заглянуть, и в солдатские котелки. Он всегда был с нами. А разведка в батальоне была поставлена так, что нашими разведданными часто пользовался штаб полка и даже дивизии.

Когда майор Лудильщиков погиб, прибыл этот капитан. Офицеры мало общались с ним. А после первых боев и вовсе стали сторониться, избегать общения с ним. Подшучивали: мол, с прибытием южанина тепла в батальоне не прибавилось… На должности командира батальона капитан Утешев пробыл до конца февраля 1945 года. Вроде бы получил еще один орден. О причине его убытия из полка никто из офицеров ничего толком не знал. Никто и не заметил его исчезновения из полка. Как будто его у нас никогда и не было.

Лично мои отношения с капитаном Утешевым не сложились с самого начала. Да их, честно говоря, и не было, отношений. На взводных комбат посматривал свысока. Всегда ему казалось, что мы что-то утаиваем от него, покрываем проделки своих солдат, что критически относимся к его приказам и распоряжениям. В общем-то так оно и было. В нас, взводных лейтенантах, офицеров он не видел. Но и к солдатам и сержантам относился не лучше. Во время неоправданных, плохо подготовленных атак батальон нес большие потери.

А пока мы стояли перед Киш-Веленце. И комбатом у нас был капитан Утешев.

Каждое наше утро начиналось с артобстрела из-за озера. Немцы снарядов не жалели. Иногда создавалось такое впечатление, что они готовились к очередному отходу на запасные тыловые позиции и, чтобы не вывозить штабеля со снарядами, решили израсходовать их по назначению. Потому что на новые позиции снаряды уже завезены в достаточном количестве. Снаряды рвались по всей площади до самых животноводческих помещений. Такие утренние обстрелы длились всегда около часа. Артобстрел – это жуткое дело. Пережить его всегда было тяжело. Нервы напрягались до крайности. Привычка привычкой, но вот летит очередной снаряд, и ты лежишь на дне окопа, скорчившись, поджав колени к животу, и думаешь: ну, вот моя смерть летит… Во время этих обстрелов двое автоматчиков получили ранения. Мы их отправили в Гардонь. Там располагался батальонный медпункт.

Немецкие артиллеристы не давали нам покоя и ночами. С перерывами в 10–15 минут выпускали очередную серию по два–четыре снаряда. Правда, некоторые из них пролетали в глубину нашей обороны, рвались где-то позади. Мы вначале подумали, что пристреливаются к позициям наших ПТО. Но ни одного снаряда в расположении наших артиллеристов не упало. В основном снаряды рвались перед нашими окопами. Это изматывало нервы, мешало сну. Солдат на передовой восстанавливает силы сном и пищей. И то и другое достается ему в ограниченных количествах. В окопе особо не разоспишься. Да и котелок каши, как его на раздаче ни наполняй, все равно больше солдатского котелка не станет.

В ночь с 13 на 14 декабря немцы, видимо, решили разделаться с нашим взводом и освободить дорогу.

Уже стемнело. Мы выставили посты. Взвод залег на отдых. Вдруг из-за озера необычно густо наш участок накрыло снарядами. Земля затряслась. Окопы стали осыпаться. Стрелял тяжелый калибр. Стало понятно, что этот внеочередной налет не к добру. Я передал по цепи:

– Приготовить оружие!

Смотрю, за брустверами замаячили тени в касках. Солдаты всматривались в темень балки, прислушивались. Никто уже не спал. Вскоре над немецкими окопами взлетели две ракеты – красная и зеленая. Очевидно, одна для артиллеристов – прекратить огонь. А вторая для пехоты – сигнал к началу атаки.

В ушах стоял шум, звон. На шинелях и плащ-палатках лежали комья земли. От них противно несло тротиловой вонью.

Заработали немецкие пулеметы. Я заметил их вспышки – по флангам. Не прошло и минуты, как на той стороне балки показалась пехота. Вот они подбежали к ручью и начали набрасывать щиты, сбитые из досок. Гатили топкие места. Приготовились основательно. Они растянулись по всей длине ручья. Видимо, за первой цепью должна была пойти вторая, и она сейчас ждала своей минуты вверху, в окопах. Самое время открыть огонь по первой.

– Взвод! Огонь! – закричал я.

И сразу же – лавина огня! Заработал и «Максим» сержанта Кизелько.

Мы остановили их перед самым ручьем, где они начали накапливаться. Те, кто успел дойти по брошенным щитам до середины ручья, ринулись назад. Многие падали в воду и топь. Послышались вопли раненых и умирающих. Они ушли, побросав даже раненых.

Бой длился всего несколько минут. Пять или шесть. А может, даже меньше. Я не засек время. Не до того было. Посмотрел на часы, только когда на той стороне никого, кроме убитых и раненых, не осталось. Диск автомата был пуст.

– Как мы им! А, лейтенант? – цокал языком Петр Маркович. – Ишь полезли… со своим стройматериалом…

Ночью их санитары подошли к краю балки и закричали нам:

– Иван! Не стреляй!

Они хотели забрать раненых и трупы убитых. Но автоматчики отогнали их несколькими очередями. Я видел, как санитары бегом вернулись к своим окопам. Больше они не появлялись.

Утром мы насчитали двадцать два трупа. Это им за погибших и искалеченных ребят из третьей роты! За старшего лейтенанта Моисеева! За лейтенанта Балобуркина! День они пролежали возле ручья. Кое-кто из моих автоматчиков порывался сползать вниз за трофеями. Но я не разрешил.

Наступила следующая ночь. Снова на бруствере замаячили тени. В руках сложенные носилки.

– Иван! Не стреляй!

Разговаривать мы с ними не стали. Но я передал по цепи, чтобы огня по похоронной команде не открывали. Стрелять только в том случае, если кто-то перейдет ручей или с той стороны прилетит хотя бы один снаряд. Мы хорошо слышали, как они возились возле ручья. Никто из моих автоматчиков не выстрелил. Молчали и батареи за озером. Нас устраивало это перемирие. Я приказал выставить наблюдателей и ложиться на отдых. Это была первая ночь, когда солдаты смогли выспаться.

Утром 15 декабря в немецких окопах за балкой появились венгры. Мы сразу заметили смену. Как только рассвело, над брустверами замелькали темно-бежевые шинели. Немцы же своих пехотинцев отвели метров на сто в глубь обороны, во вторую линию.

Венгры вели себя беспечно. Ходили, гремели чем-то, громко разговаривали. Стрельбы с их стороны вначале не было. Но вскоре в их окопах появились немецкие унтер-офицеры, и сразу же открыли огонь немецкие пулеметы, стоявшие на флангах. Пулеметные расчеты в венгерских порядках были немецкие. Вслед за винтовками, вяло поддерживая их огонь, редко хлопали винтовки венгров. Но вскоре немецкие унтеры уходили во вторую линию, и за балкой все затихало. Союзники были уже не те. Венгры тут же начинали заниматься кулинарией. Жарили картошку, сало, мясо. Ветер доносил до нас запахи их кухни. Из окопов поднимались дымки. Признаться, этот запах хоть и был запахом чужого обеда, но он все-таки раздражал меньше, чем запах трупов с нейтральной полосы.

Когда венгры появлялись на открытых местах или на склоне возле ручья, мои автоматчики открывали огонь. Пусть знают свое место.

Ночью над венгерскими и немецкими окопами взлетали и зависали осветительные ракеты. У них были такие «фонари» – на парашютиках. Довольно долго висели в воздухе и освещали все вокруг, как лампы дневного освещения. Мы потом, когда шли вперед, подбирали эти парашютики и использовали в качестве носовых платков. Пулеметчики изредка постреливали трассирующими пулями. Трассы вспыхивали над их окопами, проносились над балкой и нашими брустверами. А утром – снова артналет из-за озера. Особого вреда нам эти обстрелы не принесли. Но солдаты ворчали: ни одного снаряда из нашего тыла не пролетело в сторону немецких батарей, чтобы заткнуть им глотку. Хоть бы немного поддержали нас, матушку-пехоту, наши славные артиллеристы. В газетах, дивизионной и армейской, их хвалили на каждой странице, а за что, мы в те дни, сидя перед Киш-Веленце, понять не могли.

А тут еще другая напасть. Немцы приблизительно определили местонахождение расчета пулемета сержанта Кизелько и начали пристреливать свои минометы. Не могли они простить свою неудачу позапрошлой ночью и, видимо, решили выместить ее на наших пулеметчиках. «Максим» Кизелько хорошо поработал по ручью, по их переправе. По ранам на телах убитых они конечно же определили, чьи пули их свалили. То ли они засекли местонахождение пулеметчиков из окопов в стереотрубу, то ли не дремал на гостинице корректировщик, но мины начали ложиться по площади в непосредственной близости от окопа «Максима». Ночью, чтобы не искушать судьбу, расчет Кизелько с правого фланга переместился на левый и до рассвета успел окопаться и замаскировать свой новый окоп.

16 декабря, еще до рассвета, нас предупредили: в тылу взвода развертывается вторая стрелковая рота и второй стрелковый батальон капитана Борисенко. Значит, начинается. Пойдем вперед. В наступлении взводу приказано примкнуть к роте старшего лейтенанта Сурина. Она-то и готовилась к наступлению за нашими спинами. Вскоре пришло известие, что вторая рота вот-вот подойдет к нам, в наши окопы. Перед наступлением всегда боевые порядки уплотнялись.

Я тут же выслал вперед по нескольку человек от каждого отделения, чтобы поправили свои жерди и немецкие щиты, навели переправы.

Рота старшего лейтенанта Сурина подошла тихо, без лишнего шума заняла окопы. Старший лейтенант Сурин разыскал мой окоп. Поздоровался за руку и спросил:

– Ну, как тут, Ткаченко?

– Тихо, – говорю. – Жалко такую тишину тревожить.

– А мы и не будем ее тревожить, – засмеялся командир второй роты, посмотрел на часы и сказал: – Ну, пора.

Мы вылезли из окопов, спустились вниз, перебрались через балку. Вышли к двухэтажному зданию гостиницы. Один взвод перерезал шоссейную дорогу. Два других с ходу атаковали спящих в окопах венгров и немцев. Некоторые из них выскакивали из своих укрытий и тут же попадали под сплошную лавину огня. Мы атаковали их во фланг, откуда они нас не ждали. Полковая разведка, ушедшая получасом раньше нас, смогла бесшумно вырезать посты и боевое охранение возле гостиницы и у шоссейной дороги. И то, что устроили их боевым охранениям разведчики, и то, как продвигались вдоль траншей мы, было настоящим побоищем. Уцелеть в том кромешном аду смогли только немногие. Они спрятались за немецкими танками, по-прежнему стоявшими на перекрестье дорог.

В ту ночь в плен мы никого не брали. Ни венгров, ни немцев. Так было приказано.

Вперед мы продвигались быстро. Дошли до центра Киш-Веленце. И в это время на перекрестке взревели танковые моторы. Но следом за нами в село на большой скорости буквально влетел и развернулся, тут же занимая позиции, противотанковый дивизион. Тягачи отцепили передки и ушли обратно в Гардонь.

Немецкие танки атаковали нас. Хлопки их пушек вспыхивали очень часто. Пулеметы работали без пауз. Они двигались на нас. Мы залегли. Но тут же открыли огонь наши противотанковые орудия. Три танка, почти одновременно, вспыхнули на улицах и на дороге. Видно было, как из горящих машин выскакивают танкисты. Их тут же срезали с брони мои автоматчики.

Немецкие батареи из-за озера открыли беглый огонь. Но точно стрелять в такой неразберихе они не могли. Большинство их снарядов рвалось в немецких боевых порядках. Танки контратаковали с пехотой и к тому времени выдвинулись несколько вперед. Вот по ним и ударила их артиллерия. Танки стали пятиться к перекрестью дорог. Мы нажимали. Нельзя было отрываться от их пехоты, чтобы артиллерия не нащупала нас своим огнем и не отрезала от отступающих. Вскоре пальба из-за озера вслепую прекратились.

Танки пятились, прятались за постройки, прячась от огня наших ПТО. Отходили они грамотно, ничего не скажешь. Тут они уже пришли в себя. Поняли, что и у нас огневые средства ограничены. Мы продолжали давить. Но наше продвижение замедлилось.

Во второй половине дня немецкие танки и пехота покинули Киш-Веленце.

Мой автоматный взвод в составе второй стрелковой роты занял оборону перед шоссейной дорогой за селом. Мы находились на правом фланге роты.

Артиллеристы тем временем одну батарею противотанковых орудий выдвинули вперед, непосредственно к шоссейной дороге. Расчеты вкапывались в землю сразу за боевыми порядками второй роты.

Мы, видя, что дело затевается нешуточное, с участием немецких танков, окопы отрывали в полный профиль. Да, порыли мы там землицы…

Ночью подвезли боеприпасы и горячую пищу. В моем взводе было трое раненых. Двое ходячих, а одного зацепило крепко, в ногу. Идти он не мог. Ночью мы всех своих раненых отправили в тыл.

Резко похолодало. Пошел снег.

Командир второго батальона капитан Борисенко пригласил к себе в штаб офицеров всех подразделений, которые оказались в полосе действий его батальона. Предупредил:

– По данным разведки, немцы готовят контратаку. В бой бросят все, что имеют. В том числе танки.

Он приказал проверить наличие противотанковых гранат во всех ротах и взводах.

Всю ночь немцы вели артиллерийский и минометный огонь по нашим окопам. Артиллерия из-за озера стреляла наугад. Снаряды падали в основном там, где стояли орудия противотанкового дивизиона и стреляли по танкам. Значит, действительно готовились к контратаке с участием танков, старались выбить наши орудия.

Но артиллеристы быстро сменили позиции и закопали их в другом месте. Пехота им охотно помогала. Один бронебойный снаряд все же лучше двух противотанковых гранат…

И вот наступило утро 17 декабря. Только рассвело, началась яростная атака немцев. Атаке предшествовала двадцатиминутная артподготовка. Их артиллерия стреляла из-за озера. Как всегда.

В атаку пошло семь танков. За танками – пехота. Немцы и венгры.

Мы ждали этой атаки. Готовились к ней всю ночь. Ничего необычного в ней не было. Против нас вышло около двух рот немцев и рота венгров. На дистанции, пока наступающие были достаточно далеко, нашей задачей были пехотинцы. Мы встретили их шквальным огнем, какой только могли создать перед собой, имея достаточное количество боеприпасов.

Головной немецкий танк, выскочивший на шоссе, вспыхнул как факел. Это был результат первого же залпа артиллеристов. Немцы не знали, где расположены наши батареи ПТО, шли вслепую. Артиллеристы хорошо замаскировались. И теперь, уничтожив головную машину, поджидали на насыпи следующую. Но танки тут же попятились. Пехота тоже залегла и вскоре начала откатываться к своим окопам на перекрестье дорог. Убитых и раненых они побросали. Ночью, как и в предыдущий раз, за ними пришли санитары или похоронщики.

– Иван! – кричали они. – Не стреляй!

Мы так устали, что, не сговариваясь, позволили немцам беспрепятственно собирать своих убитых. Живых там уже не осталось никого. Мы это точно знали. Дело в том, что схватка с танками на насыпи и пехотинцами произошла до полудня, а весь остаток дня мы провели в перестрелке. Перестрелка порой доходила до наивысшего напряжения. И с той и с другой стороны. Патронов и мин не жалели. Их танки и наши ПТО тоже принимали участие в этой дуэли на дистанции. И во время этой перестрелки мы, да их пули и мины тоже поучаствовали в этом, добили всех раненых немцев и венгров, которые в полдень еще копошились на нейтралке.

Немцы и венгры, видимо, поняли всю бесплодность их усилий, которые только увеличивают потери с их стороны. Танки начали маневрировать. Прячась за постройки и складки рельефа, они начали отползать назад. Один за другим они покидали свои огневые и уже без выстрелов уходили за перекрестье дорог, в лощину. К вечеру бой утих.

Мы лежали в своих окопах усталые, измотанные, оборванные и голодные. Молча дожевывали сухари и припрятанные для такого случая куски хлеба. Кто курил, а кто чистил оружие, загоняли в полупустые диски последние горсти патронов, извлеченные из опустевших сидоров. Когда долго живешь на передовой, когда долго в боях, начинаешь безошибочно чувствовать не только характер боя, но и состояние после боя. И не только свою сторону, но и противника. По звукам, которые доносились с той стороны, по маневрам их танков и той тишине, которая сразу установилась в окопах, стало понятно, что немцы и венгры понесли большие потери и что вряд ли в ближайшие часы соберут силы для новой атаки. Для перегруппировки и подвода резервов, без которых им с нами не справиться, в бой они не пойдут. А для всего этого нужно время.

До ночи мы лежали в напряжении. Но когда их похоронщики вышли собирать трупы, стало окончательно понятно, что они до утра не пойдут.

Но до утра нам в окопах лежать не пришлось. В ночь с 17 на 18 декабря нас сменили.

Я воевал с ноября 1943 года. Мог сравнивать. Так вот возможности 1943 года по сравнению с теми возможностями, которые мы имели в конце 1944-го, намного выше. Наше командование уже располагало значительными резервами и средствами усиления. Маневр проводился быстро, скрытно. И противник практически постоянно имел перед собою свежие силы и не мог им противопоставить ничего подобного. У них были танки. Но у нас были прекрасные ПТО с опытными расчетами. Среди артиллеристов были такие снайперы, которым в бою только дай цель на несколько минут.

