Александр Величанский

Под музыку Вивальди

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧТОБ НЕ СТАТЬ ЧАСТИЦЕЙ ЧЕРНИ…

Екатерина Маркова

Близ холма, что всем известен

как гора Парнас,

я бесхитростных овец и

коз убогих пас.

Крючковатым был мой посох —

им – единый мах —

Я я ловил ягнят и нес их

В в гору на руках.

В те поры, как писали в древности, на Парнасе сменилась власть сталинских соц. реалистов, угодников и воспевателей лагерного социализма на хрущевских поэтов – шестидесятников, полубогов толпы, со значительными выражениями лиц, твердо знавшими, что сталинизм – зло, что необходимо вернуться к истине, а истина по тем временам, была – возвращение к ленинским нормам. А. Вознесенский писал «Лонжюмо», Е. Евтушенко прославлял юного вождя поэмой «Казанский университет». Героями стали «Комиссары в пыльных шлемах», а не их святые жертвы…

Все это случилось после разоблачительной речи Н. Хрущева на ХХ и ХХII съездах КПСС «О культе личности Сталина». В это время возникали разные группки не страшащиеся немедленной репрессии. Конечно, наиболее «крутые» как сейчас говорят, вроде ВСХСОНа питерского, боевой организации, карались почти что по-старому, знаменитая 58-ая статья, по которой расстреливали без суда, по признаниям выбитым пытками, заменена была на 70-ую только в 1961 году(антисоветская агитация и пропаганда). Но литературные группки существовали в наступившие «вегетарианские» времена, по слову Ахматовой, более менее спокойно. Единственно, членам этих кружков надо было где-нибудь работать, иначе – по указу «За тунеядство», часто давали реальные сроки, сажали таких интеллектуалов – книгочеев с уголовниками, пользовавшими несчастных «по понятиям»… (Этот указ отменили только в 1991 году)

В 60–е годы в МГУ возникла литературная группа СМОГ, аббревиатура расшифровывалась двояко – «Самое Молодое Общество Гениев» и «Смелость, Мысль, Образ, Глубина». Студенты дневного отделения могли не работать, а вот вечерники, заочники и просто вольные поэты вынуждены были идти в дворники, истопники, сторожи, т. е. в исконно крестьянско-люмпенские профессии…

Печатающиеся поэты, как правило, продолжали выполнять задачи Союза писателей СССР – «передовой идеологического фронта». Эта «передовая обеспечивалась тысячными тиражами книг, крупными гонорарами, домами творчества, госдачами в Переделкино… Служишь партии – получи.

Юные поэты уже не могли служить КПСС, и дело даже не в политике, просто по эстетическим соображениям… В СМОГ входило много поэтов – среди них Леонид Губанов, Александр Величанский, Аркадий Пахомов, Владимир Алейников, Юрий Кублановский… Все они, кроме Губанова, учились в МГУ… Часто заливали свою непризнанность дешевым алкоголем, травили плоть свою юную… Знакомились по стихам – Величанский был старше других, он уже поработал на шарикоподшипниковом заводе и отслужил в Армии:

«Сегодня возили гравий

и завтра возили гравий…

…А девочки шлют фотографии

и службы проходит срок,

скоро закончим с гравием

и будем возить

песок.

Молодого Юрия Кублановского поразили эти стихи, так о советской армии еще не писали. Величанскому понравились стихи Юрия, так подружились…

Все они не печатались, судьба их тогда была темна, неустроенна…

В семье Величанских была пишущая портативная машинка Олимпия, которую отец привез из США. На ней поэт печатал свои стихи, потом подшивал в общую коленкоровую тетрадь двумя цыганскими иглами. Так возникали самиздатовские сборники, по 10-15 экземпляров. Сборники эти расходились по рукам… В одном таком сборничке было напечатано, ставшее потом знаменитым «Под музыку Вивальди». Музыку написал Берковский, а запели молодые Никитины и поют до сих пор. Музыку эту исполнял даже оркестр Поля Мориа…

Слава Лен, исследователь творчества СМОГа, относит их поэзию к нарождающемуся бронзовому веку литературы. Думается, что поэты эти прямые продолжатели серебряного века, еще звучащего эхом в душах, пораженных страхом перед стальными законами государства.

Все же есть тепло в нас

и в бешенной стуже вьюг,

потому что «Бог наш

есть огнь поядающий»…

Александру Величанскому удалось единожды, в декабрьской книжке «Нового мире» за 1969 год, напечататься у самого А.Т. Твардовского, создавшего Журнал, как церковь для отмаливания своих и чужих грехов, журнал в котором пытался печатать Правду о временах террора против крестьянства, против интеллигенции… Александр Трифонович даже у Величанского спросил, нет ли у него чего-нибудь, разоблачающего Сталина.

В подборку вошло такое стихотворение:

Мы мстим, и мстим, и мстим, кому не весть,

Отмщенья ярость зверская – для нас большая честь!

Веками вечными одно лишь мщенье длилось…

О, если справедливость только месть,

И если в зверстве добродетель есть,

Будь они прокляты, добро и справедливость!

Во многом и сам «Новый мир» был посвящен мести сталинскому времени… Твардовский понял, казалось бы далекого по стилистике поэта. Интуиция гениального редактора его не подвела, хотя некоторые непривычные образы вызывали у него недоумение:

Озимые люди по избам сидят.

Спасибо соседи когда посетят:

Ведь время – не сахар, и сердце не лед,

И снежная баба за водкой идет.

Твардовский, со свойственным ему материалистическим мышлением, спросил. – «Значит есть и яровые люди?» И тем не менее опубликовал 10 стихотворений молодого, незнакомого (в смысле «племя молодое, незнакомое»), с осторожностью относясь к незримому будущему русской поэзии, осознавая, что дело имеет с талантом.

Но Твардовского вскоре отстранили от журнала. Он умер в 1971 году. Его авторы превратились, кто в диссидентов, кто в эмигрантов, а кто в отшельников, созерцающих этот мир по дару своему – способностям и таланту… Так жил Величанский «ловил ягнят и нес их в гору на руках», писал стихи:

Но в стране такой ничейной,

чтоб не стать частицей черни,

знаком плюс иль знаком минус…

Александр Величанский родился в 1940 году. Его отец Леонид Величанский был корреспондентом ТАСС, мать, Лариса Гавриловна Тюрина работала на радио, вещающего за рубеж. Она открыла греческим слушателям Валентина Распутина, Василя Быкова, других замечательных писателей…

Несколько лет в детстве Величанский жил в Греции, которая каким-то образом осталась в его душе, он изучал греческий, переводил новогреческих поэтов, конечно по подстрочнику, Константина Кавафиса, Рицоса… Только в 2000-м вышла книга его переводов «Охота на эхо». Туда вошли и переводы с английского, с грузинского… Поэты: Джон Дон, Джорж Герберт, Эмили Дикинсон, Галактион Табидзе, Нико Самадашвили…

К слову сказать, Иосиф Бродский спрашивал уже в Америке, приехавшего туда Юрия Кублановского: – «А что вы мне не рассказываете о Величанском, ведь это единственный современный поэт, который англоязычную поэзию знает лучше меня.» Когда-то поэты, которых не печатали, занимались переводами, что бы как-то выжить. Величанскому – и переводы приходилось отправлять «в стол», он в чем-то повторил литературную судьбу своей любимой Эмили Дикинсон, которая писала стихи в 60-е годы ХIХ века, а опубликовались они только в 1890-ом году. Единственная прижизненная книга Величанского вышла в год его смерти в 1990 году. А ведь поэт редко писал что-то против власти, правда, если писал. То хлестко:

Грамотность нужна нам б…ть,

поголовная, как стадо,

чтобы всякий мог, коль надо,

но донос, а написать.

Грамотность нужна нам б…ть,

вездесущая, как атом,

чтоб не Пушкина – куда там,

но повестку прочитать.

Поэт Величанский не сошелся бы, видимо, с любой властью, всеми 4-мя чувствами – слухом, зрением, обонянием, осязанием. Ну и пятым, конечно…

Лев Шестов писал о Серене Кьеркегоре: – «Легко можно допустить, что Киркегарда в его потустороннем бытии больше всего тяготит и угнетает мысль, что он не имел мужества сам при своей жизни в глаза людям поведать свою тайну, и что если бы нашелся человек, который теперь разгадал бы его тайну и показал людям. Он снял бы этим огромное бремя с души покойного».

Читая стихи Александра Величанского, живя с ними, мы попытаемся снять то самое бремя по мысли Шестова, по мысли, которая так занимала поэта.

Александр Величанский рано умер, но многое успел…

Мои стихи короче

июньской белой ночи,

но долгим свежим сумраком окружены они.

И вы о них мечтали

среди стекла и стали

в казенные безжизненные дни.

ВОСПОМИНАНИЯ О СУЩЕМ

1969–1970

«Эту серую сирень…»

Эту серую сирень

помню я прекрасно.

Было сыро во дворе,

в небесах ненастно.

Пахло свежею травой,

сладкой тонкою листвою

лет за двадцать до того,

как мы встретились с тобою.

«Научусь тебе, мгновенье…»

Научусь тебе, мгновенье:

ты – последний медный грош —

позади одно забвенье,

и в забвенье ты уйдешь.

Неразменный миг отрады,

и мучений вечный миг,

и еще чему-то надо

научиться мне у них.

«Ты прости моим словам…»

Ты прости моим словам.

Я твое дыханье слышу.

Дождь трепещет, данный свыше

потемневшим деревам.

Сада смутную красу

дождь тишайший не пугает:

я ведь теми же губами

это все произнесу.

«Почернеют звезды…»

Почернеют звезды,

задохнется слово,

запрокинет голову

сосен крутизна.

Этот дождь тишайший

нами зацелован,

и на наших лицах

утра белизна.

«Вдали вдоль погоды…»

Вдали вдоль погоды

плывут пароходы

совсем невесомые

издалека,

а мы остаемся,

а мы остаемся,

как этот песок,

насчитавший века.

«О, этот миг пропащий…»

О, этот миг пропащий,

куда же ты пропал? —

на пляже барабанщик

стучался в барабан —

он был едва заметен —

был маленький совсем,

и вот сейчас поэтому

исчез он насовсем.

«Время небывалое…»

Время небывалое

уплывало,

и рябина алая

горевала,

и погода белая

вечером, когда

не уходит милая

никуда.

«Потянулись минуты…»

Потянулись минуты,

потянулись часы.

Облака почему-то

чрезвычайной красы.

О, помедли хотя бы

ты, земная теплынь,

красноватый сентябрь,

голубая полынь.

Проходи расставанье,

день, сменись на другой!

Да хранит расстояние

свой подземный покой.

«Ты не плачь, моя прекрасная…»

Ты не плачь, моя прекрасная,

я молиться научусь,

чтоб печаль твоя безгласная

полегчала хоть чуть-чуть.

Ты не плачь, моя печальная,

это мне не по плечу —

чистым золотом отчаянья

я за это заплачу.

«По чужим октябрям…»

По чужим октябрям

чьи-то птицы кричали,

в чьих-то парках трещали

листопадов слои…

Мы с тобою еще

никогда не встречались,

и теперь наконец-то

это нам предстоит.

«И вдруг она покинула меня…»

И вдруг она покинула меня,

на миг один с листвой смешавшись павшей.

Был ветер, волосы ее едва трепавший,

и был октябрь на исходе дня.

Она мелькнула в обнаженной чаще,

где водоросли дерев прозрачны и стройны,

и ослепленный близостью щемящей,

я не узнал ее со стороны.

«Не заходите в березняк…»

Не заходите в березняк,

когда затих его сквозняк

и листьев серая труха

лежит на дне березняка,

когда чуть теплится денек

в берестяном его дыму:

он тоже слишком одинок

и не до вас теперь ему.

«Столько нежности сжалось во мне…»

Столько нежности сжалось во мне,

столько горькой тоски по тебе я вобрал в свою душу,

что порой удивительно даже,

как ты можешь еще оставаться вовне,

как ты можешь еще оставаться снаружи —

на чужбине ноябрьской стужи,

на бульваре пустом с ледяною скамьей наравне.

«Осени плачевной…»

Осени плачевной

наступил черед —

листьев предвечерних

кончен перелет.

Легкое ненастье

зарослей лесных

над опавшим настом

солнечной листвы.

Увяданья влага —

выжимки лучей.

В глубине оврага

почернел ручей.

Так на нас с тобою

сквозь стволов зазор

дикою ордою

наступал простор.

И в последних числах

мертвой тишины

слышишь: это смыслом

мы окружены.

«А если вправду только грусть…»

А если вправду только грусть

нас с мирозданием роднит,

пусть утолит молчанье уст

холодной осени родник:

октябрь догорит дотла,

природы кончится полет,

и наши бренные тела —

тепла последнего оплот.

«Твое дыхание все призрачней и тише…»

Твое дыхание все призрачней и тише —

сейчас и я усну тебе вослед.

Ты рядом теплишься, чуть видишься и дышишь

и ты, двоясь, приснишься мне во сне.

Жилья чужого глохнут водостоки,

чужой рассвет за окнами затих.

Мы никогда не будем одиноки —

ни наяву, ни в страшных снах своих.

«Мы долго искали…»

Мы долго искали

Никольскую церковь.

Качались в канале

моторные лодки

и цепи.

Мы так хохотали,

что было прохожим неловко.

Бежали без удержу.

И улыбались бесцельно.

Потом мы курили

на скверике буром и редком.

Расправив платок, ты покрыла открытые пряди.

Потом оказалось, что вовсе размазались веки,

и ты рисовала их,

в зеркальце смутное глядя.

Никольская церковь в ветвях пустовавших висела.

Кормить голубей запрещалось на дворике ровном.

Стесняясь друг друга,

вступили мы в сумрак огромный.

Но служба окончилась.

Церковь почти опустела.

«Есть тишь царскосельского чуда…»

Есть тишь царскосельского чуда,

спокойствия царская тишь:

вершины исполнены гуда,

и листья летят ниоткуда,

плывут по поверхности пруда,

где плавают отблески лишь.

Листвы годовалая груда,

и весь этот мир под листвой —

забвением скрытое чудо:

листы на поверхности пруда,

вершины старинного гуда —

всей нашей души естество.

Приходит оно ниоткуда,

отвека навеки дано,

и отблески листьев повсюду —

и в небе, и в проблесках пруда.

Спокойствие свойственно чуду

и свойственно очень давно.

«Тяжелый снежный лес…»

Тяжелый снежный лес

в слепящей белой пене

от солнца спрятал тени

и в глубине исчез.

Там столько лет подряд

стволы стояли прямо.

Следов лосиных ямы

там в зарослях стоят.

Там тише тишина,

черней под снегом хвоя,

и ветка над тобою

качается одна.

«Под музыку Вивальди…»

Под музыку Вивальди,

Вивальди! Вивальди!

под музыку Вивальди,

под вьюгу за окном,

печалиться давайте,

давайте! давайте!

печалиться давайте

об этом и о том.

Вы слышите, как жалко,

как жалко, как жалко!

вы слышите, как жалко

и безнадежно как!

Заплакали сеньоры,

их жены и служанки,

собаки на лежанках

и дети на руках.

И всем нам стало ясно,

так ясно! так ясно!

что на дворе ненастно,

как на сердце у нас,

что жизнь была напрасна,

что жизнь была прекрасна,

что будем еще счастливы

когда-нибудь, Бог даст.

И только ты молчала,

молчала… молчала.

И головой качала

любви печальной в такт.

А после говорила:

поставьте все сначала!

Мы все начнем сначала,

любимый мой… Итак,

под музыку Вивальди,

Вивальди! Вивальди!

под музыку Вивальди,

под славный клавесин,

под скрипок переливы

и вьюги завыванье

условимся друг друга

любить что было сил.

«Быстро блекнут зим покровы…»

Быстро блекнут зим покровы:

то декабрь, то январь.

Почернел закат багровый.

Дом зажегся, как фонарь.

Но в глуши небес румяных

наши ночи хороши:

бесконечны, постоянны,

как бессмертие души.

«Если все открылось разом…»

Если все открылось разом,

то чему благодаря? —

над морозом, как над газом,

розоватая заря:

все детали отличатся,

пропадавшие зазря —

станет ясно: это счастье,

утро, проще говоря.

Навсегда увидим мы:

в толщах крыш стоят дымы,

и над нами, и под нами —

осчастливлен снег тенями —

ласковым касаньем тьмы.

«Темнота предместий…»

Темнота предместий —

чем она горчит? —

мы с тобой не вместе —

всяк в своей ночи.

И редки, как звезды,

средь небытия,

в этом мраке розном

огоньки жилья.

«Да знаешь ли, о чем она молчит…»

Да знаешь ли, о чем она молчит

и что таит в излучинах улыбки?

как переливы тела, гибки

сознанья потаенного лучи.

И счастлив тот, кто счастлив по ошибке —

кто со счастливых губ молчанье пил в ночи.

«Твой город укромный…»

Твой город укромный,

обида! обида!

с печалью огромней

печали Давида —

смолчал бы, стерпел бы,

не подал бы вида —

кричал бы и пел бы:

обида! обида!

«В ней спокойствие есть молодое…»

В ней спокойствие есть молодое —

оболочка смятений и снов,

но внезапно взлетят ладони,

губы выгнутся силой слов —

вся вперед подается, силясь

проясниться сквозь эту гладь —

и потом стихает опять:

только глаз остается вырез.

«Ты умеешь чувство придержать…»

Ты умеешь чувство придержать

и прикрыть чуть подведенным веком,

удается многоводным рекам

неподвижно блещущая гладь —

и порою легкий ветер вспять

тянет их течение со смехом.

«Мне хочется не красоты пустячной…»

Мне хочется не красоты пустячной,

но чуда, перешедшего за край:

искусство, не старайся, не играй,

но лишь услышать ей возможность дай,

когда я крикну ей, еще такой вчерашней:

родная, сжалься! Видишь, как я стражду —

не говори так буднично и страшно,

не привыкай ко мне, не привыкай.

«Что больней – расставанье?..»

Что больней – расставанье?

или встреч упоенье?

или боль пониманья?

или стихотворенье?

или тайная смута

у сомнений на дне,

когда вдруг на минуту

ты забыла о мне?

«А в женской мысли, нежной и незрячей…»

А в женской мысли, нежной и незрячей,

я смысла никогда не замечал:

она, как огонек жилья горячий

в ночи без окончаний и начал,

она любого смысла легче —

не различить ее и не отвлечь:

ночами так округлы плечи

и нечленораздельна речь…

И вечный мрак вкруг женской мысли вечен.

«Есть мученье душ холодных…»

Есть мученье душ холодных —

всех мучительней оно:

равнодушию дано

долго мучиться, бесплодно.

Это вечная разлука —

жить, одним собой томясь —

вот на что уходит мука —

душ единственная связь.

(Комарово)

Я писал о себе —

или нет – о любимой,

нет – о времени тонком,

как небес полутон,

но всегда оставлял

этот день нелюдимый,

ну, хотя бы назавтра,

навсегда, на потом.

Но когда вспоминал,

то шептал я невольно,

каждый нынешний день

отгоняя от глаз,

мы приехали к Вам

со своею любовью,

ни о чем не жалея,

ничего не стыдясь.

Мы приехали в тишь

перелесков предзимних,

где в небесных озерах

плавал листьев кумач,

где сквозят в сосняке,

как в забвенье бессильном,

и без признаков жизни —

только призраки дач.

Та дорога сквозь лес

не вела, не кружила —

оставалась на месте

возле крепких оград.

И сосновых высот

не скрипели пружины.

Лишь шагов наших шорох

возвращался назад.

По чужим октябрям

чьи-то птицы кричали,

оставляя всю тишь

лишь тогдашнему дню:

мы приехали к Вам

в той светлейшей печали,

что походит на осень,

если не на весну.

Мы приехали к Вам —

не к живой, не к почившей

и не к жившей когда-то

и не к сущей поднесь.

(Если можно сказать,

отчего же молчишь ты:

только небыли нет —

то, что было, то есть).

Мы глядели на тень:

по цветам на могиле

солнце быстро бежало,

очертанья теней

искажались легко,

зябко ежились, жили —

тень стального креста,

тень голубки стальной.

Мы приехали к Вам.

Был невидимый полдень.

Жег кладбищенский сторож

погребений труху —

ленты тленных венков,

хвою, стебли – но полно —

их осенний дымок

так витал наверху.

Мы молчали вдвоем.

Было легким молчанье.

И взглянуть друг на друга

мы боялись вдвоем.

Тень отбрасывать тень

наземь не в состояньи:

свет проходит насквозь

очертанья ее.

Но нельзя горевать.

Не печально, не больно —

только странно и трудно

все додумать до дна:

мы приехали к Вам

со своею любовью,

прихватив по дороге

сигарет и вина.

…А сегодня зима,

и достаточно снега,

чтобы всё, что угодно,

этой явью затмить.

Но таков был тот день —

будто вовсе он не был,

ну, а то, чего не было,

невозможно забыть.

«С каждым днем для меня всё ясней твое имя…»

С каждым днем для меня всё ясней твое имя

и лица перемены, и рук безутешная гладь.

Нужно очень спешить: ты изменишься непоправимо

через день, через миг – даже рук не успеем отнять.

Станешь новой, а та, что осталась в безжизненном прошлом

(как я помню сейчас этот чуткий наклон головы)

несказанною станет, неясной, совсем невозможной.

Я и сам невозможен. И старые строки новы.

«Ничего, ничего, еще будет в чести…»

Ничего, ничего, еще будет в чести

эта малость тепла в человечьей горсти —

стает снег во дворе под твоею озябшею тенью —

только ты не забудь, не отчаивайся и прости.

Ничего, ничего…

«Кто уничтожит волю злую…»

Кто уничтожит волю злую,

вражды безбожную межу —

затем, что руки ей целую,

в глаза счастливые гляжу,

затем, что мучаюсь разлукой

и задыхаюсь счастьем встреч,

за все отчаянье, за звуки,

которым счастья не сберечь.

«Случись со мною сказка…»

Случись со мною сказка,

чтоб шелковый клубок

катиться до развязки

передо мною мог.

Но вот уже калитка —

искомый терем, сад…

И остается нитка,

ведущая назад.

«А если станет тяжелей…»

А если станет тяжелей,

о счастии не сожалей:

не изменяй ему случайно —

печалуйся одной печалью,

и будет счастие целей.

СОЛНЦЕСТОЯНЬЕ

1970

«Только летом, только летом…»

Только летом, только летом

есть в году такой пробел:

перед зеленью и светом

слабый сумрак оробел.

В эту пору, в эту пору

свет всеобщий, мрак – ничей.

Это тот пробел, в котором

катятся черемух горы

в прорубь черную ночей.

«Летом из холодной печки…»

Летом из холодной печки

пахнет стужею и сажей.

На плите неразогретой —

полстакана молока,

пачка соли, нож и спички

и еще комок бумажный

из засаленной газеты

от январского денька.

«Деревьев новые овины…»

Деревьев новые овины

прикрыли день наполовину.

Вблизи от зарослей малины,

явившись призрачно и вдруг,

стоят огромные люпины

и озираются вокруг.

«Вот у нас какие маки…»

Вот у нас какие маки:

восклицательные знаки! —

поглядят на них и, глядь —

начинают восклицать

все окрестные соседи и зеваки.

«Мы растворяемся в погоде…»

Мы растворяемся в погоде,

прозрачной, словно благодать.

Хоть дни подобны длинной оде —

солнцестоянье на исходе —

и что-то надо предпринять.

«Был день от зноя лиловатый…»

Был день от зноя лиловатый.

Шиповник цвел аляповатый.

Кричали малые ребята.

И лаял пес.

И лаял пес.

По рытвинам между берез

тащился облачный обоз

и нас с тобою вез да вез

куда-то.

«Май на одуванчик дунет…»

Май на одуванчик дунет —

целый месяц улетит.

Что прозрачнее июня

зорька узкая глядит.

А в июле

нам вернули

года пыльный монолит.

«Мы поедем без билета…»

Мы поедем без билета

в убывающее лето.

Пассажиров сквозь газеты,

как сквозь сито протрясло.

Оттого в пустом вагоне

никого сегодня нету:

на платформе, как в июне,

пусто: пусто и светло.

«Был ли каждый Божий миг…»

Был ли каждый Божий миг

мал, как мотылек?

Иль, как небо, был велик

и, как даль, далек?

Уместился в коробке

спичечном моем —

иль, как камушек в реке,

мир исчезнет в нем?

ПЫЛАЮЩЕЕ ОЧЕРТАНЬЕ

1970–1971

1. ДЕКАБРЬ БЕЗ ЯНВАРЯ

«Гасите верхний свет и со стекла…»

Гасите верхний свет и со стекла

житейские живые отраженья

исчезнут. И декабрьская мгла

во мраке электрического тленья

за окнами предстанет без движенья,

неощутимая для жалкого тепла.

«В декабре не рассветает вовсе…»

В декабре не рассветает вовсе.

Пассажиры тусклые на транспорт

стаями бросаются с утра.

В предрассветном отсвете постылом

побледнел забитый снегом диск

угловых часов.

Кто с недосыпу,

кто с похмелья. Холодно. Вдали —

огонек болотный: то троллейбус! —

и с газетным шорохом метель

мчит ему навстречу.

Приготовься.

Соблюдай закон очередей.

Будь достоин сутолок и давки:

после анонимного удара

локтем бей куда-то наугад.

«Глотайте зимний дым!..»

Глотайте зимний дым!

Дыханием седым

ловите оторопь неразличимой жизни.

Цепляйтесь за крючки очередей,

работайте, старайтесь быть полезней,

катитесь с гор на иностранных лыжах,

выращивайте маленьких детей…

И отразитесь вы, авось, в весенних лужах,

и отпуска дождетесь наконец.

«Заполночь. Захвачены такси…»

Заполночь. Захвачены такси.

Опустев, скривились переулки,

а проспекты – те еще прямей

стали. Неприметные метели

к ночи вдруг почуяли простор.

Да мигает желтый светофор.

Вот покой: все так его хотели.

Но взгляни на мерзлое стекло:

по открытым улицам окраин,

по набухшим кромкам пустырей

по-кошачьи выгнув спины, плечи,

странные, прозрачные фигуры

движутся как будто наугад,

будто ищут след или пропажу.

Ты, увидев их, подумай так:

«Вот что нам припас кромешный мрак,

вот они – владельцы тишины,

обладатели всеобщего покоя…

Может быть, давно они погибли

или не погибнут никогда…»

Если только может быть такое.

«Зажглось окошек решето…»

Зажглось окошек решето

на стенах дальних новостроек.

На снежных подступах к Москве

все отсветы зажглись.

Пьяна: в заляпанном пальто

(не больше года как пошила) —

сестру не может отыскать

в насиженных снегах.

Сумерки

«Папа, ты такой дурак —

это же не наш барак,

и крыльцо совсем не наше,

и не наш внизу овраг», —

говорит отцу Наташа.

«Не садись же, говорят!

Видишь – окна не горят,

трубы не дымят, папаша,

наших нет нигде ребят», —

говорит отцу Наташа.

«Ну, – проснись же, ну, проснись!

Видишь, сколько кошек – брысь!

А людей не видно даже,

только вон один, кажись…»

Нет, их четверо, Наташа.

«Замело метелью перепутья…»

Замело метелью перепутья.

Опустились ледяные прутья

деревянных веток во дворе.

Этой ночи больше нету в декабре.

Но курятся всё еще сугробы,

и никто не знает, чем полны

их ночные черные утробы —

кроме мусора всея страны,

может быть, в них крест лежит нательный

или документ какой поддельный,

или пьяный человек: ветеран войны.

В метро

Я монетку черную найду

в толчее опилок и народа:

ну, монетка, ты какого года?

кто на медь добыл тебе руду?

Окраина

Остановлюсь. Застыну здесь навек.

И буду, разве что, протягивать окурок

со звездочкой огня – кривым пьянчугам,

мальчонке с личиком хмельным,

благополучным созидателям, идущим

на поводу у комнатных собак,

художнику в лохмотьях бороды,

в восторженном полупальто, старушке

с белесым крылышком фабричной стрижки древней

с разрезанным морщинами лицом.

Но никому не укажу дорогу,

совета не подам, не подбодрю.

Черт дернул нас идти.

Ступайте сами.

«Правда ли, что Дельвиг спился…»

Правда ли, что Дельвиг спился

в холодеющем халате

у поддельного камина

средь задернутых гардин?

(Не унять заветной дрожи

в слабых пальцах. Из прихожей

слышен шепот голосов

и кандальный звон часов).

Кажется, что быть того не может.

«Декабрьский снег – напоминание…»

Декабрьский снег – напоминание.

И всё ж за ним не уследишь

в застенке дня. И сумрак ранний

наполнит улицы до крыш,

сольется с облачностью низкой…

Сойдутся годы близко-близко,

как эти два прохожих странных

у вновь расклеенных афиш.

2. ЭХО

«Все на свете мне помеха…»

Все на свете мне помеха,

все предметы ни к чему —

только эха, только эха

бы дыханья моему!

Пустота – залог успеха:

распахнется тесный звук —

тишины далекой веха —

лишь безжизненное эхо

утоляет жадный слух.

«Что надобно для красоты?..»

«Не должен быть слишком несчастным,

А, главное, скрытным…

…поэт».

А. Ахматова

Что надобно для красоты? —

всей жизни ей мало, но ты

не должен быть слишком несчастным,

пусть боль твоя ежечасна,

привычна, невыносима,

но такова игра:

нет тяжести свыше силы —

всё – легкий полет пера.

«Что горше горя?..»

Что горше горя? —

ан горя мало!

Не можешь даже

сказать наверно:

где было больно,

где было скверно

и где удача

подстерегала.

«Когда цветут деревья…»

Когда цветут деревья,

и ночь лежит в цветах,

без зависти и ревности

я говорю ей так:

не сравниваю даже

свой стих с твоей красой,

но со своею давешней

душевной пустотой.

«Когда приходит ясность…»

Когда приходит ясность,

неведомая связь,

вдруг странная бесстрастность

и даже неприязнь

овладевает мною,

и долго мне претит

нежданное, иное,

невнятное на вид.

Так встретившись нечаянно

и буднично с тобой,

сперва не замечали мы

свершенное судьбой.

«Сольчей, чем соль, печаль твоя…»

Сольчей, чем соль, печаль твоя

и боль твоя, о, Боттичелли,

как раны гвоздные на теле,

в котором нету бытия.

Подкрашенный церковный воск —

он у тебя чуть-чуть подтаял:

Флоренции кровавые порталы

еще расплывчаты от слез.

«Может быть, всего мудрее…»

Может быть, всего мудрее

быть картинной галереей,

где картины друг на друга

с удивлением глядят,

где навеки все забыто,

кроме цвета, кроме вида,

и в безвременьи упругом

спрятан жизни горький яд.

«Наш город картонажный…»

Наш город картонажный

придуманный, ненужный:

прекрасно изогнулись

подъемы цепких улиц,

и будто вправду были —

лотки, локомобили,

и облака, и облака,

и гроздь арбузов у ларька,

деревья на пригорке и

городовых фигурки, и

девицы в шляпках скромных,

в платьицах укромных,

и молодые господа,

что мельком забрели сюда,

и ты с вечерним веером

смотрела и не верила —

доверчива и вечно молода.

«Во время оно…»

Во время оно,

незнамо когда,

жил-был Иона

во чреве кита.

«Будешь пророком», —

сказал ему Бог.

Этой мороки

страшился пророк.

И Иегова

судил это так:

верное слово

хранит Он в китах.

Не оттого ли

горды иногда

мы и неволей

во чреве кита?

«Уважаемая мисс Дикинсон…»

«How happy is a little stone».

E. Dickinson[1]

Уважаемая мисс Дикинсон,

Ваш маленький камушек

такой неприметный… пыльный,

беззаботный и в вечность канувший,

затерявшийся на земле обильной —

он больше любого огромного камня,

хоть тот настоящий и его можно потрогать,

и он даже не уместился бы на дороге,

по которой Вы гуляете вечером несказанным,

уважаемая мисс Дикинсон,

аккуратно глядевшая себе под ноги.

«Не глупая игра в лото…»

Не глупая игра в лото,

где цифры совпадут едва ли —

нет, неожиданность есть то,

что мы всю жизнь невольно ждали.

А потому не сочиняй,

не фантазируй своевольно —

и так живем мы невзначай,

и с нас случайностей довольно.

«Пускай за горечь прорицаний…»

Пускай за горечь прорицаний,

отравленных сознаньем лжи,

звучать мой голос перестанет —

хоть в нем неправду накажи,

и пусть других людская жалость

поглаживает вдоль волос…

Вот если б песня не сбывалась,

а только пение сбылось.

«Сгорела ветвь дотла…»

Сгорела ветвь дотла.

Но ты б еще смогла

на миг былого прорастанья

пылающее очертанье

увидеть в сполохах тепла,

и отстраняясь от клочьев дыма,

заплакать неисповедимо.

«Это легкость паденья…»

Это легкость паденья,

что совсем не легка:

ожило притяженье

и земли, и стиха —

столь весенняя легкость,

что того и гляди

очевидностей пропасть

разорвется в груди.

«Выходи на воздух вешний…»

Выходи на воздух вешний —

в нем развешаны скворешни

всё в нем видно до листка

и невидима тоска

за прозрачностью кромешной.

В ранних сумерках под утро

Две головы в подушке

рассвету не ясны.

Объятья двоедушны:

их разрывают сны.

И по-дневному мелко,

чуть различая срок,

глядит на них побелкой

летучий потолок.

«За одиночество, мой друг…»

За одиночество, мой друг,

нам надо выпить – годы вхожи

к нам запросто теперь, и ворох шуб

и пьяный шум исчезли из прихожей.

По улицам бегут весельчаки,

к гитарам прислоняются чубами,

и девочки чуть теплыми губами

улыбок открывают тайники.

Лучатся фонари. И скоро – полночь.

Итак, за одиночество, мой друг,

единственное, может быть, единство.

За время, удлиняющее ночь.

Говорящий скворец

1

Окурки. Книги. Водки

остатки, наконец.

А у разбитой фортки —

в дворце своем скворец

висит себе – незрячим,

нечистым языком

бормочет что-то зря. Чем

болтать – поклюй молчком.

…Насыпать крошек в ящик,

воды в лоток налить —

но с птицей говорящей

о чем же говорить?

2

Скворец говорливый

под вечер умолк,

и стало тоскливо,

и в горле комок.

И клетки болтался

в углу теремок.

Никто не пытался —

никто не помог.

«Что за странный предвечерний…»

«What inn is this?»

E. Dickinson[2]

Что за странный предвечерний

постоялый двор? —

у крыльца бродяга черный

да глухой забор.

Где хозяин? – только эхо —

нету до сих пор.

Не дозваться человека,

девку – экий вздор!

Что за комната-прореха!

не трещит очаг,

лишь сумерничают тихо

тени при свечах.

Щас бы пива для почину…

Эй, хозяин – ты? —

что еще за чертовщина,

Господи прости?

«Люблю их всех – красивых и дурных…»

Люблю их всех – красивых и дурных,

ученых книжниц и пьянчужек плотоядных.

Настанет осень. Будет много яблок

и на коленях нераскрытых книг.

Мне нравится смотреть на них,

когда они забудутся на миг

(им память вообще дается туго):

они всегда бесстыдны, как в раю,

и за надменность гордую свою

всё ненавидят загодя друг друга.

Ноктюрн

Оттого что сильный дождь,

мокнет конь и мокнет вождь,

композитор и поэт,

генерал без эполет.

И до нитки, и до нитки

мой сюртук промок гранитный,

оттого что до зари

лопаются пузыри.

3. ПЫЛАЮЩЕЕ ОЧЕРТАНЬЕ

Арлекин, Пьеро и Коломбина

1

Ах, Пьеро – такой простак!

А Арлекин любить мастак

и вот эдак и вот так

и вот эдак!

Коломбину за плечо

он хватает горячо,

и поцеловав еще

в губки напоследок,

говорит: чего коснеть,

Коломбина!

Бузина пошла краснеть

и рябина!

Лик мой ясен,

бел мой торс

и волос красивый ворс

так прекрасен.

А Коломбина думает: Пьеро,

вы так играли на губной гармонике!

Зачем же вы не доблестный герой,

а только умоляете и молите?

У вас к тому же – серые глаза,

и над глазами – серые ресницы…

Но Арлекин ее хватает за —

за, мягко говоря, за поясницу:

и пойдут они в трактир —

как не пить вермут

с Арлекином таким

необыкновенным!

(Ах, безрадостный Пьеро,

бери бумагу и перо,

чернила фиолетовые,

промокашку розовую:

улетело лето,

наступила проза

в этом самом лучшем из миров:

Арлекин Коломбину

уволок за куртину,

или прям, на перину,

ах, Пьеро, Пьеро…)

2

Арлекин, в графине пусто.

Киснет кислая капуста.

И давно доел пирог

этот выродок Пьеро.

В кружках сохнет пепел, пена.

И с похмелья Коломбина

после давешней возни

истерична, черт возьми.

Коломбина спит босая

(к ней пристроился поэт).

Снится ей сажень косая

и какой-нибудь обед.

Снятся руки, снятся ноги,

заключения врача.

И лежит Пьеро убогий

у роскошного плеча.

3

Коломбина, видишь сон? —

двух обличий унисон:

горечь глаз, горячка рук

и стыда порочный круг.

«Ты прекрасна, Коломбина:

хризантема, георгина

или лучше – василек…»

Руки вздев и выгнув спину,

гаснет свечки фитилек —

остается злобный стон.

Коломбина, видишь сон? —

вот по грудь ты входишь в речку,

вот вода покрыла плечи,

кто-то машет рукавом,

и внезапно – никого:

не приемлет больше вин

потускневший Арлекин,

не толкается в нутро

неродившийся Пьеро.

Возле берега записка

проплывает близко-близко.

По песку бегут следы:

Коломбина, это – ты.

Выходцы

Перебив зеркала,

в том священнейшем осатаненьи,

когда сажа бела,

начинают они свое жадное пенье,

и всплывают из каверзных вод их слепые тела.

И звучит: «Приходи

на условленный угол с витриной!

Ревновать прекрати —

порываю я с той паутиной!..»

И, ослепнув, пруды

покрываются жадною тиной,

и звучит голосок

сквозь бесценных мгновений песок:

«Из бездонных зеркал

мы не зря, мы не зря ускользнули

в этот летний провал,

где лиловые тени в июле.

Позабудем себя —

что отрадней такого забвенья…»

Но осколки слепят,

вновь слепят их до дна на мгновенье.

«Безумен утверждавший…»

«He is stark mad who ewer saith

That he been in love an hour».

D. Donne[3]

Безумен утверждавший,

что он хоть миг любил.

Таким безумцем ставши,

он лишь любимым был:

твоей любовью жил он,

владел твоей тоской…

А ты – ты не твердила

бессмыслицы такой.

«Безоглядна мысли гладь…»

Безоглядна мысли гладь

(только боль владеет далью).

Вера это – ожиданье:

что ж без веры ожидать?

Покидая свой подвал

(сумрак, запах керосина),

слепо погляди на синий

неба летнего провал.

ВО СПАСЕНИЕ

1971–1972

1. ВО СПАСЕНИЕ

«Пусть останутся в минувшем…»

Пусть останутся в минувшем,

когда дни покинут нас,

те слова, что наши души

прошептали в первый раз.

Если всё на свете – тайна,

всё чудовищно случайно —

пусть вовеки не подслушать

нашей тайны никому.

«А ты, мой ангел во плоти…»

А ты, мой ангел во плоти,

еще за то меня прости,

что я тебя – земную —

небесной именую.

Нельзя ж пред женщиною ведь

безжалостно благоговеть,

а ангелов тревожных

жалеть никак не можно.

Я не приду к тебе домой —

душа твоя и так со мной:

таит проникновенье

такое отдаленье.

А если не простишь, пойму,

что ты осталась в том дому

у окружной дороги,

где зимы-недотроги.

«Вдали от милых дней…»

Вдали от милых дней

печаль всего родней,

раз лжет уже воспоминанье,

и сердце ошибается в биеньи —

вдали от милых дней

лишь счастие видней,

и, может быть, печаль о нем случайно

является забытою печалью.

«Уже давно я продал эту книгу…»

Уже давно я продал эту книгу,

где говорилось о любви прекрасной,

что равносильна вечности и мигу,

и счастью чистому, и лжи, и муке крестной.

Теперь продать мне нечего, а надо б.

И вспомнил я старинного поэта,

и все, что им таинственно воспето

слепой любви в укор или в награду.

«Я женщину эту люблю, как всегда…»

Я женщину эту люблю, как всегда.

Она же, как прежде, как встарь, молода,

хоть смотрит больнее, хоть помнит о том,

что я ей шептал зацелованным ртом.

Я женщину эту люблю, как всегда,

хоть вторник сегодня, а завтра – среда,

хоть спали до света – да снова темно,

хоть, может быть, нет нас на свете давно.

«Совесть моя тесная…»

Совесть моя тесная,

вовсе на краю

вот какую песенку

я тебе спою:

«Ходики да печка.

Чайника шумок.

Вот бы где навечно

я остаться смог.

Хороши сторожка,

бестолковый пес,

и забор заброшенный

бузиной зарос.

Даже святотатцу

в глубине стыда

хочется остаться

где-то навсегда —

кем угодно – сбоку

от больших дорог —

сторожем, собакой,

колыханьем дров.

«Ну как тебя благодарить мне…»

Ну как тебя благодарить мне

в каком борении и ритме,

ну как тебя благодарить мне

и как любить еще больней?

Среди бессонницы, рыданья

не мне нашла ты оправданье,

лишь счастья нашего наитье

оправдано душой твоей.

2. ПРИ ДАЛЕКОМ КОЛОКОЛЬНОМ ЗВОНЕ

«Тоньше, тоньше жизнь с годами…»

Тоньше, тоньше жизнь с годами,

тоньше посвиста птенца.

Что не ждали, не гадали —

все свершилось до конца.

И когда необходимо

стану я пред грозный суд,

все посмотрят сквозь и мимо —

не осудят, не спасут.

«В чернозем смертей посеяно…»

В чернозем смертей посеяно

и грехом воспалено —

не искусство, а спасение,

нет – виновности вино.

Что ж мы ждем от вопля, лепета,

наши души разгласив:

красота сама бестрепетна,

трепет груб и некрасив.

«Потаенную жестокость…»

Потаенную жестокость

в сердце женском не жалей.

Потаенно и жестоко

преклоняйся перед ней.

Ты не знал ее до срока

или знал едва-едва —

безвозвратно, одиноко

сохрани ее слова.

«Кромешной тьмы глаза…»

Кромешной тьмы глаза

стихов моих касались.

Но ты, слепая зависть,

смогла их наказать

непониманьем, сном,

сладчайшей черной злобой,

всегда глядевшей в оба

и знавшей об одном.

«Я заблудился, не найти…»

Я заблудился, не найти

ногам пути в затонах моха;

над чащей плещется просвет,

заметно заалев.

Любое дерево в лесу —

оно настолько одиноко,

что никому не отыскать

его среди дерев.

«Поклон примите от прохожего…»

Поклон примите от прохожего,

который не живет нигде:

ни в чаще леса непогожего,

ни в городе и ни в избе,

ни в пустоши необитаемой

и ни в пути с сумой вдвоем,

ни на виду у всех, ни в тайне,

ни в одиночестве своем —

от проходимца – нет, от странника

среди земного иль астрального

хаоса (космос мнится нам) —

поклон всем кольям и дворам.

При далеком колокольном звоне

Жил на свете человек (а может, не жил).

Утром воду приносил, поленья – к ночи.

Ко Христову Воскресенью нес гостинцы —

что жене своей, что малым своим деткам.

Что ни день – будь в непогоду или в вёдро —

запрягал он свою утлую кобылу,

день гонял ее по взмыленным дорогам,

а под вечер они вместе возвращались

при далеком звоне колокольном —

на кого бы царь не опалялся,

у кого бы вор не крал пожитки,

кто б пред Господом ни впал в какую ересь,

кто б ни умер, кто бы ни родился.

Вместо перевода

Когда она проезжала

мимо заката солнца,

мимо детей ученых,

мимо людских могил,

то рожь сильнее рыжела,

и дети кричали отчетливей,

и слышали звук колокольца

те, кто в могилах был.

«Да, когда-нибудь, когда не…»

Да, когда-нибудь, когда не

станет горя и утрат,

всё внезапно явным станет —

тут узнает в аккурат

жалкий раб бумажной дести,

что за месть в себе несет —

что когда-то было детство

и младенчество…

и всё.

3. ЖИВАЯ ОГРАДА

Памяти моего отца

1. «У всякого – своя полынь…»

У всякого – своя полынь.

Всему своя полынь.

Простимся ныне навсегда

и сразу отболим.

У всякого – свой сонный мак.

Всему свой цвет и сон,

былого хлеба лебеда

и свет, и мрак…

и всё.

2. «Прощай шиповник, и жасмин и навсегда…»

Прощай шиповник, и жасмин и навсегда

прощай, смородины колючая ограда,

крыжовник, яблони в цвету, и навсегда —

рябина и береза у ограды.

Прощайте ирисы, тюльпаны, водосбор,

пионы, лилии и флоксы, и навеки —

большие маки… и огромный мир,

давящий на смородинные ветки.

3. «Живая ограда живет до поры…»

Живая ограда

живет до поры.

Под снежные груды

уходят дворы.

Над твердью могильной

летят под уклон

раскосые крылья

окрестных ворон.

То ветер на свечку

слетел с высоты.

И в зимнюю спячку

впадают кусты.

Смородинных веток

тончайший узор

не сдержат вовеки

подобный напор.

В дому запоздалом,

в древесной тиши

не стало, не стало

теперь ни души.

Вкруг жизни, вкруг сада,

его детворы —

живая ограда

живет до поры.

4. «Провал и безопорье, и дыра…»

Провал и безопорье, и дыра,

в бессмысленном пространстве злая точка —

преображенье завтра во вчера,

когда цветок узнает точно,

что восходить ему пора,

когда почует срок тугая почка,

когда трава надумает вставать,

а птицы – время точно обозначить.

5. «Что нас окутало кругом?..»

Что нас окутало кругом?

Что нас преследует и душит?

Ребячья простота присуща душам,

а мы не ведали о том.

6. «Мы вновь приедем в этот дом…»

Мы вновь приедем в этот дом,

построенный его трудом.

Там сруба запах сладкий

и сад его посадки.

И по следам его следов

тропинкой узкой вдоль кустов

рябины черноплодной

пройдем мы в дом холодный.

То будет осенью: денек

сентябрьский будет одинок,

как эта тропка лисья,

смешав следы и листья.

Крылечко скрипнет. Стукнет дверь.

И одиночество теперь

в бревенчатом затворе

уже почти что горе.

Так выйдем в сад повеселей:

следы и листья на земле,

и каждое растенье —

его поминовенье.

В саду становится видней,

насколько крепче и вольней,

чем наш удел непрочный,

дыханье этой почвы.

7. «Деревьям ли мерещится война?..»

Деревьям ли мерещится война?

земле ль понять людские разногласья?

Судьбе-молчальнице видна

земля, исполненная ясного бесстрастья:

ее парные зеленя,

наплывы или удаленья,

в беспечности ее огня —

рачительное тленье…

И углубляясь в грунт на штык,

побег грядущий прививая,

вне человечьей суеты

мы в этом мире пребываем.

8. «Утра дачного туман…»

Утра дачного туман.

Тени хороши.

Распечатанный тюльпан

на столе лежит.

Вы из запредельных стран

получили днесь

распечатанный тюльпан —

дорогую весть.

9. «Тропинка малая в клубничной толкотне…»

Тропинка малая в клубничной толкотне,

впитавшая в себя песок и гальку,

сама вернется поутру ко мне,

сама вернется поутру ко мне,

какою б я не обернулся далью.

10. «В лесу сиротливом…»

В лесу сиротливом

есть высохший пруд.

Лопух и крапива

на взгорье растут.

Лопух и крапива —

житейский сорняк —

в лесу сиротливом,

где хвоя да прах.

Не знает окрестный

заброшенный люд,

чей век безвозмездный

окончился тут

и чье здесь когда-то

дымилось жилье,

куда без возврата

исчезло живьем.

В лесу беспечальном

поляна и пруд

нечайно, случайно

на вас набредут —

былого истома,

томление лет —

те вязы вкруг дома,

которого нет.

МНЕ КАЖЕТСЯ, ДУША

1972–1973

Посвящается В.А. Севрюгину

«Для трагика невидима…»

Для трагика невидима

и для слепца безлична —

трагедия обыденна,

обыденность трагична.

И не с набатом в унисон

людская бьется мука,

нет, внемлешь ты сквозь смертный сон,

как в стекла бьется муха.

«Бывает всякое: сентябрь бывает, май…»

Бывает всякое: сентябрь бывает, май…

Сентябрь, пайщиков своих пересчитай —

всех садоводов, их детей и их собак —

ясны их тени в облетающих садах.

А, впрочем, нет, пускай безоблачно-пестры

во всех садах горят деревья и костры,

и мальчик на большом велосипеде,

как маятник, качается и едет.

«Звезды в море упадая…»

Звезды в море упадая,

упадая на беду,

тьму собою прободая,

звезды знают и ведут:

то ль хвостатая комета —

угрожающий Пифон,

то ль играет до рассвета

звездных циклов патефон.

«Бесплотно время, говорят…»

Бесплотно время, говорят.

Но звезды только в нем горят.

Надеюсь я, что плотью лет

наполнил пустовавший след,

мелодий сих речитатив

в косматый мрамор воплотив.

ПОДЗЕМНАЯ НИМФА

1976–1977

«…Nimph in the orisons

Be all my sins rememred…»

Shakespeare

Подземная нимфа (1)

Подземная нимфа (воды – ни глотка)

из тьмы непроглядной метрополитена —

о, что за улов – твое плавное тело,

о, как ты плывешь в этих толпах умело,

на кожу скамьи так пленительно села,

как будто на камень прибрежный. Гладка,

как лак и твоя полноводная кожа,

и сколько ж ее голубой – далеко же

нам плыть… Ты сидишь и читаешь, о, Боже,

подземные боги! – газету с лотка.

Ева (1)

Представьте райский зоосад:

плоды послушные висят,

не счесть оленей, яблок,

и тигры – травоядны.

И средь библейской красоты —

невинны, как кругом цветы,

парные топчут травы

Адам и Ева… Браун.

Девочка

Подростки: в очках он, а девочка в юбке короткой —

на летней скамейке, обнявшись невинно и робко,

сидят в ожиданье дневного сеанса кино,

и жадно глотают одно на двоих эскимо.

Но мальчик в очках и с пушком на губе – только мальчик:

и лакомство сладко, и фильм предстоящий заманчив,

и девочка чувствует только объятия миг.

И жадно глядит на нее проходящий старик.

Пастушка

Пасла я Зорьку возле базы.

Вдруг шестеро в противогазах.

Чтоб личность скрыть. Ну, я далась

легко, чтоб не прибили часом.

Ну и страшон противогаз!

Гляжу я в стеклышки – не вижу:

в поту. Ребята еле дышат

в глазастом этом колпаке.

Запомнила наколку МИША

я у шестого на руке.

Построили всю часть и руки

велели вытянуть. С сеструхой

идем мы вдоль шеренги – ишь:

чуть не качаются со страху.

Набрали мы шестнадцать Миш.

Мой Мишка разъяснился скоро.

Из Горького. Здоров, как боров.

Но симпатичный. Остальных

он продал сразу без отпору.

За групповуху – к ногтю б их,

да мы, однако, деньги взяли,

хоть покуражились вначале:

начальству не с руки ЧП.

Папаша дом сестрице справил.

А с Мишкой ходим мы теперь.

Магдалина

Магдалина, не ломай

столь умелых рук —

заповедный древний рай

явится вокруг —

без усилия извне

ты войдешь туда

новой Евой, ибо не

ведала стыда.

Все нормально

Вечерний город лиловеет. Веет нефтью от реки.

Речной трамвай: на нем цветные, как цветы, провинциалы.

Прозрачный диск луны провис, и сквозь него видны деньки

оставшегося лета… Вот и отпуск отгуляла.

И снова площади всё той же лиловеющей Москвы.

Прибитой пылью пахнет следом за машиной поливальной.

А от меня еще соленым пышет воздухом морским,

загаром и травою горной… Словом всё нормально.

Ева (2)

Яблоки дороги

нынче, Адам:

очередь в городе,

цены на рынке.

И надоело:

один джонатан…

Бедная Ева:

в лице – ни змеинки.

Голосок

По квартире бьет звонок.

Не тебя ль опять, сынок?

Этак вот – двенадцать дён,

уж не менее. Трезвон —

даже ночью и чуть свет,

а тебя всё нет да нет.

Ишь висит на проводу.

Ну, давай уж, подойду.

Нет его. Не приходил.

Голосок уж больно хил.

Молитва Рахили

М.Х.?

…Я их украла ненароком, Иегова,

Бог плодородья, Бог мужа моего,

его отца и деда – ей Богу,

руки сами брали, не ведая того.

Сам посуди, ты ведь Бог мне лишь по мужу —

Бог Авраама и Исаака страх —

сам посуди – кругом нагая сушь, и

где-то вдали лишь горы или враг.

Как же не красть мне идолов домашних —

кров нужен сыну – не зря ж Ты даровал

силу моей измучившейся пашне —

сам посуди: Иосиф слишком мал.

Бог Авраама, пощади, коль виновата.

Тяжкий удел Ты дал своей рабе.

Семь лет объятий не родных и вороватых

в жесткой и редкой пастушеской траве.

О, Иегова, мне в идолах нет нужды —

они папаше в обмане помогли.

Как не узнал мой муж объятий чуждых? —

это они своей наслали мглы.

Это они сестре моей подслепой

чрево отверзли – на зависть и на зло

рабе Твоей – шесть раз. Лишь напоследок,

о, Иегова, мне тоже повезло.

О, Иегова, попомни мое горе:

в страхе, что сам он Лию предпочтет,

ночь продала я за ветку мандрагоры —

как я топтала в пыли ту ветвь… И вот,

о, Иегова, Ты снял с меня позор мой,

дал моей жажде живительный глоток —

среди травы бессовестной и сорной

возрос блаженный, возлюбленный цветок.

Муж мой украл у брата первородство,

сердце Лавана, как сказано, украл —

Ты помогал, Ты от мужа не отрекся…

Не прогневись – Иосиф слишком мал.

Бог Авраама, ведь двадцать лет держали

идолы эти Иакова в плену.

Звала бежать я его, но не бежал он,

брата страшась в отеческом дому.

Бог Авраама, не век же жить средь страха! —

мир Твой для страха, а не для нас велик.

Встретив меня, заплакал мой Иаков,

камень огромный от сердца отвалив.

Ото всего, что дашь нам, десятину

будем исправно платить Тебе, о, Бог…

Двадцать лет гонял отцовскую скотину

муж и воздать путем Тебе не мог.

Плодил детей с сестрой моей толстухой,

с моей рабыней, потом с ее рабой…

Сам был лишь раб отцовский, лишь пастух и

робко боролся с ниспосланной судьбой.

Неужто сыну наследовать лишь рабство,

о, Иегова! Но страх перед отцом

возобладал над страхом перед братцем…

Идолы эти повинные во всем,

чуть не лишили нас всего именья —

овец и коз, верблюдов и коров,

волов, рабынь, рабов… Но Ты пометил

наших овец… И под родимый кров

мужа направил отчим ужасом не Ты ли?

Я не украла, я лишь пленила их,

чтобы они нас снова не пленили.

Бог Авраама, наверно Ты простишь

своей рабе ребяческую хитрость.

Муж мой Лавану разгневанному рек,

в страхе своем он рек ему: «Убит пусть

будет укравший». Но настигавший рок

Ты отвратил от рабы раба Господня

и посрамил истуканов – под седлом

и подо мной… Ты Свой завет исполнил —

скоро Ты дашь нам обетованный дом.

Ты с господином моим в ночи боролся

и пощадил Иакова, хоть Ты

наверняка сильней и выше ростом…

Не замечаю я этой хромоты.

Я их украла невзначай, о, Иегова!

Бог Авраама, приближается Исав…

Ты от отца нас спас, спаси нас снова,

крепким щитом надежде нашей став.

…Вот он – Исав. С залысинами плечи.

О, Иегова, я сделаю добро!

Вот господин мой пошел ему навстречу,

семь раз склонясь и хромая на бедро.

Недоуменье

Бледнеет и скалится, грозно трясет бородою —

ревнует – ни за что ни про что, ревнует, ну, стоит

мне с кем-нибудь слово сказать, улыбнуться кому,

ревнует и, стало быть, любит, одно не пойму:

ведь ежевечерне так просто дается ему же

из бездны своей коммуналки вести меня к мужу —

вести меня к мужу, о, Господи, прямо в кровать,

прощаться у бензоколонки и не ревновать.

Подземная нимфа (2)

О, нимфа, под землею тесно:

колышется людское тесто,

заранее сюда попав.

В газете сказано, что прав

лишили правдолюбцев в Чили

и что канадцев мы побили…

Но в центре так тебя сдавили,

что оборвался телеграф.

Рука

Дерев нерукотворны своды.

Нерукотворны формы трав.

Нерукотворные породы

камней без граней и оправ.

Нерукотворная подруга —

нерукотворный плод округлый

она срывает свысока…

и потянулась к ней рука.

Сестры

В угловую толпу протолкавшись —

и поближе, поближе бы каждой —

раскрывая глаза на призыв

и про тяжесть авосек забыв,

под дождем накренившимся мокнут,

но не прячут от ливня лицо,

нет – глядят Филомела и Прокна

на попавшего под колесо.

Членство

Нет, что ты, я переспала

со всеми нациями нашей

империи, а как иначе

узнать, какая удала?

И лучше всех, но ты не смейся —

не ингуши, не адыгейцы —

евреи! – в этаких делах

способней всех – я проверяла:

их было у меня навалом —

все – закусивши удила.

…Но вышла замуж я на вид

нелепо: он – рязанский малый,

хоть член ЦК[4], но членства мало…

К тому же он – антисемит.

Роман

Забыла я эту историю вовсе.

Десять лет прошло. Или семь. Или восемь.

Однажды изменишься так,

что дело уже не в летах.

Теперь и припомнить то время мне не с кем.

Была физкультурницей я в пионерском

концлагере. Помню едва:

березы, зарядка, трава.

И что за напасть – я влюбилась в мальчишку.

Тринадцати лет ему не было. Слишком

он был – непонятно какой.

Глядеть ли со взрослой тоской

умел ли, быть может, сама тосковала

в ту пору я? Этакий худенький малый.

Да что там – без всяких химер —

он попросту был пионер.

Но только глядел на меня без утайки

глазами своими. В разорванной майке,

в каких-то дурацких трусах

и в галстуке красном – во страх —

повязанном прямо на грязную шею.

Принес он мне лилии, без разрешенья

сбежав неизвестно куда —

в округе – ни рек, ни пруда.

Два слова друг другу сказали едва ли

за лето – всё бегали да приседали.

Была я – что надо: стройна.

Но знал он, что я влюблена.

Я с Толькой спала, с баянистом, но это

совсем не вязалось с моим шпингалетом,

и он не сердился на нас,

и даже помог нам не раз —

как там говорили, «стоял на атасе»,

ну, словом, стерег затаившихся нас он

в орешнике за костровой

поляной, как впрямь часовой.

Но прыгал в длину он и вывихнул руку.

От боли не спал. И вот впрямь, как физрук,

от Тольки к нему по ночам

ходила, чтоб он не скучал.

Сопели, нашкодившись вдоволь, ребята.

Смывался на танцы красавец-вожатый.

На койку присев, как сестра,

молчала я с ним до утра.

Раз только сказал, что со мною не больно.

Я шепотом этим была так довольна,

так счастлива – ну и дела —

что после сама не спала.

Так промолчали три долгие ночи,

чуть видя друг друга, но чувствуя молча,

средь детской нетронутой тьмы.

И, кажется, плакали мы.

Крещенье

Две девы ночью топят воск.

Темно: лишь слабый блеск волос.

Взаимную оставив злость,

судачат безумолку

про друга милого, про грим,

про то, как в страсти мы горим…

Но то не воск, а стеарин,

и обе – комсомолки.

Сходство

На сходстве бусинок основан принцип бус.

В ней многое напоминало совесть,

красу напоминало, тонкий вкус…

А совестью ли, вкусом ли, красою

она сама напоминала – ну-с,

кого она тебе напоминала?

Да мало ли кого… И впрямь не мало —

сказал бы да обмолвиться боюсь.

Она любила каждого из тех (десять стихотворений)

1

Она любила каждого из тех,

кого она любила, так, что грех

нам говорить здесь о грехопаденье.

Как мужа. Как отчизну. Как в мечтах

любить возможно. Так, как смертный страх

иные любят. Так, как наслажденье

она любить умела… И ее

ВСЕ помнили, хоть каждый за свое,

но все – как полубред, как наважденье.

2

Она любила каждого из тех,

кого она любила – без утех

каких-либо: спокойно, домовито —

все было выстирано, вымыто – успех,

казалось ей, достигнут. Но они-то

не понимали этого – у тех,

кого она любила, были виды

совсем иные на нее – ни-ни:

она их отгоняла, и они

все проходили быстро, как обиды.

3

Она любила каждого из тех,

кого она любила – больше всех,

и говорила каждому в постели:

«С тобою, милый, лучше, чем со всеми».

Что, в лучшем случае, могло бы вызвать смех,

хотя в иных будило гнев немалый…

Вот этого она не понимала —

не понимала, дура, как на грех.

4

Она любила каждого из тех,

кого она любила, ибо верх

взяла над ним, хотя он на поверку,

в конце концов, оказывался сверху,

но унижался прежде – и при всех

желательно… И сворошив, как ветки,

обломки воли мужеской в тела,

она затем сжигала их дотла —

дотла – не оставалось даже метки

от них на простыни – ни буквы, ни числа.

5

Она любила каждого из тех,

кого она любила, будто ТЕХ —

ОСМОТР с отличием прошедшую машину.

И говорила просто, без ужимок:

«А ты что думал? – как девчонка, вверх

ногами неизвестно с кем лежи, мол?

Нет, я сперва узнаю, с кем он жил

или живет. Каков оклад и пыл.

Не пьет ли. Можно вызнать без нажима.

И если все в порядке – мой навек».

6

Она любила каждого из тех,

кого она любила временами —

в любое время года: лег ли снег

тяжелый, неразборчивый… весна ли

смутила грязь незамерзавших рек…

иль лето белое отметило крестами

ночные окна… иль уже листва

осенняя пятнала ее зонтик…

Любимые сменялись, как сезоны —

по всем законам злого естества.

7

Она любила каждого из тех,

кого она любила – больше всех

и более самой себя, конечно —

терпела издевательства и смех,

делила щедро прихоти утех —

она любила каждого в надежде,

что и ее полюбит человек

какой-нибудь. И потому заранье

любила всех за это упованье.

8

Она любила каждого из тех,

кого она любила, но до тех

лишь пор, пока нужна была им эта

любовь ее – не ведая ответа,

не зарясь на разительный успех,

не утоляя собственного пыла

(а в ней его едва ли много было),

покуда срок нужды в ней не истек,

она их всех воистину любила.

9

Она любила каждого из тех,

кого она любила – не навек,

но каждого любила без оглядки,

не думая о сроках страсти краткой.

Но появлялся новый человек.

Он был хорош. И значит – все в порядке.

Сама, того не ведая, с ума

сводя порой иного, без оглядки

глядела вдаль – на лица и дома.

10

Она любила каждого из тех,

кого она любила – без помех,

раздумий, слов иль слез еще! Бывало,

ее после разрыва удивляло,

как мог ей полюбиться пустобрех

такой… На деле же их всех

она не видела. Она лишь изменяла

со всеми – изменяла одному,

любимому столь долго потому.

Жестокий романс

(на мотив «Маруся отравилась»)

Смешны ее веснушки

на маленьком лице.

Не вспоминай дурнушка

об этом подлеце.

Не брей своих подмышек

и глаз не подводи —

выписывай из книжек

научные труды.

Довольно заниматься

сведением бровей —

займись трудами Маркса

и дальше их развей.

И он, подлец, узнает

(не Маркс, а твой подлец),

какой посредством знаний

ты станешь, наконец.

Всё может Божья милость

до воскрешенья вплоть:

Маруся защитилась.

Храни ее Господь.

Про мово

«Но я другому отдана;

Я буду век ему верна»

Мы с Женькой встретились сперва,

когда мои хозяева

свезли меня на дачу.

Все лето прогуляли ТАК.

Он на гармошке был мастак.

Но подступаться начал.

Однако я себя блюла.

Хоть лапал он меня дотла.

В Москве по нем томилась.

Он приезжал по выходным.

В подъезде мы стояли с ним —

хозяйка не бранилась.

Потом он в армию ушел.

Сказал, не дожидайся, мол.

И писем мне не слал он.

Но я ждала его – с ума,

видать, сошла, хоша сама,

но ТАК с одним гуляла.

Он с армии привез жену

себе. Фабричную одну.

Видать, поила шибко.

Кудрей-то, Господи, кудрей! —

да шестимесячны у ней

и брюхо, и завивка.

Он, как пришел, – сейчас ко мне.

А я ему: ступай к жене —

она вить губки красит.

Тут он мне в морду этак во —

ему подружка про мово

насказывала басен.

Сама позарилась, поди.

А он и рад. Ну, погоди.

Ходил один за мною

лет пять: тихоня и не пьет.

А мне уж двадцать пятый год.

И я пошла женою.

Ну, от хозяев, ясно, взял.

Пошла я в дворники. Подвал

нам в новом доме дали.

И Женька – тут как тут. Да я

поди, сумею устоять,

хоть дрался он вначале.

Ведь мой-то что – уж больно стар:

и заступаться бы не стал —

куда ему – портянка.

А Женька, Женька – парень. Вить

я жду, когда он снова бить

придет меня по пьянке.

Плясовая

У мово ли у милка

Сладка водочка горька.

Горше водочки – медок.

Помер, помер мой милок,

помер, помер кавалер,

помер сокол – околел.

В меня миленький гостил —

все до ниточки спустил —

целовальникам сволок.

Помер, помер мой милок,

помер, помер кавалер,

помер сокол – околел.

На могилке у милка —

ни травинки, ни цветка —

полынья, чертополох.

Помер, помер мой милок,

помер, помер кавалер,

помер сокол – околел.

Я во этом во аду

свово милого найду:

йде колечко? йде платок?

Помер, помер мой милок,

помер, помер кавалер,

помер сокол – околел.

Концы с концами

Ее судьба сложилась круто:

двоих любила – дело швах —

поэта, нет – обернута,

что алкашом на Кадашах

прослыл во всех продмагах… ах,

и знаменитого изгоя —

мечтал о райских он краях,

за что его начальство злое

с работы – в шею – на бобах

сидел с ребенком и женою.

Любил ее обериут[5],

любил не менее спиртного

(от коньяка и до «Тройного»),

но не оплачивался труд

поэта вольного – на что вам

опохмелишься? И она

всегда была ему должна —

ему, подругам и соседу.

Зато изгой был сыроедом.

Но сырость тоже, Боже мой,

до страсти дорога зимой,

к тому ж в пристрастиях с женой

он не сходился. Огурцами

пацан не проживет – обмен

веществ… И чтоб концы с концами

сводить, она – судите сами —

спала с одним из АПН.

Встреча

Она его увидела вдали

еще незрячим взором. Люди шли

куда попало, торопясь из стужи.

Но он остановился у ларька

табачного. Стал ближе. И к тому же

заметен чем-то стал издалека,

но только чем – она не разумела.

Вот дальше двинулся он, как-то неумело

минуя ближних… Боже, на кого ж

он так похож? Сутулостью и ростом.

Походкой бережной. И жестами похож:

как вытряхнул из пачки папироску,

от ветра отвернувшись – и лицом

склоненным показался ей знаком…

Нет, положительно, мы с ним встречались где-то.

Вот дым знакомым выпустил кольцом.

И рот кривит знакомо. И одет он

в знакомое пальто. Идет с ленцой —

той поступью упругой, но и вялой

одновременно… И она узнала! —

пальто сначала – шили на заказ!

И вот такая же была в ту зиму стужа,

когда пальто надел он в первый раз:

ужасно шло ему – прям не узнаешь мужа.

Лесная нимфа средней полосы

Лесная нимфа средней полосы:

ей хвоя сыплется в роскошные власы

с еловой вольной лапы. Паутина

касается удачных черт. Она

литая средь болот – окружена

природой робкой скудными дарами —

грибы, черника… Но зато самой

даны какие бедра… вечерами —

какая грудь, какие ноги – ой —

искусанные комарами.

Напрасно

Напрасно певчий на нее кричал.

Отталкивал иль мучил по ночам,

напрасно чуть не бил, хоть вроде не в чем

ее и упрекнуть, напрасно пел

чуть что, чтобы молчать с ней – он был певчим

и чтил свой дар – ее ученых дел

навязчиво чурался он, как праздных,

и пел: «О, ге-о-фи-зи-ка!», напрасно

он не хотел и слышать про детей

ее (их было двое: сын и дочка),

напрасно не звонил подолгу ей:

сама придет – стирать пора. И точно —

она являлась с грудою еды,

с той ровной радостью, к которой вряд ли ты

и впрямь причастен. Называла «милый».

Стирала. Как могла, пеклась о нем.

Не зря он нервничал. Она его любила

САМОСОСРЕДОТОЧЕННО – при чем

тут он? – хотя он был и вправду певчим

самососредоточенным… Но печень

болела вечерами… Желтизна

какая-то являлась из-под бритвы…

При чем тут он – акафисты? Молитвы?

обряда векового новизна?

Рай

Мне, парень, кажется порою,

коль вправду грянет трубный гром,

мы (бабы) в рай повалим роем,

как будто утром из метро.

Ведь христианки мы по сути,

поскольку жребий наш таков —

поскольку жребий нам повсюду —

любить и обнимать врагов.

Сатир

Говорил сатир ревнивый:

«Чем нас привлекают нимфы? —

тем, что будто дерева,

одинаковы сперва,

но затем – совсем различны,

коль вблизи рассмотришь лично

каждую – сквозь их красу.

Словом, с ними – как в лесу».

Ненавижу

Ненавижу мужиков.

Всех. Тебя вот, скажем. Мужа.

Всех. Живете вы легко.

И молоденьких подружек

ваших тоже не терплю.

Им-то, правда, отрыгнется

скоро, скоро – к октябрю,

к осени. Потянет в гнезда —

всем захочется тюрьмы.

Вы становитесь умнее,

интереснее, а мы —

мы рожаем и дурнеем.

Вам, подонкам, невдомек,

что мы чувствуем не хуже

вас… Летит, как мотылек,

на любую юбку… Ну же.

Фавн

И в темноте

подумал фавн:

так на досуге

пошучу я:

де, нимфы тем

доступней нам,

чем им доступней

вера в чудо.

Ночь

Не надо слез прогорклых,

давно ослепших слез.

Сидела полуголая

в жару своих волос.

Теней ночная графика

явилась на стенах.

Молчали фотографии.

Водопровод стенал.

Белела простынь голая.

И ночь была душна.

Вот где-то радиола, и

мелодия слышна.

Шуршала зелень в скверике,

как прежде по ночам.

И – никакой истерики.

И – телефон молчал.

По улице ходили

гуляки – ну-ка тронь!

И в кухне холодильник

подрагивал, как конь.

Ламентация

Видела его на Невском

с этой тварью нынче днем.

Я совсем одна, и не с кем

позлословит мне о нем.

…В Петергоф возил и в Павловск

(ничего там, кстати, нет).

А потом, небось, трепался

обо мне… искусствовед!

Словно

Успокоилась работой.

Верой в Божьи чудеса.

Ненавистью. Верой в Бога —

больше в Сына, чем в Отца.

Успокоилась. Порядок

в комнатушке. Вырос сын.

Муж ушел, и ад догадок

раем знанья стал. Ведь с ним

кончено. И ей спокойно.

Даже страх ее устал.

И лицо у ней такое,

словно крест к ее устам

поднесли, благословляя.

Из былого – только смех

вырывается: былая

живость чувства без помех.

Успокоилась – не Буддой,

но Христом – того гляди

и утонет крестик в бурной

неприкаянной груди.

Успокоилась. Устала.

И таков минувший лик —

словно ждет она удара

от любого всякий миг.

Словно ждет она удара

или чуда… Вечер пуст.

И душа уходит даром

из ее бесстыдных уст.

Видит бог

Сапоги один достать

обещал. Да жмется мать.

Я сама-то – вся в долгах.

Говорю Давиду – так,

мол и так. (Ведь он горазд —

мы с ним даже в лифте раз).

Говорю, что врач кусок

требует. Достал и в срок.

Адрес вру. К подруге он —

на такси меня. Фасон

срисовала. Попила

чаю с тортом. Добела

набелилась. Томный вид:

еле вышла. Мой Давид

побелел белей белил,

что на мне, и подхватил

на руки меня. Дрожит.

Ну, и что с того, что жид.

Зря его Наташка так.

Любит. Любит, как дурак.

Любит больше, чем жену,

Чем свою жидовку… Ну,

согрешила, видит Бог.

Но куда мне без сапог?

Подземная нимфа (3)

Бедная нимфа,

темно под землей,

душно, а дни-то

смыкаются где-то.

Станут ли глиною

или золой

все эти линии

тела с газетой?

Чудо

Откуда эта вера в чудо,

когда уже ни юных сил, ни чувства,

казалось бы, остаться не должно

у них – обманутых, растраченных давно

на чьи-то прихоти, измаянных работой

и одиноких. Все же ждут, что кто-то —

прекрасней, чем любой киноартист —

вдруг явится из толп безлюдных – чист

и светел. Верно, помнят время оно,

когда сходили ангелы на лоно

простых и грешных дочерей земли

и страстью их своей небесной жгли.

И чистотой небесною палимы,

рождали девы сильных исполинов —

в глубинах памяти, на допотопном дне

те времена запомнили оне

наверное.

Спутница

Девица и отец ее? – они

вдвоем вдали от пляжной беготни.

Полуодет он: замша, жир и пряжки.

Девица подставляет солнцу ляжки,

и плечи до сосцов заголены.

В девице больше пола, чем красы.

Он смотрит на японские часы.

Но молодость ее столь герметична,

что ясно и под замшей заграничной:

он ей годится в деды – не в отцы.

Он озирается вокруг, как иностранец

(хоть по-литовски говорит) – отставший старец,

а спутница исчезла впереди…

но вот она протягивает палец

к колечку серебра на старческой груди.

Душа моя

Душа моя, откуда и куда ты?

не ты ль во всем на свете виновата?

Кругом года, трактиры, города —

откуда ты? Откуда и куда?

Быть может, ты мне в души не годишься?

или сама подумываешь: ишь ты —

меня к себе припутывает плут.

Душа моя, как разминуться тут?

Душа моя! – гулять бы ей на воле.

А мне б ее искать, как ветра в поле —

в полях, в которых сколько не паши

минувший тлен, не встретишь ни души.

В свет

Быть может, вы ее встречали сами —

старуху с голубыми волосами

(такая краска дикая): меха

потертые, вуаль… Стара, суха.

Ветхозаветный зонтик. Шляпка. Гневно

толкает публику слепую. Ежедневно

у Елисеевых она себе берет

грамм пятьдесят чего-нибудь. Черед

выстаивает гордо и надменно:

спешить ей некуда. «Вот я у вас намедни

брала швейцарский сыр, так он несвеж

и нехорош. Он разве – для невеж».

А эти наглые воровки-продавщицы!

И публика – всегда куда-то мчится.

Куда? – да за какой-нибудь треской!

Она же шествует неспешно по Тверской —

разглядывает новые афиши

(нет, не читает, а глядит). Всё тише

идет, чем ближе к дому. В автомат

зайдет и там оставит аромат

каких духов, хоть некому звонить ей.

Но, выходя, уронит: «Извините,

я задержала вас, но аппарат,

сдается неисправен». И парад

еще торжественней и строже

становится… И ежели прохожий

(какой с невежи нынешнего спрос!)

вдруг, поражен голубизной волос,

ей вслед уставится – так ей ведь не в новинку

такие взгляды вслед. И сразу видно:

вульгарный тип. И, Боже, как одет!

Штиблеты эти желтые… О, нет,

она всегда считала, что мужчины

беспомощны, смешны, каким бы чином

их не венчали, бедных. Суть не в том.

И думают, как дети, об одном.

А женские презрительные взгляды

она не замечает. Их наряды

внушают отвращенье ей. И яд

их взглядов отражал бесстрастный взгляд —

им с юности она владела грозно.

…Но вот уже и переулок – поздно:

помедлить прежде надо было… Вот

казалось бы, сейчас она войдет

в подъезд с кариатидами… Она-то

войдет – да еще как… Но воровато

и робко оглянувшись – не видал

ли кто – она тайком в полуподвал

вдруг юркнула, как девочка, по стертой

постылой лестнице. Две толстозадых тетки

какие-то ей всё ж взглянули вслед…

Но завтра она снова выйдет в свет.