Смена происходила так. Вначале прибыли офицеры новой воинской части. Потом роты. Набились в окопы так, что не продохнуть. В каждой ячейке по нескольку человек. А высунуться нельзя. Немцы и венгры производили свою перегруппировку и, чтобы прикрыться, усилили из-за озера артиллерийский огонь.

Вообще немецкая так называемая пехотная артиллерия (Infanterengeschutzen), или артиллерия поддержки, была еще одним «чудо-оружием» немцев. Это были артиллерийские подразделения, вооруженные различными системами, которые постоянно пребывали рядом с пехотой, непосредственно на передовой, и, естественно, реагировали на каждое изменение обстановки. И подчинены они были офицерам полка и батальонов, а иногда и рот. Немецкий пехотный полк, кроме каких-то особых полков, был, как и у нас, трехбатальонного состава. В каждом батальоне три роты и так далее. В каждом батальоне, в свою очередь, в штате была пулеметная рота – четвертая. Итак: в полку двенадцать рот. Но были и еще две роты. Минометная и противотанковая.

Минометная состояла из четырех взводов. Кроме 50-мм и 80-мм минометов, взводы имели на вооружении две легкие 75-мм гаубицы (дальность стрельбы 5600 метров). Две тяжелые 150-мм гаубицы (дальность стрельбы 5100 метров). Три 105-мм миномета.

Противотанковая рота тоже состояла из четырех взводов. Каждый взвод имел три 37-мм или 50-мм противотанковых орудия, легкий пулемет и части поддержки.

Вот они нас там, в Киш-Веленце, и засыпали осколками. Из взводов люди выбывали в основном из-за осколочных ранений.

Пока мы сменялись, похоронная команда убирала тела погибших наших солдат, сержантов и офицеров. Отдельно складывали немцев и венгров. Складывали в штабеля. Трупы их собирали не везде, а только там, где лежали наши. Когда мы возвращались в тыл, около шоссейной дороги я увидел три штабеля трупов. Совсем недавно я с частью своего взвода именно в этом месте прятался от артиллерийского огня. Теперь здесь было тихо. Я повернул к штабелям, обошел их. Лица, головы залиты кровью. Руки и ноги перебиты и лежали как бы отдельно от туловищ. В первом штабеле лежали русские солдаты. Наши, славяне. Во втором – немецкие. Ко второму штабелю сбоку было приложено еще два трупа. Видимо, наверх поднимать их было уже высоковато, тяжело. В третьем штабеле лежали венгерские солдаты. Трупы складывались так: по четыре в каждый ряд. В каждом штабеле лежало приблизительно по двадцать тел. Все убитые были сложены лицом вверх. Среди этих трех штабелей особо выделялся последний, где лежали венгры. На всех них были надеты темно-бежевые шинели. Наши и немцы были одеты в разное. Кто в чем. А вот венгры все в шинелях.

Я смотрел на убитых, на своих товарищей, павших в бою, на немцев, венгров. Они мало чем отличались. Только формой. Остальное было одинаковым. Лица, перебитые руки и ноги, кровь…

По шоссе проходили тягачи. Сменялись на передовой и артиллеристы. Орудия нашего полка отводились в Гардонь.

Смена проходила под рассеянным огнем немецких батарей из-за озера. Мы шли и рассуждали о том, что хорошо бы их там, за озером Веленце, сейчас было бы накрыть эскадрильей «горбатых». Но наших штурмовиков Ил-2 мы в эти дни не видели. Видимо, они были заняты ближе к Будапешту.

В Гардони, в штабе батальона, нас встретил новый ротный старший лейтенант Кокарев. Встречал нас и старшина Серебряков. Он отвел нашему взводу дом, позаботился о том, чтобы мы были обеспечены всем необходимым, что нужно солдату, выжившему в нелегком бою, который длился несколько суток подряд, днем и ночью. Я наблюдал за хлопотами старшины и потом спросил его: долго ли нам тут наслаждаться прелестями тыловой жизни?

– Да нет, – сказал старшина тихо, явно заботясь о том, чтобы наш разговор не слышали солдаты. – Роту вывели на двухдневный отдых.

– Что, через два дня снова вперед?

– Да, – сказал он. – Так что отдыхайте, набирайтесь сил.

От старшины Серебрякова я узнал, что в окрестностях Гардони накоплено много артиллерии и танков.

– Говорят, на подходе гвардейские минометы. Несколько колонн.

А мы атаковали без танков. Да и артиллерия не очень-то помогала. Правда, танки она отбила сразу, как только они появились. Но артиллерийские позиции за озером так и остались неподавленными. А от их огня мы понесли основные потери. Вечером мы, командиры взводов, собрались, чтобы обсудить свои проблемы. Мы пришли к выводу, что наша атака на Киш-Веленце особого смысла не имела.

Озеро Веленце – родниковое озеро. Расположено во впадине. В него впадает несколько речек. Длина озера 10–12 километров, ширина вдвое меньше.

От дома, в котором расположился мой автоматный взвод, прямо в озеро были положены тесовые сходни. Вода чистая. По берегам заросли камыша. Умывались, зайдя на сходни прямо в воду, по пояс обнаженными. Уже попархивал снег, и снежинки таяли на наших спинах, как на спинах лошадей. После умывания до завтрака всегда оставалось несколько минут. Солдаты брились, подшивали чистые подворотнички. Бродили по берегу, смотрели за озеро. Там был противник.

Завтрак приносили всегда в термосах. В этот раз доставили даже горячий чай. Мы сразу почувствовали, что мы в тылу. Вкус чая мы успели забыть. Двадцать дней, пока наступали, пили воду. Набирали ее где придется. А тут – чай. Настоящий, крепкий, грузинский. С сахаром.

После завтрака сдвинутые столы накрыли чистой плащ-палаткой. Разрядили оружие. Осмотрели автоматные и пулеметные диски на предмет, нет ли где повреждений и хорошо ли работают пружины. Приступили к чистке и смазке основных частей автоматов и пулеметов. В ручных пулеметах чистили газовые камеры и поршни на штоке затворной рамы. Там обычно появлялся нагар. Пулеметы и автоматы в эти дни поработали много.

Помкомвзвода старший сержант Менжинский с двумя солдатами сходил на пункт ротного боепитания и принес боеприпасы: патроны, гранаты, несколько новых запасных дисков для ППШ и «дегтярева».

Противотанковые гранаты мы очень берегли. Носили их в вещевых мешках тщательно завернутыми в запасные портянки. Взрыватели и ручки укладывали отдельно, соблюдая все меры предосторожности.

Я с собою всегда носил одну противотанковую гранату. Лежала она в вещмешке. А две противопехотные, оборонительные Ф-1, лежали в гранатной сумке. Они не раз спасали мне жизнь. Непосредственно перед боем еще несколько гранат раскладывал в нише окопа.

После боя в Гардони и Киш-Веленце солдаты стали ценить противотанковую гранату РПГ-43, бережней относиться к ней. Те, кто раньше боялся ее метать, старались теперь освоить ее. Я, как командир взвода, всячески им в этом помогал.

Закончили чистку оружия, построились. Старшина осмотрел моих автоматчиков. В строю стояло двадцать три человека. Пятеро в эти дни выбыли в санчасть по причине ранения. Убитых во взводе, слава богу, не было.

Старшина Серебряков внимательно осматривал автоматчиков и сокрушенно качал головой. Называл некоторых по имени и говорил:

– Я ж тебе недавно сапоги менял! А у тебя опять подметка отвалилась!

– Ему осколок в каблук попал, товарищ старшина, – вступались за своего товарища автоматчики.

– Осколок? – Старшина нагибался к изувеченному сапогу и качал головой. – Хорошо. Заменим и тебе.

Некоторым старшина действительно заменял сапоги. Многие получили новые гимнастерки. Другие получили новые шинели. Рваные сапоги солдаты обязаны были почистить, помыть, просушить и сдать старшине. Только тогда он производил замену.

Все уже понимали, что обмундировывают нас не для парада.

За день до наступления взвод привел себя в порядок. Автоматчики отдохнули. Заполнили кисеты табаком. Написали домой письма. Мне писать было некому.

Наступило 20 декабря. Шел снег, и слегка морозило. Вода у берегов замерзла. Озеро выглядело стальным.

После завтрака стали спешно укладывать вещевые мешки. Старшина принес и выдал каждому двупалые рукавицы. Я сходил к командиру роты. Тот ничего определенного не сказал. Я вернулся и приказал взводу отдыхать. Многие сразу же улеглись спать.

Меня возмущало, что за эти два дня во взводе ни разу не появился ни командир батальона, ни кто-нибудь из офицеров штаба. Даже замполит батальона не зашел. Первый автоматный взвод то в составе своей роты, то вместе с соседней, второй, больше десяти дней и ночей вел тяжелые, непрерывные, изнурительные бои с противником, находился на самом опасном участке нашей обороны, а потом успешно атаковал вместе со вторым батальоном. Многие солдаты при этом отличились, особенно пулеметчики. И к нам не зашел никто из офицеров батальона, чтобы хотя бы выразить благодарность за умелые действия.

Равнодушие к людям бывает пострашнее предательства. Капитан Утешев буквально демонстрировал свое равнодушие к солдатам своего батальона, к офицерам уровня командиров взводов. Он посылал нас вперед без предварительной разведки. И это приводило к неоправданным потерям. Теряли, как всегда, самых лучших. И все ему сходило с рук. Но, самое страшное, его манеру начали перенимать некоторые другие офицеры из его непосредственного окружения.

Подошло время обеда. Мы снова сдвинули столы, расставили стулья. Для многих из нас этот совместный обед стал последним. Мы сели и принялись за кашу с мясом.

После обеда ко мне подошел рядовой Николай Хохотова. Украинец. Из старых солдат, старожилов взвода. Он и возрастом был немолод – лет тридцати пяти. Я знал, что дома у него осталась семья: жена и двое детей. Очень аккуратный и исполнительный солдат. Воевал храбро, умело. Порой в бою проявлял исключительную отвагу и бесстрашие. Такие всегда были опорой взвода, его ядром. На таких равнялись молодые и пополнение. Смотрю, он вроде как не в себе. Я его спросил:

– Ты что такой, письмо плохое получил?

– Товарищ лейтенант, сон мне плохой был. Будто падал я с крутого обрыва, и страх во мне такой, что невозможно вынести. Проснулся весь в холодном поту. До сих пор дрожу. Лучше бы спать не ложился… Обрыв такой, что конца-краю ему нет…

Я, как мог, успокоил его. Но вижу: переживает, и мои слова мало его успокоили.

– Чем я могу тебе помочь? – спросил я его.

– Товарищ лейтенант, – говорит он, – если можно, разрешите мне завтра в цепи идти рядом с вами?

– Разрешаю, – согласился я. – Иди рядом.

Такого автоматчика, как Николай Хохотова, иметь в бою рядом с собой для любого командира взвода хорошо.

Во второй половине дня из штаба батальона пришел связной и передал, что меня вызывают в штаб. В штабе я встретил нового командира нашей роты старшего лейтенанта Кокарева. Он был болен.

– Лейтенант, – сказал мне капитан Утешев, – принимай роту.

– Есть принять роту, – ответил я.

Командир батальона при этом даже не поинтересовался, в каком состоянии рота. А ведь наша первая рота не выходила из боев двадцать дней, понесла большие потери, которые не восполнялись. В строю к тому времени оставалось всего шестьдесят пять человек. Когда я покидал штаб, начштаба даже не сказал ничего о предстоящем наступлении. Не выдал даже топографических карт нового района, где предстояло вести боевые действия. Не сообщил никаких данных о противнике. Видимо, и на этот раз в штабе батальона никаких данных о противнике не было.

Вот такие порядки существовали у нас в батальоне при капитане Утешеве.

Возвращаясь в свой взвод, я невесело смотрел по сторонам: выпал снег, а наступать по снегу, да еще днем, значит нести дополнительные потери из-за того, что противник нас будет хорошо видеть на местности.

Телефонной связи у нас в батальоне не было. Телефонные аппараты мы имели даже во взводах. И раньше, при прежнем комбате, связь всегда наводилась даже между взводами. А теперь не было проводов и аппараты бездействовали. Однажды мои автоматчики захватили несколько мотков телефонного провода. После боя я распорядился навести связь с НП командира роты. Но мои связисты вскоре вернулись и сказали, что ротный им приказал сматывать провод и больше с ним не появляться. Поэтому приказ о выводе роты на марш в сторону передовой я получил из штаба батальона через связного. Здесь, на уровне рота–батальон, связи тоже не существовало.

Перед маршем я собрал всех командиров взводов и передал им приказ командира батальона о моем временном исполнении обязанностей командира роты. Своим заместителем я назначил лейтенанта Петра Куличкова. А старшего сержанта Менжинского назначил исполнять обязанности командира автоматного взвода. Изложил суть приказа: маршем выйти к передовой в готовности к наступлению на населенный пункт Пакозд.

Мы должны были обойти озеро Веленце слева и атаковать Пакозд с ходу.

Передо мной на том совещании стояли трое: старший сержант Менжинский, лейтенанты Петр Куличков и Владимир Осетров. Лейтенанта Осетрова в нам в роту прислали после гибели Владимира Ведерникова. Теперь вторым стрелковым взводом командовал Осетров.

Гвардейские минометы дали залп в сторону немецкой обороны. Наш батальон развернулся в боевой порядок, в линию ротных колонн, и, набрав интервалы между взводами, развернулся в цепь.

Наступали мы в таком порядке. На левом фланге нашей роты наступала вторая стрелковая рота старшего лейтенанта Сурина. Локтевую связь с нею обеспечивал третий стрелковый взвод лейтенанта Куличкова. Второй взвод лейтенанта Осетрова шел в центре боевого порядка нашей первой роты. Правым флангом рота придерживалась направления грунтовой дороги и края озера Веленце.

Мы развернулись, когда уже начало темнеть. Снег продолжал сыпать. Мороз прижимал. Ночь опускалась быстро.

Впереди уже гремел бой. Какие батальоны наступали в первом эшелоне, мы не знали. Не знали и того, на каком рубеже, наращивая удар, мы должны были выйти в первый эшелон наступающих.

Населенный пункт Пакозд расположен на северо-западе озера Веленце. У самого озера проходит шоссейная дорога, которая связывает города Секешфехервар и Будапешт. Мы знали, что Секешфехервар – древняя столица Венгрии.

Наша рота правым флангом должна была держаться улучшенной грунтовой дороги, которая вела в Пакозд. Дорога шла берегом.

Я шел в цепи на стыке второго стрелкового и первого автоматного взводов. Рядом шел Николай Хохотова. Я поставил его рядом в цепи, как и обещал перед маршем. Все это время он от меня не отходил. Позади, в 5–6 метрах, передвигались связные от каждого взвода.

Старший сержант Менжинский шел на правом фланге с первым отделением автоматного взвода.

Мы наступали по частично убранным кукурузным полям. Вглядывались в ночь. Что там разглядишь? Кое-где стояли неубранные полосы – черные среди белого поля. Мы их особенно остерегались. Обычно обстрелы начинались именно из таких полос, где можно спрятаться, затаиться.

Стали приближаться к насыпи, где пересекались шоссейная и железная дороги. Впереди ярко полыхали пожары. Что там горело, неизвестно. Связи не было ни с первым эшелоном, ни со штабом батальона. Никто не заботился об этой связи. Никого не выслали вперед. Над головами уже пролетали очереди трассирующих пуль.

Еще днем я зашел на огневые к артиллеристам и там из разговоров со знакомыми офицерами, командирами взводов, понял, что левее нашей 4-й гвардейской стрелковой должна наступать 40-я гвардейская стрелковая дивизия. Артиллеристы – народ осведомленный. И связь у них получше нашей, и перемещаются они на транспорте. У них больше возможности общаться с соседями. Возможно, впереди вел бой один из полков этой дивизии.

Мы продолжали движение, не отклоняясь от заданного направления. Придерживались грунтовой дороги.

Когда наша рота вплотную приблизилась к шоссейной дороге, из копен, темневших слева от дороги, ударили пулеметы. Огонь велся по левому нашему флангу и по центру. Этого удара мы не ожидали, потому что находились в тылу первого эшелона. Откуда здесь немцы? Потом, уже когда бой загрохотал вовсю, стало понятно, что никакие это не копны, а тщательно замаскированные кукурузными стеблями танки. Над «копнами» взвились красные ракеты, и тут же заработали танковые пулеметы. Все произошло в тот момент, когда мои второй стрелковый и первый автоматный взводы вышли в открытое поле.

Как могло случиться, что нас, второй эшелон, фактически вывели под огонь немецких танков?

Третий стрелковый взвод лейтенанта Куличкова немцы не заметили. Третий взвод оказался в глубине поля. А середина ротной цепи оказалась под огнем. В третьем автоматном отделении сразу же были убиты двое автоматчиков. В числе убитых оказался и Николай Хохотова. Трое получили ранения, в том числе и я.

Рота сразу залегла. Чувствуя, что ранен, я передал по цепи:

– Лейтенанта Куличкова – к командиру роты!

Куличков тут же приполз. Я ему сказал, что ранен и что он должен принять на себя командование ротой. Он спросил, куда я ранен. Пуля из танкового пулемета ударила мне в спину.

– Проверь в каждом взводе, кто убит, кто ранен, – сказал я ему. – И веди роту дальше.

– Как тут поведешь? Видишь, что творится? – сказал он.

– Прими правее, к грунтовой дороге. Там есть кюветы. Проползете это пространство перед танками по кюветам. Там уже и до Пакозда недалеко. А танки оставьте капитану Утешеву. И еще: постарайся предупредить старшего лейтенанта Сурина. Чтобы он знал, где стоят танки, и думал сам, как их лучше обойти.