Изгнание

He гневался Адам на Еву

и Иеговы гневу

не подражал. Он шел

уже не нагишом

с подругою, теперь понятной,

в мир безвозвратный,

где им судили впредь

труды и смерть,

сквозь оцепленье Серафимов —

в руках, вестимо,

двуострые мечи…

А рай в ночи

благоухал пустопорожне,

и звери Божьи

в нем мыкались одни:

не ведали они,

что ждет и их изгнанье,

за пропитанье

кровавая борьба —

силки, стрельба.

Портрет

За центральных зданий черствым рустом —

в переулке, в доме из доходных,

где все вымороченней жилплощадь

коммунальная, в квартире, слишком некой,

в комнате, как водка, одинокой

жил старик, но без своей старухи.

Было деду семьдесят. Возможно,

шло к восьмидесяти – горькие запои

возраст затянули как бы ряской —

старый пруд. Он был пенсионером:

пил по пенсиям. Но лишь по смерти бабки:

умерла, как ни ходил за нею.

В голой комнате его теперь остался

лишь портрет ее великолепный:

с фотографии глядела гордо

женщина красы не то что строгой —

замкнутой скорей, скорее – скрытной

как порывы юности. Прекрасным

и таинственным лицо ее казалось

на портрете молодом, хоть старой

фотография была и пожелтевшей.

Оттого ль что не хватало водки,

иль от одиночества – не знаю —

но надумал дедушка жениться

на одной старухе из продмага

(разумеется, из винного отдела).

Говорил старик своей старухе:

«Мне не надо твоего прибытка.

Ты ведь, знать, на пенсию выходишь.

Детки твои тоже разбежались.

Кончится прибыток, а вдвоем мы

пенсиями сложимся – протянем».

Долго думала убогая старуха

над причудой этого пьянчуги:

тридцать лет она жила без мужа,

выросли и разлетелись детки,

дед сказал, что комната большая,

а у ней не комната – каморка.

Чуть не сладилось у деда это дело,

чуть не вышла за него старуха,

но надумал дедушка невесте

показать вперед свою жилплощадь.

Оглядела койку, подоконник,

стол, обоев рвань, в окошке – дворик

и портрет старинный заприметив,

долго на него глядела бабка…

наглядевшись, деду отказала

наотрез: уж больно пьешь нетрезво.

Во Сретенье

«И рече рабу, кто есть человек оный

иже идет по поле во сретенье нам»

(Быт., 24, 65)

И в поле вышел Исаак

навстречу сумеркам. Но мрак

еще лишь зарождаться начал.

Кричал ишак, тот мрак вдохнув.

За горизонта вечный круг

исчезло солнце. Лай собачий

сливался с блеяньем овец.

И пахли травы. И чебрец

средь них особо. Пахло волей.

Шел Исаак в раздумий мгле

по остывающей земле

навстречу сумрачному полю.

За праотеческой спиной

шатры исчезли. И родной

вкус дыма пустошью зашелся

в пространстве чуждом и большом,

где степь лежала нагишом,

наложнице подобно. Шел всё

и шел пустынный Исаак.

Сгущался вековечный мрак,

но разглядела человека

средь надвигавшейся земли,

среди времен грядущей тьмы

с верблюда дальнего Ревекка.

Для кота

«Что вы! Пенсии хватает.

Вы не смейтесь. Для кота я

сторожу здесь. Он в еде

привередлив: каждый день

нужно что-нибудь иное —

ну, паштет, гуляш… порою —

шпроты – отчего, Бог весть —

так-то рыбы он не ест.

Привередлив. Только мясо.

Но сырое редко – в масле

чуть обжарить… Ну, а вы

отчего здесь?… Вы правы,

только так и можно. Я-то

хоть старуха и с Физ-Мата,

до сих пор пишу сама.

От Ахматовой с ума

я сходила… Принесу вам

что-нибудь из старых… Судьбы

там, которых не найти.

Хоть стихи и не ахти.

Вы поймете… Кот мой любит

яйца в майонезе! Люди

в гастрономии слабей,

чем мой кот… Там – про людей —

про моих друзей, которых

я пережила… Не в норах —

нет, не прятались они…

про погибших ДО войны.

Вы поймете это мигом.

Вон у вас какая книга —

мне таких уж не прочесть:

нервничаю… Кот мой ест,

представляете, маслины!

Завтра пенсия, и с ним мы

погуляем… Он меня

любит. Он мне – как родня.

Не кастрированный даже,

но все время дома! Наши

бабки говорят, что де

ненормальный он… Людей

раздражает, если кто-то

счастлив… Вот что: антрекотов

я куплю ему! Он рад

будет… Прямо на Арбат

и поеду: там такие

свежие в кулинарию

по утрам завозят… Вы

мясо любите?» – «Увы».

Лица

Лица, которыми светятся храмы —

будь то у бабки иль сгорбленной дамы

иль у молодки, поди, заводской —

все эти лики походят на Твой,

«ТЯ БО ЕДИНУ НАДЕЖДУ ИМАМЫ»

все мы, но их Ты признала средь нас

с темных икон своих сквозь фимиамы

ладана – светлый их иконостас.

Ничего

И ничего после любви

не изменилось: дом ли, сквер ли,

мелодий, улочек углы,

в кафе излюбленном столы

и в парке – древние стволы…

Вот также будет после смерти.

Среди людей

Я говорю на вашем языке —

молчанье здесь иными словесами

исполнено… Работала в ларьке.

Там было мне семнадцать. Рядом с нами

за проволокой колючей встала часть

военная. Отец мой там слесарил

в домах жилых. И помню, как сейчас.

В субботний вечер. Летом. На закате.

Привел солдата. Оба – под хмельком.

(Папаша отмечался при зарплате).

Я им таскала закусь. С пареньком —

ни слова я, покуда мне папаша

лафетик не поднес, считай, силком.

С того и начались свиданки наши.

С того и началась любовь меж нас.

На танцы приглашал меня в Железку[6],

и раз я с ним воскресным днем прошлась

за речкою. Ну, и сейчас полез он.

Но робко эдак. Робостью и взял.

В мундире был, и мне, девчонке, лестно.

И лето светлое. И всяк цветочек ал.

Стал прибегать ночами в самоволки.

Таились мы. Отец тверезый строг.

Солдатик мой томил меня. Про Волгу

всё заливал. Но вот проходит срок —

и нечего! Недели две терпела.

Со страху-то чуть не валилась с ног.

Потом сказала все ж: «Такое дело».

Боялась осерчает. Нет, он сам

весь растревожился. Но говорит, сердешный:

«Поженимся». Меня по волосам

всё гладил: не страшись, мол, будь в надежде.

Утешилась я малость. Ждать взялась.

И всё у нас пошло милей, чем прежде.

И осень красная была – ну, прямо страсть!

Но раз он говорит: «Назавтра к ночи

приди сама. Там в проволоке лаз.

В наряде я. Но дерну на часочек.

А за складами не приметят нас».

И я пошла сама, в охотку, смело:

уж заполночь потайно поднялась —

отец не слышал. Ну и – подоспела.

………………………………………………….

Я говорю вам вашим языком.

В ту ночь как раз стоял он в карауле.

Сперва меня окликнул он тишком,

чтоб подошла поближе я, и пуля

пришлась в живот мне, так что сразу двух

убил он зайцев… Как у вас? – уснули

навек с младенцем мы? Да: испустили дух.

Теперь и сам – при нас. Его уловка

раскрылась сразу: на посту убил,

де, некую. Расстрелян был милок мой

там на земле, где был когда-то мил

он мне средь ваших трав, что пахнут сладко,

коль срезать их средь стоптанных могил,

среди людей… Осталась лишь загадка

от нас. Вам разгадать ее невмочь.

Молчанью здешнему не внемлете вы глухо.

Всё ясно вам: в сентябрьскую ночь

один подлец, трусливый или глупый,

чтоб скрыть, что он надысь с девчонки слез,

промашку сделав, сделал ее трупом.

Но здесь молчанье из других словес.

Гагры

Прежде, чем бросить меня с этой женщиной страшной,

как-то сказал он, но, может быть, в шутку – не важно:

«Вот отвоюем проклятую эту войну,

в Гагры махнем погулять хоть недельку одну».

Если искала его – лишь в толпе и в рыданьях —

не узнавала, небось, не справлялась заранье —

я что ни день всю Москву обходила пешком.

Много военных в толпе – обознаться легко.

И обознавшись, стесняясь рыдать при народе,

я заходила к сестре – что-то комнатки вроде

дали ей в этой центральной конторе ее…

Как презирала она тогда горе мое.

После войны веселились, угрюмо, угарно.

Я ж нанялась на работу в те самые Гагры,

хоть и москвичка, но что мне теперь города —

я поселилась в надежде своей навсегда.

Не по душе мне была эта знойная сырость,

мертвая зелень растений продажно красивых,

душных бессониц соленый, безвыходный шум:

с кем он здесь был, что пришли ему Гагры на ум?

Ну и приметил один мои душные ночки.

Нынче за сорок мне. Вот уж и сестрина дочка —

одна отрада моя – стала ростом с меня —

мне присылает ее, как подарок, родня.

Но временами как будто бы что-то находит.

Платье ищу выходное и не по погоде,

разворошив в лихорадке безжизненный шкаф,

платье тогдашнее в спешке едва не порвав,

я надеваю и с пляжа племянницу кличу

(ты не видала таких обаятельных личик)

хоть и в обтяжку мне платье – на этакий стан —

чуть не бегом мы бросаемся с ней в ресторан.

Но не в отраду вино и тяжелая пища

(мне это вредно), но ем я и пью, и обычно

жадно пытаюсь вдыхать этот горький табак,

но задыхаюсь и, знаешь ли, кашляю так.

Вот моя девочка – та изумительно курит.

Пьяный курортник к ее загорелой фигуре

лепится взглядом, а ей невдомек и не в честь —

ей бы, счастливой, пока только яблоки есть.

Гагры видны нам внизу в полыханьи закатном —

там от войны не осталось и камня на камне…

Быстро смеркается, и созревают огни.

Тьма. Только Гагры видны нам. Лишь Гагры одни.

Посвящается всем им

Тюрьмы, лагерей и ссылки

был баснословен срок.

Всех потеряла – сына,

мужа, отца. Жесток

век наш. Не хватит влаги

горькой на всех людей.

Но ссылка, тюрьма и лагерь

стали опорой ей.

Гордость судьбою, либо

силы людской предел —

но казался счастливым

страшный ее удел.

Не дал ей Бог недуга —

женственна и мила —

как старую подругу,

смерть она приняла

в комнате той, где тени

смотрят с портретов на

встречу их. Но на деле —

смерть, как всегда, одна.

Подземная нимфа (4)

Но всех прекрасней среди нимф

была, естественно, гречанка.

Должно быть, ездила в Коринф

в автомобиле – не песчаный,

а галечный в Коринфе пляж,

зато – божественный пейзаж,

очерченный полетом чайки,

воздушной линией вершин

приморских гор – сосняк корявый

в них коренится… Из Афин

она была, конечно (я вам

о нимфе говорю) – увы

в морозном зареве Москвы

увидел я сей величавый,

прекрасный профиль, что века

чертили набожно и тонко

не с тем, чтоб привлекать слегка

иль завораживать, а только

чтобы из времени извлечь

красу его – казалось с плеч

не снят кувшин с водою звонкой —

той древней чистою водой,

что из источника трагедий

хор женщин нес… Немолодой

она была уже. Но гений

в святой гармонии своей

едва ли был ее стройней.

А красоту ее движений

лишь с соразмерностью стиха

сравнить уместно было б. Очи —

два сокровенных тайника —

и очерк их был не восточен,

не западен – ведь у времен

нет географии – и он

был оттого настолько точен.

Ночная их голубизна

была слияньем вод и камня…

Но вся она была ясна,

как тайна… Хоть извне пикантна

была, пожалуй, даже не

затронутая ни извне,

ни изнутри годами… К нам не

по доброй воле занесло

ее – нет, дочь с супругом – ола! —

не победив в Элладе зло,

спасались здесь от произвола.

Но нимфе участь их чужда,

как миру красоты – вражда,

хоть сам-то мир, конечно, зол он.

Верней трагичен. И пример

тому судьбы ее возмездье.

От неких новых строгих мер

сбежала дочь в Париж с семейством,

в приличной богадельне мать

оставив старость доживать…

Краса ж и старость несовместны:

она курила много и

снотворным, верно, запивала

воспоминания свои —

всё дымно здесь, я знаю мало —

и всё же в номере, в дыму

погибла нимфа – по всему,

видать, горело одеяло.

Красу не оставляют впрок.

Дочь отуречена – нимало

не схожа с матерью – и срок

отбыв, жива. А к смерти даром

приговоренный заглаза

зять Достоевского азам

в Сорбонне учит коммунаров.

Быть может, там

Скрип портупей. Сапожный скрип державы.

Скрип кобуры, воспетый Окуджавой.

Скрип ночью отворяемых дверей.

И снега скрип – он был всего страшней:

он схож был с оловянным скрипом мисок.

И перьев скрип: скрип докладных записок.

И патефонный скрип тупой иглы.

Скрип половиц – общаются полы.

Чу! – скрип фамильной мебели – тот чинный

старинный СКЫП – у стервы-дворничихи

в полуподвале с видом на кота

дворового. Вот так летят года.

Колесный скрип механизации сельских.

Скрип пилочек по части заусенцев.

Скрип времени, который ШУМОМ скрыт:

скрип портупей, сапог и снега скрип.

Мне чудится, что так звучали годы,

когда и к ней – невидной, робкой, гордой

явился человек – прекрасен он

и нежен был – он был скорее сон,

но оставался явью, далью, плотью —

не только телом, даже каждым платьем

неловким знала: любит! да! ее!

ее одну! – и даже не свое

с ней счастье, а ЕЕ – ее такую,

какой она была. Они, ликуя,

ходили в парк, смотрели «Трех сестер»,

ликуя ели, выметали сор

из комнатки ее, в лото играли,

ликуя, бились среди тел и брани

в трамвае по утрам… Но вот беда:

он первым выходил всегда. Куда

потом он шел – ей было неизвестно.

Но мало ли работ – и ей – невесте

не к месту спрашивать про службу, про оклад,

того ль ей надо – но когда подряд

он трое суток к ней не возвращался,

она, измучившись, оторопев от счастья,

что вот он снова жив, что снова с ней,

она его спросила. И ясней,

правдивее не мог бы отвечать он —

он, переполненный ее – ее печалью —

(он ревности не ждал) – но вот за страх

ее ответил головою так,

как отвечают головой на плахах.

Шли ходики. Она не стала плакать:

не слезы застят всё, что впереди.

Она ему сказала: «Уходи».

Когда он выходил, она мгновенно

увидела и шаг его военный

и эту стать! Он был переодет! —

в того, кого теперь на свете нет —

в любимого, да просто – в человека.

Он был переодет. Он был калека,

скрывающий увечья – только чьи?

…Соседки в кухне ставили чаи.

Шли ходики. Все началось сначала.

Маруська разведенная кричала:

ее бы воля, всех бы под арест!

И надо было торопиться в трест.

Пришел он вскоре. И застал за стиркой.

Соседи тешились любимою пластинкой.

Был в форме, но без кубиков и шпал

(ей это невдомек). Но чем он стал

за это время – только гимнастерка —

и всё. Лицо как будто стерто.

И в голосе чуть не предсмертный хрип.

И скрип сапог. И портупеи скрип.

«Вот. Я вернулся. Я ушел из кадров.

К тебе». Потом молчание. «Но как ты

там был все эти годы? Был ведь? Да?

И наш с тобою год…» – «Ты никогда

об этом не узнаешь». Так же круто

он вышел, так же прямо, и с минуту

был в коридоре слышен скрип сапог.

И кто б тогда подумать только мог,

что нету этой поступи возврата.

Его забрали в тот же день. Она-то,

так живо горевала о живом

еще так много страшных лет… И вот

узнала, что давно не дышит тело

любимое – и горе помертвело,

живая скорбь запнулась, обмерла…

Она увидела кровавые тела

им убиенных, и средь них – он – милый.

«Ведь это я сама его убила.

Мне нужно было грех его вобрать

в себя – терпеть, молиться – Божья Мать

услышала б меня, во что б ни стало.

Наверное, любовь его искала

во мне спасенья этого, – угла

последнего. Убила. Прогнала.

Затем, что слишком дорог был. Как в милом

могла терпеть я палача… Могилы

его не сыщешь…». Да, теперь он был

одной волной бушующих могил —

она об этом знала… Как и прежде

могла судить его лишь по одежде? —

а нежность, ясность… «Он ради меня —

из смерти в смерть. А мне его вина

застлала, видно, ненавистью очи…»

В ней ожили те дни их, те их ночи,

в которые душой боялась впасть.

Теперь она судила свою страсть —

свою всегдашнюю испуганность в объятьях

и неумелость. «А могла бы дать я

ему, убитому, поболе – что за стыд…

Но он по доброте своей простит».

Сперва, про смерть не ведая, стыдилась

во сне его объятий. Утром мылась

военною водою ледяной

до отвращенья. Но теперь одной

ей по ночам невыносимо было.

И перед сном она его будила,

но он не просыпался. Снился ей

скрипучий снег окрестных черных дней.

Но иногда сбывались упованья;

он снился ей таким, как до признанья

во зле – безгрешным, ясным и родным:

они стояли в сквере вместе с ним.

Ее пугало то, что в тресте, в главке

средь лиц полуистертых или гладких,

как бланк – не находила ни черты

его лица. Уж не забыла ль ты?

Нет, это только память стала глубже,

вернее. Ни любовника, ни мужа

ее душа не приняла. Она

старела гордо, как его жена.

Любовь ушла в подмогу пьяным братьям,

их детям, внукам: даже рисовать им

училась специально – танки, бой

с зенитками, солдатами, пальбой.

Любовь ушла в чужих детишек тощих —

подарки, елки – но еще и в то, что

в ней ненависти не осталось той —

слепой, аляповатой, молодой.

Не оттого ль, что просто постарела?

Или боялась? Вряд ли в этом дело —

забыла ли она хоть на одну

секунду свою смертную вину?

о, нет, она ЖИЛА своей виною

придуманной пред мертвым, и порою

казалось ей, что вины их слились,

как люди, жизнь рождающие из

слияний этих. Как они когда-то

сливались… В жизни столько виноватых! —

НО ВСЕ НАКАЗАНЫ. Всевышнему хвала,

за то, что, опочив, не дожила

до наших светлых дней, когда бы стали

ей ведомы кромешные детали

его «работы». Умерла допреж

всех братьев старших: не было надежд.

Или была всего одна надежда,

что где-то там нам отверзают вежды —

быть может, там откроется ей, как

он сразу был и ангел, и варнак…

Быть может, там…

Осеннее видение

Высоко на холме, среди лесов,

средь вересковых пустошей и просек —

бела и хороша лицом,

и в синей речке – отраженья проблеск —

среди лиловых кленов и осин

алевших – в небесах, где только синь —

высоко: всей пустой природы в центре

стояла испохабленная церковь.

Вечная женственность

«Ах, ewig weibliche… Хе-хе», —

сказал Орлов на языке,

давно забытым мною.

Но, поглядев в окно, я

средь вешняковских зеленей

старуху высмотрел и с ней —

совок, ведерка дужка —

трехлетнюю девчушку.

Баллада

Быть может, я бы и не стал

учеником отечной кисти,

но были в моде шлак и сталь —

и чаще шлак. В застенке истин,

объект которых ненавистен,

искал я очевидно лаз.

Но из меня не вышел мистик —

кто будет отвечать за нас?

Я стал художником. Простор

пространства я себе присвоил

и пустоту, казалось, стер

хотя б с бумаги. С пустотою

души схватился я и слоем

оттенков скрыл ее от глаз.

Талант мой что-нибудь да стоил —

кто будет отвечать за нас?

Замечу кстати, мой отец

был, так сказать, белогвардейцем,

деникинцем. Его конец

теперь известен мне. И в детстве

я жил без матери – известно,

в то время победивший «класс»

врагов объединял в семейства —

кто будет отвечать за нас?

И мой простор был невесом.

Он мне принадлежал случайно.

Но невесомость – страшный сон:

рисунки расплывались. Чаял

опоры я. И вот с очами

раскосыми – в урочный час

она пришла. Мы не скучали.

Кто будет отвечать за нас?

Роман наш был предельно прост,

как Ботичеллевы рисунки

пером. Но в тех есть точность – кость,

а здесь был акварельный сумрак:

билетик членский свой из сумки

раз обронила на матрац

она… Но молодость безумна —

кто будет отвечать за нас?

К женитьбе дело шло. Как знать,

быть может, мы сочлись бы браком,

но в перспективе брака мать

ее явилась. Одинаков

был чем-то облик их. Однако

у матери был острый глаз

на родовые свойства злаков…

кто будет отвечать за нас?

Биологом она и впрямь

была. Но тот же взгляд раскосый.

Фигура та ж – куда ни глянь.

Все дело кончилось доносом,

естественно. И те же косы.

Их сходство мучило подчас

меня… И тот же стан. И нос. И

кто будет отвечать за нас?

Но все же связям родовым

не склонен доверять я. Гибко

растем мы. Но в то время им

все доверяли. И погиб я,

естественно. Мне не обидно:

естественность, как Божий глас,

была… И нам не надо гимнов —

кто будет отвечать за нас?

Шло время там у вас, где ад

эдемом числят. И, как судьбы,

неразличимый некий брат

двоюродный – он мне отсюда

чуть виден – выставку рисунков

моих устроил. В первый раз

они глядели в мир подсудный —

кто будет отвечать за нас?

Всего лишь час сей вернисаж

продлился, породивши слухи.

Да, время – это верный страж.

И вот явились две старухи

в толпе любителей, как духи

являются в дурной рассказ,

как сорняки поверх разрухи…

Кто будет отвечать за нас?

Их сходство в старости дошло

до некого предела. Еле

плелись, дышали тяжело.

Но не стеснялись, не робели.

«А неплохие акварели

писал он… этот богомаз», —

сказала мать… И в самом деле,

кто будет отвечать за нас?

Незримо и грозно

Зурабу Кикнадзе

Телави: узки и приземисты камни руин,

оград виноградных, проулков, ведущих в былое.

Фиаты, Фиаты вертлявые еле по ним

форсить исхитряются. Ночь наступает и строит

тяжелую церковь на площади, где ребятня

играет наощупь в футбол. Это маленький город.

И дышит народ на порогах домов после дня

с тяжелым, как олово, солнцем. Лишь храм на запорах.

Вот крепость срослась с вековой алазанской землей.

А вот на одном из проулков кривых перевале

(Фиаты юлили и дети вертелись юлой)

встал дом каменистый: давно уж в нем не обитали

ни люди, ни духи, казалось – ни стекол, ни рам,

ни ставен – чернее, чем ночь, были окон пустоты —

да: дом пустовал, как Телавский заброшенный храм,

и полуразрушен был столь же… Но вдруг поворот, и

в одном из проемов оконных увидели мы —

увидели белую голову – в черном проеме —

седую старинную голову – у головы —

пустые глазницы чернее, чем тьма в этом доме.

Была неподвижна чужой головы седина,

но только по ней было ясно, что это – старуха —

глазниц пустотою куда-то глядела она.

Такой неподвижности чужды движенья и звуки.

И все же куда-то глядели пустоты глазниц

(хоть белые клочья волос ее не шелохнулись),

и ночь исходила незримо и грозно из них

на мир, на Телави, на угол двух сгорбленных улиц.

Старики

Он был смертельно болен, и жена

его состарилась над долгою болезнью,

устала и сама была больна

уже давно. Мы отдыхали вместе

под Вильнюсом. Сосновые леса.

Чуть потускневшие старинные озера.

На мызе жили: старый дом и сад

ухоженный. Сошлись мы очень скоро.

Мы жили в комнатушках проходных.

Он много знал – недуг его не старил.

Я по окрестностям прогуливала их…

Но вот что: я играла на гитаре,

хоть редко, но еще в педвузе бард

один меня привадил к этим звукам.

(Я не любительница болтовни и карт

и прочих девичьих забав). От друга

я получила горькое письмо,

плачевное письмо в тот самый день, и

уж заполночь, самой себе на зло,

я еле слышно стала тенькать

один романс старинный… Вдруг меня

привлек какой-то звук – чужой и жалкий.

Я прервалась. У них был свет. И я

услышала: «Ну, что ж вы? Продолжайте».

Тогда послушно я взяла аккорд

и в дверь вошла к ним. Сидя на постелях,

они тихонько (не тоска, не скорбь,

а счастье прошлое), они тихонько пели…

Он был смертельно болен. Лысоват.

И страшно худ под тонким одеялом.

Я знала лишь мелодию. Слова

от них тогда впервые услыхала.

Отраженья

Отраженья дерев

коренятся в земле.

Но пленительных дев

заземлить не удастся:

не поймешь, не затмишь,

и, как пламень – в золе,

отражали мы лишь

их минутные страсти.

Впрок

«Фривольный пусть сочтет меня фривольным».

К. Кавафис

Про милых дам

сказал я без затей,

своим страстям

бесстрастью ль – потакая.

Я слишком плох,

чтоб не любить людей —

кому же впрок

взаимосвязь такая.

Подземная нимфа (5)

Подземная нимфа, газету сложи:

пора подниматься – сначала на землю,

затем по ступенькам в автобус, где зело

толкают, затем уже – на этажи —

всё выше – пусть лифт отказался от роли —

а там еще выше: встав на табурет,

возвысить газетою гору газет,

растущую на антресоли.

ИНВЕРСИИ

(1980)

«В моих руках оно подобно будет

Ключу от брошенной шкатулки в море».

А. Пушкин

«То ли дело: среди ночи…»

То ли дело: среди ночи,

когда неба нет —

очевидны многоточья

звезд или планет.

День, и снова небо тонко,

а за небом там —

что – никто не знает толком

из господ и дам.

«Гол король от веры в перья…»

Гол король от веры в перья,

в мантию… А сброд,

сброд стыдится лишь неверья

своего: грядет

царь в парче!.. Пацан-козявка

вякнул: «Гол король!»

Но царю не стыдно – зябко,

только зябко, голь!

«Человек, как волк обложен…»

Человек, как волк обложен

небылью своей.

Как клинок, тебя из ножен

я не выну. Лей,

лей любовь, вино, понеже

льется. Но по мне —

ты лишь небылью своей же

стиснута, а не.

«Мы, как сплетни, пересуды…»

Мы, как сплетни, пересуды

сообщались, как сосуды

силой пустоты,

в нас зиявшей – рты,

пальцы, нервов многоточье…

Колбочки часов песочных:

как их не верти,

срок один в них – ты.

«Хоть отъявленною явью…»

Хоть отъявленною явью,

как стеклом литым.

я и сдавлен, всё же я в ней —

как в сосуде джин —

блики пылью вековою

поросли, как мхом…

Что мне явь? – а мне б: на волю

из нее тайком.

«Сообщилось судно течью…»

Сообщилось судно течью

с вечностью пучин.

Но морские волки, те что

знают, что почём —

судно кинули, и, судя

по всему – спаслись.

Терпят бедствие на судне

только стаи крыс.

«В чем сосудов сообщенье?..»

В чем сосудов сообщенье? —

в том ли, что ни коей щелью

не пренебрегла

влага спрохвала?

В том ли, что чекушку, скажем,

мы до дна допьем

и ее наполним нашим

недобытием?

«Уходите без оглядки!..»

Уходите без оглядки!

Состраданья соль,

даже если слезы сладки,

каменеет… Боль

не застынет изваяньем

ваших, что ль, особ —

не имея очертанья,

станет соли столп.

«Звук, я чист перед тобою…»

Звук, я чист перед тобою,

при моих грехах —

кто нас разольет водою

хоть на вздох и прах?

Безъязыкая музыка,

что тебя я без? —

атмосферы ль синей зыбка

или мрак небес?

«Близ холма, что всем известен…»

Близ холма, что всем известен

как гора Парнас,

я бесхитростных овец и

коз убогих пас.

Крючковатым был мой посох —

им – единый мах —

я ловил ягнят и нес их

в гору на руках.

«Было как-то ненароком…»

Было как-то ненароком

утро, но не дня.

Провода набрякли током.

Транспорта возня

началась. В кофейной гуще

ощущений, плеч

всяк душе своей грядущей

двигался навстречь.

«Зренье видит всё заранье…»

Зренье видит всё заранье.

Вкуса уксус лишь —

блажь. Беспало осязанье —

душ не заголишь.

Высечен из глыбы запах

тлена. Слух оброс

страхом. В порах полосатых —

ухо, горло, нос.

«Кладбище желтее птицы…»

Кладбище желтее птицы

райской. Листопад

средь крестов, оград

пал навеки ниц он.

Выше тишины,

обнаженней Божья страха,

как восставшие из праха,

дерева черны.

«Ради боли утоленья…»

Ради боли утоленья,

втаптывая в грязь

грешных нас (в свои творенья),

станут, открестясь,

воспевать решетки, нары

и параш дерьмо —

кто на родине Эдгара,

кто в краю Рамо.

«На людское поголовье…»

На людское поголовье

погребальной глины комья

падают с небес.

Высь небес их вес

полнит силою ударной —

беспощадной, богоданной…

И глядит толпа,

вздевши черепа.

«Выдохся июль. Всё шире…»

Выдохся июль. Всё шире

времени уход

между нами. Вот

даже тополя в квартире

не клубится пух,

семенем набухший. Впрочем,

во дворе на лавке склочен

сонм седых старух.

«Отвлекаясь от бумаги…»

Отвлекаясь от бумаги,

ну, хотя б на миг,

скажем, что у нас в продмаге

(прямо в нем) мясник

удавился. Были толки,

отчего и как.

Но ни кто не смыслил толком

в смерти, в мясниках.

«Не ночами – утром к чаю…»

Не ночами – утром к чаю

жду ее, вернее чаю

появленья: вдруг

вторгнется и рук,

уст моих коснется бурно,

вспыхнет, как смола…

А уйдет… я пуст, как будто

женщина ушла.

«Не запомнил я, казалось…»

Не запомнил я, казалось,

цвета этих глаз,

но наутро все казалось

цвета этих глаз:

в сквере – лиственницы, ели,

девы, дети, спаниели,

блик асфальта ли,

голый дом вдали.

«Годы сменит вдруг година…»

Годы сменит вдруг година.

Человек в свой срок

к Богу лепится, как глина,

жаждет, как песок.

Бог на черепки воззрится

с чистой высоты

или на песок – крупицы

кварца и слюды.

«Как сквозь землю провалилось…»

Как сквозь землю провалилось

солнце в море. Свет

стал рассеян, словно вспомнил

что-то. Мчались с дюн

в волны три наяды юных,

тешась прытью ног.

Сколько же им было десять

наших лет назад?

«Ты ушла из жизни. Да, я…»

Ты ушла из жизни. Да, я

знаю – из моей

(я живьем не погребаю

женщин ли, друзей).

Жутко ладя шутки те же,

плоть, тоску, тщеславье теша,

злая, как молва,

ты еще жива.

«Воробьи. Скворцы. Вороны…»

Воробьи. Скворцы. Вороны.

Голуби с ленцой.

Каски из пластмассы. Робы.

Ватники. Лицо

черной «Волги» из. Ухабы

лезут на бугры.

Псы бездомные. Прорабы.

Крысы и воры.

«Не склониться мне привычно…»

Не склониться мне привычно

над загаром безграничным,

не очнуться вдруг

средь уснувших рук.

Жажда обернулась местью:

сух колодец – в нем

родинок твоих созвездья

не увижу днем.

«Глухоты лохань…»

Глухоты лохань

собственную всклянь —

чу! – качнула… Но покуда

в мире Бах и Букстехуде

существуют, всё же как-то

можно слышать вдруг

хоть тревожных пиччикато

моцартовский звук.

«Сторонитесь душ…»

Сторонитесь душ,

тех, что слишком уж

одиноки. Ведь они-то

так и льнут к вам. Что же скрыто

за злосчастным их

одиночеством – средь пыли

в однокомнатной квартире

где-то между книг.

«Ночь. Кварталов электрички…»

Ночь. Кварталов электрички

вкруг столицы мчат ритмично —

ветер пустырей

гасит поскорей

в мимолетных окнах тени —

паранойя сновидений

до ненастных утр

гонит спящих внутрь.

«В бурю, в вёдро, как младенцев…»

В бурю, в вёдро, как младенцев,

к платьицам, к дубленкам – к сердцу,

прижимая их,

из домов нагих

клочья комнатных собачек

(всех их как-то звать)

вынесут и чуть не плача,

ставят на асфальт.

«Истеричная беспечность…»

Истеричная беспечность

вечеринок. Чок!

С девочками, из-за плеч нас

зрящими. Дичок

(чок!) с бородкой, словно ключик

от чужих квартир, —

надокучили мне, внучек,

и чума, и пир.

«Лот в Содоме мимоходом…»

Лот в Содоме мимоходом

жил. В тоске на дом,

окруженный пьяным сбродом,

что глядеть? – огнем

он гори! Но движет ею

та же страсть одна:

в любопытстве каменеет

Лотова жена.

«Сосны в синеве и бельма…»

Сосны в синеве и бельма

облачности глыб.

Несмотря на корабельный,

просмоленный скрип,

покачнувшись, точно пьяный

сушей мореход,

бор стоит, навек отпрянув

от балтийских вод.

«В душной дюне навзничь лягу…»

В душной дюне навзничь лягу.

Как росы ночную влагу,

дюн дневных песок —

лап, когтей и ног

тысячи следов впитал он,

их рассыпал, разметал он,

оттого в песках

днем бесследно так.

«Оттепель теперь – наслышка…»

Оттепель теперь – наслышка.

Стужа: ни гу-гу.

Слесарю, что, выпив лишку,

ночь проспал в снегу,

ампутировали пару

тароватых рук:

«Уж не то слесарить, падло,

нечем выпить, друг!»

«Рос я при социализме…»

Рос я при социализме

победившем. Поздно в жизни

я очнулся. Звук

изо всех наук

поздно выбрав понаслышке,

я с тех пор поднесь —

весь – вокзальная одышка:

опоздал… конец.

«Пропаганды гной ли, бомбы…»

Пропаганды гной ли, бомбы,

ампул ли напалм,

как инверсии в любовных

сопряженьях – нам

столь привычных компанейски —

или негде? или не с кем? —

пухнут города —

или некогда?

«Облик ли, душа ль из слов, не…»

Облик ли, душа ль из слов, не

проясненных в ней

человек куда условней,

относительней,

нежли тот язык, на коем

говорят о нем

иногда… но будь покоен —

редко: днем с огнем.

«А на улице-тихоне…»

А на улице-тихоне —

покупатели,

дети, патрули в законе,

тот же дом вдали,

что и рядом, те же моды

прячут женщин тук…

Даже странно, что погода

изменилась вдруг.

«Сердце суть насос из мышц и…»

Сердце суть насос из мышц и

клапанов и т.

д. – качает кровь и мысли,

коих в темноте

удивляться надоело —

МОЗГ НА ВСЕ ГОТОВ.

Лишь душа – сей призрак тела —

состоит из слов.

«Вопросил приятель в раже…»

Вопросил приятель в раже

литра на двоих:

«Чья же все ж страна-пропажа —

наша или их?» —

Их охрана и острастка,

страх, как у ворья.

Наши – страсть и страха ряска.

А страна – ничья.

«Снег завесил угасанье…»

Снег завесил угасанье

дачного денька.

Станцией и небесами

пахло. Вспомни-ка:

сумерки и снег сгущали

ощущение —

будто все еще в начале,

все еще вчерне.

«Но в стране такой ничейной…»

Но в стране такой ничейной,

чтоб не стать частицей черни,

знаком плюс иль знаком минус

похваляясь – здесь, на вынос

ли – в земле ничьей,

чтобы слиться с ней,

путь единый вем:

трудно быть никем.

«Из сторожки душной мы с ней…»

Из сторожки душной мы с ней

вышли в душный мраз.

(Я принес собакам миску

хлебной тюри). Нас

обступила ночь окрестных

пустырей, и ты

сорняки рвала над настом

снежным, как цветы.

«Не была, а показалась…»

Не была, а показалась

щек твоих святая впалость,

полыханье глаз —

весь твой экс-экстаз.

Днесь иному жришь экстазу.

Чтением и я не разу

писем твоих пыл —

зря не охладил.

«Сгоряча и на крылечко…»

Сгоряча и на крылечко

ночью выйти – вах! —

в небе – звезд! в ущелье – речки

горный грохот – страх! —

воздуха рвануть ноздрею,

и перил дойдя,

выплеснуть вместе с водою

грязное – дитя.

(Цитата)

О, трепещут ми (мне) уди

(члены), всеми бо

сотворих вину: отчима

(я) взираяй, у —

шима слышай (и) языком

злая (я) глаго —

ляй, всего себе геенне

(я) придаяй – о!

«Мозг горазд. Душа кривая…»

Мозг горазд. Душа кривая,

ничего не прозревая,

тлением живет

аминокислот.

Нечего иль поздно ждать, но

мой угрюмый стих

в их глаза глядится жадно,

в эти студни их.

«Речи почву под ногами…»

Речи почву под ногами

шатко обретя,

вечность – памяти комками

чует ли дитя?

Так не ведал войн ли, розни

волевой финал,

что того, что начиналось, ни —

кто не начинал.

«Непричастность к речи вязкой…»

Непричастность к речи вязкой —

дар. Голосовые связки

не связуют звук

с провещавшим вдруг:

так заблещет влагой линий

тело лепестка —

из воды, безмозглой глины,

скудного песка.

«За грехи себя карая…»

За грехи себя карая,

как из познанного рая

(рай был глуп и вял)

сам себя изгнал

лирик  из своих напевов,

и остался в них

беспризорный призрак Евы —

совести двойник.

«Грех судить эгоцентриста…»

Грех судить эгоцентриста

так он богодан:

у него с собою чистый,

истовый роман.

Самотяготенья сила

цельности ли род?

Для горбатого могила —

горб навыворот.

«Пепел влас ли, нос ли, брови ль…»

Пепел влас ли, нос ли, брови ль —

чуть полупрозрачный профиль —

месяца топаз

на заре. А фас:

переполнены печально

взглядом очи. От молчанья

чуть припухла рта

точная черта.

«Смолкла семиструнна лира…»

Смолкла семиструнна лира.

Занавес упал.

Погребение кумира.

Холм цветочный ал.

Средь еще живых несметной

в полутьме толпы —

вспышки магния – как смертной

вспышки пустоты.

«Крупноблочен монолитный…»

Крупноблочен монолитный

сахар-рафинад

зданий. Ал желто-блакитный

меж домов закат,

если не лилов… и если

на него глядеть —

ясно: мы не будем вместе

ни с тобой, ни впредь.

«Ты бесследнее тех пеших…»

Ты бесследнее тех пеших

вод, бесследней, чем

тот песок, что так заслежен

неизвестно кем,

ты бесследнее досады ль,

злобы ли, но ад

в том, что ты бесследней самых

сладостных услад.

«Так из праха в прах – но самый…»

Так из праха в прах – но самый

след свой – в небесах —

шли они и отрясали

с ног подножный прах.

Так из праха в прах – по горло

в собственной крови —

безоглядно, робко, гордо

в прах из праха шли.

«Над огромной и багровой…»

Над огромной и багровой

баней – небо. В нем —

воронье. Светло и громко.

Ярко-серый дом.

Каплет с кислого сарая

в грунт: падений нить…

Хочется, не умирая,

до смерти дожить.

«Праха горсть, часть отчей почвы…»

Праха горсть, часть отчей почвы

(судьбы в ней, следы)

я пошлю тебе по почте

частной – если ты

в пух праотческого грунта

ляжешь, не дай Бог,

бросят пусть тебе на грудь хоть

этот вот комок.

«Средь крыловского оркестра…»

Мстиславу Ростроповичу

Средь крыловского оркестра,

где идет борьба за место

и за унисон

(отческий закон) —

лишь одной виолончели

звук извечно чист —

так, как если бы запели

тысячи отчизн.

«Изваяние из звука…»

Изваяние из звука,

разве это – ты? —

лишь набросок ног и рук и

прочей наготы.

Все подобья лгут, исход свой

обратив в абсурд.

Не бывает в мире сходства:

бесподобна суть.

«От стихов и до оконца…»

От стихов и до оконца

подавать рукой —

слишком близко. Холм, что солнце

скрыл вечор собой,

высветлен небес до кромки:

изб, берез на нем

несколько – да столб, да тропки

спуск или подъем.

«Под серебряною дранкой…»

Под серебряною дранкой

кровли (блеск воды),

средь земли, созвездий ранних

над крыльцом, среди

косо поведенных стен и

трав, дерев в окне

с истиною запустенья

жить наедине.

«Зорька в небе беспризорном…»

Зорька в небе беспризорном.

Безъюдольна даль

разнотравья сорным дерном

зарастает – «Аль

мы не…» и так далье. Блики

ветра на лесах

лиственных. Ростов Великий

за холмом иссяк.

«Прячется за косогоры…»

Прячется за косогоры

сей простор – в леса.

На водоразделе голом

озирается.

К ночи жмется воровато

на задах у изб.

И претит ему заката

гиперреализм.

«Криво в горнице и гнило…»

Криво в горнице и гнило.

Три оконца – глянь.

Телевизора горнило.

Алая герань.

А из красного угла-то,

кружевцем убран,

Николай-Угодник свято

смотрит на экран.

«Средовечие не душ, а…»

«Мы теряем лета наши, как звук».

Пс., 89,9

Средовечие[7] не душ, а

честной связи той —

душ с телесным их удушьем.

Вяз полуживой:

частью наг он – ветки, почки

высохли в свой срок,

но его связует с почвой

тот же свежий сок.

«Вы мне на слово не верьте…»

Вы мне на слово не верьте —

верьте мне на звук

иль на отзвук лучше. Ведь я

сам лишь отзвук. Слух

всколыхнется, как разлука —

отзыв тайных уз —

и заблещут слитки звука,

вспыхнут сгустки уст.

«Леты мы пойдем по брегу…»

Леты мы пойдем по брегу.

Трое нас, считая реку.

Двое, коль не в счет

подоплека вод.

Иль один, коль не считать из

нас с тобой кого.

С бренностью пути считаясь —

вовсе никого.

«Чтоб не унижались горы…»

Чтоб не унижались горы,

надобно горам —

не сравнительные взоры —

пропасти. А там —

холод низок, холод илист,

и слова малы…

До чего же опустились

губ твоих углы.

«Дуализм любви нагляден…»

Дуализм любви нагляден:

отчуждений двух —

будто глаз – двух бойких градин —

блеск един… И вдруг,

ты, как в первый миг, чужая,

вновь чужая, как

отчужденные душа и

тело – пух и прах.

«Произвол окрестных склонов…»

Произвол окрестных склонов.

Бессловесны вспышки кленов.

И подспудно тих

живописный стык

косогоров и прогалин.

Ворс пространств вдали,

словно юность, неприкаян,

словно старость ли.

«У пивных ломают руки…»

У пивных ломают руки

старикам их, ай да, внуки,

бьют по синякам

и ведут… к сынкам

в околоток среди алых

кленов… иже в генералах —

синь как высоки —

те же старики.

«Печь из мела и из сажи…»

Печь из мела и из сажи.

Кочерга. Ухват.

Мозг горазд. Душа гораже,

хоть мудрей стократ.

Мозг – изба. Душа – в оконце

поле без конца.

…Но гремят дверные кольца,

гнется матица.

«Над подвыпившею дачей…»

Над подвыпившею дачей —

звезд далеких лай собачий.

Черная труба.

Яблонь голытьба

вкруг. До заморозков сивых —

сверху ли? из-под?

ледяные рос приливы —

лета смертный пот.

«За окном – холмы, холмы и…»

За окном – холмы, холмы и

вновь – холмы, холмы.

Небо маленькое в мыле

облачности. Тьмы

до явления окольной

из щелей, застрех —

в косяке оконца – холмы,

холмы, холмы… эх!

«Отрешен от мира толщей…»

Отрешен от мира толщей

годовых колец,

человек внутри всё тот же —

старый сей корец

той же полной влагой полон,

но не можно ей

расплескаться произволом

влажности своей.

«Праха ль гной, зерна полон ли…»

Праха ль гной, зерна полон ли —

позабыл росток-паломник.

От ростка побег

вмиг отрекся, вверх

возносясь. Но до побега

ли цветку, хотя поблек и

он во свой черед.

Плод – забвенья плод.

«Позади Романов, иже…»

И.К. Сафонову

Позади Романов, иже

с ним Борисоглебск.

Фиолетовей, чем ниже

солнце. Сизый блеск

у шоссейного наката.

Радио со дна

вдруг плеснул концерт двадцатый

(Моцарт. Юдина).

«Женской преданности стансы…»

Женской преданности стансы,

словно полустанков, станций

замерший на миг

заоконный блик.

Нам до нас – короче жеста —

час езды едва —

как от преданности женской

до предательства.

«К ноябрю вода в пруду вдруг…»

К ноябрю вода в пруду вдруг

прояснилась и

глянула окрест прозрачней.

Вышли нагишом,

как утопленники, вязы

отражений из.

И листва под ними слиплась,

словно веки глаз.

«Храм он пуст, но пуст, как прах он…»

Храм он пуст, но пуст, как прах он —

прах не празден, но

в нем лежит с подкожным злаком

влажное зерно.

Прах он пуст, но пуст, как храм он:

праздника страда

отошла с толпой незнамо

как или куда.

«Так о чем же тосковати…»

Так о чем же тосковати,

песни пети – на закате

лета, года, дня?

и кого виня?

Люди вспыхивают, окна,

стоп-сигналы… Как

хороши деревьев – охра,

умбра и краплак.

«О клише в мышленье или…»

О клише в мышленье или

об иных и тех —

но пока мы говорили,

выпал первый снег

в сумерки свои за шторой

и лежал там день который,

месяц ли, но вот

и который год.

«Расставаться нам…»

Расставаться нам

настает пора. В передней,

словно в первый раз, в последний

мы друг друга на

глянем удивленно через

не порог, а рок… Оделись.

Но идти домой

всякому впервой.

«Вот с известием ужасным…»

Вот с известием ужасным

прибыл вестник, но

не допущен к пировавшим

коим всё равно.

Вот другой за первым сразу

мчится… Нет конца

здравицам, пока проказа

не пришлет гонца.

«Между тем, сама…»

Между тем, сама

не душа – сама природа

наша – за год? За три года? —

изменилась – ба! —

ПЕРЕВОПЛОТИЛИСЬ МЫ ЖЕ!

И душа тоскует, иже

хорошо кому

не в своем дому?

ПРИ СЛИЯНИИ

1982–1983

ПСКОВУ,

граду речному и «вечному»

Дому Животворящей Троицы

«Нет, ни в верстах и не в часах дорожных…»

Нет, ни в верстах и не в часах дорожных

стоит от нас сей Псков, а много дальше —

за младости неладной пеленою,

за отрочества призрачностью чистой —

в младенчества потусторонних вспышках

ярчайших он является нам, будто

зарница-озорница вырывает

из вязкой ночи звуки – клочья мрака…

а хочется нам верить в озаренье.

«Во Изборске Старом…»

Во Изборске Старом

куры запевают.

А во Гдове вдовы

по воду сходили.

Во Печерах черный

звонарь пробудился —

к заутрене ранней

братию сзывает.

Во Плескове[8] скоро

праведников трое

ко Живоначальной

Троице сойдутся.

«И в З́апсковье – закат…»

И в З́апсковье – закат.

И в З́авеличье – вечер.

(Ко вечере звонят

средь бела дня).

Уже сошел народ

со службы – спины, плечи —

над ними восстает

оплот Кремля —

прозрачный силуэт

сих башен, стен высоких —

пройти его иль нет

насквозь? Гляди:

всё по местам своим —

Никола со Усохи,

Василий, Михаил,

а впереди —

углы на склоне дня

Козьмы и Дамиана,

храм Богоявленья —

сей сколок лет,

и звонницы фасад

могуч. Хоть ночь, но рано:

и в З́апсковье – закат,

и в З́авеличье – свет.

«А Великая река…»

А Великая река

она как велика? —

как великое терпенье —

застоялись берега.

Как Пскова-река одна

до слияния видна? —

как великая усталость —

еле поднялась со дна.

Как Мирожки-от

ручеек течет? —

как великая погибель —

мельче собственных болот.

«Тиха Пскова – и рыба не плеснула…»

Тиха Пскова – и рыба не плеснула,

и камня в реку дикую не бросил

никто, а все идут по алой глади

круги, круги, как кольца на надрезе

древесного ствола иль отпечатки

незримо чьих, но осторожных пальцев.

«Не слыхали, не наслышались…»

Не слыхали, не наслышались

звону Божьего, Господнего,

звону медного, зеленого,

звону красного, малинового —

здесь на звонницах-то нет колоколов,

а коль есть, то безъязыкие,

безъязыкие, безгласные,

словно песня – бессловесные.

«А Великая река…»

А Великая река,

хоть мала, да велика.

А Пскова-река лежит

тише стеклышка.

А и Кремль между них

не ворохнется стоит.

Перед тем, как стечься им,

встал Предтечи храм —

встал Ивановский собор:

три креста, один запор.

«Спины и плечи…»

Спины и плечи

толпы быстротечной людской.

Вечер как вечер —

он тихо глядит из-под век.

Храм Иоанна Предтечи —

один над рекой.

Храм Иоанна Предтечи

пред встречею рек.

(Кром. Приказные палаты)[9]

Приказного крыльца изломы

на столбах бочковатых, тучных —

точно змей из палаты выполз —

многолапый, нелепый – трижды

изогнулся и грозно замер,

затаивши дыханья тяжесть,

дыбом дерево кровли встало

чешуи булатной подобьем – ишь:

подавитель и пожиратель,

страшный рыночный змей-горыныч.

«Уж хорош Никола, что от Торга…»

Уж хорош Никола, что от Торга:

посегодня народ под ним торгует.

Еще краше Никола со Усохи,

и болота под ним как не бывало.

А Никола у Каменной Ограды —

рад не рад – совсем один остался:

ниотколь не виден за домами

ну, хотя б главы его клобук

на улице Розы Люксембург.

Часовня «Неугасимая Свеча»

Свеч́и перед иконою

Николы-свет Угодника

нет нынче и иконы нет

в часовне, прилепившейся

к Николе со Усохи – лишь

тонкая, благолепная

главка над нею теплится

Свечой Неугасимою.

«Звонница Вознесения…»

Звонница Вознесения

Нового всё возносится

и что ни день, то сызнова

над церковкой укромною,

над тучей, и молчание

ее пролетов ярче лишь,

сильнее, оглушительней

без колокольной окиси,

что зеленей окрестного

нашего лета красного.

«Купол Спас…»

Купол Спас —

Преображенья.

Сколько яви

в нем слилось:

капля меди,

капля меда,

капля крови,

капля слез.

«Круг Козьмы и круг Демьяна…»

Круг Козьмы и круг Демьяна

на склоне горы и дня

кони карие пасутся —

три стреноженных коня —

не гремит Гремячья башня,

глядя бережно на них:

как пасутся кони влажно,

превращаясь в вороных.

«Поминутно ходит солнце средь ветвей…»

Поминутно ходит солнце средь ветвей.

Посолонно ходят тени вкруг церквей

крестным ходом, крестным ходом —

а коль церковь над рекой —

аки по суху, по водам

крестный ход идет такой.

«Как под травами – коренья…»

Как под травами – коренья,

таковы и подцерковья.

Как приход сошелся верный,

так сомкнулся четверик.

Как недвижно крыл паренье,

так застыл разлет притвора.

Как при матери младенец,

так при церкви – бел-придел.

Как дыханьице невзрачно,

так апсиды воздыхают.

Словно царь со службы вышел,

таково во храм крыльцо.

Каково родство укромно,

так под кровлей закомары

византийскою высокой

даже бровью не ведут.

Чем на небе птиц поболе,

тем и кровля многоскатней.

Век себя кругом обходит

по-над кровлей барабан,

как обходит крестным ходом

белый храм народ пасхальный.

Как следы в снежок запали,

так под куполом узор.

Каково свисает капля

долго с облака благого,

таковы и налитые

эти капли-купола.

Как в золе огонь остался,

так и в гонте – огнь древесный.

Как над реками – стрекозы,

так над церквами – кресты.

«Облака стали плотью…»

Облака стали плотью —

долговаты, круглы ль —

куполов поголовье,

глав и главок горбыль —

шлемы, луковки, маки,

полусвет полусфер —

и озерный в размахе

не разгонит их ветр.

«А у храмов здешних…»

А у храмов здешних

дыханьице – пух.

Нет, не дышат пышно

абсид их меха.

Невесомо, каменно

средь строек-разрух

тихо за деньками

стоят их века.

«А разводы-валики…»

А разводы-валики,

как узор на прянике —

на прянике будто —

печатные буквы.

А и прясел вмятины

на сахаре стен,

как в прянике мятном —

глянул – будто съел.

«А под куполом идет…»

А под куполом идет

тут узора хоровод —

чьи следочки из земли

на него посрезали?

Уж и сладок всяк следок —

то-то водится танок[10]

под главою гонтов́ой —

не расходится домой.

«Втиснут в ряд с домами…»

Втиснут в ряд с домами,

как в скитанье – скит,

бьет притвор крылами,

бьет притвор крылами,

бьет притвор крылами,

да не возлетит

или, тужась тетивой

в пустоту над нами,

целит он углами —

звонницы стрелой.

«Было дерево карим…»

Было дерево карим —

стало сивым, как сумрак, как дым,

было смуглым веками —

стало серым, устало-седым.

Кровлею ли на храме,

гнута ль лемехом в главах она

иль над башен «кострами»

серебрится дерев седина.

«А каково теням вольготно…»

А каково теням вольготно —

вечерним, утренним и дневным —

на этой извести церковной,

на сей блаженной кривизне —

округло, угловато, прямо,

устойчиво или покато,

то выпукло, то углубленно,

то высветлено, то темно,

то явно слишком, то уютно,

укромно, потаенно или

прозрачно, призрачно ли – словом,

различно – замечательно!

«А как они дышат?..»

А как они дышат? —

как будто не камень, а мех

кузнечный. Гори же,

сиянья алтарного горн.

И камня прохладу

вдыхай же, сияние всех

свечей и окладов

и ликах в глубинах икон.

А как же пустует

теперь эта кузница их

и пьет вхолостую

дыхание ветхих мехов?

Вино или млеко? —

чем храм опустевший налит —

нет эхом, как некой

он влагою полн до краев.

«Храмы-то набухли…»

Храмы-то набухли

пустотой без блага —

мертвые, как буквы

из Слова Живаго.

Или живы линии

тайной жизнью слов —

полевые лилии

главок, куполов?

«Дерево – цветений сплав…»

Дерево – цветений сплав.

Сочен, коренист —

силуэт любой из глав

церкви – вечный лист:

иль зеленый, словно лес,

заржавелый ли —

лист – застывший соков всплеск

солнца и земли.

«Серебрится, яко…»

Серебрится, яко

райская змея —

кровельная дранка,

гонта чешуя —

хоть и не сгорело

дерево дотла,

стало его тело

серым, как зола —

будто пламя съело,

а память сберегла.

«Что же видят издалече…»

Что же видят издалече —

из былого лютой сказки

бровки[11] храмов – спины, плечи

да мотоциклистов каски,

тусклые затылки или

отражения своих

стен былых в автомобилей

задних стеклах ветровых.

«Есть и люди во Пскове…»

Есть и люди во Пскове

(кто не видел людей?).

Но мельканье людское

к благолепью церквей

непричастно: настолько

посторонни они —

эти люди – устоям

собственной старины,

что почти незаметны

рядом с этой красой —

столь странны, несусветны,

что НЕСХОЖИ С СОБОЙ.

«Улеглось волненье…»

Улеглось волненье

арок, закомар.

Кривизну прозренья

подточил комар.

Прихоти насущность

нам понять слабо.

Стало в мире скучно,

скученно. А по

городам и весям,

замесив бетон,

ходит бес с отвесом,

яко со хвостом.

Строже, чем орнамент,

он на нас глядит,

заложив фундамент,

яко динамит.

«Летом далече до ночки…»

Летом далече до ночки.

В небе над Псковом речным —

ласточки, чайки да летчики,

голуби, ангелы, дым

фабрик да рябь воробьиная,

облачности паруса

и, как былое, незримая

звезд непроглядна краса.

«После зорьки алой…»

После зорьки алой

по ночам по белым,

по ночам упрямо

ночь белее храма,

храм белее ночи,

ночь белей, чем очи

подколодной чуди здешней,

чуди белоглазой.

«Солнце вечное…»

Солнце вечное,

беспречь свети!

В тебе ночка-глубь —

как в тихом омуте.

Церковь, как в цвету

яблонька одна.

На белом свету

нам и ночь красна!

а и насквозь видна,

как пить до дна:

эх – была не была —

нам и ночь бела!

«Богородица ходила…»

Богородица ходила,

следу Божьего искала,

во оставленные храмы

проникала сквозь затворы,

со Пароменья Успенье

напоследок оглянула —

среди б́ела д́енька Дева

одинешенька, как ночка.

Каково во Пскове людно,

таково ей одиноко.

Каково во храмах пусто,

так никто ее не узрел.

Из Софийской первой летописи

…В семь тыщ восемнадцатое

лето с сотворенья

мира Божья, генваря

в день тринадесятый

изволил Великий Князь

изволить две воли:

веча бы у нас не быть,

снять колокол вечный.

Пойманы Богом

и Великим Князем —

волен Бог и государь

в вотчине своей он,

во Плескове и во нас,

в колоколе нашем,

в вечном колоколе и

гуле его вещем.

…Опускался долу

колокол, что солнце,

и, на колокол смотря,

плакати начата

вечники-крамольники

псковичи – от мала

до велика(токмо

слез не испустили

кои млады и зане

не в разуме сущи) —

как им не упали

зеницы на землю,

зеницы на землю

со слезами вкупе?

како не урвалось

от корени сердце,

плачучи по старине

и по своей воле?

…Поклонившись Троице,

князь начата править —

правых, виноватых

по себе твориша.

От насильства, грабежа

разбегоша многи,

пометав детей и жен,

в города иные,

иноземцы во свои

земли разъидоша,

и осташа во Пскове

псковичи едины.

Некуда, Заступница,

от себя успеть:

ЗЕМЛЯ НЕ РАССТУПИТСЯ

А ВВЕРХ НЕ ВЗЛЕТЕТЬ.

«С той поры, как царь Иван Васильевич…»

С той поры, как царь Иван Васильевич

(а точнее царь Василь Иваныч)

выводил измену изо Пскова,

Псков навек остался неизменным,

а коль изменялся – неприглядно,

как душою брошенное тело

страшно изменяется – хоть прибран

прах, омыт водою ключевою,

прежде чем для вечного прощанья

всем на поглядение поставлен.

«Ищи ветра в поле…»

Ищи ветра в поле.

Во бору – дорог.

Во нашей неволе

волен князь да Бог.

Как полей раздолью

мерою – сыр-бор,

так и своеволью

мера – произвол.

И когда над полем

лес зайдется в дым,

уж мы поизволим!

уж мы похотим!

«Каждый храм во Пскове…»

Каждый храм во Пскове

сам себя укромней,

каждый храм во Пскове

сам себя огромней:

хоть велик – уютный,

хоть и близок – дальний,

хоть миниатюрный,

но монументальный —

ширь и высь в обличье

тесное впитал он:

велико величье —

обойдется малым.

«Ан не вывернуть нам…»

Ан не вывернуть нам

храмов наизнанку —

двоеличие стенам

вечное дано:

уж снаружи-то стена

стеснилась, как правда,

а внутри, как истина,

раздалась темно.

Уж наружа-то видна,

а нутро укромно.

Всяка истина – стена.

Всяка правда – прорва.

«Знать теснее извне, чем внутри…»

Знать теснее извне, чем внутри,

храмы псковские, но до поры

в этот их первозданный секрет

нету входа и выхода нет —

не войдет, не воскликнет позор:

«в тесноте Ты давал мне простор»,

до пределов небесной красы

«в скорби распространил мя еси».

«Чрез звонницы основу…»

Чрез звонницы основу,

чрез мощный четверик,

как будто через слово,

мы смотрим через них,

и сквозь теснины-своды

мы видим скорбь-страну,

ак будто через воду

или через весну[12].

«Пуста, аки бездна…»

Пуста, аки бездна,

храмов старина —

вера БЕССЛОВЕСНАЯ

в ней заключена —

посильнее искуса,

попустей поста —

хоть извне неистова,

а внутри пуста.

«Расцвет – он мастера, как сок…»

Расцвет – он мастера, как сок,

всего всосет из почвы

и вместе с именем его

поглотит – не беда:

потусторонен, словно Бог,

творения воочью,

жив мастер – легкая стопа

во глубине следа.

Упадок-дока имена

творит: играет ими.

И за соломинку труда

напрасно ухватясь,

сам мастер до трясины дна

в свое уходит имя —

и лопаются пузыри

земли: поверхность, грязь.

«По обету кончане…»

По обету кончане

во един Божий день

«однодневку» кончали

деревянную – пень

от грядущего древа,

что повырастет здесь…

Однодневку напева

я сложу Тебе днесь[13].

«Безымянные зодчие…»

Безымянные зодчие

вместо смертных имен своих

оставляли воочию

имена, духом полные —

имена ли предстателей,

имена ли всея святых,

имя ли Божьей Матери

или имя Господнее.

«Из земли они восстали…»

Из земли они восстали,

словно праведники после

гласа трубного, и трупно

тление преодолели:

как и праведникам круто,

как и праведникам вольно,

таково церквам округло,

таково краеугольно.

«У Пароменья в Примостье…»

У Пароменья в Примостье

лик ликуют слитки стен —

церкви белые, как кости —

мощей, превозмогших тлен.

И в укор нагим руинам

новостроек, древний Псков

не исходом, а зачином

мнится мне, времен исход.

«На тесноте замешан…»

На тесноте замешан

церквей съестной простор.

Ты не глядишь, а ешь их —

есть что-то от просфор

в их очертаний сдобе —

и пусть мой образ слеп,

но камень их съедобен,

как обращенный в хлеб.

«Пусть проста простота…»

Пусть проста простота,

но хитра:

от нее, как от зла

до добра.

В том секрет ремесла

сих церквей,

что добро проще зла,

хоть трудней.

«Жаль, что с нами не было…»

Жаль, что с нами не было

отца – до могилы —

золотой его мечтой

зодчество осталось.

Жаль, что с нами не было

дорогого друга

Севрюгина и его

детей златоглавых.

«Кабы звезды виделись…»

Кабы звезды виделись

среди бела дня.

Кабы храмы ставились

сами в одну ночь.

Кабы пели звонницы

без колоколов.

Кабы вера верилась

сама по себе.

«Как во Пскове стоят…»

Как во Пскове стоят

храмы древние

меж безбожных домов?

А вот так стоят:

ты и шаг не шагнешь,

а приблизишься,

ты рукой не подашь,

а заручишься.

Приложение

ПСКОВСКО-ПЕЧЕРСКИЙ МОНАСТЫРЬ В МАРТЕ 1969 ГОДА

1. Отец Александр

Вот прошли мы Святые Ворота

за Николою Вр́атарем сразу,

словно из-под земли, вдруг явилась

всей обители глубь перед нами:

храм Успенья, огромная паперть…

Рядом с звонниц, церквей белизною

белый снег, белый свет не мирскими,

а иными казались. И в этой

белизне вдруг пред нами явился,

словно туча, отец благочинный

в облаченье воистину черном,

с черным взором, но взора чернее,

лик его обтекая, струились

влас ручьи и ручьи благочинной

бороды: в ней играл всякий локон

круто, властно и иконописно…

Но потом оказалось – не столь уж

был похож он на В. Соловьева,

как сперва нам со страху казалось —

нет, глаза его не полыхали,

а глядели упорно и глухо,

терпеливо, но ревностно (впрочем,

это сходство ему не пристало б

и по чину). Отец Александр

не способен был к мудрости – страстью

почитая ее (и не даром),

мыслил он только строгостью ясной,

незлобивой, покладистой даже —

и советы свои изрекая,

чуть похож он был на замполита,

что в политике вовсе не смыслит,

пьянству бой арьергардный давая.

Прост, как перст, был отец Александр —

лишь во время служения в храме

вдруг блаженно он преображался —

простота его делалась сложной —

здесь не брал прямотой он и ростом,

умалялся в предстательстве Слову,

и светлее, осмысленней, глубже

взор его становился… и краше

был Владимира он Соловьева.

2. Мысль

Дьякон, с коим снег мы вывозили

с паперти за древние ворота,

уставал от молодости, силы,

долгих служб и свежести воздушной —

засыпал, санями правя – так что,

раз уж чуть мы не перевернулись,

за двоих грузил и разгружал я

свежий снег, чтоб дьякон отдышался.

И пока пластал я снег красивый,

в голубой овраг его бросая,

он, борясь со сном, его беседой

одолеть старался – бережливо

тратя голос низкий, каменистый,

странный без акустики церковной.

О себе распространялся мало

он, сказав лишь, что армейской службой

раз насытясь, обратился к Богу

и жалеет, что учился мало,

что хотел бы промысел Господень

он постичь в напастях всероссийских,

что в столице, чай, народ ученый

знает лучше, но и он, однако,

сам дошел до мысли, до догадки,

размыслив над злосчастьями страны —

мысль на морозе прозвучала кратко:

«Есть мученики и у сатаны».

3. Питирим

Маленький, тряский.

В серой ряске.

Не по л́етам веселы

маленькие глазки.

Да и сам проворен

Не по летам —

по своим ста двум годам —

в жестах, в разговоре ль.

А и разговор-то

его птичий —

как по кочкам скачет речь

издалече.

Пел в Александринке

он при Александре

III. Тенором он пел

превысоким.

Был дороден Александр —

куды Николаю! —

я обоих видел сам,

а всё не помираю —

не берет меня Господь

до времен последних вплоть.

4. Март 1969

В первых числах марта

мартом и не пахнет —

снег февральский пышен,

лишь на зорьке пышет

попоздней, подольше

его хладобойня,

да голые ветви

разве что цветнее

стали – не начертаны

тускло, одномастно:

ожили оттенки

их замерзшей кожи —

лиловей, краснее

иль зеленоватей

стали. Но на месте

зимние морозы,

и в деревьях сонных сок

тоже неподвижен.

(Суть весны, художник,

в освещенье, в свете,

в воскрешении цветов

словно бы из мертвых).

Суть весны хотя бы

в том, что на морозе

в первых числах марта

августом не пахнет.

Оттого монахи

меж трудов и службы

слушают по кельям,

словно пенье птичье,

из «Спидол» пластмассовых

о зиме о Пражской

нездешние вести,

рассуждая чинно:

верит в Бога или нет

этот самый Дубчек.

(В том и сила звука,

что его оттенки

внятны нам и в темноте

в отличье от цвета).

5. Двое

Как и память за забвеньем,

так обитель за стеною,

за стеною нерушимой,

на которую Баторий

только зарился по-польски,

только блазнился по-пански.

Изовне стена крута —

выпускают ворота

только призраки безлики

из монастыря свят́а.

Безымянной братьи средь

два послушника безликих

мне придут на память впредь.

И один из них – юрод

напоказ псалмы поет,

напоказ же надрывая

в трудах праведных живот.

Звук заслышав богохульный

от хохлов-семинаристов,

он ближайшее к ним ухо

крестит, крестит ноздри, рот.

Щупловато, дико молод

и наследственно безлик,

он презрения немого

в братии к себе не зрит.

Он во храме станет так,

чтоб отец заметил всяк —

отвращает благочинный

от него свой взор в сердцах.

А другой послушник некий —

он намеренно безлик —

днем свою скрывает силу

за сноровкою труда

и усердие немое —

за подобием улыбки,

что скользнет, не выдав мысли,

и исчезнет без следа

на лице его пустынном,

как бесследная зима.

Он теряется во храме

многолюдства, но когда

засыпают в келье братья,

он легко и осторожно

поднимается к распятью,

молится почти безмолвно,

но как дневные труды,

словеса его упорно

бескорыстны и тверды.

6. Отец Алипий

Настоятель же отец Алипий

не глядел он полной глубиною

глаз своих, а щурился в пол-силы

и чуть-чуть хитрил, в улыбку пряча

от нелепых нас, от непричастных

страшное, как чудо, прямодушье,

что ему присуще было прямо —

пастырского посоха прямее.

Хороша была его усмешка:

он шутил над нашею мирскою

дурью, как родитель благодушный

над ребячьей шалостью пошутит,

не соря суровостью напрасно,

для себя всю строгость сберегая,

как хозяйка – питьице и ество

в ожиданье Гостя дорогого.

7. Алексей

А звонарь-то Алексей-заика

пред своею звонницей воскресной,

как Давид пред скиниею, скачет,

словно он к колоколам привязан,

и на нитках, как марионетка,

дергается, звону повинуясь,

воздух бьет подрясника крылами

не своей, а Божескою волей.

От великой доброты душевной

заикался он, переполняясь

добрым словом, и нагрянув в горло,

птицею в силках – словечко в связках —

билось, и провещаться стараясь,

Алексей сильнее улыбался

и махал руками, словно птаха,

выше смысла звучного взлетая.

КАХЕТИНСКИЕ СТИХИ

1985–1986

Зурабу и Ламаре

«Где хорошо».

В. Хлебников

В Кахетии, неподалеку от Телави, есть деревня Алмати. Я гостил там несколько раз и всякий раз недолго. Однако на то, чтобы хоть извне осмыслить «механизм» жизни этого селенья, ушел весь многолетний опыт моего общения с Грузией, без которого я не постиг бы образ страны в очертаниях этой деревушки. Впрочем, многолетнего опыта не жалко – приобщившись Алмати, я вдруг другими глазами взглянул на всю Грузию, на Тбилиси и даже на старинных в нем друзей. Приобщившись Алмати, я другими глазами взглянул и на русскую поэтическую традицию описания «кавказских красот», основным недостатком которой мне представляется нарочитая экзотичность изображений в сочетании с растительной пышностью слога, которую наши северные гости пытались сквозь неизвестный им язык усвоить у своих гостеприимных хозяев. Тешу себя надеждой, что хоть в какой-то мере отступил от этого чуть приевшегося уже в XIX в. канона, и, может быть, так оно и есть, если понимать «красноречие», без которого трудно говорить о Грузии, как ОБРАЗ, а не как ПРИЕМ. Тем не менее, освободиться от каких бы то ни было влияний невозможно – невозможно даже достаточно точно осознать, от кого и в какой мере ты зависишь в своих писаниях, особенно если пишешь о Грузии, где можно подпасть под обаяние поэта, который вовсе тебе неведом, но чья просодия, что называется, витает в воздухе. Таким образом, отстраняясь от известных мне Анны Каландадзе и Нико Самадашвили, тщательно избегая соприкосновения с теплолюбивой восторженностью Пастернака, я все же, как ни старался, не смог избавиться от нескольких интонаций Мандельштама («Человек бывает старым, а барашек – молодым»). Но самое сильное и прямое влияние оказал на меня не вербальный, а визуальный ряд «Пасторали» Иоселиани – мне кажется, не заучи я эту ленту наизусть, я просто не увидел бы Алмати. А, возможно, всё же увидел бы. Но так или иначе, я благодарен Отару Иоселиани в той же мере, в какой бесконечно признателен Ламаре Кикнадзе, без рассказов и пояснений которой многим стихотворениям этого сборника просто неоткуда было бы взяться.

Январь 1986

С января 1986 года я ни слова не изменил в этом сборнике, решившись не примешивать к тогдашнему его настроению скорбного чувства вины и ответственности, которое после 9 апреля 1989 года вытеснило все прочие мысли и ощущения, связанные в моем представлении с родной для меня Грузией.

Апрель 1990

«Чтоб уразуметь Алмати…»

Чтоб уразуметь Алмати

должен видеть ты опору

всей долины Алазанской —

Алаверди храм среди

неба. Но его твердыня

без Алмати непонятна,

как дитя без материнства,

как кипенье без воды.

«Далеко ли от Алмати…»

Далеко ли от Алмати

мир чужой и захребетный? —

Слушай, мир на то и мир он —

сам себя отыщет он.

Мир чужой от нас «имери»[14],

и в определенном смысле

всяк чужак – имеретинец,

кем бы не был наречен.

«Чуть исчезла солнца кромка…»

Чуть исчезла солнца кромка

яркая за кромкой горной,

в небесах раскрылись звезды,

как огромные глаза,

вспыхнула над Цинандали

и чуть дальше – над Телави

гроздь огней, что породила

алазанская лоза.

«С трех сторон вокруг Алмати…»

С трех сторон вокруг Алмати

бурых гор застыла буря,

и из-за одной восходит

солнце – ярким, полноцветным —

а садится за другую

так же вдруг, молниеносно —

долгих сумерек томленье

здешних душ не растлевает.

«По-над впадиною речки…»

По-над впадиною речки,

над ночным шумком Инцобы

дом стоит последний или

самый первый дом в селенье —

в отдаленье от овечьей

тесноты строений прочих,

и Инцоба об Алмати

по его оконцу судит.

«А названия окрестных…»

А названия окрестных

населенных пунктов, словно

прейскурант напитков славных —

кто же в оном не знаток? —

но не вина, а селенья —

Цинандали и Кварели

иль сельцо Напареули,

или Греми-городок.

«Храм в селе напротив – «Хмала»…»

Храм в селе напротив – «Хмала»

(«Меч») – так назван почему-то

небольшой и обветшалый

храм – на нем растут деревья

и кусты – служил недавно

он сторожкой… Что ж поделать:

хоть во всем мы столь не схожи,

все же мы – единоверцы.

«Где ж разрушенные храмы?..»

Где ж разрушенные храмы? —

на том свете, на том свете

они в Царствии небесном

пребывают неземны.

Где же тот, кто их разрушил? —

там же, где пребудет вечно

всяк свидетель разрушенья

дома, улицы, страны.

«Осень поздняя блаженна…»

Осень поздняя блаженна.

Урожай тяжелый собран.

И вино в огромных квеври[15],

по словам грузин, «кипит»,

словно лава в недрах з́емных —

та, что вырвавшись наружу,

как усталость замирает

в гор мозолистый гранит.

«На дворе ноябрь, но лето…»

На дворе ноябрь, но лето

еще теплится в Алмати.

Яблоки – в ветвях зеленых

и фонарики хурмы,

но чем выше, тем рыжее

горный лес, а выше иней,

выше – снег: чреда сезонов

вертикальна – до зимы.

«Кабаны, медведи, лисы…»

Кабаны, медведи, лисы,

зайцы, серны – все со снегом

в горных зарослях столкнутся

вскоре и усвоят ясно

смысл его, как смерть, холодный,

но – дурная иль благая —

снега весть достигнет редко

обитателей долины.

«Вепри? – нет: за перевалом…»

Вепри? – нет: за перевалом

они кроются: лезгины

по старинке мусульманской

не едят свинину их…

Рай свиной! Эдем кабаний!

Нет земли обетованной

лишь бедняге человеку,

убивавшему святых.

«Ночь, конечно, очевидней…»

Ночь, конечно, очевидней

дня цветного. Кто же мрака

не заметит? Только ночью

нам вселенная видна.

В ночь отчетливее речи

той воды высокогорной

в час, когда душою чистой

с кем-то говорит она.

«За горой восточной где-то…»

За горой восточной где-то

встало утреннее солнце,

но еще лежит в Алмати

тьма ночная. И роса

полновесна. Гонит стадо

в темноте пастух. Но в небе

на глазах созвездья гаснут:

выцветают, как глаза.

«От зимы зимою, братцы…»

От зимы зимою, братцы,

никуда нам не укрыться.

На вершинах гор окружных

снег лежит. Но он растает.

Лишь с шестым по счету снегом

настает зима в Алмати

теплая для нас – пришельцев

из страны шестого снега.

«Не видны – слышны скорее…»

Не видны – слышны скорее

гор аккорды – на октаву

или выше или ниже

горизонт неугомонный.

Этой музыкой от зренья

скрыта сини монотонность —

беспросветная пустыня

неприкаянного неба.

«Высоко на горных кручах…»

Высоко на горных кручах,

как шаман, кричит и скачет

о, почти отвесных речек

полудикая вода,

что влачится по долине

нищенкой в отребьях пены

с известью кавказской в сгибах

утомленного хребта.

«Но и здесь печальна осень…»

Но и здесь печальна осень.

В огородах чахнет чала[16].

Ночь приходит в гости рано

и гостит подолгу, но

еще с яблони могучей

не стряхнул мальчишка яблок,

и, как клад, уже зарыто

в землю новое вино.

«Почвы серой и зернистой…»

Почвы серой и зернистой

россыпи и впрямь златые.

Но дороже злата летом

серебристая вода:

меруэ[17] ее мгновенно

превратит в вино, как в Кане

Галилейской иль в сациви

превращает без труда.