Это был наш последний разговор.

Петя Куличков спросил:

– Ну, как ты?

– Терпимо, – ответил я ему.

Подошли санитары. Когда меня перекладывали на плащ-палатку, я успел увидеть, как к лейтенанту Куличкову подползли связные и он отдал им распоряжение. Нас, троих раненых, перенесли к скирде. Вскоре туда, к скирде, пришел старший сержант Менжинский. Он услышал, что я ранен, и прибежал навестить. Я ему сказал о дорожных кюветах.

– Давай, Менжинский, веди взвод по этим кюветам. Другого пути нет.

Мы с ним еще немного поговорили, и он пополз к своим автоматчикам. Так мы с ним расстались возле той скирды. Как оказалось, навсегда.

Пока нас перевязывали, солдаты принесли туда же, к скирде, убитых. В том числе и Николая Хохотова. Мне его было особенно жалко. Надо было его все же оставить со старшиной Серебряковым. Найти какой-нибудь предлог и оставить в тылу.

Вскоре прибыла санитарная повозка. Нас погрузили на нее и доставили в полковой медпункт.

Туда уже поступали раненые из других батальонов. Мне хотелось узнать, откуда они прибывали и как у них там шли дела. Но спрашивать у стонущих раненых, что да как, я постеснялся. Не до того им.

Нам срезали повязки, обработали раны, наложили новые повязки, сделали противостолбнячные уколы и начали готовить к перевозке в армейский госпиталь.

Ночью пришли грузовики. Нас погрузили в кузова, и после двухчасового пути мы прибыли в полевой госпиталь в город Шабогард.

В госпитале я узнал, что 21 декабря 1944 года населенный пункт Пакозд был очищен от противника атакой стрелковых батальонов 8-го гвардейского стрелкового полка и 11-го гвардейского стрелкового полка. Дорога из Секешфехервара на Будапешт была перехвачена, немцы и венгры лишились важнейшей коммуникации, по которой перебрасывали подкрепления, горючее, боеприпасы, продовольствие в помощь все еще обороняющемуся Будапешту. Узнал я, что немцы несколько раз пытались контратаковать, чтобы отбить Пакозд и оттеснить наши роты от автомагистрали. Но их атаки отбивали. Однако артиллерия и минометы, установленные на окрестных высотах, продолжали вести огонь. Одной из мин, выпущенных из тяжелого миномета, были убиты одиннадцать офицеров и сержантов нашего батальона. Случилось это так. Начальник штаба батальона собрал на батальонном КП командиров рот и взводов, чтобы поставить очередную задачу. Собрались они не в закрытом помещении, а во дворе. Видимо, их обнаружил артиллерийский наблюдатель. Среди убитых оказались мои боевые товарищи: исполняющий обязанности командира первой стрелковой роты лейтенант Куличков, исполняющий обязанности командира первого автоматного взвода старший сержант Менжинский, командир второй стрелковой роты старший лейтенант Сурин. Капитана Утешева во дворе во время постановки задач офицерам батальона не оказалось.

Глава 5

1945

– После ранения под Пакоздом близ венгерского озера Веленце я попал в город Шабогард. Ранило меня в ночь с 20 на 21 декабря 1944 года. А 10 января 1945 года меня уже выписали из полевого госпиталя и направили в свой полк. Запомнилась мне фамилия начальника лечебного отделения полевого госпиталя старшего лейтенанта медицинской службы Просековой. Очень чуткий и внимательный врач. Выдала мне справку о ранении. Я ее до сих пор храню. На ней ее роспись: «Н. Просекова».

В госпитале мне сказали, что вечером или утром должна прибыть машина из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии. Машина привозила раненых. Иногда, когда шли бои, она за день делала несколько рейсов, а потом, когда на передовой устанавливалось затишье, – один раз в два-три дня.

Ждать машину я не стал. Вышел на дорогу. Сориентировался по трофейной топографической карте масштаба 1:200000, которую я захватил в бою в селе Гардонь. Решил идти пешком. Надеялся, конечно, на попутку. Но за время моего похода ни одной машины на дороге не показалось. Я шел и проверял точность венгерской топографической карты на местности: все населенные пункты и дороги оказались тщательно нанесенными на нее.

Во второй половине дня, пройдя 15 километров пути, уже к вечеру я вышел к шоссейной дороге. Вела она в Секешфехервар. Неподалеку увидел новенький истребитель Як-3, уткнувшийся трехлопастным винтом в грунт обочины дороги. Вероятно, самолет пытался сесть на асфальтовое полотно шоссе, но промахнулся и стал «на козла». Признаков гибели летчика я не обнаружил. Моторная часть признаков горения не имела. Пробоин ни на фюзеляже, ни на крыльях тоже не было. Як-3 опирался на три точки: на два колеса и на погнутые лопасти. Кабина пилота была открыта.

От упавшего истребителя я отошел километра три, когда меня догнала колонна «Студебеккеров». Грузовики везли к передовой боеприпасы. Я обрадовался, поднял руку. Офицер, сидевший в кабине головного «Студебеккера», открыл дверцу. Я подбежал к нему и предъявил свои документы. Пока старший автоколонны изучал мои документы, я сказал ему, что в декабре был ранен под Пакоздом и что находился на излечении в городе Шабогарде, а теперь добираюсь в свою 4-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Офицер вернул мне мои документы и сказал, что иду я в правильном направлении, что километра через три-четыре будет поворот на село Пакозд, а они проследуют дальше, на передовой командный пункт управления 46-й армии, который находится в селе Ловашберень. Я посмотрел по трофейной карте: где этот Ловашберень? Оказалось, в 10–12 километрах от Пакозда, западнее. Вот куда наши ушли за то время, пока я валялся в госпитале. Узнал я, что штаб нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии находится в городе Бичке.

– Садитесь во вторую машину. Там свободно, – распорядился офицер.

Доехали до села Ловашберень. Старший автоколонны доложил оперативному дежурному о прибытии. Указал на меня:

– Лейтенанта подобрали дорогой. Добирается из госпиталя в свою дивизию. Документы проверил. В порядке.

Я поблагодарил офицера за его доброе отношение ко мне. И пошел в штаб.

Конечно, если бы меня в пути застала ночь, пришлось бы где-то искать ночлег. Неизвестно, как отнеслись бы к одинокому русскому офицеру венгры. Правда, у меня с собой был мой ТТ с шестнадцатью патронами. В полевом госпитале офицерам разрешалось иметь личное оружие. Не изъяли у меня и мой пистолет.

Я зашел в штаб в тот момент, когда с передовой в оперативное управление пришло сообщение: к селу Ловашберень подходят немецкие танки. Дежурный подполковник, которому я представился, принял это сообщение спокойно. Сказал, чтобы я ждал его возвращения здесь, в его комнате. А сам на автомашине помчался на артиллерийские позиции, находившиеся где-то неподалеку. Кроме меня, в комнате находилось несколько офицеров оперативного управления штаба нашей 46-й армии.

Мы вышли на улицу. Все с тревогой всматривались и вслушивались в ночь. Вскоре за селом в поле загрохотало. Вспыхнули зарницы. А по другой дороге из села спешно выезжала колонна с боеприпасами.

Через несколько часов вернулся дежурный подполковник. Сразу же проверил мои документы. Меня накормили. Ночь я провел в смежной комнате, которая была отведена для отдыха офицеров.

Утром в Ловашберень из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии прибыли машины за боеприпасами. С ними я уехал в дивизию. А потом с офицером связи добрался до штаба своего полка и сдал документы.

Когда я прибыл в свой полк для представления, в штабе на столе у делопроизводителя увидел документы погибших в боях в декабре 1944 года офицеров полка. Среди других лежало окровавленное удостоверение старшего лейтенанта Сурина, командира второй стрелковой роты.

Меня зачислили в резервную группу офицеров при штабе полка. Через двое суток меня направили в первый стрелковый батальон, в первую стрелковую роту к командиру старшему лейтенанту Кокареву. Он к тому времени тоже уже вернулся из госпиталя.

Офицеры резерва исполняли обязанности курьеров связи. За ужином, когда все собирались за стаканом венгерского вина, рассказывали разные истории, в том числе о том, как однажды они хотели женить своего товарища на венгерке по имени Мария. В резерве полка мы пробыли недолго. Бои шли жестокие. То в одном батальоне появлялась освободившаяся вакансия командира роты или взвода, то в другом. А я хотел вернуться в свою роту.

Перед уходом в свой батальон я вышел во двор покурить. Во дворе увидел старика. На протезе, без правой ноги. Поздоровался с ним по-венгерски:

– Сербус.

Он знал хорошо всех резервистов. Увидев во мне свежего человека, подошел и по-русски ответил:

– Здравствуйте.

Я спросил старика: где он потерял ногу? Старик мадьяр ответил, что в Первую мировую войну в составе австро-венгерской армии воевал на Юго-Восточном фронте. Раненного, его подобрали русские санитары, привезли в свой лазарет. Там русские врачи сделали операцию. У него уже началась гангрена. Ампутировали ногу. Дальше – плен. Сибирь. Там, в Сибири, научился говорить по-русски. Потом вернулся в родную Венгрию. Поселился в городе Бичке. Я собирался уже уходить, когда из дома вышла молодая венгерка. Я понял, что это была его дочь Мария. Ее-то и хотели высватать офицеры за своего товарища. Конечно, это была шутка. Тот офицер уже отбыл на вакантную должность в один из батальонов 8-го гвардейского стрелкового полка. Я даже не поинтересовался фамилией того офицера, не стоило.

Венгерка обратилась к отцу на венгерском языке. Он, чтобы не вводить меня в смущение, ответил по-русски. Я понял, что она тоже знала русский язык. Одета она была затрапезно. Передник-фартук в пятнах. На голове черная грязная косынка, давно не стиранная. Лицо слегка испачкано сажей. Но была она стройна, высока, красива. Грязно выглядела она намеренно, чтобы к ней, замухрышке, не приставали со своей любовью русские солдаты и офицеры.

14 или 15 января, точно не помню, прибыл в штаб батальона. Там встретил своего связного Петра Марковича Мельниченко. Он находился там, выполняя какое-то поручение командира роты старшего лейтенанта Кокарева. Он рассказал, что после гибели лейтенанта Куличкова и старшего сержанта Менжинского из санбата вернулся командир нашей роты старший лейтенант Кокарев. Мы поговорили о гибели наших товарищей. Он подтвердил, что Куличков и Менжинский погибли одновременно, сраженные осколками разорвавшейся рядом мины. Рассказал, что первая рота стала малочисленной и двух полнокровных взводов нет. Вторым стрелковым взводом по-прежнему командует лейтенант Осетров. Остальными – сержанты.

Штаб батальона находился за городом Бичке на высоте 213,3. Ниже высоты шла холмистая гряда до самых сел Ман и Джалебек. На высоте стоял дом и капитальные постройки из красного кирпича. Перед грядой холмов вправо уходила большая впадина и тянулась 3–4 километра до села Ман и высоты с крестом. На юго-восточных скатах высоты 213,3, где мы находились, в сторону города Бичке шли сплошные виноградники. Там же были построены винные погреба. Много погребов. Протяженность этих виноградников с винными погребами составляла примерно 4–5 километров, а может, и больше. Вся земля, виноградники, фруктовые деревья, крыши погребов были покрыты снегом. Стояли трескучие морозы 20–25 градусов ниже нуля. Как в России. Где-то там, среди виноградников, проходила линия немецкой обороны.

В штабе я представился новому начальнику штаба. Сказал, что хочу вернуться в свою роту и возглавить свой автоматный взвод. Он выслушал меня, понимающе кивнул, но сразу ничего не ответил. Сказал, что со мной хочет поговорить исполняющий обязанности командира полка майор Зотов. Я зашел к нему. Представился:

– Лейтенант Ткаченко. Прибыл из полевого госпиталя после излечения…

– Понятно ваше желание вернуться к своим, – сказал майор Зотов, – но у нас появилась новая вакансия, очень перспективная. Ранило командира взвода полковой разведки.

Я с минуту подумал – больше мне майор Зотов не дал – и сказал, что хочу вернуться к своим. Вернется из госпиталя лейтенант. Он во взводе свой. А я там буду в любом случае чужой и временный человек. Снова начнется передача должности и новое назначение…

– Ну что ж, – сказал майор Зотов и пожал мне руку. – Удерживать не будем.

На КП первой стрелковой роты я застал всех офицеров, которые к тому времени остались в строю: командира роты старшего лейтенанта Кокарева и лейтенанта Осетрова. Увидев меня, они обрадовались. Сразу стали решать, что делать с ротой. Когда я убыл, мой автоматный взвод фактически расформировали, распределив моих автоматчиков и пулеметчиков частично между двумя стрелковыми взводами, а частично и между стрелковыми ротами, где были большие потери.

– Собирай свой автоматный взвод и принимай участок обороны, – сказал старший лейтенант Кокарев и указал на карте отрезок траншеи.

Потом пошли смотреть окопы. Оборона нашего стрелкового батальона тянулась по западным скатам холмов, обсаженных виноградниками. Везде внизу виднелись винные погреба. Старший лейтенант Кокарев сразу же ввел меня в курс дела: в погребах полно вина, до 24.00 их посещает наш батальон, а после 24.00 – немцы.

– Смотри, – предупредил он меня, – чтобы ночью – никакой стрельбы.

И правда, ночью на нейтральной полосе стояла поразительная тишина. Только иногда вдали поскрипывал снег под ногами солдат, отправившихся за вином. Ни немцы, ни мы, установив это негласное соглашение, не нарушали его ни единым выстрелом.

Так длилось до 13–15 февраля 1945 года.

Я собрал свой взвод. Но перед этим пришлось вновь побывать в штабе полка у майора Зотова.

– Я же предлагал вам хорошую должность, а вы отказались.

– Отказался. Хочу воевать со своими боевыми товарищами. – Я стоял на своем.

– Давно с ними на фронте?

– С осени сорок третьего. Вместе были и под Никополем, и на Днестре, товарищ майор, – сказал я.

И майор Зотов разрешил мне собрать свой взвод.

По пути я зашел к полковым разведчикам. Они уже пронюхали, что меня к ним прочат взводным. Некоторых из них я хорошо знал. Расспросил, как ранило их лейтенанта. Пожелал, чтобы он поскорее выздоровел и вернулся к ним назад во взвод. Покурили и разошлись.

Первым, кого я отыскал за пределами своей роты, был пулеметчик Иван Захарович Иванов. Обнялись, поговорили. Мы были рады видеть друг друга. Иван Захарович обрадовался еще сильнее, когда узнал, что я прибыл с приказом вновь восстановить автоматный взвод первой стрелковой роты. Сразу быстренько собрал свои вещички. А что солдату собраться? Как говорят, солдату собраться – только подпоясаться. Подпоясался Иван Захарович, перебросил через плечо свой ручной пулемет, навесил на плечо сумку с дисками и пошел за мной.

Некоторые командиры рот не хотели отпускать моих автоматчиков. Но я настойчиво напирал на приказ исполняющего обязанности командира полка майора Зотова, и в первый день во взвод вернулись семеро автоматчиков и пулеметчик Иван Захарович Иванов.

Мы заняли оборону на правом фланге роты в окопах второго стрелкового взвода. Лейтенант Осетров сдвинулся левее. Ячейки роты сразу заметно уплотнились.

Когда я ходил по передовой, собирая своих автоматчиков, встречался со знакомыми офицерами из других батальонов. Как всегда в таких случаях, останавливались и обменивались новостями. Я всегда интересовался боем за Пакозд. Выяснилась такая картина. В наступление мы шли следующим порядком. Наш батальон наступал во втором эшелоне на правом фланге. Третий батальон – на левом. Нас поддерживала дивизионная и корпусная артиллерия, гвардейские минометы. Когда мы напоролись на немецкие танки, замаскированные в кукурузе, туда спешно перебросили часть ПТО. Они-то и разделались с «коробочками», не дав им выполнить никакого маневра, ни атаковать, ни уйти. Роты в это время отошли к озеру Веленце и укрылись в кюветах. Два батальона 11-го гвардейского стрелкового полка, которые шли в первом эшелоне, обнаружили замаскированные танки и обошли их. О танковой засаде из первого эшелона тут же сообщили во второй. Радиосвязь между штабом полка и наступавшими во втором эшелоне вторым и третьим стрелковыми батальонами была. Но что произошло дальше, никто ничего толком сказать не мог. То ли из штаба полка не передали в наш батальон. То ли передали, но из штаба батальона в роты приказ не пошел. Почему? Это еще один вопрос, на который уже невозможно было ответить.

Немцы все продумали. Перед нами справа было озеро, а слева выступал глубокий рукав канала. Мы, хочешь не хочешь, конечно же пойдем в естественную горловину между этими естественными препятствиями. Горловину они контролировали танками. Перед танками расчистили секторы огня, вырубили кукурузные стебли, открыли перед собой пространство. Когда мы вышли на расчищенный участок, приняв его за убранное крестьянами поле, немцы открыли пулеметный огонь.

Пока мы шли по кукурузе, ни один из немецких танков не произвел ни единого выстрела. Связные еще могли бы догнать нас и предупредить об опасности. Никто к нам не пришел. Командиры рот вели своих людей прямо на немецкие танки.

Эта история была единственной неприятностью, произошедшей в ходе боя за Пакозд.