«Утро. Горы неподвижны…»

Утро. Горы неподвижны.

Нежен свет. Какой-то малый

на околице деревни

зло швыряется камнями

в некую собаку – каждый

раз собака отбегает

от камней, но неизбежно

возвращается… В чем дело?

«Как в любой другой деревне…»

Как в любой другой деревне

укреплен среди Алмати

на столбах, для пытки годных,

лик великого тирана,

и глядит аляповато

на крестьян земляк великий,

что за общий счет написан

неким местным богомазом.

«Взобрался соседский мальчик…»

Взобрался соседский мальчик

в крону яблони старинной,

словно в рай – в большую крону

погрузился глубоко,

словно в воду. Камнепадом

яблок град по травам скачет,

и от яблони родимой

катится недалеко.

«Мрак предутренний – старухой…»

Мрак предутренний – старухой

обернется иль собакой.

И крестьянин погоняет

утро, словно жеребца.

Вмиг дороги, словно реки,

зазвучали. Даже тени

на роскошном горном ложе

не залеживаются.

«Вырубить в горах окрестных…»

Вырубить в горах окрестных

несколько каштанов, срезать

ветви с желтизною листьев

и до голой древесины

обтесать стволы литые —

пусть с горы, ветрам открытой,

волоком лошадка стащит

балки будущего крова.

«Или быть веселым старцем…»

Или быть веселым старцем —

плясуном и балагуром,

но рассказывать в застолье

осенью про виноградник:

«До меня ль ему? – от родов

он, как баба, отдыхает.

Я ж тоскую: что ни день я,

а пойду его проведать».

«Иль зайти к соседу утром…»

Иль зайти к соседу утром

попросить помочь в работе,

от участия в застолье

отказавшись церемонно,

церемонно согласиться

нового вина отведать

и до поздней ночи славить

дружество и труд совместный.

«Или сшить такую бурку…»

Или сшить такую бурку,

чтобы бурку не пробила

дробь, ни малого калибра

пуля, чтоб постлавши бурку

и укрывшись буркой той же,

путник спал или охотник

до утра средь снежной бури,

как под кровом, безмятежно.

«Иль старухами вкруг жарких…»

Иль старухами вкруг жарких

углей на горе собраться

зябким вечером – судачить

о делах, соседях, ценах,

свадьбах, похоронах, родах,

ну, а главное, – справляться,

кто кого иль одурачил,

иль не смог – дурак несчастный.

«Или стариком бессильным…»

Или стариком бессильным,

когда все ушли по делу,

оставаться в доме гулком

приглядеть за малым внуком

и сидеть неколебимо,

неподвижно, вспоминая —

что? – а то, что нам, возможно,

и вовеки не припомнить.

«Если ж молод ты, как утро…»

Если ж молод ты, как утро,

в тесных «рэнглеровских» джинсах

ты на корточках с дружками

посиди на перекрестке

улочек, смеясь, толкуя

о «фиатах» и справляясь,

кто кого иль одурачил,

иль не смог – дурак несчастный.

«Иль пируй с заезжим гостем…»

Иль пируй с заезжим гостем,

дом открой родне иль другу,

чин веселья соблюдая,

как завещано от предков —

что за снедь, вино, а тосты! —

так сплелись в них ложь и правда,

как влюбленные сплелись бы,

если б их никто не видел.

«Иль поймать лису…»

Иль поймать лису (в капкане —

лапка, а капкан – на жерди)

и показывать соседям:

свежей шкурою своей

поднимает пыль лисица

и к земле родимой жмется,

безвозвратно озираясь,

но не глядя на людей.

«Или бросив молодую…»

Или бросив молодую

и неспешную работу,

за ворота выйди: тащит

по земле сосед лисицу.

На глазок прикинь: стара ли,

а коль молода и самка,

пни под хвост ее для смеха

модного носком ботинка.

«Или будь самой лисицей…»

Или будь самой лисицей:

из родной норы спускайся

за курятиной в Алмати,

привыкай к повадке той,

что присуща псам и людям,

чтоб капкан заржавый щелкнул

иль в горах зеленых, рыжих

грянул выстрел голубой.

«Этот край ветхозаветен…»

Этот край ветхозаветен:

здесь, как блик земного рая,

по словам Екклесиаста,

«сладок свет», как виноград.

Если ж лозы портят лисы —

их поймав, как Соломон вам

рек: «возлюбленным несите

лис и свежих лисенят».

«Иль будь осликом, который…»

Иль будь осликом, который

целый день идет, который

целый воз везет, который

почему-то на щенка

вдруг походит, а походка

у него грустна, как песня

грустная: и груз несносен,

и дорога далека.

«Или стань таким шофером…»

Или стань таким шофером,

как Коро[18] – в его машине,

как в утробе материнской

пребываешь ты, хоть мчится

он быстрее, чем дорога

успевает мчать навстречу —

только Роберт Лукашвили

мог бы с Ястребом сравниться.

«Или с девушкой (с невестой)…»

Или с девушкой (с невестой)

вечером на новой «Ладе»

выехать к мосту чрез русло

каменистое Инцобы,

чтобы видно было с кручи

в Сабуэ – селе напротив —

светомузыки в машине

межпланетное мерцанье.

«Есть у каждого в Алмати…»

Есть у каждого в Алмати

кличка: Кундза будет Кундзой

весь свой век – не станет древом

тот, кто вживе прозван Пнем;

Бэхви (лодырь, недотепа)

не ленился б, если б не был

прозван Бэхви, как источник

им же найденный потом.

«Иль пойти взглянуть, как строит…»

Иль пойти взглянуть, как строит

новый дом Зураб Кикнадзе

(он хоть здешний, но в Тбилиси

жил весь век свой, бедолага)

и чуднее его дома

нет в Алмати… Книгочей он:

видно вычитал из книжек

острой крыши очертанье.

«Иль испечь в старинном тонэ…»

Иль испечь в старинном тонэ[19]

хлеб старинный, как преданье,

и хрустящий полумесяц

отнести приезжим людям

городским: пускай надломят

неумелыми руками

этот хлеб, что по-грузински

«хлебом матери» зовется.

«Или взять и побраниться…»

Или взять и побраниться

с этим увальнем-соседом —

ведь сосед – твой рок, а кто же

до конца судьбой доволен?

Слушай, надо же когда-то

душу отвести… И разом

оборвать поток проклятий:

свиньи! свиньи в огороде!

«Иль красавицею местной…»

Иль красавицею местной

будь – средь бела дня звездою —

потонув во взоре черном

собственном, и век одна

ты пребудешь даже в толпах,

неподвижна и в движенье,

словно молнией, своею

красотой поражена.

«Или будь вдовою – что же…»

Или будь вдовою – что же

делать? – в меру безутешной,

скорби чин благопристойно

соблюдая: слезных рек

берега тверды – из взора

лишь печаль течет незримо…

Что на свете тяжелее

покрасневших вдовьих век?

«А ведь мы еще недавно…»

А ведь мы еще недавно

у покойного гостили…

Строгое его радушье

походило… на закон.

Был он стар, но прям и древним

был достоинством исполнен

и безмолвием – к безмолвью

привыкал заранье он.

«Или к родственнице дальней…»

Или к родственнице дальней

подрядись сложить палати[20].

От доходной работенки

заскорузли и разбухли

руки у тебя. Но русских

слов армейское звучанье

ты забыл так прочно ныне,

что не понял бы команды.

«Быть работником отменным…»

Быть работником отменным

трудно здесь – еще труднее

быть лентяем – длинной тенью

день ползет за ним. Молвой

здесь пронизан всяк. И все же,

как в любом краю, труднее,

ах, всего трудней, батоно,

просто быть самим собой.

«Лишь в Алмати в предрассветной…»

Лишь в Алмати в предрассветной

тьме я понял: по-грузински

петухи кричат в Алмати

так же, как в краю любом —

их Господь затем и создал,

чтоб по всей земле кричали

на наречии грузинском

о Пришествии втором.

«Алматинские крестьяне…»

Алматинские крестьяне

твердо верят в землю предков,

прочно верят просто в почву,

благодать для них вода,

верят в небо, верят в горы

и в платан священный верят,

свят для них св. Георгий

и Тамар для них свята.

«О рождении Гомера…»

О рождении Гомера

семь исчезнувших навеки

городов доныне спорят.

Но в укор чужой вражде

всяк грузин святой царице

и воительнице всюду

поклоняться может: тайно

прах Тамар зарыт везде.

«Бог живет в горах – известно…»

Бог живет в горах – известно —

и в большом нагорном небе.

Из-за туч нагорных зорко

он взирает: вот долина,

вот известные до мысли

душ держатели – людишки…

Но, как благодать, огромна

гнева Божьего лавина.

«Очертанья гор старинных…»

Очертанья гор старинных,

лиц старинных очертанья,

словно надпись на забытом

языке… Открыть секрет

очевидный не удастся

даже пылкому Рамазу…

Мало ль на земле загадок,

а отгадок вовсе нет.

«Поелику прочно связан…»

Поелику прочно связан

всяк грузин через обычай

с историческою далью —

памяти не утомив,

может жить он средь преданий

древних, как в бетонном доме,

и истории печальной

предпочесть цветастый миф.

«С небесами селянина…»

С небесами селянина

цепь очажная связует:

на цепи – котел семейный,

пар съедобный – над котлом…

Цепь была той вертикалью,

что Иакову приснилась,

но зачах очаг, и все же

ХРАМ грузина – отчий дом.

«С пышных гор, что к ночи солнце…»

С пышных гор, что к ночи солнце

спрятав, утром возвращают,

злые дэвы не спускались

в наши мирные места,

рыжей Дали не видали

в виноградниках окрестных,

но от древнего платана

тень священная густа.

«Ах, не вздумайте, батоно…»

Ах, не вздумайте, батоно,

покупать домишко этот!

Он хоть дешев – с дешевизны

этой вряд ли будет прок.

Говорит вещунья наша,

а уж ей-то можно верить:

над землей, где дом построен,

злобный тяготеет рок.

««Э! Никто в домишке этом…»

«Э! Никто в домишке этом

не живет и жить не будет —

коль очаг твой на заклятом

месте – горек его дым».

Но стоит домишко – садом

одичавшим зарастает:

надо ж где-то приютиться

наконец и духам злым.

«Если же на галерее…»

Если же на галерее

под лозою виноградной,

где янтарной кукурузы

свалена початков гроздь,

средь чурчхел, рядком висящих,

есть сосульки покороче,

значит в доме есть ребенок —

есть из будущего гость.

«Мы – заезжие профаны…»

Мы – заезжие профаны —

на вино мы, как на небо,

лишь мечтательно взираем —

ничего не видно нам,

но провидит кахетинец

много тайных тайн, когда он

на вино глядит, как зодчий —

на воздвигнутый им храм.

«Если кто-то умер в доме…»

Если кто-то умер в доме,

целый год в стенах печальных

петь нельзя застольных песен,

напевать ли за работой:

пусть покинувший жилище

слышит лишь, как дом родимый

ежедневно, еженощно

скорбь немая оглашает.

«Два бездомных пса при доме…»

Два бездомных пса при доме:

Биби – словно пыль, приземист,

клочковат, а в Муре гаснут

долговязые кровя.

Биби млад и весел, Мура

стар и грустен. Был и третий

пес, да люди пристрелили,

видно, в краже уловя.

«Дева в трауре прозрачном…»

Дева в трауре прозрачном

вычурном и даже модном,

как окутанное в вечер

утро – вовсе б не смотреть

на подчеркнутую смертность

плоти сумрачно прелестной…

Да, тиран хвалил недаром

вирши «Девушка и смерть».

«– Ненадежен ваш обычай…»

– Ненадежен ваш обычай:

если пьешь за человека,

что навек покинул землю,

слившись телом с ней – звучней

должен быть трезвон бокалов,

и тогда душа услышит

поминальный звон и речи

всех, тоскующих по ней.

«Недосуг крестьянам здешним…»

Недосуг крестьянам здешним

ждать ли светопреставленья,

чаять ли земного рая —

знают здесь из рода в род:

принесут плоды деревья,

и лоза – веселья грозди,

и обкатанные камни

с гор Инцоба принесет.

«Всяк грузин наполовину…»

Всяк грузин наполовину

состоит из речи яркой —

не одни голосовые

связки, не язык один —

говорят глаза и плечи,

поза каждая, осанка,

а без рук красноречивых

нем бы сделался грузин.

«Эта речь – сама горячность…»

Эта речь – сама горячность

солнечная (смысл вторичен)

и нарочитою, если

возомнишь ее, взгляни,

как в запястьях перекатов,

в мощных венах горных речек

негасимым пульсом бьется

голубая кровь страны.

«А в устах прекрасных женщин…»

А в устах прекрасных женщин

он, как счастье, бездыханен,

а в устах мужчины, словно

вновь гортань его суха —

вздохом, смехом ли застольным,

но грузин обозначает

все, что одухотворенно,

животворным звуком «цха».

«Вот он завтрак наш воскресный…»

Вот он завтрак наш воскресный:

средь тенистых вспышек солнца —

кисть седого винограда

хладная, как вдохновенье,

и златая плоть орехов,

как извилистого мозга

слепок иль как гор бурливых

маленькое изваянье.

«Ни при чем в краю отрадном…»

Ни при чем в краю отрадном

свечеревший неудачник —

что ж ты делал ранним утром,

ничего не сделав, друг?

Погляди на виноградник,

что плодит людскую радость,

на счастливую подкову

гор селения вокруг.

«Нес я лестницу, что утром…»

Нес я лестницу, что утром

одолжила нам соседка

(мы спускали лишний шифер

через новое окно),

и какая-то старуха,

рассмеявшись ртом беззубым

мне сказала: «Генацвале,

чем ты занят? Пей вино!»

«– Мне приснился, генацвале…»

– Мне приснился, генацвале,

сам святой Георгий. Сколько

было там людей, но сразу

я его узнала и

говорю: «Так много горя —

почему не помогаешь?»

Он же: «Разве это горе? —

то ли будет – погоди».

«Не достроен дом Зураба…»

Светлой памяти Андрея Вязникова

Не достроен дом Зураба,

но в единственной готовой

комнате есть шкаф и ширма,

стол, – чуть призрачная мебель,

пережившая блокаду

Ленинграда – здесь Андрею

и привычно, и уютно

будет, где б он ни был ныне.

«Воздух здешний золотистый…»

Воздух здешний золотистый,

словно звонкая монета

с твердым курсом обращений

солнечных, и чуть живой

воздух наш – легко ранимый

и рассеянный, как будто

то ль одной измучен думой,

то ль кручиною одной.

«Раз уж выпили за встречу…»

Раз уж выпили за встречу,

надо выпить за разлуку.

Что сравнится с разлученьем? —

не бывает вечных встреч —

за устои вековые

расстояний, за дорогу

роковую, что пред нами

вздумает назавтра лечь.

«Выпьем за непониманье!..»

Выпьем за непониманье!

за незрячий взгляд, что свойствен

иноземцу на чужбине —

ведь не тайну – лишь покров он

видит. Выпьем же за то, что

человек с землей родимой

слитны, нечленораздельны,

как… соитье – рогор ари?[21]

«Кахетинское младое…»

Кахетинское младое

цвета гор окрестных рыжих

кружит головы, как солнце

в небесах высоких кружит.

Вдохновенно пахнет киндзой,

базилик лиловый красит

горы снеди – между ними

речь журчит потоком горным.

«Выпьем же за дом Зураба!..»

Выпьем же за дом Зураба! —

островерхой иль покатой

кровля может быть – у КРОВА

очертаний не ищи

очевидных – не глазами —

лишь душою благодарной

познаешь его – у крова

очертания души.

«Вчуже край чужой прелестней…»

Вчуже край чужой прелестней,

чем он есть на самом деле.

Если заживо с землею

связан ты – не до пейзажей

ежедневных. Не дай, Боже,

в отчуждении прозреть нам.

Выпьем же за тех, чья ноша —

крест пожизненной чужбины.

«Кисть, чья зелень – словно окись…»

Кисть, чья зелень – словно окись,

эта гроздь вина литая,

вся в пыльце мне вдруг напомнит

мною виденную в хати[22]

гроздь зеленых колокольцев,

что когда-то украшали

перерезанные горла

в жертву съеденных баранов.

«Описать размером древним…»

Описать размером древним

плясовым и хороводным

вкруг ствола корней круженье —

круг сезонов, круг забот

деревенских и особо —

душ поруку круговую

и, как хоровод созвездий,

крови яркий хоровод.

«Всяк народ – урок другому…»

Всяк народ – урок другому,

всяк народ – укор другому,

всяк народ – гора, с которой

лучше видно гребни гор,

что бушуют по соседству

неподвижно, безоглядно,

и породе их невнятен

ни урок и ни укор.

«Будь же, речь моя, прощаньем…»

Будь же, речь моя, прощаньем,

горечью и облегченьем:

слова маленькая капля

падает – как камень с плеч.

Многоточье точек зренья —

звезд беспечных многоточье —

так молчанье обрывает

переполненную речь.

«Нет, не женщины, а звезды…»

Нет, не женщины, а звезды

породили нас. С родимой

пядью праха у любого

есть космическая связь:

если ты рожден в Алмати,

солнце ходит над Алмати,

месяц ходит над Алмати,

звезды кружат отродясь.

«Звездочеты-книгочеи…»

Звездочеты-книгочеи

говорят, что в миг зачатья

сочетаются не люди —

всех созвездий полумгла.

Стало быть в твоих объятьях —

вся вселенная – не тело

женское. Так выпьем, братья,

за небесные тела.

«Хоть в своем огромном небе…»

Хоть в своем огромном небе

гор хребет не коронован,

и никто не княжит ниже

над долиною вина,

но пейзаж настолько пышен,

обрамленный вышиною

гор, что без гипербол ясно:

это – царская страна.

«Труден сельский труд, как всякий…»

Труден сельский труд, как всякий

труд родной на свете труден —

заскорузли твои руки,

голова твоя седа —

но коль внятен, словно воздух,

труд, бессмыслицы лишенный,

то граничит труд с отрадой,

как с долиной гор гряда.

«Или полдень средь Алмати…»

Или полдень средь Алмати

на ногах стоит нетвердо?

Небеса ль не увлажняет

звезд красивая роса?

Иль от ртвели и до ртвели[23]

обмелели наши чаши?

Или мужеству невнятна

дев кровавая краса?

«Тяжела и камениста…»

Тяжела и камениста

кладка стен в Алмати тесном:

камень к камню тяготеет,

камень к камню дико льнет —

дай нам, Боже, жить, как должно,

умереть, как подобает,

превратившись сокровенно

в край родной, в родной народ.

«В городе, где под асфальтом…»

В городе, где под асфальтом

не видать родного праха,

зарастает родовое

древо дикою корой,

но почтительны в деревне

к старикам, почти как к мертвым,

ибо без почтенья к предкам

мертв народ полуживой.

«Песнь грузинская: прекрасен…»

Песнь грузинская: прекрасен

лад ее многоголосья.

Если бы могли поладить

люди, слившись, как мотив.

Добрых вин букет грузинский:

если бы могли и люди

сделаться добрей, прозрачней,

как вино, перебродив.

«Красота, как пропасть, та, что…»

Красота, как пропасть, та, что

вечностью голубоватой

полнится, и небу трудно

различить ее черты:

смесь кромешного паденья

с самым горним порываньем —

красота и есть условность

безусловной красоты.

«Грузии издревней слава!..»

Грузии издревней слава!

Алазанским долам слава!

Славному Алмати слава! —

здесь в краю души нагой

славны мужи, славны девы,

коньяки и вина славны,

но всего славнее слава —

слава славе дорогой!

«Все сказал я, как казалось…»

Все сказал я, как казалось

глаз, души ли Зазеркалью,

не кривя сознаньем зыбким

ради слов. Алаверд́ы

к гулким сводам Алав́ерди

и к горам окрестным гулким,

к квеври гулкому, в котором

бродят речи тамады.

«Строгий переписчик Торы…»

(Строгий переписчик Торы

на пергаменте, что сразу

станет древним, завершая

труд свой, вправе оставлять

мал пробел для двух ли, трех ли

слов – пусть впишет их заказчик,

приобщась собственноручно

тебе, Божья благодать).

ВПЛОТЬ

1984–1989

Светлой памяти В. Кормера

«Самые стихии изменились, как

в арфе звуки изменяют свой характер,

всегда оставаясь теми же звуками»

Премудрости Соломона 19, 17

Веруем мы без веры, за гранью вер.

1

«Не открой свово сердца всякому…»

Не открой свово сердца всякому,

не открой свово сердца некому,

не открой ты его никоему,

не открой ты его и сам себе.

«То-то зима натекла…»

То-то зима натекла:

ни холода, ни тепла,

ни тепла, ни холода,

ни коня, ни повода,

ни повода, ни узды,

ни постоя, ни езды,

ни езды, ни ездока —

лишь дорога глубока.

«В войны последней…»

В войны последней

лихое время

своею смертью

никто не умер,

но все погибли —

герои, трусы —

и даже те,

кто в живых остался.

«Время, срок – и в этом суть…»

Время, срок – и в этом суть —

близок нам ВСЕГДА:

вечности бескрайний гимн —

краткие года —

пусть вода течет, «как суд»,

правда, «как поток»,

по щекам твоим нагим

в скомканный платок.

«Господи, отчего тиранов…»

Господи, отчего тиранов

сотворил Ты подобно людям —

т. е. им Твоего подобья

тоже толика перепала,

отчего, как Шекспир, не сделал

Ты тирана горбатым карлой,

колченогим, кривоколенным,

чтобы лик его безобразным

был, как мерзость и как проказа,

и как козни его тиранства,

отчего, как Шекспир, Ты дал им

дар чернейшего красноречья,

а порою, как тот же Уильям,

ум давал им, хоть безоглядный,

но ухватистый и глубокий,

словно прорва иль ров могильный?

А ведь мог бы, Господь, тирана

Ты дебилом наглядным сделать,

чтоб безмозглости ряской трусы

оправдали его злодейства.

«Леска микрорайонного края…»

Леска микрорайонного края

означились средь сумрака зевоты.

– Все ждешь, когда затеплится заря

Господняя? —

Ага. Всё жду. Но кто ты?

«Как пришла бодлива корова…»

Как пришла бодлива корова

к самому ли ко Господу Богу,

что рогов-то ей не дал, бодливой,

и мычит языком человечьим:

«Что ж Ты так надо мной наглумился —

уж трава-мурава мне не в голод,

уж вода ключева мне не в жажду,

уж и мык мне надойный не в муку,

уж телок мне ношенный не вношу,

рок не в рок мне, безрогой, без рог-то

рок не в рок мне и Бог мне не в Бога.

«Наша с соседом обитель (палата т. е.)…»

Наша с соседом обитель (палата т. е.)

всем хороша: свой душ и свой сортир есть,

и возвращаясь из них, сосед мой – свиток

необходимой бумаги с собой приносит

и заповедно ставит в изголовье,

занавес век иудейских не опуская

долу… Бывало так Катулл, вернувшись

утром с попойки иль с чужого ложа,

словно лампаду, ставил в изголовье

свиток стихов, у Лесбии отбитый.

«Могильщик крикнул не грубей…»

Могильщик крикнул не грубей,

чем принято, и враз

устало стая голубей

над кладбищем взвилась

тысячекрыло… будто бы

из всех земных застрех

в небесный промысел судьбы

земной поднялся снег.

И жизни вплоть, и смерти вплоть

век связывает нить…

Чтоб праха глиняный ломоть

над прахом преломить.

И нет империи окрест —

ни крыш, ни этажа —

друзья, ноябрьский резкий лес

прозрачный, как душа.

«Совсем вблизи она походит на…»

Совсем вблизи она походит на

ту предотъездную не суету пустую,

но пустоту, что тупо стеснена

в подвздошье где-то. И пока ты всуе

одно и то же тщишься в сотый раз

не позабыть – но что? – вот в чем загвоздка,

она стоит, как позабытый класс

на фотоснимке вкруг тебя подростка…

Вблизи она походит на пробел

в подспудной памяти иль в знании ответа…

Как будто «на дорожку» ты присел,

и нету сил подняться, Лизавета.

«Понуро, обреченно…»

Понуро, обреченно

уходит навсегда

измученная черная

рожалая вода

из голубого пыла

в свой беспросветный прах,

и что же это было,

я не пойму никак.

«Сначала меньше…»

Сначала меньше,

потом лучше,

но все кромешней

черная вода,

и ты опознан

в отражений гуще

сначала поздно,

после – никогда.

«Уж туч октябрьских толща…»

Уж туч октябрьских толща

полна ноябрьской мглой.

Неслышнее и тоньше

листвы истлевшей слой.

Просвет так мал у суток.

Почти исчезла суть

свечения, и в сумрак

души не заглянуть.

«Как возродился все же…»

Как возродился все же

язычества мираж,

так возродиться, Боже,

Ты Своей вере дашь.

То рассветает, а не

смеркается впотьмах:

заря в своем тумане,

как Лазарь в пеленах.

«Человек – лишь состоянье…»

Человек – лишь состоянье,

а не сущность. Так и ты:

как сияло глаз сиянье,

как лучилися черты…

Не дай Бог, узнать нам скоро,

что таит души краса

в глубине колодца-взора,

за околицей лица.

«Лишь тонкой коркой сна…»

Лишь тонкой коркой сна

от мякоти безумья,

ледком прозрачным от

пучин его – душа

отделена – оно

бок о бок с нами, рядом,

нет – в нас самих, как яд —

в тишайших травах: Ша!

«Чуть от тела оттает…»

Чуть от тела оттает,

через дождь или снег,

но душа отлетает

неминуемо вверх —

в космос – скопище теней —

черный – не голубой,

атмосферных явлений

не касаясь собой.

«Стена стволов…»

Стена стволов,

кустов ли прутья.

Обрывки слов.

Обрывы круч.

И коль не путь —

хоть перепутья

дай, Боже, – пустошью

не мучь.

«Землей была им вера…»

Землей была им вера:

над странами они

парили, словно ветром

несомые огни

созвездий ли небесных,

селений ли чужих…

И за полета бездну

все сторонились их.

«Торопясь на постой…»

Торопясь на постой,

на зачахших конях

едет рыцарь худой,

едет рыцарь-толстяк:

толстый прет напролом,

доходяга – отстав,

(где же Санчо с ослом?) —

Дон Кихот и Фальстаф.

«Когда бы был я…»

Когда бы был я

седым буддистом

и подлежал бы

пасьянсу кармы,

хотел бы я

перевоплотиться

в мелодию,

чтоб меня играли.

«Тьма: сумерек осенних…»

Тьма: сумерек осенних

связующий дымок

сметает все, как веник,

как ветер, из-под ног,

и шапкою на воре

горит заря – точь-в-точь —

расплывчата, как море,

беспочвенна, как ночь.

«Поначалу лишь обрядом скорби…»

Поначалу лишь обрядом скорби

кажутся нам смерти годовщины.

А чуть позже – юбилейным лаком

лессируется о близких память, словно

удаляются от нас они, но после,

если хватит незаметной жизни,

в праздник превратятся эти даты,

оттого ль, что с каждым годом ближе

мы к ушедшим, оттого ль, что в смерти

глиняной и вправду мы не видим,

но предчувствуем рождение второе.

«Не таскать нам воду…»

Не таскать нам воду

летом безоглядным,

невозбранный воздух

ребрами сжимая,

не колоть нам дров – эх,

воздыхая темный

предвечерний воздух

осени бескрайней,

не глядеть, как гладит

ласковое пламя

алые поленья

тягою небесной.

«Бескрылых деревьев слетаются стаи – пора…»

Бескрылых деревьев слетаются стаи – пора

опять расставаться со словом – что может быть горше? —

но нам расставаться со словом теперь уж не гоже —

сегодня расстались, зато неразлучны вчера.

«Чтоб вам провалиться…»

Чтоб вам провалиться,

щеки и глаза! —

исказились лица,

скорчилась краса.

Что ж былого пыла

лицам не вернуть? —

иль в них проступила

их былая суть.

«То лета красного пылища…»

То лета красного пылища,

то осень – раз в седмицу – синь:

весна навыворот, а зим

снега: былого пепелища.

И человек – не слеп, не зорок —

в лежалом пожилом пальто

век что-то вымолвить спросонок

хотел бы, но не знает ЧТО.

«Я побывал у подножья берез…»

Я побывал у подножья берез,

видел рябины кровавую гроздь,

кровосмешенье желтка и чернил —

Иван-да-Марью, глядел, как закрыл

глаз свой цикорий. У спуска к ручью

я задохнулся огромной крапивой,

и облака синевою счастливой

вновь надо мной разыграли ничью.

«Удаляясь по алее…»

Удаляясь по алее

от ночного фонаря,

с каждым шагом все длиннее,

все бледнее тень моя —

так иду я среди ночи —

мне ж навстречь от фонаря

следующего – все короче

тень идет, но не моя.

«Забвения лед…»

Забвения лед,

словно зеркала гладь,

глядит лишь вперед —

не оглянется вспять:

из лжи отраженья

не надо, поверь,

ломиться в забвенья

ОТКРЫТУЮ дверь.

«Довольно дури!..»

Довольно дури! —

поеду к морю —

поймаю в нем

золотую рыбу,

все тайные

ей повем желанья

и с миром в дом

возвращусь утешен:

в пучину канула

моя тайна,

как будто камень

немой, как рыба —

как ни реви,

ни рычи, пучина,

молчит в тебе

моей рыбы тайна!

«Сухая пустынность весенних бессолнечных дней…»

Сухая пустынность весенних бессолнечных дней:

ни черного снега, ни зелени проблеска – сухо:

как в рыжей глуши фотографий – серее, рыжей

слепых фотографий, где мы б не узнали друг друга.

«Стволы берез, как свитки…»

Стволы берез, как свитки:

невнятен нам с тобой

сей грамоты-улитки

подтекст берестяной,

и только ветер броский

читает – грамотей —

сырых ветвей наброски,

каракули ветвей.

«Я так привык к упрекам, что иной…»

Я так привык к упрекам, что иной

раз принимал в свой адрес безымянный

то колкость, то подначку, то навет,

которые ко мне и относились,

раз я их принимал пусть без причин

достаточных…

«В нашей плоти провал и проруху…»

В нашей плоти провал и проруху

кануть оной Прообразу вдруг? —

не во плоть Он облекся, а в муку,

в корчи наших разбойничьих мук.

«Ангел крылами…»

Ангел крылами

закрыл лицо,

ангел зажмурил

свои глаза,

и даже нимба

его кольцо

гаснет,

не замыкается.

«Мятежи: вакханалия грез или грозных заоблачных планов…»

Мятежи:

вакханалия грез или грозных заоблачных планов,

вакханалия, ах, гениальной тактической лжи,

вакханалия плах и предательств, предательств, измен и наганов,

вакханалия страха, табу нарушенья, МЕЖИ —

преступить чрез которую, чья же решалась нога? – но

ПРЕСТУПЛЕНИЕ – атавистический, нечеловеческий страх…

Страшен пастырь трусливый, пугливое стадо баранов,

но страшнее всего, когда страхом охвачен смельчак.

«А может быть, премудрый Боже…»

А может быть, премудрый Боже,

душа и смерть одно и то же —

один единственный, но миг

в подушках влажных, чуть живых.

«Махровые маки, черемухи ль дымный Эдем…»

Махровые маки, черемухи ль дымный Эдем,

иль черные розы, забытые нами в пельменной,

высокие гроздья голландских ручных хризантем,

гербарий гербер иль нарцисс, или крокус подземный,

тюльпаны, раскрывшие клювы, – весь этот гарем —

прими от меня и от времени мглы незабвенной.

18.7.87

«Ясность это – тайны…»

Ясность это – тайны

затемненье,

а не антипод

бездонной тьмы.

Слишком полагались

мы на разуменье,

слишком полагались

на безумье мы.

«Была одна вода…»

Была одна вода,

и мрак над пустотою,

и Божий Дух тогда

носился над водою,

но вот, сорвавшись с уст

последнего пророка,

наш мир горит, как куст,

в огне являя Бога.

«Осенний дом, а возле…»

Осенний дом, а возле —

старик в худом пальто:

все стало «ДО» и «ПОСЛЕ»,

но все же больше «ДО».

Погоды льются сводки,

но старику зараз,

как до и после водки,

как до и после нас.

«Вы наконец нашли врага…»

Вы наконец нашли врага,

который вам не страшен —

его же можно оскорбить,

тем выместив на нем

все оскорбленья от врага,

которого бояться

приходится и в той норе,

что верой стала вам.

«Захотелось травине…»

Захотелось травине

сквозь снег прорость.

Захотелось барану

с волкам пожить —

у волков ли житье

вольготное,

у волков ли житье

досытное.

А и вышел баран

в широку степь,

что ль по волчьи выть

научитися.

Как и вышел баран

в широку степь,

с той поры о баране

и слуху нет.

«Мне страшно слушать говорящих…»

Мне страшно слушать говорящих

во сне и нестерпимо жаль

заблудший говор их. Сей ларчик

не открывается. Едва ль

рассудишь ты по дряблым фразам,

по снам, которые глядим,

что он там делает – наш разум,

что он там делает – ОДИН?

«Извилистая нежность…»

Извилистая нежность

моих былых подруг

вдруг помертвела внешне,

и свет их глаз потух,

но снятся мне доселе

они, как в оны дни,

как будто не старели,

а умерли они.

«Пусть, как поземка низок…»

Пусть, как поземка низок —

как ветром ветра вой —

ты музыкой пронизан,

как музыка тобой.

«Холодные астры…»

Холодные астры.

Чуть теплые строки.

Высокие зори.

Глубокие росы.

Сусального солнца

прозрачные тени

не бредят уже

прошлогоднею тьмою.

«Позднее лето. Голубое поле капусты…»

Позднее лето. Голубое поле капусты.

Огнеопасный, покуда не вспыхнувший лес.

Брошенных велосипедов

не ветер ли крутит колеса?

Ох, а мы лезем и лезем

в Москва-реки серый отвес.

«Флот тонет в море. Пир – в вине…»

Флот тонет в море. Пир – в вине.

И все блаженнее Антоний.

И все божественнее Август.

И все незванней всякий гость.

И у привыкшей хохотать

от плача занемели плечи,

глаза, затекшие от плача,

таят свою златую злость.

«Дождь перестал…»

Дождь перестал

и, опоздав,

ты все ж пришел

в замоскворецкий

июльский двор,

но нынче дождь,

навек, должно быть,

зарядил он.

21–24.11.77

«Первая желтая прядь…»

Первая желтая прядь

в русалочьи волосы леса

впуталась. Впредь – только время

и срок его верный не вем.

Прядает ветер,

испуган неведомо кем,

жалко кривятся

стволы фонарей из железа,

и облетает с них свет

на рассвете совсем.

«Член ИКП анкетный…»

Член ИКП анкетный,

как гений богодан,

не понял он, что «captain»

не значит капитан

большого парохода

иль полковую вошь,

а значит: воевода —

великих браней вождь.

Трагического действа

весь смысл Шекспира в том,

что гения бездействия,

что Гамлета с брюшком,

что этого болвана

под славный звон мечей

«четыре капитана»

уносят в мир теней.

«Раз заходил ко мне сей правоверный еврей…»

Раз заходил ко мне сей правоверный еврей —

был он тогда математик, но ныне своей

вывезен в Лондон – английской своей половиной.

Не математик теперь он – истсайдский раввин он.

Зингера «Страсти» пришел он кошерно продать

(не разживешься, поди, в одночасье мильоном)

за подороже плюс двадцать процентов – он (мать…

он математиком был), хоть еврейским бульоном

залит был сборник и жирною грязью порос

(так мы узнали, что значит и впрямь chicken broth).

И очутившись в моей, как решил он, каморке,

снявши роскошную шапку, остался в ермолке.

В комнате он на Николу Угодника страсть

как… вопросительно глянул, – но лишь как на моду.

Библии же углядевши славянскую вязь,

рек он: «О, нет не вино вы здесь пьете, а воду».

Как мне хотелось ответить ему, что вино

их иудейское кончилось в Канне давно:

вода крещенья в вино обратилось причастья

(греческий он не постиг за отсутствьем пристрастья).

Спорить полезно лишь с единомышленником.

Вместе с деньгами я отдал раввину бесплатно

стихи для сборника, что составляла тайком

его жена – англичанка – ну, отдал и ладно,

но, сознаюсь, ненавистен мне был этот мой

«либерализм», хоть беззлобный, но слишком немой!

И удалился несбывшийся сей поединок —

только вода, что стекла с его снежных ботинок

стояла в комнате (просто вода, не вино),

я же глядел на нее, ведь еврей я отчасти,

видно молчанье отчаяньем мне суждено…

«Страсти» же Зингера мне полюбились до страсти.

«Сорока – запустенья птица…»

Сорока – запустенья птица —

о чем она кричит одна,

когда сыта и не боится?

Природа осенью больна,

у листьев пожелтели лица,

но снег просох в ночной траве,

и еж шуршит, когда клубится

в попрошлогодневшей листве.

«Пустыня. Люди в разных позах…»

Пустыня. Люди в разных позах

лежат: потерянный народ.

Заутра снова, словно посох,

песок змеится: вновь вперед.

И сколько лет сей сон кошмарный

не прерывается нигде:

песок мы называем манной,

привыкли к каменной воде.

«На востоке тайной…»

На востоке тайной

именуют всю

видимость созданья,

мерзость и красу.

Что ж такое Майя,

а всего скорей —

НАИМЕНОВАНЬЯ

всех земных вещей.

«Тогда мы с милой жили, словно…»

Тогда мы с милой жили, словно

вожди – в душистом шалаше.

Текла под нами Воря сонно —

мы искупались в ней уже.

В ней слева мельница плескалась,

а справа, где реки излом —

ночами что-то зажигалось

в деревьях – сумасшедший дом.

А прямо – каменная веха

пустого ветхого села —

с конца XVI века

стояла церковь бел-бела.

Допреж ее – Тверска застава —

здесь был Микулин-городок,

и слева мельница, и справа

бездомный призраков приток.

…Мы ж в кружке с длинной ручкой – мерной

молочной кружке – на костре

варили кофе. Дождик мелкий

шуршал листвой о сентябре.

И дым костра к реки кувшинкам

сползал безветренно. Порой

интеллигентный мельник с шиком

дымил огромной бородой.

А тот студент из дома справа,

нас приютивший средь ветвей

орешника, давно, держава,

преуспевает в Ю-Эс-Эй.

Все было счастливо и странно:

река, дурдом и храм, и луг,

и то, что Рассела Бертрана

зачем-то мы читали вслух.

«Сошлись деревья…»

Сошлись деревья

во время оно

решить, кому же

царить меж ними.