Вся дивизия рассказывала историю, произошедшую в тот день, когда бой уже утих. Стрельба уже утихала. В очищенный от противника Пакозд входили свежие стрелковые и артиллерийские части. По дороге шли тягачи-«Студебеккеры», тащили на прицепе передки, нагруженные снарядными ящиками, и длинноствольные противотанковые орудия. По обочинам в село входила пехота. Когда последний тягач повернул в переулок, на шоссе со стороны Будапешта появились немецкие танки. Пехота, завидев опасность, мигом очистила грунтовую дорогу и хлынула в камыши озера Веленце. Офицер закричал артиллеристам. Те услышали. Быстро, в одно мгновение, отцепили 57-мм противотанковое орудие, развернули его в боевое положение. Танки тем временем замедлили ход. Орудие оказалось немного сбоку, так что расчету хорошо были видны бока немецких танков. Первым же выстрелом они подожгли головной танк. Огонь вели подкалиберными. На шоссе сразу возникла неразбериха. Немцы, видимо, не знали, что Пакозд уже оставлен их войсками, поэтому двигались без боевого охранения, открыто. После второго выстрела загорелся второй танк. Орудие стреляло из-за домов, и немцы не могли засечь вспышки выстрелов. Третий выстрел – и третий танк горит. Артиллеристы стреляли не спеша. Каждый раз командир расчета вносил поправки. Семь выстрелов – семь горящих танков на шоссе. Вся колонна была расстреляна за несколько минут. Немецкие танкисты выпрыгивали из горящих танков и бросались спасаться в камыши. А там, затаившись, сидела наша пехота. И вот когда танкисты достигли густых зарослей камыша, оттуда им навстречу с саперными лопатами выскочили наши пехотинцы. Ни одного не выпустили живым, всех изрубили лопатами. Семь танков горели. Остальные открыли люки. Танкисты вышли на дорогу и подняли руки. Их окружили пехотинцы. И в это время появился «Виллис» командира корпуса. Из машины вышел генерал-майор Бобрук, командир 31-го гвардейского стрелкового корпуса. Другие говорили, что это был командующий 4-й гвардейской армией генерал-полковник Захватаев. Одним словом, когда генерал влетел на своем «Виллисе» в Пакозд, расчет уже цеплял свое орудие к прицепу тягача. Им нужно было догонять своих. Основная колонна ушла. Они не заметили немецких танков и не услышали крика пехотного офицера. Генерал подошел к артиллеристам. Командир расчета, старший сержант, доложил ему. Генерал расспросил о подбитых танках, выслушал офицера-пехотинца и тут же, на дороге, возле орудия, вручил старшему сержанту орден боевого Красного Знамени, а остальным артиллеристам ордена Красной Звезды и Славы III степени.

О подвиге артиллеристов я слышал несколько раз. Память у солдат на такие случаи крепкая. Обманывать не будут.

Будапешт был уже в двойном кольце. Танковые бригады 18-го танкового корпуса добивали отдельные группы окруженных немцев, перехватывая их на дорогах. Эта колонна уходила из Будапешта. Единственная дорога на отход проходила через село Пакозд. Немцы рассчитывали, что Пакозд еще в их руках. Но наш полк, а также 11-й гвардейский заняли село и, таким образом, замкнули внешнее кольцо окружения на этом участке. За немецкой колонной уже по пятам следовала группа наших танков. Но участь немецких танкистов решили артиллеристы всего лишь одного расчета.

Моему автоматному взводу перед наступлением ночи часто приходилось выдвигаться на южную окраину города и занимать оборону на самой окраине города Бичке. Город был выстроен на холмах и во впадине между этими холмами. Все коммуникации на ночь мы перекрывали. Первый автоматный взвод перекрывал дорогу из города на высоту 213,3. Отдежурив ночь в окопах, утром мы снимались и уходили на высоту 213,3. Там занимали свои окопы. Рядом стояла 152-мм пушка-гаубица. На ночь наши окопы возле гаубицы занимал другой взвод. Утром, еще до нашего прихода, он уходил в свои окопы.

Стояли морозы. Иногда – до 25 градусов ниже нуля. Временами теплело и шел снег. В ротах шутили: на венгерскую землю вместе с нами пришла и русская зима…

Ночью в обороне на таком морозе никто не спал. Но если засыпали, то могли получить обморожение. И поэтому всю ночь приходилось ходить по траншее и беспокоить задремавших.

Днем было проще. Видимость отличная. Взвод мой теперь состоял из двух отделений. Одно я отправлял на отдых в подвальное помещение. Там было тепло. Солдаты заваливались спать. Другое отделение тем временем несло дежурство в окопах возле гаубицы. Потом, через несколько часов, производили смену.

Шли дни. Из госпиталей один за другим возвращались солдаты моего автоматного взвода. Постепенно собралось и третье отделение.

Еще одна 152-мм гаубица стояла на огневой во дворе, за кирпичной стеной.

Та стена помогала и нам. Мы выбивали два кирпича, и получалась удобная во всех отношениях амбразура для ведения огня из автомата или ручного пулемета.

Недалеко от гаубицы было замаскировано несколько танков. Танки американского производства – «Шерман».

Возле гаубицы лежали зарядные ящики. Зарядов у артиллеристов было мало, всего десять штук. Вес каждого из них – 43 килограмма. Увесистый «чемодан».

Немцы с Арденнского фронта, где наступали наши союзники, перебросили в Венгрию несколько танковых корпусов, всего шесть танковых дивизий. Несколько танковых дивизий сосредоточились на участке от Эстергома до Бичке, чтобы пробить внешнее кольцо наших войск и вырваться через наши порядки к окруженной группировке в Будапеште.

На главных направлениях возможного прорыва были созданы противотанковые районы. Минные поля. Противотанковые дивизионы и полки. 57-мм и 76-мм орудия контролировали все дороги и подступы. За ними, в 4–5 километрах, гаубичные батареи калибра 122 мм и 152 мм.

На нашем участке одна 152-мм гаубица стояла на прямой наводке. Мы держали оборону чуть ниже, охраняя орудие и расчет от возможного нападения немецкой пехоты. Пушка такого калибра – сила неимоверная. На полтора километра она буквально срывала башню тяжелого танка «Тигр». Так что на артиллеристов мы смотрели с уважением.

Иногда впереди, очень далеко, начиналось какое-то движение. Как потом выяснялось, это появлялись немцы, их танковые колонны. Артиллеристы открывали огонь. Я видел в бинокль, как в белом поле вспыхивали костры и ветер сносил в сторону черный дым. Это горели танки и бронетехника. Немцы снова откатывались. Близко их не подпускали.

Населенный пункт Ман и высота с крестом от нашей высоты отстояла примерно на 3,5–4 километра. В ясную солнечную погоду окраина Мана и высота с крестом были хорошо видны даже без бинокля. Немецкие танки прорвались к селу Ман, но там были остановлены нашей противотанковой артиллерией. Бои там шли каждый день. Участок обороны в окрестностях села Ман и на западных склонах высоты с крестом держали наши соседи, подразделения 4-й гвардейской армии. Немцы интенсивно обстреливали село из орудий и минометов. Гибло мирное население.

Мы тоже ждали танковой атаки немцев. Чтобы предотвратить возможный прорыв танков к городу Бичке, командование полка выдвинуло нашу роту немного вперед. Мы прошли примерно 2 километра и на выгодных скатах холмов начали окапываться. Трое суток мы долбили мерзлую землю. Позади наших позиций проходила лесополоса. Мы замаскировали наши траншеи кустарниками. Пошел снег и довел маскировку до совершенства. От села Ман по лощинкам и скатам в сторону нашей обороны проходила проселочная дорога.

В первой половине дня по ней под конвоем наших солдат прошли колонны жителей села Ман. Шли они с вещами и домашним скотом. Мимо нашей траншеи, в сторону города Бичке.

К тому времени помощником командира взвода я назначил нового сержанта – Гордиенко Григория Львовича. И вот, когда шла очередная колонна мимо нашей обороны, мы с ним вышли из траншеи и стали наблюдать за движением эвакуируемых. Вышли из блиндажа и артиллеристы 45-мм орудия, которое стояло на огневой позиции на правом фланге нашей траншеи метрах в ста от нас. Ночью они сходили за вином. Разговаривали громко, словно о чем-то спорили. И вдруг двое из них побежали к колонне венгров. Схватили за руку одну молодую красивую венгерку и вытащили из колонны. Потом подбежали к другой. Рядом с нею шел муж. Они подхватили ее под руки, а мужа оттолкнули в сторону, назад, в колонну. Женщину они потащили к блиндажу. Она сопротивлялась, отталкивала артиллеристов. Тогда муж снова выскочил из колонны, догнал ее и обхватил руками, давая понять, что он ее не отпустит от себя. Артиллеристы навалились на него и избили. Колонна замедлила движение, среди жителей раздался ропот возмущения. Колонна остановилась. Послышался плач, крики.

Артиллеристы, не обращая ни на кого внимания, тащили женщину к своему блиндажу. Намерения их были выражены совершенно определенно.

Я несколько раз окликнул их, но они никак не отреагировали. Закричали мои солдаты, но и это никакого действия не возымело. Все происходило в зоне ответственности моего автоматного взвода.

Я сказал своему помкомвзвода, чтобы взял с собой ППШ. Мы пошли к блиндажу, к которому с другой стороны карабкались и артиллеристы, толкая перед собой плачущую венгерку. Оттолкнули артиллеристов от женщины. Она тут же метнулась к мужу. Тот весь в крови. Артиллеристы с кулаками кинулись на нас. Венгерка их как будто уже не интересовала. Выпили они местного вина, видать, хорошенько. Я выхватил свой ТТ и дважды выстрелил поверх голов. Те присели. Заматерились. Видя, что их не берет, кинулись к орудию. До орудия бежать порядочно. Наша траншея ближе.

– Товарищ лейтенант, – сказал мне сержант Гордиенко, – они не остановятся.

Мы побежали к своим окопам.

Тем временем третий артиллерист побежал за своими товарищами. Догнал, начал их отговаривать. Но все у них кончилось потасовкой между собой. Орудие они развернули лихо, в один момент. Сноровка чувствовалась. Дослали в казенник снаряд – бах! Мы поняли, что их просто так не остановишь.

На дне моего окопа стоял станковый пулемет «Максим» и коробка с лентой, набитой патронами.

– Давай, Гордиенко, помоги! – крикнул я сержанту.

Вдвоем мы живо подняли и установили на площадку пулемет. Я быстро вставил ленту в приемник, отвел рукоятку перезаряжания. Все, патрон в патроннике. Стрелять? Еще раз посмотрел, чем они там заняты.

А солдаты уже кричат со всех сторон:

– Стреляй, лейтенант! Заряжают второй снаряд!

И правда, один копошится возле зарядных ящиков, а другой открыл затвор казенника.

Я навел пулемет на орудие. В прицеле оказалось колесо, станина и боковая часть щита. Дал короткую очередь поверх голов. Они присели и залегли между станинами пушки. Вторую очередь выпустил по щиту. Сделал паузу.

В это время из окопа встал командир расчета и крикнул, чтобы мы не стреляли. Но снаряд они уже успели дослать. Один из «кавалеров» встал, оттолкнул командира расчета и произвел второй выстрел. Второй снаряд лег за нашей траншеей. Вреда он никому не причинил, но разорвался значительно ближе первого.

На выстрелы из блиндажа выскочили остальные артиллеристы. Побежали к огневой. Схватили своих стрелков и потащили в блиндаж.

– Отбой, Гордиенко, – сказал я сержанту.

Мы опустили «Максим» в окоп.

Делать нечего, надо идти докладывать о происшествии. Я пошел на КП командира роты и доложил старшему лейтенанту Кокареву о случившемся, в том числе и о своих действиях.

Вечером меня через посыльного вызвали на КП полка. И.о. командира гвардейского стрелкового полка майор Зотов выслушал меня. Потом стоявшего рядом командира батареи. Лейтенант-артиллерист чувствовал себя виноватым. Но второй очередью из «Максима» я сильно повредил прицел «сорокапятки», по сути дела вывел орудие из строя. Лейтенант заговорил тверже, когда речь пошла о разбитом артиллерийском прицеле. Майор Зотов мгновенно успокоил его:

– Обоих бы вас в штрафную…

Я посмотрел на артиллериста и вспомнил его младшим лейтенантом.

В начале апреля 1944 года мы освободили село Котовское. Это недалеко от станции Раздельной Одесской области. Точнее: между станцией Раздельной и Днестром. Бой за село начался с форсирования речушки Кучурган и штурма высот, на которых засели немцы. Бой длился ночью, днем, и только к вечеру село Котовское мы отбили. Сержант Кизелько огнем из своего «Максима» сразил расчет пулемета МГ-42. Этот пулемет не давал нам продвигаться вперед очень долго. И вот мы, наконец, зацепились за первые дома, начали продвигаться в глубь села. Сержант Кизелько тут же передвинул вперед свой пулемет, установил его в саду рядом с сараем за первой улицей. Немцы постреливали из винтовок и пулемета. Потом затихли. И вскоре начали отходить. Я пошел к автоматчикам третьего отделения. Убедившись, что у них потерь не было, попросил махорки на закрутку. Я свернул цигарку и подошел к забору, чтобы раскурить ее. И в это время по улице загремела колесами артиллерийская батарея 45-мм орудий на конной тяге.

– Что ж так поздно выезжаете на огневые? – сказал я с укором расчету, который как раз в то время проезжал мимо.

Один из артиллеристов ответил:

– Коней ждали.

– Вы коней ждали, а мы тем временем бой вели и закончили его без вас.

С повозки соскочил младший лейтенант примерно моих лет и сказал:

– Делать замечания людям, не подчиненным вам, не в вашей компетенции!

– А опаздывать к бою – это конечно же в вашей компетенции, – сказал я.

Младший лейтенант посмотрел на меня, на мою изорванную гимнастерку, на раненых, которых мы сложили возле плетня, ничего не сказал и пошел догонять свои орудия.

Не знаю, узнал ли он меня там, на докладе у майора Зотова. Я узнал.

Наша стрельба, к счастью, никаких последствий не имела.

Мы вышли из штаба полка и молча разошлись в разные стороны.

На второй день расчет «сорокапятки» сменили другим.

Бои на внешнем кольце окружения под Будапештом закончились 15–16 февраля 1945 года. Правда, к нам, на внешнее кольцо, иногда выходили прорвавшиеся группы числом до полка. Их окружали и, если они не сдавались, добивали из орудий и минометов.

После боев под Будапештом по неизвестным нам причинам из полка выбыл капитан Утешев. Случай редкий, когда комбат убывал в другой полк или еще куда-то. Мы так и не узнали, куда выбыл Утешев. На его место прибыл майор Бойцов.

Полк покинул свои окопы в районе города Бичке и переместился западнее села Ловашберень с задачей: сдерживать натиск немецких войск на внешнем кольце окружения.

В отдельные дни батальон потихоньку пополнялся. Но в основном за счет возвращающихся из госпиталей. Количество солдат во взводах доходило до 25 человек, а в стрелковых ротах – до 75.

Командир 8-го гвардейского стрелкового полка перед строем рот первого стрелкового батальона представил нового командира батальона майора Бойцова.

Первое впечатление у нас от нового комбата сложилось хорошее.

Роты занимались боевой подготовкой, солдаты приводили себя в порядок.

Дня через два майор Бойцов вызвал меня в штаб.

Когда я вошел, он сидел за столом, заваленным бумагами. На гимнастерке два ордена: Красного Знамени и Красной Звезды. Он внимательно выслушал мой рапорт. Спросил, как укомплектован взвод. Я доложил, что в автоматном взводе по списку 23 человека, на вооружении три ручных пулемета и двадцать автоматов. Затем спросил: способен ли взвод вести борьбу с немецкими танками? Я ответил, что с танками в непосредственной близости бой вести пока не приходилось. Но в каждом отделении имеется два танкоистребителя, и у них в вещмешках всегда лежит по две противотанковых гранаты. РПГ-43 имеются также у каждого сержанта и у меня. Одну запасную всегда носит мой связной.

– Не боятся гранат ваши автоматчики?

– Нет, не боятся, – ответил я. – Опыт применения уже есть.

И я рассказал об уличных боях. Там часто приходилось применять именно противотанковые гранаты, так как мощность противопехотных была слабоватой.

– Вот что, лейтенант Ткаченко, – сказал комбат, – поручаю вам провести в вашей роте практические занятия по метанию РПГ-43. Два приема: под гусеницу танка и на моторную часть. Времени на занятия я вам отвожу два дня. Если учесть, что некоторые солдаты ни разу не держали в руках противотанковую гранату и надеялись, что никогда ее держать не придется, то времени мало.

На следующий день после завтрака я собрал всех сержантов и танкоистребителей. Их оказалось 18 человек.

В селе, где мы стояли, немцы, отступая, бросили 105-мм штурмовое самоходное орудие. Оно стояло прямо на дороге в переулке с открытыми люками. Оставленные немцами блиндажи, дома, технику нужно было всегда проверять на предмет минирования. Если у них было время, перед уходом они всегда все минировали. Самоходка, видимо, горела. На моторной части было много копоти. Хотя пробоин я не обнаружил. Мин и растяжек тоже.

Выстроил танкоистребителей возле самоходки. Потом мы ее осмотрели. Отрыли два окопа. Один в 15 метрах спереди. Другой на таком же расстоянии позади моторной части. Первое метание произвел сам. Спрыгнул в окоп, зарядил РПГ-43 и метнул в правую гусеницу. Граната ударного действия. Я секунду проследил за ее траекторией и пригнулся за бруствер. Мои курсанты тем временем были отведены на безопасное расстояние и наблюдали за моими действиями из укрытия. Раздался сильный взрыв. Мы подошли, начали осматривать результаты попадания гранаты в гусеницу. На одном из звеньев гусеницы, во всю его длину, виднелась трещина.

– Вот и результат! – сказал я своим танкоистребителям. – При движении самоходки или танка поврежденная взрывом гусеница тут же разорвется от напряжения.

Потом перешли в другой окоп. Но на моторную часть гранату я бросать не стал. Загорится топливо. А рядом стояли сараи. Наделаем пожара. Поэтому гранату я намеренно перекинул на некоторое расстояние дальше. И она разорвалась на кожухе пушки.

– Вот так и бросайте. Если танк будет двигаться, цельтесь в кожух или в башню. Как раз попадете на моторную часть.

Пошли осматривать результаты взрыва гранаты. Кожух, толщина которого составляла полтора-два сантиметра брони, имел пробоину в диаметре около двух сантиметров с радиальными трещинами. Объяснил, что этого вполне достаточно, что толщина бронирования моторной части не превышает двух сантиметров. Такой взрыв на кожухе пушки никого не оставит в живых в самоходке. Практический показ метания гранаты РПГ-43 убедил солдат, что гранатой вполне можно вывести из строя, а потом и полностью уничтожить танк врага.

Затем мы отработали приемы метания гранаты по дотам и амбразурам. В время показа я неудачно залег, меня взрывной волной подбросило вверх, при этом несколько мелких осколков пробили шинель и сапог. Царапины на теле пришлось перевязывать санинструктору.

Солдатам метать противотанковую гранату не пришлось. Их было мало в наличии. Берегли для боя.

На второй день я выстроил всю роту. Тема занятий: метание ручной гранаты наступательного действия РГ-42. Спросил, показывая снаряженную для броска гранату:

– Кто никогда не метал гранату РГ-42, поднять руки!

Меня удивило то, что примерно половина моих автоматчиков подняли руки. Вот так! А я ходил с ним в бой и был вполне уверен в том, что все они умеют обращаться с этой простейшей гранатой. Перед боем раздавал «карманную артиллерию». После боя проверял наличие. Почти все гранаты всегда были израсходованы. Взрывы во время боя гремели по всему взводу. Когда сближались с противником, это, конечно, могли рваться и немецкие гранаты. Но я уже хорошо различал их по звуку и безошибочно мог определить, когда взрываются свои, а когда чужие. Конечно, многие автоматчики могли передавать свои гранаты товарищам, которые шли рядом и умели бросать гранаты. Потому что за оставленную в окопе гранату я или командир роты могли строго наказать. Такие проверки проводились почти после каждого боя. Если, к примеру, я вдруг замечал, что какое-то отделение слабо применяло в бою «карманную артиллерию», проводил проверку. Опрашивал сержантов и солдат, осматривал окопы и маршрут движения солдата в бою. И если там находил брошенную гранату или потерянные части ее, то следовало наказание. Мои солдаты это знали. Брошенных гранат я не находил. В бою гранаты гремели по всему фронту, занимаемому моим взводом. Значит, бросали те, кто умел.

Не умеющих бросать гранату РГ-42 оказалось почти половина личного состава роты. Шел уже 1945 год. Мы прижали противника на последних его позициях. А у нас половина подразделений ни разу не бросали гранат!

Начал показывать перед строем правила снаряжения гранаты и подготовки ее к броску. Вставил запал в кожух. Затем ввинтил трубку. Показал и объяснил, что перед броском, держа гранату в правой руке, рычаг запала необходимо плотно прижать к корпусу, затем расшплинтовать кольцо, выдернуть его и бросить в цель. Разлет осколков РГ-42 не превышал 25 метров, а убойная сила сохранялась на расстоянии 5 метров.

На огневой рубеж я выводил по одному. Впереди была отрыта траншея. Гранату нужно было забросить в траншею. Иногда она перелетала, иногда взрывалась с недолетом. После каждого броска шли смотреть результаты взрыва. Израсходовали больше ящика гранат. Я предполагаю, что и после этих практических занятий некоторые из солдат так и не бросали гранаты в бою. Но таких после двухдневных курсов осталось значительно меньше.

Гранату Ф-1 не метали. Ее нужно метать из укрытия. Разлет осколков – до 200 метров. Опасно. Отличие Ф-1 от РГ-42 состоит в следующем. Корпус Ф-1 цельный чугунный, с ребристой насечкой по поверхности. Во время взрыва по этой насечке она и разделяется. Если вес РГ-42 составляет 420 граммов, то вес Ф-1 на 200 граммов больше. РГ-42 внутри корпуса имеет металлическую ленту, насеченную на квадраты. Лента плотно прилегает к оболочке корпуса. Затем идет заряд тротила. В заряд со стороны днища вставляется трубка для запала.

По прошествии двух дней комбат собрал командиров рот и стрелковых взводов. Мы докладывали. Он слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. После совещания дал задание каждой роте провести пристрелку оружия. Отстреливали, как мы выражались, упражнение на 100 метров по грудной мишени.

На следующий день приказ майора Бойцова исполнили все роты.

Вторую половину февраля 1945 года наш первый стрелковый батальон усиленно занимался боевой учебой. В начале марта наш 8-й гвардейский стрелковый полк сменил свое место расположения, совершил марш в сторону города Секешфехервар.

Батальон расположился в районе большой каменной мельницы. Мы занимали трехэтажное здание. Наша первая рота целиком расположилась в чердачном помещении этого просторного здания. Другие роты разместились по этажам. К тому времени наш батальон оброс порядочным обозом. Подводы, на которых перевозились минометы, пулеметы и хозяйственные грузы, прибывали и прибывали. Хозвзвод со своими кухнями, вошебойками, другим необходимым снаряжением и инвентарем вместе с лошадьми разместился в хозяйственных постройках мельницы и во дворе.

Перед маршем на Секешфехервар стрелковые роты получили пополнение людьми из Черновицкой области и районов Западной Украины. Обучать их уже не было времени. А не обученный основным приемам владения оружием солдат – это для подразделения настоящая обуза. Это пополнение было оторвано от женских юбок нашими полевыми военкоматами. Они при немцах поддерживали бандеровцев и украинских националистов разных мастей. Многие из западников (так мы их называли) боялись идти в боевое охранение и не стеснялись своей боязни перед товарищами. Такого у нас никогда не водилось.

Спрашиваю такого:

– Почему отказываетесь идти в патруль?

– Боюсь, – отвечает.

– Чего боитесь? Вы же не один идете, с товарищами.

– А вдруг в плен попаду к немцам? А у меня дома семья. Жена, дети… Что они будут делать без отца?

– У ваших товарищей тоже дома жены и дети. Вон у Петра Марковича четверо! Кто за вас воевать будет!

Насупится, молчит, глаза отводит. Дело-то в другом. Не хотели они служить в Красной армии и воевать за наше общее народное дело. Понимали себе – они народ другой… Лучше бы их не присылали. Сколько было муки с ними! Среди стойких солдат вдруг появились нытики, паникеры. Переломить их психологию было не так-то просто. И возраст у них был немолодой. Они постоянно общались между собой, в своем замкнутом кругу. Подойдешь, замолкают. Ну что это за солдаты? Только и думали о том, как бы поскорее на свою бандеровщину вернуться.

Прошли сутки, как мы обосновались на мельнице. Нужно было провести разведку местности, чтобы роты вывести в поле и занять там оборону. Находиться так, в одном месте, стало опасно.

Перед тем как выступить вперед, комбат собрал всех командиров стрелковых рот, а также командиров минометной и пульроты. Неожиданно на совещании через посыльного вызвали и меня. Смотрю, старшего лейтенанта Кокарева нет. Майор Бойцов мне тут же отдал приказ на временное исполнение обязанностей командира первой стрелковой роты. Оказывается, ротный опять заболел.

От мельницы ехали по шоссейной дороге. Потом с асфальта повернули на грунтовую дорогу. Остановились в лесополосе. Опять нас, офицеров, вызвали к майору Бойцову.

Я бежал вдоль взводных колонн и смотрел в поле. Здесь совсем недавно шли бои. Кукурузное поле делилось полевой дорогой на две примерно равные части. На краю поля, у самого проселка, стоял сгоревший немецкий танк «Пантера». Майор Бойцов указал участок обороны первой роты, и я тут же побежал исполнять приказ. От танка взводные колонны повернули из лесополосы на открытый участок. Там, впереди, стоял наш подбитый Т-34.

Следом за нашей первой ротой начали выдвигаться и другие. Командир минометной роты старший лейтенант Ксенофонтов, командир пулеметной роты капитан Прохоров и другие офицеры шли позади. Я все время оглядывался на подбитую «тридцатьчетверку». Хотелось узнать, куда ей угодила «Пантера». Орудийный ствол немецкого танка был точно направлен в сторону Т-34. Заметил, как старший лейтенант Ксенофонтов поднял с земли фаустпатрон. Я его видел: валялся у обочины без гранаты. Ксенофонтов повертел его в руках и отбросил в сторону. А шедший следом капитан Прохоров поднял его. Я в это время забежал за танк Т-34, чтобы посмотреть пробоину. Отверстие в броне находилось на правой стороне башни рядом с орудийной маской. И в это время раздался выстрел. Прозвучал он в группе командиров. Там же шел и майор Бойцов. Они уже подходили к танку и поворачивали ко мне. Майор Бойцов упал. Его подхватили на руки. Вся затылочная часть его была снесена.

А что произошло? А вот что. Капитан Прохоров шел следом за комбатом. Поднял фаустпатрон и нажал на спуск. Заряд сработал, металлический фланец вышибло из трубки, и он угодил прямо в голову шедшего впереди майора Бойцова.

Видимо, немец, сидевший здесь с этим фаустпатроном, гранату вставить не успел. Я потом ее искал – не нашел.

Подбежал вестовой майора Бойцова, закричал:

– Что вы с ним сделали!

Тут же подъехал командир полка полковник Панченко. Он приказал погрузить майора Бойцова на его пролетку, запряженную парой хороших коней и мигом вести его в медсанбат. Была еще какая-то надежда. Но когда я увидел рану, сразу понял, что комбат уже мертв.

Полковник Панченко отдал распоряжение, отменил проведение разведки местности офицерами батальона и ускакал на верховой лошади коновода.

Не везло нашему батальону на комбатов. В бою под Талмазом погиб майор Лудильщиков. От руки подчиненного офицера, без злого умысла, из немецкого брошенного в бою оружия был убит майор Бойцов.

В лице майора Бойцова солдаты и офицеры первого батальона видели опытного, отважного и мужественного офицера. У него была та редкая притягательная сила, которая объединяла лучших, выявляла в подчиненных лучшие качества. К нему тянулись люди. Он умел ценить людей и верил в них.

Когда вестовой вернулся из медсанбата и сообщил нам, что майор Бойцов скончался, я спросил у него: кто из родителей остался у нашего комбата? Он ответил:

– Мать.

Почему я спросил вестового о родителях? Наверное, потому, что мне всегда казалось, что, когда гибнет на войне солдат, самое большое горе испытывают его родители. А ведь у майора Бойцова, видимо, была и жена, и дети. Но спросил я о родителях…

Каждый из нас осознавал, что может быть убит. Даже не в бою, а вот так, как майор Бойцов. Нелепо. Случайно. По сути дела от руки своего боевого товарища. И каждый из нас думал о том, кто будет о нем горевать.

Пока офицеры стояли и обсуждали случившееся, я прошел вперед от нашей подбитой «тридцатьчетверки», вышел снова на полевую дорогу и примерно в 150 метрах на обочине дороги в кукурузе увидел вторую сгоревшую «Пантеру». Это была классическая засада, рассчитанная на поражение колонны бронетехники противника. Обычно из такой засады поражался первый и последний танки колонны. Потом, в подставленные борта, среди неразберихи и хаоса внезапного боя, истреблялись другие машины. Но тут «Пантеры» подбили всего лишь один наш танк.

После гибели майора Бойцова на должность командира первого батальона прибыл капитан Иванов, офицер оперативного отдела штаба 31-го гвардейского стрелкового корпуса.

4–5 марта 1945 года к нам подтянулись остальные батальоны нашего полка.

С 6 по 15 марта наши войска вели ожесточенные бои. Немцы наступали. В бой бросили лучшие свои танковые дивизии из состава II и IV корпусов СС. Немцы атаковали в направлении села Гардонь и озера Веленце.

Мы стояли во втором эшелоне. А впереди все гремело и содрогалось. Эскадрилья за эскадрильей туда пролетали наши штурмовики Ил-2. Видно было, как они там, впереди, над грядой высот, где засели остановленные немцы, выстраивались в огромное кольцо и штурмовали позиции противника. Иногда к ним подлетали немецкие истребители. Но их тут же отгоняли наши истребители. Иногда «Мессершмитты» попадали и под очереди пулеметов и пушек наших штурмовиков. Видно было, как стреляли немецкие «эрликоны». Мы с ними уже имели дело, когда атаковали немецкий аэродром под Ивановкой.

Но наши самолеты тоже несли потери. Один Ил-2 загорелся и упал, перелетев нашу траншею. Никто из экипажа не успел выброситься на парашюте. Слишком маленькой была высота. Самолет ударился в землю. Но вначале не взорвался. Пожар начался примерно через минуту. Что произошло с летчиками, я не знаю. Связисты, прокладывавшие в то время кабель неподалеку, говорили, что пилоту и стрелку-радисту удалось спастись. Другие говорили, что все погибли.

Я потом ходил к упавшему штурмовику. Ил-2 сел на брюхо. Шасси выпустить не успел или не смог. Сел, можно сказать, удачно, не повредив ни крыльев, ни фюзеляжа. Те же связисты рассказывали, что приезжали летчики этого экипажа и техники и что-то искали в кабине. Как будто нашли там ордена Красного Знамени и Красной Звезды.

Впереди, километрах в трех от наших окопов, тянулась гряда высот. Там немцы укрепились, зарыв в землю свои танки. У подножия высот стоял в обороне наш первый эшелон. Стрелковые батальоны и самоходные артиллерийские установки СУ-100. На всю видимость пространства, открывавшегося перед нами, простирались кукурузные поля и редкие между ними скирды соломы.

Однажды утром после непродолжительной артподготовки наши стрелковые роты первого эшелона при поддержке дивизионов СУ-100 и штурмовиков Ил-2 поднялись в атаку. Верно сказано: каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. И мы в тот раз атаку нашего первого эшелона вынуждены были наблюдать с расстояния пушечного выстрела. Самоходки были пущены вперед. Пехота пошла за ними, как за танками. Но ведь СУ-100 не такая маневренная, как даже наши тяжелые танки КВ и ИС, не говоря уже о Т-34. Самоходки обычно продвигаются позади атакующих и подавляют огневые точки противника. Потеряв несколько замечательных боевых машин, которым в других условиях и обстоятельствах цены нет, наши батальоны вынуждены были отойти на исходные. А сколько там, на нейтральной полосе, осталось нашего брата, пехотинца, истерзанного пулями и осколками, об этом можно было только догадываться.

Самоходчики из подбитых машин собрались возле скирды соломы в километре от нашей траншеи. Я наблюдал в бинокль за всем, что там происходило. Солдаты тоже все сидели на брустверах и обсуждали увиденное. Я видел, как они расстроились после неудачной атаки. Все понимали, что там произошло только что. К скирде подошли из тыла два грузовика. На кузова начали грузить раненых.

Потом, уже после войны, я прочитал, что оборону между озерами Балатон и Веленце поддерживали танкисты 18-го танкового корпуса генерала П.Д. Говоруненко, 23-й танковый корпус генерала А.О. Ахманова и 1-й гвардейский механизированный корпус генерала И.Н. Руссиянова.

Спустя некоторое время моих автоматчиков так и сдуло с брустверов. Немецкие наблюдатели-корректировщики, видимо, обнаружили нашу траншею. Отбив атаку, они, как всегда, готовились к своей. Вот и просматривали рельеф впереди. А видимость была очень даже хорошая. И вот завыл шестиствольный миномет, «ишак», как его называли солдаты, и серия снарядов разорвалась перед нашей траншеей. Они не долетели совсем немного, метров двадцать–тридцать. После мы ходили к тем воронкам. Внизу, наполовину в земле, торчали искореженные корпуса разорвавшихся снарядов.

Десять дней и ночей длилось сражение наших войск с немецкими танковыми дивизиями СС.

15 марта обстановка изменилась. Мы это увидели из своих окопов второго эшелона. А на следующий день началось наступление. Мы увидели, как на высотах плотной стеной рвались снаряды. Потом туда понеслись штурмовики.

Но мы простояли на месте еще несколько суток. 21 марта начали выдвигаться вперед. Шли всю ночь и под утро оказались на юго-восточной окраине города Секешфехервар. Мы уже выдвинулись в первый эшелон и в любую минуту готовы были вступить в бой. Наш первый батальон занимал исходное положение на юго-восточных склонах высот. Перед нами лежали городские кварталы.

Моя первая стрелковая рота отрыла окопы у подножия пологого склона, засаженного виноградниками. Мы хорошо просматривали и простреливали перекрестье шоссейной и железной дорог с полосатой будкой между ними. Вдали, за насыпью, виднелся аэродром, постройки, ангары. В трофейный бинокль я вел постоянное наблюдение за перекрестьем дорог, за железнодорожной будкой и видимой частью аэродрома.