И вот маслине

они глаголят:

«Цари, маслина,

над деревами».

«Довольно мне, —

говорит маслина, —

того, что люди

моим елеем

себя, царей и

богов венчают —

моя ль забота

ходить над вами».

Смоковнице

говорят деревья:

«Смоковница

да цари над нами».

Смоковница ж

им в ответ глаголет:

«Довольно сладости

в моих смоквах

царям и людям,

и божьим жертвам —

ее ль оставлю

ходить над вами?»

Тогда лозе

дерева глаголят:

«Цари меж нас,

лоза винограда».

Лоза ж златая

им отвечает:

«Покину ль я

то вино, что бродит

во мне, чтоб тешить

богов, царей ли —

покину ль хмель свой

ходить над вами?»

Тогда, отчаяв,

рекут деревья:

«Цари, терновник,

над деревами».

И отвечает

нагой терновник:

«Довольно ли

наготы и терний,

чтоб вам венчаться

моей сенью? —

А коли мало

моих уколов,

то выйдет огнь

из среды терновой,

как выходил он

пред Моисея,

испепелит

великаны кедры,

нагорны кедры,

красу Ливана».

«Успокойся, дружище…»

Успокойся, дружище:

твоя совесть ПО-ЧИЩЕ,

башмаки по-дороже,

поджинсовей джинсы,

ты участливей слетов,

ты костлявее счетов…

Что мы делаем, Боже,

без него на Руси.

2

«Страшный Суд вверяя Богу…»

Страшный Суд вверяя Богу —

пусть со страху, сгоряча —

может быть, я с веком в ногу

и простил бы палача,

но не названы ни имя,

ни вина его черна —

от того и непростима

непростимая вина.

«А истина? – а истина…»

А истина? – а истина —

не лабиринт крота —

как нагота таинственна,

проста, как нагота —

она умом незрячим

окутывает нас,

мы ж прячем ее, прячем…

но как-то напоказ.

Улица Красикова

Снизойдя до нашей прозы

в тень отбрасывают тень

внеслужебные березы,

внеслужебная сирень,

и, обтянутые в ситцы

до мучных советских плеч,

внеслужебные девицы

движутся себе навстречь.

«Сгорблена его душа…»

Сгорблена его душа,

обветшавший дух,

чуть ворча и чуть дыша,

туг на зренье, слух:

немотой обтянут рот,

взор – нагой оскал —

раз уж ты еще не мертв,

хорошо, что стар.

«В январе полуодета…»

В январе полуодета

ах, весна, ты входишь в дом —

начинаешься со света

и кончаешься теплом.

В путь пора, пятак мой медный.

Солнце, тень свою не блазнь —

да минует нас бессмертной

ясности водобоязнь.

«Крапива. Забор…»

Крапива. Забор.

Задворки. Сарай.

Не пойман – не вор.

Не потерян – не рай.

Когда этот свет

не воротишь назад,

когда нет как нет

и когда рад не рад.

«Зимы белый свет…»

Зимы белый свет.

Беспутная высь.

Как волки – след в след —

и днесь, и надысь

идут глухо, слепо,

а оттепель слов:

посмертные слепки

застывших следов.

«Любите самовлюбленных…»

Любите самовлюбленных,

они-то вам не изменят

ни с ангелом, ни с бесом,

хоть век изменяют, но

сухими они выходят

постелей чужих из пены

и разлюбить им вряд ли

кого-нибудь суждено.

(Прич., 25,20)

Это Он снимал одежду от стужи бел,

это Он лил уксус себе на раны,

это Он опечаленным лишь о печали пел,

и Его ненавидели бездари и тираны.

Ноябрь 1986

«Земля кружится, воздухом прикрыв свои края…»

Земля кружится, воздухом прикрыв свои края,

НО БЕЗДНА ЯКО РИЗА ОДЕЯНИЕ ЕЯ.

Луна кружится, кратеров все язвы заголя,

НО БЕЗДНА ЯКО РИЗА ОДЕЯНИЕ ЕЯ.

Кружится в танце парочка – бум-бум и тра-ля-ля,

НО БЕЗДНА ЯКО РИЗА ОДЕЯНИЕ ЕЯ.

«Не римлянин, не иудей, не грек…»

Не римлянин, не иудей, не грек —

мертвецки трезвый русский человек,

лишившийся не облика – его-то

давно лишили школа, кодла, рота

иль подвиг трудовой, то бишь работа,

но ОБЛАКА, в которое, как тень,

на миг он погружался, даже – БЛИКА,

в глазах, как пепел блеклых – погляди-ка:

как будто в клетке, он в очей сетчатке, Вень.

«Суждений порывы…»

Суждений порывы

сухи, как песок —

мы немы, как рыбы,

меж собственных строк:

ведь рыба средь ила

ль, на сковороде

ни уха, ни рыла

не смыслит в воде.

«Завиднелся лес…»

Завиднелся лес

еле… поневоле.

Первый в сердце всплеск

непредвзятой боли

был, как первый крик

предутренней птицы:

просто «чик-чирик»

в садике больницы.

«Спасенья ищи от унынья-греха…»

Спасенья ищи от унынья-греха

лишь в чистых глубинах, в ключах языка,

лишь в речи изгибах, провалах, в самом

забвенье ее о себе, обо всем.

«Вечернею зарею…»

Вечернею зарею

мир сделался опять.

Меж жизнью и собою

легко ли выбирать?

Ты, словно жребий, выпал,

а мнится, словно роль…

Бог создал боль и выбор:

иль выбор или боль.

«Калиостро (не граф)…»

Калиостро (не граф),

стихотворец-профан,

стопы пересчитав,

он продолжит роман,

и взлетит высоко

умозренью в укор —

почерк крыльев его —

его крыльев узор.

Среди торсов и морд,

нежилого жилья

он составит кроссворд

быть-иль-небытия.

Что же мог этот маг?

Поднят занавес век,

но на сцене и мрак

непроглядный померк.

Все сказал до конца:

«Опустеет музей —

станет пылью пыльца

крыльев бабочки сей».

«Не пренебрегайте…»

Не пренебрегайте,

вернейшие жены,

ни любовью тайной,

ни влюбленностью,

ни влечением вечным

мужчин, окружающих

вас на улице, в метро,

на царской службе… Вы

все эти «подходы» и

«подъезды» и косые

взгляды и улыбочки,

что просят кирпича, —

как аккумуляторы

вы их аккумулируйте

и супругу вечером

дарите сгоряча.

«Как странник, что из рока…»

Как странник, что из рока —

котомка и клюка —

так и не ́узрев Бога,

пришел издалека,

клюку поставил в угол,

котомка – в головах,

лег на скамью и умер

в потемках впопыхах.

«Непониманье – стена крепостная…»

Непониманье – стена крепостная.

Непониманье – живительный хмель.

О, от стыда этот гнев не сгорает:

в этом бою не бывает потерь.

И глухота косной роскошью пышет

и правоты попирает почет,

но коль имеющий уши не слышит,

он, хоть имеет уста – не речет.

«Отрезвитеся пьяницы…»

Отрезвитеся пьяницы

от вина ли от хмельного,

возрыдайте, восплачьте ли

до пианства пиющие —

уж отъяся от ваших уст

все веселья и радости,

как от плоти отринутся

ваши души истошные.

«С волками живший…»

С волками живший

вой себе по-волчьи,

раб, обжирайся

выданной гордыней —

как не понять

тоски твоей овечьей —

повадки волчьей

НЕДОДАРОВАНЬЕ.

«В священных словах покружив…»

В священных словах покружив,

нашел я ответ настоящий:

СКРЫВАЮЩИЙ НЕНАВИСТЬ ЛЖИВ

И ГЛУП КЛЕВЕТУ РАЗНОСЯЩИЙ.

Душа ж твоя слишком нища

для точного притчи прорыва,

и ненависть, лишь клевеща,

ты приоткрывал боязливо.

«Скорый в заступленьи…»

Скорый в заступленьи

Сын единый,

посети же свыше

жизнь Твоей рабы,

порастеплив иней

боль-недуга,

и Себя прославить

тем дабы.

28.7.1987

Баллада о захолустье

Когда бы знать, когда бы знать

свой срок и свой черед,

две годовщины отмечать

мне б полагалось в год,

мне б полагалось дважды в год

устраивать пиры

для всех, кто до сих пор живет

средь этой, брат, дыры.

Когда бы знать, когда бы знать

срок смерти наперед,

я внес бы в чистую тетрадь

приход свой и расход,

и два бочонка б выставлял

друзьям до той поры,

покуда Бог меня не взял

из этой, брат, дыры.

Когда б нам знать, когда б нам знать

вперед и день и год

не за какие-нибудь пять

минут до смерти – вот

тогда бы освещали нас

ДВЕ видимых зари,

покуда нас Господь не спас

из этой, брат, дыры.

«Сам будучи хлебом, что с неба грядет…»

Сам будучи хлебом, что с неба грядет,

хлебами пятью Он насытил народ.

Но в чудо поверить Он не дал им сил —

и сердце диавол им окаменил.

В баркасе пославши их в Генисарет,

поднялся на холм Он молитве вослед.

Уж челн далеко – в средоточье пучин,

а Он на земле остается один.

Смеркалось, и знали апостолы страх,

толкуя о рыбах, а не о хлебах.

Тут ветер пустынный крыла распростер,

и море нахохлилось, словно орел —

и волны, как крылья оно развело,

а бурь оперенье, как саван, бело.

Молили они избавленье от бед,

но Он уж по водам ступал им вослед.

И видя неверья их мертвую гладь,

сперва маловеров хотел миновать.

Размеренным шагом все ж шел Он к челну,

и кланялось море волнами Ему.

Он шел по волнению бурной воды,

и волны пред ним распрямляли хребты,

вскричали двенадцать со страху ль, спроста

Христа принимая за призрак Христа.

Но рек Он, в неверии их не виня:

«Аз есмь токмо аз – не страшитесь меня».

«О, Господи, – Петр воскликнул Ему, —

вели, чтоб и я мог ступить на волну».

«Иди, – отвечал ему Бог, и пошел,

но вере легчайшей сомнений тяжел

был камень – как камень пошел Петр ко дну.

«Спаситель, спаси, – прокричал он, – тону».

Втащил маловера Спаситель в баркас,

и бурное море затихло сейчас.

Челн к генисаретской причалил земле,

лежавшей в тогдашнем и нынешнем зле.

«В главе 4-й от Луки Диавол…»

В главе 4-й от Луки Диавол —

на гору возведя в пустыне Спаса,

с ней показал Христу во мгновенье ока

все царства мира и все богатства царски.

В той же главе евреи Назарета

на гору вновь они возвели Христа и

смерть показали, что лежит в низине —

сбросить грозя. Но тут Христа не стало.

«Связует нас ненастье…»

Связует нас ненастье:

в его пустотах ты,

как испытавший счастье

на горестном пути,

и нам не мрамор-памятник

за жизненной чертой,

а маятник, а маятник

кивает головой.

3

«Рыдайте, врата!»

Ис., 14,31

«Слез наготу не обнажая, скорбных…»

Слез наготу не обнажая, скорбных

душ не прикрывши шелком голошенья —

лишь капель воска свеч заупокойных

живое жженье.

«Кругом топтались ноги…»

Кругом топтались ноги.

Дыхания дымок

окутал лица многи.

И понял я, как мог,

что все мы одиноки,

лишь ты не одинок,

уйдя от нас за сроки,

за свой последний срок.

«Всё ближе твой уход…»

Всё ближе твой уход

из соприкосновенья

со зримым миром тленья

в свет безвозвратно «тот».

Я рад, что холодней,

чем пьяною слезою,

прощался я с тобой

все эти сорок дней.

«Смерть – водопад недвижного потока…»

Смерть – водопад недвижного потока

в мир, уж во всяком случае, безводный.

Смерть это тоже ВОПЛОЩЕНЬЕ, только

души БЕСПЛОТНОЙ.

«Твое наследство не только труд, но веха…»

Твое наследство не только труд, но веха:

«здесь» или «там» – глядел ты слишком вольно —

а ко двору приходится от века

только дворня.

Ноябрь 1986

«Иль – вверх, иль – вниз…»

Иль – вверх, иль – вниз,

иль сторонишься краем,

но знаешь из

Евангелия ты:

воскресший во плоти

неузнаваем,

и как теперь найти

тебя, найти.

«Стал ты теперь причастен миру мертвых…»

Стал ты теперь причастен миру мертвых

и Воскресенья таинству причастен.

Будь снисходителен к нашему горю в горних —

прости, несчастных.

25.11.1986

«Знать, ни сумы, ни посоха не надо…»

Знать, ни сумы, ни посоха не надо

(сколь неподвижен порог и позадь – дорога),

если уходит душа в страну возврата,

в страну итога.

28.11.1986

«Свет ОДИН. Мы не живем…»

Свет ОДИН. Мы не живем —

я на этом, ты – на том —

на одном живем мы белом свете —

фотография твоя

с пробелами бытия

тем живее на былом портрете.

«Стихи – это радость…»

Стихи – это радость,

а Грузия – грусть,

пусть светлая и незабвенная пусть.

Друзья – это радость,

а Грузия – грусть,

пусть верная и неизбывная пусть.

Любовь – это радость,

а Грузия – грусть,

пусть страстная чаще для виду, но пусть.

Краса – это радость,

а Грузия – грусть,

пусть спеси пустынной исполнена – пусть.

Вино – это радость,

а Грузия – грусть,

и стол наш сегодня невесел и пуст.

Но вот что таят в себе все письмена.

Любовь для чего нам и дружба дана,

но вот в чем секрет и красы, и вина:

коль Грузия – грусть, значит – радость она.

«Эх, Джемали, вправду мы ли…»

Эх, Джемали, вправду мы ли

в беспрепятственной дали

вверх по Барнова ходили,

вниз по Барнова пошли?

Так уж мир устроен или

миг: «тогда», «сейчас», «потом» —

вниз по Барнова ходили,

вверх по Барнова пойдем.

Не забуду и в могиле

вросший в дерево балкон…

Или вниз мы не ходили?

Или вверх мы не пойдем?

Ты – Джемал Аджиашвили,

паспортным клянусь столом,

Величанский я – ходили

и теперь стоим на том.

Днесь в наигрузинском стиле

твой благословляю дом.

Так уж нас благословили:

есть извечный смысл и в том,

что, взглянув на вечну зелень,

на запас голубизны,

мы исчезнем, словно Зэмель,

с милого лица земли.

«Рад или не рад я…»

Рад или не рад я,

но «химеры» прах —

черта-с-два бурят я,

черта-с-два поляк.

Трудно плыть по руслу

отческих кровей —

черта-с-два я русский,

черта-с-два еврей.

Да и православный

я едва-едва.

Но сродни средь зла мне

край твой, татарва.

«На р́еках Вавил́онских…»

На р́еках Вавил́онских

там мы, сидючи, плакали,

поминая Сион-гор́у,

Сион-гору Господнюю —

поминая лишь памятно,

схоронив голоса в гортань,

по ракитам развесивши

наши гусли, пластири ли.

Полонившие нас в полон

говорили: «Воспойте нам

ваши песни сионские

со сионским веселием».

Как же Господу песнь воспеть

на земле, на безбожныя?

и 136-й псалом

мы покорно пропели им:

«Коль забуду, Ерусалим,

я тебя на чужой земле,

пусть отсохнет рука моя,

крестно знамя творящая,

пусть язык закоснеет мой,

пусть ко горлу прилепится,

коль не станет Ерусалим

солью песни – веселия».

Да припомнится ворогам,

как с весельем рекли они:

«Рушьте, рушьте до камушка

до п́уста Ерус́олим-град».

Дочери вавилонские,

век пребудьте бесплодные,

как бесплодна без нас земля,

вся земля иудейская.

А коль младня спор́одите,

пусть же враг, Богом посланный,

о кам́ень разобьет его

разорения нашего.

«Твоя дорога из дорог…»

О. Васильеву

Твоя дорога из дорог —

дорога в родину и в рок:

бредет обочиной кривою

осинничек, не чуя ног —

он беспросветен, словно «вдруг»,

он полн, как колея, водою,

давно ни свет он и ни мрак;

и страшно бы, когда б не шаг,

безгрешный шаг твой за спиною.

«Запомнить сразу…»

Запомнить сразу

значит зазубрить —

пейзаж ли, фразу,

знаний целый том,

но связь иная

есть – иная нить:

мы все запоминаем,

но потом.

«У веселия на дне…»

У веселия на дне,

где мы тешились гулянкой

не с Кузнецким рядом, не

уж тем более с Лубянкой —

в двух нетвердых, но шагах,

у его подножья прямо —

у Николы в Звонарях —

благолепнейшего храма.

«Ветер с рощей ссорятся…»

Ветер с рощей ссорятся

на исходе дня.

СОЖЖЕННОГО СОВЕСТЬЮ

помилуй меня.

И всю ночь, наверное,

длится их грызня.

Ты ж БЕЗДЕРЗНОВЕННОГО

помилуй меня.

Чтоб опять сподобиться

видеть: осень-скит

сожженная совестью

Тебе предстоит.

«Что ж душа? – Иль воздух-вздох?..»

Что ж душа? – Иль воздух-вздох?

Или спрятанная влага?

или алой крови ток?

иль страстей бродячих брага —

нет ей имени живаго,

если есть она – то Бог.

«Печальная отчизна…»

Печальная отчизна,

ты не затмила их —

тех дней без укоризны,

мелькнувших словно блик,

когда на сердце чисто,

и каждый вздох, как стих,

все эти числа, числа

и годовщины их.

«Он поэт безупречный, и это не лесть…»

Он поэт безупречный, и это не лесть.

Но в порядке решения тысячи личных проблем

ему свойственно дико и глухо, и немо ко всем

со своими обидами и оскорбленьями лезть.

«За душой – ни гроша…»

За душой – ни гроша,

за душой – лишь душа,

да и та —

маята —

больно уж хороша.

«Утренний лес…»

Утренний лес

это – ночь наяву.

Свет, как болезнь,

неприятен ему.

Тою же пущей

стоит он, застыв,

словно пропущенный

сквозь объектив.

Тысячи веточек,

веток, сучков,

листьев – навечно

застыли. Таков

брак тьмы и солнца:

тускнеют, смотри,

туманов кольца

на пальцах зари.

«Пленяли нас не раз…»

Пленяли нас не раз,

не первый раз из плена

ушли мы, взяв запас

мацы. И по колено

моря нам были – мок

лишь враг, чем глубже в сердце

наш возносился Бог,

и криков «сгинь, рассейся,

чужого праха персть!»

в ушах навязла глушь, но

«Како воспоем песнь

на земле чуждой?»

«Никогда не увидите вы…»

Никогда не увидите вы,

как березы растут из травы,

из коры ль заскорузлой – побег,

из беспутной толпы – человек

иль как храмы, о высях скорбя,

каменисто стекают с себя —

благодатными водами с гор —

как не видел и я до сих пор.

«Всей силой древа свет вберет…»

Всей силой древа свет вберет

и силе древа вмиг отдаст

слепая ветвь – и кислород

овеет благодатью нас:

вот так и наше среди тьмы

раздвоенное естество:

«ВНУШИ МОЛИТВУ И ВОНМИ

МОЛЕНЬЮ СЕРДЦА МОЕГО».

«Теперь я птица: у меня…»

Теперь я птица: у меня

есть клюв, есть хвост, есть пух и перья,

не фигуральные крыла

сгибаются в суставах словно

рука в локте, и ноги есть

чешуйчатые и с когтями —

их цепче взор мой – он в виду

окрестность всю имеет сразу,

вот я в нее слетаю с вяза,

и испражняюсь на ходу.

По пуху серому Оки

Оки напористой по руслу,

в пространстве сером, как шинель,

я плыл не в славную Тарусу,

тем более – не в Коктебель,

а в, как ее?.. – забыл названье,

верней, оно ушло на дно,

что глубже даже ПОДсознанья,

и, как часы, заведено

на некий миг. Наш челн беспутный

бил лопастями по реке

с таким отчаяньем, как будто

тонул земли невдалеке.

И на корыте том паршивом,

против которого Ока,

одним на свете пассажиром

я был в виду у старика:

в тельняшке, трезв и опечален,

не очень трезв, но и не пьян,

он челн свой безбилетно чалил

к своим безлюдным пристаням,

надеясь, что с узлом-прилавком

и за спиной, и на груди

из пустоты возникнет бабка

и крикнет: «Милай, погоди!»

Но ничего не возникало —

лишь берега в Оке по грудь,

и я до своего причала

решительно решил соснуть,

что в те поры не составляло

труда мне – вдруг хрипатый крик,

и вот уж тащит, как попало,

меня на палубу старик,

совсем зашедшийся от крика:

«Все счастье редкое проспишь, —

кричал старик, – гляди, гляди-ка,

гляди, мудило, – БЕЛЫЙ СТРИЖ!»

И я увидел средь зигзагов,

вблизи черневших и вдали,

стрижа белее белых флагов…

увидел, только к счастью ли?

«Ниже выцветшей зари…»

Ниже выцветшей зари

там, где птицы «сизари»

не летают между крыш,

а на задних лапах лишь

жадно рыщут меж плевков

и окурков – кто таков? —

кто лежит меж голубей —

расстрелянный воробей.

Набросок портрета одной поэтессы

Сама в себя упрятана краса —

ее извне еще обдумать надо.

Она, как глянцем вылощена вся —

от облика до слов условных злата.

Но так, как ее добрые глаза

малы, и доброты в них маловато.

«Всю зиму снег…»

Всю зиму снег,

знай, возносился,

а вот и сник.

Обманом слыл,

небесной манной —

вдруг нету сил —

одна вода…

Весна-усталость,

но в миг, когда

очнулась вдруг

и вдруг всплеснула

ветвями рук:

кругом ни зги —

под деревами,

как под глазами

ее, – круги.

«Морей раскинутые сети…»

Морей раскинутые сети,

вершины храмов, гор прибой —

как много, Господи, на свете

еще не виданного мной…

Но разве невидали эти

сравнятся с невидалью ТОЙ?

«Здесь зимою, куманек…»

Здесь зимою, куманек,

на вес золота денек,

а уж ночь-то дешева —

еле утра дожила,

но зато с зарею Русь,

как на алых лапках гусь,

колыхается.

«Судьба, что колечко…»

Судьба, что колечко —

распаялось только —

станет как литое —

сольется навечно:

кто косою косит,

кто крестами метит,

времечко-то спросит —

извечность ответит.

«Хлебниковская русалка?..»

Хлебниковская русалка? —

нет – та в омуте живет —

наша же – среди болот

выступает, как весталка,

как весталка без хвоста,

ибо торс ее раздвоен,

что не видно нам за слоем

тины – в ней по пояс вся

берегиня наша: на

язве уст – остатки гимна…

Берегиня! берегиня!

сколь по пояс ты стройна.

«Не злорадствуй, милый мой…»

Не злорадствуй, милый мой:

крив рожок, да звук прямой.

Хоть правы твои слова,

но душа твоя крива.

«На земле стоит напев…»

На земле стоит напев,

как высокий шум дерев,

когда ветер или «дух»[24],

заломив им ветви рук,

клонит долу их, а сам

не молится небесам.

«Тот, кто родился в Назарете…»

Тот, кто родился в Назарете,

был тем, чего я не пойму:

все именуется на свете,

но нету имени Ему —

названья есть, но шиты гладью

условности людских словес,

поскольку Он не есть ПОНЯТЬЕ,

а просто нету или есть.

«Невеста неневестная…»

Невеста неневестная,

Господа Бога родшая,

предвечно в мире бывшего,

во тленну плоть сошедшего,

всем людям – Бога сущего,

Себе – Невесте – Господа.

«Сусальна золота сентябрьская гарь…»

Сусальна золота сентябрьская гарь.

Октябрь, заржавело твое злато.

Душа ж до Покрова зеленовата,

как встарь, моя прекрасная, как встарь.

«Лес Тебе, закатно тлея…»

Лес Тебе, закатно тлея,

причастился, чуть дыша,

это кровию Твоею

очищается душа.

Собираются в леса

дерева-единоверцы,

в сердцевине, т. е. в сердце

пепел слов Твоих неся.

«Не читайте биографий…»

Не читайте биографий

бунтарей, вождей, поэтов —

на свой лад неладен всякий —

мрамор сгорбится фигур

столь блестящих; исказится

слава их, и на портретах

чуждо обнажатся лица

под вуалью крокелюр.

«Обоюднодесте…»

Обоюднодесте

распрямленных спин.

«Но диавол есть и

среди вас един», —

так Господь вещал им,

и, потупя зрак, —

«Уж не я ли – диавол», —

в страхе думал всяк.

«Мы внемлем мессы звукам вечным…»

Мы внемлем мессы звукам вечным,

где в каждой ноте пробил час,

но в нас какой-то вихрь заверчен,

и хочется вина и женщин —

святой гармонией увенчан,

а хочется пуститься в пляс.

«Удел двоих…»

Удел двоих

любить сквозь грех

сперва на миг,

потом на век —

и вы правы,

когда вдвоем

схватились вы

с небытием.

«Он был невидимо красив…»

Он был невидимо красив,

хотя был палачом (курсив),

и плод познанья надкусив,

не канул в тайнах Леты:

о, нет: доныне не зачах

огонь в слепых его очах,

златые кудри на плечах

лежат, как эполеты.

Он умер, но остался жив,

хотя был палачом (курсив),

к нему, заслышавши призыв,

текут забвенья реки —

не тем красив он и силен,

что златокудр, как ангел он,

а тем, что как слепой закон,

он САМ забыт навеки.

«Мгновений тех без края…»

Мгновений тех без края

святая простота.

И всюду – золотая

вечерняя вода.

Все: небо с голым садом,

нас и проводки нить

вода вечерним златом

готова отразить.

Лес вышел на опушку:

как припозднился май!

Мы слушаем кукушку:

«считай», «считай», «считай».

30.11.1986

«Чем глубже к нему следы…»

Чем глубже к нему следы,

тем лучше в срубе самом:

среди огромной зимы

глубоким он полн теплом.

И тяга печная ввысь

уносит дым сигарет,

слова и песни, и мысль,

невысказанную, нет.

Вот тяга печная, но,

в отличие от земной,

ей в небо нести дано

все то, что стало золой.

««Аминь, аминь, – глаголит, – впредь…»

«Аминь, аминь, – глаголит, – впредь

хотя вы тлен и прах,

но Царство Божие узреть

сподобитесь на днях».

И чрез неделю Иисус

учеников ведет

на гору горнюю, боюсь —

одну из тех «высот»,

где идолам молился всяк

язык окрестный, и

там, где крутой подъем иссяк,

они стоят одни —

Иаков, Петр и Иоанн

и перед ними – Тот,

кто Сам Себе среди крестьян

Предтечею слывет.

Но вдруг пророка нет, как нет —

им зреть дано на миг

и ризы б́елы, яко свет,

и, яко солнце – лик.

Тут сон горы тяж́еле всей

свалил их с хилых ног.

Но им приснился Моисей

и Илия, и Бог.

«Рылеевские «завтраки». Часа…»

Рылеевские «завтраки». Часа

ну, этак в два – четыре пополудни,

и шуб, и перевязей колкая краса

оставлены пока в прихожей. Судьи

на скромный сей сошлись синедрион:

Бестужев… Греч… И под мундиров ряской

горят сердца, как зимний небосклон.

За окнами – мороз: пустой, сенатский.

Горюет сам Булгарин: о-хо-хо,

так где ж хотя б лафит, коль не «Клико» —

слова, слова и, чтоб им было пусто,

российский квас да кислая капуста.

««Вечности день» велик…»

«Вечности день» велик —

к чему исканья

сравнений: миг,

звезда, песчинка, капля.

Суть величин

есть встреча на просторе:

«Здравствуй, песчинка!»,

«Здравствуй, капля в море!»

«А ночами зимой…»

А ночами зимой

зол мороз-постовой…

то ли в стены из бетона

вьюга бьется головой,

то ль всю ночь напролет

снег поземкою бьёт

свои з́емные поклоны

тебе, холод, тебе, лед?

«Нет, нельзя печали…»

Нет, нельзя печали

указать дорогу,

нет, нельзя отраде

долго греться тут

у печурки – в путь пора

туда, где, слава Богу,

кудреватые ветра,

как ангелы, поют.

«С какого конца не зажигай…»

С какого конца не зажигай

свечу – с начала ль, с конца —

давно потерян твой чахлый рай,

и слиплись черты лица —

сначала предавший предаст в конце

и, походя, невзначай

предаст в середине. Коль нет в лице

обличил… обличай.

«Скорей засыпай…»

Скорей засыпай

или слушай впотьмах

подопытный лай

больничных собак —

он, слышимый днем,

не так одинок…

Давай же соснем

на положенный срок.

«Нищий, годами сидевший у Красных ворот…»

Нищий, годами сидевший у Красных ворот

Храма, был хром от рожденья и жил подаяньем.

Он попросил у Петра с Иоанном, и вот

те углядевши в душе его свет покаянья, —

«Нету, – рекли, – у нас золота иль серебра,

но подадим от Иисуса тебе исцеленье:

встань и ходи»… И колени его, как вода

тряские, мигом окрепли, и, словно олень, он

ходит и скачет, как серна ль, у Красных ворот.

«Вот и хромой», – люд глядел, как скакал он средь пыли.

И многолетний обман заподозрил народ.

И исцеленного злыми камнями побили.

«Инд́устриализ́ации дымы…»

Инд́устриализ́ации дымы

качались в небе. Смазавши наганы,

и не довольствуясь одним

гудком бесплатным заводским,

«котлы» снимали с граждан уркаганы,

и мы рождались с наступленьем тьмы.

«Нет ничего страшнее правых дел…»

Нет ничего страшнее правых дел,

ну, разве что, неправые, но те хоть

не прячутся за правоты пробел…

Куда бы нам уйти или уехать?

«Кладб́ище нагое…»

Кладб́ище нагое,

как горе… Смотри —

так вот что такое

«земли» «пузыри»:

то пучится почва,

надрывом могил,

кустарник чтоб молча

меж ними ходил.

«В утробе – стать монастыря…»

В утробе – стать монастыря,

на праздник в «зимнем» храме,

сойдясь из дальних деревень

дорогою большой —

кто молится перстами лишь,

кто молится устами,

кто молится ушами, кто

соблазном иль душой.

«Чуть детства невинная маска спадет…»

Чуть детства невинная маска спадет,

враз в щели морщин глянет древний народ —

и взглядом голодным наполнит глаза,

и все же безродна душа-егоза.

«Наступает момент…»

Наступает момент,

когда можно спастись

легкомыслием лишь —

им и прежде спасались —

в легкомыслии есть

и паденье, и высь —

кому – хлеба на труд,

кому – водки на палец.

«Под горчичными ветвями…»

Под горчичными ветвями

им слетаться не дано —

птицам, что давно склевали

то горчичное зерно,

то, которое – всех мене,

а коль всеяно, дает

больше всех тенистой сени,

укрывающий полет.

«Как прах, что приобщили…»

Как прах, что приобщили

ко праху и крестом

навеки отличили,

где «до» и где «потом»,

так одинок на тризне,

как совесть или сон,

вдруг знание от жизни

не отличает он.

«Ушел, как оглашенный…»

Ушел, как оглашенный,

раскаяньем палим,

из храма столь блаженно

воздвигнутого им —

из каменного рока,

из извести веков

в нарышкинском барокко

кудрявых облаков.

«Пересчитывая стопы…»

Пересчитывая стопы,

словно мелочь – крохобор,

вы полны высокой злобы,

но бескрылы, как укор —

кто вы? – камень ли в полете,

опустевшая ль праща? —

но лица не обретете,

маску тщательно ища.

«Вдруг настанет день, когда…»

Вдруг настанет день, когда

не настанет света,

прошлогоднею листвой

сухо прошурша,

за пустынною весной

не настанет лето,

за чуть теплым летом вслед —

осень хороша.

«Близость это свойство дали…»

Близость это свойство дали.

Близорука жизни злость:

в тесноты глухом подвале

сблизиться не удалось

никому ни с кем – все дальше

стискивает нас толпа

от оксюморонов фальши

беспросветна и тупа.

«Прав пророк и потому…»

Прав пророк и потому —

страшной правотою —

раз грядущее ему

то же, что былое.

Заживут ли язвы все

под его устами,

но с рассветом ясности

времени не станет.

«Лета миг – как будто н́е пил…»

Лета миг – как будто н́е пил:

вековечно наг и нищ

белый, словно белый пепел,

черных посреди кострищ.

Лета миг – как будто н́е жил:

ночи мрак – как пепел сед,

свет твой безнадежно нежен,

словно тьмы грядущий след.

«Короче этот выдох…»

Короче этот выдох

табачный и, увы,

родившись от убитых,

всю жизнь они мертвы —

до рокового жженья

в груди, до седины —

зато столпы крушенья

в них не сокрушены.

В стране, что под волной

Всяк кельт измлада знал о том,

что обретет покой

не на заморских островах,

не в небе над собой

и не в Аиде, не в аду —

под бренною землей —

в окрест лежащая стране —

в «стране, что под волной»,

что даже, лежа на земле,

ты должен утонуть,

но из «страны, что под волной»,

к нам не заказан путь —

хотя слепым, хотя глухим,

в забвении по грудь —

ты можешь к нам придти живым,

как ледяная ртуть.

«Узы дружбы – узы все ж…»

Узы дружбы – узы все ж:

цепи, кандалы:

никуда ты не уйдешь

от себя, от них,

и скрываются друзья

в той же, брат, дали,

чей зазор меж нас всегда

был не узок ли?

«Как из синя моря…»

Как из синя моря,

как из дальней дали

ко берегу волны

ползут, подползают,

сединой увенчаны,

вретищем прикрыты —

кланяются низко,

а глядят высоко.

«Всяк, кто жил без крова…»

Всяк, кто жил без крова,

знает и без слов:

ночью небо – прорва,

а днем небо – кров:

ипостась ли ада

или рай хорош —

ночью небо – правда,

а днем небо – ложь.

«Хотя они безгрешны…»

Хотя они безгрешны

и духом высоки,

как в небесах скворешни —

до гробовой доски

им надобна соблазна

испытанная власть:

быть ангелом опасно,

поскольку можно пасть.

«Я еще не знаю, брат…»

Я еще не знаю, брат,

сколь тенист Аид,

сколь смолой своею ад

до краев налит,

но давно звучит во мне,

словно лейтмотив,

ностальгия по земле,

на которой жив.

«Ветер воющий по-волчьи…»

Ветер воющий по-волчьи.

Среди бела дня – огни.

Электрические ночи.

Электрические дни,

когда свет не поглощает

окружающая тьма,

но как легкое отчайнье

в нем замешана сама.

«Весь ́иуда́изм твой, предвечный Господь…»

Весь ́иуда́изм твой, предвечный Господь,

есть лишь Откровения крайняя плоть.

Весь социализм наш, трехзначный Господь,

был лишь Откровения крайняя плоть.

Неверия плод надкусивши, Господь,

Твой нынешний люд – только крайняя плоть.

«Ах, Сирах, впрямь не жаль ведь…»

Ах, Сирах, впрямь не жаль ведь

нам заклинателя,

когда его ужалит

ослушница-змея —

смеется созерцатель,

а я своей стезей

иду, как заклинатель,

ужаленный змеей.

«Я три года жил среди…»

Я три года жил среди

Беловежской пущи

и средь окружающей

тосковал среды —

даже чем красивей лес,

поляна ли – тем пуще —

об огромном городе,

где-то впереди.

Никакой не урбанист,

но тем ведь и печальней —

без теорий – просто так

тосковать во сне,

на проклятом ли яву

хоть по Ново-Песчаной

иль по Горьковско-Тверской

гранитной кривизне.

Нагляделся я болот

под Пинском – это доля,

это рок, а не земля

и не водоем.

Я согласен с куликом,

и не напрасно поле

названо Кул́иковым, —

за ним же отчий дом.

Нет, березок лапать мы

напоказ не будем,

свою дурь исконную

пробивать в закон —

кто по городам скучал

сильнее, чем по людям,

без которых город сам

пусть и незнаком.

«Как объятые счастьем двое…»

Как объятые счастьем двое

вдруг объятыми всей вселенной

ощущают себя на миг лишь,

но за миг этот жизни ложь

всю отдашь той же необъятной,

той же длительной и нетленной

ледяной пустоте, к которой

в одиночку всю жизнь идешь.

«Не в новом районе…»

Не в новом районе,

не в дальнем краю

таежном – нет, я

заблудился в раю,

где дерево жизни

средь чащи в ночи

от древа познанья

поди отличи.

Ода на сорокалетие возлюбленного брата

«И навсегда простились с небытьем».

А. Ахматова

Чрез изуверство иль веру, но люди не зря

братства отвека взыскуют, взыскуя добра:

кровью Господней иль ближнего кровью хотя б

кровно по-братски навеки связаться хотят.

Несть же замены насущнейшей этой нужде,

ибо без братства живут они в кровной вражде,

ибо ничто не связует их крепче, родней:

дети уходят из лона своих матерей;

Авель Адамом и Каин Адамом рожден —

рознь породивши, Адам понимает: не он

создал их, чуя в жене сокровенный обман,

что за порок первородно ему богодан.

Сводится к братству людская тоска по родству:

хочется сыну и хочется старцу-отцу

либо сынами единого Господа стать,

либо, сыскав Богоматерь (единую мать),

чистого братства безгрешно достичь. И не зря:

братству земному основа – та кровь, что земля

первый раз выпила из человеческих ран…

Братство земное стоит на крови, словно храм.

Пусть же любовь от себя укрывается в скит.

Дружеством Иов по горло коростное сыт.

Узами братства да свяжем развал наших дней —

связи отвека отраднее нет и трудней.

Брат, сорок лет, как мы братья – за этот же срок

пустошь свою Моисей, наконец, пересек.

И оттого ль, что запомнил младенчески я

несколько лет твоего с нами небытия,

я понимаю яснее, за что же мы пьем

в день твоего расставанья с небытием:

празднуем мы бесконечной пустыни конец,

а не начало слепое. Не так ли, отец? —

вечным молчаньем слова мои днесь подтверди,

сына поздравь с мирозданием – алаверды.

«Три раза ты приснилась мне, но первый раз коварно…»

Три раза ты приснилась мне, но первый раз коварно:

когда к смеющейся тебе я было прикоснулся,

как рыба, обернулась ты моей подружкой прежней,

и смех твой простодушный стал ее злорадным смехом.

Когда же ты решилась вновь присниться мне, я было

уже смеющейся тебя коснулся, но внезапно

прозрел и вынырнул из сна, как из пучины – рыба,

но долго слышался в ночи твой смех, как день, невинный.