Во второй половине дня началась наша танковая атака. Атаковали «тридцатьчетверки». Появились они неожиданно, со стороны аэродрома. Шли развернутым строем, стреляя из курсовых пулеметов. Они сразу прижали немецкую пехоту. Почему наши танки атаковали без пехоты, не знаю. Но атака у них получилась лихая и жестокая. Если бы в ней участвовала пехота поддержки, они бы не смогли так маневрировать. Вот они уже достигли траншеи, пошли вдоль линии окопов. Началась «утюжка». Те, кто остался в окопах, были раздавлены гусеницами и завалены землей. Те, кто выскочил и побежал в тыл, попадали неминуемо под огонь курсовых пулеметов. Особенно запомнился Т-34, который действовал на правом фланге. Он был ближе остальных к нам. Вот наехал на участок траншеи, где, под перекрытием, спряталась группа немецких пехотинцев. Остановился и тут же резко развернулся на правой гусенице, потом на левой. Песок и дерн фонтаном вылетали из-под гусениц, отполированных до блеска. Танк даже немного осел. Сколько немцев осталось под его гусеницами, неизвестно. Несколько солдат в расстегнутых шинелях выскочили из-под обломков перекрытия. Т-34 тут же настиг их по одному: одного, другого, третьего. Всех по очереди подмял гусеницами. За траншеей танки прибавили ходу, и мы видели, как они догоняли немцев.

Когда танкисты расправлялись с остатками немецкой пехоты, из-за железнодорожной будки выехала наша полуторка и на предельной скорости понеслась в сторону наших атакующих танков. Зачем она туда поехала, неизвестно. Возможно, понадобились какие-нибудь запчасти для двух «тридцатьчетверок», которые неподвижно стояли среди разрушенных немецких окопов с открытыми люками. Все это время немецкая артиллерия молчала. Видимо, противотанковых орудий на этом участке у них не было. А из минометов стрелять они опасались, чтобы не поразить свою пехоту. Но полуторку они засекли сразу и дали залп из реактивных минометов. Мгновенно машина, мчавшаяся по шоссе, исчезла в разрывах и клубах дыма. Но вскоре снова вынырнула из разрывов и на прежней скорости продолжала движение по шоссе.

Постепенно бои в городе сместились к западным окраинам.

Секешфехервар был взят 22 марта 1945 года. На Балатоне шли бои. Но теперь, после потери Секешфехервара, немцы начали отходить и занимать новые позиции, теперь уже на линии австро-венгерской границы, по реке Раба.

Мы шли по только что отбитому у немцев Секешфехервару ночью. Полк перебрасывали вперед. Когда проходили мимо старинного кладбища, я обратил внимание на то, что многие надгробные памятники были разрушены, а склепы вскрыты. То ли грабили и увозили, то ли здесь проходила их линия обороны и склепы использовались как блиндажи.

За городом на рассвете нас встретил голый пейзаж. Сплошной пустырь, засыпанный галькой и гравием. Ни одного дерева.

Теперь наш маршрут пролегал на город Мор, на винную столицу Венгрии. Мы передвигались на правый фланг по фронту нашей 46-й армии. Маршем прошли Мор и повернули на запад.

23 марта днем нас догнали наши полевые кухни. Мы остановились на привал. Подзаправились горячей кашей, отдохнули. И во второй половине дня поступил приказ: перейти в наступление.

Мы развернули роты и цепями пошли вперед. Иногда локтевой связи между батальонами не было. На западе Венгрии села крупные, и все они отдалены друг от друга на 10–12 километров. Батальоны получали приказ войти то в одно село, то в другое. Все пространство мы прочесать не могли.

В каждом селе католический костел.

До вечера мы миновали два крупных населенных пункта и стали входить в третий. Впереди был виден шпиль костела.

Я вел свой автоматный взвод. Старший лейтенант Кокарев к тому времени уже вернулся в строй. Мы рассредоточились на огородах и в садах на трех усадьбах. Солдаты и сержанты, радуясь остановке, стали приводить себя в порядок. Кто умывался, кто перебирал свой вещевой мешок. Имущество свое и оружие расположили в канавах на задах огородов.

Я вошел в средний дом, чтобы попросить воды умыться. Хозяева, венгр и венгерка, оказались дома. Я жестами стал объяснять им, что мне нужно: несколько раз провел ладонями по лицу и шее. Рядом со мной стоял мой связной Петр Маркович Мельниченко. Он набрал воды в котелок, вышел во двор и стал умываться. А мне хозяйка вынесла эмалированный таз и налила в него воды. Она, конечно, сразу поняла, что я офицер. Стала за мной ухаживать. Умылся. Стал вытирать лицо полотенцем. И в это время послышался вой авиационных моторов.

– Воздух! – закричал кто-то из солдат.

– Да это наши! – успокоили его другие.

Но на село налетели немецкие штурмовики «Фокке-Вульф». В последнее время немцы эти тяжелые истребители чаще использовали как штурмовики. Над домом, где мы остановились, послышался свист сброшенных бомб. Я стоял на пороге и наблюдал, как бомбы пролетали над домом. Их сносило в сторону. Тому, кто на фронте не первый день, понятно, что эти бомбы нам не страшны, они взорвутся где-то неподалеку, но все же не рядом. Я быстро натянул на голое тело гимнастерку. В это время раздались взрывы. Целая серия. Из дому выскочила венгерка, схватила меня за руку, стала что-то кричать. В глазах и интонациях ее голоса было потрясение, ужас. Она прижалась ко мне, обхватила руками, и я чувствовал, как она вся дрожит. Рядом стоял мой вестовой.

Конечно, появление немецких штурмовиков под вечер, в конце нашего марша, было неожиданностью. Днем мы не видели ни одного немецкого самолета даже на горизонте. Самолеты появились тогда, когда в село втянулся обоз, весь наш батальонный конный транспорт с кухнями и необходимым запасом боепитания. В селе стоял католический собор. Возле него не разорвалось ни одной бомбы. Атаковали тем не менее именно центр села. Многие дома венгров оказались разрушенными прямыми попаданиями, многие сгорели.

Под бомбы «Фокке-Вульфов» попал командир пулеметной роты капитан Прохоров. Когда самолеты начали заходить в первую атаку, он вскочил на своего коня и начал спешно разгонять транспорт по проулкам. Ездовые, к счастью, еще не успели распрячь лошадей. Одна из бомб разорвалась неподалеку от него. Осколок попал в ногу, раздробил кость. Вот не помню, миновали осколки его коня или тоже изувечили. Конь у него был хороший. Солдаты сняли его с седла. Прибежали санитары. Тут санитарам много было работы. Перевязкой и оказанием первой медицинской помощи занимались не только они, но и те из солдат, кто хоть немного разбирался в этом. Перевязывали и своих раненых, и венгров. Сильно пострадал и конный транспорт. Было ранено две или три лошади, которых пришлось тут же добить.

Немецкие штурмовики улетели, и хозяйка отпустила меня. Вышел из дому хозяин и наблюдал за хозяйкой. Потом подошел ко мне, положил руку на мое плечо и что-то тихо сказал по-венгерски. Я оделся. Мы с Петром Марковичем пошли осматривать взвод. Никто из наших не пострадал. Бомбы разорвались через два дома от нас. Одна угодила в хлев, где стояла корова. Животное погибло.

Недолго мы там простояли. Вечером приказ: первый стрелковый батальон выдвинуть вперед. Уходя, я через переводчика, солдата-молдаванина, спросил хозяйку в присутствии хозяина (он теперь от нее не отходил): почему во время налета немецких самолетов она бросилась ко мне? Мой переводчик медленно, с трудом подбирал знакомые слова. С румынами он беседовал свободно, а тут все-таки другой язык. Она ответила, смущенно улыбаясь, что, когда из окон полетели стекла, она сильно испугалась. Вот и все. Мы попрощались. Уже на улице она указала на выбитые стекла домов. Действительно, почти нигде не осталось целого окна, все чернели пустотой.

На костеле нашли брошенный радиопередатчик. Координаты передали оттуда. Корректировщик исчез.

25 марта наш первый стрелковый батальон после ночного марша остановился на берегу одного из каналов реки Раба. Уже встало солнце и хорошо припекало, когда я расположил свой автоматный взвод на откосах дамбы. Укрыться особо негде. Кругом ровный откос, поросший редким кустарником. Надо окапываться. Солдаты попадали на землю. Многие мгновенно уснули. Смотрю, прибыла кухня. И я подумал: ладно, пусть полежат, позавтракаем и тогда начнем окапываться. Но тут прибежал связной: срочно вызывает командир роты. Старший лейтенант Кокарев отдает такой приказ: вне очереди накормить взвод горячей пищей и пешим порядком отбыть в расположение штаба полка, который находится в 6 километрах от канала. Мы направлялись для несения службы по охране штаба полка.

Мы быстренько позавтракали, помыли котелки и ложки, уложили их в вещмешки, построились и тронулись в обратный путь. Шли ускоренным маршем. Через час были на месте.

Населенный пункт, в котором расположился штаб полка со своими службами, походил не на деревню, а скорее на хутор. Всего десять–пятнадцать дворов. Непривычно для этой местности. В центре отдельный особняк, построенный из красного кирпича. Здание капитальное, с подвалами. В восточной части хутора господский парк с водоемами.

О прибытии взвода я тут же доложил начальнику штаба полка майору Морозову. Это была вторая наша встреча. Первая – перед рекой Прут.

Он приказал организовать круговую оборону штаба полка.

В те дни, когда мы быстро продвигались вперед, за нашими спинами оставались разбитые немецкие и венгерские части. Иногда довольно большие группы, с танками и транспортом. Они стремились выйти к своим, к новому рубежу обороны по австро-венгерской границе. Блуждающие группы были опасны. Особенно для наших тылов. Всего несколько дней назад мы наблюдали такую картину. Параллельно нашему продвижению вперед, когда мы уже двигались колоннами, отступала немецкая колонна. Разведка быстро ее засекла. Дивизион «Катюш», который двигался вместе с нами, тут же развернулся в боевой порядок, дал несколько залпов, и немцы начали выходить к нашей дороге с поднятыми руками. Но сдавались, как правило, не все. Мелкие группы продолжали идти на запад.

Я быстро составил постовую ведомость. От каждого отделения на трехсменные посты выделил по три автоматчика. Пост выставил у входа в штаб полка. Первое и второе отделения расположил подковой с северо-востока. Третье отделение окопалось на южной стороне. Ручные пулеметы расположил в центре отделений. В каждом окопе по два автоматчика. Один наблюдает в своем секторе, а другой тем временем отдыхает. Полнопрофильные окопы были отрыты уже через пятьдесят минут. Таким образом, уже через два с половиной часа после получения приказа мы приступили к охране порученного нам объекта.

Я обошел все окопы. Брустверы были тщательно замаскированы, так что со стороны их не разглядеть. Убедившись в том, что вокруг штаба прочно занята оборона, пошел докладывать майору Морозову.

В самом большом зале стояли столы, принесенные, как видно, из других комнат дома. На столах лежали топографические карты. Над картами склонились офицеры. Их здесь было пять-шесть человек. Я знал только двоих: начштаба полка майора Морозова и его заместителя капитана Чугунова. За столами, расставленными вдоль стены, работали радисты.

Работа штаба, как я понял, пока находился там, была организована следующим образом.

Одна радиостанция работала со штабом дивизии. И одна топографическая карта имела другой формат, и пометки на ней наносились более масштабные.

Другая радиостанция (с картой к ней) работала непосредственно на командира полка.

Третья – с командирами стрелковых батальонов. И одна топографическая карта была предназначена для того, чтобы управлять нашими батальонами. Здесь были пометки всех передвижений, а также намечаемых задач.

Рабочую обстановку излагаю по памяти. В записях об этом ничего нет. Если в чем-то ошибаюсь, то незначительно.

Радиостанции принимают закодированные сообщения, записывают их столбиками цифр. На отдельных листках. Тут же, на листках, указывают дату и время передачи. Офицеры работают с картами и раскодированными сообщениями, наносят на карты условные знаки и обозначения. Тут и движение пехоты, и танков, и артиллерии. Как своих, так и противника. Потому что сюда, в штаб, стекаются также все разведданные.

Все радиостанции имеют свои позывные.

Начальник штаба полка всегда над картой, если бой ведет хотя бы один батальон. Он тут же планирует развитие боя, перспективу дальнейших событий, с учетом участия в них танков, артиллерии, авиации и других средств усиления. Все это делается на отдельной карте.

Впервые я имел возможность наблюдать работу штаба полка. Большая работа.

Вечером нас сменили. Мы отбыли в свою роту.

Тут необходимо дополнить. Для организации связи в полку имелась рота связи. В нее входили кабельно-телефонные взводы и радиовзвод. В бою полковые связисты тянули кабель и обеспечивали связь от штаба полка к КП командиров батальонов. А уже командиры батальонов, в свою очередь, обеспечивали связь с ротными. То есть сверху вниз. Таким образом, командир полка и начальник штаба полка имеет постоянную связь не только с комбатами, но и с командирами рот и взводов. Потому что командиры рот обязаны иметь телефонную связь со взводами. В наступлении с командирами батальонов связь чаще всего поддерживалась с помощью радиостанций. А в роты и взводы прибегали посыльные, связные.

Карты нам, командирам взводов, выдавали масштаба 1:2500 или 1:5000. На них все населенные пункты, реки, овраги, дороги и отдельно стоящие дома наносились довольно точно. Так что мы были обеспечены хорошими картами. И связь у нас была налажена хорошо. Хотя радиостанций не хватало. Даже командиры рот их не имели, не говоря уже о взводах. А немцы рации имели даже в небольших подразделениях.

26–27 марта 1945 года наш батальон вывели вперед и с ходу бросили в бой с задачей атаковать во фланг немецкой обороны на реке Раба.

Река Раба – это не только река, а еще и многочисленные ее каналы. Сооружены они были с целью орошения окрестных земель.

Наша рота вышла к населенному пункту. Шли цепью. Охватили село. Немцы открыли огонь. Мы нажали из пулеметов. Нас поддерживали минометчики. Начали продвигаться вперед, прикрываясь своим огнем. И немцы вскоре отошли, так и не приняв настоящего боя. Мы миновали село. Вышли к каналу, через который проходил мост. Перед мостом увидели наши танки Т-34 и несколько «Шерманов». Они двигались вдоль канала к мосту. Туда же шли и мы.

«Шерманы» наши танкисты не любили. Поставляли их нашей армии американцы. Танкисты называли их по-разному: «гроб на четверых», «могила на четверых»… Все калибры немецких противотанковых пушек свободно пробивали броню американского ленд-лизовского танка. Вооружен он 76-мм пушкой и двумя пулеметами. Да еще бензиновый двигатель.

Танки «Шерман», обгоняя нашу роту, устремились к мосту. Мост земляной. По сути дела дамба. Но внизу со шлюзами, сделанными из бетона и железа. «Шерманы» промчались по мосту, на спуске повернули влево. Они шли по дороге. Открыли свои правые борта. И тут же послышались орудийные выстрелы. Кто стрелял, мы не видели. Но стреляли прямо по фронту. Переправу «Шерманов» прикрывал наш Т-34. Он шел медленнее и, когда послышались орудийные выстрелы, остановился перед мостом.

Как всегда после боя, вся картина схватки раскрывается потом. Что произошло? Немецкие артиллеристы до подхода наших танков возле животноводческой фермы, стоявшей напротив моста, замаскировали два 75-мм противотанковых орудия. И эти пушки с расстояния не более 300 метров, считай, в упор расстреляли наши танки.

Как дальше действовал экипаж «тридцатьчетверки»? Позиции немецких ПТО они обнаружили мгновенно, по дульным вспышкам. И сразу же произвели два выстрела. Оба – исключительно точно. Мы потом осмотрели позиции немецких артиллеристов. Воронки осколочных снарядов, выпущенных экипажем Т-34, еще дымились. Вокруг орудий лежали тела немецких артиллеристов. Спасся ли кто из прислуги, неизвестно. Я обратил внимание на одно из орудий. Оно лежало с искореженным щитом, разбитым прицелом вверх колесами. Рядом лежали четыре трупа немецких артиллеристов и разметанные взрывом ящики со снарядами. Готовились к долгому бою. Правда, надо отдать должное, стреляли они точно, действовали быстро. За одну минуту – взвод наших танков.

Второй взвод оказался в момент поединка немецких артиллеристов и наших танков ближе всех к мосту. Они поспешили на помощь танкистам. Все три «Шермана» горели. Особенно сильно разгорался первый. Из подбитых танков выбирались танкисты. Покидая танки, они включали аварийные огнетушители. Вскоре и в первом танке пожар ослаб. Из двух танков, шедших следом за головным, быстро вытащили всех танкистов. Наши стрелки за некоторыми залезали даже внутрь машин. Вытаскивали раненых и убитых. Затем кинулись спасать экипаж первого танка, который особенно сильно пострадал. В него немцы выпустили несколько снарядов. В первом танке сгорел механик-водитель. В других экипажах тоже были убитые. Их поразило осколками брони в момент, когда бронебойные болванки пробили борта танков. Раненым танкистам наши санитары тут же оказали первую медицинскую помощь и отправили в медсанбат.

Мы вышли к позициям немецких артиллеристов возле животноводческой фермы. Немецкая пехота покинула свои окопы, не приняв боя. Видимо, выстрелы нашей «тридцатьчетверки» произвели на них сильное впечатление. Они отошли на другие каналы.

Наш Т-34 остался возле моста. У танкистов была задача захватить мост. Они его захватили. И «тридцатьчетверка» теперь охраняла его до подхода основной колонны.