Когда ж ты в третий раз пришла тревожить сон мой грешный,

и я смеющейся тебя не «было», а коснулся,

не тело обнял я, а смех бесплотный и беззлобный,

устами тронув не уста – какой-то детский лепет.

Без одиночества

Про одиночество я врал

и самому себе скорее —

я – человек, и слишком мал

для одиночества – имея

друзей и братьев, Галатею,

был одинок я не вполне,

но я был одинок пред НЕЮ:

со смертью всяк наедине.

Тогда ЕДИНСТВОМ называл

я одиночество кичливо.

Но одиночество – развал,

предательство, забвенье, либо

такое царственное диво,

какое не под силу мне.

Передо мною кружка пива:

со смертью всяк наедине.

Но я тогда от счастья вел

счет одиночеству. В итоге

его и вправду я обрел,

но только как иголку в стоге.

А мне б рассчитывать о Боге,

которого я был извне…

Снег отрясая на пороге,

со смертью всяк наедине.

Вот снег тот вправду одинок.

Но мы-то здесь, но мы-то дома.

За нами щелкнувший замок

звучит, как музыка, без взлома.

И мы беседуем. Истома

недугов, бед – души на дне.

И там же жмется аксиома:

со смертью всяк наедине.

Зима все злее, видит Бог,

зима – мерзавка, недотрога.

И мы сошлись на огонек,

диковинный в ночи – нас много,

но одиноки мы убого

и в единении, зане

без одиночества – без Бога —

со смертью всяк наедине.

4

«Не в высях простертых…»

Не в высях простертых,

а где-то у нас

как прежде, растет он,

растет про запас —

пусть гол и безлюден —

не там и не тут —

но ангелы лютые

рай стерегут.

«Все движения природы…»

Все движения природы

столь незримы – ни частиц

мы не видим, ни микробы

нам своих не кажут лиц.

Но гляди – девица… Мы с ней

чуть знакомы, но ей-ей —

неподвижнейшие мысли —

под игрой ее кудрей.

«Хоть сыплется струйкой…»

Хоть сыплется струйкой

точнейший песок,

хоть станет разлукой

и мелкий поток,

о коем Державин

или Гераклит,

когда жизни жаль им,

толкуют… Но влит

в движенье первичный

покой. И извне,

но вечность статичной

мерещится мне.

«Грамотность нужна нам, блядь…»

Грамотность нужна нам, блядь,

поголовная, как стадо,

чтобы всякий мог, коль надо,

но донос, а написать.

Грамотность нужна нам, блядь,

вездесущая, как атом,

чтоб не Пушкина – куда там,

но повестку прочитать.

«Не город мертвых – град кумиров…»

Не город мертвых – град кумиров,

град памятников – их мундиров,

сапог испанских, галифе,

шинелей длинных и т. д.

Здесь конь Калигулы отлитым

по пьедесталу бьет копытом,

град указующих десниц,

гранитных брюк, жилетов, лиц.

В порядке наших дел амурных,

как мусор в столь помпезных урнах,

давай же встретимся с тобой,

где всенароднейший герой

окутан бранной славой,

стоит палач безглавый.

«Да, мы не верим в приведенья…»

И.Б.З.

Да, мы не верим в приведенья —

невидимы – но обретясь

в незримом мире, в запредельном

они-то сами верят в нас?

«Любовь и ненависть, позор, добро и зло…»

Любовь и ненависть, позор, добро и зло —

что было, то как раз и не прошло,

а то, что не бывало,

как раз и миновало,

как холода не ставшее тепло.

«Заворожено, чуть дыша…»

Заворожено, чуть дыша,

мне видеть довелось,

как между леса-миража

бежал бесшумный лось —

в лесу, пригрезившемся мне,

сей лось мелькнул, как сон,

но как Плисецкая горе

вздымал колена он.

«Белый день – то рай Господний…»

Белый день – то рай Господний.

Ночь черна – то ад напрасный.

А уж сумрачно, ненастно,

надо быть, во преисподней.

«Что ж было? – похоти гульба?..»

Что ж было? – похоти гульба? —

поди теперь пойми —

ведь я был пьян, она глупа,

и все забыли мы.

Ан помним эти времена,

как взятые взаймы,

хоть я был зол, она пьяна,

и все забыли мы.

Но друг без друга всяк из нас,

как нищий без сумы,

иль, как без хохота паяц,

раз все забыли мы.

«Не грядкой дерна в мире кратком…»

Не грядкой дерна в мире кратком,

не вздохом вечно молодым,

а станем мы миропорядком —

ведь мы и были им.

«Сосулькой с неба к нам стекла…»

Сосулькой с неба к нам стекла.

Вокруг нее – тела, тела

холодные – тепло их переходит

в ее извечный холод —

ведь холод вечно алчен до тепла.

«Дождь всенощной утром…»

Дождь всенощной утром

курится, как дым,

но зрением утлым

мы видим за ним —

пусть тускло,

пусть слепо

«дождь в глине увяз»,

что зоркое небо

глядит не на нас.

«Сквозь безвозвратность лживую…»

Сквозь безвозвратность лживую

все в мире ярче, но

обратной перспективою

искажено:

как будто погрузился всяк

предмет себя на дно,

и стало явственней, чем знак,

лица ль, души пятно.

«Август – иль как не бывало…»

Август – иль как не бывало

лето? или даль честна?

Август? – не конец – начало,

август – осени весна.

Август – созреванья сгусток,

но у августа тайком,

как у автора «Августы»

в теплом горле – снежный ком.

«Судьбы такая малость…»

Судьбы такая малость

осталась нам с тобой,

но то, что миновалось —

осталось: голубой,

зеленый цвет и алый

иль белый – пусть она

судьбы

не миновала —

гнилая желтизна.

«Полное забвение (напрасно ты…»

Полное забвение (напрасно ты

ищешь то, что вглубь тебя ушло) —

как оно походит на стекло,

к коему из внешней тьмы притиснуты

сотни жутко искаженных лиц —

всею глубиной души вглядись:

ты ж не знаешь их в лицо, но я тебе

пропастью клянусь – ты знал их по

имени или рукопожатью,

по вражде иль едкому объятью…

полное забвение препо…

«Нет, русалки не лгут…»

Нет, русалки не лгут,

даже если солгут —

они НЕ ГОВОРЯТ —

это кажется только —

разве только поют

в унисон и не в лад

безурывно и тонко,

на деревце сидя,

на водицу глядя

или на беспутицу гибельных болот.

«Нагл белым днем, стал под вечер уныл…»

Нагл белым днем, стал под вечер уныл,

ИСПОВЕДАЛЬНО главу ты склонил

пусть над газетою, пусть над едой,

пусть над подружкой своей молодой,

но да покроют мирок твой миры

епитрахилью вечерней зари.

«Раз представ пред Господом…»

Л.Н.Г.

Раз представ пред Господом,

вопрошу грешный аз:

«Вправду ль грешники космосом

станут, в нем распыляясь?

Значит, мир – не гармония,

и на звездном огне

вечно длится агония

сопричастных вине?

Ай да сферы небесные! —

значит, вот где Твой ад! —

Где же держишь ты, Господи,

тех, кто не виноват?»

…Но пойму в безответности

суету своих слов:

не увидеть нам вечности

ни в какой телескоп.

«Если бы не все на свете…»

Если бы не все на свете,

если бы ни я, ни ты,

сколько раз пустоты эти

стали б всплеском полноты,

и восточной сказкой – сухо

в горле, угасает глаз —

обернулась бы разлука

тысячу и один раз.

«Как заметил иудей…»

Как заметил иудей,

прославленный пением,

создал Бог допреж людей

людское спасение,

без которого, мой свет,

человеку спасу нет.

«Ведь он на вид…»

Ведь он на вид

поэт, но видит Бог:

воск не горит,

а плавится… и впрок.

«Если боль настолько одинока…»

И.Б.

Если боль настолько одинока,

одиночество страшнее, чем Освенцим.

…Так идет он от итога до итога

«с гордым оком и несытым сердцем».

«Не в приволжском городишке древнем…»

Не в приволжском городишке древнем —

в городе голосовавших рук,

возле Академии Наук

корчатся весенние деревья,

словно изваянья адских мук —

тех, что терпит ныне тот,

за кого нас мука ждет.

«Не ведая про стыд…»

Не ведая про стыд,

но опуская веки,

понятия «прости»,

не ведая пока,

праматерь говорит,

сорвав познанье с ветки:

«Не век же Он ворчит

и гневен не на веки,

и нас с тобой простит наверняка».

«Более чем три недели…»

Более чем три недели,

вставши прямо под окном,

и качались, и шумели

три больших шатровых ели,

и предельно надоели,

как несбывшаяся песнь —

просто ели – неужели

могут эдак надоесть?

«Не туфта эпитафий…»

Не туфта эпитафий —

остаются впросак

лишь черты биографий,

искаженные, как

крон венозные линии,

чуть листва станет небом,

обожженная инеем,

обожженная снегом.

«Перед тем, как отвечать главою…»

Перед тем, как отвечать главою,

вернее – вечною душой,

скажу я: «Боже, пред Тобою

я согрешил – но пред Тобой.

Пусть в словоблудие облек я

простое, словно хлеб, «прости»,

но согрешил, как человек я,

а Ты, как Бог, меня прости».

«Звон твой, Джон Донн…»

Звон твой, Джон Донн,

или кубков на тризне —

что означает сей звук? —

с райских времен

смерть – условие жизни

невыполнимое, друг.

«Природа темно-синяя…»

Природа темно-синяя

огромна, но одна —

в ночной рубашке инея

она насквозь видна…

Но рассветает: вёдро —

белей, чернее лес,

и беспросветен гордо

природы пышный блеск.

«Как пословица избита…»

Как пословица избита

в мире всякая дорога —

шин узор, сапог, копыта,

птичьих ли следов кресты —

и ведет она, как прежде

в Рим транзитный от порога —

так оставь свои надежды

в отчем доме и иди.

«Они как люди – ведь…»

Они как люди – ведь

и в них Бог с виду ярок —

они умеют петь,

ласкать детей, овчарок.

Покуда мы горим,

они поют, рыгая,

про ласточку один,

другой – про нахтигаля.

«Так всякий миг земли вокруг…»

Так всякий миг земли вокруг

сияет солнце где-то,

и ночи черный полукруг

вневременен – он властен

над местом лишь (и тем темней

всё зло его), но света,

но Тайной Вечери Твоей

мир всякий миг причастен.

«Поднимите взоры, лица…»

Поднимите взоры, лица —

без перстов касанья ясно:

только человек и птица

созданы крестообразно —

в пропасть тот свою стремится,

та – в заката позолоту —

только человек и птица

век обречены полету.

«По правде сказать, я не верю в циклонов разор…»

По правде сказать, я не верю в циклонов разор —

в обрывы ветров и клочки атлантических туч —

меня занимает проблема заоблачных зорь,

меня занимает извечный заоблачный луч.

«Вверху? Внизу? Нет, где-то…»

Вверху? Внизу? Нет, где-то,

скорее сбоку – ад.

Воскресшим нету сметы

по сокрушенью врат.

А вот и Евы явлен

бесспорный образ нам

и с нею – травоядный,

бесхитростный Адам.

«Сперва тебе из-за беды…»

Сперва тебе из-за беды

не видно бед чужих.

Но те, кого забыла ты,

забудут о твоих

несчастьях, ибо меж тобой

и ближними – стена —

ты им незрима за бедой —

беда у всех одна.

«Поначалу свежим летом…»

Поначалу свежим летом

солнце светит без заботы.

За девичьим силуэтом

ночи полуобороты

столь прозрачны.

Осень следом —

разлучения, излеты —

плоть с душой, как тьма со светом,

в полумраке сводят счеты.

«Свято место пусто…»

Свято место пусто

не бывает, но

если свято. Русь-то

вспять святить грешно.

Не бывала небыль.

Нет добра во зле.

Были кресты в небе,

а теперь в земле.

«И ты, от срока…»

И ты, от срока

отставший срок,

и ты, осока,

и ты, лесок,

и ты, воочье —

заря без сна,

как белой ночью,

ты днем черна.

Снег

Он сер, как штукатурка,

он серовато-бел,

как с летнего окурка

осыпавшийся пепл —

ишь, сколько налетело —

холмом глядит ухаб.

Захолонуло тело,

и ветхий дух прозяб.

«Обособилась особь…»

Обособилась особь,

но с ногами или нет —

змий не гад – это способ,

это – эксперимент…

Иова расспросите,

сколь божествен искус…

Саваоф искуситель!

Искуситель Иисус!

«Язык из нас…»

Язык из нас

рвут на корню беззвучно,

не речь, а со —

кровенный смысл ее;

не звук – душа

окружена ушами

бездушными,

но слышащими все.

«Я только лирик, потому мой рок…»

Я только лирик, потому мой рок,

мечтать хоть о комедии не впрок —

пусть в ней полупрозрачный персонаж

вдруг вечности заглянет за корсаж,

чтобы под тканью вспученной найти

чуть различимые наземным человеком,

далеким переполненные млеком

холмы ль, ухабы млечного пути.

«Вот в чем напева диво…»

Вот в чем напева диво

насущнейшее – коль

в беспамятстве порыва

ты хладен, как огонь

незримого недуга —

души поверхность, гладь

бестрепетна, как фуга —

пучины благодать.

«Как связанные нитью…»

Как связанные нитью,

они всегда вдвоем —

агония соитья

с самим небытием

(меж ними одночасья

мгновеннейшая синь) —

и к вечности причастья

агония… Аминь.

«Недуг – печная тяга…»

Недуг – печная тяга

из песни в небеса.

Так где ж друзей ватага —

пускай погреется.

Топчан. Пустая полка.

Свеча. Иконостас.

Недуга вся недолга

недолговечней нас.

«Лишь в вере – правда и порука…»

Лишь в вере – правда и порука,

но Молхово лесное ухо,

Петром отрубленное вдруг,

вещественнее всех порук:

чем несуразней, тем вернее,

тем достоверней этот штрих

для нас слепых, как лотерея,

как ухо Молхово глухих.

«Лежала секира…»

Лежала секира

при корени древа

грядущего мира

во знак.

Но высохли корни,

секира истлела,

забыв об исконных

плодах.

«Жизнь состоит из рока…»

Жизнь состоит из рока.

Это так.

Река ль, поток, дорога —

это он:

нас из созвездий

сочетавший мрак

в нас, где невесть,

но где-то заключен.

«Из разбойников трех…»

Из разбойников трех,

трех заблудших овец

одного лишь обрек

на кончину творец,

взят второй в райский сад,

раз уверовать смог,

за Варраву ж распят

сам, о Господи, Бог.

«Дар речи – дар слышанья, слуха…»

Дар речи – дар слышанья, слуха.

И хоть благозвучней ручья

звучала разумно и сухо

стихов запредельность твоя.

Узор твой так тщательно вышит,

красы же невиданной сей

имеющий душу не слышит

посредством улиток-ушей.

«Снег пожизненно сер…»

Снег пожизненно сер.

Дни глядят «из-под льдин».

Жизнь у нас в СССР —

пересчет годовщин —

пятилеток ли гиль,

иль столетья зазор —

и с каких это пор

стала небылью быль?

Пусть не мир – лишь мирок,

но сгорает слепя.

Всяк из нас – только срок:

годовщина себя.

«Но через сорок дён…»

Но через сорок дён

от мира отойдет,

не оглянувшись, он —

всё зная наперед,

в край миновавших тайн,

числа которым несть,

о том, что вечно там

и не случайно здесь.

«Фамильный ли фарфор…»

Фамильный ли фарфор

усадебного пруда.

Фамильно серебро

заиндевевших лип.

И даже просто снег —

его алмазов груда —

всё крадено, всё

вам не принадлежит.

«Внеслужебные деревья…»

Внеслужебные деревья.

Внеслужебная вода.

Первых листьев оперенье

внеслужебно, как всегда.

Внеслужебны облак гребни.

Два по слякоти следа.

Только люди внеслужебны

не бывают никогда.

«Что гробница для пророка…»

Что гробница для пророка —

у него повыше кров —

это памятник и только

злодеяниям отцов.

«Воспоминания, помноженные на…»

Воспоминания, помноженные на

неповторимость бывшего – в итоге

дают забвение. Забвения ж блесна —

как зеркало, в котором столь убоги

действительность и то, что так ясна

она в конце пути, и край дороги.

«Если – где? – да где угодно…»

Если – где? – да где угодно:

иль в метро, иль на проспекте,

даже в доме – за окном ли,

иль за дверью – голытьбе

коридоров – где б ты ни был

поименный? анонимный? —

но – нет-нет – а чей-то оклик

вдруг послышится тебе —

это что-нибудь да значит

пред– иль просто знаменует

ну, а что – известно только

безалаберной судьбе.

«Был человек невидим смерти…»

Был человек невидим смерти,

прозрачен был – невидим смерти,

проточен был – невидим смерти,

и оттого так долго жил.

Но был он до того невидим,

что сам он никого не видел

и, с ней столкнувшись, вдруг увидел

всю смерть – как в небе тьму светил.

«Все началось само собой…»

Все началось само собой,

чей трубный глас позвал на бой?

Все кончилось само собой,

и некому трубить отбой,

папаша…

«Пир горой. Глубока посуда…»

Пир горой. Глубока посуда.

Боже, из одного сосуда

наполняешь Ты до свершенья —

чашу ужаса, чашу блуда,

чашу гнева ль, опустошенья.

««Истлели зерна…»

«Истлели зерна

под глыбами своими»,

курится сор на

разрушенных полях,

даже скоты

ко Богу возопили,

и только ты

безмолвен, словно прах.

«Чуть вдохнет дитя…»

Чуть вдохнет дитя

вечной жизни —

выдыхает плач

человечий.

Вместе с плачем

старец убогий

выдыхает бренности

вдосталь.

«Исчерпанный убог…»

Исчерпанный убог

Иаковлев колодец…

Ветхозаветный Бог —

судья и полководец

раздался до краев

земли, и вы найдете

везде издревний кров

ветхозаветной плоти.

«Так что ж нас ждет, скажи же ради Бога…»

Так что ж нас ждет, скажи же ради Бога —

казенный дом иль дальняя дорога?

могила, что укромнее подлога?

Души ли взвесь – бишь смесь добра и зла?

– Гнедой огонь Пришествия Второго,

и белый дым Пришествия Второго,

и черный угль Пришествия Второго,

и бледного безвременья зола.

«Всякий путь ведет нас…»

Всякий путь ведет нас

туда иль обратно,

а куда ведет нас

наш беспутный стих:

чающий-то чает

для чающих, брат, но

ищущий-то ищет

НЕ для ищущих.

Пепел

Ты съеден нашим пеклом,

и, как заведено,

твой пепел смешан с пеплом

сожженных заодно

с тобой – в одну декаду?

иль месяц – знать бы надо,

но знать о том, нам смертным, не дано.

Там свой режим. Но ясно

одно: в геенне той

небрежно-безобразной

из кучи из одной

по пепельницам вас всех

распихивают наспех —

в белесый гипс – ваш пепел чуть живой.

Вот равенства и братства

бесхитростный предел.

Бывали, правда, раз-два,

что в урнах этих тел

не находили гари —

они то пустовали,

то полнил их того же гипса мел

или земля – бесславья

предел наш. Тут ясна

в пределах православья

обряда новизна

и новое уродство —

«издержки производства»,

издержанного, как царем – казна.

Не знал ты свальной казни,

не строил ты канал,

убит в бою под праздник

ты не был наповал,

и все же братской свалки,

как все, не избежал ты —

и хоть посмертно, без вести пропал.

С чьим прахом прах твой смешан

и навсегда стеснен?

Не слишком ли небрежен

был шанс? Она иль он?

Они? И кто такие?

Темно, как всё в России —

все смешано, темно, как страшный сон.

В сырой декабрьских холод,

в апрельский водостой

на чью могилу ходим

мы взбалмошной семьей,

за чьей могилой нам бы

ходить прилежней, дабы

прилежнее ходили за тобой?

Под нашими цветами —

она или они?

Вдруг смрадный грешник с нами,

а праведник? так дни

его поминовенья

не зная к сожаленью,

мы чью-то тень и огорчить могли.

Кто на твою могилу

в Родительские дни,

в дни скорби ли по сыну

приходят – кто они? —

кто над тобой на Пасху

пьет водку без опаски —

чьи дочери, чьи матери, сыны?

Возможно, что ты в разных

захоронен местах —

и скромно ль, безобразно

твой украшают прах?

иль вовсе позабыли

о ком-то, о могиле?

иль это урна в стенке и цветах.

Нет, множество деревьев,

быть может, над тобой,

цветов – красивых, редких

сортов – старик седой

какой-то их сажает

и сам того не знает,

что оба вы породы с ним одной.

Одно могу лишь знать я,

что мать, а также мы —

сыны твои и братья

с тобой погребены

на кладбище на нашем

никак не сможем – ляжем

мы с кем-то вовсе чуждым нам, увы.

…Ольха, березы, дальше —

старинная сосна,

жасмина куст удачный,

еловость, кривизна

тех слег, что мы с братьями

срубили наспех сами

там, где давно ограда быть должна.

Пред кем мы виноваты

за то, что видит Бог,

небрежно, небогато

могилы этой клок

ухожен – перед всеми

сожженными – пусть семя

взойдет над ними хоть из этих строк.

И вот мы год за годом,

когда заведено,

стоим здесь над народом

кремированным, но

и над тобою, ибо

здесь все же твое имя

среди нагих дерев погребено.

«Не зря и не втуне…»

Не зря и не втуне

былая краса

владеет так юно

чертами лица.

Как стан ее гибок,

старинный набор

столь пылких улыбок —

и кажется – вздор,

не властны нимало

над ней времена…

Но вот задремала

на солнце она,

и юности тает

рачительный след,

и сон раскрывает

лицо, как секрет,

как тайну… И вместо

покоя на нем —

вдруг выплеснут резко

морщин водоем.

Слабоумный мальчик

Больной, нелепый малый —

чей плащ ему до пят? —

лицом с улыбкой впалой

на слабой шее – в такт

шагам нетвердым – дробно

качает, и добра

его улыбка, словно

он рад дыре двора,

дождю и лужам, маю

плакатов и знамен,

и словно помовает

всему на свете он.

«Мы – словно приезжие в собственном городе…»

Мы – словно приезжие в собственном городе. Нам

в нем так анонимно – не верим своим именам.

Нам так незнакомо в толпе, набухающей днем —

своих отражений в витринах мы не узнаем.

А ночью так тихо, так призрачно нам, хоть кричи.

Невнятны нам крики за окнами в пьяной ночи.

Меняется город заочно и исподтишка,

и не узнаем мы в лицо его издалека,

вблизи ли: сливаются в общем массиве дома —

всех микрорайонов его долговая тюрьма.

Но чуждые лица до боли знакомы… Постой —

мы сами – морщины всеобщей безликости злой.

Мы сами проездом в столице. Нас жду поезда.

Но только не знаем, откуда мы или куда.

«Всё в городе близко…»

Всё в городе близко,

всё в городе рядом —

части света и небес

тусклые светила:

рассвет за соседним

заоконным домом,

закат за гостиницей,

но для иностранцев,

иль луны воздушный шар —

меж домов в просвете,

иль Венера – за углом

высоченной башни.

Всё в городе близко,

всё в городе рядом:

вечность разлученья здесь

на метро покрыл бы

ты минут за тридцать,

просмотрев газету…

Меж смертью и жизнью здесь

тоже ходит транспорт.

«Смерть зазор…»

Смерть зазор —

на, как зачатье.

Долу взор

свой опустив

иль гор́е воздев,

молчать и

прятаться в напев…

в мотив.

«Кто ж – не поэт?..»

Кто ж – не поэт? —

фантазий наших шалость —

в них смысла нет,

есть счастия печаль…

К истокам отчества,

где без тоски дышалось,

кому ж не хочется,

но хочется ли впрямь?

«Я один как один…»

Я один как один, —

думалось кретину —

не попал в равелин,

попаду в куртину.

Жизнь – есть рок иль фантом, —

думалось невежде —

после нас – хоть «потом»,

а до нас – хоть «прежде».

«Все то, что было, как сейчас…»

Все то, что было, как сейчас,

не испарится вдруг —

спроси у уст, спроси у глаз,

спроси у ласки рук:

как моря вечная гряда,

как слитность псковских рек —

пусть то, что было, навсегда

останется навек.

«Пора перебеситься…»

«Heirsofshame».

Shakespeare

Пора перебеситься

нам с вами, господа,

наследники бесстыдства —

наследники стыда,

пора идти под окна

того, что днесь – наш дом,

и завещать потомкам

бесстыдство со стыдом.

«Вот рецепт бескрайней воли…»

Вот рецепт бескрайней воли:

прибывший издалека,

сыщик ищет ветра в поле,

ветер ищет сыщика,

и от холода так душно

за бескрайнюю страну,

и тревога так воздушна,

как в минувшую войну.

«За деревней – выселки…»

За деревней – выселки,

за выселками – лес —

сперва сосновый, лиственный

затем в овраге, где

в глубине черемуха

ничком лежала без

оперенья белого

в цветов чужих орде,

а после за стволом ее —

еловый «черный» лес

стоял над хвоей выцветшей

в еловой темноте.

«День поздней осени без края…»

День поздней осени без края.

Кирпич листвы. Печной дымок.

Ночь, словно бабочка ночная,

слетается на огонек

и засветло к тому ж. Не вечен,

как черный день, как белый свет —

пусть обернется ночью вечер

средь зимней поросли планет.

«Кто сей «большак»…»

Кто сей «большак»,

пусть только наизнанку,

просфорку дара,

как пайку проглотив,

реквием «для

королей и кардиналов»

в фельетонном тоне,

на блатной мотив

сочинивши – храм

на крови взведя без веры

за грехи свои

всем отплативший – Он! —

он из отец

сермяжных наших «наци»,

он – наш свет в окошке

зарешеченном.

«Дай вам Бог…»

Дай вам Бог

друзей, подруг,

вздохов и утех,

дай вам Бог

над роком взять

хоть какой-то верх,

дай вам Бог осилить их —

много разных мук

и бесстыдства своего

не стыдиться век.

«Тамерлан или Аттила…»

Тамерлан или Аттила

встал над сварой мировой? —

нет, ничтожен, как бацилла

страшной язвы моровой —

он, хотя и непригляден,

как невидимый микроб,

но своих родимых пятен

ради – всех загонит в гроб.

«Жрецы иль просто…»

Жрецы иль просто

рецидивисты? —

давясь, как будто

на службе тесной, —

кому, кому

они бьют поклоны,

крестясь своей

перекрестной рифмой.

«А память, а память…»

А память, а память,

как море, неизгладима.

Бездонно, как память,

чуть теплое море само,

что сверху зимою

похоже на слепок дыма —

замершее море —

застывшего плеска клеймо.

«Ночь вам буде вместо виденья…»

Ночь вам буде вместо виденья,

а и глушь заместо слышанья,

а и ложь-то кривобокая —

уж завзята правда-истина.

«Пегасу что ж всего нужней…»

Пегасу что ж всего нужней —

непониманья шоры:

незряче всхрапывает он

и мчится хоть куда.

У одного блестят глаза,

а у другого – шпоры…

Давайте же не понимать

друг друга никогда.

«Как мир в отмеренной плоти…»

Как мир в отмеренной плоти,

во вретище ее

в сравненье с дальностью пути

сам – недобытиё:

он ловит воздух жизни сей

зиянием могил —

за хвост свой посох Моисей

так некогда ловил.

«Как пропасти лакун…»

Как пропасти лакун,

твой полнодневный взгляд

был нестерпимо юн —

не юн, но вечно млад,

как, собственно, века,

где истовости ад:

средь пепелищ греха

огни его горят.

«Неси скорее…»

Неси скорее

дровец с крыльца,

и руки грея

о пыл лица,

гляди, как плачем

горит смола,

как ал и алчен

огонь сперва,

чтоб речь отпела,

и искор сноп,

и купол пепла

остался чтоб,

чтоб осень тлела

бы за окном,

как уголь спелый

в жару печном.

«Надо дойти до стены, то есть до тупика…»

Надо дойти до стены, то есть до тупика

и, обернувшись, в кирпич упереться плечами:

все, что скрывалось, хоть было весь век пред очами,

душе на миг, но откроется наверняка.

«Снег, что ордою налетел…»

Снег, что ордою налетел —

белей, чем лета был пробел,

и небеса стоят босые

в закатном розовом снегу —

ни зги, ни звука, ни гу-гу —

что ж так живит тебя, Россия,

морозов ли анестезия?

Когда зима слетелась вся…

Разительна твоя краса.

5

«Боль – род одиночества…»

Боль – род одиночества,

раз от нас она,

как в миг боли – почти всё,

не отделена:

с трепетной опаской

спрятав под белье,

как камень за пазухой,

носим мы ее.

«Человек одинок…»

Человек одинок,

как в груди клинок.

Человек одинок

с головы до ног.

Человек одинок,

словно во вселенной Бог.

Оттого, что виноват

с головы до пят.

«Пусть, погорячившись…»

Пусть, погорячившись,

мы охладеваем вдруг

навсегда друг к другу,

подружки, товарищи,

все же есть тепло в нас

и в бешенной стуже вьюг,

потому что «Бог наш

есть огнь поядающий».

«Когда синей гладью…»

Когда синей гладью

станут клочья туч,

холодной печатью —

горячий сургуч,

времени и места

вечный мир скрепя,

станет наконец-то

мне не до тебя.

«Осень. Вечер не медлит…»

Осень. Вечер не медлит.

С наступлением тьмы

даже звуки померкли,

потускнев, как огни,

когда вкруг излученья

стало вправду темно.

…Что ничтожней отчаяния,

коль ничтожно оно?

Кистер

В одном поселке,

что нынче – город,

оставив фабрику,

англичане

оставили

пролетариату

октябрьскому

нечто вроде клуба

с оградою

и парадным входом —

клуб назывался

Народным домом

и при, и после

своих хозяев.

До революций

в Народном доме

ткачи с ткачихами

пили пиво,

кадриль субботнюю

танцевали

и даже ставили

представленья:

«Разбойников»

или «Дядю Ваню».

А по прошествии

революций

в чуть обветшавшем

Народном доме

не только пиво

или кадрили

ткачи с ткачихами

затевали —

то митинг, то

«антиклерикальный»

разоблачающий

Бога диспут,

и местный батюшка,

схожий ликом

с иконой новою,

бородатой,

в конце бессмысленных

словопрений,

разбитый в пух,

говорил приходу:

«Помолимся ж

во спасенье купно», —

и клуб молился

единогласно.

…Но не о том я:

по истеченьи

времен, позвольте

я сообщу вам

одну простую,

как нота, тайну:

в то лихолетье

вслед зим бездымных

бывали так же,

как нынче, весны,

и вновь трудящиеся

смотрели

«Разбойников»,

или «Дядю Ваню»,

балы весенние

затевали,

хоть и на новый лад,

но как прежде.

И заводилой

в веселье этом

был местный служащий

лысоватый

иль молодой,

или моложавый

в штиблетах и

по прозванью Кистер —

весельчаком был

и острословом

и пел людям

под свою гитару

романсы иль

про себя куплет:

«Шапку набок,

жены нет —

это Кистера

портрет».

Он одинок был

и гол, как лампа,

в его каморке

весенней ночью,

когда черемуха

за оконцем

лишь смеркнется

на мгновенье ока

и вновь затеплится,

зажигаясь —

так одинок

и почти прозрачен,

и призрачен,

что исчез однажды

навеки из

своего веселья;

так одинок,

что и не спросили,

как нынче в Чили

иль в Сальвадоре,

ткачи с ткачихами

у начальства:

«Куда пропал

наш веселый Кистер?»

Кто помнил Кистера —

все погибли

своею или

чужою смертью —

всё, что осталось

от человека:

лишь песня с шапкою —

невидимкой.

Упокой, господи,

раба Божья,

чье имя кануло

в Твою вечность —

ведь Ты-то помнишь,

как звали душу,

что прозывалась

меж нами Кистер.

«Тайна, словно тать…»

Тайна, словно тать,

прячется в нас – в ночи

ее не разгадать

и нам самим – молчи —

в удушье ли души

иль в глубине лица,

в правде или во лжи —

ни словца, ни словца.

Из Синга

Поэт ирландский, словно брата,

обнявший дуб знакомый, вдруг

заметил, сколь зеленовата

под летней кроной кожа рук,

и другу рек: «Из твоих досок

мне выстроят крепчайший дом,

но я возьму дубовый посох

и выйду из твоих хором».

«Уж скоро три века…»

Уж скоро три века

сей город, увы,

как церковь-подделка

стоит на крови.

Сей город – подделка

под город – боюсь,

разлился, хоть мелко,

зато на всю Русь.

Гусиные перья

скрипят там с утра

три века… Творенье

юрода-Петра,

в чьем крылся юродстве

расчетливый бред

(сродни ему Грозный

по крови иль нет?).

Величия были

текли по усам,

и всадник весь в мыле

с коня не слезал —

сей сыноубийца —

и он в декабре

стоял средь ост-зейцев

в мятежном каре.

Страшны и скрижали

градских небылиц:

чухонки рожали

от немок-цариц…

Корабль-тритон,

город, севший на мель,

качается он,

словно, впрямь «колыбель».

Град тайных убийств – что

ни день, что ни царь —

буржуй ли обычный

или комиссар.

То Санкт-Петербург,

если верить молве

иль смыслу потуг

здешних виршей листве.

В июне не в пору

белеет гранит,

там в полдень Аврора

из пушки палит.

Там ночью, устав,

предаются стыду

фригидные статуи

в Летнем саду.

О, Лиффи

В начале столетья ирландец и бард

был схвачен врагами и ввергнут в амбар,

чтоб утром его, где круты берега

старинной реки, расстрелять, как врага.

Но барды в Ирландии очень ловки,

и утром, покуда дремали враги,

ирландский поэт из-под стражи бежал

и прыгнул в реки леденящий пожар.

Очнулись враги и помчались вослед.

«О, Лиффи, – к реке обратился поэт, —

спаси меня ныне от этих людей

и я подарю тебе двух лебедей».

Хоть пули хлестали, как ливень, но вот

он вышел сухим из декабрьских вод.

Когда же беда миновала, поэт

дословно исполнил свой белый обет.

«Предстоит нам перейти границу…»

Предстоит нам перейти границу,

хоть она нас и не разделяет —

там сержант поймать нас не ловчится

и овчарка воет, а не лает.

Стар Харон, и лязг его уключин

заржавел меж мифов берегами… —

там за боли проволокой колючей

доведется ль свидеться мне с Вами?

1986

Преданье

Вот старца, пастыря страны, призвал к себе тиран

и пастырю сказал он так сквозь грозные усы:

«Веди народ свой на Алтай, владыка – и часы

отсчитаны твои и срок тебе кратчайший дан»

Тирану старец отвечал: «Ты всемогущ, мой сын.

Согласен я вести народ в неведомую глушь.

Но ежели и вправду ты настолько всемогущ,

сперва перенеси туда святой Эчмиадзин».

«Перенесу», – сказал тиран. Ушел владыка прочь.

Недолго старцу довелось народ и град беречь:

чтоб поперечную прервать в его гортани речь,

в Эчмиадзинском храме он удавлен был в ту ночь.

«Вот в чем печать подобья…»

Вот в чем печать подобья

жертв твоих, друг-недуг:

лиц твоих исподлобья

злобно глядят вокруг,

вслушиваясь в неволю

боли внутри – на дне,

все же источник боли

ищут они извне.

«Без конца и без края…»

Без конца и без края,

без лица и названья

опустевшего неба

опустившийся гнет,

и на бронзе вопросов —

патина пониманья,

и на прозе ответов,

как на горле – налет.

«В этой чаще величавой…»

В этой чаще величавой

на пути домой

до краев полны ухабы

черною водой,

черною водой, замшелой,

черною водой,

хоть жара на свете белом

стала золотой.

«Сила ли, слабость, облик, лик…»

Сила ли, слабость, облик, лик —

мы коренимся в нас самих —

суглинок или чернозем

нам нипочем – в себе несем

мы тот поток, что перейти

попробуй обреченно ты:

вот уж по пояс, вот по грудь

системы кровеносной глубь.

«Были вы – воздух…»

Были вы – воздух:

я слушал извне,

как этот отзвук

стихает во мне,

но словесами

вы стали, как есть…

чьими глазами

теперь вас прочесть? —

знаете сами,

я стал им чужой —

чьими глазами?

чьею душой?

«Течет вода, но отраженье…»

Течет вода, но отраженье

на ней недвижно. Жизнь и есть

воды подспудное движенье

куда-невесть, куда-невесть.

А что же дальше, Бога ради,

скажи? – За треском тростников —

недвижный взор окрестной глади,

и в нем движенье облаков.

«Как в детстве я любил ходить по кладбищу, что рядом…»

Как в детстве я любил ходить по кладбищу, что рядом

с Всехсвятской церковью (давно снесли его под дом),

и безымянные читать не имена, а буквы

и числа – сей кратчайший сказ о жизненном пути.

…К могилам гнулись дерева и бабушки в платочках,

и с фотографий на крестах, как прежде с лиц живых,

сошел румянец-анилин – казалось, загрубели

безликие черты: мороз, ненастье… И тогда

не понимал я, чем влеком я был к тому погосту,

что век не разомкнет уста, объятия крестов

век не сомкнет… и почему я вроде бы стыдился

прогулок этих средь могил горбатых, но теперь

я понимаю: дело в том, что я СТЫДИЛСЯ СМЕРТИ —

казалось мне, я подсмотрел зазорное, и стыд

мой был младенчески глубок. Да: я стыдился смерти,

я и теперь ее стыжусь, коль с нею тет-а-тет.

«Донага обобраны…»

Донага обобраны —

у своего ж порога,

оскверненные извне,

равно как изнутри,

церкви заблудившиеся

стоят одиноко

по обочинам дорог,

по которым шли.

«Скажи, Бога ради…»

Скажи, Бога ради,

вдруг былого лед

не растаял сзади,

а уплыл вперед,

и в грядущем только

дней прошедших наст

предательски тонко

поджидает нас?

Осень

Два глухонемых

на лавке сырой,

один – стар и тих,

помоложе другой.

Невнятица рук.

Глаз круговорот.

Пронзительный звук

гримасы. Но вот,

устав от речей

рукотворных юнца,

старик невзначай

ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА.

«Октябрь трясет…»

Октябрь трясет

падучей листопада,

и что ни год,

то явственнее нам:

и ты, и я —

давно в преддверье ада —

прощения

по разным сторонам.

«Все воск, да воск…»

Все воск, да воск…

Так где же пламя?

Нет искры? Фитиля?

Иль нет чего гореть огню во имя,

все прочее испепеля?

«Какой уж там верблюд иль чудный град…»

Какой уж там верблюд иль чудный град,

иль беличья распластанная шкурка —

но как походит на души разлад,

или на мозг блаженного придурка

юродивого облака разряд.

«Настала эра… переворотов…»

Настала эра… переворотов,

и, как предсказывал Достоевский,

безбожники впрямь друг к другу жались

в объятьях или в трамвайной давке,

в бараках или же в коммунальных

перегородках квартир дремучих,

в «телятниках» иль в полей застенках

колхозных – но не любови ради:

погибель стиснула их, связала,

но узами одиночеств только:

так в царстве разума, в царстве братства,

не чуя ног своих – только плечи,

овца немыслимо одинока,

хоть и несома волной отары.

«Не в злато и не в латы…»

Не в злато и не в латы,

не в шелка яркий цвет —

всяк ком земли когда-то

был в саван свой одет,

и были его крылья

не за спиной – в груди —

ком злого изобилья

безоблачной земли.

«Не распахивая, как…»

Не распахивая, как

летом – сжав людей в кулак —

средь пространств и полумер

безответный дует ветр —

из таких он дует сил,

так решительно и резко,

будто что-то натворил

и желает отпереться.

«Так пышут златом купола…»

Так пышут златом купола,

холодным пышным златом,

так снежна даль сгорит дотла,

сожженная закатом —

так на устах не крови вкус —

потерянного рая —

что испытал терновый куст,

горевший не сгорая.

Долина слез

Один из юношей младых,

пройдя сквозь вереск грез,

лег на постель свою, сказав,

что жизнь – долина слез:

долина слез, долина слез,

а не долина грез,

в ней плачет малое дитя

и воет чей-то пес.

От роду не было юнцу

и двадцати пяти,

но он с постели не вставал

и не хотел идти —

идти? – куда? – в долину слез?

в долину длинных слез,

чтоб из погибели людской

лиловый вереск рос?

Вовек недуг не брал таких,

как сей молокосос —

напрасно лекарь приходил

и задавал вопрос:

«Быть может у тебя бронхит

или туберкулез?»

Но юноша его прогнал

назад – в долину слез.

К нему сам пастырь приходил,

ему священник нес

причастия облатку, но

он мнил долиной слез —

долиной и юдолью слез

весь мир – юдолью слез:

«Я лег, чтобы скорей поднял

меня Иисус Христос».

Вот так лежал он сорок лет

среди седых волос,

пока в могильную постель

сосед его не снес,

покуда прах его не снес

сосед в долину слез,

и там он вновь лежит поднесь

среди крестов и роз.

И там он вновь лежит поднесь,

и с привиденьями,

когда они встают в ночи

его не видим мы,

да, в их толпе не видим мы

его в долине слез

и, знать, увидим лишь, когда

придет Иисус Христос.

«Заутра с Елеонской Он сошел ночной горы…»

Заутра с Елеонской Он сошел ночной горы.

Средь храма будущих руин учил слепой народ,

свидетельствуя о Себе лишь словом до поры —

до часа, что к Нему, как тень, сквозь солнцепек грядет.

Его глаголы вдруг прервал многоголосый крик.

Из полумглы священных стен Он вышел в полдня тьму:

толпа кипела – каждый в ней был лишь чужой двойник —

последний, первый ли, старик иль юноша. К Нему,

терзая, волокли жену в грязи, полунагой:

«Побить каменьями ее велел нам Моисей —

той всенародною ничьей, той круговой рукой

(Второзаконие, см. гл. 17.7)

Что скажет исцелявший по субботам?» И от стен,

еще не рухнувших отшед, воссел Он перед ней.

И пахло от нее грехом – да, первородным тем,

и за власы ее таскал сутулый фарисей.

На камень разоренья сев, безмолствовал Исус,

не поднимая глаз на сей беснующийся сонм,

над тенью собственной склонясь, чертил Он наизусть

«Аз есмь свет миру» по земле божественным перстом.

Костер толпы все полыхал. Склонившись глубже в тень,

промолвил судьям Иисус сквозь нависанье влас,

не глядя протянув толпе безжизненный камень:

«Да верзе камень в нию тот, кто без греха из вас».

Вслед за Христом, потупив взор, родной увидев мрак, —

пошел народ от Бога прочь, душою уязвлен —

все те, кто встанут вкруг Его страстей толпой зевак…

и перед грешною женой один остался Он.

Растерзан был ее хитон, и волосы, как боль,

струились потом грязным по щекам ее нагим.

А Он чертил в песке перстом «О, Господи, доколь?

Познанье истины одно – спасенье будет им».

Из ссадин кровь престала течь, небесной синевой

налились синяки ее, и в землю глядя, Бог

спросил: «Никто не осудил позор презренный твой?»

«Никто, о, Господи» «И я судить тебя не мог».

Был диким взор ее нагой, метавшийся кругом:

кругом лежали камни – всяк был тих, как смолкший крик

иль как небесна синь. Иисус чертил в песке перстом

«Но словеса мои вовек не уместятся в них».

«Свесив голову набок…»

Милому Брему

Свесив голову набок

или лапу подав…

позабудешь свой навык,

добродушнейший нрав,

позабудешь и нас ты

средь заоблачных кущ —

пес печальнейшей масти

уносящихся туч.

6

«Не свищет постовой…»

Не свищет постовой.

Шипенье шин все глуше.

Что слышат в час ночной

имеющие уши?

Вот садик, вот цветник,

вот улочка, вот дом их,

вот яма для слепых,

друг дружкою ведомых.

«Ты была… но в метафорах поздних и праздных что толку?..»

Ты была… но в метафорах поздних и праздных что толку? —

замыканьем коротким сгорели сравненья дотла,

облетели все «как», «точно», «словно», оставивши только

разночтенье одно – в нем и воля и плен: ты была.

«Дождь повис на стеклах…»

Дождь повис на стеклах

кистью виноградной,

и созвездий летних

ускользает близь.

На всю тьму кромешную

зимы безоглядной

снега белизною

надо запастись.

«Родимые места…»

Родимые места

смеются времени в лицо.

Не то что дома нет – снесен

весь переулок тот,

и нас самих почти что нет,

но остаются все

от дома – древний монастырь

и часовой завод.

«Воет в трубе…»

Воет в трубе.

Суди сама:

свет, что в тебе

не есть ли тьма?

Кто же так прост,

как истин свет? —

и на вопрос

ответа нет.

«В костюме иль в джинсах…»

В костюме иль в джинсах,

во грешной плоти

уже в этой жизни

и я, брат, и ты —

лишь сено средь стога

с иглой прозапас:

мы признаки Бога

и призраки нас.

«Как далеки края…»

Как далеки края

полночной темноты.

Лирическое «я»,

лирическое «ты» —

пусть разъединены

они давным-давно,

коли не спят они,

хоть врозь, но заодно.

«Ложка самоубийства в этом пенье…»

Ложка самоубийства в этом пенье,

чей глас звучит, не поднимая глаз, но

остановись же, остановись, мгновенье,

ты столь ужасно.

«Я позвонил ей, но она была…»

Я позвонил ей, но она была

мертва (я б наяву не стал звонить ей) —

во сне ж она сначала удивилась

и даже мне обрадовалась, но

потом в разбитой трубке ее голос

увял до равнодушья, а потом

вдруг зазвенел такою неприязнью,

что я запнулся: мы не перешли

еще от общих мест: ну, как дела, мол —

да так себе – и вдруг почти что гнев

(мы в жизни были шапочно знакомы,

а гнев, известно, век простоволос) —

вдруг гнев потряс невинную мембрану,

и все же я спросил: «Ты что и слышать

меня не хочешь?» – «Да – и видеть тоже» —

«Но ты ж меня не видишь – я незрим

и доношусь лишь сквозь подземный кабель» —

«И все равно: не смей, не смей звонить мне», —

уж в истеричных корчах билась речь.

«Ну ладно. Будь здорова». – «Никогда

и ниоткуда…» – Я повесил трубку,

наполненную визгами ее…

и вмиг проснувшись, долго в полудреме

соображал: чем я ее обидел,

когда? иль где? – но за окном КАМАЗ

полночно взвыл, и тут я тупо вспомнил,

что да: она жила еще недавно,

но после умерла, а я живу

наедине с бессонницею темной

и по сей день – во сне и наяву.

«В царской куще Саул плачет…»

В царской куще Саул плачет —

пуще ярится, нежли плачет,

пуще плачет, чем ярится:

ярости шерсть растет сквозь перстни,

как в печи, в нем плач клокочет:

НЕ ВЫЙТИ ЗЛОБЕ ИЗ САУЛА.

Средь пустыни Давид плачет:

пуще томится, нежли плачет,

пуще плачет, чем томится:

отпустил тетиву Создатель —

с тетивы стрела не слетела:

НЕ ВЫЙТИ ЗЛОБЕ ИЗ ДАВИДА.

Противостояние (семь стихотворений)

1

Словно с крыши лед

падает. Ты же – нет,

чтоб прижаться к стене – от нее

прочь бежишь. А полет

полнит весом гранит

глыб ледяных, и твое

время, сын, настает.

2

Свежей косности клуб

перестает быть тобою,

и подушки глубь

сливается с головою,

и наступает, сын,

конец противостоянью

меж мной и не мной, и сон

становится явью.

3

Клубящаяся косность

твердостью пустой

становится, тесная ясность —

непроглядною той

далью… и тут, и тут

немощнейший сосуд,

данный нам, сын, судьбою

полнится сам собою.

4

Имей в виду, сынок,

когда кончается срок —

много его или мало —

кончается он с начала

и до конца: вся даль

зимы выцветает сразу —

декабрь, январь, февраль,

весны обрывая фразу.

5

Предчувствовал ты не зря

декабрь без января —

дважды твое сбылось

предчувствие, чтобы «вместе»

переполнило «врозь» —

так, сынок, многие песни

обращаются вспять,

чтобы собою стать.

6

Видимы ли вы нам

отсюда? Но слово «там»

условно: нельзя сказать

его впереди иль позадь

дней ли, недель, годин.

Здесь видеть нет смысла. Сын,

известно небесам

лишь то, что ты знаешь сам.

7

Это знание – за

незнанью противостояньем

или связью их. Ни аза

не узнаём мы здесь – мы,

как нищета без сумы —

сами становимся знаньем

и пребываем, как срок,

всегда и всюду, сынок.

Декабрь 1989

««Благо отчима…»

«Благо отчима

зрети солнце»,

благо в отчизне

жить, как дома,

благо: ночесь

сомлев, наутро

проснуться вновь

для вечной жизни.

«Они идут ко Мне…»

Они идут ко Мне

не сердцем, а устами,

за псевдо словесами

сердец их суть извне —

далеко где-то. Для

Меня их вопль несносен.

Но тщетно чтут Меня.

(Матф. 15,8).

«Высоко иль низко…»

Высоко иль низко,

тяжко иль легко,

но пока Ты близко —

мы недалеко:

Ты – фитиль, мы воска

жар и холод враз,

пока словно воздух Ты

окружаешь нас.

Раньше или позже,

но в урочный час,

удаляясь, Боже,

оглянись на нас

еще не испитых

судьбою до дна,

пока даль путей Твоих

не отдалена.

7.8.1990

Примечания

1

«Как счастлив какой-нибудь камушек». Э. Дикинсон (англ.).

2

«Что за трактир?» Э. Дикинсон (англ.).

3

Эпиграф достаточно точно переведен в первых двух строках стихотворения.

4

Скорее всего, она имеет в виду ЦК ВЛКСМ, если вообще не привирает.

5

Обериуты – группа трагически погибших и трагически забытых поэтов тридцатых годов. Здесь, разумеется, имеется в виду кто-либо из многочисленных подражателей их манере письма.

6

Железка – клуб железнодорожников.

7

Средовечие – середина жизни от 30 до 40 лет.

8

Плесков – старинное псковское название Пскова.

9

Кром – псковское укромное название кремля.

10

Танок – хоровод.

11

Бровки – углубления в стене, в которые «топились» окна; как бы глазницы окон.

12

Или: через вину.

13

Конец – административный район древнего Пскова; кончане – его обитатели; однодневка – деревянная часовенка, которую непременно в один день ставили всем концом на месте будущего обетованного храма.

14

Имери (то же что Имеретия) дословно: «за хребтом».

15

Квеври – зарытый в землю глиняный сосуд для хранения вина.

16

Чала – сухие стебли убранной кукурузы или проса.

17

Меруэ – тот, кто распределяет воду для орошения.

18

Коро – значит «ястреб» (прозвище).

19

Тонэ – врытая в землю глиняная печь, в которой пекут хлеб.

20

Палати – нижний этаж дома.

21

Рогор арии – как это сказать.

22

Хати – святилище, молельня у хевсуров и пшавов.

23

Ртвели – время сбора винограда.

24

Дух – ветер (церк. слав.).

Content

Александр Величанский
Под музыку Вивальди

ПРЕДИСЛОВИЕ ЧТОБ НЕ СТАТЬ ЧАСТИЦЕЙ ЧЕРНИ… Екатерина Маркова

ВОСПОМИНАНИЯ О СУЩЕМ 1969–1970

«Эту серую сирень…»

«Научусь тебе, мгновенье…»

«Ты прости моим словам…»

«Почернеют звезды…»

«Вдали вдоль погоды…»

«О, этот миг пропащий…»

«Время небывалое…»

«Потянулись минуты…»

«Ты не плачь, моя прекрасная…»

«По чужим октябрям…»

«И вдруг она покинула меня…»

«Не заходите в березняк…»

«Столько нежности сжалось во мне…»

«Осени плачевной…»

«А если вправду только грусть…»

«Твое дыхание все призрачней и тише…»

«Мы долго искали…»

«Есть тишь царскосельского чуда…»

«Тяжелый снежный лес…»

«Под музыку Вивальди…»

«Быстро блекнут зим покровы…»

«Если все открылось разом…»

«Темнота предместий…»

«Да знаешь ли, о чем она молчит…»

«Твой город укромный…»

«В ней спокойствие есть молодое…»

«Ты умеешь чувство придержать…»

«Мне хочется не красоты пустячной…»

«Что больней – расставанье?..»

«А в женской мысли, нежной и незрячей…»

«Есть мученье душ холодных…»

(Комарово)

«С каждым днем для меня всё ясней твое имя…»

«Ничего, ничего, еще будет в чести…»

«Кто уничтожит волю злую…»

«Случись со мною сказка…»

«А если станет тяжелей…»

СОЛНЦЕСТОЯНЬЕ 1970

«Только летом, только летом…»

«Летом из холодной печки…»

«Деревьев новые овины…»

«Вот у нас какие маки…»

«Мы растворяемся в погоде…»

«Был день от зноя лиловатый…»

«Май на одуванчик дунет…»

«Мы поедем без билета…»

«Был ли каждый Божий миг…»

ПЫЛАЮЩЕЕ ОЧЕРТАНЬЕ 1970–1971

1. ДЕКАБРЬ БЕЗ ЯНВАРЯ

«Гасите верхний свет и со стекла…»

«В декабре не рассветает вовсе…»

«Глотайте зимний дым!..»

«Заполночь. Захвачены такси…»

«Зажглось окошек решето…»

Сумерки

«Замело метелью перепутья…»

В метро

Окраина

«Правда ли, что Дельвиг спился…»

«Декабрьский снег – напоминание…»

2. ЭХО

«Все на свете мне помеха…»

«Что надобно для красоты?..»

«Что горше горя?..»

«Когда цветут деревья…»

«Когда приходит ясность…»

«Сольчей, чем соль, печаль твоя…»

«Может быть, всего мудрее…»

«Наш город картонажный…»

«Во время оно…»

«Уважаемая мисс Дикинсон…»

«Не глупая игра в лото…»

«Пускай за горечь прорицаний…»

«Сгорела ветвь дотла…»

«Это легкость паденья…»

«Выходи на воздух вешний…»

В ранних сумерках под утро

«За одиночество, мой друг…»

Говорящий скворец

«Что за странный предвечерний…»

«Люблю их всех – красивых и дурных…»

Ноктюрн

3. ПЫЛАЮЩЕЕ ОЧЕРТАНЬЕ

Арлекин, Пьеро и Коломбина

Выходцы

«Безумен утверждавший…»

«Безоглядна мысли гладь…»

ВО СПАСЕНИЕ 1971–1972

1. ВО СПАСЕНИЕ

«Пусть останутся в минувшем…»

«А ты, мой ангел во плоти…»

«Вдали от милых дней…»

«Уже давно я продал эту книгу…»

«Я женщину эту люблю, как всегда…»

«Совесть моя тесная…»

«Ну как тебя благодарить мне…»

2. ПРИ ДАЛЕКОМ КОЛОКОЛЬНОМ ЗВОНЕ

«Тоньше, тоньше жизнь с годами…»

«В чернозем смертей посеяно…»

«Потаенную жестокость…»

«Кромешной тьмы глаза…»

«Я заблудился, не найти…»

«Поклон примите от прохожего…»

При далеком колокольном звоне

Вместо перевода

«Да, когда-нибудь, когда не…»

3. ЖИВАЯ ОГРАДА

1. «У всякого – своя полынь…»

2. «Прощай шиповник, и жасмин и навсегда…»

3. «Живая ограда живет до поры…»

4. «Провал и безопорье, и дыра…»

5. «Что нас окутало кругом?..»

6. «Мы вновь приедем в этот дом…»

7. «Деревьям ли мерещится война?..»

8. «Утра дачного туман…»

9. «Тропинка малая в клубничной толкотне…»

10. «В лесу сиротливом…»

МНЕ КАЖЕТСЯ, ДУША 1972–1973

«Для трагика невидима…»

«Бывает всякое: сентябрь бывает, май…»

«Звезды в море упадая…»

«Бесплотно время, говорят…»

ПОДЗЕМНАЯ НИМФА 1976–1977

Подземная нимфа (1)

Ева (1)

Девочка

Пастушка

Магдалина

Все нормально

Ева (2)

Голосок

Молитва Рахили

Недоуменье

Подземная нимфа (2)

Рука

Сестры

Членство

Роман

Крещенье

Сходство

Она любила каждого из тех (десять стихотворений)

Жестокий романс

Про мово

Плясовая

Концы с концами

Встреча

Лесная нимфа средней полосы

Напрасно

Рай

Сатир

Ненавижу

Фавн

Ночь

Ламентация

Словно

Видит бог

Подземная нимфа (3)

Чудо

Спутница

Душа моя

В свет

Изгнание

Портрет

Во Сретенье

Для кота

Лица

Ничего

Среди людей

Гагры

Посвящается всем им

Подземная нимфа (4)

Быть может, там

Осеннее видение

Вечная женственность

Баллада

Незримо и грозно

Старики

Отраженья

Впрок

Подземная нимфа (5)

ИНВЕРСИИ (1980)

«То ли дело: среди ночи…»

«Гол король от веры в перья…»

«Человек, как волк обложен…»

«Мы, как сплетни, пересуды…»

«Хоть отъявленною явью…»

«Сообщилось судно течью…»

«В чем сосудов сообщенье?..»

«Уходите без оглядки!..»

«Звук, я чист перед тобою…»

«Близ холма, что всем известен…»

«Было как-то ненароком…»

«Зренье видит всё заранье…»

«Кладбище желтее птицы…»

«Ради боли утоленья…»

«На людское поголовье…»

«Выдохся июль. Всё шире…»

«Отвлекаясь от бумаги…»

«Не ночами – утром к чаю…»

«Не запомнил я, казалось…»

«Годы сменит вдруг година…»

«Как сквозь землю провалилось…»

«Ты ушла из жизни. Да, я…»

«Воробьи. Скворцы. Вороны…»

«Не склониться мне привычно…»

«Глухоты лохань…»

«Сторонитесь душ…»

«Ночь. Кварталов электрички…»

«В бурю, в вёдро, как младенцев…»

«Истеричная беспечность…»

«Лот в Содоме мимоходом…»

«Сосны в синеве и бельма…»

«В душной дюне навзничь лягу…»

«Оттепель теперь – наслышка…»

«Рос я при социализме…»

«Пропаганды гной ли, бомбы…»

«Облик ли, душа ль из слов, не…»

«А на улице-тихоне…»

«Сердце суть насос из мышц и…»

«Вопросил приятель в раже…»

«Снег завесил угасанье…»

«Но в стране такой ничейной…»

«Из сторожки душной мы с ней…»

«Не была, а показалась…»

«Сгоряча и на крылечко…»

(Цитата)

«Мозг горазд. Душа кривая…»

«Речи почву под ногами…»

«Непричастность к речи вязкой…»

«За грехи себя карая…»

«Грех судить эгоцентриста…»

«Пепел влас ли, нос ли, брови ль…»

«Смолкла семиструнна лира…»

«Крупноблочен монолитный…»

«Ты бесследнее тех пеших…»

«Так из праха в прах – но самый…»

«Над огромной и багровой…»

«Праха горсть, часть отчей почвы…»

«Средь крыловского оркестра…»

«Изваяние из звука…»

«От стихов и до оконца…»

«Под серебряною дранкой…»

«Зорька в небе беспризорном…»

«Прячется за косогоры…»

«Криво в горнице и гнило…»

«Средовечие не душ, а…»

«Вы мне на слово не верьте…»

«Леты мы пойдем по брегу…»

«Чтоб не унижались горы…»

«Дуализм любви нагляден…»

«Произвол окрестных склонов…»

«У пивных ломают руки…»

«Печь из мела и из сажи…»

«Над подвыпившею дачей…»

«За окном – холмы, холмы и…»

«Отрешен от мира толщей…»

«Праха ль гной, зерна полон ли…»

«Позади Романов, иже…»

«Женской преданности стансы…»

«К ноябрю вода в пруду вдруг…»

«Храм он пуст, но пуст, как прах он…»

«Так о чем же тосковати…»

«О клише в мышленье или…»

«Расставаться нам…»

«Вот с известием ужасным…»

«Между тем, сама…»

ПРИ СЛИЯНИИ 1982–1983

«Нет, ни в верстах и не в часах дорожных…»

«Во Изборске Старом…»

«И в З́апсковье – закат…»

«А Великая река…»

«Тиха Пскова – и рыба не плеснула…»

«Не слыхали, не наслышались…»

«А Великая река…»

«Спины и плечи…»

(Кром. Приказные палаты)

«Уж хорош Никола, что от Торга…»

Часовня «Неугасимая Свеча»

«Звонница Вознесения…»

«Купол Спас…»

«Круг Козьмы и круг Демьяна…»

«Поминутно ходит солнце средь ветвей…»

«Как под травами – коренья…»

«Облака стали плотью…»

«А у храмов здешних…»

«А разводы-валики…»

«А под куполом идет…»

«Втиснут в ряд с домами…»

«Было дерево карим…»

«А каково теням вольготно…»

«А как они дышат?..»

«Храмы-то набухли…»

«Дерево – цветений сплав…»

«Серебрится, яко…»

«Что же видят издалече…»

«Есть и люди во Пскове…»

«Улеглось волненье…»

«Летом далече до ночки…»

«После зорьки алой…»

«Солнце вечное…»

«Богородица ходила…»

Из Софийской первой летописи

«С той поры, как царь Иван Васильевич…»

«Ищи ветра в поле…»

«Каждый храм во Пскове…»

«Ан не вывернуть нам…»

«Знать теснее извне, чем внутри…»

«Чрез звонницы основу…»

«Пуста, аки бездна…»

«Расцвет – он мастера, как сок…»

«По обету кончане…»

«Безымянные зодчие…»

«Из земли они восстали…»

«У Пароменья в Примостье…»

«На тесноте замешан…»

«Пусть проста простота…»

«Жаль, что с нами не было…»

«Кабы звезды виделись…»

«Как во Пскове стоят…»

Приложение ПСКОВСКО-ПЕЧЕРСКИЙ МОНАСТЫРЬ В МАРТЕ 1969 ГОДА

1. Отец Александр

2. Мысль

3. Питирим

4. Март 1969

5. Двое

6. Отец Алипий

7. Алексей

КАХЕТИНСКИЕ СТИХИ 1985–1986

«Чтоб уразуметь Алмати…»

«Далеко ли от Алмати…»

«Чуть исчезла солнца кромка…»

«С трех сторон вокруг Алмати…»

«По-над впадиною речки…»

«А названия окрестных…»

«Храм в селе напротив – «Хмала»…»

«Где ж разрушенные храмы?..»

«Осень поздняя блаженна…»

«На дворе ноябрь, но лето…»

«Кабаны, медведи, лисы…»

«Вепри? – нет: за перевалом…»

«Ночь, конечно, очевидней…»

«За горой восточной где-то…»

«От зимы зимою, братцы…»

«Не видны – слышны скорее…»

«Высоко на горных кручах…»

«Но и здесь печальна осень…»

«Почвы серой и зернистой…»

«Утро. Горы неподвижны…»

«Как в любой другой деревне…»

«Взобрался соседский мальчик…»

«Мрак предутренний – старухой…»

«Вырубить в горах окрестных…»

«Или быть веселым старцем…»

«Иль зайти к соседу утром…»

«Или сшить такую бурку…»

«Иль старухами вкруг жарких…»

«Или стариком бессильным…»

«Если ж молод ты, как утро…»

«Иль пируй с заезжим гостем…»

«Иль поймать лису…»

«Или бросив молодую…»

«Или будь самой лисицей…»

«Этот край ветхозаветен…»

«Иль будь осликом, который…»

«Или стань таким шофером…»

«Или с девушкой (с невестой)…»

«Есть у каждого в Алмати…»

«Иль пойти взглянуть, как строит…»

«Иль испечь в старинном тонэ…»

«Или взять и побраниться…»

«Иль красавицею местной…»

«Или будь вдовою – что же…»

«А ведь мы еще недавно…»

«Или к родственнице дальней…»

«Быть работником отменным…»

«Лишь в Алмати в предрассветной…»

«Алматинские крестьяне…»

«О рождении Гомера…»

«Бог живет в горах – известно…»

«Очертанья гор старинных…»

«Поелику прочно связан…»

«С небесами селянина…»

«С пышных гор, что к ночи солнце…»

«Ах, не вздумайте, батоно…»

««Э! Никто в домишке этом…»

«Если же на галерее…»

«Мы – заезжие профаны…»

«Если кто-то умер в доме…»

«Два бездомных пса при доме…»

«Дева в трауре прозрачном…»

«– Ненадежен ваш обычай…»

«Недосуг крестьянам здешним…»

«Всяк грузин наполовину…»

«Эта речь – сама горячность…»

«А в устах прекрасных женщин…»

«Вот он завтрак наш воскресный…»

«Ни при чем в краю отрадном…»

«Нес я лестницу, что утром…»

«– Мне приснился, генацвале…»

«Не достроен дом Зураба…»

«Воздух здешний золотистый…»

«Раз уж выпили за встречу…»

«Выпьем за непониманье!..»

«Кахетинское младое…»

«Выпьем же за дом Зураба!..»

«Вчуже край чужой прелестней…»

«Кисть, чья зелень – словно окись…»

«Описать размером древним…»

«Всяк народ – урок другому…»

«Будь же, речь моя, прощаньем…»

«Нет, не женщины, а звезды…»

«Звездочеты-книгочеи…»

«Хоть в своем огромном небе…»

«Труден сельский труд, как всякий…»

«Или полдень средь Алмати…»

«Тяжела и камениста…»

«В городе, где под асфальтом…»

«Песнь грузинская: прекрасен…»

«Красота, как пропасть, та, что…»

«Грузии издревней слава!..»

«Все сказал я, как казалось…»

«Строгий переписчик Торы…»

ВПЛОТЬ 1984–1989

1

«Не открой свово сердца всякому…»

«То-то зима натекла…»

«В войны последней…»

«Время, срок – и в этом суть…»

«Господи, отчего тиранов…»

«Леска микрорайонного края…»

«Как пришла бодлива корова…»

«Наша с соседом обитель (палата т. е.)…»

«Могильщик крикнул не грубей…»

«Совсем вблизи она походит на…»

«Понуро, обреченно…»

«Сначала меньше…»

«Уж туч октябрьских толща…»

«Как возродился все же…»

«Человек – лишь состоянье…»

«Лишь тонкой коркой сна…»

«Чуть от тела оттает…»

«Стена стволов…»

«Землей была им вера…»

«Торопясь на постой…»

«Когда бы был я…»

«Тьма: сумерек осенних…»

«Поначалу лишь обрядом скорби…»

«Не таскать нам воду…»

«Бескрылых деревьев слетаются стаи – пора…»

«Чтоб вам провалиться…»

«То лета красного пылища…»

«Я побывал у подножья берез…»

«Удаляясь по алее…»

«Забвения лед…»

«Довольно дури!..»

«Сухая пустынность весенних бессолнечных дней…»

«Стволы берез, как свитки…»

«Я так привык к упрекам, что иной…»

«В нашей плоти провал и проруху…»

«Ангел крылами…»

«Мятежи: вакханалия грез или грозных заоблачных планов…»

«А может быть, премудрый Боже…»

«Махровые маки, черемухи ль дымный Эдем…»

«Ясность это – тайны…»

«Была одна вода…»

«Осенний дом, а возле…»

«Вы наконец нашли врага…»

«Захотелось травине…»

«Мне страшно слушать говорящих…»

«Извилистая нежность…»

«Пусть, как поземка низок…»

«Холодные астры…»

«Позднее лето. Голубое поле капусты…»

«Флот тонет в море. Пир – в вине…»

«Дождь перестал…»

«Первая желтая прядь…»

«Член ИКП анкетный…»

«Раз заходил ко мне сей правоверный еврей…»

«Сорока – запустенья птица…»

«Пустыня. Люди в разных позах…»

«На востоке тайной…»

«Тогда мы с милой жили, словно…»

«Сошлись деревья…»

«Успокойся, дружище…»

2

«Страшный Суд вверяя Богу…»

«А истина? – а истина…»

Улица Красикова

«Сгорблена его душа…»

«В январе полуодета…»

«Крапива. Забор…»

«Зимы белый свет…»

«Любите самовлюбленных…»

(Прич., 25,20)

«Земля кружится, воздухом прикрыв свои края…»

«Не римлянин, не иудей, не грек…»

«Суждений порывы…»

«Завиднелся лес…»

«Спасенья ищи от унынья-греха…»

«Вечернею зарею…»

«Калиостро (не граф)…»

«Не пренебрегайте…»

«Как странник, что из рока…»

«Непониманье – стена крепостная…»

«Отрезвитеся пьяницы…»

«С волками живший…»

«В священных словах покружив…»

«Скорый в заступленьи…»

Баллада о захолустье

«Сам будучи хлебом, что с неба грядет…»

«В главе 4-й от Луки Диавол…»

«Связует нас ненастье…»

3

«Слез наготу не обнажая, скорбных…»

«Кругом топтались ноги…»

«Всё ближе твой уход…»

«Смерть – водопад недвижного потока…»

«Твое наследство не только труд, но веха…»

«Иль – вверх, иль – вниз…»

«Стал ты теперь причастен миру мертвых…»

«Знать, ни сумы, ни посоха не надо…»

«Свет ОДИН. Мы не живем…»

«Стихи – это радость…»

«Эх, Джемали, вправду мы ли…»

«Рад или не рад я…»

«На р́еках Вавил́онских…»

«Твоя дорога из дорог…»

«Запомнить сразу…»

«У веселия на дне…»

«Ветер с рощей ссорятся…»

«Что ж душа? – Иль воздух-вздох?..»

«Печальная отчизна…»

«Он поэт безупречный, и это не лесть…»

«За душой – ни гроша…»

«Утренний лес…»

«Пленяли нас не раз…»

«Никогда не увидите вы…»

«Всей силой древа свет вберет…»

«Теперь я птица: у меня…»

По пуху серому Оки

«Ниже выцветшей зари…»

Набросок портрета одной поэтессы

«Всю зиму снег…»

«Морей раскинутые сети…»

«Здесь зимою, куманек…»

«Судьба, что колечко…»

«Хлебниковская русалка?..»

«Не злорадствуй, милый мой…»

«На земле стоит напев…»

«Тот, кто родился в Назарете…»

«Невеста неневестная…»

«Сусальна золота сентябрьская гарь…»

«Лес Тебе, закатно тлея…»

«Не читайте биографий…»

«Обоюднодесте…»

«Мы внемлем мессы звукам вечным…»

«Удел двоих…»

«Он был невидимо красив…»

«Мгновений тех без края…»

«Чем глубже к нему следы…»

««Аминь, аминь, – глаголит, – впредь…»

«Рылеевские «завтраки». Часа…»

««Вечности день» велик…»

«А ночами зимой…»

«Нет, нельзя печали…»

«С какого конца не зажигай…»

«Скорей засыпай…»

«Нищий, годами сидевший у Красных ворот…»

«Инд́устриализ́ации дымы…»

«Нет ничего страшнее правых дел…»

«Кладб́ище нагое…»

«В утробе – стать монастыря…»

«Чуть детства невинная маска спадет…»

«Наступает момент…»

«Под горчичными ветвями…»

«Как прах, что приобщили…»

«Ушел, как оглашенный…»

«Пересчитывая стопы…»

«Вдруг настанет день, когда…»

«Близость это свойство дали…»

«Прав пророк и потому…»

«Лета миг – как будто н́е пил…»

«Короче этот выдох…»

В стране, что под волной

«Узы дружбы – узы все ж…»

«Как из синя моря…»

«Всяк, кто жил без крова…»

«Хотя они безгрешны…»

«Я еще не знаю, брат…»

«Ветер воющий по-волчьи…»

«Весь ́иуда́изм твой, предвечный Господь…»

«Ах, Сирах, впрямь не жаль ведь…»

«Я три года жил среди…»

«Как объятые счастьем двое…»

«Не в новом районе…»

Ода на сорокалетие возлюбленного брата

«Три раза ты приснилась мне, но первый раз коварно…»

Без одиночества

4

«Не в высях простертых…»

«Все движения природы…»

«Хоть сыплется струйкой…»

«Грамотность нужна нам, блядь…»

«Не город мертвых – град кумиров…»

«Да, мы не верим в приведенья…»

«Любовь и ненависть, позор, добро и зло…»

«Заворожено, чуть дыша…»

«Белый день – то рай Господний…»

«Что ж было? – похоти гульба?..»

«Не грядкой дерна в мире кратком…»

«Сосулькой с неба к нам стекла…»

«Дождь всенощной утром…»

«Сквозь безвозвратность лживую…»

«Август – иль как не бывало…»

«Судьбы такая малость…»

«Полное забвение (напрасно ты…»

«Нет, русалки не лгут…»

«Нагл белым днем, стал под вечер уныл…»

«Раз представ пред Господом…»

«Если бы не все на свете…»

«Как заметил иудей…»

«Ведь он на вид…»

«Если боль настолько одинока…»

«Не в приволжском городишке древнем…»

«Не ведая про стыд…»

«Более чем три недели…»

«Не туфта эпитафий…»

«Перед тем, как отвечать главою…»

«Звон твой, Джон Донн…»

«Природа темно-синяя…»

«Как пословица избита…»

«Они как люди – ведь…»

«Так всякий миг земли вокруг…»

«Поднимите взоры, лица…»

«По правде сказать, я не верю в циклонов разор…»

«Вверху? Внизу? Нет, где-то…»

«Сперва тебе из-за беды…»

«Поначалу свежим летом…»

«Свято место пусто…»

«И ты, от срока…»

Снег

«Обособилась особь…»

«Язык из нас…»

«Я только лирик, потому мой рок…»

«Вот в чем напева диво…»

«Как связанные нитью…»

«Недуг – печная тяга…»

«Лишь в вере – правда и порука…»

«Лежала секира…»

«Жизнь состоит из рока…»

«Из разбойников трех…»

«Дар речи – дар слышанья, слуха…»

«Снег пожизненно сер…»

«Но через сорок дён…»

«Фамильный ли фарфор…»

«Внеслужебные деревья…»

«Что гробница для пророка…»

«Воспоминания, помноженные на…»

«Если – где? – да где угодно…»

«Был человек невидим смерти…»

«Все началось само собой…»

«Пир горой. Глубока посуда…»

««Истлели зерна…»

«Чуть вдохнет дитя…»

«Исчерпанный убог…»

«Так что ж нас ждет, скажи же ради Бога…»

«Всякий путь ведет нас…»

Пепел

«Не зря и не втуне…»

Слабоумный мальчик

«Мы – словно приезжие в собственном городе…»

«Всё в городе близко…»

«Смерть зазор…»

«Кто ж – не поэт?..»

«Я один как один…»

«Все то, что было, как сейчас…»

«Пора перебеситься…»

«Вот рецепт бескрайней воли…»

«За деревней – выселки…»

«День поздней осени без края…»

«Кто сей «большак»…»

«Дай вам Бог…»

«Тамерлан или Аттила…»

«Жрецы иль просто…»

«А память, а память…»

«Ночь вам буде вместо виденья…»

«Пегасу что ж всего нужней…»

«Как мир в отмеренной плоти…»

«Как пропасти лакун…»

«Неси скорее…»

«Надо дойти до стены, то есть до тупика…»

«Снег, что ордою налетел…»

5

«Боль – род одиночества…»

«Человек одинок…»

«Пусть, погорячившись…»

«Когда синей гладью…»

«Осень. Вечер не медлит…»

Кистер

«Тайна, словно тать…»

Из Синга

«Уж скоро три века…»

О, Лиффи

«Предстоит нам перейти границу…»

Преданье

«Вот в чем печать подобья…»

«Без конца и без края…»

«В этой чаще величавой…»

«Сила ли, слабость, облик, лик…»

«Были вы – воздух…»

«Течет вода, но отраженье…»

«Как в детстве я любил ходить по кладбищу, что рядом…»

«Донага обобраны…»

«Скажи, Бога ради…»

Осень

«Октябрь трясет…»

«Все воск, да воск…»

«Какой уж там верблюд иль чудный град…»

«Настала эра… переворотов…»

«Не в злато и не в латы…»

«Не распахивая, как…»

«Так пышут златом купола…»

Долина слез

«Заутра с Елеонской Он сошел ночной горы…»

«Свесив голову набок…»

6

«Не свищет постовой…»

«Ты была… но в метафорах поздних и праздных что толку?..»

«Дождь повис на стеклах…»

«Родимые места…»

«Воет в трубе…»

«В костюме иль в джинсах…»

«Как далеки края…»

«Ложка самоубийства в этом пенье…»

«Я позвонил ей, но она была…»

«В царской куще Саул плачет…»

Противостояние (семь стихотворений)

««Благо отчима…»

«Они идут ко Мне…»

«Высоко иль низко…»

Примечания