К концу дня мы подошли к другому каналу. Он пересекал наш путь вперед. За каналом виднелось венгерское село с колокольней костела в центре. Мы выслали вперед охранение. Солдаты поднялись на насыпь. И тут по ним из села открыли огонь. Пулеметы стреляли с колокольни и из окон крайних домов.

Я взял один из пулеметов, установил его на насыпи канала и начал обстреливать колокольню. Вскоре огонь с колокольни стал утихать. Перенес пулемет на новую позицию и повел огонь по домам. Стрелял зажигательными и трассирующими, чтобы видеть свою трассу и попадания. Крыши домов сразу задымились, а минуту спустя там уже полыхали пожары. Стрельба из села сразу прекратилась.

До наступления ночи мы успели окопаться вдоль канала. В темноте вдоль наших окопов разорвалось несколько мин. Немцы и венгры обстреляли нас из минометов. Это была пристрелка. Мины разорвались с перелетом. Никто из наших не пострадал. Но наличие у противника минометов угнетало. Все понимали, что за пристрелкой последует налет. Каким он будет и когда, никто не мог знать. Оставалось только ждать.

27 марта рано утром немецкие минометчики вновь обстреляли наши окопы на дамбе канала. Обстрел был несильным. Видимо, у противника туговато было с боеприпасами. Несколько мин разорвалось за окопами. Последние три легли на огневой ручного пулемета, который ночью обстреливал беспокоящим огнем деревню. На рассвете я приказал пулеметчику переместиться на запасную позицию. Так что его в окопе не оказалось. Но одна из трех мин влетела в соседний окоп. Мина скользнула по вертикально обрубленной стенке одиночной ячейки и пробила телогрейку бойца, сидевшего в ней. Мы услышали его испуганный крик. Старший сержант Гордиенко, Петр Маркович и я поспешили к окопу.

– Подняться не могу! Что-то держит! – кричал он.

Я лег на край окопа, запустил руку за его спину и в какое-то мгновение отдернул ее. Мина торчала в днище окопа, пробив полу телогрейки и пригвоздив ее, таким образом, к земле. Я нащупал ее стабилизатор, перья. Они были еще горячими. Солдат лежал ничком. Он боялся даже пошевелиться. Сантиметр за сантиметром я высвобождал телогрейку из-под перьев мины.

– Вылезай, – сказал я солдату, когда телогрейка была освобождена.

– Боюсь, – ответил солдат. – Она может взорваться.

Мина действительно могла в любое мгновение взорваться.

Тогда я сказал солдату, чтобы поднял вверх правую руку и левую ногу. Он исполнил мой приказ. И его тут же за руку и за ногу из окопа подняли Гордиенко и Мельниченко. Посмеялись. Солдат только теперь разглядел, что его держало на дне окопа. Вытащили автомат и вещмешок. Потом кто-то принес кусок телефонного кабеля. Сделали петлю, накинули ее на стабилизатор и потянули. Но, прежде чем потянуть, все укрылись в окопах. Конец кабеля перекинули в соседнюю ячейку и оттуда раскачивали и дергали мину. Весь взвод смеется. Кто над солдатом тем подшучивает, кто советы дает. Взрыва не последовало. Мину извлекли из окопа и отнесли в кусты. Повезло солдату. Не сработал взрыватель. Видать, бракованный был.

Обстрел из костела и из окон домов прекратился.

Дамба прикрывала нас. Я выслал вперед разведку, чтобы проверили, можно ли перейти канал. Разведка обыскала плотину со створами, регулирующими уровень воды в канале. Мы обошли село южнее и перешли канал по плотине.

За селом батальон принял боевой порядок «в цепь» и двинулся в направлении города Чорна. Но еще предстояло перейти или форсировать реку Раба.

28 марта. Каждый командир имеет свой почерк боя. Наш новый комбат капитан Иванов стал больше делать упор на проведение ночных боев. В ночном бою наступающая сторона несет меньше потерь.

Ближе к вечеру комбат вызвал меня в штаб и сказал, чтобы я готовил роту к ночному бою.

– Почему роту? – спросил я. – Я командую автоматным взводом.

– Роту, – повторил капитан Иванов. – Старший лейтенант Кокарев болен. В бою участвовать не может.

Все понятно, подумал я. Роту так роту…

За период боев на каналах реки Раба наша первая стрелковая рота больших потерь в людях не имела. Рота состояла из трех стрелковых взводов. 70 человек списочного состава. По фронтовым меркам – полнокровная рота. С лейтенантами. Лейтенанта Осетрова перевели на второй взвод, а в третий недавно прибыл лейтенант Кулгарин. Отделениями командуют сержанты.

Через два часа рота сосредоточилась вблизи дороги в ожидании подвоза боеприпасов. Почти в это же время к дороге подошли и другие роты.

Пока ждали старшину, я собрал командиров взводов и их помощников, ознакомил с приказом комбата. Командирам взводов посоветовал на флангах поставить опытных солдат, чтобы во время движения в темноте постоянно поддерживалась локтевая связь.

Нам подвезли не только боеприпасы, но еще и горячую кашу. Поели. Уложили вещмешки, чтобы ничего там не гремело и не демаскировало наше передвижение. Сержанты проверили у каждого наличие индивидуальных медицинских перевязочных пакетов.

Своим заместителем я назначил лейтенанта Осетрова. Что бы ни случилось, а рота всегда должна быть управляемой.

Подъехали «Студебеккеры». На каждую роту с приданными пулеметными расчетами выделялось по три грузовика. Погрузка прошла быстро. Пока грузились, подошли три танка Т-34 и тягачи с поддерживающей артиллерией. Танки прошли вперед, не останавливаясь. За ними начали выезжать на грузовиках роты. Замыкал колонну дивизион 122-мм гаубиц.

Предстояло наступать на венгерский город Чорна. До города примерно 20 километров пути. Наша группа должна войти в боевое соприкосновение с противником и как можно глубже вклиниться в его оборону.

Первый бой произошел на полпути к Чорне, на железнодорожной станции, к которой примыкал довольно крупный населенный пункт. На станции, как мне запомнилось, скопилось много грузовых вагонов. Немцы занимали окопы перед населенным пунктом и сразу же открыли пулеметный огонь. Наши «тридцатьчетверки» сразу же приняли боевой порядок и открыли огонь из курсовых пулеметов по окопам. Ни одного выстрела из пушек они не произвели. С пулеметчиками разделались быстро, раздавив расчеты гусеницами.

Взводы шли за танками. Задачей автоматчиков и стрелков было очистить окопы, не дать возможность затаившимся фаустникам поразить танки из укрытия в непосредственной близости.

На переезде стояло замаскированное 105-мм самоходное орудие. Оно сделало один-единственный выстрел. Трасса бронебойного снаряда прошла мимо головного Т-34. За танком, по которому ударила самоходка, шел автоматный взвод. Я шел вместе с ним. Болванка пролетела над нами, как комета. Никто не успел даже нагнуть головы. «Тридцатьчетверка» тут же выстрелила с короткой остановки. И штурмовое орудие вспыхнуло ярким факелом, прогремел взрыв – сдетонировали боеприпасы.

Второе немецкое штурмовое орудие стояло глубже, в переулке, за сараем. Оно произвело выстрел по танку, двигавшемуся на левом фланге. Снаряд попал в гусеницу. Танк остановился. Но башня тут же начала разворот. Танкисты выстрелили буквально через мгновение – по угасающей вспышке и первым же снарядом поразили самоходку. Вспыхнул стоявший рядом сарай. Пламя мгновенно перекинулось на дом. Горел дом, горели самоходки. В них рвались снаряды боеукладки. Автоматчики добивали метавшихся между домов немецких самоходчиков.

Постепенно бой стал смещаться к центру села.

А танкисты тут же принялись ремонтировать оборванную гусеницу. К ним на помощь прибежали их товарищи из двух других машин. Мы оставили возле каждого танка по одному отделению для охраны и пошли вперед, к железнодорожной станции. На путях стояло много вагонов. Какие в них были грузы, этого мы не узнали. Некогда было вагоны проверять. Вперед и вперед! Миновали пути, забитые вагонами, вышли на пустырь. И тут надо было укрыть людей от возможного огня немецкой артиллерии. Второй и третий взводы я тут же направил к штабелям шпал. А автоматный взвод занял оборону по левую сторону бетонного парапета. Первым взводом командовал старший сержант Гордиенко. Оставил за себя лейтенанта Осетрова и отправился вместе со связными в тыл. На перекрестье железной и шоссейной дорог встретил комбата.

– Дальше здания вокзала не продвигаться, – приказал он. – Оборудуй свой КП. Через полчаса к вам придут связисты и проложат телефонный кабель. Дальнейшие указания – по телефону.

Новый комбат был краток. В бою действовал осторожно, людей под пули зря не совал. Всегда обеспечивал усиление.

Мы выбрали дом. Стоял он крайним в ряду, возле самой железной дороги. Вскоре пришли телефонисты из штаба батальона. Они тянули телефонный кабель. Один из телефонистов вытащил из вещмешка телефонный аппарат, подключил его и остался на моем КП. Я взял с собой одного своего связного и пошел к танкистам. «Тридцатьчетверки» все еще стояли на том же месте, где мы их оставили час назад. Ремонт гусеницы подходил к концу. Я это понял еще издали, по веселым возгласам танкистов. Некоторые из них стояли в стороне, курили с моими автоматчиками.

Немецкие штурмовые орудия догорали. Пламя над ними уже опало. В темноте отсвечивала раскаленная броня, изорванная взрывами изнутри. Пахло гарью. Когда мы проходили мимо одной из самоходок, на нас пахнуло зноем раскаленного металла. Как в кузнице, возле горна. Что бы мы делали тут без танкистов?

Я подошел к лейтенанту, командиру танкового взвода и передал приказ комбата: готовиться к наступлению.

– Еще пятнадцать минут, лейтенант, – ответил из темноты танкист.

Он курил, торопил своих подчиненных. Лейтенантские погоны его были пришиты прямо на комбинезон. Молодой, примерно моих лет. Среди танкистов, особенно среди механиков-водителей, были люди постарше.

Командирам отделений сказал, где находится рота и КП. Приказал им пока находиться здесь, при танках. Затем двигаться с ними.

В полночь на ротный КП позвонил капитан Иванов.

– Снимайте телефонную линию и всей ротой выдвигайтесь к танкам, – приказал он.

В помощь телефонисту я выделил одного солдата. Вдвоем они быстро сняли телефонный аппарат и начали сматывать кабель. Отправил связных во взводы, а сам отправился к танкистам.

Танки были уже готовы к маршу. Подошли взводы. Стали грузиться на машины. Тут же, на машинах, произвели проверку людей, наличие оружия и боеприпасов.

Машина комбата Иванова с радиостанцией шла первой, следом за танками. За нею – наша рота. Танки шли на предельной скорости. Так, колонной, мы двинулись форсированным маршем в сторону города Чорна. Примерно через два часа мы были возле города.

Немцы покинули окопы на окраине города. В город мы не входили. По рации пришел новый приказ: двигаться на город Капувар. До Капувара предстояло пройти около 30 километров.

Комбат выдал нам новые топографические карты и сказал:

– Вот и хорошо. Подойдем к городу как раз к ночи. С ходу и атакуем. Разведка – вперед.

Понравилось нашему комбату атаковать немцев ночами. У нас все получалось. А главное, потери были минимальными. Здесь мы немца уже добивали. Держать сплошную линию обороны силенок у него уже не хватало.

К Капувару подошли, когда уже стемнело. Разведка доложила, что город занят пехотной частью и что танков и артиллерии нет.

Стрелковые роты покинули машины, ждали приказа. Нашей первой роте приказано было обойти город с северо-запада и занять северо-западную окраину. Нас прикрывал один Т-34. Ротная цепь подходила к крайним домам, когда оттуда заработал пулемет. Рота залегла и перекатами начала передвигаться вперед. Немцы усилили огонь. Теперь стрельба велась и из автоматов, и из винтовок. Вспышки виднелись и из окон домов, и понизу. Значит, окопались. Танк, шедший за нами, произвел выстрел. Взрыв выпущенного танкового снаряда накрыл пулеметную вспышку. После того как замолчал пулемет, прекратили огонь и стрелки. Это было боевое охранение. Оно поспешно отошло к центру города.

Второй взвод вышел на пулеметный окоп. Взрывом 85-мм танкового снаряда разворотило угол окопа. Пулеметчики лежали рядом, иссеченные осколками.

К рассвету рота заняла северо-западную окраину города. Тем временем танки и вторая рота прошли через город и остановились в 2 километрах к западу от Капувара. Там же занял огневые дивизион 122-мм гаубиц. Третья рота заняла оборону на юго-западной окраине.

Вскоре к нам в роты протянули телефонную связь.

29 марта капитан Иванов позвонил мне по телефону и приказал срочно прибыть к нему в штаб и взять с собой отделение автоматчиков, людей отобрать наиболее надежных.

В штабе батальона собрались командиры рот, в том числе пулеметной и минометной, другие офицеры. Состоялось короткое совещание. Обсудили итоги последних боев. Комбат отдал необходимые распоряжения: пока возникла пауза, личному составу рот привести себя в порядок, почистить оружие, пополнить комплекты боеприпасов, ротным со взводами поддерживать постоянную связь. Затем комбат сообщил, что на окраине города, в монастыре, разведчики обнаружили немецкий госпиталь, эвакуировать его не успели. Кивнул мне:

– Лейтенант Ткаченко, берите своих автоматчиков и поедемте проверим, что там за богадельня.

Прибыли в монастырь. Нас встретил настоятель.

Помещение, в котором находились раненые немецкие солдаты и офицеры, просторное, но потолки низкие, сводчатые. В стенах небольшие зарешеченные окна. Потолки подпирает колоннада, которая одновременно разделяет помещение на две равные части. В каждой половине два ряда госпитальных коек, окрашенных в белый цвет. У изголовья стоят тумбочки. Проход вдоль каждого ряда коек свободен.

Увидев русских солдат с автоматами на изготовку и группу советских офицеров, раненые стали натягивать на себя серые солдатские одеяла, укрывать свои головы. Обвешанный гранатами, вооруженный автоматом ППШ, я с двумя автоматчиками обошел все ряды. Некоторые при моем подходе закрывали глаза. Я видел их бледные лица. Они побледнели не только от ран и плохого самочувствия. Боялись за свою жизнь. Вспоминали, что натворили у нас на родине, и теперь думали: будет им за это кара или нет.

Следом шел командир батальона капитан Иванов в сопровождении настоятеля монастыря и батальонного связиста, который хорошо владел немецким языком. Комбат через переводчика задавал вопросы. Аббат отвечал. Вслед за ними шли командиры рот. Некоторые, я заметил, передвинули кобуры свои пистолетов вперед и на всякий случай расстегнули ремешки.

Когда комбат и офицеры разговаривали с аббатом, я несколько раз слышал слово «Ватикан». Его чаще всего произносил настоятель монастыря. Произносил таким тоном, словно слово это имело некую магическую силу и должно было подействовать и на нас. Оказывается, немецкий госпиталь находился на попечении и под покровительством Ватикана и папы римского.

В госпитале находилось 237 раненых.

Мы осмотрели основную палату. В другие помещения даже не заглядывали. Ротным нужно было срочно возвращаться в расположение своих подразделений. В любой момент обстановка могла измениться. Перед уходом комбат спросил:

– Как госпиталь обеспечивается продовольствием и медикаментами?

– Продовольствия осталось на три дня, а медикаментов на семь суток, – четко, почти по-военному, ответил настоятель.

Через переводчика капитан Иванов предупредил аббата, что с этого часа он отвечает головой за количество раненых. А мне приказал выставить охрану госпиталя: две пары автоматчиков на наружной стороне и две пары на внутренней. Смене приказано располагаться при штабе батальона.

Я выставил охрану и предупредил часовых: следить за окнами, дверями, стенами, переходами, чтобы не было попытки к бегству; при попытке к бегству или нападении на охрану стрелять без предупреждения. Ночью охрану немецкого госпиталя комбат распорядился усилить за счет третьей роты.

В штабе батальона комбат показал венгерского полковника, задержанного с двумя чемоданами, набитыми чертежами. На чертежах были ракеты. В нашем присутствии капитан Иванов радировал обо всем этом в штаб полка и дивизии.

Ночью в Капувар из второго эшелона прибыл стрелковый батальон и группа военных врачей. Батальон взял все важные объекты города под охрану, в том числе и госпиталь.

Немецких врачей в госпитале мы не видели.

30 марта 1945 года наша группа разделилась: танки и артиллерия остались на месте, а батальон получил задачу наступать на город Шопрон. Видимо, находка чертежей и обнаружение госпиталя без врачей насторожили штабы, и приказано было усиление оставить на месте.

Утром в штабе батальона началась выдача боеприпасов. У нас в роте имелось по одному боекомплекту. Но от запаса патронов и гранат отказываться нельзя. Все придерживались такого правила: дают – бери, не возьмешь, потом жалеть будешь.

Старшина роты Серебряков выдал нам два ящика патронов. Один – для автоматчиков, другой – для стрелков и пулеметчиков. Поручил их двум солдатам, как неприкосновенный запас. Сказал, чтобы в бою несли их, двигаясь позади боевых порядков. Перед самым выходом в штабе батальона получили еще один ящик винтовочных патронов. Пришлось выделять еще двух солдат для его переноски.

Прошли 10–12 километров, остановились в лесополосе. От комбата, через связного, поступил приказ: развернуть роты в боевой порядок и передвигаться в цепи, повзводно, в том же направлении до села, находившегося в 4 километрах.

Развернулись. Пошли. Дело привычное. Дошли до села. Перед селом обороны противника нет. Значит, решили обороняться на более выгодных позициях. А тут – равнина. Такую оборону легко обойти с флангов и тыла.

Село большое, больше пятидесяти дворов. Комбат приказал прочесать дворы. Разделили улицы: на каждую роту по улице. Я выделил отделение автоматчиков. Попарно, огородами и садами, они прошли свой сектор и вернулись, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили. Конечно, дезертиры в селе были. Они прятались в подвалах, сараях и на чердаках. Но искать их не было времени. Да и не до них нам было. Дезертир – это уже не солдат армии.

До полудня прошли и заняли еще три венгерских села. За последним занятым нами селом виднелись холмы скатами на восток. Мы на них посматривали с опаской.

– Командиров стрелковых рот – к командиру батальона в центр второй роты! – передали по цепи.

Комбат Иванов шел со второй ротой. В бою он всегда находился рядом с нами.

Первая рота получила приказ: дождавшись темноты, наступать в направлении на город Шопрон.

Пока я ходил за получением приказа о наступлении, солдаты, утомленные маршем и боями предыдущих дней, мертвецки уснули прямо в цепи.

Думая о том, как будем двигаться на Шопрон, я решил поменять местами стрелковые взводы. Третий взвод лейтенанта Кулгарина поставил в центр ротной цепи. Второй – на левый фланг. На правом шел автоматный взвод. Локтевую связь договорились поддерживать голосом, а если придется окапываться – стуком малых саперных лопат. С командиром третьего взвода мы договорились периодически окликать друг друга: я его по фамилии, а он меня по имени – Александр.

Стемнело. Я сверил маршрут по топографической карте. Мы должны были идти прямо на высоты. Когда подошел нужный час, негромко подал команду:

– Вперед.

Команду тут же передали по цепи. Взводы поднялись, пошли.

Мы прошли несколько километров. По времени шли около сорока минут. И – ни единого звука. Вскоре подошли к высотам. То, что мы уже идем по склону, чувствовалось – идти стало тяжелее. Тьма кругом густая. Рядом идущего не видать. Слышны только его шаги и дыхание. Я окликнул лейтенанта:

– Кулгарин!

И вдруг с высот отдалось гулким эхом: «Унгары! Унгары!» Эхо скрадывает некоторые звуки и усиливает другие. Именно это произошло и возле высот. Еще не отозвался командир третьего взвода, а с высот на венгерском языке уже донеслось:

– Е-е! Е-е!

Венгры, занимавшие оборону на высотах, видимо, подумали, что их окликают старинным именем – унгры. И отозвались: «Мы здесь!»

Через минуту и Кулгарин отозвался:

– Александр!

Я понял, что в ротной цепи разрыва нет.

А на высотах эхо вновь отозвалось по-своему:

– Шандор! Шандор!

Шандор – по-венгерски и есть Александр.

И снова с высот:

– Е-е!

Так мы с противником немного поговорили. И я пошел вверх, взяв с собой отделение автоматчиков. Поднялись на среднюю высоту. Перед нами в развернутом строю лицом к нам стояли венгерские зенитчики. Позади них на расстоянии примерно 20–30 метров стояли четыре зенитных орудия. Стволы их были направлены в черное небо.

Я осветил карманным фонариком строй венгров. Автоматчики мои, видя такое дело, опустили свои ППШ. Венгры стояли без оружия, но с рюкзаками за плечами. Оружие было сложено у входа в блиндаж. Из строя вышел офицер, отдал честь и спросил по-венгерски: где находится русский комендант? Я понял, о чем он спросил, и ответил:

– Совет катунами – Капувар.

Что означало примерно следующее: советский военный комендант – Капувар.

Строй большой, около сорока человек и, кроме командира батареи, еще три офицера. Пусть шлепают в Капувар, к коменданту, решил я, никуда они не убегут. Куда им бежать с родной земли? В Австрию? Нет, в Австрию они не пойдут. Навоевались.

Офицер подал команду, и строй венгерских зенитчиков пошел вниз, на восток. Там был Капувар. Мы пошли следом за ними. Брать под охрану зенитные установки тоже не имело смысла. Через несколько минут батарея останется в тылу нашего наступающего полка. Придут трофейщики и все здесь приберут как положено.

Мы догнали ротную цепь, которая ушла уже вперед довольно далеко.

Утром, когда рота лежала в цепи и солдаты отдыхали, я вызвал к себе взводных и рассказал им о венграх и оставленной в тылу зенитной батарее.

– Да, командир, – сказал лейтенант Осетров, – кто-то зачтет себе в актив взятых в плен сорок венгерских солдат при четырех офицерах.

– Надо доложить комбату, – согласился лейтенант Кулгарин и покачал головой. – Надо ж, как они расчувствовались, когда их по-старинному назвали!

– Случайно получилось, – сказал я.

Конечно, если бы они открыли огонь из своих установок, многих мы утром недосчитались бы. Но унгры сложили оружие и строем отправились в Капувар.

Вскоре прибыл связной от комбата: срочно прибыть. Доложил ему о ночном происшествии. Показал на карте, где мы оставили зенитную батарею и стрелковое оружие капитулировавших венгров.

– Я закодирую сообщение и передам в штаб полка координаты зенитной батареи, – сказал капитан Иванов.

Было заметно по его лицу, что действиями первой роты он доволен.

Вечером снова пошли вперед. Шли всю ночь. Ни единого выстрела. На рассвете впереди увидели городские кварталы. Это был Шопрон. И это было утро 31 марта 1945 года.

Ночные бои и марши выматывали. Солдат уже шатало. Ротам нужен был отдых. Солдатам – хорошая кормежка и сон.

Остановились на холмистой местности. Впереди дорога. Не ломая цепи, окопались. Всем, кроме наблюдателей, разрешили отдых. Мы лежали и слушали звуки дальнего боя. Бой шел на правом фланге нашего батальона.

К вечеру прибыл с кухнями старшина Серебряков. Накормили людей горячим обедом, заодно и поужинали. Солдаты пополнили подсумки патронами. Неприкосновенный запас не трогали.

Днем припекало весеннее солнце. Можно было идти в одной гимнастерке. А ночью без шинели холодно. Вечером солдаты снимали с плеч скатки и надевали шинели. Мы все еще ходили в зимних шапках. Старшина в этот раз обещал на днях поменять шапки на пилотки.

Мы уже знали, что атаковать город придется ночью. Комбат не хотел лишних потерь. А кто их хотел? Но город брать надо.

Наступила ночь, и мы пошли вперед. Немцы и венгры, обнаружив наше приближение, обрушили на атакующие цепи шквальный минометный огонь. Наша рота быстро миновала зону обстрела и захватила несколько крайних домов. Немцы поджигали дома, чтобы лучше нас видеть. Мы атаковали два многоэтажных дома в глубине улицы. Из окон и чердаков вели огонь пулеметы. Но мы захватили дворы и обстреливали дома со всех сторон. Патронов не жалели. Дома вскоре загорелись. Немцы покинули их. Но пришлось отойти и нам, потому что рядом с пожаром стоять было невозможно. Казалось, вот-вот вспыхнет на спине шинель. Минут через сорок чердачные перекрытия обрушились внутрь зданий, затем у одного из домов рухнула на улицу стена. Когда пожар немного утих, мы пошли вперед. Постоянно вели огонь по чердакам и окнам, если там вдруг появлялись вспышки выстрелов.

На рассвете вышли на простор. Пригород Шопрона остался позади.

С другой стороны на город наступали танки и стрелки 1-го гвардейского механизированного корпуса генерала Руссиянова. У них был сильный бой на подступах к Шопрону. Днем они вошли в город.

1 апреля наш батальон в ротных колоннах совершал марш дальше на запад, к австро-венгерской границе. Остановились на отдых. И в это время по дороге навстречу нам проследовал полк венгерской пехоты. Шли венгры в батальонных колоннах. Следом за батальонами прошла артиллерия на конной тяге. Потом обоз и полевые кухни. Замыкали колонну санитарные фургоны. В голове колонны шли штабные офицеры. С ними два советских офицера. Один из них переводчик. Венгерские солдаты при себе имели стрелковое оружие. Все хорошо экипированы. Одеты в светло-зеленые шинели с бежевым оттенком. Обуты в сапоги. На головных уборах венгерская символика. За плечами зеленые рюкзаки, точно такие же, какие мы видели у зенитчиков. Одеты, пожалуй, лучше нас. Видимо, не успели побывать в боях. В бою быстро одежда рвется. А то, что не порвется, сгорит. Шли они спокойно. Но встреча с нами немного их смутила. Хотя, можно предполагать, встречи с советскими солдатами у них были и до нас.

Полк перешел на сторону Красной армии без боя, поэтому солдатам и офицерам было оставлено оружие. В Австрию, на чужбину, полк не пошел.

А я со своим автоматным взводом в Австрии побывал. Но это отдельная история, и о ней расскажу как-нибудь в другой раз.

– В Познани мой взвод наскочил на пулемет. Наступали вдоль домов. Обычный уличный бой. Продвигались хорошо. Без потерь. Немцы где начнут стрельбу, мы тут же – из всех стволов. Тем временем ребята зайдут сбоку, пару гранат бросят в окна и дальше пошли. А тут прихватил нас, сковал. Позиция у него – лучше не бывает. Вперед – ни шагу. Режет, сволочь, длинными очередями. И стреляет точно, со знанием дела. Даст встать, заманит шагов на десять и – длинная очередь. Чуть кто из моих ребят голову поднимет или перекатится в сторону, к тротуарному брусу, чтобы хоть там укрыться, смотришь, уже в луже крови лежит. Видя такое дело, отвел я свой взвод. Отдышались за домами и постройками. Злые все. Начали обходить его сбоку. Вплотную подошли. Но к самому пулемету подойти все же не можем. И гранату кинуть нельзя – стена. А слышим, как рядом совсем, вот он, за стеной лупит. Но как его достать? Тогда мы пробили стену, пролезли туда и схватили этого пулеметчика. Оказался власовцем! Нашивки на рукаве – РОА. Русская освободительная армия. Схватили мы этого «освободителя», поволокли. А вторым номером у него немец был. Ребята его сразу, на месте застрелили.

Я хотел его допросить. Начал спрашивать, откуда призывался да где и при каких обстоятельствах к немцам попал. Интересно мне все же было, как он там оказался, в этой армии, как чужую форму надел. А ребята мои обступили меня:

– Кончай с ним, лейтенант. Видишь, не хочет разговаривать.

У меня тоже на него зло: троих потеряли, один наповал, а двоих санитары увезли, неизвестно, выживут ли. Я и махнул рукой. Ребята его подхватили под руки и поволокли на седьмой этаж. Когда вывели на балкон и он все понял, как заплачет! Что-то пытался сказать. Но кто его там будет слушать, когда он стольких наших ребят положил? Что такое слезы, когда он только что кровь пролил…

Примечания

1

ППД – 7,62-мм пистолет-пулемет системы Дегтярева образца 1940 г. (ППД-40). Являлся усовершенствованным вариантом пистолетов-пулеметов В.А. Дегтярева образца 1934 и 1934/38 гг. Специальный переводчик огня, смонтированный в спусковом механизме, обеспечивал стрельбу в двух режимах – очередями и одиночными выстрелами. Масса в боевом положении – 5,4 килограмма, боевая скорострельность: одиночным огнем – 30–40 выстрелов в минуту, очередями – 100 выстрелов в минуту, емкость магазина – 71 патрон, прицельная дальность стрельбы – 500 метров.

2

ППШ – 7,62-мм пистолет-пулемет системы Шпагина образца 1941 г. (ППШ-41). Самый массовый образец автоматического оружия пехоты периода Великой Отечественной войны. Он имел простую конструкцию и высокую надежность. Масса ППШ в боевом положении: с дисковым магазином – 5,3 килограмма, с секторным магазином (рожком) – 4,1 килограмма; боевая скорострельность: одиночным огнем – 30–40 выстрелов в минуту, очередями – 100 выстрелов в минуту; емкость магазина: дискового – 71 патрон, секторного – 35 патронов; прицельная дальность стрельбы – 500 метров (с 1942 г. – 200 метров).

3

Первое вяземское окружение советских войск Западного и Резервного фронтов произошло в октябре 1941 г. В ходе проводимой операции «Тайфун» группа армий «Центр», которой командовал фельдмаршал Федор фон Бок, широким охватом танковых групп, моторизованных и пехотных дивизий 9-й полевой армии окружила войска, прикрывавшие Московское направление в районе юго-западнее Вязьмы. В котле оказались дивизии и полевые управления 19-й и 20-й армий Западного фронта, 24-й и 32-й армий Резервного фронта, а также группы генерала Болдина. 11 октября окруженные войска под общим командованием генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина (командующий 19-й армией, в тот момент наиболее боеспособной) предприняли штурм на прорыв. Удалось вырваться лишь незначительной части войск. В последующие дни немцы ликвидировали котел. Цифры потерь убитыми, ранеными и оказавшимися в плену огромны. Погибли и были пленены несколько советских генералов.

4

Второе вяземское окружение относится к периоду зимы–весны 1942 года, когда в результате Ржевско-Вяземской наступательной операции, проводимой войсками Западного и Калининского фронтов, в окружение угодила Западная группировка 33-й армии генерала М.Г. Ефремова, 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерала П.А. Белова и части 4-го воздушно-десантного корпуса полковника Казанкина. Потери в результате второй вяземской катастрофы были значительно меньшими. Окруженные дрались до конца. Во время прорыва, попав в безвыходное положение, застрелился командующий 33-й армией генерал-лейтенант М.Г. Ефремов. Генерал-лейтенант П.А. Белов переместился со своим корпусом в партизанские районы Духовщины, Угры и Спас-Деменска и вышел к Кирову, в полосу обороны 10-й армии в начале лета 1942 г., вывел большое количество мобилизованных, так называемых «зятьков» – военнослужащих, оставшихся в деревнях после первого вяземского окружения. По некоторым сведениям, их было мобилизовано около 6000 человек. С конниками Белова вышли некоторые подразделения десантников и ефремовцев. Подробно о втором вяземском окружении см. мою книгу серии «На линии фронта. Правда о войне» «Армия, которую предали» (М.: Центрполиграф, 2009).

5

Лебеденко Н.Ф. – генерал-майор. В период событий, о которых рассказывает мой герой, генерал Лебеденко командовал 91-й стрелковой дивизией 19-й армии. Позже, в 1942 г., он командовал 50-й стрелковой дивизией 33-й армии. Под Вязьмой в октябре 1941 г. генерал Лебеденко был ранен. Дивизию выводил полковник И.А. Волков. Именно 91-я стрелковая дивизия 11 октября 1941 г. по приказу окруженными под Вязьмой армиями и войсковыми соединениями генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина пробила коридор на выход. Трехкилометровый коридор удалось продержать до утра. Утром немцы вновь сомкнули кольцо окружения. Таким образом, во время общей операции на прорыв выйти из окружения удалось немногим частям, в том числе 2-й дивизии народного ополчения генерала В.Р. Вашкевича и 91-й стрелковой дивизии под командованием полковника И.А. Волкова.

6

Должно быть, имеется в виду город Медынь, ныне районный центр Калужской области. Город стоит на автомагистрали Москва– Рославль (Варшавское шоссе). В период битвы за Москву находился в полосе действий частей 33-й армии и отрядов курсантов подольских военных училищ. Затем, во время зимнего наступления 1941/42 г. – на стыке 43-й (командующий генерал-майор К.Д. Голубев) и 33-й армии (командующий генерал-лейтенант М.Г. Ефремов) Западного фронта (командующий генерал армии Г.К. Жуков). Освобожден 14 января 1942 г. Западная часть Медынского района находилась в оккупации до конца января 1942 г.

7

Во время прорыва в ходе Ясско-Кишиневской операции группа армий «Южная Украина» потеряла сразу шесть дивизий. В первый же день она оказалась на грани катастрофы. Историк В.В. Бешанов пишет: «На второй день наступления ударная группировка 2-го Украинского фронта вела упорную борьбу за третью полосу на хребте Паре, а 7-я гвардейская армия генерала М.С. Шумилова и конно-механизированная группа генерала С.И. Горшкова – за Тыргу-Фрумос. 21 августа к району прорыва германское командование стянуло части 12 дивизий, в том числе двух танковых. Наиболее упорные бои развернулись на подступах к Яссам, где войска противника трижды переходили в контратаки. Но ввод в сражение в полосе 52-й армии 18-го (250 машин) и 23-го (190 машин) танковых и 5-го гвардейского кавалерийского корпусов сорвали планы Фриснера. К исходу дня войска Малиновского окончательно сокрушили оборону противника. Расширив прорыв до 65 км по фронту и до 40 км в глубину и преодолев третью оборонительную полосу, они овладели городами Яссы и Тыргу-Фрумос и вышли на оперативный простор.

Войска 3-го Украинского фронта в этот же день также завершили прорыв. Введенные в сражение 7-й (203 машины) и 4-й гвардейский (237 машин) механизированные корпуса продвинулись до 30 км в глубину и фактически отсекли 6-ю немецкую армию от 3-й румынской.

Вечером 21 августа Ставка Верховного главнокомандования приказала фронтам как можно быстрее выйти в район Хуши, чтобы завершить окружение группировки противника и открыть дорогу к основным экономическим и политическим центрам Румынии».

Content

Сергей Михеенков
Взвод, приготовиться к атаке!..
Лейтенанты Великой Отечественной. 1941–1945

От автора

Глава 1 1941

Глава 2 1942

Глава 3 1943

Глава 4 1944

Глава 5 1945

Примечания